Несколько англичан, из которых главным был Китченер, считали, что восстание арабов против турок даст Англии как противнику Германии возможность одновременно разгромить ее союзника — Турцию.

Их знание природы, властей и местности арабскоязычных народов породило в них мысль, что исход такого восстания будет счастливым; и указывало на его характер и методы.

Так они позволили восстанию начаться, добившись для него формальных заверений в поддержке от британского правительства. Но все же восстание шерифа Мекки явилось для большинства внезапным и застало союзников неподготовленными. Оно вызвало смешанные чувства, приобрело сильных друзей и сильных врагов, и среди столкновения их интересов дела пошли неудачно.

Многое из того, что есть дурного в моем рассказе, порождено, быть может, обстоятельствами нашей жизни. Годами мы жили друг с другом как придется, в голой пустыне, под равнодушными небесами. Днем горячее солнце опьяняло нас, и голову нам кружили порывы ветра. Ночью мы промокали от росы и были ввергнуты в позор ничтожества безмолвиями неисчислимых звезд. Мы были армией, замкнутой на себе, без парадов и жестов, посвященные свободе, второму из верований человека, цели столь прожорливой, что она поглощала все наши силы, надежде столь абстрактной, что наши ранние амбиции меркли в ее сиянии.

Со временем наша необходимость бороться за идеал возросла до непререкаемой одержимости, которая правила над нашими сомнениями уздой и шпорами. Волей-неволей она стала нам верой. Мы продали ей себя в рабство, сковали себя общей цепью, преклонились перед ее святостью, чтобы служить ей всем, что было в нас доброго и злого. Обычно дух рабов ужасен — они потеряли весь мир — и мы отдали не только тела, но и души всевластной жажде победы. Своими же действиями мы вытравили в себе мораль, силу воли, ответственность и стали как сухие листья на ветру.

Вечно длящийся бой сдернул с нас прочь заботу о своих или о чужих жизнях. Мы шли с петлями на шеях, и цены за наши головы показывали, что враг готовил нам жуткие мучения, если бы мы попались. Каждый день кто-то из нас уходил; и живущие осознавали себя лишь чувствующими куклами на Божьей сцене: поистине, наш надсмотрщик был беспощаден, беспощаден, пока наши разбитые ноги могли, спотыкаясь, идти вперед. Слабые завидовали тем, кто устал до смерти, ибо победа казалась такой далекой, а поражение — близким и верным, пусть и внезапным, облегчением. Мы жили всегда в напряжении или оседании нервов, на гребне или на подошве волны наших чувств. Это бессилие было горько нам и заставляло жить, глядя лишь на то, что перед нами, в равнодушии к злу, которое мы причиняли или переносили, так как физические ощущения оказывались подло скоротечными. Приступы жестокости, извращений, похоти пробегали легко по поверхности, не тревожа нас, так как моральные законы, которые казались оградой против этих глупых случаев, были всего лишь словами, слабыми словами. Мы узнали, что бывает боль слишком острая, горе слишком глубокое, экстаз слишком высокий, чтобы восприниматься нашими ограниченными существами. Когда эмоции достигали этой высоты, разум задыхался; и в памяти появлялись пробелы, пока обстоятельства не возвращались к обыденности.

Такая экзальтация мысли, когда отпускала дух по воле волн, странным образом разрешала ему терять прежнее терпеливое руководство над телом. Тело было слишком грубым, чтобы чувствовать наши предельные горести и радости. Поэтому мы бросали его, как хлам: мы предоставляли ему шагать вперед, нашему дышащему подобию, под нами, на его собственном уровне, без помощи, предоставленному воздействиям, от которых в нормальное время наши инстинкты шарахнулись бы. Люди были молодыми и крепкими; горячая плоть и кровь бессознательно заявляли свои права на них и раздирали их утробы странными желаниями. Наши лишения и опасности разжигали этот мужской жар в климате настолько изнурительном, насколько можно представить. У нас не было ни закрытых мест для уединения, ни толстых одежд, чтобы спрятать свою природу. Мужчина жил с мужчиной открыто во всем.

Арабы по природе воздержанны; и традиция многоженства чуть ли не отменила случайные связи в племенах. Публичные женщины в редких селениях, которые мы встречали за месяцы скитаний, были каплей в море для множества наших людей, даже если бы их размалеванная плоть вызывала желание у здоровых мужчин. В ужасе перед такой грязной торговлей наши молодые люди начали равнодушно удовлетворять скромные нужды друг друга своими непорочными телами — холодная договоренность, в сравнении кажущаяся бесполой и даже чистой. Позже некоторые начали оправдывать этот бесплодный процесс и уверяли, что друзья, которые содрогались вместе на зыбком песке, сплетаясь разгоряченными телами в отчаянном объятии, находили там, в темноте, чувственное содействие духовной страсти, сплотившей их души в одном пламенном порыве. Некоторые, в стремлении покарать похоть, которую не могли предотвратить полностью, находили дикую гордость в уничижении тела и свирепо отдавались тому, что сулило им физическую боль или скверну.

Я был послан к этим арабам как чужак, не способный думать их мыслями или подписываться под их убеждениями, но назначенный по долгу службы вести их вперед и развивать до наибольших высот любое их движение, полезное Англии в ее войне. Если я не мог усвоить их характер, я мог, по меньшей мере, скрывать свой собственный и пребывать среди них без очевидных трений, не сеять ни раздоров, ни критики, но лишь незаметное влияние. Так как я был их товарищем, я не буду их апологетом или адвокатом. Сегодня, надев старые одежды, я могу разыгрывать стороннее лицо, послушное чувствам нашего театра… но честнее будет записать, что тогда эти мысли и действия происходили естественно. Что сейчас кажется буйством или садизмом, на поле боя было неизбежным или неважной мелочью.

Кровь всегда была на наших руках: нам было дано дозволение на это. Раны и убийства казались призрачными, настолько краткой и болезненной была наша жизнь. В сравнении с горечью такой жизни горечь наказания должна была стать беспощадной. Мы жили одним днем и так же умирали. Когда была причина и желание, мы вписывали свой урок пистолетом или кнутом непосредственно в угрюмую плоть страдальца, и дело закрывалось без апелляций. Пустыня не позволяла затевать тонкие и медленные разбирательства с судами и тюрьмами.

Конечно, наши награды и удовольствия мчались на нас так же стремительно, как и наши трудности; но, в особенности для меня, они весили куда меньше. Образ жизни бедуинов тяжел даже для тех, кто воспитывался среди них, а для иностранцев — ужасен: жизнь, подобная смерти. Когда трудный поход заканчивался, у меня не было сил, чтобы записать свои чувства, равно как в самом пути не было свободного времени, чтобы увидеть ту духовную красоту, которая иногда встречалась нам. В моих заметках жестокое находило больше места, чем прекрасное. Мы, несомненно, больше наслаждались редкими мгновениями мира и забытья; но я скорее помню агонию, ужас и ошибки. Наша жизнь не сводилась к тому, что я описал (есть вещи, которые нельзя повторить хладнокровно из чистого стыда); но то, что я описал, было нашей жизнью. Молю Бога, чтобы те, кто читает мою историю, не стали из любви к ореолу необычности проституировать себя и свои способности в служении другому народу.

Человек, отдающий себя тому, чтобы управлять чужим народом, ведет жизнь йеху[4], продавая свою душу погонщику. Он не один из них. Он может противостоять им, убеждать себя в своей миссии, лепить и гнуть из них то, чем они не были бы по собственной воле. Тогда он использует свое прежнее окружение, чтобы выжать из них все возможное. Или, по моему образцу, он может подражать им так хорошо, что они в ответ подделываются под него самого. Тогда он предает свое собственное окружение, притворяясь перед ними; а притворство — мелкая, недостойная вещь. Ни в одном из этих случаев он не делает ничего от себя, ничего чистого, без мысли обратить это в выгоду, предоставляя этим людям извлечь из его молчаливого примера действия и реакции, какие им будет угодно.

В моем случае необходимость все эти годы жить в одежде арабов и имитировать основы их мышления выбросила меня из моей английской сущности и заставила смотреть на Запад и его условия новыми глазами: все это стало потеряно для меня. В то же время я не мог искренне влезть в кожу араба: это было всего лишь притворство. Человек легко становится неверующим, но трудно обратить его в новую веру. Я выпал из одной формы и не принял другую, стал как гроб Магомета в нашей легенде[5], с равнодействующим чувством сильного одиночества в жизни и презрения — не к людям, но ко всему, что они делают. Такая отчужденность приходит по временам к человеку, истощенному длительными физическими усилиями и одиночеством. Его тело ворочается машинально, в то время как разум оставляет его и критически взирает на него из ниоткуда, спрашивая, чем занимается эта пустая оболочка и зачем. Иногда эти сущности общались в пустоте, и тогда безумие подходило совсем близко, как, по-моему, оно всегда близко к тому, кто видит вещи сквозь завесы сразу двух обычаев, двух воспитаний, двух окружений.

Первой сложностью в восстании арабов было определить, кто такие арабы. Поскольку этот народ был образован искусственно, значение их имени медленно, год от года, менялось. Когда-то оно значило «аравиец». Была страна, называемая Аравией; но никакого смысла в этом не было. Был язык, называемый арабским; и в этом был критерий. Это был обиходный язык Сирии и Палестины, Месопотамии и огромного полуострова, что значился на карте как Аравия. До покорения мусульманами эти края были населены разными народами, говорящими на языках арабской семьи. Мы называли их семитами, но использовали этот термин (как и большинство научных терминов) некорректно. Однако арабский, ассирийский, вавилонский, финикийский, еврейский, арамейский и сирийский языки были родственны, и указания на общее влияние в прошлом или даже на общее происхождение были усилены тем, что мы знали: внешность и обычаи существующих арабскоязычных народов Азии, хотя и разнообразные, как поле маков, имеют равное и существенное сходство. Мы могли с полным правом считать их родичами — и они определенно знали о своем родстве, даже если досадовали на это.

Арабскоязычные территории Азии в этом смысле представляли собой нечто похожее на параллелограмм. Северная сторона его тянулась от Александретты по Средиземноморью, через Месопотамию на восток к Тигру. Южной стороной был край Индийского океана от Адена к Маскату. На западе граница проходила по Средиземноморью, Суэцкому каналу и Красному морю до Адена. На востоке — по Тигру и Персидскому заливу к Маскату. Этот участок земли, размером с Индию, был родиной наших семитов, в которой ни один иностранный народ не задерживался постоянно, хотя египтяне, хетты, филистимляне, персы, греки, римляне, турки и франки пытались это сделать разными путями. Все были в итоге сломлены, и их раздробленные частицы потонули в сильных чертах семитской расы. Семиты иногда проталкивались дальше с этой земли и сами тонули во внешнем мире. Египет, Алжир, Марокко, Мальта, Сицилия, Испания, Киликия и Франция впитали и уничтожили семитские колонии. Только Триполи в Африке и вечное чудо еврейства сохранили семитов вдали от их краев с определенной долей самосознания и силы.

Происхождение этих народов — вопрос академический; но, чтобы понять их восстание, важны были их современные социальные и политические различия, а их можно было уловить, только взглянув на их географию. Этот их континент попадал в несколько огромных областей, грубые различия которых заставляли их обитателей разниться в привычках. На западе этот параллелограмм был обрамлен от Александретты до Адена горным поясом, называемым на севере Сирией, а далее, к югу — соответственно Палестиной, Мидианой, Хиджазом и, наконец, Йеменом. Высота этого пояса в среднем равнялась трем тысячам футов[6], с вершинами от десяти до двенадцати тысяч футов. Он был обращен на запад, хорошо увлажнен дождями и облаками с моря, и основная его часть была плотно населена.

Другой ряд населенных гор, обращенных к Индийскому океану, был южной границей параллелограмма. Восточная граница его сначала была аллювиальной равниной, именуемой Месопотамией, но юг Басры был равниной литоральной, именуемой Кувейтом и Газой, до Гаттара. Большая часть этой равнины была заселена. Эти населенные горы и равнины обрамляли бездну жаждущей пустыни, в сердце которой был архипелаг орошаемых и населенных оазисов, именуемых Касим и Арид. В этой группе оазисов лежал подлинный центр Аравии, хранилище ее национального духа и наиболее сознательной индивидуальности. Пустыня окружала его и сохраняла нетронутым.

Эта пустыня, которая выполняла такую великую роль вокруг оазисов и так сформировала характер Аравии, были разнообразна по природе. На юге от оазисов она являла собой нехоженое море песка, тянувшееся рядом с населенным откосом побережья Индийского океана, закрывая его от арабской истории и от всякого влияния арабской морали и политики. Хадрамаут, как называли это южное побережье, сформировал часть истории голландских Индий; и мысль его оказывала влияние скорее на Яву, чем на Аравию. К западу от оазисов, отделяя их от гор Хиджаза, лежала пустыня Неджд, местность из гравия и лавы с небольшой долей песка. К востоку от этих оазисов, отделяя их от Кувейта, располагался сходный участок гравия, но с некоторыми промежутками труднопроходимого мягкого песка. К северу от оазисов тянулся пояс песка, и затем — бесконечная равнина гравия и лавы, заполняющая все между восточным краем Сирии и берегами Евфрата, где начиналась Месопотамия. Проходимость этой северной пустыни для людей и автомобилей дала возможность арабскому восстанию завоевать верную победу.

Горы запада и равнины востока всегда были в Аравии местами более населенными и активными. В особенности на западе, в горах Сирии и Палестины, Хиджаза и Йемена, люди то и дело вливались в текущие события нашей европейской жизни. С точки зрения духовной, эти плодородные, здоровые холмы были в Европе, а не в Азии, поскольку арабы смотрели всегда на Средиземноморье, а не на Индийский океан, в поисках своих культурных симпатий, своих предприятий и особенно своего расширения, так как проблема миграции была величайшей и наиболее сложной силой в Аравии, и общей для всей Аравии, но могла варьироваться в разных арабских районах.

На севере (Сирия) рождаемость в городах была низкой, а смертность высокой из-за антисанитарных условий и беспокойного образа жизни, который вело большинство. Вследствие этого излишек крестьянства находил свободные места в городах и поглощался ими. В Ливане, где с санитарией было получше, ежегодно случался великий исход молодежи в Америку, грозивший (впервые со времен Греции) поменять картину всего округа.

В Йемене решение было другим. Там не было торговли с иностранцами и не было массовой индустрии, чтобы сосредоточивать население в нездоровых местах. Города были только рынками, такими же чистыми и простыми, как и обычные деревни. В силу этого население увеличивалось медленно; уровень жизни опустился очень низко, и численное скопление сильно чувствовалось. Там не могли эмигрировать за море, поскольку в Судане было еще хуже, чем в Аравии, и немногие племена, которые отваживались на переход, ради выживания были вынуждены до глубины изменить себе как семитам, своему образу жизни и культуре. Они не могли двинуться на север, вдоль гор, потому что там был преградой священный город Мекка и его порт Джидда: пояс чужаков, постоянно подкрепляемый пришельцами из Индии, с Явы, из Бухары, из Африки, очень сильными и живучими, яростно враждебными семитскому сознанию, и поддерживаемыми, вопреки экономике, географии и климату, дополнительным фактором мировой религии. Перенаселение Йемена по этим причинам становилось чрезвычайным и находило единственную разрядку на востоке, толкая более слабые массы с его границы вниз и вниз по склонам гор вдоль Видиан, полупустынного округа великих водоносных долин Биши, Давасира, Раньи и Тарабы, проходящих по направлению к пустыне Неджд. Эти более слабые кланы постоянно вынуждены были менять хорошую воду и пышные пальмы на скудные источники и чахлые пальмы, пока, наконец, они не достигали территории, где нормальная сельскохозяйственная жизнь становилась невозможной. Тогда они начинали восполнять свое ненадежное земледелие разведением овец и верблюдов, и со временем их жизнь все больше и больше зависела от их стад.

Наконец, под последним напряженным натиском сзади, приграничный народ (теперь почти полностью пастушеский) вытесняли из самого дальнего, самого отчаянного оазиса — кочевать в нехоженой пустыне. Этот процесс можно было проследить сегодня по отдельным семьям и племенам, походы которых можно было бы обозначить точными названиями и датами; должно быть, шли они с первого дня полного заселения Йемена. Видианы ниже Мекки и Таифа полнятся воспоминаниями и географическими названиями, оставшимися от полусотни племен, которые пришли оттуда и сегодня обнаруживаются в Неджде, в Джебель-Шаммаре, в Хамаде, даже на границах Сирии и Месопотамии. Это был источник миграции, фабрика кочевников, пополнение потока скитальцев пустыни.

Ибо люди пустыни были не более статичны, чем люди гор. Экономическая жизнь пустыни была основана на питании верблюдов, которых лучше всего было выращивать на суровых высокогорных пастбищах с их жесткими питательными колючками. Этим производством жили бедуины; и оно в свою очередь формировало их жизнь, нарезав на куски племенные территории и держа кланы в круговороте весенних, летних и зимних пастбищ, пока стада по очереди объедали то, что скудно на них произрастало. Рынок верблюдов в Сирии, Месопотамии и Египте определял население, которое могла выдерживать пустыня, и строго регулировал его образ жизни. Так пустыня по временам переполнялась людьми, и тогда, толкаясь и пихаясь, толпы кочевников спорили за место под солнцем. Они не могли идти на юг, к неприветливым пескам или к морю. Они не могли повернуть на запад, так как крутые горы Хиджаза были сплошь расчерчены жителями гор, извлекающими все преимущества из своей защищенности. Иногда они шли к центральным оазисам Арида и Касима, и если племена, ищущие новый дом, были сильны и энергичны, они могли добиться успеха и занять их часть. Если, однако, пустыня не обладала такими силами, ее народы постепенно выталкивались на север, между Мединой в Хиджазе и Касимом в Неджде, пока не оказывались на развилке двух дорог. Они могли пробиться на восток, к вади[7] Рамм или Джебель-Шаммару, чтобы проследовать, в конце концов, до Батна в Шамийе, где стали бы жить вдоль Нижнего Евфрата; или могли медленно взбираться по ступеням лестницы западных оазисов — Хенакийя, Хайбар, Тейма, Джауф и Сирхан — пока не предстали бы перед лицом судьбы у Джебель-Друз в Сирии, или не напоили бы свои стада под Тадмором в северной пустыне, по пути в Алеппо или Ассирию.

Но и тогда давление не уменьшалось: продолжалось непрерывное движение на север. Племена оказывались у самой границы своей цивилизации, в Сирии или Месопотамии. Обстоятельства и желудки убеждали их в преимуществах козоводства, а потом — овцеводства, и, наконец, они начинали сеять, хотя бы немного овса для своих животных. Они не были больше бедуинами и начинали страдать, как и деревенские жители, от грабежей кочевников, идущих сзади. Неосознанно они входили в общее дело с крестьянами, уже живущими на этих землях, и обнаруживали, что они тоже крестьяне. Так, мы видим кланы, рожденные на высотах Йемена, вытесненные сильнейшими кланами в пустыню, где они невольно стали кочевать, чтобы выжить. Мы видим, как они скитаются, продвигаясь с каждым годом немного севернее или немного восточнее, если случай посылает их по той или иной дороге вдоль колодцев, пока в итоге это давление не приводит их из пустыни снова к пашне — с той же неохотой, с какой начинался их первый недолгий опыт кочевой жизни. Это был круговорот, который сохранял энергию в теле семитских народов. Было мало, если вообще был хоть один среди северных семитов, чьи предки не прошли бы в какие-нибудь темные времена через пустыню. Отпечаток кочевничества, этого самого глубокого и болезненного социального опыта, лежал на каждом их них в той или иной степени.

Если кочевник и горожанин в арабскоязычной Азии не принадлежали к двум разным народам, но только стояли на разном социально-экономическом уровне, можно было ожидать семейного сходства в работе их ума, и представлялось разумным, что должны были появиться общие элементы в результатах деятельности всех этих народов. В самом начале, при первой встрече с ними, обнаруживалась всеобщая ясность или строгость веры, почти математической в своей ограниченности и отпугивающей своей несимпатичной формой. Зрение семитов не знало полутонов. Этот народ различал только первозданные цвета, или скорее черный и белый, видел мир всегда в контурах. Они были народом догматиков, презирающих сомнение, наш терновый венец современности. Они не понимали наших метафизических сложностей, нашего самовопрошания. Они знали только истину и ложь, веру и неверие, не окруженные, как мы, свитой колеблющихся оттенков.

Черно-белым было не только их зрение, но и глубочайшие представления: не только по ясности черно-белым, но и по контрастности. Их мышлению были привычны только крайности. Они чувствовали себя как дома среди превосходных степеней. Иногда несовместимые, казалось бы, вещи овладевали ими одновременно общей волной; но они никогда не примиряли их между собой: они следовали логике несовместимых позиций до абсурда, не осознавая несоответствия. С холодной головой и спокойным рассудком, в невозмутимом неведении, они перескакивали с асимптоты на асимптоту.[8]

Это были ограниченные, узко мыслящие люди, чьи инертные умы лежали без движения в нелюбопытной безропотности. Их воображение было живым, но не созидательным. Так мало было в Азии арабского искусства, что можно было почти что говорить об его отсутствии, хотя их высшие классы были либеральными покровителями и поддерживали все, что являло талант в архитектуре, или в керамике, или в другом мастерстве среди их соседей и рабов. Не создали они и крупной промышленности: в них не было организованности ума или тела. Они не изобрели ни философских систем, ни сложных мифологий. Они вели свой курс между идолами племени и пещеры. Наименее болезненный из народов, они принимали дар жизни без вопросов, как аксиому. Для них это была вещь неизбежная, узуфрукт[9], закрепленный за человеком, не подлежащий контролю. Самоубийство было делом невозможным, и смерть не была горем.

Это были люди порывов, переворотов, идей, народ индивидуального духа. Их устремления были еще более потрясающими по контрасту со спокойствием повседневности, их великие люди — еще более великими по сравнению с человеческой природой их толпы. Их убеждения были инстинктивными, их действия — интуитивными. Их крупнейшим производством было производство верований: они были почти монополистами в области религий откровения. Три этих попытки выжили среди них; две из них были (в видоизмененных формах) экспортированы несемитским народам. Христианство, переведенное на разнообразные духовные языки — греческий, латинский, тевтонский — завоевало Европу и Америку. Ислам в разных преображенных формах подчинял себе Африку и частично Азию. Это были успехи семитов. Свои неудачи они держали при себе. Края их пустынь были усеяны осколками разбитых верований.

Примечательно, что эти обломки павших религий лежали там, где встречаются пустыня и пашня. Это объясняет происхождение всех этих верований. Они были утверждениями, а не аргументами, поэтому требовали пророка, чтобы установить их. Арабы говорили, что пророков было сорок тысяч; мы имеем сведения, по меньшей мере, о нескольких сотнях. Ни один из них не происходил из пустыни: но их жизнь шла по одному пути. Рождались они в многолюдных местах. Неосознанное страстное стремление толкала их прочь, в пустыню. Там они жили долго или недолго в медитации и отречении от всего физического, и оттуда возвращались со сформулированным в воображении посланием, чтобы проповедовать его своим прежним, теперь колеблющимся, товарищам. Основатели трех великих вер исполнили этот цикл; совпадение их историй оказалось параллельным с историями мириад других несчастных, что потерпели поражение, чье призвание мы не можем считать менее истинным, но время и разочарование не подготовили сухой вязанки душ для их костра. Мыслители города никогда не могли устоять перед зовом Нитрии[10] — не потому, вероятно, что они находили там обиталище Бога, но потому, что в одиночестве они слышали более внятно живое слово, которое принесли с собой.

Общим основанием всех семитских верований, победивших или павших, была постоянно присутствующая в них идея ничтожества мира. Их глубокое отторжение от материи вело их к проповеди наготы, отречения, нищеты; и атмосфера этого измышления безжалостно подавляла умы в пустыне. Первое понятие об этом чувстве разреженной чистоты было мне дано в прежние годы, когда мы забрались далеко от извилистых равнин северной Сирии к развалинам римского периода, которые арабы считали дворцом, выстроенным в пустыне приграничным принцем для своей королевы. Глина для этого здания, как говорили, была для вящей роскоши замешена не на воде, а на драгоценных цветочных маслах. Мои проводники, принюхиваясь, как собаки, вели меня из одной разрушенной комнаты в другую, приговаривая: «это жасмин, это фиалка, это роза».

Но, наконец, Дахум увлек меня за собой: «Пойдем, узнаешь самый сладкий запах», — и мы пошли в главное помещение с зияющими оконными отверстиями на восточной стороне, и там пили раскрытыми ртами бессильный, чистый, ровный ветер пустыни, трепещущий рядом. Это медленное дуновение рождалось где-то за далеким Евфратом и тянулось через множество дней и ночей вдоль сухой травы до первой преграды, рукотворных стен нашего разрушенного дворца. Казалось, оно лениво бродило вокруг них, лепеча по-детски. «Это, — сказали они мне, — лучше всего: у него нет запаха». Мои арабы отворачивались от ароматов и роскоши, выбирая вещи, в которых человечество не имело доли и не участвовало.

Бедуин пустыни, рожденный и выросший в ней, всей своей душой принимал эту наготу, слишком суровую для добровольцев, по причине, которую чувствовал, но не определял — что так он окажется несомненно свободным. Он терял материальные связи, удобства, все излишества и прочие сложности, чтобы достичь личной свободы, в которой укрывался от голода и смерти. Он не видел добродетели в нищете как таковой: он наслаждался маленькими пороками и роскошествами — кофе, свежей водой, женщинами — которые мог еще сохранить. В его жизни были воздух и ветра, солнце и свет, открытые просторы и великая пустота. В ней не было человеческих усилий, не было плодородной природы: только небо вверху и незапятнанная земля внизу. Там бессознательно он приближался к Богу. Бог был для него не антропоморфным, не осязаемым, не моральным и не этичным, не связанным с миром или с ним лично, не природным; но бытием αχρώματος, ασχημάτιστος, ανάφης[11], определенным так не по исключению, а по основанию, понимающим Бытием, ядром всякой деятельности, для которого природа и материя — только зеркало, отражающее Его.

Бедуин не мог искать Бога внутри себя, он был слишком уверен, что сам находится внутри Бога. Он не мог постичь что-либо, что являлось или не являлось Богом, Единственно Великим; но все заполняла будничность, повседневность этого климатического арабского Бога, присутствовавшего в их пище, и в их войне, и в их похоти, простейшей для них мысли, их привычного источника и спутника, что невозможно для тех, от кого Бог закрыт завесой отчаяния, из-за плотской недостойности Его и декорума формального почитания. Арабы не стеснялись призывать Бога к своим слабостям и желаниям в самых щекотливых ситуациях. Он был самым привычным словом для них; и поистине, мы много потеряли в красноречии, определив Его самым коротким и безобразным из наших односложных слов.

Эта вера пустыни казалась не выразимой словами, действительно мысленной. Легко было почувствовать ее влияние, и те, что пришли в пустыню достаточно давно, чтобы забыть об ее открытости и пустоте, неизбежно обращались к Богу как единственному убежищу и жизненному ритму. Бедуин мог быть номинальным суннитом, или номинальным ваххабитом, или еще кем-нибудь из семитских направлений, и относился к этому очень легко, немного напоминая часовых у врат Сиона, которые пили пиво и смеялись в Сионе, потому что были сионистами. Каждый кочевник лично имел свою религию откровения, не устную, не традиционную и выраженную, но инстинктивную, внутри себя; и так мы получили все семитские верования, основанные на противостоянии (по образу и сущности) пустоты мира и полноты Бога; силы и возможности верующего определяли их выражение.

Обитатель пустыни не мог приобрести влияние за свою веру. Он никогда не был ни благовествующим, ни обращенным. Он приходил к этой напряженной конденсации себя в Боге, закрывая глаза на мир и на все сложные возможности, скрытые в нем, какие могло вывести на свет прикосновение к богатству и искушениям. Он приобретал прочную веру, и мощную веру, но на каком же узком поле! Его бесплодный опыт лишал его сострадания и извращал его человечность до образа отбросов, в которых он прятался. Поэтому он причинял себе боль не только чтобы стать свободным, но чтобы ублажить себя. За этим следовал восторг мучения, жестокости, которая значила для него больше, чем блага. Араб пустыни не находил радости превыше радости добровольного воздержания. Он находил роскошь в самоотречении, отказе, самообуздании. Он делал наготу своего духа столь же чувствительной, как и наготу своего тела. Он спасал свою собственную душу, возможно, без опасности, но в тяжком эгоизме. Его пустыня была превращена в ледяной дом духа, в котором видение единства Бога сохранялось нетронутым, но не улучшенным за века. Туда иногда могли скрыться на время искатели из внешнего мира, и оттуда отвлеченно взирать на природу того поколения, которое им предстояло обратить.

Эта вера пустыни была невозможна в городах. Она была одновременно слишком странной, слишком простой, слишком неосязаемой для распространения и общего пользования. Фундамент, идея всех семитских верований ожидала там, но ее надо было разбавить, чтобы сделать постижимой для нас. Крик летучей мыши слишком резок для большинства ушей; дух пустыни ускользает сквозь наши грубые ткани. Пророки возвращались из пустыни с этим проблеском Бога, и через свое напряженное посредство (как через темное стекло) показывали кое-что из того величия и блеска, что в полной мере ослепило бы нас, оглушило, лишило дара речи, поработило бы нас, как поработило бедуинов, ставя себя в непривычное положение людей со стороны.

Ученики, в побуждении, согласно слову Учителя, сорвать все с себя, да и со своих ближних, спотыкались о человеческую слабость и терпели неудачи. Чтобы жить, обитатель города или деревни должен наполнять каждый свой день радостями приобретения и накопления и, приноравливаясь к обстоятельствам, стать как можно более плотным и материальным. Сияющее презрение к жизни, которое вело других к самому обнаженному аскетизму, приводило его к отчаянию. Он расточал себя небрежно, как мот: транжирил наследство своей плоти, поспешно стремясь к концу. Еврей из «Метрополя» в Брайтоне, скряга, почитатель Адониса, развратник в притонах Дамаска были сходными знаками способности семитов к наслаждению, и выражением той же силы, что дала нам на другом полюсе самоотречение ессеев, или ранних христиан, или первых халифов, находивших путь в рай прямым для нищих духом. Семиты колебались между похотью и самоотречением.

Арабы могут быть подвешены к одной идее, как на веревке, так как безропотная преданность их духа делает их послушными служителями. Ни один из них не сбежит от своих уз, пока не достигнет успеха; и вслед за ним приходят ответственность, долг и труд. Тогда уходит идея, и дело заканчивается, рушится. Без веры их можно было повести на все четыре стороны света (но не на небо), чтобы показать богатства земли и ее удовольствия; но если на этой дороге они встречали пророка идеи, которому было негде приклонить голову, и пища которого зависела от милостыни или от птиц, тогда они оставляли все богатства ради его вдохновения. Они были неисправимыми детьми идеи, беспомощными дальтониками, для которых тело и дух были навсегда и неизбежно противопоставлены. Их ум был странным и темным, полным крушений и взлетов, ему не хватало правил, но огня и веры в нем было больше, чем где-либо еще в мире. Это были люди начинаний, для которых отвлеченные мотивы были сильнейшими, превращались в процесс, полный бесконечного дерзания и разнообразия, а результат не значил ничего. Они были непостоянны, как вода, и, как вода, могли в конце концов победить все. С рассвета жизни последовательными волнами они бились о берега плоти. Каждая из волн разбивалась, но, как море, уносила прочь частичку того гранита, о который разбилась, и однажды, спустя годы, могла свободно катиться по тому месту, где прежде был материальный мир, и Бог спокойно ступал бы по глади этих вод. Одну из таких волн (и не самую малую) я поднял и двинул дыханием идеи, до той минуты, когда она достигла своего гребня, опрокинулась и обрушилась на Дамаск. Отлив этой волны, отброшенной назад сопротивлением укоренившегося порядка, послужит основой для следующей волны, когда с прошествием времени море поднимется еще раз.

Первый великий бросок по Средиземноморью показал миру мощь разъяренных арабов в кратком порыве напряженной физической активности; но когда усилие это перегорело, недостаток выдержки и распорядка в духе семитов стал так же очевиден. Провинциями, которые они опустошали, они пренебрегали из чистого отвращения ко всякой системе и должны были искать помощи тех, кого завоевали, или более энергичных иностранцев, чтобы управляться в плохо связанных между собой зачатках империи. Таким образом, еще в начале Средних веков турки закрепились в арабских государствах; сначала как слуги, потом — как помощники, а затем — как паразитирующий нарост, придушивший жизнь в старом политическом теле. Последней фазой была вражда, когда Хулаги или Тимуры[12] тешили свою кровожадность, сжигая и разрушая все, что докучало им претензиями на превосходство.

Арабские цивилизации имели абстрактную природу, скорее духовную и интеллектуальную, чем прикладную; и недостаток у них общественного духа делал тщетными их превосходные личные качества. Они были удачливы в свою эпоху: Европа пала до варварства, и память о греческом и латинском образовании тускнела в умах людей. В сравнении с этим подражательные упражнения арабов казались культурными, их умственная деятельность — прогрессивной, их государство — преуспевающим. Они сослужили ценную службу, сохранив что-то из классического прошлого для средневекового будущего.

С пришествием турок это счастье обратилось в сон. Постепенно семиты Азии подпали под их иго и нашли в нем свою медленную смерть. Их блага были оторваны от них; и их души съёжились под леденящим дыханием военного правительства. Турецкое правление было жандармским правлением, и турецкая политическая теория — не менее жестокой, чем практика. Турки учили арабов тому, что интересы группировки выше интересов родины; что узкие местные заботы значат больше национальных. Они вели их с помощью тонких разногласий к взаимному недоверию. Даже арабский язык был изгнан из судов и учреждений, из правительственных служб и высших школ. Арабы могли служить государству только ценой потери своих национальных свойств. Эти меры не принимались безропотно. Стойкость семитов проявилась в многочисленных мятежах против наиболее тяжких форм турецкого вторжения в Сирии, Месопотамии и Аравии; сопротивление вызывали и более коварные попытки турок поглотить их. Арабы не променяли свой богатый и гибкий язык на грубый турецкий: напротив, они наполнили турецкий арабскими словами и держались за сокровища своей собственной литературы.

Они потеряли свое географическое чувство, свою расовую, политическую и историческую память; но они тем крепче вцепились в свой язык и почти воздвигли в нем само свое отечество. Первым долгом каждого мусульманина было изучение Корана, священной книги ислама и одновременно величайшего памятника арабской литературы. Знание того, что это его собственная религия, и что только он имеет надлежащие навыки, чтобы понимать и практиковать ее, давало каждому арабу мерило, по которому можно было судить о банальных завоеваниях турок.

Затем произошла турецкая революция, падение Абдул-Хамида[13] и приход к власти младотурок. Для арабов на мгновение просветлел горизонт. Движение младотурок было восстанием против иерархической концепции ислама и панисламистских теорий старого султана, который стремился, провозгласив себя духовным правителем мусульманского мира, быть также (хоть его и не просили) правителем в делах светских. Эти молодые политики взбунтовались и бросили его в тюрьму под воздействием конституционных теорий суверенного государства. Так, в то время как Западная Европа только начинала двигаться от национализма к интернационализму, и в ней грохотали войны, далекие от расовых проблем, Западная Азия двигалась от всеобщей церкви к националистической политике и мечтала, чтобы войны за самоуправление и суверенитет заменили войны за веру и догму. Эта тенденция прорвалась впервые и сильнее всего на Ближнем Востоке, в маленьких балканских государствах, и поддерживала их в почти беспримерной жертвенности во имя отделения от Турции. Позже возникли националистические движения в Египте, в Индии, в Персии и, наконец, в Константинополе, где они были укреплены и заострены новыми американскими идеями в образовании: идеями, которые, будучи выпущены в атмосферу старого возвышенного Востока, произвели гремучую смесь. Американские школы, обучающие методом опросов, поощряли научную беспристрастность и свободный обмен взглядами. Сами того не желая, они обучали революции, так как невозможно было в Турции быть современным и в то же время лояльным для того, кто был рожден греком, арабом, курдом, армянином или албанцем — то есть в одном из покоренных народов, над которыми туркам так долго помогали держать власть.

Младотурки, обнадеженные первым успехом, были увлечены логикой своих принципов и, протестуя против панисламизма, проповедовали османское братство. Легковерные покоренные народы — куда более многочисленные, чем сами турки — поверили, что они призваны объединиться в строительстве нового Востока. Бросившись решать эту задачу (с головами, полными Герберта Спенсера и Александра Гамильтона[14]), они заложили платформу очистительных идей и приветствовали турок как партнеров. Турки, в ужасе от сил, которые они выпустили на свободу, затоптали огонь так же внезапно, как раздули. Турция турецкая для турок, «Йени-Туран»[15] стало их кличем. Впоследствии эта политика подвигла их на спасение своих irredenti[16], зависимого турецкого населения в России и Средней Азии, но для начала они решили провести чистку своей Империи от неудобных покоренных народов, которые противостояли правящему порядку. С арабами, как с крупнейшим инородным компонентом Турции, надлежало разобраться первыми. Поэтому арабские представительства были расформированы, арабские общества запрещены, арабская знать объявлена вне закона. Арабские манифестации и арабский язык подавлялись Энвер-пашой еще более сурово, чем до него Абдул Хамидом.

Однако арабы успели распробовать вкус свободы; они не умели менять свои идеи так же быстро, как их руководство, и их более твердый дух не так-то просто было сломить. Они читали турецкие газеты, вставляя в патриотические воззвания «арабов» вместо «турок». Гонения преследовали их с нездоровой яростью. Лишенные конституционных отдушин, они стали революционерами. Арабские общества ушли в подполье и стали из либеральных клубов тайными сообществами. «Акхуа», главное общество арабов, было публично распущено. Его место в Месопотамии занял грозный «Ахад», глубоко секретное братство, состоящее почти полностью из арабских офицеров турецкой армии, которые поклялись приобрести военный опыт у своих господ и обратить его против них, на службу арабскому народу, когда придет час восстания.

Это было большое общество с четким центром в дикой части южного Ирака, где Саид Талеб, молодой Джон Уилкс[17] арабского движения, держал власть в своих беспринципных пальцах. К этому обществу принадлежали семь из каждых десяти офицеров, рожденных в Месопотамии, и его планы были так засекречены, что члены его занимали до самого последнего времени высшие командные посты Турции. Когда пришло крушение, и Алленби пронесся через Армагеддон, и Турция пала, один вице-президент общества командовал отступлением разбитых частей и палестинских армий, а другой руководил турецкими войсками, переходящими через Иордан в районе Аммана. Но потом, после перемирия, крупные посты на турецкой службе были по-прежнему заняты людьми, готовыми повернуть оружие против своих хозяев по одному слову арабских вождей. Большинство из них никогда не услышало этого слова, так как эти общества были только проарабскими и не желали бороться ни за что иное, кроме арабской независимости; и они не видели преимуществ в том, чтобы поддерживать союзников против турок с тех пор, как не верили нашим уверениям в том, что мы предоставим им свободу. На самом деле многие из них предпочитали Аравию, объединенную Турцией в жалком подчинении, Аравии разделенной и инертной, еще более легко контролируемой несколькими европейскими странами по сферам влияния.

Крупнее, чем «Ахад», был «Фетах», свободолюбивое общество в Сирии. Землевладельцы, писатели, врачи, крупные общественные деятели объединились в это общество с общей клятвой, паролями, условными знаками, прессой и центральной казной, чтобы разрушить турецкую Империю. С шумной легкостью, свойственной сирийцам — народу обезьяньему, во многом схожему по быстроте с японцами, но более мелкому — они скоро выстроили громадную организацию. Они искали помощи извне и ожидали, что свобода придет по соглашению, а не через жертву. Они сносились с Египтом, с «Ахадом» (члены которого с истинно месопотамской непреклонностью порядком их презирали), с шерифом Мекки и с Великобританией, везде ища союзника, чтобы он в свою очередь служил им. Они тоже были наглухо засекречены, и правительство, хоть и подозревало об их существовании, не могло найти достоверного свидетельства о лидерах или членах. Ему приходилось сдерживаться, пока оно не могло нанести удар доказательствами, достаточными, чтобы удовлетворить английских и французских дипломатов, выступавших в Турции в роли современного общественного мнения. Война в 1914 году убрала этот фактор и предоставила турецкому правительству возможность нанести удар.

Мобилизация войск вложила всю власть в руки членов этого правительства — Энвера, Талаата и Джемаля[18], которые были одновременно самыми беспощадными, самыми последовательными и самыми амбициозными из младотурок. Они поставили себе целью вытравить все нетурецкие течения в государстве, особенно арабский и армянский национализм. Первым делом они нашли своеобразное и удобное оружие в секретных бумагах французского консула в Сирии[19], который оставил после себя в консульстве копии переписки (относительно свободы арабов), ходившей между ним и арабским клубом, не связанным с «Фетахом», но созданным из самой болтливой и наименее опасной интеллигенции сирийского побережья. Турки, разумеется, были в восторге, так как «колониальная» агрессия в Северной Африке очернила репутацию Франции в арабскоязычном мусульманском мире, и Джемалю было на руку показать своим единоверцам, что арабские националисты — изменники до такой степени, чтобы предпочесть Францию Турции.

В Сирии, конечно, его разоблачения особенной новостью не стали; но члены общества были людьми известными и уважаемыми, хоть и учеными, и их арест, осуждение и богатый урожай ссылок, изгнаний и казней после их процесса взволновали страну до глубины и научили арабов «Фетаха», что если они не извлекут пользы из этого урока, их постигнет судьба армян. Армяне были хорошо вооружены и организованы, но их сгубили собственные командиры. Их разоружили, разгромили по частям, мужчин перебили, а женщин и детей гнали все дальше и дальше по дорогам зимней пустыни, раздетых и голодных, в жертву любому прохожему, пока смерть не уносила их. Младотурки перебили армян не потому, что они были христианами, а потому, что они были армянами; и по той же причине они сгоняли арабских мусульман и арабских христиан в одну тюрьму и вешали их рядом на одной виселице. Джемаль-паша объединил все классы, слои общества и верования в Сирии под давлением общего горя и опасности, и этим он дал им возможность восстать сообща.

Турки подозревали арабских офицеров и солдат в армии и надеялись использовать против них тактику раскола, которой пользовались против армян. Сначала у них на пути стояли трудности с транспортом, а затем, в начале 1915 года, в северной Сирии возникло опасное скопление арабских дивизий (около трети исходной турецкой армии говорило по-арабски). Они раздробили их при первой же возможности, посылая в поход в Европу, в Дарданеллы, на Кавказ или к Каналу — куда угодно, лишь бы только их скорее поставили на линию огня или убрали из поля зрения, подальше от помощи соотечественников. Была провозглашена Священная Война, чтобы сообщить лозунгу «Единения и Прогресса»[20] нечто от традиционной святости боевого приказа халифа в глазах старой клерикальной части общества, и шериф Мекки получил приглашение — или скорее приказ — откликнуться на него.

Позиция шерифа Мекки[21] долгое время была аномальной. Титул шерифа, предполагается, восходит к пророку Мухаммеду через его дочь Фатиму и Хасана, его старшего сына. Подлинные шерифы были вписаны в генеалогическое древо — бесконечный список, хранимый в Мекке на попечении эмира, избранного шерифа шерифов, который, как предполагается, старше и благороднее их всех. Семья пророка обладала светской властью в Мекке последние девятьсот лет и насчитывала примерно две тысячи личностей.

Старые османские правительства взирали на этот мантикратический знатный клан со смесью почтения и недоверия. Так как он был слишком силен, чтобы победить его, султан спасал свое достоинство тем, что торжественно утверждал эмира на его месте. Это пустое одобрение что-то значило лишь на том отрезке времени, пока новый его носитель не начинал чувствовать, что окончательная печать на его избрание поставлена. Наконец турки нашли, что им нужен Хиджаз, чтобы вертеть им без вопросов как предметом реквизита в своих новых панисламистских представлениях. По случаю, открытие Суэцкого канала дало им возможность ввести гарнизон в Святые города. Они спроектировали Хиджазскую железную дорогу и увеличили турецкое влияние среди племен с помощью денег, интриг и вооруженных экспедиций.

Когда султан вошел там в силу, он отваживался все громче и громче заявлять о себе рядом с шерифом даже в самой Мекке, и при случае осмеливался сместить слишком могущественного, на его взгляд, шерифа и назначить преемника из соперничающей семьи клана, в надежде извлечь обычные преимущества из раздоров. Наконец, Абдул Хамид удалил некоторых членов семейства в Константинополь, в почетный плен. Среди них был Хуссейн ибн Али, будущий правитель, которого держали в заточении около восемнадцати лет. Он воспользовался возможностью обеспечить своим сыновьям, Али, Абдулле, Фейсалу и Зейду, современное образование и опыт, которые впоследствии дали им возможность привести арабские армии к победе.

Когда Абдул Хамид пал, наименее коварные из младотурок в противовес его политике послали шерифа Хуссейна обратно в Мекку эмиром. Он сразу приступил к работе, чтобы исподволь восстановить мощь Эмирата, и усилил свое влияние на прежней основе, сохраняя в то же время близкую и дружескую связь с Константинополем через своих сыновей: Абдуллу, вице-председателя турецкой Палаты, и Фейсала, ее члена от Джидды. Они держали его в курсе расстановки политических сил в столице, пока не разразилась война, и тогда они поспешно вернулись в Мекку.

Внезапное начало войны создало для Хиджаза трудности. Прекратилось паломничество, а вместе с ним — и доходные статьи Святых городов. Была причина опасаться, что не будут больше прибывать индийские продовольственные суда (так как шериф автоматически стал подданным противника), и поскольку область почти не производила собственных продуктов, она была бы отдана на ненадежную милость турок, которые могли бы ввергнуть ее в голод, закрыв Хиджазскую железную дорогу. Хуссейн никогда не был раньше в такой зависимости от турок, и в этот несчастный момент они особенно нуждались в его верности их «джихаду», Священной Войне всех мусульман против христианства.

Чтобы стать популярной и эффективной, эта война должна была быть утверждена Меккой; а, будучи утвержденной, она могла затопить Восток кровью. Хуссейн был почтенным, проницательным, упрямым и глубоко благочестивым человеком. Он понимал, что Священная Война несовместима по доктрине с войной агрессивной и абсурдна при наличии христианского союзника — Германии. Поэтому он отказался от турецких требований и в то же время с достоинством призвал союзников не морить его область голодом за то, в чем нет вины его народа. Турки в ответ сразу же установили частичную блокаду Хиджаза, контролируя сообщение на железной дороге паломников. Британцы оставили его побережье открытым для специально регулируемых продовольственных судов.

Просьба турок была, однако, не единственной из тех, что получил шериф. В январе 1915 года Йесин, глава офицеров Месопотамии, Али Риза, глава офицеров Дамаска, и Абд эль Гани эль Арейси от граждан Сирии послали ему прямое предложение поднять в Сирии военный мятеж против турок. Угнетенный народ Месопотамии и Сирии, комитеты «Ахада» и «Фетаха» взывали к нему как к отцу арабов, мусульманину из мусульман, величайшему принцу, старейшему аристократу, чтобы он спас их от зловещих замыслов Талаата и Джемаля.

Хуссейн как политик, как принц, как мусульманин, как реформатор и как националист был вынужден внять их призыву. Он послал Фейсала, своего третьего сына, в Дамаск своим представителем, чтобы обсудить их проекты и составить отчет. Он послал Али, старшего сына, в Медину, с приказом тайно поднять под каким угодно предлогом отряды крестьян и племен Хиджаза и держать их в боевой готовности, если позовет Фейсал. Абдулла, его дипломатичный второй сын, должен был связаться с британцами почтой и выяснить, каково будет их отношение к возможному арабскому восстанию против Турции.

Фейсал доложил в январе 1915 года, что местные условия хороши, но война в целом не способствует их надеждам. В Дамаске было три дивизии арабских войск, готовых к мятежу. В Алеппо — две другие дивизии, полные арабских националистов, которые уверенно присоединились бы, если бы кто-то начал. Только одна турецкая дивизия находилась с этой стороны гор Таурус, поэтому было ясно, что восставшие овладеют Сирией с первой же попытки. С другой стороны, общественное мнение не было вполне готово к крайним мерам, а военный класс просто уверен, что Германия войну выиграет, и выиграет скоро. Если бы, однако, союзники высадили свой австралийский экспедиционный корпус (который готовился в Египте) в Александретте, и таким образом закрыли сирийский фланг, было бы мудрым и безопасным рискнуть, даже если бы в итоге победила Германия, и пришлось бы заключить предварительный сепаратный мир с турками.

^Фейсал

Последовала задержка, когда союзники отправились в Дарданеллы, а не в Александретту. Фейсал отправился за ними, чтобы получить сведения из первых рук об условиях Галлиполи, поскольку поражение Турции было бы сигналом для арабов. Затем последовал застой на месяцы, пока шла кампания в Дарданеллах. В этой бойне оставшаяся первая линия османской армии была разрушена. Тяжесть суммарных потерь для Турции была столь велика, что Фейсал вернулся в Сирию, рассудив, что возможность для удара пришла, но обнаружил, что тем временем ситуация на месте стала неблагоприятной.

Его сирийские сторонники были под арестом или в подполье, а множество их друзей повешены по политическим обвинениям. Он обнаружил, что арабские дивизии, имевшие хорошую диспозицию, оказались или сосланными на дальние фронта, или разбитыми на отряды и распределенными между турецкими частями. Арабское крестьянство было зажато в тисках турецкой военной службы, а Сирия повержена перед беспощадным Джемаль-пашой. Его планы рухнули.

Он написал отцу, советуя ждать дальше, пока Англия не будет готова, а Турция — в крайнем положении. К несчастью, состояние Англии было плачевным. Ее войска в беспорядке отступали от Дарданелл. Медленная агония Кута[22] была на последней стадии, и восстание сенусси[23] совпадало с выступлением Болгарии, угрожающим им на новых флангах.

Положение Фейсала было до крайности неустойчиво. Он зависел от членов тайного общества, председателем которого был до войны. Он жил в качестве гостя Джемаль-паши в Дамаске, шлифуя свои военные знания — ведь его брат Али поднимал войска в Хиджазе под предлогом того, что они с Фейсалом поведут их через Суэцкий канал на помощь туркам. Так что Фейсал как примерный османец и офицер на турецкой службе должен был жить в штабе и терпеливо сносить наглость и оскорбления, которыми осыпал его народ, когда бывал в подпитии, задиристый Джемаль.

Джемаль посылал за Фейсалом и водил того на повешение его сирийских друзей. Эти жертвы правосудия не смели показать, что знают подлинные чаяния Фейсала, он не больше их осмеливался выдать свои мысли словом или взглядом, поскольку разоблачение приговорило бы его семью и, возможно, его народ к той же участи. Только однажды у него вырвались слова, что эти казни будут стоить Джемалю всего того, чего он пытается избежать; и потребовалось вмешательство его константинопольских друзей, турецких начальников, чтобы спасти его от расплаты за эти опрометчивые слова.

Переписка Фейсала с отцом была целым приключением. Они общались посредством старинных служителей семьи, стоявших выше подозрения, которые ездили туда-сюда по Хиджазской железной дороге и возили письма в ножнах мечей, в пирогах, вшитыми между подошвами сандалий или в невидимых письменах на обертке безобидных посылок. Во всех письмах Фейсал докладывал нелицеприятные вещи и молил отца отложить действия на разумное время.

Хуссейн, однако, не был разубежден эмиром Фейсалом ни на йоту. Младотурки в его глазах были безбожными предателями своей веры и человеческого долга, предателями духа времени и высших интересов ислама. Старик шестидесяти пяти лет, он все же бодро решил поднять войну против них, полагая, что его правота сравняет счет. Хуссейн веровал в Бога так сильно, что оставлял свое военное чувство в стороне, и думал, что Хиджаз способен побороть Турцию в честном бою. Поэтому он послал Абд эль Кадера эль Абду к Фейсалу с письмом, что все уже готово к его инспекции в Медине перед тем, как войска выступят на фронт. Фейсал уведомил Джемаля и попросил разрешения отправиться туда, но, к его тревоге, Джемаль ответил, что Энвер-паша, генералиссимус, сейчас на пути в провинцию, и что они вместе посетят Медину и проведут инспекцию. Фейсал рассчитывал поднять багряное знамя своего отца, как только прибудет в Медину, и застать турок врасплох; и вот ему придется сесть в седло вместе с двумя непрошеными гостями, которым, по арабским законам гостеприимства, он не может причинить никакого вреда, и которые, возможно, задержат его действия настолько, что вся секретность восстания окажется под угрозой!

В итоге все обошлось, хотя эта инспекция была исполнена жестокой иронии. Энвер, Джемаль и Фейсал осматривали войска, которые описывали круги и разворачивались по пыльной равнине за городскими воротами, носились взад-вперед в учебном бою на верблюдах или шпорили коней в игре с копьями по арабскому обычаю незапамятных времен. «И все они — добровольцы на Священную Войну?» — спросил Энвер наконец, обращаясь к Фейсалу. «Да», — сказал Фейсал. «И готовы сражаться насмерть против врагов веры?» «Да», — сказал Фейсал снова; и затем начальники арабов подошли, чтобы их представили, и шериф Али ибн Хуссейн из Модига отвлек его в сторону и прошептал: «Мой господин, убить ли их сейчас?», и Фейсал сказал: «Нет, они наши гости».

Шейхи продолжали протестовать, ибо верили, что могут таким образом закончить всю войну двумя ударами. Они твердо решили направить руку Фейсала, и он вынужден был ходить среди них, разве что за пределами слышимости, но в полной видимости, и молить за жизнь турецких диктаторов, которые убили на плахе его лучших друзей. В конце концов, ему пришлось придумать предлог, вернуться поскорее всем отрядом в Медину, расставить пикеты из собственных рабов по банкетному залу и препроводить Энвера и Джемаля обратно в Дамаск, чтобы спасти их от смерти в пути. Он объяснял эту тщательную вежливость, ссылаясь на арабский обычай жертвовать всем ради гостей; но Энвер и Джемаль, в которых то, что они повидали, пробудило глубокие подозрения, организовали суровую блокаду Хиджаза и приказали направить в его сторону крупное турецкое подкрепление. Они хотели арестовать Фейсала в Дамаске; но телеграммы, шедшие из Медины, требовали его немедленного возвращения, чтобы не допустить беспорядков, и Джемаль неохотно отпустил его на условии, что его свита останется в заложниках.

Фейсал обнаружил, что Медина заполнена турецкими войсками вместе со штабом и штаб-квартирой Двенадцатого армейского корпуса под командованием Фахри-паши, храброго старого мясника, «очистившего» кровью Зейтун и Урфу в Армении. Ясно было, что турки приняли предосторожности, и надежда Фейсала на внезапный бросок и завоевание победы почти без единого выстрела стала невозможной. Однако было слишком поздно быть благоразумным. Из Дамаска спустя четыре дня, взяв лошадей, его свита выехала на восток, в пустыню, чтобы найти убежище у Нури Шаалана, вождя кочевников-бедуинов; и в тот же день Фейсал открыл карты. Когда он поднял арабское знамя, идея панисламского наднационального государства, ради которой Абдул Хамид резал, трудился и умер, равно как и далеко идущие планы немецкого кайзера о сотрудничестве с исламом, отошли в область мечтаний. Одним фактом своего восстания шериф закрыл эти две несбыточные главы истории.

Мятеж — тяжелейший шаг, который способны предпринять политики, и победу или поражение арабского восстания невозможно было предсказать. Но фортуна единожды благоволит к дерзкому игроку, и арабский эпос рванулся в свой бурный путь — от рождения, через слабость, муки и сомнения, к алому цвету победы. Этим закончилось только приключение, полное такого дерзания, но после победы пришло тягучее время разочарования, и затем — ночь, в которой воины обнаружили, что все надежды покинули их. Теперь, наконец, к ним, возможно, пришел белоснежный мир, вместе со знанием, что они приобрели нечто бессмертное, лучезарное вдохновение для детей своего народа.

Я провел много лет перед войной в скитаниях по семитскому Востоку, изучая привычки деревенских жителей, кочевников, горожан Сирии и Месопотамии. Моя бедность вынудила меня смешаться с низшими классами, с которыми редко встречаются европейские путешественники, и поэтому мой опыт придавал мне необычный угол зрения, возможность понимать людей невежественных и мыслить с их точки зрения так же свободно, как более просвещенных, чьи редкие убеждения имели значение не столько для сегодняшнего, сколько для завтрашнего дня. Вдобавок я повидал кое-что из политических сил, влиявших на умы Среднего Востока, и особенно отметил повсеместно явные знаки разложения имперской Турции.

Турция умирала от перенапряжения, пытаясь с уменьшенными возможностями удерживать на традиционных условиях целую Империю, которую они унаследовали. Меч был добродетелью сынов Османа, а мечи вышли уже из моды, уступив место более смертоносному и более научному оружию. Жизнь становилась слишком сложной для этого ребяческого народа, чья сила была в простоте, в терпении и в готовности на жертву. Они были самым медлительным из народов Западной Азии, мало способным адаптироваться к новой науке жизни и правления, еще меньше — изобретать для себя новые искусства. Их управленческая деятельность поневоле стала делом бумаг и телеграмм, крупных финансовых операций, евгеники, расчетов. Старые правители, которые правили твердой рукой или твердой волей, невежественные, прямые, субъективные, должны были неизбежно исчезнуть. Правление перешло к новым людям, обладающим достаточным проворством и гибкостью, чтобы снизойти до механики. Этот мелкий полуобразованный комитет младотурок представлял собой собрание выходцев из греков, албанцев, черкесов, болгар, армян, евреев — кого угодно, кроме сельджуков и османцев. Общество перестало идти в ногу со своими правителями, культура которых была левантинской, а политическая теория — французской. Турция загнивала; и только нож мог поддержать ее здоровье.

Непоколебимо приверженный старым порядкам, анатолиец оставался вьючным животным в своей деревне и безответным солдатом на чужбине, в то время как сила и знания народов, покоренных Империей и составлявших около семи десятых всего ее населения, с каждым днем возрастали. Недостаток у них традиций и ответственности, а также более легкие и быстрые умы располагали их воспринимать новые идеи. Прежний естественный трепет перед самым именем турок начал меркнуть при более широком сравнении. Это изменение соотношения сил между Турцией и покоренными провинциями повлекло за собой рост гарнизонов там, где требовалось удержать старые земли. Триполи, Албания, Фракия, Йемен, Хиджаз, Сирия, Месопотамия, Курдистан, Армения легли на крестьян Анатолии ношей, превосходящей все возможности, ежегодно поглощая все больше рекрутов. Ноша эта ложилась тяжелее всего на бедные деревни, и с каждым годом она делала их еще беднее.

Рекруты принимали свою судьбу безропотно: покорно, по обыкновению турецкого крестьянства. Они были, как овцы, нейтральны, не имея ни пороков, ни добродетелей. Предоставленные самим себе, они могли просто ничего не делать, тупо сидеть на земле. Получив приказ быть добрыми, если время позволяло, они были такими добрыми друзьями и великодушными врагами, каких только можно было найти. Получив приказ надругаться над своими отцами или вспороть животы своим матерям, они выполняли его так же спокойно, как не делали ничего или делали добро. В них была безнадежная, болезненная нехватка инициативы, которая делала их самыми послушными, самыми выносливыми и наименее предприимчивыми солдатами в мире.

Такие люди были естественными жертвами неприкрытой порочности своих левантинских офицеров, их вели на смерть или пренебрежительно бросали без счета. Мы обнаружили, что их на деле использовали всего лишь как бруски для оттачивания подлейших страстей своих офицеров. Так дешево их ценили, что при связи с ними не принимали никаких обычных предосторожностей. Медицинское обследование нескольких партий турецких заключенных обнаружило примерно у половины из них венерические заболевания, приобретенные противоестественным путем. О сифилисе и тому подобном в деревнях даже не слыхали; и инфекция гуляла от одного к другому по всему батальону, где призывники служили шесть или семь лет, а под конец этого срока выжившие, если были из приличных домов, стыдились вернуться и либо поступали в жандармерию, либо, опустившись, нанимались на случайные работы в городах; так падал уровень рождаемости. Турецкое крестьянство в Анатолии вымирало от своей военной службы.

Мы видели, что на Востоке требуется новый фактор, некая сила или народ, превосходящий турок в численности, в эффективности и в умственной активности. История не давала нам повода думать, что эти качества можно завозить готовыми из Европы. Попытки европейских властей закрепиться в азиатском Леванте были однообразно несчастливыми; и мы не испытывали такой нелюбви ни к одному из западных народов, чтобы прельщать их дальнейшими попытками. Наш наследник и наше решение должны были быть местными; и, к счастью, требуемый от них стандарт эффективности тоже был местного масштаба. Соревнование шло с Турцией; а Турция прогнила.

Некоторые из нас рассудили, что этой скрытой силы имеется достаточно у арабских народов (крупнейшего компонента старой турецкой Империи), плодовитого семитского населения, великих в религиозной мысли, в меру трудолюбивых, меркантильных, дипломатичных, но скорее решительных, чем властных, по характеру. Они прослужили пять сотен лет под гнетом турок и начали мечтать о свободе; так что когда, наконец, Англия схватилась с Турцией, и война была развязана на Западе и Востоке одновременно, мы, те, кто верил, что обладает знамением будущего, решились склонить усилия Англии, чтобы вскормить новый арабский мир в ближней Азии.

Нас было немного; и почти все из нас сплотились вокруг Клейтона[24], начальника гражданской и военной разведки в Египте. Клейтон представлял собой идеального вождя для такого отряда бунтарей, которым были мы. Он был спокойным, беспристрастным, обладал ясным взглядом на вещи и неосознанной смелостью принимать на себя ответственность. Он давал открытый простор своим подчиненным. Его собственные взгляды были всеохватны, как и его знания; и он действовал скорее с помощью влияния, чем приказаний вслух. Непросто было распознать это влияние. Он был как вода или пропитывающее масло, молчаливо и настойчиво проникающее сквозь все. Было невозможно сказать, где присутствует влияние Клейтона, а где нет, и какова его настоящая доля. Он никогда не вел за собой открыто; и все же его мысль была рядом с теми, кто действовал; он производил впечатление своей уравновешенностью, каким-то уверенной, спокойной и разумной надеждой. В практических делах он был свободным, непостоянным, небрежным — человеком именно такого рода, с которым могли сработаться люди независимые.

Первым из нас был Рональд Сторрс[25], секретарь резиденции по делам Востока, самый блестящий англичанин на Ближнем Востоке, обладающий тонкой эффективностью, несмотря то, что его энергия отвлекалась на музыку, литературу, скульптуру, живопись и вообще все прекрасное из плодов мира. Тем не менее, Сторрс сеял то, что мы пожинали, и был всегда первым, величайшим среди нас. Его тень закрыла бы собой, как покрывало, всю нашу работу и всю британскую политику на Востоке, будь он способен отречься от мира, закаляя свой ум и тело с суровостью атлета перед великим боем.

Джордж Ллойд[26] вступил в наше число. Он придавал нам уверенность, и со своим знанием денежных дел был нашим надежным проводником в катакомбах торговли и политики, предсказывая будущие артерии Среднего Востока. Мы не сделали бы так много и так скоро без сотрудничества с ним; но он был беспокойной душой, жаждущей скорее пробовать, чем исчерпывать. Ему требовалось множество всего, и поэтому он не задерживался с нами надолго и не видел, насколько мы его любили.

Далее, среди нас был Марк Сайкс[27], одаренный воображением защитник неубедительных взглядов на мир — а также пучок предрассудков, наитий, полузнаний. Его идеи были взяты извне, и ему не хватало терпения, чтобы проверять свои строительные материалы, прежде чем выбрать архитектурный стиль. Он мог взять какой-то аспект истины, извлечь его из обстоятельств, раздуть, изогнуть, смоделировать его, пока его сходство и несходство с первоначальным видом не вызывало смех — и этот смех был его триумфом. Он был инстинктивным пародистом, карикатуристом скорее, чем художником, даже в делах государственных. Он видел во всем странное и пропускал ровное. Он мог набросать несколькими штрихами новый мир, несоразмерный, но живой, как видение некоторых сторон того, на что мы надеялись. Его помощь приносила нам и добро, и зло. Своей последней неделей в Париже он пытался искупить это. Он вернулся из Сирии, пройдя период своей политической службы, после ужасного воплощения его мечтаний в реальных контурах, чтобы отважно сказать: «Я был неправ; вот истина». Его прежние друзья не разглядели этой новой серьезности и сочли, что он просто сменил одно заблуждение на другое; и очень скоро он умер. Это была трагедия из трагедий для арабского дела.

Не бунтарем, но ментором для всех нас был Хогарт[28], наш отец-исповедник и советник, приводивший нам исторические параллели и уроки, приносивший умеренность и храбрость. Для людей со стороны он был миротворцем (я же — одержимым с зубами и когтями), он побуждал их замечать нас и прислушиваться к нам с помощью своих весомых суждений. У него было тонкое чувство ценностей, и он ясно представлял перед нами силы, спрятанные за паршой и вшивыми лохмотьями, которые мы видели как арабов. Хогарт был нашим рефери и неутомимым историком, он делился с нами своим великим знанием и осторожной мудростью даже в малейших вещах, потому что мы верили в то, что мы делали. За ним стоял Корнуоллис, человек грубый с виду, но явно выкованный из тех невероятных металлов, точка плавления которых достигает тысяч градусов. Так, он мог оставаться месяцами в состоянии, которое было бы превыше белого каления для любого другого, и выглядеть холодным и стойким. За ним опять же стояли другие, Ньюкомб, Паркер, Герберт, Грейвс[29], все убежденные, трудившиеся в одиночку по своим склонностям.

Мы называли себя «Незваные», как банда, поскольку собирались ворваться в чинные залы английской внешней политики и выстроить новый народ на Востоке, презрев колею, проложенную нашими предшественниками. Поэтому мы, внутри нашей гибридной службы разведки в Каире (беспокойное место, которое из-за непрестанных звонков, суеты и беготни туда-сюда Обри Герберт уподобил восточному вокзалу), начали обрабатывать наших начальников, дальних и ближних. Сэр Генри Мак-Магон[30], Верховный комиссар в Египте, был, конечно же, нашей первой попыткой; его острый, проницательный, опытный ум понял наш замысел сразу и оценил его хорошо. Другие, как Вэмисс, Нил Малкольм, Уингейт, поддержали нас, будучи рады видеть, как война приобретает конструктивность. Их поддержка утвердила в лорде Китченере[31] благоприятное впечатление, полученное им от обращения к нему шерифа Абдуллы в Египте годами раньше; и вот Мак-Магон наконец достиг взаимопонимания с шерифом Мекки, нашего краеугольного камня.

Но до этого мы возлагали надежды на Месопотамию. Начало арабского движения за независимость было положено там доблестным, но нещепетильным порывом Сеида Талеба, а позже — Ясина эль Хашими и военной лиги. Азиз эль Масри, соперник Энвера, живший, во многом благодаря нам, в Египте, был кумиром арабских офицеров. Он был приближен к лорду Китченеру в первые дни войны, надеясь привести турецкие силы в Месопотамии на нашу сторону. К несчастью, Британия переживала всплеск уверенности в легкой и быстрой победе: сокрушение Турции представлялось прогулкой. Поэтому индийское правительство противилось любым просьбам арабских националистов, которые могли бы умерить свои амбиции, заставить предполагаемую колонию Месопотамии сыграть для всеобщего блага жертвенную роль Бирмы. Оно прервало переговоры, отвергло Азиза и интернировало Саида Талеба, который отдал себя в наши руки.

Затем, призвав грубую силу, они двинулись маршем в Басру. Вражеские войска в Ираке состояли почти все из арабов, в незавидном положении перед необходимостью воевать на стороне своих вековых угнетателей против людей, которых давно ждали как освободителей, только вот они упрямо отказывались играть эту роль. Как легко себе представить, воевали они из рук вон плохо. Наши войска выигрывали сражение за сражением, пока не начали думать, что индийская армия лучше турецкой армии. Затем последовал наш бросок на Ктесифон, где мы встретились с войсками из настоящих турок, вовлеченных в дело со всей душой, и нас резко остановили. Мы отступили, обескураженные; и началось долгое бедствие Кута.

Тем временем наше правительство раскаялось и, не без связи с падением Эрзерума, послало меня в Месопотамию посмотреть, что могло быть сделано косвенными средствами, чтобы освободить осажденный гарнизон. У местных британцев были сильнейшие возражения против моего приезда; двое из генералов имели любезность объяснить мне, что моя миссия (которой они на деле не знали) бесчестна для солдата (которым я не был). Фактически было слишком поздно действовать, в то время как Кут был при смерти; и потому я не сделал ничего, что было в моих планах и в моих силах.

Условия были идеальны для арабского движения. Народ Неджефа и Корбелы, в глубоком тылу армии Халил-паши, бунтовал против него. Уцелевшие в армии Халила арабы были, по его собственному признанию, открыто нелояльны Турции. Племена Хайя и Евфрата перешли бы на нашу сторону, если бы увидели знаки расположения со стороны британцев. Если бы мы опубликовали обещания, сделанные шерифу, или даже ту прокламацию, которая была расклеена позже в захваченном Багдаде, и последовали им, к нам присоединилось бы столько местных бойцов, чтобы можно было разорить турецкую линию коммуникаций между Багдадом и Кутом. Несколько недель, и врага заставили бы или снять осаду и отступить, или подвергнуться блокаде за пределами Кута, почти такой же напряженной, как блокада для Тауншенда внутри. Время на развитие такого плана можно было легко выиграть. Если бы британский штаб в Месопотамии раздобыл у Военного министерства еще восемь самолетов, чтобы увеличить ежедневные поставки пищи гарнизону Кута, сопротивление Тауншенда могло растянуться на неопределенное время. Его оборона была для турок неуязвима, и только просчеты изнутри и извне принудили его к сдаче.

Однако, поскольку это не входило в планы правящих там партий, я сразу же вернулся в Египет; и до конца войны британцы в Месопотамии оставались по существу инородной силой, вторгшейся на вражескую территорию, где местное население было пассивно нейтрально или угрюмо противилось. Из-за этого у них не было той гибкости и свободы движения, какая была в Сирии у Алленби, вступившего в страну как друг, при активной поддержке местного населения. Факторы численности, климата и коммуникаций благоприятствовали нам в Месопотамии больше, чем в Сирии; и наше высшее командование было впоследствии не менее эффективным и опытным. Но их списки убитых в сравнении со списками Алленби, их тактика рубки дров в сравнении с его игрой на рапирах показывали, как сильно способна враждебная политическая обстановка подорвать чисто военную операцию.

Наша задержка в Месопотамии была для нас разочарованием; но Мак-Магон продолжал свои переговоры с Меккой и, наконец, привел их к успеху, несмотря на эвакуацию Галлиполи, сдачу Кута и общий несчастливый поворот войны на тот момент. Немногие даже из тех, кто знал обо всех переговорах, всерьез верили, что шериф станет сражаться; поэтому его мятеж, а также открытие его побережья для наших судов и помощи застали врасплох и нас, и их.

Мы увидели, что наши трудности только начинаются. Возник новый фактор, обязанный появлением Мак-Магону и Клейтону: подняла голову профессиональная ревность. Сэр Арчибальд Мюррей[32], генерал в Египте, не желал, что довольно естественно, никаких соревнований и никаких конкурирующих боевых действий в своей сфере. Он недолюбливал гражданские власти, которые так долго поддерживали мир между ним и генералом Максвеллом. Ему не могли быть вверены арабские дела, так как ни он, ни его штаб не имели этнологической компетенции, требуемой для занятия столь любопытной задачей. С другой стороны, он мог представить зрелище Верховного комиссариата, ведущего свою частную войну, достаточно смехотворным. Его дух был очень нервным, причудливым и довольно соревновательным.

Он нашел поддержку у начальника штаба, генерала Линден-Белла[33], горячего солдата, инстинктивно содрогавшегося при виде политиков и напускавшего на себя нарочитую сердечность. Двое из офицеров Генерального штаба вняли громкому кличу своих вождей, и вот несчастный Мак-Магон обнаружил, что лишен поддержки армии, и умерил свои усилия поддержать войну в Аравии с помощью атташе Министерства иностранных дел. Некоторые, оказалось, были недовольны войной, в которой посторонним позволялось лезть в их дела. К тому же в них настолько въелась привычка к скрытности, когда только повседневная дипломатическая рутина выглядела для них нормальной работой, что когда возникли более важные вещи, они и их превратили в рутину. Слабость их позиции и мелочная нечестность друг перед другом разозлили военных до отвращения; и нам вредили тоже, поскольку они открыто принижали Верховного комиссара, которому не были достойны чистить сапоги.

Уингейт, будучи полностью уверен в своем понимании ситуации на Среднем Востоке, предвидел доверие и великую пользу для страны от подъема арабов, но, так как Мак-Магона медленно добивали критикой, он отошел от него в сторону, и в Лондоне стали намекать, что опытная рука лучше развяжет этот тонкий и запутанный клубок.

Как бы то ни было, дела в Хиджазе стали из плохих еще худшими. Не было обеспечено надлежащей связи с арабскими войсками на поле боя, не было предоставлено шерифам никакой военной информации, не было предложено тактических или стратегических советов, не было сделано даже попытки выяснить местные условия и приспособить существующие материальные ресурсы союзников к их требованиям. Французская военная миссия (которую Клейтон осторожно предложил послать в Хиджаз, чтобы успокоить наших весьма подозрительных союзников, поставив их за кулисы и снабдив задачей) получила разрешение вести искусную интригу против шерифа Хуссейна в его городах Джидде и Мекке, предлагая ему и британским властям меры, способные разрушить его дело в глазах всех мусульман. Уингейт, теперь военный контролер нашего сотрудничества с шерифом, был вынужден высадить несколько иностранных отрядов в Рабеге, на полпути между Мединой и Меккой и задерживать дальнейшее продвижение воспрянувших турок от Медины. Мак-Магон, в окружении множества советчиков, смутился и дал Мюррею повод во всеуслышание заявить о его непостоянстве. Арабское восстание было дискредитировано, и штабные офицеры в Египте, ликуя, пророчили нам его близкое поражение и казнь шерифа Хуссейна на турецкой виселице.

Мое личное положение было непростым. Как капитан штаба под командованием Клейтона в отделе разведки сэра Арчибальда Мюррея, я отвечал за «распространение» турецкой армии и подготовку карт. По естественной склонности я добавил к этому изобретение «Арабского бюллетеня», секретного еженедельного отчета о ближневосточной политике; и по необходимости Клейтон все больше и больше нуждался во мне в военном крыле Арабского Бюро, крошечного штаба иностранной разведки и военных дел, который он организовывал теперь для Мак-Магона. Наконец, Клейтон был перемещен из Генерального штаба; и полковник Хольдич, офицер разведки Мюррея в Исмаилии, занял его место в нашем руководстве. Первое, что он собирался сделать — это сохранение за собой моих услуг и, поскольку он явно не нуждался во мне, я расценил это, не без дружеских подсказок, как способ держать меня в стороне от арабских дел. Я решил, что если уж спасаться бегством, так сразу. Прямая просьба получила отказ, поэтому я принялся за военные хитрости. Я начал по телефону (Генеральный штаб был в Исмаилии, а я в Каире) выражать нетерпимость к штабу на Канале. Я пользовался любой возможностью ткнуть их носом в их сравнительное невежество и непригодность в департаменте разведки (что было нетрудно!), и еще больше досаждал им литературными манерами, поправляя в их рапортах грамматические вольности[34] в духе Бернарда Шоу и тавтологии.

Через несколько дней они просто закипали при виде меня и, наконец, решили больше не мириться с моим присутствием. Я воспользовался этой стратегической возможностью, чтобы попросить десятидневной отлучки, сказав, что Сторрс отправляется в Джидду к великому шерифу по делам, и что я мог бы присоединиться к нему в увеселительной поездке по Красному морю. Они не любили Сторрса и были рады хотя бы на время избавиться от меня. Так что они согласились сразу и начали готовить к моему возвращению какое-нибудь официальное место для меня. Нечего и говорить, что я не собирался давать им подобный шанс; ибо, охотно сдав свое тело в пользование для ничтожной службы, я не решался так же легкомысленно отбросить прочь свой разум. Поэтому я пошел к Клейтону и поведал свои дела; и он дал приказ резиденции оформить телеграфное обращение в Министерство иностранных дел о моем переводе в Арабское Бюро. Министерство иностранных дел работал напрямую с Министерством обороны, и египетское командование не прослышало бы об этом до последнего момента.

Затем Сторрс и я радостно отправились в путь. На Востоке говорят, что приличной дорогой через площадь считается обход по трем сторонам, и уловка с моим побегом была в этом восточном духе. Но я оправдывал себя уверенностью в конечной победе Арабского восстания, если оно будет правильно направлено. Я был его двигателем в самом начале; мои надежды были связаны с ним. Фатализм субординации профессионального военного (интриги были неведомы британской армии) заставил бы порядочного офицера сидеть и смотреть, как его план кампании крушат люди, которые ничего в этом не смыслят, и душе которых он ничего не сообщает. Non nobis, Domine.[35]

Я считал, что неудачи восстания были обязаны главным образом неправильному руководству, или скорее недостатку руководства, с арабской и с английской стороны. Так я отправился в Аравию, чтобы увидеть и оценить ее великих людей. О первом, шерифе Мекки, мы знали, что он стар. Я нашел Абдуллу слишком хитрым, Али — слишком чистым, Зейда — слишком холодным. Затем я поехал в глубь страны, к Фейсалу, и обнаружил в нем вождя, обладающего в достаточной мере страстью и в то же время разумом, чтобы наша наука имела успех. Его сородичи казались подходящим орудием, а его горы — естественной защитой. Поэтому я вернулся в Египет довольным, уверенным и рассказал своим начальником, что Мекку защищает не преграда в Рабеге, а угроза Фейсала с фланга в Джебель Субх.

За Суэцем ждала «Лама», маленький переоборудованный лайнер, и мы сразу же отплыли. Такие короткие путешествия на военных кораблях были восхитительным развлечением для нас, пассажиров. В этот раз, однако, были неловкие моменты. Наш смешанный отряд явно мешал команде корабля в ее стихии. Младшие чины освобождали свои койки, чтобы дать нам ночлег, а днем мы заполняли их обиталище посторонними разговорами. Нетерпимый ум Сторрса редко снисходил до окружающих. Но в тот день Сторрс вел себя еще резче обычного. Он дважды прошелся по палубе, хмыкнул: «Не с кем тут и поговорить», сел в одно из комфортабельных кресел и завел спор о Дебюсси с Азизом эль Масри (в другом кресле). Азиз, наполовину араб, наполовину черкес, бывший полковник турецкой армии, а теперь генерал армии шерифа, направлялся обсудить с эмиром Мекки экипировку и расположение арабских регулярных войск, которые он формировал в Рабеге. Через несколько минут они уже оставили в покое Дебюсси и бранили Вагнера: Азиз на беглом немецком, а Сторрс — на немецком, французском и арабском. Офицеры корабля не находили во всем этом разговоре никакой необходимости.

Привычное нам спокойствие длилось до Джидды, и в восхитительном климате Красного моря мы не страдали от жары, пока двигался корабль. Днем мы лежали в тени; а дивными ночами обычно бродили под звездами по мокрым палубам, чувствуя влажное дыхание южного ветра. Но когда, наконец, мы бросили якорь во внешней гавани, за белым городом, между пламенеющим небом и его отражением в дымке, которая плясала и клубилась вокруг широкой лагуны, зной Аравии ударил нас, словно меч, выхваченный из ножен, лишив дара речи. Был полдень; и полуденное солнце Востока, как лунный свет, приглушает цвета. Остались только свет и тени, белые дома и черные провалы улиц: впереди мертвенный глянец дымки, мерцающей над внутренней гаванью: позади слепящий блеск бесформенного песка, лига за лигой уходящего к подножию низких холмов, которые едва брезжили вдали, в знойном мареве.

Прямо к северу от Джидды была вторая группа черно-белых строений, которые двигались в дымке вверх-вниз, как поршень, когда корабль покачивался на якоре, и прерывистый ветер поднимал в воздухе волны жара. Для глаз и для прочих чувств это было ужасно. Мы начали жалеть о том, что неприступность, которая делала Хиджаз с военной точки зрения безопасной сценой для восстания, включала в себя неприятный и нездоровый климат.

Однако полковник Вильсон[36], британский представитель в новом арабском государстве, послал нам навстречу свой баркас; и нам пришлось сойти на берег и убедиться в том, что люди, левитирующие среди этого миража — самые настоящие. Полчаса спустя Рухи, ассистент Консульства по Востоку, восхищенно скалился, встречая Сторрса, своего старого патрона (хитроумный Рухи, похожий скорее на мандрагору, чем на человека), в то время как вновь назначенные портовые и полицейские сирийские офицеры выстроились вдоль причала в импровизированном почетном карауле, приветствуя Азиза эль Масри. Шериф Абдулла, второй сын старика из Мекки, как доложили, только что прибывал в город. С ним-то мы и должны были встретиться, так что наше прибытие было как нельзя своевременным.

Мы прошли мимо белого здания каменного шлюза, которое еще строилось, и двинулись в тягостный путь по рынку к Консульству. В воздухе, от людей к финикам и от фиников к мясу, эскадрильи мух, как частички пыли, плясали вокруг стрел солнечного света, вонзавшихся в самые темные углы лавок сквозь прорехи среди дерева и мешковины, нависающих над головой. Атмосфера была, как в бане. От четырехдневного соприкосновения с отсыревшим красным кожаным креслом на палубе «Ламы» белая рубашка и брюки Сторрса приняли такой же яркий цвет, а сейчас пот, бегущий по его одежде, светился, будто лак, покрывающий краску. Я был так заворожен этим зрелищем, что не замечал, как моя тиковая форма цвета хаки становилась темно-коричневой там, где прилипала к телу. Он задавался вопросом, смогу ли я в продолжение пути до Консульства достаточно взмокнуть, чтобы приобрести приличный, единый, гармоничный цвет; а я спрашивал себя, станет ли все, на что он сядет, таким же алым, как он сам.

Мы добрались до Консульства слишком скоро, чтобы питать надежды; и там, в затененной комнате с открытой решеткой за спиной, сидел Вильсон, готовый встречать морской бриз, что запаздывал в последние дни. Он принял нас натянуто, будучи из тех честных, добропорядочных англичан, к которым принадлежал бы и Сторрс, если бы не его артистическое чувство; когда мы с ним были в Каире, у нас произошел короткий спор о том, считать ли недостойным англичан ношение местной одежды. Я считал это попросту неудобным. Для него это было неприлично. Вильсон, однако, невзирая на личные чувства, был полностью за наше дело. Он сделал все приготовления к предстоящей встрече с Абдуллой и был готов предложить всемерную поддержку. Кроме того, мы были его гостями; а великолепное гостеприимство Востока было близко его духу.

Абдулла, на белой кобыле, спокойно прибыл к нам, в окружении свиты пышно вооруженных пеших рабов; город молчаливо и уважительно приветствовал его. Он был счастлив и переполнен радостью от своей победы в Таифе. Я видел его в первый раз, тогда как Сторрс был его старым другом и в наилучших с ним отношениях; но через некоторое время, слушая их разговор, я начал понимать, что ему свойственна постоянная веселость. Его глаза то и дело подмигивали, и, хотя ему было всего тридцать пять, он начинал полнеть. Может быть, оттого, что слишком много смеялся. Жизнь казалась для Абдуллы очень веселой. Он был маленьким, сильным, светлокожим, с тщательно подстриженной коричневой бородой, скрывающей его круглое гладкое лицо и короткие губы. Манеры его были открытыми, или изображали открытость, и при знакомстве он был очарователен. Он не держался церемоний и запросто шутил со всеми посетителями; но, когда мы переходили к серьезному разговору, пелена юмора, казалось, сползала прочь. Тогда он тщательно подбирал выражения и был искусным спорщиком. Конечно, ведь спорил он со Сторрсом, который предъявлял высокие требования к своему оппоненту.

Арабы считали Абдуллу дальновидным государственным мужем и проницательным политиком. Проницательным он определенно был, но недостаточно, чтобы всегда убеждать нас в своей искренности. Слишком явными были его амбиции. Говорили, что он — мозг своего отца и всего арабского восстания; но, по-моему, он был слишком прост для этого. Его стремлением, конечно, было завоевание независимости арабов и построение арабских народов, но он собирался сохранять управление новыми арабскими государствами за своей семьей. Поэтому он наблюдал за нами и играл через наше посредство на британскую галерочную публику.

С нашей стороны я играл на эффект, наблюдая за ним и критикуя его. Восстание шерифа в последние месяцы шло неудовлетворительно (стояло на месте, что для иррегулярной войны означает предтечу бедствия): и я подозревал, что этому восстанию не хватает руководства: не разума, не рассудительности, не политической мудрости, но пламени энтузиазма, способного зажечь пустыню огнем. Главной целью моего визита было найти еще неизвестного вдохновителя всего дела и оценить, насколько тот способен привести восстание к той цели, что я задумал для него. В продолжение нашей беседы я все больше и больше убеждался, что Абдулла был слишком уравновешен, слишком хладнокровен, слишком насмешлив для пророка, в особенности вооруженного пророка, которые, если верить истории, и побеждают в революциях. Его ценность могла обнаружиться, возможно, в мирное время, после победы. В физической схватке, когда требуется единство точки зрения и магнетизм, преданность и самопожертвование, Абдулла был бы орудием слишком сложным для простой цели, хотя им невозможно было пренебрегать даже сейчас.

Мы поговорили с ним сперва о состоянии Джидды, чтобы он расслабился, начав обсуждение с несущественного предмета — администрации шерифа. Он ответил, что пока еще идет война, и для гражданского правительства рановато. Они унаследовали турецкую систему в городах и продолжали ее в более скромном масштабе. Турецкое правительство часто не было недобрым к сильным людям, приобретавшим некоторые вольности в разумных пределах и на определенных условиях. Следовательно, некоторые из тех, кто имел такие вольности в Хиджазе, сожалели о приходе правителя из своего народа. Особенно в Мекке и Джидде общественное мнение было настроено против арабского государства. Граждане в своей массе были инородцами — египтянами, индийцами, яванцами, африканцами и другими — мало способными симпатизировать чаяниям арабов, в особенности тем, что провозглашали бедуины; так как бедуин жил тем, что мог извлечь из странников на своих дорогах или в своих долинах; они с горожанином вечно имели зуб друг на друга.

Бедуины были единственными бойцами, которые имелись у шерифа; от их помощи зависело восстание. Он щедро их вооружал, оплачивая многим из них службу в его войсках; снабжал пищей их семьи, пока они были вне дома, и нанимал у них верблюдов для перевозок, чтобы поддерживать свою армию на поле боя. Оттого сельская местность процветала, в то время как города пошли на спад.

Другой трудностью в городах были дела юридические. Турецкий гражданский кодекс был отменен, и возвращен старый религиозный закон, неразбавленная кораническая процедура арабского кадия. Абдулла объяснил нам с усмешкой, что в свое время они открывали в Коране такие мнения и суждения, какие требовались для того, чтобы приспособить его к современным коммерческим операциям вроде банковского и обменного дела. Тем временем, разумеется, что потеряли горожане с отменой гражданского закона, то приобрели бедуины. Шериф Хуссейн молчаливо санкционировал реставрацию старых племенных порядков. Бедуины, когда ссорились друг с другом, представляли свои дела перед племенным законником, служба эта была наследственной в самом почтенном семействе и оплачивалась в размере одного козла с каждого хозяйства ежегодно. Решения суда были основаны на обычае, приведении цитат из крупного собрания памятных прецедентов. Суд отправлялся публично и бесплатно. В делах между людьми из разных племен законник избирался по взаимному согласию, или же обращались к законнику третьего племени. Если случай был спорным и сложным, судью подкрепляла коллегия из четырех человек — двое из семьи ответчика, названные истцом, и двое из семьи истца, названные ответчиком. Решения должны были приниматься всегда единогласно.

Мы обозревали картину, которую Абдулла нарисовал нам, с печальными мыслями об Эдемском саде и обо всем том, что ради обретения обычной человечности потеряла Ева, лежащая теперь в могиле прямо здесь, за стеной; а затем Сторрс вовлек меня в дискуссию, попросив Абдуллу изложить нам свои взгляды на состояние кампании, для моей пользы и для связи со штабом в Египте. Абдулла сразу стал серьезен и сказал, что хотел бы через нас срочно передать британцам непосредственное и очень субъективное видение дела с их стороны, которое он свел к следующему.

Из-за того, что мы не позаботились перерезать Хиджазскую железную дорогу, турки получили возможность собрать транспорт и припасы для подкрепления Медины.

Фейсал выбыл из города; и враг готовит мобильную колонну всех армий для наступления на Рабег.

Арабы в горах, что находились через дорогу, по нашей небрежности слишком плохо снабжены припасами, пулеметами и артиллерией, чтобы защищаться долгое время.

Хуссейн Мабейриг, начальник гарбов клана масрух, присоединился к туркам. Если мединская колонна пойдет в наступление, племя гарб присоединится к ней.

Его отцу остается одно — встать во главе своего народа Мекки и пасть в бою перед Святым городом.

В этот момент зазвонил телефон: великий шериф хотел поговорить с Абдуллой. Ему было рассказано о том, на чем остановилась наша беседа, и он сразу подтвердил, что, в крайнем случае, так и поступит. Турки войдут в Мекку через его труп. Он дал отбой; и Абдулла, чуть улыбаясь, попросил, во избежание подобного несчастья, о размещении в Суэце британской бригады с транспортом, если возможно, из мусульманских войск, чтобы бросить ее на Рабег сразу же, как только турки выйдут из укрытия в Медине для атаки. Что мы думаем об этом предложении?

Я ответил, во-первых, с точки зрения исторической — что шериф Хуссейн просил нас не перерезать Хиджазскую дорогу, поскольку она ему понадобится для победного движения в Сирию; во-вторых, практической — что динамит, посланный нами для подрывных работ, был возвращен нам с его письмом о том, что он слишком опасен для использования арабами; в-третьих, конкретной — что нам не поступало требований по поводу снаряжения от Фейсала.

Что касается бригады для Рабега, это был сложный вопрос. Судоходство — дело дорогостоящее, и мы не можем держать в Суэце порожний транспорт в течение неопределенного времени. В нашей армии нет мусульманских частей. Британская бригада — вещь громоздкая, ее придется долго загружать и выгружать. Позиция Рабега обширна, бригада вряд ли удержит ее; и она не сможет выделить достаточно сил, чтобы турецкая колонна не проскользнула мимо нее вглубь страны. Самое большее, что они смогут сделать — защищать побережье под прикрытием корабельных пушек, а корабль может сделать это с тем же успехом безо всяких войск.

Абдулла ответил, что корабли имеют мало морального значения, поскольку сражение в Дарданеллах разрушило старую легенду о британском флоте и его всемогуществе. Никакие турки не могут проскользнуть через Рабег, поскольку это единственный источник воды в округе, и они должны черпать воду из его колодцев. Задерживать бригаду и транспорт нужно будет только временно, поскольку он выводит свои победоносные войска из Таифа по восточной дороге из Мекки в Медину. Как только он будет на позиции, он отдаст приказы Али и Фейсалу, которые приблизятся к нему с юга и востока, и их соединенные силы предпримут крупную атаку, в которой Медина, Бог даст, будет взята. Тем временем Азиз эль Масри формирует у Рабега батальоны добровольцев из Месопотамии и Сирии. Когда мы прибавим к ним арабских военнопленных из Индии и Египта, этого будет достаточно, чтобы снять с британской бригады те обязанности, которыми она временно будет наделена.

Я сказал, что изложу его взгляды в Египте, но что британцы вряд ли станут охотно отвлекать войска от жизненно важной обороны Египта (хотя он не представлял, чтобы Каналу угрожала какая-либо опасность от турок), и тем более посылать христиан защищать народ Святого города от его врагов, тогда как некоторые мусульмане в Индии, признающие, что турецкое правительство имеет неписаное право на Харамейн, будут в ложном свете представлять наши мотивы и действия. Я считал, что, вероятно, смогу поддерживать его позицию сильнее, если буду способен излагать рабегский вопрос в свете собственного видения положения на позиции и настроений среди местного населения. Я также хотел бы увидеть Фейсала и обговорить с ним его нужды и виды на продолжительную оборону его гор племенами, если бы мы укрепили их материально. Я мог бы проехать из Рабега по Султанской дороге, по направлению к Медине до лагеря Фейсала.

После этого вмешался Сторрс и поддержал меня всеми своими силами, напирая на жизненную необходимость полной и своевременной информации для британского верховного комиссара от опытных наблюдателей — а посылая меня, самого квалифицированного и незаменимого офицера, штаб в лице сэра Арчибальда Мюррея подтверждает свое серьезное внимание к арабским делам. Абдулла подошел к телефону и попытался получить согласие своего отца на мою поездку по стране. Шериф отнесся к этому предложению с упрямым недоверием. Абдулла стал возражать, добился некоторого успеха и передал трубку Сторрсу, который направил на старика всю свою дипломатию. Было достойно восхищения слушать Сторрса в разгар работы, даже следить за его чистой арабской речью — живой урок каждому англичанину, как вести дела с подозрительными или сопротивляющимися жителями Востока. Было почти невозможно противостоять ему дольше нескольких минут, и в этом случае он также добился своего. Шериф снова попросил к телефону Абдуллу и уполномочил его написать Али: предложив, что, если он сочтет нужным и условия будут нормальные, мне может быть дозволено проследовать к Фейсалу в Джебель Субх; и Абдулла, под влиянием Сторрса, трансформировал это осторожное поручение в прямое письменное указание для Али обеспечить мне средство передвижения, как можно лучше и как можно скорее, и доставить меня с надежным проводником в лагерь Фейсала. Это было все, чего хотел я, и половина того, чего хотел Сторрс, и мы сделали перерыв на ленч.

Джидда понравилась нам по дороге в Консульство: поэтому после ленча, когда стало немного прохладнее, или, по меньшей мере, солнце стояло не так высоко, мы вышли побродить по окрестностям. Проводником нашим был Янг, ассистент Вильсона, человек, находивший много хорошего в прошлом, но мало — в том, что делалось в наши дни.

Это был на самом деле примечательный город. Улицы были прямые, покрытые деревянными навесами на главном базаре, но в остальных местах, в небольших промежутках между крышами высоких белых домов, открывалось небо. Дома эти были выстроены в четыре или пять этажей из кораллового песчаника, соединенного балками в виде прямоугольников, и украшены широкими эркерами из серых деревянных панелей от земли до крыши. Стекол в Джидде не было, но было много хороших решеток, и на панелях оконных рам попадалась очень тонкая отделка. Двери состояли из двух тяжелых створок тикового дерева, с глубокой резьбой, часто с окошечками, у них были богато украшенные петли и кольца для стучания из кованого железа. Много было литья или штукатурки, а у более старых домов — прекрасные каменные верхние брусья и косяки окон, выходящих на внутренние дворики.

Архитектурный стиль напоминал причудливую полудеревянную работу елизаветинских времен, по изысканной чеширской моде, только невероятно искаженную. Фасады домов украшались резьбой, лепниной и отверстиями, похожие на картонные декорации романтической постановки. Каждый этаж выступал, каждое окно клонилось в ту или другую сторону, часто даже стены были покосившиеся. Здесь было как в мертвом городе, так же чисто под ногами и так же тихо. Извилистые ровные улицы были устланы сырым песком, уплотненным временем и приглушавшим шаги, как ковер. Решетки и углы подавляли малейшее эхо. Не было телег, не было и улиц, достаточно широких для телег, не было ни подкованных животных, ни суеты. Все казалось заброшенным, напряженным, даже затаившимся. Двери домов мягко закрывались, когда мы проходили. Не лаяли собаки, не плакали дети: вообще везде, кроме базара, тоже наполовину спящего, было мало прохожих; и те люди, которых мы изредка встречали, все худые и явно истощенные болезнью, с безволосыми лицами, покрытыми шрамами, и сощуренными глазами, проскальзывали мимо быстро и осторожно, не глядя на нас. В своих убогих белых рубахах, маленьких шапочках на бритых башках, в красных хлопчатобумажных шалях на плечах и с босыми ногами они казались одинаковыми, как будто носили униформу.

Атмосфера была давящая, мертвенная. Казалось, здесь не было жизни. Жары не было, но сохранялась влажность и чувство великой древности и истощения, которое не было свойственно никакому другому месту: это было не буйство запахов, как в Смирне, Неаполе или Марселе, но чувство долгой изношенности, испарений множества людей, длительного банного жара и пота. Можно сказать, что за год Джидда не продувалась насквозь постоянным бризом: ее улицы сохраняли свой воздух с конца года до конца следующего года, со дня, когда были выстроены, до тех пор, пока будут стоять эти дома. На базарах купить было нечего.

Вечером зазвонил телефон, и шериф позвал Сторрса к аппарату. Он спросил, не хотим ли мы послушать его оркестр. Сторрс в изумлении спросил: «Какой оркестр?» — и поздравил его святейшество с таким крупным продвижением к изысканной жизни. Шериф объяснил, что в штабе хиджазского командования при турках имелся медный духовой оркестр, который играл каждый вечер для генерал-губернатора; и когда генерал-губернатор был взят в плен Абдуллой в Таифе, его оркестр попал в плен вместе с ним. Другие пленные были посланы в Египет для интернирования, но оркестр стал исключением. Его оставили в Мекке, чтобы музыку теперь заказывали победители. Шериф Хуссейн положил свою трубку на стол в приемном зале, и мы, один за другим с важностью подходя к телефону, слушали оркестр из дворца в Мекке, находившегося за сорок пять миль отсюда. Сторрс выразил величайшее удовлетворение, и шериф, умножая свою щедрость, ответил, что оркестр будет выслан в Джидду форсированным маршем, чтобы сыграть и в нашем дворике. «И тогда, — сказал он, — вы можете доставить мне удовольствие и позвонить с вашей стороны, чтобы я мог разделить ваше наслаждение».

На следующий день Сторрс посетил Абдуллу в его палатке у Могилы Евы; и вместе они обследовали госпиталь, бараки, городские конторы, воспользовавшись гостеприимством мэра и губернатора. В промежутках между делами они говорили о деньгах, и о титуле шерифа, и о его отношениях с другими аравийскими принцами, и о генеральном курсе войны: все те общие места, что должны появиться в разговоре между представителями двух правительств. Это было утомительно, и от большей части их разговора я себя избавил, так как после утренней беседы пришел к мысли, что Абдулла не был тем лидером, в котором я нуждался. Мы попросили его набросать происхождение арабского движения: и его ответ прояснил его характер. Он начал с длинного описания Талаата, первого из турок, который заговорил с ним о проблеме беспорядков в Хиджазе. Он хотел, чтобы они были должным образом усмирены, и введена, как по всей Империи, военная служба.

Абдулла, чтобы предвосхитить его действия, составил план мирного переворота в Хиджазе, и после того, как осторожные расспросы Китченера не дали результатов, предварительно отнес его осуществление к 1915 году. Он намеревался созвать племена во время праздника и взять паломников в заложники. В их число вошли бы многие из турецкого руководства, помимо ведущих мусульман Египта, Индии, Явы, Эритреи и Алжира. С этими тысячами заложников в руках он собирался привлечь внимание высших властей. Он думал, что эти страны надавят на Порту, чтобы обеспечить освобождение своих соотечественников. Порта, недостаточно сильная, чтобы иметь дело с Хиджазом в военном плане, или заключила бы концессию с шерифом, или признала бы свое бессилие перед иностранными государствами. В последнем случае Абдулла связался бы с ними напрямую, готовый пойти навстречу их требованиям в обмен на гарантию неприкосновенности от Турции. Мне его план не понравился, и я был рад, когда он сказал с полуусмешкой, что Фейсал в страхе умолил отца не принимать его. Это говорило в пользу Фейсала, к которому теперь медленно поворачивались мои надежды на великого вождя.

Вечером Абдулла пришел отужинать с полковником Вильсоном. Мы приняли его во внутреннем дворике на ступенях дома. За ним располагались его великолепные домашние слуги и рабы, а за ними — кучка бледных, бородатых, изнуренных людей с удрученными лицами, в оборванной военной форме и с тусклыми медными музыкальными инструментами. Абдулла повел рукой в их сторону и сказал с восхищением: «Мой оркестр». Мы усадили их на скамьи во внешнем дворе, и Вильсон послал им сигарет, а мы пока прошли в столовую, где распахнутые двери балкона жадно ловили морской бриз. Когда мы сели, оркестр, под угрозой ружей и мечей служителей Абдуллы, начал вразнобой исполнять душераздирающие турецкие мотивы. У нас от этого шума уши завяли, но Абдулла сиял.

Любопытное собралось общество. Сам Абдулла, вице-президент in partibus[37] турецкой Палаты, а теперь министр иностранных дел восставшего арабского государства; Вильсон, губернатор Суданской провинции Красного моря и министр Его Величества у шерифа Мекки; Сторрс, секретарь по делам Востока, преемник Горста, Китченера и Мак-Магона в Каире; Янг, Кокрейн и я — примкнувшие к ним штабные; Сайед Али, генерал египетской армии, командир отряда, посланного сердаром помогать первым попыткам арабов; Азиз эль Масри, ныне начальник штаба регулярной арабской армии, но когда-то соперник Энвера, вождь турецких и сенуссийских сил против итальянцев, глава заговорщиков среди арабских офицеров в турецкой армии против «Комитета Единения и Прогресса», приговоренный к смерти турками за следование Лозаннскому договору, и спасенный газетой «Таймс» и лордом Китченером.

Мы устали от турецкой музыки и попросили немецкой. Азиз вышел на балкон и по-турецки крикнул оркестрантам сыграть нам что-нибудь заграничное. Они, дрожа, затянули «Deutschland über Alles»[38] как раз в тот момент, когда шериф подошел к своему телефону в Мекке послушать музыку на нашем празднике. Мы потребовали еще немецкой музыки, и они сыграли «Eine feste Burg»[39]. На середине звуки барабанов увяли, превратившись в дряблые диссонансы. В сыром воздухе Джидды кожа на барабанах растянулась. Попросили огня, и слуги Вильсона вместе с охраной Абдуллы принесли охапки соломы и коробки. Музыканты подсушили барабаны, поворачивая их перед пламенем, и затем грянули то, что назвали «Гимном Ненависти»[40], хотя невозможно было узнать в этих звуках что-либо европейское. Сайед Али повернулся к Абдулле и сказал: «Это марш смерти». Абдулла расширил глаза: но Сторрс, быстро пришедший на помощь, обратил все это в шутку; и мы послали остатки пиршества в награду злополучным музыкантам, которые не радовались нашим похвалам, но лишь умоляли, чтобы их отправили домой. На следующее утро я покинул Джидду, отправившись на корабле в Рабег.

В Рабеге на якоре стоял «Нортбрук», корабль индийского морского флота. На борту был полковник Паркер, наш офицер по связи с шерифом Али, которому он послал мое письмо от Абдуллы, передающее Али «приказ» отца немедленно послать меня к Фейсалу. Али был озадачен его содержанием, но не мог ничего поделать, так как единственный в Мекке телеграфный аппарат находился на борту корабля, и он стыдился посылать свои личные возражения через нас же. Поэтому он сделал все, что смог, и приготовил для меня собственного великолепного верхового верблюда под своей сбруей, включавшей роскошные попоны и кожаные подушки недждской работы, составленные из разноцветных лоскутов, украшенные по краям сеточкой из металла. В качестве надежного человека, чтобы проводить меня до лагеря Фейсала, он выбрал Тафаса эль Раашида из племени хавасимских гарб, с сыном.

Он сделал все это с большей охотой благодаря поддержке Нури Саида, офицера багдадского штаба, с которым я сдружился в свое время в Каире, когда он был болен. Нури был теперь вторым лицом в командовании регулярными силами, которые Азиз эль Масри собирал и обучал здесь. Еще одним моим другом при дворе был Фаиз эль Гусейн, секретарь. Он был шейхом племени сулут из Хаурана и бывшим должностным лицом в турецком правительстве, бежал через Армению во время войны и по случайности добрался до мисс Гертруды Белл[41] в Басре. Она направила его ко мне с теплой рекомендацией.

^{Али Абдулла}

Сам Али меня очень заинтересовал. Он был среднего роста, худой, и выглядел уже старше своих тридцати семи лет. Он немного сутулился. У него была желтоватая кожа, большие глубокие карие глаза, тонкий, довольно крючковатый нос, губы, печально опущенные уголками вниз, редкая черная бородка и очень тонкие руки. Его манеры были исполнены достоинства и вызывали восхищение, но он вел себя открыто; и поразил меня тем, что был приятным джентльменом, сознательным, не обладающим большой силой характера, нервным и довольно усталым. Его физическая слабость (он был чахоточным) заставляла его отдаваться быстрым встряскам страсти, которым предшествовали и последовали долгие периоды немощного упорства. Он был начитан, знал законы и религию, и благочестив был почти до фанатизма. Он слишком хорошо осознавал свое высокое происхождение, чтобы иметь амбиции, и его натура была слишком чистой, чтобы видеть или подозревать в окружающих корыстные мотивы. Из-за этого он нередко становился добычей любого постоянного спутника и был слишком чувствителен для роли советника крупного лидера, хотя чистота его намерений и деяний завоевывали симпатию среди тех, кто с ним близко общался. Если бы Фейсал оказался не способен быть пророком, восстание хорошо поднялось бы и во главе с Али. Я считал его более определенным арабом, чем Абдулла или Зейд, его молодой сводный брат, который помогал ему в Рабеге и прибыл вместе с Али, Нури и Азизом в пальмовые рощи, чтобы посмотреть на мой отъезд. Зейд был застенчивым, белокожим, безбородым парнем лет девятнадцати, спокойным и разговорчивым, явно не фанатиком-повстанцем. В самом деле, его мать была турчанкой, и воспитывался он в гареме, так что вряд ли мог чувствовать горячую симпатию к арабскому возрождению; но он делал все возможное в этот день, чтобы быть приятным, и превзошел в этом Али, возможно, потому что его чувства не были оскорблены вторжением христиан в Святые места под покровительством эмира Мекки. Зейд, конечно, был еще меньше, чем Абдулла, тем прирожденным лидером, которого я искал. Но мне он понравился, видно было, что он может быть решительным, если найдет себя.

Али не выпускал меня до заката, чтобы его приближенные не увидели мой отъезд из лагеря. Он держал мое путешествие в секрете даже от своих рабов и дал мне арабский головной платок и покрывало, чтобы я мог закутаться в него поверх формы и в темноте на верблюде не выделяться своими очертаниями. Со мной не было пищи, поэтому он дал указание Тафасу раздобыть что-нибудь поесть в Бир эль Шейхе, первом поселении миль за шестьдесят отсюда, и строго наказал ему беречь меня в пути от расспросов и любопытства, избегать лагерей и прохожих. Клан масрух из племени гарб, населявший Рабег и окрестности, служил шерифу только на словах. На деле они были преданы Хусейну Мабейригу, амбициозному шейху клана, который завидовал эмиру Мекки и был с ним в раздоре. Теперь он был беглецом, жившим в горах на востоке, и его связь с турками была всем известна. Его люди прямо за турок не стояли, но должны были слушаться его. Если бы он прослышал о моем отъезде, он вполне мог бы приказать их отряду остановить меня на пути через его края.

Тафас был из хазими, бени-салемской ветви гарб, и потому не в лучших отношениях с кланом масрух. Это склоняло его на мою сторону; и раз уж он взялся сопровождать меня к Фейсалу, мы могли доверять ему. Верность своим попутчикам ценилась очень высоко среди арабских племен. Проводник своей жизнью отвечал перед сентиментальным общественным мнением за жизнь своего товарища. Один гарб, который пообещал доставить Юбера в Медину, нарушил свое слово и убил его на дороге под Рабегом, когда узнал, что тот — христианин; он был подвергнут общественному остракизму, и вопреки тому, что религиозные предрассудки говорили в его пользу, с тех пор жил жалкой жизнью один в горах, отрезанный от дружеского общения, не имея возможности жениться на дочери какого-либо из племен. Поэтому мы могли положиться на добрую волю Тафаса и его сына Абдуллы, и Али с помощью детальных инструкций постарался обеспечить, чтобы их служба была так же хороша, как и их намерения.

Мы прошли через пальмовые рощи, лежащие гирляндой над разбросанными домами деревни Рабега, и дальше шли под звездами вдоль Техамы, бесформенной пустынной песчаной полосы, отделяющей западное морское побережье Аравии от прибрежных холмов на сотни однообразных миль. В дневное время эта низкая равнина была невыносимо жаркой, и отсутствие воды делало ее запретной дорогой; но все же этот путь был неизбежен, так как дороги более плодородных холмов были слишком извилистыми, чтобы животные со своей ношей могли пройти на север и на юг.

Ночная прохлада была приятна после тягостного дня проволочек и дискуссий в Рабеге. Тафас вел нас в молчании, и верблюды безмолвно ступали по мягкому ровному песку. Пока мы шли, я думал о том, что это — дорога паломников, по которой неисчислимые поколения людей с севера шли в Святой город, пронося с собой дар веры в святыню; и казалось, что арабское восстание станет в своем роде паломничеством в обратную сторону, на север, в Сирию, идеал за идеал, вера в свободу взамен веры в откровение.

Несколько часов прошли без перемен, кроме того, что иногда верблюды увязали, напрягались, и седла скрипели: это значило, что мягкая равнина погружалась в ложе нанесенного песка, все в пятнах крошечных кустиков, отсюда была и неверная походка, так как растения собирали холмики вокруг своих корней, и вихри с моря выкапывали углубления в промежутках. Верблюды в темноте ступали нетвердо, на песке, освещенном звездами, тени были не видны, поэтому трудно было разглядеть пригорки и ямки. Около полуночи мы сделали привал, я завернулся поплотнее в свое покрывало, выбрал углубление по своему размеру и очертаниям и прекрасно проспал в нем почти до рассвета.

Почувствовав, что воздух становится прохладным и предвещает перемену погоды, Тафас поднялся, и через две минуты мы снова плыли вперед. Через час рассвело, в то время как мы взбирались по низкому перешейку из лавы, почти до половины засыпанному наносным песком. Он перешел в небольшую ровную площадку у берега основного поля лавы в Хиджазе, западный край которого был справа от нас, это и определяло положение прибрежной дороги. Перешеек этот был каменистым, но коротким: с каждой стороны синяя лава горбилась низкими выступами, с которых, как сказал Тафас, можно было увидеть корабли, плывущие по морю. Паломники понастроили у дороги пирамидок из камней. Иногда эти кучки камней строили в одиночку — всего три камня, один на другом, иногда это были целые груды, собранные совместно, к которым любой прохожий при желании мог добавить свой камень, не по разумным причинам, не из сознательных побуждений, но потому что другие так делали, и, вероятно, знали, что делают.

За гребнем тропа спускалась к широкой открытой равнине — Мастуре, той равнине, которая соединяла вади Фура с морем. Ее поверхность была изборождена бесчисленными каналами, затканными каменистыми руслами ручьев в несколько дюймов глубиной; в тех редких случаях, когда в Тарейфе шел дождь, эти ручьи, как настоящие реки, стремились к морю. Дельта здесь была около шести миль шириной. По какой-то ее части вода струилась час или два, может, даже день или два, каждый год в течение многих лет. Под землей было полно влаги, защищенной от солнца лежащим сверху песком; колючие деревья и шаткие кустики питались и благоденствовали на нем. Некоторые из их стволов составляли фут в ширину: их высота могла достигать двадцати футов. Деревья и кусты стояли как-то врозь, группами, их нижние ветви были ощипаны голодными верблюдами. Так что они выглядели подстриженными, и их ухоженный вид был странен в дикой природе, особенно потому, что Техама вокруг лежала в спокойном запустении.

В двух часах вверх по течению, по словам Тафаса, была горловина, где вади Фура выходила из последних гранитных гор, и там была построена маленькая деревня, Хорейба, где проходили каналы, были колодцы и пальмовые рощи, населенные немногими вольноотпущенниками, занятыми разведением фиников. Это было важно. Мы не знали, что русло вади Фура служило прямым путем от Медины к окрестностям Рабега. Оно лежало так далеко на юге и на востоке от предполагаемой позиции Фейсала в горах, что трудно было сказать, пересекает ли оно его позицию. Абдулла также не предупредил нас о существовании Хорейбы, хотя она существенно влияла на вопрос Рабега, предоставляя врагу возможное место водоснабжения, защищенное от нашего вмешательства и от пушек наших кораблей. В Хорейбе турки могли сосредоточить крупные силы для атаки на нашу предполагаемую бригаду в Рабеге.

В ответ на дальнейшие вопросы Тафас поведал, что в Хаджаре, к востоку от Рабега в горах, был еще один источник воды, в руках масрух, а теперь — штаба Хуссейна Мабейрига, их вождя, расположенного к туркам. Турки могли сделать его своей следующей остановкой из Хорейбы в Мекку, оставляя Рабег непотревоженным и безвредным на своем фланге. Это значило, что требуемая британская бригада будет неспособна спасти Мекку от турок. Для этой цели потребуется сила с радиусом фронта действия около двадцати миль, чтобы отрезать все три источника воды от врага.

Тем временем при раннем утреннем свете мы подняли наших верблюдов ровной рысцой через хорошую дорогу по галечному руслу среди деревьев, направляясь к колодцу Мастуры, первой остановке на дороге паломников из Рабега. Там мы должны были запастись водой и сделать небольшой привал. Моя верблюдица радовала меня, поскольку раньше я не ездил на подобном животном. В Египте не было хороших верблюдов; а в Синайской пустыне они были хоть упорными и сильными, но не обученными ступать так легко, мягко и быстро, как эти роскошные верховые животные арабских принцев.

Но ее совершенства сегодня во многом пропадали зря, так как они были предназначены для всадников требовательных и сноровистых, а не для того, кому надо было, чтобы его просто везли, и не имевшего понятия о верховой езде. Было легко усидеть на спине верблюдицы и не свалиться, но очень сложно понимать и использовать ее настолько, чтобы предпринимать долгие путешествия, не изнуряя ни всадника, ни животное. Тафас давал мне советы, пока мы двигались: на самом деле это был единственный предмет, о котором он заговаривал. Приказ охранять меня от контактов с людьми, казалось, замкнул даже его собственные уста. Жаль, его диалект интересовал меня.

Довольно близко к северному берегу Мастуры мы нашли колодец. Рядом с ним находились разрушенные каменные стены, когда-то бывшие бараком, а напротив них — небольшие навесы из веток и пальмовых листьев, под которыми сидело несколько бедуинов. Мы не поздоровались с ними. Вместо этого Тафас повернулся к развалинам и спешился; и я сидел в их тени, пока он с Абдуллой поил животных и доставал воду для них и для меня. Колодец был старым и широким, с хорошей каменной кладкой и крепким покрытием сверху. Он был около двадцати футов глубиной, и для удобства путешественников, не имеющих веревки, как мы, в кладке была устроена прямоугольная труба, чтобы руками и ногами встать по углам, склониться к воде и наполнить горло.

Ленивые руки нашвыряли в шахту столько камней, что до половины колодец был забит, и воды было немного. Абдулла связал вокруг плеч свои развевающиеся рукава, подоткнул полы за пояс с патронами и проворно стал лазать вверх-вниз, каждый раз добывая четыре-пять галлонов воды, которую наливал для наших верблюдов в каменное корыто рядом с колодцем. Верблюды выпили каждый галлонов по пять, потому что прошлым днем их поили в Рабеге. Потом мы оставили их немного побродить, а сами спокойно сидели, вдыхая легкий ветер с моря. Абдулла закурил сигарету в награду за свои труды.

Несколько гарб пришли с большим стадом племенных верблюдов и начали их поить, послав одного к колодцу наполнить их большую кожаную бадью, пока остальные встали в круг, взявшись за руки, и запели громкую песню на staccato[42]. Мы наблюдали за ними, не вступая в разговоры, так как они были из клана масрух, а мы — бени-салем, и, хотя два клана были сейчас в мире, могли проходить по владениям друг друга, но это было только временной мерой из-за предстоящей войны шерифа с турками, а не доброй волей, идущей из глубины души.

Пока мы смотрели, двое всадников на чистокровных верблюдах легкой и быстрой рысью подъехали к нам с севера. Оба были молоды. Один был в богатых кашмирских одеждах и тяжелом шелковом головном платке с вышивкой. Другой был одет попроще, в белом хлопке, с красным хлопчатобумажным головным убором. Они остановились в стороне колодца, и более нарядный грациозно соскользнул на землю, даже не опустив верблюда на колени, и бросил поводья своему спутнику, беспечно сказав: «Напои их, пока я прогуляюсь и отдохну». Затем он прошелся вокруг и сел под нашей стеной, глядя на нас с нарочитой беззаботностью. Он предложил нам сигарету, только что скрученную и зализанную, сказав: «Вы из Сирии будете?» Я вежливо парировал, предположив, не из Мекки ли он, и он, так же как и я, не дал прямого ответа. Мы поговорили немного о войне и о худобе масрухских верблюдиц.

Тем временем другой всадник стоял в стороне, равнодушно глядя на окружающих, видимо, ожидая, пока гарб закончат поить свое стадо, и придет его очередь. Молодой господин крикнул: «Что такое, Мустафа? Напои их сейчас же». Слуга подошел и угрюмо сказал: «Они меня не пропустят». «Во имя милости Бога![43] — яростно вскричал хозяин, поднявшись на ноги, и резко ударил злополучного Мустафу трижды или четырежды по голове и по плечам своей палкой для верховой езды. — Иди и попроси их». У Мустафы был уязвленный, изумленный и сердитый вид, как будто он собирался дать сдачи, но поразмыслил как следует и побежал к колодцу.

Потрясенные гарб из жалости освободили ему место и позволили двум его верблюдам напиться из своей бадьи. Они шепнули: «Кто это?», и Мустафа сказал: «Родственник нашего повелителя из Мекки». Они сразу же сбегали, отвязали поклажу от одного седла, и разложили перед двумя верховыми верблюдами корм — зеленые листья и почки терновника. Их собирали, обивая низкие кусты тяжелой палкой, и тогда сломанные кончики веток сыпались дождем на ткань, расстеленную вокруг на земле.

Молодой шериф следил за ними с удовлетворением. Когда его верблюд наелся, он медленно и без видимого усилия наклонил его шею в сбрую, устроился поудобнее и послал нам елейный привет, моля Бога щедро воздать арабам. Они пожелали ему счастливого пути, и он отбыл на юг, тогда как Абдулла собрал наших верблюдов, и мы выступили на север. Десять минут спустя я услышал сдавленный смех старого Тафаса и увидел довольные морщинки между его седой бородой и усами.

«Что с тобой, Тафас?» — спросил я.

«Мой господин, ты видел этих двух всадников у колодца?»

«Шерифа и его слугу?»

«Да; но это были шериф Али ибн эль Хуссейн из Модига и его двоюродный брат, шериф Мохсин, правители племени харит, кровных врагов масрух. Они боялись, что их задержат или не подпустят к воде, если арабы их узнают. Поэтому они притворились хозяином и слугой из Мекки. Ты видел, в какой ярости был Мохсин, когда Али его бил? Али — дьявол. Одиннадцати лет он сбежал из отцовского дома к дяде, чьим ремеслом был грабеж паломников, и жил под его присмотром много месяцев, пока отец его не поймал. Он был с нашим повелителем Фейсалом с первого дня битвы в Медине и вел племя атейба по равнинам вокруг Аара и Бир Дервиша. Все это были бои на верблюдах; и Али не взял бы с собой человека, который не мог бы делать так, как он — бежать рядом с верблюдом, одной рукой цепляясь за седло и держа винтовку. Дети харит — дети битвы». В первый раз старик произнес так много слов.

Пока он говорил, мы осматривались на ослепительной равнине, теперь почти лишенной деревьев и становившейся все мягче под ногами. Сначала там были серые голыши, уложенные, как гравий. Затем становилось все больше песку, а камни попадались реже, пока мы не стали различать цвета отдельных слоев, порфир, зеленый сланец, базальт. Наконец вокруг был почти чистый белый песок, под которым лежало более жесткое напластование. Наши верблюды ступали по этой дороге, как по пуховому ковру. Частички песка были чистыми и отшлифованными, и отражали блеск солнца, как маленькие бриллиантики, так ярко, что через некоторое время я не мог это выдерживать. Я сощурился изо всех сил и натянул головной платок вперед над глазами и под глазами, как забрало, стараясь закрыться от жара, который поднимался прозрачными волнами с земли и бился мне в лицо. В восьми милях перед нами огромная вершина Рудва за Йенбо маячила и блекла в слепящих испарениях, скрывающих его подножие. Совсем рядом, на равнине, поднимались небольшие бесформенные холмы Хесны, которые, казалось, преграждали нам путь. Справа от нас был крутой хребет Бени-Айюб, зубчатый и узкий, как лезвие пилы, первый край группы гор между Техамой и высоким откосом плоскогорья вокруг Медины. Этот Тареиф Бени-Айюб распадался на севере на группы менее высоких голубых холмов, мягких по структуре, позади которых высокими последовательными уступами, как зазубренная лестница, высился, красный от заходящего солнца, центральный массив Джебель Субх с его фантастическими гранитными шпилями.

Чуть позже мы свернули вправо с дороги паломников и немного срезали путь через постепенно поднимающиеся хребты из твердого базальта, погребенные под песком, так что только самые высокие их груды показывались над поверхностью. Там скапливалось достаточно влаги, чтобы по склонам росло много жесткой, похожей на проволоку, травы и кустарника, где паслись немногочисленные овцы и козы. Там Тафас показал мне камень, обозначающий границу владений масрух, и сказал с мрачным удовольствием, что теперь он дома, во владениях своего племени, и может ослабить бдительность.

Пустыню считают бесплодной землей, которой может располагать кто угодно; но на самом деле каждая гора и долина имели признанного владельца, и право его семьи или клана на нее немедленно защищалось от посягательства. Даже у деревьев и колодцев были свои хозяева, которые позволяли людям разводить костры из одних и свободно пить из других столько, сколько им требовалось, но они сразу остановили бы любого, кто попытался бы поставить эту собственность на свой счет и эксплуатировать ее или ее продукты для частной выгоды. Пустыня содержалась в странном коммунизме, где Природа и стихии были в свободном пользовании каждого знакомого и дружественного лица для его собственных нужд, и не более. Из этого логически следовало, что такое дозволение распространялось только на людей пустыни, и они были суровы к чужакам, не имеющим знакомых и поручителей, поскольку общая безопасность находилась под общей ответственностью членов рода. Тафас в своей собственной местности мог легко нести бремя забот обо мне.

Долины становились резко очерченными, с чистыми руслами из песка и голышей, иногда попадались большие валуны, принесенные потоком. Там было много кустов ракитника, в приятных для глаза серых и зеленых тонах, хорошего для топлива, хоть и бесполезного для фуража. Мы упорно всходили вверх, пока не вышли снова на главную дорогу паломников. По ней мы держали путь до заката, когда увидели перед собой деревушку Бир эль Шейх. В ранних сумерках, когда зажигались костры для ужина, мы проехали по ее открытой улице и сделали привал. Тафас зашел в одну из двадцати жалких хижин, и после короткого разговора шепотом, с долгими паузами, купил муки, из которой на воде замесил лепешку двух дюймов толщиной и восьми дюймов шириной. Ее он закопал в пепел костра, разведенного для него на хворосте женщиной из Субха, которую он, видимо, знал. Когда лепешка испеклась, он вытащил ее из огня и похлопал по ней, чтобы стрясти золу, потом мы разделили ее вместе, пока Абдулла ушел купить табака.

Мне рассказали, что в этих местах были два колодца, выложенные камнями, на дне южного склона, но у меня не было охоты идти смотреть на них, потому что долгая поездка этим днем утомила мои непривычные мышцы, а жар равнины был мучительным. Моя кожа была вся в волдырях, и глаза болели от блеска серебряного песка и сверкающей гальки, бьющего в глаза под острым углом. Последние два года я провел в Каире, весь день за столом или в напряженных раздумьях, в маленьком переполненном кабинете, полном посторонних шумов, где все время ждала сотня спешных разговоров, но без каких-либо физических неудобств, кроме прогулки каждый день между офисом и гостиницей. Поэтому смена обстановки была суровой, учитывая, что у меня не было времени постепенно приспособиться к постоянным ударам солнца Аравии и долгой, монотонной поступи верблюда. До того, как будет достигнут лагерь Фейсала, предстояла еще одна остановка этой ночью и долгий завтрашний путь.

Так что я был благодарен за стряпню и за покупки, на которые ушел час, и за второй час отдыха после этого, по общему согласию между нами; и огорчен, когда он закончился, и мы вернулись в седло, и ехали в кромешной тьме вверх по долинам и вниз по долинам, вступая и выступая из полос воздуха, которые были горячими в узких лощинах, но свежими и бодрящими на открытых местах. Земля под ногами, наверное, была песчаной, потому что безмолвие нашей поступи ранило мои напряженные уши, и гладкой, так как я то и дело засыпал в седле, внезапно и болезненно просыпаясь через несколько секунд, когда инстинктивно цеплялся за луку седла, чтобы удержать равновесие, нарушенное каким-нибудь неверным шагом животного. Было слишком темно, а рельеф местности был слишком непримечательным, чтобы привлекать мои измученные, слезящиеся глаза. Наконец мы остановились на долгий, хороший отдых после полуночи; и я завернулся в покрывало и уснул в удобнейшей песчаной ямке еще до того, как Тафас пристроил на привал моего верблюда, поставив его на колени.

Три часа спустя мы двигались снова, теперь при угасающем свете луны. Мы шли через вади Маред, сквозь ночь, мертвенную, жаркую, безмолвную, и с каждой стороны стояли горы с острыми вершинами, черно-белые в разреженном воздухе. Там было много деревьев. Рассвет пришел наконец, когда мы вышли из тесноты на широкое место, на ровной поверхности которого беспокойный ветер прихотливо ткал круги из пыли. День всегда придавал сил, а сейчас прямо справа от нас показался Бир ибн Хассани. Опрятное селение из нелепых маленьких домиков, коричневых и белых, которые сгрудились вместе в целях безопасности, выглядело кукольным и более одиноким, чем пустыня, в необъятной тени темного обрыва Субха позади. Пока мы осматривали его в надежде найти жизнь у его дверей, солнце стремилось ввысь, и изрезанные скалы в тысячах футов над нашими головами теряли очертания при ярких вспышках белого света в небе, еще желтоватом от мимолетного рассвета.

Мы ехали вдоль по великой долине. Всадник на верблюде, болтливый и старый, выехал со стороны домов и трясся по направлению к нам. Он назвался Халлафом, чересчур дружелюбно. Его приветствие прервало обычное течение беседы, и, когда она продолжилась, он попытался вынудить нас к разговору. Однако Тафас был недоволен его обществом и отвечал коротко. Халлаф был настойчив, и наконец, чтобы закрепить отношения, наклонился и стал рыться в своей седельной сумке, пока не нашел маленький закрытый горшочек из эмалированного железа, в котором находилась добрая порция главной пищи путешественников в Хиджазе. Это была вчерашняя пресная лепешка, но размятая в пальцах, когда была еще теплой, и пропитанная жидким маслом так, что ее частички с трудом разлеплялись. Затем она была подслащена сахаром и скатывалась, как сырые опилки, пальцами в шарики.

Я съел немного для первого раза, в то время как Тафас и Абдулла принялись за нее энергично, и за свою щедрость Халлаф остался полуголодным; так ему было и надо, потому что среди арабов считалось изнеженностью запасаться провизией для дороги на какую-то сотню миль. Теперь мы были друзьями, и беседа началась снова, когда Халлаф рассказал нам о последней схватке и поражении, которое Фейсал потерпел прошлым днем. Вроде бы он был выбит из Хейфа у истока вади Сафра и теперь был в Хамре, совсем недалеко перед нами; или, по меньшей мере, Халлаф думал, что он там; мы могли узнать наверняка в Васте, следующей деревне на нашем пути. Бой не был жестоким, но было несколько жертв, все среди соплеменников Тафаса и Халлафа, имена и ранения каждого были перечислены.

Тем временем я осматривался, с интересом обнаружив вокруг новую местность. Песок и детрит, как прошлой ночью и в Бир эль Шейхе, исчезли. Мы двигались вверх по долине, от двухсот до пятисот ярдов в ширину, по гальке и легкой почве, довольно твердой, со случайными возвышениями из расколотого зеленого камня, выходящего на поверхность в середине. Было много терновых деревьев, несколько акаций, тридцати и более футов высотой, восхитительно зеленых, много тамариска и мягкого кустарника, так что все выглядело очаровательным, хорошо ухоженным парком в длинных нежных тенях раннего утра. Выметенная земля была такой ровной и чистой, камешки — такими пестрыми и такой веселой расцветки, что пейзаж казался рукотворным, и это чувство усиливалось прямыми, четкими линиями гор. Они поднимались равномерно с каждой стороны, по тысяче футов высотой, уступами гранитно-коричневых и темно-порфировых скал с розовыми пятнами; и по странной случайности эти раскаленные горы покоились на тысячефутовых основаниях из острых крестообразных камней, необычный цвет которых предполагал на них тонкий слой мха.

Мы ехали по этим прекрасным местам около семи миль к небольшому водоразделу, пересеченному стеной из гранитных осколков, сейчас не более чем бесформенной грудой, но когда-то, несомненно, преградой для путников. Она тянулась от скалы к скале, и даже выше к склонам холмов, где только они были не слишком крутые. В центре, где проходила дорога, были устроены два маленьких ограждения вроде загонов. Я спросил Халлафа, для чего предназначена эта стена. Он ответил, что побывал в Дамаске, и в Константинополе, и в Каире, и что имеет много друзей среди известных людей Египта. А знаю ли я там каких-либо англичан? Халлаф, казалось, любопытствовал о моих намерениях и моей истории. Он попытался подловить меня на египетских фразах. Когда я ответил на диалекте Алеппо, он заговорил о влиятельных сирийцах, известных ему. Я знал их тоже; и он переключился на местных политиков, задавая осторожные вопросы, деликатно и издалека, о шерифе и его сыновьях, и что, по моему мнению, собирается делать Фейсал. Я знал об этом еще меньше, чем он, и отвечал непоследовательно. Тафас пришел мне на помощь и сменил тему. Впоследствии мы узнали, что Халлаф был на содержании у турок и посылал им регулярные доклады о том, что происходило вокруг Бир ибн Хасана с арабскими войсками.

За стеной мы попали в приток вади Сафра, более пустынную и каменистую долину, где горы были не такими красивыми. Она переходила в другую, а от нее далеко внизу, на западе, располагалась кучка темных пальм, которую арабы назвали Джедида, одна из деревушек рабов в вади Сафра. Мы повернули направо, через другую седловину, а затем вниз, на несколько миль к углу высоких скал. Мы обогнули их и оказались вдруг в вади Сафра, искомой долине, и в середине Васты, самой большой деревни в ней. Васта, очевидно, состояла из множества гнезд домов, уцепившихся за склоны гор с каждой стороны русла на прибрежной почве, или стоящих на островках детрита между разнообразными, глубокими каналами, которые в целом составляли основную долину.

Мы ехали между двумя или тремя такими застроенными островками, направляясь на дальний берег долины. На пути у нас было главное русло, зимой полное воды, извилистое, из белой гальки и довольно ровных валунов. На середине его, между двумя пальмовыми рощами по разным берегам, лежал чистый водоем, около двух тысяч ярдов в длину и двадцати футов в ширину, с песчаным дном, ограниченный с каждого края лужайкой в десять футов, плотно заросшей травой и цветами. Там мы остановились на минуту, чтобы дать нашим верблюдам опустить головы и напиться до отвала, и облегчение для наших глаз от вида травы после целого дня мучительного сверкания камней было таким неожиданным, что невольно я взглянул посмотреть, не облако ли закрыло солнце.

Мы поехали вверх по течению к саду, из которого поток, искрясь, выходил по каменному каналу; и затем повернули через шламовую стену сада в тень его пальм, к другой одинокой деревушке. Тафас прокладывал путь по ее улочке (дома были такими низкими, что из седла мы смотрели сверху вниз на их крыши), и около одного из самых крупных остановился и стукнул в незапертую дверь. Раб открыл нам, и мы спокойно спешились. Тафас устроил верблюдов, ослабил на них подпругу и рассыпал перед ними корм из душистой копны у ворот. Потом он повел меня в комнату для гостей, небольшое, темное, чистое место из глиняных кирпичей, покрытое распиленными пополам пальмовыми бревнами поверх прибитой земли. Мы сели на коврик из пальмовых листьев, лежащий на земле. Земля в этой душной долине очень нагрелась; и постепенно мы улеглись рядом на пол. Затем гудение пчел где-то в садах и жужжание мух, вьющихся над нашими закрытыми лицами, убаюкало нас.

До того, как мы проснулись, хлеб и финики были приготовлены для нас домашними. Финики были свежими, сладкими, таяли во рту, я никогда таких не пробовал. Владелец дома, гарб, был вместе с соседями на службе Фейсала, а его жены и дети были с верблюдами в горах, в палатках. Как правило, арабы племен вади Сафра жили в этих деревнях пять месяцев в году. В другое время эти сады вверялись рабам, неграм, вроде тех рослых парней, которые принесли нам поднос, толстые конечности и пухлые блестящие тела которых смотрелись забавно в чужих краях, среди арабов, сложенных, как птицы. Халлаф рассказал мне, что эти черные происходили из Африки, их привозили под видом своих детей фиктивные отцы из племени тахрури и продавали во время паломничества в Мекке. Когда они набирали силу, то ценились от пятидесяти до восьмидесяти фунтов за штуку, и за ними тщательно смотрели, чтобы они оправдывали свою цену. Некоторые становились домашними или личными слугами своих хозяев; но большинство посылали в пальмовые деревни в этих нездоровых долинах с проточной водой, где климат был слишком вредным для работы арабов, но рабы там преуспевали, строили себе крепкие дома, сходились с рабынями и делали всю ручную работу по хозяйству.

Они были очень многочисленны — к примеру, тринадцать их деревень находилось бок о бок здесь, в вади Сафра — поэтому они составляли собственное общество и жили почти что в свое удовольствие. Их работа была трудна, но смотрели за ними слабо, и убежать было легко. По закону они были в тяжелом положении, так как не могли апеллировать к племенному правосудию или даже к суду шерифа; но общественное мнение и личный интерес не одобряли никакой жестокости по отношению к ним, и догмат веры о том, что отпустить раба на волю — благое дело, значил на практике, что почти все обретали в итоге свободу. Они делали карманные сбережения в течение всей службы, если были сметливы. Те, кого я видел, имели собственность и объявляли себя довольными. Они выращивали дыни, кабачки, огурцы, виноград и табак для себя, помимо фиников, избыток которых посылался в Судан по морю на доу[44] и обменивался на кукурузу, одежду и предметы роскоши из Африки или Европы.

После того как полуденная жара спала, мы снова сели в седло и поехали вдоль чистой медлительной речушки, пока она не спряталась в пальмовых садах за низкими оградами из глины, высушенной на солнце. Там и сям между корнями деревьев были прорыты канальчики на фут или два глубиной, задуманные так, что вода направлялась в них по каменному каналу, и каждое дерево снабжалось водой по очереди. Источником воды владела община и делила ее между землевладельцами по минутам или часам в день или в неделю согласно традиции. Вода была немного солоновата, как и требовалось для лучших пальм; но она была достаточно пресной в частных колодцах внутри рощ. Эти колодцы попадались очень часто, и вода в них находилась в трех-четырех футах от поверхности.

Дорога вела нас через центральную деревню и ее рыночную улицу. В лавках было мало товаров, и все это место было в запустении. В прошлом поколении Васта была многолюдной (говорят, там была тысяча домов), но однажды накатила огромная стена воды с вади Сафра, насыпи вокруг многих пальмовых садов были разрушены, и пальмы снесло. Некоторые островки, на которых веками стояли дома, были затоплены, и глиняные дома снова смешались с глиной, погребая под собой несчастных рабов. Людей можно было бы заменить новыми, и деревья тоже, если бы осталась почва; но сады были возведены на земле, упорно отвоеванной у паводков годами труда, и эта волна — в восемь футов, несущаяся три дня — урезала участки на своем пути до их исконных каменных берегов.

Чуть выше Васты мы вошли в Харму, крошечное поселение с роскошными пальмовыми рощами, где протекал северный приток. За пределами Хармы долина несколько расширялась до площади примерно в четыреста ярдов, в русле из мелкой гальки и песка, очень гладко прибитого зимними дождями. Ее ограждали голые красные и черные скалы, вершины и гребни которых были острыми, как лезвие ножа, и отражали солнце, как металл. Свежесть деревьев и травы рядом с ними казалась роскошью. Теперь мы видели отряды солдат Фейсала и пасущиеся стада их верховых верблюдов. Пока мы не достигли Хамры, в каждом уголке скал и под каждой группой деревьев были бивуаки. Оттуда кричали бодрые приветствия Тафасу, который, возвращаясь к жизни, махал им в ответ и звал их, спеша довести до конца свои обязательства по отношению ко мне.

Хамра открылась нам слева. Это была деревня около сотни домов, зарытых среди садов в земляные насыпи около двадцати футов высотой. Мы перешли вброд речку и двинулись вверх по тропинке между деревьев, окруженной стеной, к вершине одной из этих насыпей, где поставили верблюдов на колени у ворот длинного низкого дома. Тафас что-то сказал рабу, который стоял там, держа меч с серебряной рукоятью. Тот ввел меня во внутренний двор, на дальней стороне которого, обрамленная колоннами черного дверного проема, стояла белая фигура, напряженно ожидая меня. Я почувствовал с первого взгляда, что это тот человек, искать которого я пришел в Аравию — вождь, который поведет Арабское восстание к его славе. Фейсал выглядел очень высоким, стройный, как колонна, в длинных белых шелковых одеждах и коричневом головном платке, закрепленном блестящим шнуром, алым с золотом. Его веки были опущены; черная борода и бесцветное лицо походили на маску при странной, застывшей настороженности его фигуры. Его руки были скрещены спереди на кинжале.

Я приветствовал его. Он пропустил меня в комнату и сел на ковер у двери. Когда мои глаза привыкли к тени, я увидел, что комната была наполнена молчаливыми фигурами, которые пристально смотрели на меня или на Фейсала. Его взгляд был сосредоточен на его руках и кинжале, который он медленно вертел в пальцах. Наконец он мягко осведомился, как я нашел путешествие. Я заговорил о жаре, и он спросил, какое расстояние отсюда до Рабега, заметив, что я доехал быстро для этого времени.

«И как вам нравится здесь, в вади Сафра?»

«Здесь хорошо; но далеко от Дамаска».

Мои слова упали в середину, как меч. Все вздрогнули. Затем каждый замер там, где сидел, на минуту затаив дыхание. Одни, возможно, мечтали о далекой победе; мысли других, может быть, отражали их недавнее поражение. Фейсал наконец поднял глаза, улыбнулся мне и сказал: «Хвала Богу, и турки к нам ближе». Мы все улыбнулись вместе с ним; и я поднялся и попросил разрешения ненадолго выйти.

Под высоким сводами пальм с ребристыми ветвями, на мягком лугу, я нашел аккуратный лагерь солдат египетской армии с Нафи-беем, их майором из Египта, посланным недавно из Судана сэром Реджинальдом Уингейтом на помощь арабскому восстанию. Этот лагерь состоял из горной батареи и нескольких пулеметов, и солдаты выглядели лучше, чем чувствовали себя. Сам Нахи был дружелюбным, добрым, гостеприимным по отношению ко мне, несмотря на слабое здоровье и возмущение тем, что его послали так далеко в пустыню служить на ненужной и тяжкой войне.

Египтяне, домоседы и любители удобств, всегда находили перемены несчастьем. Сейчас они переносили трудности из чистой филантропии, что было им еще тяжелее. Они сражались с турками, к которым были душевно расположены, на стороне арабов, чуждого им народа, говорящего на родственном языке, но от этого еще более непохожего на них по характеру и грубого в быту. Арабы казались скорее враждебными к материальным благам цивилизации, чем ценили их. Они встречали непристойными плевками благие намерения хоть как-то приукрасить их наготу.

Англичане, уверенные в своем абсолютном превосходстве, были настойчивыми помощниками и не слишком роптали; но египтяне потеряли веру. У них не было ни того коллективного чувства долга перед Государством, ни того чувства личной ответственности, которое толкает упирающегося человека продолжать свой путь. Полицейская обязанность, которая была сильнейшим чувством англичан по отношению к беспорядку у соседей, в их случае заменялась инстинктивным побуждением по возможности тайно выступать на другой стороне. И вот, хотя с этими солдатами все было в порядке, у них был обильный рацион, хорошее здоровье, и среди них не было жертв, они находили, что не все в порядке с вселенной, и надеялись, что этот нежданный англичанин пришел, чтобы все поставить на место.

О прибытии Фейсала объявил Мавлюд эль Мухлюс, арабский фанатик из Техрита, который за безудержный национализм был дважды разжалован в турецкой армии и провел два года в ссылке секретарем ибн Рашида в Неджде. Он командовал турецкой кавалерией перед Шейбой и там был принят нами. Как только он услышал о восстании шерифа, то пришел к нему добровольцем и был первым офицером регулярных войск, присоединившимся к Фейсалу. Теперь он номинально был его адъютантом.

Он горько жаловался, что их плохо снабжают по всем статьям. Это главная причина их теперешнего трудного положения. Они получают от шерифа тридцать тысяч фунтов в месяц, но мало муки и риса, мало ячменя, мало винтовок, недостаточно боеприпасов, ни пулеметов, ни горных орудий, ни технической помощи, ни информации.

На этом я прервал Мавлюда и сказал, что именно для того я и приехал, чтобы узнать их нужды и доложить о них, но что я смогу работать с ними, только если мне объяснят общую ситуацию. Фейсал согласился и начал набрасывать мне картину истории их восстания с самого начала.

Первый бросок на Медину был отчаянным делом. Арабы были плохо вооружены, им не хватало боеприпасов, а турки имели большие силы, поскольку отделение Фахри только что прибыло, и войска, сопровождавшие фон Штоцингена в Йемен, были еще в городе. На высшей точке кризиса клан бени-али сломался; и арабы были выброшены за стены. Затем турки открыли по ним артиллерийский огонь; и арабы, непривычные к этому новому оружию, пришли в ужас. Племена аджейль и атейба укрылись в безопасное место и отказались двигаться снова. Фейсал и Али ибн эль Хуссейн напрасно разъезжали в открытую перед своими людьми, чтобы показать, что взрывающиеся снаряды не так смертельны, как кажется по их звукам. Моральное разложение углублялось.

Отряды клана бени-али приблизились к турецкому командованию с предложением сдаться, если их деревни пощадят. Фахри вступил с ними в игру, и, когда последовало затишье в военных действиях, окружил пригород Авали своими войсками; затем он внезапно приказал взять его штурмом и перебить все живое в его стенах. Сотни жителей были изнасилованы и зарезаны, дома сожжены, живых и мертвых вместе швыряли в пламя. Фахри и его люди служили вместе и изучили на северных армянах искусство как медленного, так и быстрого истребления.

Этот горький вкус турецкого способа ведения войны вызвал потрясение по всей Аравии, поскольку первым правилом арабской войны была неприкосновенность женщин; вторым — пощада жизни и чести детей, слишком юных, чтобы сражаться вместе с мужчинами; третьим — сохранение в целости имущества, которое нельзя было унести с собой. Арабы вместе с Фейсалом осознали, что войну против них ведут по другим правилам, и отступили за пределы досягаемости, чтобы выиграть время и перестроиться. Больше не стоял вопрос ни о какой покорности: разгром Авали открыл путь мести, кровь за кровь, и поставил их перед долгом сражаться до конца своих сил; но теперь было видно, что дело будет долгим, и что, имея только пушки, заряжаемые с дула, вряд ли можно ожидать победы.

И вот они отступили от равнин вокруг Медины в горы через дорогу Султани, близ Аара, Рахи и Бир Аббаса, где немного отдохнули, пока Али и Фейсал посылали гонца за гонцом в Рабег, на их морскую базу, узнать, когда ждать свежих припасов, денег и оружия. Восстание началось наудачу, по прямому приказу их отца, и старик, слишком независимый, чтобы полностью довериться своим сыновьям, не выработал с ними никаких договоренностей о его продолжении. Поэтому в ответ пришло только немного пищи. Позже было получено несколько японских винтовок, в большинстве сломанных. Те, что пока были целы, имели настолько скверные стволы, что самые ретивые из арабов взорвали их с первой же попытки. Денег не было послано вообще: вместо них Фейсал наполнил камнями внушительный сундук, держал его запертым и тщательно перевязанным, под охраной собственных рабов на каждом дневном марше, и каждую ночь старательно водворял его в свою палатку. Такими театральными эффектами братья пытались удержать свои тающие войска.

Наконец Али направился в Рабег выяснить, что происходит с организацией. Он узнал, что Хуссейн Мабейриг, местный вождь, настроился на то, что турки одержат победу (он мерился с ними силами дважды, и оба раза кончились хуже некуда), и, соответственно, решил, что лучше всего будет пойти за ними. Когда припасы для шерифа прибывали от британцев, он присваивал их и тайно складывал в собственных домах. Али выступил с демонстрацией и послал срочные письма к сводному брату Зейду, чтобы тот присоединился к нему с подкреплением из Джидды. Хуссейн в страхе ускользнул в горы и был поставлен вне закона. Два шерифа завладели его деревнями. Там они нашли великое множество оружия и пищи, достаточное на месяц для их армий. Искушение возможностью передышки было слишком велико для них: они осели в Рабеге.

Фейсал при этом остался внутри страны один, и скоро оказался в изоляции, на мелководье, поневоле зависимый от местного снабжения. Он терпел это некоторое время, но в августе воспользовался визитом полковника Вильсона в недавно завоеванный Йенбо, чтобы прийти и дать полное объяснение своих срочных нужд. Фейсал и его история произвели впечатление на Вильсона, и он сразу же пообещал им батарею горных орудий и несколько «максимов», под управлением рядовых и офицеров египетского армейского гарнизона в Судане. Этим объяснялось присутствие Нафи-бея и его части.

Арабы воспряли духом, когда они прибыли, и поверили, что теперь стоят наравне с турками; но четыре орудия были двадцатилетней давности, крупповские, с дальностью стрельбы всего три тысячи ярдов; а их команды не были еще готовы разумом и душой к иррегулярной войне. Однако они всей толпой двинулись вперед и дошли до турецких аванпостов, а затем до их прикрытий, после чего Фахри, начинающий серьезно беспокоиться, явился лично, осмотрел фронт и сразу же усилил подразделение в Бир Аббасе, находящееся под угрозой, до трех тысяч. У турок была полевая артиллерия и гаубицы, и вдобавок преимущество высокой наблюдательной позиции. Они начали тревожить арабов косвенным огнем и чуть не попали снарядом в палатку Фейсала, когда внутри совещались вожди. Египетским артиллеристам приказали открыть ответный огонь и подавить вражеские орудия. Им пришлось отвечать, что их оружие бесполезно, поскольку не может покрыть девяти тысяч ярдов. Их осмеяли; и арабы побежали назад, в ущелья.

Фейсал был глубоко обескуражен. Его люди устали. Он многих потерял. Его единственно эффективной тактикой против врага были внезапные вылазки в тылу, быстрые верховые рейды, и много верблюдов было убито, ранено или загнано этими расточительными мерами. Он колебался, вытащит ли всю войну на своих плечах, когда Абдулла задерживается в Мекке, а Али с Зейдом — в Рабеге. Наконец он отвел основную массу своих сил, оставив ветви племен гарб, которые жили в Бир Аббасе, чтобы те поддерживали давление на турецкие колонны снабжения и линии коммуникаций постоянными сериями набегов, в которых он не мог участвовать сам.

Но все же он не боялся, что турки внезапно пойдут на него снова. То, что ему не удалось произвести на них никакого впечатления, не вселило в него ни малейшего уважения к туркам. Его недавнее удаление в Хамру не было вынужденным: это был жест отвращения, потому что он устал от своего очевидного бессилия и решился иметь достоинство хоть немного отдохнуть.

В конце концов, обе стороны были еще неопытны. Вооружение турок давало им превосходство так долго, что арабы никогда не вступали в схватки. По этой причине большинство рукопашных сражений происходило ночью, когда орудия были слепы. Для моих ушей эти бои казались странно примитивными, притом, что в качестве предварительного поединка остроумия с обеих сторон изливались потоки слов. После грязнейших оскорблений на всех известных им языках наступала высшая точка, когда турки в бешенстве обзывали арабов «англичанами», а арабы вопили им в ответ: «Немцы!» Разумеется, никаких немцев в Хиджазе не было, и я был первым англичанином; но каждая из сторон наслаждалась руганью, и любой эпитет язвил в устах этих мастеров.

Я спросил Фейсала, каковы его планы теперь. Он сказал, что, пока не падет Медина, они неизбежно прикованы здесь, в Хиджазе, и вынуждены плясать под дудку Фахри. По его мнению, турки собирались отвоевать Мекку. Основная масса их войск была сейчас подвижной колонной, которую они могли направить к Рабегу, выбрав дорогу, державшую арабов в постоянной тревоге. Пассивная оборона холмов Субха показала, что арабы в пассивной обороне не блещут. Когда враг двинется, его надо встретить наступлением.

Фейсал собирался отойти дальше, к вади Йенбо, границе крупного племени джухейна. Оттуда со свежими новобранцами он мог двинуться в поход на восток, к Хиджазской железной дороге за Мединой, в тот момент, когда Абдулла выступит по лавовой пустыне, чтобы атаковать Медину с востока. Он надеялся, что Али пойдет одновременно из Рабега, в то время как Зейд двинется в вади Сафра, чтобы заняться крупными турецкими силами в Бир Аббасе и держать их в стороне от главного боя. По этому плану Медине угрожали бы и атаковали бы ее со всех сторон сразу. Каков бы ни был успех атаки, сосредоточение сил с трех сторон, по меньшей мере, остановила бы планируемый прорыв турок с четвертой стороны и дала бы Рабегу и южному Хиджазу передышку, чтобы обеспечить эффективную оборону или контратаку.

Мавлюд, беспокойно сидевший в течение всего нашего долгого, неспешного разговора, не мог больше сдерживаться и выкрикнул: «Не пишите о нас историю. Все, что нужно — это драться, и драться, и убивать их. Дайте мне батарею шнейдеровских горных орудий и пулеметов, и я все это вам закончу. Мы все говорим и говорим, а не делаем ничего». Я ответил так же горячо, и Мавлюд, великолепный боец, который считал победный бой напрасным, если не мог показать раны, подтверждающей его участие, перебил меня. Мы пререкались, в то время как Фейсал сидел рядом и довольно усмехался.

Этот разговор был для него праздником. Он был достаточно ободрен уже таким пустяком, как мой приезд; так как был человеком настроений, в котором сразу вспыхивали восторг и отчаяние, а сейчас еще и до смерти усталым. Он выглядел на много лет старше своих тридцати одного; и его темные, зовущие глаза, посаженные немного наискось на его лице, были налиты кровью, а впалые щеки глубоко изрезаны и собраны складками от раздумий. Он не был создан природой для мышления, так как от этого хромала его скорость действия; работа мысли испещрила его черты морщинами страдания. На вид он был высок, грациозен и энергичен, с прекраснейшей походкой и королевским достоинством в посадке головы и плеч. Конечно, он знал это, и во многом его поведение на людях определяли вздохи и жесты.

Его движения были неудержимы. Он показывал себя горячим и чувствительным, даже до неразумия, и быстро срывался. Вожделение и физическая слабость сочетались в нем, пришпоренные отвагой. Его личное обаяние, его неосмотрительность, драматический оттенок хрупкости как единственное исключение в этом гордом характере делали его кумиром среди его приверженцев. Никто не спрашивал, был ли он щепетилен; но позже он доказал, что может платить доверием за доверие, подозрением за подозрение. В нем было больше остроумия, чем юмора.

Закалка в окружении Абдул Хамида сделала его непревзойденным дипломатом. Военная служба у турок дала ему рабочее знание тактики. Жизнь в Константинополе и в турецком парламенте познакомила его с европейскими делами и манерами. Он осторожно судил о людях. Если бы у него были силы для воплощения своих мечтаний, он зашел бы очень далеко, потому что был поглощен своей работой и ни для чего более не жил; но была опасность, что он износит себя, целясь всегда немного выше, чем следует, или умрет от переизбытка деятельности. Его люди рассказали мне, как после долгого боя, в котором он был вынужден держать себя в руках, нести ответственность, контролировать и ободрять их, он упал в обморок, и его унесли прочь от его победы, без сознания, с пеной на губах.

Тем временем здесь, казалось, в нашем распоряжении, если у нас хватит сил его принять, был пророк, который, при должной маскировке, придал бы убедительную форму идее, стоящей за движением арабского восстания. Это было даже больше того, на что мы надеялись — и куда больше, чем заслуживал наш прерывистый курс. Цель моей поездки была достигнута.

Мой долг был теперь — кратчайшим путем прибыть в Египет с новостями и знаниями, обретенными тем вечером в роще пальм, вырастающих и цветущих в моей памяти тысячью ветвей, увешанных плодами и тенистыми листьями, под которыми я сидел, и слушал краем уха, и видел картины, в то время как сумерки сгущались в ночь; пока цепочка рабов с лампами не прошла по извилистым тропинкам между стволами пальм, и тогда мы с Фейсалом и Мавлюдом пошли назад через сады к маленькому дому, дворики которого были еще наполнены ожидающими людьми, в жаркую внутреннюю комнату, где собрались домашние; и там мы сели вместе перед дымящейся чашкой риса с мясом, поставленной рабами на коврик для ужина.

Столь смешанным было общество — шерифы, жители Мекки, шейхи племен джухейна и атейба, месопотамцы, аджейли — что я бросал им яблоки раздора, воспламеняющие темы для беседы, чтобы без промедления выяснить их характер и убеждения. Фейсал, куря бесчисленные сигареты, руководил разговором даже в самые горячие моменты, и наблюдать за тем, как он делал это, было приятно. Он в полной мере выказывал мастерство и такт, обладая подлинной способностью располагать чувства людей в свою пользу. Сторрс умел общаться так же плодотворно; но он выставлял напоказ свою силу, обнаруживая весь свой ум и техничность, все так и плясало в его руках. Фейсал, казалось, управлял своими людьми подсознательно: трудно было узнать, как его дух отпечатывался на них, слушались ли его. Искусство его было таким же великим, как у Сторрса; и оно было скрытым, так как Фейсал был рожден для него.

Арабы любили его открыто: в самом деле, по этим случайным встречам было ясно, какими героями были для племен шериф и его сыновья. Шериф Хуссейн (Сайидна, как они его называли) был внешне так чист и мягок, что для несведущих казался слабым; но эта внешность скрывала мастерскую политику, глубокое честолюбие и не свойственную арабам дальновидность, силу характера и упрямство. Его интерес к естественной истории вдохновил его спортивные инстинкты, и делал его (когда он того желал) точной копией бедуинского принца, в то время как мать-черкешенка наделила его качествами, чуждыми и туркам, и арабам, и он выказывал значительную проницательность, прибегая то к одной, то к другой части своего наследия, чтобы пользоваться своими преимуществами.

Но школа турецкой политики была столь постыдна, что даже лучший не мог выйти из нее незапятнанным. Хуссейн был в молодости честным, откровенным, и он научился не просто подавлять свою речь, но использовать речь для сокрытия своих подлинных целей. Это взращенное в нем искусство стало пороком, от которого он не мог освободиться. На старости лет двуличие затеняло все его общение. Как облако, оно скрывало его решительность, его житейскую мудрость, его бодрую силу. Многие отрицали в нем такие качества: но история доказала их.

Одним из примеров его житейской мудрости было воспитание его сыновей. Султан заставил их жить в Константинополе, чтобы они получили турецкое образование. Шериф Хуссейн видел, что образование это было всесторонним и качественным. Когда они вернулись в Хиджаз молодыми «эфенди» в европейских одеждах и с турецкими манерами, отец приказал им переодеться в арабское платье; и чтобы освежить их знание арабского, дал им товарищей из Мекки и послал в пустыню с отрядом на верблюдах патрулировать дорогу паломников.

Молодые люди думали, что поездка будет развлечением, но были потрясены, когда отец запретил им отдельную пищу, постель или седла из мягкой кожи. Он не отпускал их назад в Мекку, а держал на охране дорог месяцами, невзирая на времена года, днем и ночью, и там они общались с самыми разнообразными людьми и обучались новым методам верховой езды и боя. Скоро они закалились и стали полагаться только на себя, с той печатью прирожденного ума и энергии, которая так часто отмечает смешение кровей. Их потрясающее семейство вызывало восхищение и пользовалось влиянием, но было на удивление замкнуто в собственном мире. Они не принадлежали ни к какой местности, не любили ни один отдельный клочок земли. У них не было подлинных доверенных лиц или министров; и ни один из них, казалось, не доверялся своему брату или своему отцу, перед которым все они испытывали трепет.

Дебаты после ужина были оживленными. В своей роли сирийца я с сочувствием упомянул об арабских вождях, казненных в Дамаске Джемаль-пашой. Меня резко прервали: в опубликованных бумагах было раскрыто, что эти люди были связаны с иностранными правительствами и готовы принять британский или французский сюзеренитет как плату за помощь. Это было преступление против арабской нации; и Джемаль казнил их за одну мысль о том. Фейсал улыбнулся, почти подмигнул мне. «Видите ли, — объяснил он, — сейчас мы по необходимости связаны с британцами. Мы восхищены дружбой с ними, благодарны за их помощь, надеемся на наше будущее процветание. Но мы не подданные Британии. Нам было бы удобнее, если бы наши союзники не были столь несоразмерными».

Я рассказал историю про Абдуллу эль Раашида, случившуюся по пути в Хамру. Он плакался мне на британских моряков, которые каждый день высаживались в Рабеге. «Скоро они станут здесь ночевать, а потом поселятся здесь навсегда и захватят страну». Чтобы ободрить его, я рассказал о миллионах англичан, высадившихся сейчас во Франции, и что французы при этом не боятся. На что он презрительно бросил мне, не собираюсь ли я сравнивать Францию с землями Хиджаза!

Фейсал немного задумался и сказал: «Я не хиджазец по воспитанию; и все же, ей-Богу, я неравнодушен к судьбе этой земли. И хотя я знаю, что британцы не желают этого, но что я скажу, когда они забрали Судан, тоже этого не желая? У них тяга к пустынным территориям, чтобы обустраивать их; и вот однажды, возможно, Аравия покажется им ценной. Ваше благо и мое благо могут быть различны; и насильное благо, как и насильное зло, заставляет людей плакать от боли. Любит ли металл пламя, преображающее его? Не сочтите за обиду, но люди слишком слабые вопиют о своих маленьких интересах. У нашего народа будет характер хромого калеки, пока он не встанет на собственные ноги».

Оборванные, запаршивевшие кочевники, которые ужинали с нами, удивили меня своим близким пониманием силы политической национальности, абстрактной идеи, которую с трудом могли уловить образованные классы хиджазских городов, все эти индийцы, яванцы, бухарцы, суданцы, турки, не симпатизирующие арабским идеалам, и на самом деле только страдающие от силы местного чувства, взметнувшегося слишком высоко после внезапного освобождения от турецкого контроля. Шерифу Хуссейну хватило мудрости построить свои наставления на инстинктивном убеждении арабов, что они — соль земли и самодостаточны. Это сделало возможным его альянс с нами, чтобы подкрепить его доктрину оружием и деньгами. Он был уверен в победе.

Конечно, эта победа не была всеохватной. Огромная часть шерифов, восемь или девять тысяч из них, поняли его националистическую доктрину и были его миссионерами, преуспевающими миссионерами, благодаря почтению к потомкам Пророка, которое давало им власть над умами людей, чтобы направить их путь к добровольному спокойствию окончательного подчинения.

Племена держались своего расового фанатизма. Города могли вздыхать по пресыщенной праздности османского правления; кочевники были убеждены, что у них-то уже есть свободное арабское правительство, а именно — все их племя. Они были независимы и радовались жизни — убеждение, которое привело бы к анархии, если бы не усилило натяжение семейных связей и узы родовой ответственности. Но это повлекло за собой пренебрежение центральной властью. Шериф мог иметь законный суверенитет за границей, если имел склонность к звонким побрякушкам; но домашние дела шли согласно обычаям. Вопрос иностранных теоретиков: «Должен ли Дамаск править Хиджазом или Хиджаз может править Дамаском?» — не тревожил их вообще, так как они его не ставили. Для семитов национальной идеей была независимость кланов и деревень, а их идеалом национального единства — совместное противостояние захватчику время от времени. Конструктивная политика, организованное государство, протяженная империя были не столько недоступны их пониманию, сколько ненавистны им. Они сражались, чтобы избавиться от Империи, а не чтобы завоевать ее.

Чувства сирийцев и месопотамцев в этих арабских армиях были неоднозначными. Они верили, что, сражаясь в местных войсках, даже здесь, в Хиджазе, они отвоевывают всеобщее право всех арабов на существование как народа; и, не имея в виду государство, или даже конфедерацию государств, они определенно смотрели на север, желая добавить независимый Дамаск и Багдад к арабской семье. Они были ограничены в материальных ресурсах, даже после будущей победы, поскольку их мир был земледельческим и пастушеским, при отсутствии полезных ископаемых, и они никогда не были сильны в современном оружии. Если бы это было не так, мы должны были бы задержаться, прежде чем пробудили бы в стратегическом центре Среднего Востока новые национальные движения, полные такой же энергии.

Следов религиозного фанатизма было мало. Шериф напрямик отказался дать религиозный поворот своему восстанию. Его боевое убеждение было националистическим. В племенах знали, что турки — мусульмане, и верили, что немцы, возможно, подлинные друзья ислама. Они знали, что британцы — христиане, и что британцы — их союзники. В таких обстоятельствах от религии им было мало толку, и они оставили ее в стороне. «Христиане воюют с христианами, так почему магометанам не делать того же? Что нам нужно, так это правительство, которое говорит на нашем арабском языке и оставит нас в покое. К тому же мы терпеть не можем этих турок».

На следующее утро я поднялся рано и был среди войск Фейсала в стороне Хейфа, пытаясь лично прощупать пульс их убеждений сейчас же, с помощью тех же уловок, которые разыгрывались перед их вождями прошлым вечером. Я прежде всего стремился к скорости, так как необходимо было собрать за десять дней впечатления, которые, при моем обыкновении действовать подобно крабу, который проскальзывает мимо боком, были бы плодом недель наблюдения. Обычно я двигался целый день, немедленно воспринимая звуки, но слепой к деталям, только в целом замечая, что рядом нечто красное, или нечто серое, или явные вещи вокруг меня. Сегодня моим глазам приходилось подключаться прямо к моему мозгу, чтобы я мог замечать один или два предмета более ясно по контрасту с прежней туманностью. Такие вещи почти всегда были в контурах: скалы и деревья, или тела людей на отдыхе или в движении; но не мелочи вроде растений или качества вроде красок.

Однако здесь была сильная необходимость в живом докладчике. В этой серой войне малейшее отступление от распорядка было для всех радостью, и сильнейшим ходом Мак-Магона было пробудить подавленное воображение Генерального штаба. Я верил в арабское движение и был уверен, даже до своего приезда, что эта идея разорвет Турцию на куски; но другим в Египте недоставало веры, и они не научились ничему вразумительному от арабов на поле боя. Упомянув о духе этих романтиков гор при Святых городах, я мог бы завоевать симпатии в Каире для дальнейших мер, необходимых, чтобы им помочь.

Люди принимали меня весело. Под каждой крупной скалой или кустом они разваливались, как ленивые скорпионы, отдыхая от жары и освежая свои загорелые руки и ноги в утренней прохладой тени от камней. Из-за моего хаки они принимали меня за обученного турками офицера, перебежавшего к ним, и не скупились на шутливые, но мрачные предположения о том, как собираются со мной поступить. Большинство из них были молоды, хотя термин «боец» в Хиджазе означал любого от двенадцати до шестидесяти лет в достаточно здравом уме, чтобы стрелять. Они выглядели буйной толпой, темнокожие, почти негроиды. Физически они были худыми, но тонко сработанными, их ловкие, скользящие движения были просто радостью для глаза. Невозможно было представить более сильных или стойких людей, чем они. Они скакали на бесконечные расстояния день за днем, без труда носились часами через пески и скалы босыми по жаре, карабкались по своим горам, как козы. Их одеждой были главным образом вшивые рубахи, иногда с короткими хлопчатобумажными подштанниками, и головные платки, обычно из красной ткани, выступавшие в роли носового платка, или мешка, или полотенца — как придется. Они были увешаны патронташами и палили в воздух, когда только могли.

Они были в диком возбуждении, крича, что война может продлиться хоть десять лет. Это было самое сытое время, какое когда-либо знали эти горы. Шериф кормил не только бойцов, но и их семьи, и платил два фунта в месяц за человека, четыре — за верблюда. Ничем иным нельзя было достичь таких чудес, как сохранение кочевой армии на поле боя целых пять месяцев. В нашем обычае было фыркать по поводу корыстолюбия восточных солдат; но хиджазская кампания хорошо показывала, что этот аргумент ограничен. Турки предлагали крупные взятки и получали взамен мало службы — вообще никакой активной службы. Арабы брали свои деньги и благодарно уверяли, что отплатят; однако эти самые племена были в то же время связаны с Фейсалом, который за свои-то деньги службу получал. Турки обычно перерезали горло своим пленникам ножом, как будто резали овец. Фейсал предлагал в награду по фунту за голову пленника, и многих приводили к нему невредимыми. Он также платил за захваченных мулов или винтовки.

Фактический контингент постоянно был в движении, послушный власти плоти. Вся семья могла владеть одной винтовкой, и сыновья служили по очереди, несколько дней каждый. Женатые выбирали между лагерем и женой, и иногда целый клан мог заскучать и взять отпуск. Вследствие этого оплачиваемых людей было больше, чем мобилизованных, и политика часто вынуждала давать великим шейхам под видом платы вежливые денежные взятки за то, чтобы они считались дружественными. Восемь тысяч людей Фейсала состояли на одну десятую из верблюжьих войск, а остальные были с гор. Они служили только под началом шейхов своего племени и рядом с домом, сами снабжая себя пищей и транспортом. Номинально за каждым шейхом стояла сотня последователей. Шерифы выступали как групповые лидеры, благодаря своему привилегированному положению, которое поднимало их выше зависти, сковывающей племена.

Кровная вражда была номинально забыта, и действительно находилась в подвешенном состоянии на шерифской территории: племена билли и джухейна, атейба и аджейль жили и сражались в армии Фейсала плечом к плечу. В то же время членов одного племени смущали члены другого, и внутри племени ни один не мог довериться соседу. Каждый мог быть, и обычно был, всем сердцем против турок, но при случае на поле боя не хотел упустить возможность заодно послужить семейной распре против врага семьи. Следовательно, они не могли атаковать. Один отряд турок, крепко засевший в траншеях в открытой местности, мог победить всю их армию; и поражение с его жертвами закончило бы войну обычным ужасом.

Я заключил, что племена были хороши только для обороны. Развившаяся в них непоседливость сделала их ловкими грабителями и подзадоривала их взрывать рельсы, нападать на караваны, красть верблюдов; но они были слишком свободолюбивы, чтобы выносить приказы или сражаться в команде. Из людей, которые могут прекрасно сражаться в одиночку, обычно выходят плохие солдаты, и эти разбойники не казались мне объектом для нашей муштры; но если бы мы вооружили их легкими автоматами типа «льюис», чтобы они сами управлялись с ними, они могли удерживать свои горы и служить эффективным заслоном, перед которым мы можем выстроить, возможно, в Рабеге, арабскую регулярную подвижную колонну, способную встретить турецкие силы, отвлеченные партизанской войной, и разбить их по частям. Для такого корпуса настоящих солдат не потребуется рекрутов из Хиджаза. Он должен быть сформирован из твердых, мало воинственных сирийских и месопотамских горожан, уже перешедших на нашу сторону, и арабскоязычных офицеров, обученных в турецкой армии, такого склада и с такой биографией, как Азиз эль Масри или Мавлюд. Они в конечном счете завершат войну ударом, пока племена вокруг затевают стычки, мешают и отвлекают турок своими набегами, как булавочными уколами.

Хиджазская война при этом была бы войной дервишей против регулярных войск. Борьба шла бы в скалистой, горной, пустынной местности (к которой прилагалась дикая орда горцев) против врага, которого немцы настолько избаловали снаряжением, что он почти потерял способность к простой драке. Горный пояс был раем для снайперов, а снайперами арабы были искусными. Две-три сотни решительных людей, знающих окрестности, могли держать любой их отрезок, потому что склоны были слишком крутыми для штурма с помощью лестниц. Долины, в которых находились единственно годные дороги, на многие мили были не столько долинами, сколько расселинами или теснинами, иногда в двести ярдов шириной, но иногда — только в двадцать, полными изгибов и поворотов, в тысячу или четыре тысячи футов глубиной, пустынными на поверхности и обрамленные с каждой стороны безжалостным гранитом, базальтом и порфиром, не полированными склонами, а зазубренными, расколотыми, заостренными, из тысяч зубчатых кусков, твердых, как металл, и почти таких же острых.

На мой первый взгляд казалось невозможным, чтобы без предательства части горных племен турки посмели бы пробиваться. Даже в союзе с предателями было бы опасно проходить через горы. Враг никогда не мог быть уверен, что переменчивое население не отвернется снова; и иметь такой лабиринт дефиле в тылу, вдоль линий связи, было бы хуже, чем иметь его во фронте. Без дружбы с племенами турки могли владеть только той землей, на которой стояли их солдаты; и линии столь длинные и сложные поглотили бы тысячи людей в две недели и не оставили бы ничего на фронте.

Тревогу вселяло только то, что туркам явно удалось напугать арабов артиллерией. Азиз эль Масри в войне турок с итальянцами в Триполи увидел там тот же ужас, но также увидел, что он со временем проходит. Мы могли надеяться, что так случится и здесь; но пока что звук выстрела из пушки заставлял людей разбегаться далеко за пределы досягаемости. Они судили о разрушительной силе оружия пропорционально производимому им шуму. Они не боялись пуль, а на самом деле не слишком боялись и смерти; только способ умереть под огнем снарядов был для них непереносим. Мне казалось, что их моральную уверенность можно восстановить только наличием пушек на их стороне, полезных или бесполезных, но производящих шум. От великолепного Фейсала до последнего мальчишки-оборвыша, темой разговоров в армии была артиллерия, артиллерия, артиллерия.

Когда я рассказал им о высадке пятидюймовых гаубиц в Рабеге, они обрадовались. Такие новости почти уравновесили в их умах последнее их поражение в вади Сафра. От пушек им не было на деле никакой пользы: вообще мне казалось, что они могут наделать арабам вреда, так как их добродетель — подвижность и ум, и, дав им пушки, мы стеснили бы их движения и убавили эффективность. Только вот если мы не дадим им пушек, они выйдут из игры.

В этих ближних частях масштабы восстания произвели на меня впечатление. Эта густонаселенная область, от Ум-Леджа до Канфида, более двух недель марша на верблюде, внезапно преобразилась из сборища случайных кочевников-разбойников в извержение против Турции, сражаясь с ней определенно не нашими методами, но достаточно яростно, вопреки религии, которая должна была поднять Восток на священную войну против нас. Сами на то не рассчитывая, мы выпустили на волю страстные антитурецкие чувства, которые, после горького опыта поколений под их властью, так просто умереть не могли бы. Среди племен в зоне боевых действий стояло нервное возбуждение, как всегда, я полагаю, бывает с национальными движениями; но оно странным образом беспокоило того, кто произошел из страны, свободной так давно, что национальная свобода потеряла для нас вкус, как вода.

Позже я увидел Фейсала снова и пообещал сделать для него все возможное. Мои начальники приготовят базу в Йенбо, где припасы и снаряжение, нужные ему, будут доставлены на берег для его исключительного пользования. Мы постараемся разыскать ему офицеров-добровольцев из военнопленных в Месопотамии или на Канале. Мы сформируем артиллерийские и пулеметные команды из рядовых в лагерях для военнопленных и обеспечим их такими горными орудиями и легкими пулеметами, какие можно добыть в Египте. Наконец, я посоветую прислать офицеров британской армии, профессионалов, в качестве советников и связных к нему на поле боя.

В это время наш разговор принял самый приятный оборот и закончился теплой благодарностью от него и приглашением вернуться в ближайшее время. Я объяснил, что мои обязанности в Каире исключают полевую работу, но что, возможно, мои начальники позволят мне нанести второй визит позже, когда его теперешние нужды будут удовлетворены, и его движение успешно пойдет вперед. Тем временем я попрошу возможности отправиться в Йенбо из Египта, где быстро поставлю это дело на ноги. Он сразу назначил мне эскорт из четырнадцати шерифов джухейна, все из рода Мохаммада Али ибн Бейдави, эмира джухейна. Они должны были доставить меня в сохранности в Йенбо к шейху Абд эль Кадиру эль Абдо, его губернатору.

Покинув Хамру на закате, мы двинулись обратно к вади Сафра до противоположной ей Хармы, где свернули направо, в боковую долину. Она плотно заросла жестким кустарником, через который мы с трудом пробирались на верблюдах, подобрав шнуры седельных сумок, чтобы предохранить их от колючек. Через две мили мы начали взбираться по узкой тропе в Дифран, где даже ночью было очевидно, что в дорогу было вложено много труда. Она была искусственно сглажена, и камни уложены с каждой стороны в твердую защитную стену от потоков дождя. Части ее поднимались ступеньками и иногда были вымощены крупными на вид плитами шести-восьми футов высотой из цельного камня: но они были во многих местах проломлены ливнями и находились в странном запустении.

Подъем продолжался около мили, и крутой спуск на другой стороне был примерно таким же. Затем мы вышли на ровное место и оказались в изломанной скалистой местности с запутанной сетью вади, главный поток которых явно шел на юго-запад. Дорога была хорошей для наших верблюдов. Мы проехали около семи миль в темноте и прибыли к колодцу Бир эль Марра, в долину с очень низким отвесным берегом, в начале которой стояло под звездным небом квадратное здание форта из тесаного камня. По видимости, и форт, и мощеная дорожка были выстроены египетскими мамелюками для проезда караванов паломников из Йенбо.

Мы заночевали там, проспав шесть часов, большая роскошь в дороге, хотя этот отдых прерывался дважды почти невидимыми отрядами всадников, находившими наш бивуак. После этого мы побродили среди хребтов меньшего размера, пока рассвет не выявил мягкие долины песка со странными холмами из лавы, окружающими нас. Здесь лава была не сине-черной, как в полях вокруг Рабега; она была ржавого цвета, сваленная огромными утесами с волнистой поверхностью, неровной и такой изогнутой текстурой, как будто с ними играли, пока они были мягкими. Песок, лежавший сначала ковром у подножия из долерита, постепенно поглощал его. Горы становились ниже, песок поднимался перед ними крупными кучами, пока даже гребни не были засыпаны песком и наконец тонули в нем, исчезая из вида. Так, пока солнце всходило высоко и становилось мучительно яростным, мы держали путь по пустынным дюнам, скатываясь на мили к югу через горы к туманному морю, где оно лежало в дымке, серо-синее в искаженном зноем пространстве.

Дюны были узкими. В полвосьмого мы были на яркой равнине прозрачного песка, смешанного с галькой, усеянного высоким кустарником и колючками, с несколькими хорошими акациями. Мы проехали через нее очень быстро, лично я — с некоторыми трудностями; так как я не был умелым всадником, движение измотало меня, в то время как пот бежал у меня по лбу и падал, вызывая жгучую боль, на мои засыпанные песком и израненные солнцем веки. Приятно было, когда капля пота падала с клока волос на щеку, внезапно холодная, неожиданно освежающая, как всплеск воды; но этого было недостаточно, чтобы возместить тяготы жары. Мы двигались, пока песок не уступил место чистой гальке, а затем снова уплотнился в русле крупной долины, проходя по мелкому, переплетенному устью к морю.

Мы пересекли подъем, и вдали открылся широкий вид на дельту вади Йенбо, крупнейшую долину Северного Хиджаза. Она казалась живой рощицей тамариска и терновника. Справа, в нескольких милях вверх по долине, темнели пальмовые рощи Нахль Мубарак, деревни и садов джухейн клана бени-ибрагим. В отдалении перед нами лежал массив Джебель-Рудва, так неожиданно нависающий над Йенбо, хотя находился более чем в двадцати милях оттуда. Мы видели его из Мастуры, так как это была одна из великих гор Хиджаза, еще чудеснее из-за того, что поднимались гребнем на краю плоской Техамы. Мои спутники чувствовали себя как дома под его защитой; там, на равнине, колеблющейся в невыносимом зное, мы укрылись в тени под ветвями лиственной акации у тропы и дремали всю середину дня.

Днем мы напоили наших верблюдов солоноватой водой из отверстия в песчаном русле рукава реки, перед аккуратной оградой из пушистого тамариска, и затем двигались два часа уже легче. Наконец мы остановились на ночлег в типичной техамской местности — обнаженный, медленно разрастающийся песок и гребни из гальки, с мелкими долинами.

Шерифы развели костер из душистого дерева, чтобы испечь хлеба и вскипятить кофе; и мы сладко заснули под соленым морским ветром, холодившим наши обожженные лица. Мы поднялись в два часа утра и пустили рысью наших верблюдов через бесформенную равнину твердой гальки и мокрого песка в Йенбо, возвышавшийся стенами и башнями на рифе кораллового известняка на двадцать футов над нами. Меня провели прямо через ворота по разрушенным пустым улицам — Йенбо был наполовину мертвым городом с тех пор, как открылась Хиджазская железная дорога — в дом Абд эль Кадера, агента Фейсала, очень сведущего, умелого, спокойного и полного достоинства человека, с которым мы вели корреспонденцию, когда он был почтмейстером в Мекке, а Управление геодезии в Египте готовило марки для нового государства. Его только что сюда перевели.

С Абд эль Кадером, в его доме, выстроенном в живописном беспорядке над опустошенной площадью, откуда выходило столько караванов в Медину, я провел четыре дня, ожидая корабля, который, казалось, не собирался прибывать в пункт назначения. Однако, наконец, появилась «Сува» с капитаном Бойлем[45], который доставил меня назад в Джидду. Это была моя первая встреча с Бойлем. Он много сделал в начале восстания, и ему предстояло сделать значительно больше в будущем; но мне не удалось произвести на него хорошее ответное впечатление. Я был измотан путешествием и не имел багажа. Хуже того, я носил туземный головной платок как дань уважения арабам. Бойль этого не одобрял.

Наша настойчивость в ношении шляп (вызванная непониманием того, что такое тепловой удар) привела Восток к мысли о том, что это для нас имеет какое-то значение, и после долгих раздумий наиболее мудрые головы среди них заключили, что христиане носят эту жуткую вещь, чтобы ее широкие поля ограждали их слабые глаза от чуждого им зрелища Бога. Так что это было постоянным напоминанием мусульманам, что христиане Бога не любят и не понимают. Британцы считали, что это их предубеждение, мщение за нашу ненависть к головному платку, надлежит исправить любой ценой. Если они не желают нас видеть в шляпах, они не получат нас ни в каком виде. Я же научился в Сирии перед войной носить при необходимости полное одеяние араба без стесненности и без смущения в обществе. В таком платье было неловко бегать по лестницам, но головной платок был даже удобнее в таком климате. Так что я принял его, когда скакал верхом по суше, и теперь должен был носить его под огнем неодобрения на корабле, пока какая-нибудь лавка не продаст мне шапку.

В Джидде стоял «Эвриал» с адмиралом Вэмиссом[46], снаряженный в Порт-Судан, где сэр Росслин мог посетить сэра Реджинальда Уингейта в Хартуме. Сэр Реджинальд как сердар египетской армии был поставлен командовать британской военной стороной арабской авантюры на место сэра Генри Мак-Магона, который продолжал направлять его политику; и мне было необходимо увидеть его, чтобы поделиться впечатлениями. Поэтому я упросил адмирала дать мне пропуск через море и место в его поезде на Хартум. Это он предоставил мне охотно, сам подвергнув меня подробному допросу.

Я обнаружил, что его активный и широкий ум был вовлечен в интересы Арабского восстания с самого начала. Он приходил снова и снова на своем флагманском корабле, чтобы протянуть руку помощи, когда ситуация становилась критической, и сворачивал с пути двадцать раз, чтобы помочь берегу в том, что было, вообще-то, заботой армии. Он давал арабам пушки и пулеметы, десантные отряды и техническую помощь, неограниченный транспорт и морское сотрудничество, всегда получая истинное удовольствие от просьб и выполняя их сверх меры.

Не будь доброй воли адмирала Вэмисса, прозорливости и похвального воплощения его пожеланий капитаном Бойлем, зависть сэра Арчибальда Мюррея могла бы разрушить восстание шерифа в самом начале. Действительно, сэр Росслин Вэмисс выступал крестным отцом, пока арабы не встали на ноги; тогда он уехал в Лондон; и Алленби, когда прибыл из Египта, обнаружил арабов как фактор на своем фронте и предоставил в их распоряжение энергию и ресурсы армии. Это было удачей и счастливым поворотом судьбы; так как преемник адмирала Вэмисса в командовании флотом Египта не считался полезным для других родов войск, хотя явно относился к ним не хуже, чем к собственным подчиненным. Быть преемником Вэмисса, конечно, нелегкая задача.

В Порт-Судане мы увидели двух британских офицеров египетской армии, ждущих высадки на Рабег. Им предстояло командовать египетскими войсками в Хиджазе и сделать все возможное, чтобы помочь Азизу эль Масри организовать регулярные арабские войска, которые должны были завершить войну в Рабеге. Это была моя первая встреча с Джойсом[47] и Дэвенпортом, двумя англичанами, которым арабское дело было обязано величайшей долей из всего, чем оно было обязано иностранцам. Джойс долгое время работал рядом со мной. Об успехах Дэвенпорта на юге мы постоянно слышали из докладов.

В Хартуме было прохладно после Аравии, и я стремился показать сэру Реджинальду Уингейту[48] мои длинные отчеты, написанные в эти дни ожидания в Йенбо. Я настаивал, что ситуация была многообещающей. Главная потребность была в опытном содействии; и кампания пошла бы успешно, если бы несколько офицеров регулярной британской армии, профессионально компетентные и говорящие по-арабски, были прикреплены к арабским лидерам техническими советниками, поддерживая надлежащую связь с ними.

Уингейт был рад услышать обнадеживающие новости. Арабское восстание было его многолетней мечтой. Пока я был в Хартуме, у него появился шанс сыграть в нем главную роль; поскольку работа против сэра Генри Мак-Магона имела успех и закончилась его отзывом в Англию. Сэра Реджинальда Уингейта отрядили в Египет на его место. Так после двух или трех дней покоя в Хартуме, когда я отдыхал и читал «Смерть Артура»[49] в гостеприимном дворце, я отправился в Каир, чувствуя, что одно ответственное лицо уже знает все мои новости. Поездка по Нилу стала праздником.

Египет находился, как обычно, в муках творчества по вопросу Рабега. Туда послали несколько самолетов; и шли споры о том, посылать ли за ними бригаду войск или нет. Глава французской военной миссии в Джидде, полковник Бремон (подобие Вильсона, но с большим авторитетом, так как он был практикующим светилом в туземном военном деле, имел успех во французской Африке и был когда-то начальником штаба корпуса в Сомме) сильно настаивал на высадке союзных сил в Хиджазе. Чтобы искушать нас, он направил в Суэц немного артиллерии, немного пулеметов, немного кавалерии и пехоты, всех алжирских рядовых-мусульман с французскими офицерами. Добавленные к британским войскам, они придавали им интернациональный оттенок.

Сообщение об опасности положения дел в Аравии, особенно в устах Бремона, убедило сэра Реджинальда. Уингейт был британским генералом, командиром номинальных экспедиционных войск, Хиджазской Армии, которая в действительности состояла из нескольких офицеров связи и горстки поставщиков и инструкторов. Если бы Бремон добился своего, он был бы командующим генералом настоящей бригады смешанных британских и французских войск, со всей приятной машинерией ответственности и рапортов, с перспективой приращения и официального признания. Вследствие этого он написал осторожное донесение, наполовину тяготеющее к прямому вмешательству.

Так как мой опыт изучения арабских настроений в местности гарб сообщил мне твердое мнение по вопросу Рабега (на самом деле, большинство моих мнений были твердыми), я написал в Арабское Бюро генералу Клейтону, к которому меня теперь официально перевели, яростную докладную записку по этому вопросу. Клейтон был доволен моим мнением, что племена могут защищать Рабег месяцами, если будут снабжены советами и пушками, но что они определенно снова разбегутся по своим палаткам, как только услышат о высадке иностранных сил. Далее, план интервенции был технически несостоятелен, так как бригады совсем недостаточно, чтобы защитить позицию, закрыть туркам доступ к близлежащим источникам воды и перекрыть им дорогу к Мекке. Я обвинял полковника Бремона в личных мотивах, не относящихся к войне, не принимающих в счет арабские интересы и значение восстания для нас; и цитировал его слова и поступки в Хиджазе как свидетельство против него. Они придавали достаточную правдоподобность моим наблюдениям.

Клейтон доставил докладную сэру Арчибальду Мюррею, которому понравилась ее сила и едкость, он сразу же послал ее телеграфом домой в Лондон как доказательство, что даже в собственном лагере арабские эксперты, просившие, чтобы пожертвовали ценными войсками, разделились во мнениях о мудрости и честности этого шага. Лондон запросил объяснений; и атмосфера медленно прояснялась, хотя в менее острой форме вопрос Рабега тянулся еще два месяца.

Моя популярность в штабе Египта, обязанная собой тому, что я внезапно поддержал предубеждения сэра Арчибальда, была мне в новинку и достаточно забавна. Они стали проявлять вежливость ко мне и говорить, что я наблюдателен, что у меня есть острый стиль и характер. Они указывали, каким благом с их стороны было освободить меня для арабского дела в его трудном положении. За мной послал главнокомандующий, но по пути меня перехватил встревоженный адъютант и повел сперва на аудиенцию к начальнику штаба, генералу Линден-Беллу. До такой степени чувствовал он своим долгом поддерживать сэра Арчибальда в его прихотях, что обычно их двоих объединяли в общего противника. Так что я был изумлен, когда при моем появлении он вскочил на ноги, наклонился вперед, схватил меня за плечо и прошипел: «Теперь только не напугайте его: не забудьте, что я скажу!»

На моем лице, вероятно, отразилась растерянность, так как его единственный глаз стал ласковым, и он усадил меня, и мило заговорил об Оксфорде, и что за прелесть быть студентом, и об интересе к моему докладу о жизни в рядах Фейсала, и о своей надежде, что я вернусь туда, чтобы вести дальше так хорошо начатое дело, перемежая эти любезности замечаниями о том, как нервничает главнокомандующий, и как он беспокоится обо всем, и как необходимо дать ему успокоительную картину дел — но только не в розовом цвете, поскольку они не могут позволить себе отвлекаться ни под каким видом.

В душе я был крайне удивлен и пообещал вести себя хорошо, но отметил, что я стремлюсь обеспечить арабам дополнительные припасы, оружие и офицеров, в которых они нуждаются, и, чтобы добиться этого, я должен привлечь на свою сторону все интересы, если необходимо (потому что на пути долга я ни перед чем не остановлюсь) — даже волнение главнокомандующего; на этом месте генерал Линден-Белл меня прервал, сказав, что снабжение — это его роль, и тут ему не надо напоминаний, и он считает, что сразу же, здесь и сейчас, может подтвердить свою решимость сделать для нас все, что в его силах.

Считаю, что он сдержал свое слово и был честен с нами впоследствии. Я весьма утешил его начальника.

Мои начальники были изумлены такими благоприятными новостями, но пообещали помощь, а пока что послали меня, во многом против моей воли, назад в Аравию. Я достиг лагеря Фейсала в тот самый день, когда турки прорвали оборону Джебель-Субха. То, что им это удалось, подорвало все основания моей уверенности в войне кочевников.

Мы какое-то время сидели в Йенбо, надеясь отвоевать позицию; но племена оказались бесполезны для атаки, и мы поняли, что если мы хотим продолжения Восстания, то должны изобрести новый план кампании уже сейчас.

Это было рискованно, притом, что обещанные британские военные эксперты не прибыли. Однако мы решили: чтобы вновь обрести инициативу, мы должны игнорировать основной состав врага и сосредоточиться вдали, на его железнодорожном фланге. Первым шагом к этому было перемещение нашей базы в Веджх: в чем мы великолепно преуспели.

Спустя несколько дней Клейтон велел мне вернуться в Аравию к Фейсалу. Так как это во многом противоречило моим склонностям, я настаивал на полной своей непригодности для дела; сказал, что ненавижу ответственность (очевидно, что пост сознательного советника будет ответственным), и что всю жизнь мне больше нравилось иметь дело с вещами, чем с людьми, и с идеями, чем с вещами. Поэтому обязанность обращаться с людьми, направлять их к какой-либо цели, была бы вдвойне тяжела для меня. Это был не мой метод: я не имел в этом практических навыков. Я не был похож на военного: ненавидел военное дело. Конечно, я прочел обычные книги (слишком много книг), Клаузевица и Жомини, Мэхана и Фоша[50], разыгрывал кампании Наполеона, работал над тактикой Ганнибала и войнами Велизария[51], как любой другой в Оксфорде; но я никогда не мыслил себя на месте реального командира, принужденного вести собственную кампанию.

Под конец я к месту напомнил Клейтону, что сердар[52] телеграфировал в Лондон, запросив о присылке нескольких регулярных офицеров, обладающих компетенцией управлять арабской войной. Ответ был, что они прибудут через месяцы, не раньше, а тем временем Фейсал должен иметь связь с нами, и о его нуждах надо срочно сообщать в Египет. Так мне пришлось уехать, оставляя в чужих руках Арабский Бюллетень, который я основал, карты, что хотел составить, и список военных изменений в турецкой армии, и всю захватывающую деятельность, в которой мои навыки помогали мне; чтобы принять роль, к которой я не чувствовал склонности. Когда наше восстание одержало победу, со стороны хвалили его ведение: но за сценой оставались все недостатки дилетантского руководства, советов наудачу, раздоров, прихотливости.

Мой путь лежал в Йенбо, теперь особую базу армии Фейсала, где Гарланд в одиночку учил последователей шерифов, как взрывать рельсы динамитом и как держать боеприпасы в систематическом порядке. Первое удавалось лучше. Гарланд был физиком-исследователем и имел практический опыт работы с взрывчатыми веществами на протяжении нескольких лет. У него были собственные методы минирования поездов, обрыва телеграфа и резки металлов; его знание арабского и свобода от теорий обычной саперной школы позволяли ему быстро и легко преподавать искусство разрушения неграмотным бедуинам. Его ученики восхищались человеком, который не знал поражений.

По случаю, он научил меня быть на «ты» с бризантными взрывчатыми веществами. Саперы обращались с ними, как со святыней, но Гарланд мог смахнуть в карман полную горсть детонаторов, связку капсюлей, запалов и фитилей, и, весело вскочив на верблюда, отправиться в недельную поездку до Хиджазской железной дороги. Он был слаб здоровьем, а климат заставлял его регулярно болеть. Слабое сердце беспокоило его после любого напряженного усилия или кризиса; но он относился к этим бедам так же легко, как к детонаторам, и не оставлял своих усилий, пока не свел с рельсов первый поезд и не разрушил первую водопропускную трубу в Аравии. Вскоре после этого он умер.

Дела в Хиджазе порядком изменились за пролетевший месяц. Воплощая свой прежний план, Фейсал передвинулся в вади Йенбо и сейчас пытался обезопасить свой тыл, прежде чем предпринять крупую атаку против железной дороги. Чтобы освободить его от груза в виде племен гарб, его молодой сводный брат Зейд был на пути из Рабега в вади Сафра, номинально под началом шерифа Али. На передовой кланы гарб успешно тревожили турецкие коммуникации между Мединой и Бир-Аббасом. Они почти ежедневно посылали к Фейсалу небольшой отряд захваченных верблюдов, или винтовки, собранные после стычки, или пленных, или дезертиров.

Рабег, потрясенный первым появлением турецких самолетов седьмого ноября, вернулся к уверенности, когда прибыли четыре британских аэроплана «B.E.», под командованием майора Росса, который так хорошо говорил по-арабски и был таким превосходным руководителем, что не могло быть двух мнений о мудрости этого подкрепления. От недели к неделе приходило все больше пушек, пока их не стало двадцать три, в основном изношенных, четырнадцати моделей. У Али было около трех тысяч единиц арабской пехоты, из которых две тысячи были регулярными войсками в форме, под командованием Азиза эль Масри. С ними были девять тысяч единиц верблюжьих войск и три тысячи египтян. Обещали нам и французских артиллеристов.

Шериф Абдулла наконец покинул Мекку двадцатого ноября. Через две недели он прибыл почти туда, где собирался быть, к югу, востоку и северо-востоку от Медины, и мог перекрыть ее снабжение из Касима и Кувейта. У Абдуллы имелось с собой около четырех тысяч людей; но только три пулемета и десять незначительных горных орудий, захваченных в Таифе и Мекке. Из-за этого у него не хватало сил, чтобы исполнять дальнейший план совместной атаки на Медину с Али и Фейсалом. Он мог только взять ее в блокаду, и с этой целью задержался в Хенакийе, пустынном месте в восьмидесяти милях к северо-востоку от Медины, слишком далеко, чтобы приносить большую пользу.

С вопросом поставок на базу в Йенбо справлялись хорошо. Гарланд предоставил их проверку и выдачу Абд эль Кадеру, губернатору Фейсала, который работал систематично и быстро. Плодотворность его работы была для нас большим удобством, поскольку позволяла нам сосредоточить внимание на более насущных вещах. Фейсал организовывал своих крестьян, рабов и нищих в четкие батальоны, как иррегулярное подражание новой модели армии Азиза в Рабеге. Гарланд держал в руках обучение бомбардиров, зарядку орудий, починку пулеметов, колес и упряжи, отвечал за хранение оружия. Все это кипело деловитостью и уверенностью.

Фейсал, который еще не отозвался на наши напоминания о важности Веджха, полагал, что экспедиция племени джухейна его возьмет. Тем временем он был на связи с билли, многочисленным племенем, имеющим штаб в Веджхе, и надеялся на их поддержку. Их верховный шейх, Сулейман Рифада, был приспособленцем, на деле враждебным нам, так как турки сделали его пашой и возвеличили; но его двоюродный брат Хамид был в руках шерифа, и только что на пути в Эль Ала он захватил неплохой караван из семидесяти верблюдов с припасами для турецкого гарнизона в Веджхе. Когда я выезжал к шерифу Хуссейну, чтобы снова представить Фейсалу план по Веджху, пришли вести о поражении турок под Бир ибн Хассани. Выслав в разведку свою кавалерию и верблюжий корпус, они толкнули их слишком далеко в горы, где арабы настигли их и разбили. Все лучше и лучше.

Так радостно начал я мое путешествие вместе с моим покровителем в пути, шерифом Абд эль Керимом эль Бейдави, сводным братом Мохаммада, эмира джухейна, но, к моему удивлению, с чисто абиссинским типом внешности. Мне позже рассказали, что его мать была рабыней и вышла за старого эмира под конец его жизни. Абд эль Керим был среднего роста, худой, угольно-черный, но добродушный, двадцати шести лет, хотя выглядел младше, и на его остром подбородке был лишь крошечный пучок бороды. Он был беспокойным и деятельным, обладал простым, сальным юмором. Он ненавидел турок, которые презирали его за цвет кожи (у арабов мало расовых предубеждений против африканцев; это индийцы вызывают у них расовую неприязнь), и вел себя со мной очень весело и задушевно. С ним было трое или четверо его людей, все хорошо снаряжены; и мы путешествовали быстро, так как Абд эль Керим был знаменитым наездником, который считал вопросом чести покрывать расстояния на скорости втрое быстрее нормальной. Верблюд был не мой, и погода была прохладной и облачной, обещавшей дождь. Так что я не возражал.

После выезда мы три часа подряд ехали легким галопом. Это достаточно растрясло наши животы, чтобы в них появилось место для пищи, и мы остановились, поели хлеба и выпили кофе перед закатом, в то время как Абд эль Керим катался по ковру, борясь с одним из своих людей. Когда он устал, то сел; и они рассказывали истории и шутили, пока отдышались достаточно, чтобы встать и начать танцы. Все это происходило очень свободно, очень весело и совсем без важности.

Когда мы снова начали путь, бешеная часовая скачка на закате привела нас к концу Техамы и к подножию низкой цепи гор, скалам и песку. Месяц назад, возвращаясь из Хамры, мы прошли ее на юге; теперь мы пересекли ее вверх по вади Аджида, узкой, извилистой песчаной долине между горами. Так как несколько дней назад здесь проходил поток воды, дорога была достаточно твердой для наших запыхавшихся верблюдов; но подъем был крутой, и нам пришлось перейти на шаг. Это нравилось мне, но так бесило Абд эль Керима, что когда, через какой-то час, мы достигли водораздела, он снова бросил своего верблюда вперед и увлек нас сломя голову вниз по горам, сквозь уходящую ночь (к счастью, дорога была ровной, а под ногами — песок и галька) около получаса, пока земля не выровнялась, и тогда мы добрались до плантаций Нахль Мубарак, лежащих внизу, главных финиковых садов южных джухейна.

Приближаясь, мы видели через пальмы пламя и освещенный пламенем дым от множества костров, в то время как пустая земля отзывалась эхом на рев тысяч возбужденных верблюдов, залпов выстрелов или криков потерявшихся в темноте людей, которые разыскивали в толпе своих друзей. Так как мы слышали в Йенбо, что Нахль остался пустым, этот переполох означал нечто чуждое, быть может, враждебное. Мы тихо пробрались к краю рощи по узкой улочке, между глиняными стенами в человеческий рост, к безмолвной группе домов. Абд эль Керим толкнул первую дверь во двор слева, ввел верблюдов и стреножил их у стен, чтобы они остались незамеченными. Потом он сунул заряд в ствол винтовки и прокрался на цыпочках по улице, туда, откуда слышался шум, чтобы разузнать, что происходит. Мы ждали его, дорожный пот медленно высыхал на наших одеждах, пока мы сидели в ожидании прохладной ночью.

Он вернулся через полчаса и сказал, что Фейсал со своим верблюжьим корпусом только что прибыл, и нам надо выйти и присоединиться к нему. И вот мы вывели верблюдов и сели на них, и поехали цепочкой по другой тропинке между домами, справа от нас был сад поникших пальм. Там, где он кончался, стояла плотная толпа арабов и верблюдов, смешанных в дикой суматохе, и все они громко кричали. Мы протолкались через них и, спустившись по уклону, внезапно попали в русло вади Йенбо, на широкое открытое место: сейчас о его ширине можно было догадываться лишь по разбросанным линиям дозорных костров, мерцающих вдали друг от друга. Там было еще и очень сыро; липкий ил, оставшийся после потока воды, прошедшего здесь по мелкому дну два дня назад, еще покрывал камни. Наши верблюды почувствовали, что под ногами скользко, и двигались неуверенно.

Мы не могли заметить ни всего этого, ни чего-либо еще, кроме массы армии Фейсала, заполонившей долину от края до края. Горели сотни костров из терновника, и вокруг них арабы готовили кофе, ели, спали как убитые, закутанные в свои покрывала, сгрудившись рядом вперемешку с верблюдами. Такое множество верблюдов, оставленных просто так или связанных, на всей территории лагеря создавало неописуемый беспорядок; постоянно прибывали новые, и старые ковыляли к ним на трех ногах, ревя от голода и возбуждения. Выходили патрули, караваны разгружались, посреди всего этого сердито брыкались дюжины египетских мулов.

Мы пробились сквозь эту сумятицу, и на островке спокойствия в самом центре долины нашли шерифа Фейсала. Мы остановили верблюдов рядом с ним. На ковре, разложенном на голых камнях, он сидел между шерифом Шаррафом, каймакамом[53] Умарата и Таифа вместе взятых, его двоюродным братом и Мавлюдом, суровым, стремительным старым патриотом Месопотамии, теперь выступающим адъютантом. Перед ним секретарь на коленях записывал приказ, и в стороне еще один читал донесения вслух при свете посеребренной лампы, которую держал раб. Ночь была безветренная, воздух тяжелый, и незащищенный огонек держался твердо и прямо.

Фейсал, спокойный, как всегда, приветствовал меня улыбкой, пока не закончил диктовать. После этого он извинился за беспорядочный прием и махнул рабам, чтобы нас оставили наедине. Когда они удалились вместе с зеваками, перед нами на открытое место вырвался обезумевший верблюд, ревя трубным голосом и увязая в песке. Мавлюд ударил его по голове, чтобы он ушел прочь, но животное вместо этого толкнуло его; пучки травы для фуража, которыми верблюд был нагружен, развязались, и на молчаливого Шаррафа, на лампу и на меня обрушилась лавина сена. «Хвала Богу, — сказал Фейсал серьезно, — что это было не масло и не мешки с золотом». Затем он объяснил мне, какие неожиданности произошли на фронте за последние двадцать четыре часа.

Турки проскользнули мимо основной части арабских заградительных отрядов в вади Сафра по боковой дороге в горах и отрезали пути к отступлению. Люди племени гарб в панике незаметно ушли в ущелья с каждой стороны и скрылись через них по два — по три, беспокоясь за свои семьи, попавшие под угрозу. Турецкие всадники просочились в пустую долину через Дифранский перевал к Бир Саиду, где Галиб-бей, их командир, чуть не застиг ничего не подозревающего Зейда спящим в палатке. Однако предупреждение поспело как раз вовремя. С помощью шерифа Абдуллы ибн Таваба, старого воина из племени харитов, эмир Зейд достаточно долго сдерживал атаку врага, и в это время кое-что из его палаток и багажа погрузили на верблюдов и увезли. Затем он скрылся сам; но его войско превратилось в беспорядочную толпу беглецов, бешено несущихся в ночи к Йенбо.

Таким образом, дорога на Йенбо лежала открытой перед турками, и Фейсал прискакал сюда всего за час до нашего прибытия с пятью тысячами людей на защиту своей базы, пока не выстроена должная оборона. Его система шпионов разваливалась; гарб, потерявшие разум в темноте, приносили дикие и противоречивые донесения с той и другой стороны о силе турок, их движениях и намерениях. Он не имел представления, ударят ли они по Йенбо или удовольствуются удержанием проходов из вади Йенбо в вади Сафру, пока не бросят основную массу своих сил на побережье между Рабегом и Меккой. При любом повороте событий ситуация была серьезной: лучшее, что могло случиться — если присутствие Фейсала привлекло бы их сюда и заставило бы потерять больше времени на охоту за его армией, пока мы укрепили бы Йенбо. Тем временем он делал все, что мог, довольно энергично; поэтому я сел и стал слушать новости, а скорее — петиции, жалобы и вопросы, которые несли ему, а он в общих чертах их решал.

Шарраф рядом со мной вовсю работал зубочисткой между своими блестящими челюстями, подавая голос только раз или два за час, когда укорял слишком настойчивых просителей. Мавлюд то и дело наклонялся ко мне прямо через нейтральное тело Фейсала, с воодушевлением подхватывая, к нашей общей выгоде, любое слово из доклада, которое могло быть обращено в пользу мгновенной и правильной контратаки.

Это продолжалось до половины пятого утра. Стало уже очень холодно, когда туман из долины поднялся сквозь ковер и промочил нашу одежду. Лагерь постепенно замирал, потому что усталые люди и животные один за другим отходили ко сну; белый туман мягко стелился над ними, превращая костры в ленивые столбы дыма. Прямо за нами поднималась из тумана Джебель-Рудва, еще более крутая и ломаная, чем когда-либо, такая близкая в тихом лунном свете, что, казалось, нависала у нас над головами.

Фейсал, наконец, закончил срочную работу. Мы съели полдюжины фиников, удовольствие ниже среднего, и свернулись на мокром ковре. Пока я лежал там, дрожа, я увидел охрану из племени биаша — они подкрались к Фейсалу и осторожно накрыли его своими покрывалами, когда убедились, что он спит.

Час спустя мы, закоченевшие, встали, якобы на рассвете (слишком холодно было, чтобы дальше лежать и притворяться спящими), и слуги зажгли костер из пальмовых веток, чтобы согреть нас, пока мы с Шаррафом разыскивали какую-нибудь пищу и топливо. Со всех сторон еще приходили посыльные с дурными слухами о немедленной атаке; и лагерь был близок к панике. Поэтому Фейсал решил двинуться на другую позицию, отчасти — потому, что нас бы просто смыло отсюда, если бы где-нибудь в горах пошел дождь, а отчасти — чтобы занять умы своих людей и дать их силам какое-нибудь приложение.

Когда забили его барабаны, верблюдов поспешно навьючили. После второго сигнала каждый вскочил в седло и повернул налево или направо, оставляя широкий проход, по которому Фейсал поехал на своей кобыле, на шаг позади него — Шарраф, а затем Али, знаменосец, прекрасный дикарь из Неджда, с ястребиным профилем и лицом, обрамленным длинными косами черных как смоль волос, падающих с его висков. Он был кричаще одет и ехал на высоком верблюде. За ним толпой ехали шерифы, и шейхи, и рабы — и я — все вперемешку. Этим утром здесь было восемьсот человек охраны.

Фейсал ездил взад-вперед, разыскивая место для лагеря, и наконец остановился на дальней стороне небольшой открытой долины прямо к северу от деревни Нахль Мубарак; хотя дома настолько утопали в деревьях, что немногие из них можно было увидеть со стороны. На южном берегу этой долины, под скалистым возвышением, Фейсал разбил две своих скромных палатки. У Шаррафа тоже была личная палатка; некоторые другие вожди тоже пришли и жили рядом с нами. Охрана поставила свои будки и укрытия; а египетские артиллеристы остановились ниже, с нашей стороны, и красиво построили свои двадцать палаток в линию, чтобы они выглядели по-военному, как положено. Так через некоторое время у нас было множество людей, хотя вряд ли внушительное при подробном рассмотрении.

Мы оставались там два дня, и большую часть времени я провел в обществе Фейсала, получая таким образом более глубокое знакомство с его методами командования, в интересный период, когда моральный дух его людей тяжко страдал от пугающих донесений, прибывающих к ним, и от провала северных гарб. Фейсал, борясь за возрождение их упавшего духа, вернее всего добивался этого, предоставляя собственную персону в досягаемость каждого. Он был доступен всем, кто стоял за его палаткой и ждал, пока его заметят; и он никогда не обрывал просьб, даже когда люди хором запевали о своих горестях длинные песни и пели их вокруг нас в темноте. Он всегда прислушивался, и если не разрешал задачу сам, призывал Шаррафа или Фаиза, чтобы они исполнили это для него. Это безграничное терпение было для меня уроком на будущее, что значит быть во главе народа в Аравии.

Его самообладание казалось в равной степени великим. Когда Мирзук эль Тихейми, принимавший его гостей, пришел от Зейда, чтобы объяснить постыдную историю их разгрома, Фейсал только посмеялся над ним при всех и послал его ждать, в это время увидев шейхов племен гарб и аджейль, чья беспечность была основной причиной несчастья. Над ними он мягко иронизировал, поддразнивая за то или за это, за их потери или за размеры этих потерь. Затем он позвал обратно Мирзука и опустил полог палатки: знак, что будет частный разговор. Я подумал о значении имени Фейсала (меч, сверкающий при ударе) и боялся, что начнется сцена, но он освободил место для Мирзука на ковре и сказал: «Давай! Расскажи нам еще историй о ваших ночах и чудесах битвы: позабавь нас». Мирзук, красивый, умный парень (с несколько заостренными чертами лица), уловив его настроение, начал на своем красочном наречии племени атейба рисовать нам бегство молодого Зейда; рассказывать ужасные истории об ибн Тавабе, этом знаменитом разбойнике, и под конец, в довершение всех бед, о том, как почтенный эль Хуссейн, отец Али, шерифа харит, потерял свои котелки для кофе!

У Фейсала, когда он говорил, был глубокий мелодичный голос, и он искусно пользовался им среди своих людей. С ними он говорил на племенном диалекте, но по-своему, медлительно, как будто с трудом запинаясь на фразах и подыскивая про себя последнее слово. Мысль его, видимо, совсем немного забегала вперед его речи, так как фразы, которые он наконец подбирал, были обычно самыми простыми, что создавало эффект эмоциональности и искренности. Такой тонкой была завеса слов, что можно было увидеть чистый и очень отважный дух, сияющий за ними.

В другие времена он был исполнен юмора — а это неизменный магнит для доброй воли арабов. Он говорил однажды ночью с шейхами племени рифаа, когда посылал их занять равнину с этой стороны Бир эль Фаджира, пересеченную местность среди зелени акаций и тамариска, на небольшом водоразделе, в длинной низине, соединяющей Бруку и Бир Саид. Он мягко сказал им, что турки наступают, и что нужно задержать их, и пусть Бог дарует им победу; прибавив, что Он вряд ли сможет это сделать, если они заснут. Старики — а в Аравии старшие значили больше, чем молодые — восхищенно ответили, что Бог сможет даровать им победу, а возможно, и две победы, и увенчали свои пожелания мольбой о том, чтобы жизнь его продлилась в подсчете небывалого числа побед. Что было еще лучше, под влиянием его проповеди они успешно стояли на страже всю ночь.

Распорядок нашей жизни в лагере был простым. Прямо перед рассветом армейский имам взбирался на вершину небольшой горы над спящей армией и оттуда издавал пронзительный призыв на молитву. У него был хриплый и очень мощный голос, и пустота, как резонатор, разбрасывала эхо по горам, которые возмущенно отзывались на него еще громче. Мы действительно поднимались — кто с молитвой, а кто и с руганью. Как только он заканчивал, имам Фейсала взывал нежно и мелодично прямо от палатки. Через минуту один из пяти рабов Фейсала (все отпущенные на волю, но отказавшихся уйти в отставку, пока была их воля; ибо быть слугой моего господина было приятно и небезвыгодно) обходили Шаррафа и меня с подслащенным кофе. Сахар казался приемлемым для первой чашки кофе в рассветной прохладе.

Через час или попозже полог спальной палатки Фейсала откидывался, как приглашение посетителям из домашних. Приходило четверо или пятеро, и после утренних новостей доставляли поднос с завтраком. Главным его блюдом были финики из вади Йенбо; иногда черкесская бабушка Фейсала посылала ему из Мекки коробку своих знаменитых пирожков со специями; а иногда Хеджрис, личный слуга, потчевал нас странным печеньем и злаками собственной стряпни. После завтрака мы развлекались, чередуя горький кофе и сладкий чай, пока Фейсал диктовал секретарям свою корреспонденцию. Один из них был Фаиз эль Гусейн, искатель приключений; другой — Имам, с печальным лицом, знаменитый в лагере своим зонтиком, мешковато висевшим на луке его седла. От случая к случаю кому-то в этот час давалась аудиенция частным порядком, но редко, так как спальная палатка шерифа строго предназначалась для его личного пользования. Это был обыкновенный шатер, где были сигареты, походная кровать, довольно хороший курдский коврик, плохонький ширазский и замечательный старинный молельный коврик из Белуджистана, на котором он молился.

Около восьми утра Фейсал пристегивал свой церемониальный кинжал и проходил в приемную палатку, устланную двумя безобразными килимскими коврами. Фейсал сидел у края палатки лицом к открытой стороне, а мы — спиной к стенке, полукругом около него. Рабы закрывали тыл и скучивались около открытой стены палатки, чтобы контролировать осаждающих ее просителей, которые лежали на песке у входа в палатку или за ее пределами, ожидая своей очереди. По возможности, с делами разбирались до полудня, когда эмир изволил вставать.

Мы, домашние, и какие-нибудь гости собирались затем в жилой палатке; Хеджрис и Салем вносили обеденный поднос, на котором стояло столько блюд, сколько позволяли обстоятельства. Фейсал был ненасытным курильщиком, но очень неважным едоком, и он обычно делал вид, что черпает пальцами или ложкой бобы, чечевицу, шпинат, рис и сладкие пирожки, пока не решал, что мы наелись достаточно, и по мановению его руки поднос исчезал, в то время как другие рабы проходили вперед, чтобы полить воду на наши пальцы у дверей палатки. Тучные люди вроде Мохаммеда ибн Шефия, приходили в комическое горе из-за быстрой и тонкой еды у эмира и, когда уходили, наедались собственной пищей, приготовленной для них. После обеда мы некоторое время беседовали, потягивая по две чашки кофе и по два стакана зеленого чая, похожего на сироп. Затем до двух дня завеса над жилой палаткой была опущена, знаменуя, что Фейсал спит, или читает, или занимается своими делами. После этого он садился снова в приемную палатку, пока не заканчивал дело со всеми, кто в нем нуждался. Я никогда не видел, чтобы какой-либо араб уходил от него неудовлетворенным или задетым, благодаря такту и памяти Фейсала, так как он, казалось, никогда не запинался, не забывал факты и не путался в родстве.

Если оставалось время после второй аудиенции, он прогуливался с друзьями, беседуя о лошадях или растениях, глядя на верблюдов или расспрашивая у кого-нибудь о названиях деталей пейзажа вокруг. Молитва на закате была иногда публичной, хотя Фейсал с виду не был излишне благочестивым. После этого он виделся с людьми наедине в жилой палатке, планируя ночную разведку и патрули — так как большая часть полевой работы велась после наступления темноты. Между шестью и семью приносили ужин, к которому рабы созывали всех присутствующих в штабе. Ужин напоминал завтрак, кроме кубиков из вареной баранины, уложенных на большом подносе риса, «Медфа эль Сухур», главнейшего блюда. Мы хранили молчание, пока все не было съедено.

Этим ужином заканчивался наш день, продляемый через промежутки в пищеварении подносами со стаканами чая, которые украдкой предлагали рабы. Фейсал не спал до глубокой ночи и никогда не выдавал желания ускорить наш уход. Вечером он расслаблялся, насколько было возможно, и избегал работы, которой можно было избежать. Он посылал за каким-нибудь местным шейхом, чтобы тот рассказывал истории о своей округе, о племени или его происхождении; или за поэтами племен, что пели нам о войне в своем изложении: длинные традиционные формы с шаблонными эпитетами, шаблонными чувствами, шаблонными происшествиями, освежаемыми стараниями каждого поколения. Фейсал был страстным любителем арабской поэзии и часто поощрял декламацию, выступая судьей и награждая лучшие строки за ночь. Очень редко он играл в шахматы, с блеском и с бездумной прямотой фехтовальщика. Иногда, и, быть может, ради моей пользы, он рассказывал о том, что видел в Сирии, и кое-что о турецкой тайной истории или о семейных делах. Я многое узнал из его уст о людях и партиях Хиджаза.

Внезапно Фейсал спросил меня, не надеть ли мне, пока я в лагере, арабские одежды, как у него. Я, со своей стороны, находил, что так лучше, ведь это было самое удобное платье для той жизни на арабский манер, которую нам приходилось вести. Кроме того, люди из племен тогда понимали бы, кем меня считать. Единственными, кто носил хаки, на их памяти были турецкие офицеры, перед которыми они инстинктивно занимали оборону. Если бы я носил одежды Мекки, они вели бы себя по отношению ко мне так, как будто я и вправду был бы одним из их вождей; и я мог бы проскальзывать в палатку Фейсала и из нее, не вызывая каждый раз сенсации и не заставляя его объяснять незнакомцам мое присутствие.

Я сразу согласился, и с большой радостью; так как в армейской форме было отвратительно ехать на верблюде или сидеть на земле, а арабские вещи, с которыми я научился управляться до войны, были более чистыми и приличными для пустыни. Хеджрис был тоже доволен, и призвал всю свою фантазию, наряжая меня в великолепный белый шелковый, вышитый золотом свадебный наряд, который был послан Фейсалу недавно (возможно, с намеком?) его двоюродной бабкой из Мекки. Я пошел прогуляться по пальмовым садам Мубарака и Бруки, чтобы привыкнуть к новой просторной одежде.

Эти деревни были приятным местечком, построенные из глиняных кирпичей на высоких земляных насыпях, окружающих пальмовые сады. Нахль Мубарак лежал к северу, а Брука — прямо на юг через долину колючек. Дома были маленькие, внутри покрытые глиной, прохладные, очень чистые, снабженные ковриком или двумя, ступкой для кофе, горшками и подносами для пищи. Узкие улицы были затенены посаженными кое-где деревьями. Земляные насыпи вокруг возделанных земель были иногда пятидесяти футов высотой, и большей частью искусственно сформированы из почвы, вырытой между деревьями, из хозяйственного мусора и из камней, собранных в вади.

Эти берега должны были защищать посевы от течения. В противном случае вади Йенбо скоро заполнила бы сады, поскольку, в целях орошения, они были расположены ниже уровня долины. Узкие участки были разделены заборами из пальмовых веток или глиняными стенами, а вокруг них проходили узкие каналы с пресной водой. Ворота в каждом саду были над водой, с местом для прохода ослов или верблюдов из трех-четырех параллельных пальмовых бревен, пристроенных к ним. При каждом участке в земле был вырыт шлюз, открывающийся, когда приходила очередь на полив. Пальмы, за которыми хорошо ухаживали, аккуратно высаженные в ровные линии, были главными посадками; но между ними выращивали ячмень, редис, кабачки, огурцы, табак и хну. В деревнях выше по вади Йенбо было достаточно прохладно, чтобы выращивать виноград.

Стоянка Фейсала в Нахль Мубарак по природе своей могла быть лишь промежуточной, и я почувствовал, что лучше бы мне отправиться назад в Йенбо, чтобы обдумать всерьез нашу «земноводную» оборону этого порта, учитывая всемерную помощь, обещанную флотом. Мы остановились на том, что я должен посоветоваться с Зейдом и действовать вместе с ним, как нам покажется лучше. Фейсал дал мне великолепного гнедого верблюда для обратного пути. Мы двинулись через горы Аджиды по новой дороге, вади Мескарие, опасаясь турецких патрулей на более прямом пути. Со мной был Бедр ибн Шефия; и мы не спеша прошли все расстояние за один переход в шесть часов, попав в Йенбо до рассвета. Устав после трех напряженных дней почти без сна, среди постоянных тревог и волнений, я пошел прямо в пустой дом Гарланда (он жил на борту корабля в гавани) и заснул на скамейке; но потом я был снова поднят вестью о том, что прибывает шериф Зейд, и отправился к стенам увидеть, как приезжают разбитые войска.

Их было около восьми сотен, тихих, но, несомненно, убитых стыдом. Сам Зейд казался вконец равнодушным. Когда он вступил в город, то обернулся и крикнул Абд эль Кадиру, правителю, едущему позади него: «Как же это так, твой город в развалинах! Я должен телеграфировать отцу, чтобы он прислал сорок каменщиков починить общественные здания». И он это действительно сделал. Я дал телеграмму капитану Бойлю, что Йенбо в тяжкой опасности, и Бойль сразу же ответил, что его флот будет там вовремя, если не раньше. Эта готовность была своевременным утешением; на следующий день пришли еще худшие вести. Турки, бросив сильное войско вперед из Бир Саида на Нахль Мубарак, перекрыли путь новобранцам Фейсала, пока они еще не собрались с духом. После короткого боя Фейсал был разбит, уступил свою землю и отступал сюда. Казалось, наша война вступала в последний акт. Я взял свой фотоаппарат и с парапета ворот Медины сделал прекрасный снимок встречи братьев. С Фейсалом было уже две тысячи людей, но ни одного из племени джухейна. Это походило на измену и настоящее отступничество племени — то, что о чем мы оба не помышляли, считая невозможным.

Я сразу пришел в его дом, и он рассказал мне всю историю. Турки пришли с тремя батальонами, многочисленной кавалерией на верблюдах и пехотой на мулах. Их командование было в руках Галиб-бея, который обращался со своими отрядами с великой строгостью, потому что на них смотрел командующий войсками. Фахри-паша частным образом сопровождал экспедицию, которую вел Дахиль-Алла эль Кади, он же был посредником в отношениях с арабами — наследственный законодатель племени джухейна, соперник шерифа Мохаммеда Али эль Бейдави и второй человек в племени после него.

Они пересекли вади Йенбо до рощ Бруки за первый переход, и этим поставили под угрозу связь арабов с Йенбо. Они также вполне могли обстрелять Нахль Мубарак своими семью пушками. Фейсал не был напуган ни на йоту, но бросил племя джухейна влево, чтобы обработать большую долину. Свой центр и правое крыло он оставил в Нахль Мубарак, а египетскую артиллерию послал занять позицию в Джебель-Аджиде, чтобы не допустить в нее турок. Затем он открыл огонь в Бруке из своих пятнадцатифунтовок.

Расим, сирийский офицер, в прошлом командир батареи в турецкой армии, сражался с помощью этих двух пушек; и сделал из них большое зрелище. Их послали в подарок из Египта, однако это был старый хлам, который сочли годным для диких арабов, так же как и шесть тысяч винтовок, поставленных шерифу, остатки от кампании Галлиполи, были негодным оружием. Так что у Расима не было ни прицела, ни дальномера, ни дальномерных таблиц, ни взрывчатки.

Его дистанция была около семи тысяч ярдов, но фитили его шрапнели, древности времен войны с бурами, были забиты зеленой землей; если они и взрывались, то иногда палили в воздух, а иногда слегка задевали цель. Однако у него не было возможности отказаться от своих боеприпасов, если дела пойдут плохо, и он палил с большой скоростью, громко хохоча над таким способом воевать, и племена, видя коменданта таким веселым, приободрились и сами. «Ей-Богу, — сказал кто-то, — это настоящие пушки: главное, чтобы от них был шум!» Расим клялся, что турки погибают целыми кучами, и арабы рванули вперед, подогретые его словами.

Все шло хорошо, и Фейсал уже надеялся на решительную победу, когда внезапно его левое крыло в долине дрогнуло, встало, наконец, повернулось к врагу спиной и в суматохе вернулось в лагерь. Фейсал из центра бросился к Расиму и закричал, что джухейна разбиты, и надо спасать пушки. Расим запряг упряжку и рысью поскакал к вади Аджида, где египтяне боязливо держали совет. За ним потекли племена аджейль и атбан, люди ибн Шефии, гарб и биаша. Фейсал и его домашние составили тыл, и осторожной процессией они двинулись к Йенбо, оставляя джухейна с турками на поле боя.

Пока я еще слушал об этом печальном конце и клял вместе с ним продажность братьев Бейдави, за дверью зашевелились, и Абд эль Керим прорвался через рабов, бросился к помосту, поцеловал в знак приветствия шнур головного платка Фейсала и сел рядом с нами. Фейсал, глядевший на него, затаив дыхание, спросил: «Как?», и Абд эль Керим объяснил, как они были испуганы внезапным бегством Фейсала, и как он со своим братом и отважными людьми сражался с турками целую ночь один, без артиллерии, пока пальмовые рощи не стали непригодны для обороны, и их тоже выбили из вади Аджида. Его брат, вместе с половиной мужчин своего племени, только что входил в ворота. Другие отошли к вади Йенбо за водой.

«А почему вы отступили от нас в лагерь во время боя?» — спросил Фейсал. «Только чтобы приготовить чашку кофе, — сказал Абд эль Керим. — Мы сражались с восхода солнца, а был уже закат: мы очень устали и хотели пить». Фейсал и я покатились со смеху; затем мы пошли смотреть, что могло быть сделано для спасения города.

Первый шаг был простым. Мы послали всех джухейна обратно в вади Йенбо с приказом собраться в Хейфе и поддерживать равномерное давление на турецкую линию связи. Также им надо было разместить наряды снайперов по горам Аджиды. Эта диверсия задержит так много турок, что они будут неспособны выдвинуть против Йенбо войска, превосходящие числом защитников, которые вдобавок имеют преимущество — хорошую позицию. Город на вершине твердого кораллового рифа поднимался примерно на двадцать футов над уровнем моря и был окружен водой с двух сторон. Две другие стороны выглядывали из равнин песка, местами мягкого, на целые мили ничем не прикрытого и лишенного пресной воды. При дневном свете, под защитой огня артиллерии и пулеметов город был бы неуязвим.

Артиллерия прибывала с каждой минутой, поскольку Бойль, у которого, как обычно, дела превосходили слова, сосредоточил на нас пять кораблей, когда не прошло и суток. Он поставил монитор «М-31», мелкая осадка которого как раз для этого подходила, на край юго-восточного залива гавани, откуда он мог обстреливать продольным огнем из своих шестидюймовых пушек возможный путь турецкого наступления. У Крокера, его капитана, так и чесались руки пустить эти пушки в ход. Более крупные корабли стояли на якоре, чтобы обстреливать город на дальнем расстоянии или стрелять продольным огнем по другому флангу из северной гавани. Прожекторы «Дафферина» и «М-31» пересекали равнину за пределами города.

Арабы, в восторге подсчитывая корабли в бухте, готовились внести свою лепту в ночное развлечение. Мы могли надеяться, что с их стороны больше паники не будет, но, чтобы придать им полную уверенность, нужна была какая-нибудь крепостная стена для обороны на средневековый манер: не было проку рыть траншеи, отчасти — потому что земля состояла из коралловых скал, а, кроме того, у них не было опыта войны в траншеях, и они не могли занять их с уверенностью. Поэтому мы взяли осыпающуюся, изъеденную солью стену, которая там была, укрепили ее второй стеной, набили между обеими земли и поднимали их, пока наши бастионы образца шестнадцатого века не были защищены хотя бы от винтовок, а возможно, и от турецких горных орудий. За бастионами мы уложили гирляндами колючую проволоку перед стенами, между цистернами для дождевой воды. Мы вырыли гнезда для пулеметов в лучших углах и приставили к ним артиллеристов Фейсала из регулярных войск. Египтяне, как и все остальные, включенные в план, были, к нашей радости, счастливы. Гарланд был главным инженером и главным советчиком.

После захода солнца город дрожал от подавленного возбуждения. Пока длился день, раздавались крики, пальба в воздух и дикие взрывы неистовства среди рабочих; но, когда пришла темнота, они прекратились, и наступило затишье. Почти все просидели на местах всю ночь. Один раз, около одиннадцати, поднялась тревога. Наши аванпосты встретили врага всего за три мили от города. Гарланд вместе с глашатаем промчался по немногочисленным улицам, сзывая бойцов гарнизона. Они сразу повскакивали и отправились по местам, в мертвой тишине, без единого выстрела или крика. Моряки на минарете послали предупреждение кораблям, прожекторы которых вместе начали пересекать равнину, их лучи замысловато перекрещивались, вычерчивая, как карандашами, полосы света на полях, которые должны были пройти атакующие войска. Однако от тех не исходило ни одного движения, и открывать огонь не было повода.

Впоследствии старый Дахиль-Алла рассказал мне, что он вел турок, чтобы сделать рывок на Йенбо в темноте, где они могли уничтожить армию Фейсала раз и навсегда; но они пали духом от тишины и вспышек света с кораблей, скользящих из конца в конец гавани, с жуткими лучами прожекторов, открывающими мрачный передний скат бруствера, который они должны были пересечь. Поэтому они повернули назад; и в эту ночь, я считаю, турки проиграли свою войну. Лично я был на «Суве», чтобы меня не беспокоили, и наконец-то превосходно выспался, так что был очень благодарен Дахиль-Алла за осторожность, которую он проповедовал туркам, поскольку, хотя мы и могли бы, наверное, одержать славную победу, я был готов поступиться и большим всего за восемь часов непотревоженного сна.

На следующий день кризис миновал: турки явно потерпели поражение. Джухейна оживились на своей фланговой позиции из вади Йенбо. Архитектурные старания Гарланда превратили город в нечто впечатляющее. Сэр Арчибальд Мюррей, у которого Фейсал просил демонстрации силы в Синае, чтобы предотвратить дальнейший перевод турок на службу в Медину, послал ободряющий ответ, и все вздохнули с облегчением. Спустя несколько дней Бойль развел корабли, обещая таким же образом сосредоточить свет, если будет новая тревога; и я воспользовался возможностью отправиться в Рабег, где повстречался с полковником Бремоном, огромным бородатым начальником французской военной миссии и единственным настоящим военным в Хиджазе. Он все еще использовал свое французское подразделение в Суэце как рычаг для продвижения британской бригады в Рабег; и поскольку подозревал, что я не совсем на его стороне, сделал попытку обратить меня в свою веру.

В ходе последующего спора я упомянул о необходимости скорой атаки на Медину, так как вместе с остальными британцами считал, что падение Медины — необходимое предисловие к дальнейшему продвижению Арабского Восстания. Он резко прервал меня, сказав, что со стороны арабов будет не слишком мудрым шагом брать Медину. На его взгляд, Арабское движение приобрело максимальную полезность одним только фактом восстания в Мекке; а военные операции против Турции лучше бы проводить без их помощи руками Великобритании и Франции. Он желал высадить войска союзников в Рабеге, поскольку это охладило бы пыл племен, бросив тень в их глазах на шерифа. Иностранные войска тогда были бы для него главной защитой, и охрана шерифа была бы нашим делом до конца войны; когда Турция потерпит поражение, победившие власти выделят Медину по соглашению с султаном и передадут ее Хуссейну, вместе с законным правлением над Хиджазом, в награду за преданную службу.

Я был куда меньше уверен, что у нас хватит сил обойтись без своих малых союзников; так что коротко сказал, что мое мнение противоположно. Я считал, что главное — немедленно завоевать Медину, и советовал Фейсалу захватить Веджх, чтобы растянуть угрозу для железной дороги с его стороны. В целом, на мой взгляд, Арабское движение не оправдало бы своего появления, если бы его порыв не привел арабов в Дамаск.

Для Бремона это было нежелательно; так как соглашение Сайкса-Пико в 1916 году между Францией и Англией было набросано Сайксом как раз на этот случай; и чтобы компенсировать это, в нем обещалось учредить независимые арабские государства в Дамаске, Алеппо и Мосуле, районах, которые иначе подпали бы под неограниченный контроль Франции. Ни Сайкс, ни Пико не верили, что это действительно возможно; но я знал, что возможно, и верил, что после этого энергия Арабского движения помешает — нам или кому бы то ни было еще — проводить в Западной Азии незаконные «колониальные» эксплуататорские планы.

Бремон укрылся в своей технической сфере и заверил меня своей честью штабного офицера, что для Фейсала оставить Йенбо и отправиться в Веджх — с военной точки зрения самоубийственно; но я не видел силы в многословных аргументах, которыми он меня заваливал, и сказал ему это. Любопытной была беседа между старым солдатом и юнцом в причудливом наряде; и она оставила во мне неприятный привкус. Полковник, как и его соотечественники, был реалистом в любви и на войне. Даже в ситуациях поэтических французы оставались неисправимыми прозаиками, они смотрели на вещи в прямом свете разума и понимания, а не так, как наделенные воображением британцы — в тумане, сквозь полузакрытые глаза, так, как смотрят на яркое сияние; поэтому два народа плохо срабатывались в крупном предприятии. Однако я достаточно владел собой, чтобы не рассказать ни одному арабу об этой беседе, но направил полный отчет о ней полковнику Вильсону, который был на подходе, чтобы встретиться с Фейсалом и обсудить перспективу Веджха со всех сторон.

Прежде чем прибыл Вильсон, центр тяжести турок резко изменился. Фахри-паша увидел безнадежность атаки на Йенбо или охоты за неуловимыми джухейна в Хайф Хуссейн. К тому же его яростно бомбила в Нахль Мубарак пара британских гидросамолетов, которые упорно летали над пустыней и в двух случаях нанесли хорошие удары по врагу, несмотря на его шрапнель.

Из-за этого он решил спешно отступить в Бир Саид, оставляя на месте маленький отряд, чтобы следить за джухейна, и двинуться по дороге Султани к Рабегу с основной частью своих людей. Эти перемены, разумеется, частично были обязаны неутомимой деятельности Али в Рабеге. Как только Али услышал о поражении Зейда, он послал тому подкрепление и оружие, а когда сам Фейсал сломился, он решил двинуться со своей армией на север, чтобы атаковать турок в вади Сафра и выбить их из Йенбо. У Али было около семи тысяч человек; и Фейсал понимал, что если они оба согласуют свои движения, войска Фахри будут расплющены между ними в горах. Он, телеграфировав, предложил это и просил отсрочки на несколько дней, пока его люди не оправятся от потрясений.

Али был взвинчен и ждать не стал. Тогда Фейсал спешно послал Зейда в Маса-Али в вади Йенбо сделать приготовления. Когда они были завершены, он послал Зейда занять Бир Саид, что было успешно сделано. Затем он приказал джухейна двинуться на подмогу. Они колебались, так как ибн Бейдави завидовал растущему влиянию Фейсала среди своих племен и хотел сохранить свою власть безраздельно. Фейсал неожиданно приехал в Нахль Мубарак и в одну ночь убедил джухейна, что он — их вождь. Следующим утром они все были в пути, в то время как он продолжал собирать северных гарб на перевале Таша, чтобы прервать отступление турок в вади Сафра. У него было около шести тысяч человек, и если бы Али взял южный берег долины, слабые турки оказались бы меж двух огней.

К несчастью, этого не случилось. Когда он уже был в движении, он услышал от Али, что после мирного возврата Бир ибн Хассани его люди были потрясены фальшивыми донесениями о неверности среди субх и быстро, беспорядочно отступили в Рабег.

Во время этой зловещей задержки полковник Вильсон прибыл в Йенбо, чтобы убедить нас в необходимости немедленной операции против Веджха. Был намечен исправленный план, по которому Фейсал должен был направить все силы джухейна и свои постоянные батальоны против Веджха при максимальной помощи флота. Эта сила делала успех верным в пределах разумного, но оставляла Йенбо пустым и незащищенным. Фейсал не сразу был готов навлечь на себя такой риск. Он указал, не без оснований, что турки по соседству с ним еще движутся, что войска Али показали свою ограниченность и, похоже, неспособность защитить от серьезной атаки даже Рабег, и что, поскольку Рабег — оплот Мекки, он скорее, чем потерять его, откажется от Йенбо и переправит себя с людьми туда, чтобы умереть, сражаясь на его берегу.

Чтобы переубедить его, Вильсон обрисовал войска Рабега в теплых тонах. Фейсал проверил его искренность, попросив его лично дать слово, что гарнизон Рабега с помощью британского флота сдержит атаки врага у стен, пока не падет Веджх. Вильсон огляделся в поисках поддержки на безмолвной палубе «Дафферина» (где мы совещались), и благородно дал требуемое заверение: мудрый риск, так как без этого Фейсал не двинулся бы с места, а эта диверсия против Веджха, единственное наступление, что было в силах арабов, была их последним шансом — не столько обеспечить убедительную осаду Медины, сколько предотвратить захват турками Мекки. Через несколько дней Вильсон подкрепил свои доводы, послав Фейсалу прямые указания от его отца, шерифа, проследовать на Веджх тотчас же, со всеми войсками в распоряжении.

Тем временем ситуация в Рабеге ухудшилась. Численность врага в вади Сафра и на дороге Султани оценивалась примерно в пять тысяч человек. Гарб севера умоляли тех пощадить их пальмовые рощи. Гарб юга, печально известный клан Хуссейна Мабейрига, ждали их продвижения, чтобы атаковать приверженцев шерифов в тылу. На совете между Вильсоном, Бремоном, Джойсом, Россом и остальными, проведенном в Рабеге в канун Рождества, было решено занять на берегу, при аэродроме, небольшую позицию, которую могли бы удержать под пушками кораблей египтяне, авиация и десант матросов с «Минервы», так как требовалось несколько часов, чтобы погрузить или разгрузить припасы. Турки продвигались шаг за шагом; и здесь не было условий, чтобы противостоять одному хорошо организованному батальону, подкрепленному полевой артиллерией.

Однако Фахри слишком задерживался. Ни один отряд его не прошел Бир эль Шейх почти до конца первой недели января, и семью днями позже он был еще не готов атаковать Хорейбу, где у Али был аванпост из нескольких сотен людей. Патрули были в пределах досягаемости, штурм ожидался со дня на день, но, как часто бывает, задерживался.

По правде говоря, турки столкнулись с неожиданными трудностями. Перед их штабом встала проблема высокой заболеваемости среди людей и нарастающей слабости животных: два симптома перегрузки и недостатка приличной пищи. Постоянная деятельность племен за их спиной мешала им. Кланы могли иногда отпасть от арабского дела, но не становились от этого надежными приверженцами турок, которые вскоре оказались в повсеместно враждебной стране. Вылазки племен за первые две недели января стоили туркам ежедневно потерь по сорок верблюдов и примерно по двадцать человек убитыми и ранеными, и соответствующего расхода припасов.

Эти вылазки могли нагрянуть из любой точки — как в десяти милях к морю от самой Медины, так и со всех следующих семидесяти миль в горы. Все это наглядно показывало, сколько трудностей создавало новой турецкой армии ее заимствованная у немцев сложность в снаряжении, когда с далекой станции снабжения, без готовых дорог, она пыталась продвигаться по исключительно неровной и враждебной местности. Административное развитие научной войны сковало ее мобильность и лишило ее дерзости; и трудности росли скорее в геометрической, чем в арифметической прогрессии, с каждой милей, которая отделяла командующих офицеров от Медины, дурно расположенной, ненадежной и неудобной базы.

Ситуация обещала туркам так мало, что Фахри, вероятно, был почти рад, когда внезапное продвижение превосходящих сил Абдуллы и Фейсала в последние дни 1916 года изменило стратегическую концепцию войны в Хиджазе и ускорили экспедицию в Мекку (после восемнадцатого января 1917 года), прочь с дорог Султани, Фари и Гаа, прочь из вади Сафра, чтобы держать пассивную оборону траншей в поле зрения стен Медины: эта статичная позиция сохранялась, пока прекращение военных действий не закончило войну и не принудило Турцию к бесславной сдаче Святого Города вместе с его беспомощным гарнизоном.

Фейсал был прекрасным, пламенным тружеником, и от всего сердца выполнял то, на что соглашался. Он поклялся, что сейчас же отправится в Веджх; и вот мы с ним сидели вместе в день Нового года, совещаясь о том, что будет значить это продвижение для нас и для турок. Вокруг нас, по всей вади Йенбо, на целые мили, группируясь понемногу вокруг пальмовых садов, под самыми толстыми деревьями, по всем боковым притокам, где только было укрытие от солнца и дождя или хорошее пастбище для верблюдов, находились солдаты нашей армии. Горцев, полуголых слуг, стало немного. Большинство из присутствующих шести тысяч было самыми настоящими всадниками. Их очаги для кофе выделялись издалека, с верблюжьими седлами, собранными вокруг огня в качестве подлокотников для людей, склонившихся над едой. Арабы отличались таким физическим совершенством, что могли лежать расслабленными на каменистой земле, как ящерицы, они вливались в ее грубую форму, забывшись, как мертвые.

Они были спокойны, но уверенны. Некоторые из них, прослужив Фейсалу шесть месяцев или больше, потеряли тот первозданный пыл, который так захватил меня в Хамре; но они приобрели взамен опыт; и сила постоянства в убеждениях была для нас полнее и важнее, чем прежнее неистовство. Их патриотизм был теперь сознательным; и их служба становилась более регулярной, когда увеличивалось расстояние между ними и их домами. Кочевники по-прежнему были независимы в подчинении; но они выработали хоть какой-то распорядок в лагерной жизни и в походе. Когда к ним приближался шериф, они выстраивались в неровную линию, и все отдавали официальное приветствие — поклон вместе с движением рукой к губам. Они не смазывали свои ружья: говорили, что тем меньше их будет забивать песок, к тому же у них не было масла, а если и было, то они предпочитали употреблять его, чтобы смягчать ссадины от ветра на коже; но ружья содержались в порядке, и некоторые из их владельцев могли стрелять на длинные расстояния.

В массе они не были опасны, поскольку у них не было ни корпоративного духа, ни дисциплины, ни взаимного доверия. Чем меньше была команда, тем лучше результат. Тысяча арабов — это была толпа, никуда не годная против отряда турецких солдат; но три или четыре араба в своих горах остановили бы дюжину турок. Наполеон замечал то же самое о мамелюках[54]. У нас было еще слишком короткое дыхание, чтобы обращать нашу торопливую практику в принцип: наша тактика была эмпирической — хвататься за первые средства, чтобы избежать трудностей. Но мы учились, как и наши люди.

Со времен битвы при Нахль Мубарак мы отказались от пополнения бригад египетских войск иррегулярными бойцами. Египетских офицеров и солдат мы посадили на корабль, полностью передав их снаряжение Расиму, артиллеристу Фейсала, и Абдулле эль Делейми, его офицеру-пулеметчику. Они выстроили арабские отряды на местном материале, подкрепив их обученными у турок сирийскими и месопотамскими дезертирами. Мавлюд, адъютант-забияка, выпросил у меня пятьдесят мулов, посадил на них пятьдесят своих обученных пехотинцев и сообщил им, что они теперь кавалерия. Он был сторонником строгой дисциплины и прирожденным конным офицером, и с помощью его спартанских упражнений неоднократно битые ездоки на мулах, преодолевая трудности, становились отличными солдатами — мгновенно слушались и даже были способны к правильной атаке! Они были чудом природы среди арабов. Мы запросили по телеграфу еще пятьдесят мулов, чтобы удвоить численность конной пехоты, поскольку ценность такого крепкого подразделения для рекогносцировки была очевидна.

Фейсал предложил взять с собой в Веджх почти всех джухейна и добавить к ним достаточное число гарб и билли, атейба и аджейлей, чтобы придать всей массе разноплеменный характер. Выходя в этот поход, который был бы своего рода завершающим актом войны в Северном Хиджазе, мы хотели послать слухи по всей Западной Аравии, вдоль и поперек. Это должна была быть крупнейшая операция на памяти арабов; чтобы даже те, кто видел бы ее из своих домов, чувствовали, что мир действительно изменился, и чтобы не было больше глупой розни и зависти кланов, стоящих за нами и наносивших урон нашей борьбе своими семейными дрязгами.

Не то чтобы мы ждали немедленного противостояния. Мы взяли на себя труд тащить эту громоздкую толпу с нами в Веджх, вопреки эффективности и опыту, просто потому, что у нас не было на счету сражений. На нашей стороне были неизменные ценности. Прежде всего, турки теперь вовлекли лишние силы в атаки на Рабег, или скорее в расширение оккупированной ими территории, требуемое для атаки на Рабег. Передвижение назад на север отняло бы у них целые дни. Потом, турки были глупы, и мы рассчитывали, что они не узнают все сразу о нашем продвижении, и не поверят первым рассказам, и не заметят до самого конца, какая им предоставляется возможность. Проделав свой поход за три недели, мы могли бы взять Веджх врасплох. Наконец, мы могли развить из спорадических набегов племени гарб сознательные операции по захвату добычи, что, возможно, позволит нам самим себя обеспечивать, но первым делом — запереть большое число турок на оборонительных позициях. Зейд согласился отправиться в Рабег, чтобы организовать такие булавочные уколы в тылу турок. Я дал ему письма к капитану «Дафферина», сторожевого корабля в Йенбо, которые обеспечили бы ему быстрый проезд: так как все, кто знал о веджхском плане, жаждали ему посодействовать.

Чтобы лично набить руку в вылазках, я для пробы взял с собой отряд в тридцать пять махамидов в Нахль Мубарак, во второй день 1917 года, к старому колодцу у блокгауза, известному мне с первого путешествия из Рабега в Йенбо. Когда стемнело, мы спешились и оставили наших верблюдов с десятью людьми, охраняющими их от возможных турецких патрулей. Остальные стали взбираться на Дифран; это был трудный подъем, так как горы состояли из острых, как нож, напластований, обрывающихся на краю и сбегающих косыми линиями от гребня к подножию. От этого горы были крайне изломанными, но цепляться за них было при этом неудобно, потому что камень был весь в мелких трещинах, и любой участок мог отвалиться, стоило дотронуться до него рукой.

На вершине Дифрана было туманно и холодно, и время до рассвета тянулось медленно. Мы расположились в расщелинах скал, и наконец, в трехстах ярдах под нами, справа, за шпорой, увидели верхушки шатров. Мы не могли получить полный обзор и удовольствовались тем, что обстреляли пулями их верхушки. Турки всей толпой развернулись и попрыгали, как олени, в свои траншеи. Они были очень подвижными мишенями и, наверное, пострадали мало. В ответ они открыли беглый огонь по всем направлениям и подняли ужасный гвалт, как будто сигналили войскам Хамры повернуть им на помощь. Так как врагов было уже больше, чем десять на одного, их подкрепление могло бы помешать нам отступать; поэтому мы осторожно поползли назад, пока не смогли кинуться в первую же долину, где свалились прямо на двух перепуганных турок, расстегнутых, занятых утренней гимнастикой. Они выглядели неважно, но их можно было показать остальным, и мы притащили их к себе, где их сведения оказались полезными.

Фейсал все еще тревожился, оставляя Йенбо, ведь до сих пор это была его необходимая база и второй морской порт в Хиджазе: и, обдумывая дальнейшие экспедиции, чтобы отвлекать турок от его оккупации, мы внезапно вспомнили Сиди Абдуллу в Хенакийе. У него было около пяти тысяч иррегулярных войск, несколько пушек и пулеметов, а на счету — успешная (разве что слишком медленная) осада Таифа. Казалось постыдным оставлять его прозябать посреди голой пустыни. Сначала нам пришло в голову, что он может пойти в Хейбар и создать там угрозу железной дороге к северу от Медины; но Фейсал неизмеримо улучшил эту мысль, вспомнив о вади Аис, исторической долине источников и пальмовых деревень, простирающихся через неуязвимые холмы Джухейна из-за Рудвы в восточном направлении к долине Хамд у Хедии. Она лежала всего в тысяче километров к северу от Медины, как прямая угроза железнодорожным коммуникациям Фахри с Дамаском. Оттуда Абдулла мог прикрывать нашу отлаженную блокаду Медины с востока против караванов с Персидского залива. К тому же рядом был Йенбо, и оттуда его легко можно было снабжать боеприпасами и снаряжением.

Предложение было явно вдохновляющим, и мы послали Раджу эль Хулуви сразу же передать его Абдулле. Настолько уверены были мы в его согласии, что стали торопить Фейсала двинуться из вади Йенбо к северу на первый переход до Веджха, не дожидаясь ответа.

Он согласился, и мы двинулись по широкой верхней дороге через вади Мессари на Оваис, группу колодцев около пятнадцати миль к северу от Йенбо. Горы были прекрасны в тот день. В декабре прошли обильные дожди, а затем теплое солнце обманчиво сулило земле весну. Поэтому по всем ложбинам и ровным местам поднялась тонкая трава. Былинки, одинокие, прямые и очень тонкие, высовывались меж камнями. Наклонившись из седла и посмотрев вниз, нельзя было увидеть, чтобы на земле что-нибудь изменилось, но, глядя вперед и видя отдаленные склоны под прямым углом к направлению взгляда, можно было ощутить живой туман бледной зелени здесь и там над поверхностью грифельно-синих и коричнево-красных скал. Местами поросль была сильной, и наши терпеливые верблюды блаженствовали, ощипывая ее.

Был дан сигнал к выступлению, но только для нас и для аджейлей. Другие подразделения армии, каждый человек рядом со снаряженным верблюдом, выстроились рядом с нашей дорогой и, когда подходил Фейсал, в тишине приветствовали его. Он бодро отзывался: «Мир вам», — и каждый главный шейх отвечал ему теми же словами. Когда мы прошли, они сели в седло, задерживая своих начальников, и войско изгибалось позади нас до тех, пока цепочка людей и верблюдов не стала виться по узкой тропе к водоразделу, насколько хватало глаз.

Не слышно было никаких звуков, кроме приветствий Фейсала, до того, как мы достигли гребня подъема, где открывалась долина, становившаяся пологим спуском из мягкой гальки и кремня, уложенных в песке; но там ибн Дахиль, суровый шейх племени расс, который поднял свой контингент аджейлей двумя годами раньше на помощь Турции и привел его с собой нетронутым к шерифу, когда случилось восстание, отступил назад на шаг-два, расположил идущих широкой прямой колонной и приказал забить в барабаны. Все грянули во все горло песню в честь эмира Фейсала и его семьи.

Шествие было исполнено варварского великолепия. Первым ехал Фейсал в белом, затем, справа от него, Шарраф в красном головном платке и крашеных хной рубахе и покрывале, я сам — слева, в белом и алом, позади нас — три знамени из потускневшего малинового шелка с позолоченными гвоздями, за ними барабанщики, играющие марш, ну а за ними — дикая толпа охраны на двенадцати сотнях скачущих верблюдов, прижатых друг к другу так близко, как только возможно, чтобы продвигаться, люди в одежде самых разнообразных цветов и верблюды, почти такие же блестящие в своих попонах. Наш сверкающий поток заполнил долину до краев.

В устье Мессари прискакал гонец с письмами Фейсалу от Абд эль Кадера из Йенбо. Среди них одно было трехдневной давности, с «Дафферина», в котором говорилось, что Зейда не примут на борт, пока не увидят меня и не услышат подробности ситуации на месте. Корабль стоял в Шерме, одинокой бухте в восьми милях вверх по побережью от порта, где офицеры могли позволить себе играть в крокет на берегу, не страдая от мух, заполонивших Йенбо. Разумеется, встав так далеко, они отрезали себя от новостей: по этому поводу между нами давно были трения. Капитан был полон благих намерений, но не обладал кругозором Бойля, пламенного политика и революционного конституционалиста, не обладал и мозгом Линберри с «Хардинга», собиравшего в каждом порту все береговые сплетни и взявшего на себя труд изучать все слои общества, где бы он ни нес дозор.

Очевидно, мне лучше было бы поскакать на «Дафферин» и уладить дела. Зейд был хорошим парнем, но определенно не обошелся бы без эскапад во время своего вынужденного отпуска; а нам нужен был мир именно сейчас. Фейсал послал со мной несколько аджейлей, и мы поспешили в Йенбо; в самом деле, я добрался туда за три часа, оставив свой раздраженный эскорт (не собиравшийся изнурять ни верблюдов, ни свои седалища ради меня и моей спешки) на полпути сзади — на той дороге через равнину, которая была уже знакома мне до боли. Солнце, которое было восхитительно над горами, теперь, вечером, сверкало прямо нам в лицо в белой ярости, мне приходилось прикрывать перед ним глаза рукой, как щитом. Фейсал дал мне скаковую верблюдицу (подарок от эмира Неджда его отцу), самое прекрасное и суровое животное, на котором я ездил. Позже она умерла от перегрузки, чесотки и пренебрежения самым необходимым на пути в Акабу.

По прибытии в Йенбо все пошло не так, как ожидалось. Зейд был уже на борту, а «Дафферин» отплыл этим утром в Рабег. Так что я сел, чтобы подсчитать, какая помощь от флота нужна была нам на пути в Веджх, и составить план по транспорту. Фейсал обещал ждать в Оваисе, пока не получит мой доклад, что все готово.

Первой трудностью был конфликт между гражданскими и военными властями. Абд эль Кадер, энергичный, но темпераментный губернатор, был завален обязанностями, когда стали расти размеры нашей базы, и Фейсал добавил к нему военного коменданта, Тефик-бея, сирийца из Хомса, чтобы тот заботился об артиллерийских припасах. К сожалению, не было никакого судьи, который определил бы, что такое артиллерийские припасы. Этим утром они поссорились из-за пустых сундуков для оружия. Абд эль Кадир запер склад и ушел на обед. Тефик пришел на набережную с четырьмя людьми, пулеметом и кувалдой и открыл дверь. Абд эль Кадер сел в лодку, подгреб к британскому сторожевому кораблю — крошечному «Эспиглю» — и сказал его смущенному, но гостеприимному капитану, что там и останется. Его слуга принес ему пищу с берега, и он проспал ночь в походной кровати на шканцах.

Я спешил, так что начал распутывать этот мертвый узел, заставив Абд эль Кадера писать Фейсалу о своем решении, и заставив Тефика передать мне склад. Мы привели траулер «Аретуза» к шлюпу, чтобы Абд эль Кадер мог управлять погрузкой спорных сундуков с его корабля, и наконец доставили Тефика на «Эспигль» для временного совещания. Дальше все пошло неожиданно легко, так как, когда Тефик приветствовал на мостике почетный караул (не совсем такой, как положено, но выставленный в политических целях), его лицо просияло, и он сказал: «Этот корабль взял меня в плен в Курне», — указывая на трофейную табличку с названием турецкой канонерки «Мармарис», которую «Эспигль» потопил в деле на Тигре. Абд эль Кадер так заинтересовался рассказом Тефика, что проблема отпала.

На следующий день в Йенбо прибыл эмир Шарраф как заместитель Фейсала. Он был могущественным человеком, быть может, самым способным из всех шерифов в армии, но лишенным амбиций: он руководствовался долгом, а не побуждением. Он был богат, и в течение многих лет был главным судьей при дворе шерифа. Он знал людей племен и обращался с ними лучше, чем кто-либо, а они боялись его, так как он был суров и беспристрастен, и скошенная вниз левая бровь (след от давнего удара) придавала ему зловещий, непреклонный и упрямый вид. Хирург с «Сувы» оперировал ему глаз и залатал большинство повреждений, но на лице осталось выражение упрека всем вольностям и слабостям. Я нашел, что с ним хорошо работать, он обладал ясным умом, мудростью и добротой, приятной улыбкой — его губы смягчались, в то время как глаза оставались ужасными — и решимостью всегда делать все как положено.

Мы согласились на том, что риск падения Йенбо, пока мы стремимся к Веджху, значителен, и что будет мудрым решением очистить его от припасов. Бойль дал мне эту возможность, сообщив, что либо «Дафферин», либо «Хардинг» будет приспособлен для перевозки. Я ответил, что, поскольку трудности будут суровыми, я предпочел бы «Хардинг»! Капитан Уоррен, чей корабль перехватил послание, счел это излишним, но привел «Хардинг» два дня спустя в лучшем настроении. Это был индийский корабль для перевозки войск, и на его нижней палубе были крупные прямоугольные люки на уровне воды. Линберри открыл их нам, и мы набили прямо туда восемь тысяч винтовок, три миллиона комплектов амуниции, тысячи снарядов, множество риса и муки, полным-полно форменной одежды, две тонны взрывчатки и весь наш бензин, вперемешку. Это было все равно что запихивать письма в ящик. В ничтожный срок корабль принял тысячу тонн груза.

Бойль пришел и жаждал новостей. Он пообещал, что «Хардинг» будут держать поблизости, чтобы выгружать пищу и воду, когда понадобится, и это решало главную трудность. Флот уже собирался. Планировалось присутствие половины флота Красного моря. Ожидали прибытия адмирала, и на каждом корабле десанты готовились к этому. Одни красили в белый цвет парусину цвета хаки, другие точили штыки, а некоторые упражнялись с винтовками.

Я, напротив, тихо надеялся, что боя не будет. У Фейсала было около десяти тысяч человек — достаточно, чтобы заполнить всю территорию билли вооруженными отрядами и победить везде, где будет не слишком тяжело или не слишком жарко. Билли знали это и были всей душой преданы шерифу, полностью обратившись в арабский национализм.

Веджх мы взяли бы наверняка: страшно было, как бы многие из воинства Фейсала не умерли от голода или жажды в пути. Снабжение во многом было на моей совести, и довольно ответственным делом. Однако местность Ум Ледж на протяжении половины пути была дружественной: на этом отрезке ничего трагического случиться не могло, и потому мы послали слово Фейсалу, что все готово; он оставил Оваис в тот самый день, когда Абдулла ответил, что принимает план по Аис и обещает немедленно выступить туда. В тот же день пришли новости, несущие мне облегчение. Ньюкомб, полковник регулярных войск, посланный в Хиджаз начальником нашей военной миссии, прибыл в Египет, и два офицера его штаба, Кокс и Виккери, были в данный момент в пути через Красное море, чтобы присоединиться к нашей экспедиции.

Бойль взял меня в Ум-Ледж на «Суве», и мы сошли на берег за новостями. Шейх сказал нам, что Фейсал прибудет сегодня в Бир эль Вахейди, источник воды, на четыре мили вглубь страны. Мы послали ему записку и затем дошли до форта, который Бойль разбомбил несколько месяцев назад с «Фокса». Это был всего лишь барак из булыжников, и Бойль посмотрел на развалины и сказал: «Мне довольно-таки стыдно, что я разрушил такое пустячное место». Он был очень профессиональным офицером, настороженным, деловитым и официальным; иногда несколько нетерпимым к беспечности. Люди с рыжими волосами редко бывают терпеливыми. «Рыжий Бойль», как его называли, был горяч.

Пока мы смотрели на развалины, четверо седых смущенных старейшин деревни подошли и попросили разрешения заговорить. Они сказали, что несколько месяцев назад внезапно пришел двухтрубный корабль и разрушил их форт. Теперь им требовалось отстроить его для полиции Арабского правительства. Смеют ли они попросить у великодушного капитана этого мирного однотрубного корабля немного леса или другого материала для ремонта? Бойль был обеспокоен их долгой речью и огрызнулся: «Что такое? Чего они хотят?» Я сказал: «Ничего; они описывают ужасные последствия бомбардировки „Фокса“». Бойль осмотрелся вокруг и мрачно улыбнулся: «Тут полный разгром».

На следующий день прибыл Виккери. Он был артиллеристом и за десять лет службы в Судане выучил арабский, как литературный, так и разговорный, настолько хорошо, что избавил бы нас от всякой нужды в переводчике. Мы собрались выйти с Бойлем к лагерю Фейсала, чтобы сделать расписание атаки, и после обеда англичане и арабы приступили к работе и обсуждали оставшуюся дорогу до Веджха.

Мы решили разделить армию на секции, и они должны были независимо друг от друга проследовать к месту нашего сосредоточения — Абу Зерейбат в Хамде, после которого до Веджха воды не будет; но Бойль согласился остановить «Хардинг» на одну ночь в Шерм Хаббане — предполагая, что там возможна гавань — и выгрузить для нас на берегу двадцать тонн воды. Так и порешили.

Для атаки на Веджх мы предложили Бойлю арабский десант из нескольких сотен гарб и джухейна, крестьян и вольных людей, под началом Салеха ибн Шефия, юного негроида, очень храброго (к тому же дружелюбного), который держал своих людей в разумном порядке с помощью заклинаний и призывов, никогда не заботясь, как его собственное достоинство страдало от них или от нас. Бойль принял их и решил поставить на другой палубе вместительного «Хардинга». Они вместе с отрядом моряков высадятся к северу от города, где у турок нет поста, чтобы блокировать высадку, и где лучше всего расположена бухта Веджха.

У Бойля будет, по меньшей мере, шесть кораблей с пятьюдесятью пушками, чтобы отвлечь турок, и корабль с гидросамолетом, чтобы направлять пушки. Мы будем в Абу Зерейбат двенадцатого числа: в Хаббане, там, где «Хардинг» выгрузит воду — двадцать второго, а десант сойдет на берег на рассвете двадцать третьего, и к этому времени наши всадники перекроют все пути к отступлению из города.

Новости из Рабега были хорошими, и турки не пытались воспользоваться незащищенностью Йенбо. Это была наша удача, и когда радио Бойля успокоило нас, мы очень ободрились. Абдулла был прямо под Аис; мы были на полпути в Веджх; инициатива перешла к арабам. Я был так рад, что не сдержался и, ликуя, сказал, что через год мы будем стучаться в ворота Дамаска. Холод прошел по палатке, и мои надежды угасли. Позже я слышал, что Виккери пошел к Бойлю и страстно обвинил меня в хвастовстве и визионерстве; но, хотя эта вспышка была глупой, это не было несбыточной мечтой, так как пять месяцев спустя я был в Дамаске, а через год после этого — de facto[55] его губернатором.

Виккери разочаровал меня, а я злил его. Он знал, что я некомпетентен в военном плане, и считал нелепыми мои политические идеи. Я знал, что он опытный солдат, в котором нуждалось наше дело, и все же он, казалось, не видел его силы. Арабы чуть не потерпели крушение из-за этой слепоты европейских советчиков, которые не хотели знать, что бунт — это не война; на самом деле, в его природе больше от мирного времени — возможно, от всеобщей забастовки. Союз семитов, идея и вооруженный пророк обладали неограниченными возможностями; при умелом руководстве они были бы не в Дамаске, но в Константинополе, которого достигли в 1918 году.

На следующий день, ранним утром, увидев, что «Хардинг» разгружают без конфликтов, я сошел на берег к шейху Юсуфу и нашел его, когда он помогал испуганным жителям деревни, полиции из племени биша и команде людей старого Мавлюда наскоро сооружать баррикаду на конце главной улицы. Он рассказал мне, что пятьдесят диких мулов, без поводьев, без узды, без сбруи выпустили этим утром на берег с корабля. Благодаря скорее удаче, чем мастерству, они были спешно заперты на рынке: выходы были теперь надежно перекрыты, и там они были вынуждены остаться, бросаясь на лавки, пока Мавлюд, которому они были предназначены, не сообразил бы для них какой-нибудь сбруи. Это была вторая партия из пятидесяти мулов для верхового отряда, и, как нарочно, из-за наших опасений в Йенбо, мы запаслись на «Хардинге» веревками и удилами в достаточном для них количестве. Так что к полудню лавки были снова открыты, и ущерб оплачен.

Я пришел в лагерь Фейсала и застал его за делами. Некоторые племена получали плату за месяц; всем раздавали пищу на восемь дней; палатки и тяжелый багаж убирали; делались последние приготовления к походу. Я сел и стал слушать, как болтали домашние: Фаиз эль Гусейн, шейх бедуинов, турецкий служащий, хронист армянской бойни, а теперь секретарь; Несиб эль Бекри, землевладелец из Дамаска, у которого жил Фейсал в Сирии, теперь изгнанный из страны и находящийся под смертным приговором; Сами, брат Несиба, выпускник Юридической школы, а теперь помощник казначея; Шефик эль Эир, бывший журналист, теперь помощник секретаря, маленький белолицый человек, всегда хитрый, разговаривающий шепотом, честный в своем патриотизме, но в жизни извращенец и скверный сотрудник.

Хасан Шараф, врач из штаба, благородный человек, который предоставил не просто свою жизнь, но и свой кошелек на службу арабскому делу, жаловался, полный отвращения, что обнаружил свои сосуды разбитыми, а лекарства — перемешанными на дне своего ящика. Шефик, поддразнивая его, сказал: «Разве ты ждал от восстания удобств?», и контраст их поведения с несчастным положением привел нас в восторг. Среди тягот избитый юмор стоил всего остроумия мира.

С Фейсалом вечером мы поговорили о предстоящем походе. Первый переход был коротким: в Семну, где были пальмовые рощи и полные колодцы воды. После этого выбор пути может быть определен, только когда наши разведчики вернутся с докладами о прудах с дождевой водой. По берегу, прямой дорогой, до следующего колодца предстоит пройти шестьдесят миль без воды, и для нашей многочисленной пехоты это долго.

Армия в Бир эль Вахейде насчитывала пять тысяч сто всадников на верблюдах и пять тысяч триста пеших, с четырьмя горными орудиями Крупа и десятью пулеметами; и для перевозок у нас было триста восемьдесят вьючных верблюдов. Все было урезано до нижнего уровня, значительно ниже стандартов турок. Наше отправление было назначено на восемнадцатое января сразу после полудня, и точно к обеду работа Фейсала была закончена. Мы были веселой компанией: сам Фейсал, расслабившийся после ответственной работы, Абд эль Керим, который никогда не бывал слишком серьезным, шериф Джабар, Насиб и Сами, Шефик, Хасан Шарраф и я. После обеда палатка была повалена. Мы пошли к нашим верблюдам, туда, где они были привязаны в кругу, оседланные и нагруженные, каждого держал раб, стоя на его связанных передних ногах. Барабанщик, ожидающий рядом с ибн Дахилем, что командовал охраной, семь-восемь раз выбил дробь, и все притихло. Мы смотрели на Фейсала. Он поднялся с коврика, на котором говорил последние слова Абд эль Кериму, поймал переднюю луку седла рукой, поставил колено на бок верблюда и сказал громко: «Да поможет вам Бог». Раб отпустил верблюда, и тот поднялся. Когда он был на ногах, Фейсал перекинул другую ногу через его спину, расправил свои одежды и покрывало движением руки и устроился в седле.

Когда его верблюд двинулся, мы вскочили на своих, и всей толпой поднялись; некоторые животные ревели, но большинство были спокойны, как положено обученным верблюдицам. Только молодое животное, самец или дурного воспитания, ворчало в пути, и уважающий себя бедуин на такого бы не сел, поскольку шум мог выдать его ночью или при внезапных атаках. Верблюды делали первые резкие шаги, и мы, всадники, должны были быстро скрестить ноги на передней луке седла и поднять недоуздки, чтобы контролировать рысь. Затем мы смотрели, где Фейсал, и легонько похлопывали верблюдов, поворачивая их головы, и нажимали им на плечи босыми ногами, пока они не выстроились в линию позади него. Прибыл ибн Дахиль, и после осмотра местности и направления марша аджейлям пришел короткий приказ: построиться крыльями, слева и справа от нас на две-три сотни ярдов, верблюд за верблюдом, в линию, так близко, как позволяли помехи под ногами. Маневр был в точности выполнен.

Эти аджейли были горожанами Неджда, молодежью Анейзы, Борейды и Расса, завербованными на несколько лет в регулярные верблюжьи войска. Это были молодые — от шестнадцати до двадцати пяти — и красивые ребята, большеглазые, бодрые, немного образованные, великодушные, умные, хорошие попутчики. Среди них редко попадались тяжелые характеры. Даже во сне (когда из большинства восточных лиц уходит жизнь), эти парни оставались на вид живыми и красивыми. Они разговаривали на изящном и гибком арабском, и привычки их были манерными, часто фатоватыми. Воспитанные по-городскому, они были понятливыми и разумными, и заботились о себе и своих хозяевах без излишне подробных указаний. Их отцы торговали верблюдами, и они с детства приобщались к этому ремеслу; поэтому они странствовали инстинктивно, как бедуины; в то же время упадочная мягкость их натуры делала их послушными, терпимыми к тяготам и физическим наказаниям, которые на Востоке были внешними свидетельствами дисциплины. Они были по своей сути смиренны, но по природе солдаты, и сражались с умом и храбростью, когда шли за теми, кто был им близок.

Не будучи племенем, они не имели кровных врагов и проходили свободно по пустыне: в их руках была торговля и обращение. Дары пустыни были бедны, но достаточны, чтобы искушать их странствиями, поскольку дома им жилось несладко. Ваххабиты, последователи фанатической мусульманской ереси, установили свои строгие правила в легком и цивилизованном Касиме. В Касиме не было ничего, кроме небольшого кофейного гостеприимства, много молитв и постов, но ни табака, ни изящных развлечений с участием женщин, ни шелковых одежд, ни золотых и серебряных шнуров или украшений. Все было насильственно благочестивым или насильственно пуританским.

Эти периодические подъемы аскетических верований в Центральной Аравии, с перерывами чуть больше века, были природным феноменом. Их приверженцы всегда находили, что верования их соседей заполнены несущественными, а для пылкого воображения проповедников — нечестивыми вещами. Снова и снова они поднимались, овладевали телами и душами кочевников — и разбивались вдребезги о городских семитов, торгашей и похотливейших людей от мира сего. Среди их царства комфорта новые верования убывали и отступали, как волны, как меняющиеся времена года, каждое движение несло семена своей ранней гибели в своем избытке правоты. Несомненно, они должны были возвращаться вновь, вечные, как их причины — солнце, луна, ветер, действующие в пустоте открытых пространств, бесконтрольная тяжесть на неспешных и нестесненных умах скитальцев пустыни.

Однако этим днем аджейли не думали о Боге, но думали о нас, и ибн Дахиль, построив их справа и слева, легко организовал колонны. Раздалась предупреждающая дробь барабанов, и поэт на правом крыле грянул скрипучую песнь, только что придуманный куплет о Фейсале и удовольствиях, которые он предоставит нам в Веджхе. Правое крыло внимательно выслушало стихи, подхватило их и пропело их хором раз, и два, и три, с гордостью, самодовольством и насмешкой. Однако прежде чем они смогли воспроизвести их в четвертый раз, поэт на левом крыле разразился импровизированным ответом, в том же размере, с ответными рифмами, увенчивая мысль. Левое крыло одобрило его торжествующим ревом, барабаны забили снова, знаменосцы развернули свои малиновые знамена, и вся охрана, справа, слева и в центре, вместе запели сводным хором:

— хотя потеряли они только Неджд, и женщин Маабды, и их будущее лежало между Джиддой и Суэцем. Все же это была хорошая песня, и ее ритм нравился верблюдам, так что они опустили головы, вытянули шеи и задумчиво шаркали вперед размашистой рысью, пока она звучала.

Дорога сегодня была им легка, поскольку она лежала по твердым песчаным уступам, длинным, медленно поднимающимся волнам дюн, обнаженным, но с кустарником на скатах или бесплодными пальмами, стоящими поодиночке во влажных впадинах. Затем, на широкой платформе, два всадника подъехали слева галопом, чтобы поприветствовать Фейсала. Я знал первого, грязного, старого, мутноглазого Мохаммеда Али эль Бейдави, эмира джухейна: но второй выглядел незнакомым. Когда он подъехал ближе, я увидел, что он был в форме хаки, с покрывалом поверх нее, в шелковом головном платке с сильно покосившимся шнуром. Он поднял глаза, и я увидел красное, шелушащееся лицо Ньюкомба с напряженными глазами и сильным ртом, с глубоким, насмешливым оскалом. Он прибыл в Ум-Ледж этим утром, и, услышав, что мы только выехали, вскочил на самую быструю лошадь шейха Юсуфа и помчался за нами галопом.

Я предложил ему моего свободного верблюда и представил Фейсалу, которого он приветствовал, как старого школьного друга; и сразу же они погрузились в гущу событий, молниеносно предлагая, оспаривая, планируя. Стартовая скорость Ньюкомба была огромной, и свежесть дня, жизнь и счастье армии сообщали походу вдохновение, и будущее выкипало из нас безболезненно.

Мы прошли Говашийя, неровную рощу пальм, и легко прошагали по полю лавы, жесткая поверхность которого смягчилась, потонув в песке, достаточно глубоком, чтобы сгладить ее, но не до того, чтобы быть слишком мягким. Вершины самых высоких груд лавы показывались из-под него. Час спустя мы неожиданно пришли на гребень, погруженный в песок, но настолько крутой, расчищенный и прямой, что можно было назвать его песчаной скалой, в широкой великолепной долине, полной круглых голышей. Это была Семна, и наша дорога шла вниз по круче, через пальмовые террасы.

Ветер был попутным, и потому на дне долины, под защитой крупного песчаного берега, было очень тихо и тепло. Здесь была наша вода, и здесь мы предполагали остановиться, пока разведчики, искавшие перед нами дождевую воду, не вернулись бы; так посоветовал Абд эль Керим, наш главный проводник. Мы проехали четыреста ярдов по долине и дальше вверх по уступам, пока не были защищены от ручьев, и там Фейсал легко похлопал свою верблюдицу по шее, пока она не опустилась на колени, и не устроилась на земле, разровняв ногами гальку. Хеджрис расстелил для нас ковер, и мы с другими шерифами вместе сидели и развлекались, пока согревался кофе.

Я восхвалял перед Фейсалом величие Ибрагим-паши, вождя курдов милли в Северной Месопотамии. Когда он был в походе, его женщины вставали до рассвета и, бесшумно ступая под натянутой над головой палаточной тканью, разделяли ее на лоскуты, в то время как другие внизу держали и удаляли столбы, пока все не было сорвано, разделено между верблюдами и погружено. Тогда они отъезжали, чтобы паша проснулся один на своем соломенном тюфяке, под открытым небом, где ночью укладывался в богатом внутреннем убранстве своей дворцовой палатки.

Он вставал, отдыхал и выпивал кофе на ковре: а после приводили лошадей, и он скакал до новой стоянки лагеря. Но, если в пути он испытывал жажду, то делал знак слугам, и тот, который готовил кофе, ехал рядом с ним, приготовив горшки и жаровню, горящую на медных скобах в седле, чтобы приготовить чашку кофе в походе, не останавливаясь; а на закате женщины уже ждали их в палатке, сооруженной, как прошлым вечером.

В тот день было пасмурно, и это было так странно после изобилия солнечного света, что мы с Ньюкомбом спустились посмотреть, куда делись наши тени, разговаривая о том, на что я надеялся, и о том, чего хотел он. То и другое совпадало, так что мы получили передышку для ума, чтобы отметить красоту рощ Семны, с ухоженными пальмами между небольшими заборами из сухого терновника; там и сям были хижины из тростника и пальмовых веток, укрывающие владельцев и их семьи на время плодоношения и сбора урожая. В самых низких садах и в русле долины были узкие колодцы, обитые деревом, вода в которых, говорили, была достаточно пресной и никогда не портилась, но текла так медленно, что напоить нашу толпу верблюдов было делом целой ночи.

Фейсал написал письма из Семны двадцати пяти вождям племен билли, ховейтат и бени-атийе, сообщая, что он со своей армией скоро будет в Веджхе, и они не должны это пропустить. Мохаммед Али встряхнулся, и, поскольку почти все наши люди были из его племени, он помог нам строить отделения и уточнять их маршруты на завтра. Наши разведчики воды пришли доложить о том, что в двух хорошо расположенных точках на прибрежной дороге есть мелкие пруды. После перекрестного допроса мы решили послать четыре отряда туда, а остальные пять — по холмам, таким образом, мы думали прибыть скорее и безопаснее в Абу Зерейбат.

Маршрут выбрать было непросто со скудной помощью муса джухейна, наших осведомителей. У них, казалось, не было единицы времени меньше, чем полдня, и единицы пространства больше отрезка и меньше перехода; а переходы могли составлять от шести до шестнадцати часов, в зависимости от воли человека и от верблюда. Связь между нашими соединениями была проблематичной, потому что часто ни в одном не было человека, который умел бы читать или писать. Промедление, замешательство, голод и жажда нависали над этой экспедицией. Их можно было бы избежать, если бы время позволяло изучить маршрут наперед. Животные оставались без еды около трех дней, и люди шли последние пятьдесят миль с полугаллоном[57] воды, без пищи. Однако это все равно не омрачило их дух, и они двигались рысью в Веджх довольно весело, с хриплыми песнями и розыгрышами; но Фейсал сказал, что еще один жаркий и голодный день может подорвать и их скорость, и их энергию.

Когда дела закончились, Ньюкомб и я ушли спать в палатку, которую Фейсал выделил нам в качестве особой роскоши. Вопрос с багажом был для нас очень трудным и важным, поэтому мы, богатые, гордились, что путешествовали наравне с теми, кто не мог перевозить ненужные вещи; и никогда раньше у меня не было своей палатки. Мы поставили ее на самом краю обрыва у подножия гор; обрыв был не шире, чем сама палатка, и закруглен так, что уклон шел прямо вниз от колышков дверного полога. Там мы обнаружили сидящего и ожидающего нас Абд эль Керима, молодого шерифа Бейдави, закутанного по самые брови в свой головной платок и покрывало, поскольку вечер был прохладный и обещал дождь. Он пришел просить у меня мула с седлом и уздечкой. Шикарный вид маленького отряда Мавлюда в бриджах и обмотках, а также их прекрасных животных на рынке в Ум-Ледже вызвал в нем это желание.

Я сыграл на его энтузиазме и отделался от него, поставив условие, что к этой просьбе мы вернемся после успешного прибытия в Веджх; и этим он удовольствовался. Мы жаждали уснуть, и наконец он поднялся, чтобы уйти, но, случайно взглянув на долину, увидел впадины внизу и вокруг нас, мигающие слабыми огнями костров разбросанных подразделений. Он позвал меня посмотреть и простер руку, сказав, наполовину печально: «Не арабы мы более, но Народ».

Наполовину он был и горд, так как наше продвижение в Веджх было самым большим их предприятием; в первый раз на своей памяти все мужское население племени с транспортом, оружием и пищей на двести миль оставляло свой район и входило на чужую территорию не из-за надежды на грабеж и не из-за кровной вражды. Абд эль Керим был рад, что его племя выказало такой новый дух служения, но и опечален; ведь радостями его жизни были быстрый верблюд, хорошее оружие и внезапный набег на стадо соседа, а постепенное достижение целей Фейсала делало эти радости все менее и менее доступными для ответственного лица.

Все утро, не переставая, шел дождь; и мы были рады видеть, что к нам идет все больше воды, и так уютно было в палатках в Семне, что мы отложили наше выступление, пока солнце не засияло снова в начале дня. Тогда мы в его свете поехали к западу по долине. Первыми за нами шли аджейли. За ними Абд эль Керим повел своих людей из Гафы, около семисот из них верховых, и еще больше пеших. Они были одеты в белое, с большими шалями на головах из хлопка с красными и черными полосами, и махали зелеными пальмовыми ветками вместо знамен.

Следом за ними ехал шериф Мухаммед Али абу Шарраин, старый патриарх, державшийся прямо, с длинной, курчавой седой бородой. Его триста всадников были из племен ашраф, клана айаши (джухейна), известные как шерифы, но признаваемые только массами, так как не были записаны в родовую знать. Они были одеты в ржаво-красные рубахи, окрашенные хной, под черными покрывалами, и носили мечи. У каждого был раб, припадавший к крупу верблюда позади него, чтобы помогать ему в бою с винтовкой и кинжалом, присматривать за верблюдом и готовить в дороге. Рабы, как положено рабам бедных хозяев, были очень скудно одеты. Их сильные черные ноги цеплялись за шерстистые бока верблюдов, как клещи, чтобы уменьшить падения, неизбежные на их высоких насестах, и они связывали свои драные рубахи в жгут над поясницами, чтобы спасать их в походе от грязи и верблюжьей мочи. Вода в Семне была целебной, и навоз наших верблюдов изливался в тот день под их колени, как зеленый суп.

За ашраф шло багряное знамя нашего последнего племенного подразделения, рифаа, под командованием Оуди ибн Зувейда, старого льстивого морского разбойника, который ограбил миссию Штоцингена в Йенбо, побросав в море их радио и слуг-индийцев. Привередливые акулы от радио отказались, но мы провели бесплодные часы, вылавливая его из гавани. Оуди с тех пор носил длинную, богатую, с меховой оторочкой шинель немецкого офицера, наряд, мало подходящий к климату, но, как он утверждал, великолепный трофей. У него было около тысячи людей, три четверти из них пеших, и следом за ним маршировал Расим, командир артиллеристов, со своими четырьмя старыми пушками Круппа на вьючных мулах, в том же состоянии, в котором мы приняли их из египетской армии.

Расим был из Дамаска и обладал сардоническим чувством юмора — при любых трудностях он начинал смеяться, а когда дела шли хорошо — маялся головной болью. В этот день с его стороны слышалось усталое ворчание, так как рядом с ним ехал Абдулла эль Делейми, на попечении которого были пулеметы, быстрый, умный, поверхностный, но привлекательный офицер, во многом профессионального типа, получающий великое удовольствие от того, что провоцировал Расима на горестные терзания, пока тот не разражался вспышкой по адресу Фейсала или меня. Сегодня я помог ему, с улыбкой сказав Расиму, что мы движемся с промежутками в четверть дня, перестраивая отряды племен. Расим посмотрел на свежевымытые заросли, где капли дождя блестели в красном свете солнца, садящегося в волны под крышей облаков, посмотрел на дикую толпу бедуинов, носившихся туда-сюда пешком за птицами, кроликами, ящерицами, тушканчиками и друг за другом, и кисло согласился, сказав, что он тоже скоро войдет в какой-нибудь племенной отряд и будет полдня перестраиваться с одной стороны на другую, и тем самым избавится от блох.

В начале отправления кто-то в толпе из седла застрелил зайца, но из-за риска стихийной стрельбы Фейсал запретил это, и животных, попадавшихся под ноги верблюдам, преследовали палками. Мы смеялись над внезапной суматохой в марширующих отрядах: крики, яростно вертящиеся верблюды, всадники высовываются из седла и наклоняются с палками, чтобы убивать или подбирать убитое. Фейсал был рад видеть, что армия добывала так много мяса, но испытывал отвращение перед бесстыдством аппетитов джухейна к ящерицам и тушканчикам.

Мы ехали по ровному песку, среди терновых деревьев, которые здесь были многочисленными и крупными, пока не вышли на берег моря и не повернули к северу по широкой, хорошо утоптанной дороге египетских паломников. Она тянулась на пятьдесят ярдов от моря, и мы могли ехать по тридцать-сорок человек, распевая, колоннами в ряд. Старое дно из лавы, наполовину погребенное в песке, выступало среди гор на четыре-пять миль вглубь, и образовывало мыс. Дорога сужалась поперек него, но рядом в стороне было несколько глинистых равнин, на которых мелкие озерки воды пылали в последнем свете с запада. Это была наша предполагаемая остановка, и Фейсал возвестил о привале. Мы слезли с верблюдов и расслаблялись, сидели или ходили к морю перед ужином, и сотни из нас купались, плескаясь и визжа — толпа голых, как рыбы, людей всех расцветок кожи на земле.

Ужина стоило дожидаться, так как один из джухейна в этот день застрелил газель для Фейсала. Мясо газели мы нашли лучшим, чем все остальное в пустыне, потому что у этого животного, какой бы бесплодной ни была земля и скудными водопои, наверное, всегда было жирное, сочное мясо.

Как и ожидали, ужин удался. Мы ушли к себе рано, чувствуя, что объелись, но вскоре после того, как Ньюкомб и я растянулись в своей палатке, нас подняла волна возбуждения, прошедшая по рядам; бегущие верблюды, выстрелы и крики. Запыхавшийся раб просунул голову за полог, крича: «Новости! новости! Шериф Бей взят в плен». Я вскочил и побежал через собравшуюся толпу к палатке Фейсала, которая была уже поставлена друзьями и слугами. С Фейсалом сидел, необыкновенно и неестественно выпрямившись посреди общей суматохи, Раджа, кочевник, которое принес Абдулле приказ двинуться в вади Аис. Фейсал весь сиял, его глаза были наполнены радостью, когда он вскочил и прокричал мне сквозь шум голосов: «Абдулла взял в плен Эшреф-бея». Тогда я понял, какой крупной и хорошей была эта новость.

Эшреф был отъявленным авантюристом на нижних уровнях турецкой политики. Подростком, когда жил в Смирне, он был просто разбойником, но с годами стал революционером, и когда его, наконец, взяли в плен, Абд эль Хамид сослал его в Медину на пять красочных лет. Сперва его там держали в строгом заточении, но однажды он сломал окно уборной и убежал к Шехаду, эмиру-пьянице, в округ Авали. Шахад был, как обычно, в состоянии войны с турками и дал ему убежище; но Эшреф, наскучив такой жизнью, однажды позаимствовал у него прекрасную лошадь и поскакал к турецким баракам. Там на площади сын офицера, его врага, губернатора, муштровал команду жандармов. Эшреф подскакал к нему, перекинул его через седло и был таков, прежде чем изумленная полиция смогла возразить.

Он отправился в Джебель Оход, необитаемое место, гоня своего узника перед собой, называя его своим ослом и нагрузив на него тридцать караваев и мехи с водой, необходимые для их пропитания. Чтобы освободить своего сына, паша дал Эшрефу свободу под свое слово и пятьсот фунтов. Тот купил верблюдов, палатку и жену и бродяжничал среди племен до наступления революции младотурок. Тогда он вновь появился в Константинополе и стал наемным убийцей у Энвера. Своими услугами он заработал пост инспектора по делам беженцев в Македонии, и через год ушел в отставку с верным доходом от земель.

Когда разразилась война, он отправился в Медину с деньгами и письмами от султана к нейтральным арабам; его миссией было открыть связь с обособленным турецким гарнизоном в Йемене. Случилось так, что его пути на первом перегоне пересеклись с Абдуллой, когда тот направлялся в вади Аис, под Хайбаром, и несколько арабов, присматривающих за своими верблюдами на полуденном привале, были остановлены и допрошены людьми Эшрефа. Они сказали, что они из племени хетеим, и армия Абдуллы — это караван снабжения, идущий в Медину. Эшреф отпустил одного с приказом привести остальных для осмотра, и этот человек рассказал Абдулле, что какие-то солдаты разбили лагерь в горах.

Абдулла был озадачен и послал верховых на разведку. Через минуту он был поражен внезапной стрекотней пулемета. Он склонился к заключению, что турки послали летучую колонну ему наперерез, и приказал своим верховым бросить им отчаянный вызов. Они галопом поскакали к пулемету, с малыми жертвами, и разбили турок. Эшреф, пеший, скрылся на вершине горы. Абдулла предложил в награду тысячу фунтов за него, и около заката его нашел, ранил после тяжелой схватки и взял в плен шериф Фаузан эль Харит.

В его багаже было двадцать тысяч фунтов монетами, почетные наряды, дорогие подарки, несколько интересных бумаг, а верблюды были нагружены винтовками и пистолетами. Абдулла написал взволнованное письмо Фахри-паше, сообщая ему об этом захвате, и пригвоздил его к вырванному телеграфному столбу среди рельсов, когда пересекал железную дорогу следующим вечером на свободном пути в вади Аис. Раджа оставил его там, когда он разбил лагерь в тишине и покое. Новости были двойной удачей для нас.

Между радостными людьми проскользнула печальная фигура Имама, он поднял руку. Мгновенно установилась тишина. «Слушайте», — сказал он и произнес нараспев оду во славу этого события, и о том, что Абдулле повезло больше всех, и он быстро добился славы, которую Фейсал завоевывал медленно, но верно тяжким трудом. Поэма, вероятно, была плодом всего шестнадцати минут, и поэта наградили золотом. Затем Фейсал увидел богато изукрашенный кинжал на поясе Раджи. Тот пробормотал, что это кинжал Эшрефа. Фейсал бросил ему собственный и стащил с него тот, впоследствии он был отдан полковнику Вильсону. «Что мой брат сказал Эшрефу?» «И это твой ответ на наше гостеприимство?» На что Эшреф ответил, подобно Саклингу[58]:

«Сколько миллионов получили арабы?» — задыхаясь, спросил жадный старый Мохаммед Али, когда услышал, что Абдулла по локти залезал в захваченный сундук, бросая племенам золото горстями. Раджу везде требовали к себе, и он заснул богаче, чем вечером — по заслугам, так как поход Абдуллы в Аис делал ситуацию с Мединой верной. Когда Мюррей давил на Синай, Фейсал приближался к Веджху, а Абдулла был между Веджхом и Мединой, позиция турок в Аравии стала лишь оборонительной. Волна наших несчастий отхлынула; и лагерь, видя наши радостные лица, шумел до заката.

На следующий день мы ехали легко. Завтрак был предложен нам после того, как мы обнаружили еще несколько прудиков в голой долине, которая тянулась от Эль Сухура, группы трех выдающихся гор, возникающих, как будто выдутые из-под земли гранитные пузыри. Путешествие было приятным, так как было прохладно, нас было много; и мы, два англичанина, имели палатку, в которой могли закрыться и уединиться. Самым утомительным в пустыне была постоянная жизнь на людях, когда каждый в отряде слышал все, что говорилось, и видел все, что делалось другими, днем и ночью. Но жажда одиночества казалась элементом иллюзии самодостаточности, надуманной исключительностью, личность казалась еще более инородной в собственных глазах. Иметь возможность укрыться — для Ньюкомба и меня это было в десять тысяч раз большим отдыхом, чем открытая жизнь, но работа страдала от создания такой преграды между вождями и их людьми. Среди арабов не было различий, традиционных или естественных, кроме бессознательной власти, данной знаменитому шейху за его свершения; и они научили меня тому, что ни один человек не может быть их вождем, кроме того, кто ест пищу рядовых, носит их одежды, живет на одном уровне с ними и все же обладает превосходством.

Утром мы пробились к Абу Зерейбат, утреннее раскаленное солнце сияло в безоблачном небе, и, как обычно, раскалывал глаза блеск солнечных лучей, пляшущих на отшлифованном песке или камне. Наша тропа поднималась незаметно, острым известковым гребнем с размытыми краями, и мы смотрели на широкий склон голого черного гравия между нами и морем, которое теперь лежало где-то в восьми милях к западу, но было невидимо нам.

Один раз мы остановились и почувствовали, что перед нами крупный спуск; но не позже двух часов дня, после того, как мы пересекли обнаженный базальт, мы взглянули через впадину на пятнадцать миль вокруг, это была вади Хамд, в стороне от гор. На северо-западе простиралась крупная дельта, в которой Хамд разливался двадцатью устьями; и мы увидели темные линии, которые оказались зарослями кустарника в каналах пересохших русел, извивающихся через край гор под нами, пока они не терялись в солнечной дымке на двадцать миль под нами слева, рядом с невидимым морем. За Хамдом поднималась прямо с равнины сдвоенная гора, Джебель-Раал: выпуклая, но с глубокой расщелиной, которая раскалывала ее посередине. Для наших глаз, пресыщенных мелкими предметами, это было прекрасное зрелище — этот край пересохшей реки, длиннее, чем Тигр, величайшая долина в Аравии, впервые оцененная Доути[59] и до сих пор не исследованная; в то же время Раал был прекрасной горой, четкой и приметной, гордостью Хамда.

Обнадеженные, мы поехали по склонам гравия, на которых пучки травы встречались все чаще, пока в три часа не вступили собственно в вади. Это оказалось русло около мили шириной, заполненное кустиками растения асла, которые цеплялись за песчаные холмики по несколько футов высотой. Этот песок не был чистым, но был изборожден линиями сухой и ломкой глины, последними приметами прежнего уровня течения. Они резко разделяли его на слои, запачканные соленой грязью и осыпающиеся, так что наши верблюды погружались в них по самые щетки, с хрустом, как от ломающегося печенья. Пыль поднималась плотными облаками, еще более плотными из-за солнечного света, который они удерживали, так как стоячий воздух впадины слепил глаза.

Задние ряды не могли видеть, куда идут, что затрудняло им путь, когда холмики становились ближе друг к другу, и русло реки было разрезано лабиринтом мелких каналов — ежегодная работа мелких ручьев. Прежде чем мы оказались посреди долины, вокруг был сплошной кустарник, который опутывал холмики по бокам и переплетался друг с другом веточками, сухими, пыльными и ломкими, как старые кости. Мы подвернули ленты наших богатых седельных сумок, чтобы кусты не изорвали их, плотно обмотали покрывала поверх одежд, наклонили головы, чтобы защитить глаза, и прорвались, как буря, сквозь тростник. Пыль слепила и душила нас, и ветви, цепляющиеся за нас, ворчание верблюдов, крики и смех людей сделала все это редкостным приключением.

Прежде чем мы, наконец, добрались до дальнего берега, земля внезапно стала чистой, как глиняное дно, где стоял глубокий коричневый пруд восьмидесяти ярдов длиной и около пятидесяти ярдов шириной. Эта вода текла от Абу Зерейбат, нашей цели. Мы прошли на несколько ярдов дальше, через последний кустарник, и достигли открытого северного берега, где Фейсал наметил место для лагеря. Это была огромная равнина из песка и кремня, идущая к самому подножию Раала, где могли уместиться все армии Аравии. И вот мы остановили своих верблюдов, и рабы разгрузили их, и поставили палатки, пока мы сходили присмотреть за мулами, которые хотели пить после долгого дневного марша, и помчались вместе с пехотой к пруду, с удовольствием толкаясь и плескаясь в пресной воде. Изобилие топлива было еще одной отрадой, и в где бы ни был разбит лагерь, посреди каждого кружка друзей ревел огонь — как никогда желанный, потому что сырой вечерний туман поднимался на восемь футов над землей, и наши шерстяные покрывала задубели, и серебряные бусины на грубой ткани холодили тело.

Была черная ночь, безлунная, но ярко сияющая звездами над туманом. На небольшой насыпи рядом с нашими палатками мы собрались и наблюдали за колышущимся белым морем тумана. Из него поднимались вершины палаток и высокие шпили тающего дыма, который светился внизу, когда пламя в высоте лизало чистый воздух, как будто движимое шумом невидимой армии. Старый Ауда ибн Зувейд серьезно поправил меня, когда я поведал ему об этом, сказав: «Это не армия, это весь мир движется на Веджх». Я порадовался его настойчивости, так как она должна была подпитывать то самое чувство, из-за которого мы, создавая себе трудности, повели громоздкую толпу людей в такой трудный поход.

Этим вечером билли начали смущенно подходить к нам и приносить присягу, так как долина Хамд была их границей. Хамид эль Рифада подъехал среди них, с многочисленным обществом, чтобы отдать Фейсалу дань уважения. Он рассказал нам, что его двоюродный брат, Сулейман-паша, глава племени, был в Абу Айядже, в пятнадцати милях к северу от нас, отчаянно пытаясь, наконец, определиться, после того, как долгую жизнь колебался и поддерживал выгодное равновесие. Затем, без предупреждения и без парада, пришел шериф Насир из Медины. Фейсал поднялся, обнял его и подвел его к нам.

Насир произвел замечательное впечатление, во многом соответствующее тому, что мы слышали, и во многом — тому, чего мы от него ожидали. Он был первопроходцем, предвестником движения Фейсала, человеком, который произвел первый выстрел в Медине, и кому выпало произвести наш последний выстрел в Муслимие под Алеппо в тот день, когда Турция запросила перемирия, и с начала до конца о нем можно было сказать только хорошее.

Он был братом Шехада, эмира Медины. Их семья происходила от Хуссейна, младшего из детей Али, и они были единственными потомками Хуссейна, признаваемыми ашраф, а не саада[60]. Они были шиитами, с самых дней Кербелы, и в Хиджазе выше них по положению стояли только эмиры Мекки. Насир сам был человеком садов, чьим жребием была вынужденная война с самого отрочества. Ему было сейчас около двадцати семи. Его низкий, широкий лоб гармонировал с чувственными глазами, в то время как слабый, приятный рот и маленький подбородок были ясно видны сквозь стриженую бороду.

Он был в этих местах два месяца, включая Веджх, и принес последние новости — что аванпост турецкого верблюжьего корпуса на нашем пути отошел этим утром к главной оборонительной позиции.

Мы заснули поздно на следующий день, чтобы подкрепить себя после дополнительных часов разговора. Фейсал вынес большую часть этой беседы на собственных плечах. Насир помогал ему, как второй в командовании, а братья Бейдави сидели рядом в качестве поддержки. День был ясным и теплым, и обещал вскоре стать жарким, мы с Ньюкомбом бродили вокруг, глядя на водопой, на людей и на постоянный наплыв новых прибывающих. Когда солнце было высоко, крупное облако пыли с востока возвестило об еще большем отряде, и мы пошли назад в палатки, чтобы увидеть, как въезжает Мирзук эль Тихейми, остролицый, похожий на мышь распорядитель Фейсала. Он вел своих товарищей по клану племени джухейна перед эмиром легким галопом, чтобы покрасоваться. Они заставили нас наглотаться пыли, так как дюжина шейхов, его авангард, с большим красным флагом и большим белым флагом, выхватили мечи и стали носиться кругами вокруг наших палаток. Мы не были способны восхититься ни их ездой, ни их лошадьми; видимо, потому, что они нам мешали.

Около полудня прибыли гарбы клана вальд-мохаммед и верховые батальона ибн Шефии: три сотни человек, под началом шейха Салиха и Мохаммеда ибн Шефии. Мохаммед был крепким человечком, похожим на бочку, лет пятидесяти пяти, энергичным и здравомыслящим. Он быстро сделал себе имя в арабской армии, так как мог сделать все, что угодно, своими руками. Его люди были отребьем вади Йенбо, без земли и без семьи, или городскими работниками из Йенбо, не стесненными никаким наследственным достоинством. Они были самыми послушными в наших войсках, не считая белоруких аджейлей, которые были слишком красивы, чтобы превращать их в работников.

Мы уже на два дня отставали от нашего обещания флоту, и Ньюкомб решил скакать этой ночью прямо в Хаббан, чтобы встретиться с Бойлем и объяснить, что на место встречи с «Хардингом» мы не поспеем, но будем рады, если он вернется туда вечером двадцать четвертого, когда мы приедем, сильно нуждаясь в воде. Он также собирался посмотреть, нельзя ли отложить морскую атаку до двадцать пятого, чтобы сохранить план объединенных действий.

После наступления темноты пришло послание от Сулеймана Рифады, с верблюдом в подарок для Фейсала, чтобы тот принял его, если он будет дружественен, и послал его назад, если он будет враждебен. Фейсалу это досадило, и он заявил, что неспособен понять человека столь слабого. Насир заметил: «А все потому, что он ест рыбу. Рыба кружит голову, и вот результат — такое поведение». Сирийцы, месопотамцы и люди из Джидды и Йенбо громко засмеялись, показывая, что они не разделяют веры горных арабов в то, что человек марает руки, пробуя три низших продукта — кур, яйца и рыбу. Фейсал сказал с насмешливой важностью: «Ты оскорбляешь наше общество, мы любим рыбу». Другие стали возражать: «Мы отвергаем ее и находим убежище в Боге», — и Мирзук, чтобы сменить тему, сказал: «Сулейман неестественное создание, не сырой и не зрелый».

Рано утром мы два часа шагали, рассредоточившись, вниз по вади Хамд. Затем долина ушла влево, и мы пересекли бесплодную, опустошенную, бесформенную область. Сегодня было холодно, тяжелый северный ветер бил нам в лицо с серого побережья. Пока шли, мы слышали прерывистую напряженную пальбу со стороны Веджха, и боялись, что флот потерял терпение и действует без нас. Однако мы не могли вернуть дни, которые потеряли, так что форсировали весь этот скучный переход, который пересекал один приток Хамда за другим. Равнина была располосована этими вади, все были мелкие, прямые и голые, такие же многочисленные и запутанные, как прожилки листа. Наконец мы вновь вступили в Хамд, у Курны, и хотя на его глиняном дне держалась только грязь, решили разбить лагерь.

Пока мы устраивались там, возникло внезапное смятение. На востоке увидели пасущихся верблюдов, и энергия джухейна вырвалась наружу, овладела ими и бросила их туда. Фейсал был в ярости и закричал, чтобы они остановились, но они были слишком взбудоражены, чтобы услышать его. Он выхватил винтовку и выстрелил в самого ближнего, который в страхе кувыркнулся из седла, так, что другие сбились с пути. Фейсал настиг их, приложил палкой главных виновников, и конфисковал похищенных верблюдов и верблюдов воров, пока не достиг полного числа. Затем он вручил животных назад их владельцам племени билли. Если бы он так не сделал, это вовлекло бы джухейна в междоусобную войну с билли, нашими, как мы надеялись, завтрашними союзниками, и, возможно, остановило бы наше распространение за пределы Веджха. Наш успех зависел от таких вот пустяков.

Следующим утром мы направились к берегу и к четырем часам добрались до Хаббана. «Хардинг» был там, где полагалось, к нашему облегчению, и выгружал воду; хотя мелкая бухта давала мало укрытия, и бурное море, откатываясь вглубь, предоставляло работу с лодками на волю случая. Мы оставили первую партию для мулов, и дали воды, сколько осталось, самым жаждущим из пехоты; но это была трудная ночь, и толпы страдающих людей тянулись с шутками к резервуарам в лучах прожекторов, надеясь на еще один глоток, если моряки вновь отважатся.

Я взошел на борт и услышал, что морская атака была предпринята так, как будто присутствовала и сухопутная армия, поскольку Бойль опасался, что турки сбегут, если он будет ждать. По сути дела, в тот день, когда мы достигли Абу Зерейбата, Ахмет Тевфик-бей, турецкий губернатор, обратился к гарнизону, сказав, что Веджх надо держать до последней капли крови. После этого, на закате, он сел на верблюда и ускакал к железной дороге вместе с несколькими верховыми, способными на бегство. Двести покинутых пехотинцев были намерены исполнить свой долг против десанта, но над ними был перевес три к одному, и огонь пушек флота был слишком тяжелым, чтобы они могли извлечь надлежащую пользу из своих позиций. Насколько знали на «Хардинге», бой не закончился, но город Веджх был оккупирован моряками и арабами Салеха.

Благоприятные слухи возбудили армию, которая потекла к северу вскоре после полуночи. На рассвете мы воссоединили разные подразделения в вади Мийя, в двенадцати милях к югу от города, и выступили с ними в порядке, только один отряд наткнулся на недолгое сопротивление остатка рассредоточенных турок. Аджейли спешились, чтобы снять свои покрывала, головные платки и рубашки, и продолжили путь полуголые, чтобы, как они говорили, у них были чистые раны, если их заденут, и чтобы их драгоценная одежда не была повреждена. Ибн Дахиль в командовании достиг спокойной планомерности повиновения. Они выступили дополнительными отрядами, открытым порядком, с промежутками в четыре-пять ярдов, с равночисленными отрядами в подкреплении, извлекая большую пользу из существующего плохого прикрытия.

Приятно было смотреть, как опрятные загорелые люди в залитой солнцем песчаной долине, с бирюзовым соленым прудом посреди нее, отправлялись с малиновыми знаменами, которые двое знаменосцев несли в авангарде. Они продвигались устойчивыми скачками, покрывая около шести миль в час, в мертвой тишине, достигли гребня и без выстрела вскарабкались по нему. Так мы узнали, что наш труд закончен, и рысью пошли вперед, и обнаружили юного Салеха, сына ибн Шефии, во владении городом. Он рассказал, что мы понесли около двадцати жертв, а впоследствии мы слышали, что британский лейтенант воздушных сил был смертельно ранен, производя рекогносцировку с гидросамолета, а один британский моряк ранен в ногу.

Виккери, который руководил боем, был доволен, но я не мог разделить его удовлетворения. Для меня необязательный бой, или выстрел, или человеческая жертва были не только растратой сил, но и грехом. Я был не способен принять профессиональную точку зрения, что каждый победоносный бой — это успех. Наши повстанцы были не материалом, как солдаты, но нашими друзьями, доверяющими нашему руководству. Мы были командирами не национальными, а приглашенными; и наши люди были добровольцами, индивидуумами, местными жителями, сородичами, поэтому смерть была личным горем для многих в армии. Даже с чисто военной точки зрения атака казалась мне промахом.

У двухсот турок в Веджхе не было транспорта и не было воды, и, если бы они остались одни, то через несколько дней должны были сдаться. Если бы они и спаслись, это не стоило жизни ни одного араба. Нам был нужен Веджх как база напротив железной дороги и для расширения нашего фронта; рушить и убивать в нем было злодейством.

Местность была разрушена некстати. Горожане были предупреждены Фейсалом об идущей атаке, и им посоветовали опередить ее своим восстанием или убраться подальше; но они были большей частью египтянами из Коссеира, которые предпочитали турок нам и решили ждать исхода; поэтому люди Шефии и биаша нашли дома набитыми прекрасной добычей и выгребали ее. Они грабили лавки, ломали открытые двери, обыскивали каждую комнату, крушили сундуки и шкафы, вырывали все, что было закреплено, вспарывали каждый матрас и подушку в поисках спрятанных сокровищ, в то время как огонь флота проделывал крупные бреши в каждой заметной стене или строении.

Нашей главной трудностью была выгрузка припасов. «Фокс» потопил местные лихтеры и гребные лодки, и не было ничего, похожего на причал; но «Хардинг» находчиво бросили в гавань (которая была достаточно широкой, но слишком короткой) и выгрузили наше добро прямо на его катера. Мы подняли усталый рабочий отряд приближенных ибн Шефии, и с их неуклюжей, вялой помощью доставили на место пищу, которой на время бы хватило. Горожане вернулись голодные и разъяренные тем, что сделали с их имуществом, и начали в отместку красть все, что не охранялось, даже взрезать мешки с рисом на берегу и уносить столько, сколько могли унести в своих одеждах. Фейсал исправил это, сделав беспощадного Мавлюда губернатором. Тот собрал своих берейторов и за один день, арестовав всех скопом и наказав всех подряд, убедил всех оставить имущество в покое. После этого в Веджхе наступило испуганное затишье.

Даже в те несколько дней, которые пролетели, прежде чем я отправился в Каир, начали проявляться выгоды нашего зрелищного похода. У арабского движения не было больше противников в Западной Аравии, и опасность крушения миновала. Досадный вопрос с Рабегом отпал: и мы научились первым правилам войны по-бедуински. При взгляде на обретенные нами новые знания смерть этих двадцати несчастных на улицах Веджха казались не такой ужасной. Нетерпение Виккери, возможно, и было оправдано при хладнокровном взгляде.

Взятие нами Веджха оказало ожидаемое воздействие на турок, которые оставили продвижение на Мекку ради пассивной обороны Медины и ее железной дороги. Наши эксперты составили планы атаки против них.

Немцы увидели опасность захвата, и убедили Энвера отдать приказ о немедленной эвакуации из Медины. Сэр Арчибальд Мюррей просил нас предпринять длительную атаку, чтобы разбить отступающего врага.

Фейсал, со своей стороны, вскоре был готов: и я отправился к Абдулле, чтобы добиться его сотрудничества. На пути я захворал и, лежа один, с пустыми руками, был вынужден обдумать нашу кампанию. Поразмыслив, я понял, что наша недавняя практика была лучше нашей теории.

Так что по выздоровлении я мало что сделал для железной дороги, но вернулся в Веджх с новыми идеями. Я попытался заставить других заметить их, принять основополагающим принципом развертывание и поставить проповедь даже выше сражения. Они предпочитали ограниченный и прямой объект — Медину. Так я решил проскользнуть в Акабу сам по себе, проверяя свою собственную теорию.

В Каире разгоряченные власти обещали золото, винтовки, мулов, еще больше пулеметов и горных орудий; но последних мы, конечно, никогда не получили. Вопрос с пушками был вечной мукой. Поскольку местность была гористой и бездорожной, от полевой артиллерии нам толку не было, а в британской армии не имелось горных орудий, кроме индийской десятифунтовки, которая могла служить только против луков и стрел. У Бремона было несколько отличных шнейдеровских «пятьдесятпяток» в Суэце, с алжирскими артиллеристами, но он относился к ним преимущественно как к рычагу, которым можно двинуть союзные войска в Аравию. Когда мы просили его прислать их нам, с людьми или без, он отвечал, во-первых, что арабы не будут как следует относиться к его войскам, и, во-вторых, что арабы не будут как следует относиться к его пушкам. Для него ценой за это была британская бригада в Рабеге; и мы не стали бы платить эту цену.

Он боялся сделать арабскую армию опасной — понятный аргумент — но что мешало британскому правительству, понять было невозможно. Это не была злая воля, так как они давали нам, не считая этого, все, что угодно; не было это и скупостью, так как их общая помощь арабам, материальная и денежная, превышала десять миллионов. Я считал, что это была простая глупость. Но можно было с ума сойти от того, что мы были в неравном положении по техническим причинам, что мы не могли сдерживать турецкую артиллерию, потому что дальность их пушек превышала нашу на три-четыре тысячи ярдов. Под конец, к счастью, Бремон превзошел самого себя, целый год впустую продержав свои батареи в Суэце. Майор Кусс, его преемник, приказал отправить их нам, и при их помощи мы вступили в Дамаск. В течение этого года праздности для каждого арабского офицера, вступавшего в Суэц, эти пушки были неопровержимым молчаливым доказательством злого умысла французов против арабского движения.

Мы получили крупное подкрепление нашему делу в лице Джаафара-паши, багдадского офицера из турецкой армии. После выдающейся службы в немецкой и турецкой армии он был выбран Энвером, чтобы обучить рекрутов шейха Эль Сенусси. Он отправился туда на подводной лодке, создал из дикарей приличное войско и показал свои тактические способности в двух боях против британцев. Затем он был взят в плен и размещен в каирской цитадели с другими военнопленными офицерами. Он бежал однажды ночью, проскользнув вниз по лестнице из одеял ко рву с водой; но одеяла не выдержали нагрузки, и при падении он повредил лодыжку и был захвачен беспомощным. В госпитале он дал слово и был освобожден после того, как заплатил за разорванное одеяло. Но однажды он прочитал в арабской газете о восстании шерифа и о том, что турки казнили выдающихся арабских националистов — его друзей — и понял, что был не на той стороне.

Фейсал, конечно, слышал о нем и хотел, чтобы он стал главнокомандующим его регулярных войск, совершенствование которых было теперь нашей главной задачей. Мы знали, что Джаафар был одним из немногих, обладавших достаточной репутацией и личными качествами, чтобы создать армию из сложных и рассогласованных составляющих. Король Хуссейн, однако, не понимал этого. Он был старым и ограниченным, и не любил месопотамцев и сирийцев. Мекка должна была стать избавителем для Дамаска. Он отказался от услуг Джаафара. Фейсалу пришлось принять его под свою ответственность.

В Каире был Хогарт, и Джордж Ллойд, и Сторрс, и Дидс, и много старых друзей. Круг тех, кто стоял за нас и желал добра арабам, теперь странным образом увеличивался. В армии наше значение росло, так как мы делали успехи. Линден-Белл оставался нашим стойким союзником и уверял, что из безумия арабов можно вывести метод. Сэр Арчибальд Мюррей внезапно с удивлением осознал, что с арабами воюет больше турецких войск, чем с ним, и начал вспоминать, как он всегда покровительствовал арабскому восстанию. Адмирал Вэмисс так же был готов помочь теперь, как и в наши трудные дни под Рабегом. Сэр Реджинальд Уингейт, верховный комиссар в Египте, был счастлив, что дело, которое он защищал годами, удается. Я не слишком за него радовался, потому что Мак-Магона, который действительно взял на себя риск и начал дело, сломили как раз перед самым появлением успехов. Однако вряд ли в этом была вина Уингейта.

Пока я ходил по всем этим иголкам, произошла неприятная неожиданность. Полковник Бремон позвонил, чтобы поздравить меня с взятием Веджха, и сказал, что это подтвердило его веру в мой военный талант и подвигло его искать моей помощи в расширении нашего успеха. Он хотел занять Акабу англо-французскими силами с помощью флота. Он отмечал, как важна Акаба, единственный турецкий порт, оставшийся на Красном море, ближайший к Суэцкому каналу, ближайший к Хиджазской железной дороге, на левом фланге армии Беершебы; и предполагал ее взятие составной бригадой, которая двинется на вади Итм для сокрушительного удара на Маан. Затем он пустился в описание местности.

Я ответил ему, что знаю Акабу с довоенных пор и считаю, что его план технически неосуществим. Мы можем взять побережье залива; но наши силы там, в таком же неблагоприятном расположении, как на побережье Галлиполи, будут под обзором и под огнем артиллерии с прибрежных гор. Эти гранитные горы, в тысячи футов высотой, недоступны для тяжелых войск: через них придется идти огромными колоннами, что очень расточительно для атаки или прикрытия. По моему мнению, Акабу, которая значила для нас все, что он сказал, и еще больше того, лучше было взять арабскими иррегулярными силами, наступающими изнутри без помощи флота.

Бремон не сказал мне (но я знал), что он хочет высадкой в Акабе обезглавить арабское движение, поставив перед ними смешанные войска (как в Рабеге), так, чтобы заточить их в Аравии, обреченных тратить силы на Медину. Арабы все еще боялись, что за альянсом шерифа с нами стояло тайное соглашение продать их под конец, и такое вторжение христиан подтвердило бы их страхи и разрушило сотрудничество. С моей стороны, я не сказал Бремону (но он знал), что собираюсь преодолеть его усилия и вскоре привести арабов в Дамаск. Меня забавляло это хитрое мальчишеское соперничество, но он закончил разговор зловеще, сказав, что как бы то ни было, он направляется в Веджх, чтобы выложить этот план Фейсалу.

Но я не предупредил Фейсала, что Бремон — политик. Ньюкомб был в Веджхе, стремясь действовать там как можно быстрее. Мы не обсуждали проблему Акабы. Фейсал не знал ни ее местности, ни племен. Прямота и неведение склонили бы его слух к предложению Бремона. Мне казалось, что лучше поспешить туда и встать ему на защиту, поэтому я в тот же день уехал в Суэц и той же ночью отплыл. Через два дня в Веджхе я объяснился; так что, когда Бремон прибыл через десять дней и раскрыл перед Фейсалом свою душу, или часть своей души, его же тактика вернулась к нему усовершенствованной.

Француз начал с того, что преподнес в подарок шесть автоматов Хочкиса с инструкторами. Это был великодушный дар; но Фейсал воспользовался возможностью попросить его умножить свою щедрость батареей скорострельных горных орудий из Суэца, объяснив, что он неохотно оставил область Йенбо ради Веджха, потому что Веджх намного дальше от его объекта — Медины. Но, в самом же деле, невозможно ему атаковать турок (у которых есть французская артиллерия) винтовками или теми старыми пушками, которые поставляет ему британская армия. У его людей нет такого технического опыта, чтобы заставить плохие орудия одерживать верх над хорошими. Он должен пользоваться собственными преимуществами — числом и подвижностью — и, пока его снаряжение не будет улучшено, нельзя и говорить, когда закончатся проволочки на его фронте!

Бремон попытался переключиться на то, что надо сократить число пушек, бесполезных для войны в Хиджазе (что на практике было довольно верно). Но что с войной было бы сразу покончено, если бы Фейсал заставил своих людей скакать, как козлы, по стране и взрывать рельсы. Фейсал, рассердившись на метафору (по-арабски невежливую), посмотрел на уютную фигуру Бремона ростом в шесть футов и спросил, пытался ли тот когда-нибудь «скакать козлом» сам. Бремон отважно обратился к вопросу Акабы и реальной опасности для арабов от турок, оставшихся там: он настаивал, что британцев, обладающих средствами для экспедиции в эти места, следует принудить к такой экспедиции. Фейсал в ответ дал ему географический очерк земель за Акабой (я лично разведал наименее опасную их часть), объяснил трудности с племенами и проблему продовольствия — все пункты, которые создавали серьезные помехи. Он закончил тем, что среди тучи приказов, контрприказов и смятения союзных войск в Рабеге, он, честно говоря, и подступиться не смеет так скоро к сэру Арчибальду Мюррею с просьбой об еще одной экспедиции.

Бремону пришлось удалиться с поля боя, и он пустил парфянскую стрелу[61] туда, где, злорадно улыбаясь, сидел я — попросил Фейсала настоять на присылке британских бронемашин в Веджх. Но даже эта стрела вернулась к нему, как бумеранг, поскольку они уже выехали! После его отъезда я вернулся в Каир и провел радостную неделю, в течение которой дал своим начальникам много хороших советов. Мюррей, который нехотя предназначил бригаду Тюллибардена для Акабы, одобрил меня еще больше, когда я заявил протест и против этого балагана. Затем — в Веджх.

Жизнь в Веджхе была интересной. Теперь мы держали наш лагерь в порядке. Фейсал разбил свои палатки пышной группой: жилые палатки, приемные палатки, штабные палатки, палатки для гостей, для слуг — около мили от моря, на краю кораллового шельфа, который мягко сбегал по берегу, пока не заканчивался крутым обрывом, направленным на восток и ни юг над широкими долинами, сверкающими, как звезды, при взгляде из гавани, замкнутой среди суши. Палатки солдат и племен были сгруппированы в этих песчаных долинах, оставив нам прохладные высоты; и мы, северяне, вечером нашли это просто восхитительным, когда бриз с моря принес нам шепот волн, слабый и отдаленный, как эхо уличного шума в лондонском переулке.

Сразу за нами стояли аджейли, беспорядочная тесная группа палаток. На юге это были артиллеристы Расима; и в компании с ними пулеметчики Абдуллы, ровными линиями, со своими животными, расставленные в пикеты теми правильными рядами, которым всегда курили фимиам профессиональные офицеры и которые были удобны, если пространство было ценно. Дальше прямо на земле был оборудован рынок, волна людей всегда клубилась вокруг товаров. Разрозненные палатки и шалаши племен заполняли каждый овраг или безветренное место. За последними палатками лежала открытая местность, где вокруг разбросанных пальм ближайшего колодца, слишком соленого, ходили туда-сюда отряды верблюдов. Задником сцены служили подножия гор, рифы и группы скал, как разрушенные замки, разбросанные к горизонту от побережья.

Так как в Веджхе было обычаем разбивать лагерь широко, и очень широко, я проводил жизнь в движении то туда, то сюда, к палаткам Фейсала, к палаткам англичан, к палаткам египетской армии, в город, в порт, на радиостанцию, весь день в скитаниях вдоль по этим коралловым тропам, в сандалиях или босиком, укрепляя свои ноги, мало-помалу приобретая способность ходить почти безболезненно по каменистой и горячей земле, закаляя свое уже тренированное тело для еще больших усилий.

Бедные арабы удивлялись, почему у меня не было лошади; и я воздерживался от того, чтобы озадачивать их непонятными разговорами о закалке или признаваться, что я скорее буду ходить, чем ездить, чтобы щадить животных: но первое было правдой и второе тоже. Что-то, задевающее мою гордость, неприятное, поднималось во мне при виде этих низших форм жизни. Их существование бросало отражение рабства на наш человеческий род: на то, как Бог видит нас самих, и использовать их, быть в долгу перед ними, когда можно было этого избежать, казалось мне постыдным. Это было как с неграми, каждую ночь доводившими себя до исступления игрой в тамтамы на обрыве. Их лица, явно отличавшиеся от наших, можно было терпеть; но мучительно было видеть у них в точности такие же тела, как и у нас.

Фейсал внутри день и ночь трудился над своей политикой, в которой мало кто из нас мог ему помочь. Снаружи толпа занимала и развлекала нас парадами, пальбой в воздух и победными маршами. Были и происшествия. Однажды компания, которая развлекалась за нашими палатками, подорвала авиабомбу, реликвию, не разорвавшуюся при захвате города Бойлем. При взрыве части их тел разбросало по лагерю, отметив полотно палаток красными брызгами, которые скоро стали тускло-коричневыми и затем поблекли. Фейсалу заменили палатки, а окровавленные он приказал выбросить; бережливые рабы их отстирали. В другой день загорелась палатка, и трое из наших гостей чуть не изжарились. Весь лагерь столпился вокруг и ревел от смеха, пока огонь не угас, а потом, довольно пристыженные, мы позаботились об их ранах. На третий день лошадь была ранена шальной пулей, и многие палатки были пробиты.

Однажды ночью аджейли подняли мятеж против своего коменданта, ибн Дахиля, за то, что он штрафовал их слишком часто и порол слишком сурово. Они снесли его палатку, с воем и стрельбой, вышвырнули его вещи и избили его слуг. Этого было недостаточно, чтобы притупить их ярость, они вспомнили Йенбо и отправились убивать атейба. Фейсал с нашего обрыва увидел их факелы и прибежал к ним босиком, раздавая удары мечом плашмя за четверых. Его ярость задержала их, пока рабы и верховые, призывая на помощь, не кинулись с криками в атаку вниз по горам, размахивая мечами в ножнах. Кто-то дал Фейсалу лошадь, на которой он преследовал зачинщиков, пока мы рассеивали толпу, стреляя по их одежде сигнальными ракетами. Только двое были убиты и тридцать ранены. Ибн Дахиль подал в отставку на следующий день.

Мюррей дал нам две бронемашины, «роллс-ройсы», высвобожденные из кампании в Восточной Африке. Командирами были Гилман и Уэйд, а команды были британские, водители из вспомогательного корпуса и стрелки из пулеметного. Размещение их в Веджхе создавало нам неудобства, потому что пища, которую мы ели и вода, которую мы пили, сразу же были забракованы с санитарной точки зрения; но общение с англичанами стало за это наградой, а носиться на машинах и мотоциклах через безнадежные пески Веджха было великолепным занятием. От вождения машин по пересеченной местности у людей развивались руки, как у боксеров, так что они профессионально двигали плечами при ходьбе. Со временем они приобретали умение, развивая стиль и искусство езды по пескам, когда продвигались осторожно по более подходящей земле и носились на полной скорости по мягким участкам. Один из таких участков занимал последние двадцать миль равнины перед Джебель-Раалом. Машины обычно пересекали ее за полчаса с небольшим, скача по дюнам с гребня на гребень, рискованно виляя между их изгибами. Арабы полюбили новые игрушки. Мотоциклы они звали лошадьми дьявола, детьми автомашин, которые сами были сыновьями и дочерьми поездов. Так что вместе это составляло три поколения механического транспорта.

Флот много содействовал нашим интересам в Веджхе. «Эспигль» был послан Бойлем в качестве военно-морской базы с восхитительным приказом «делать все возможное к сотрудничеству со всеми планами, которые будут предложены полковником Ньюкомбом, явно давая понять, что корабль оказывает им милость». Его командир Фицморис (уже сделавший себе имя в Турции) был гостеприимной душой и получал тайное удовольствие от нашей работы на берегу. Он находил тысячу способов помогать нам; прежде всего с сигналами, так как он был экспертом по радио, а однажды в полдень пришел «Нортбрук» и на легком грузовике выгрузил для нас армейскую радиостанцию. Так как некому было объяснить нам ее устройство, мы были растеряны; но Фицморис сбежал на берег с половиной своей команды, отвел машину на подходящее место, профессионально оборудовал антенну, завел двигатель и соединил нас так удачно, что еще до заката вызвал на связь удивленный «Нортбрук» и имел долгую беседу с его радистом. Станция увеличила эффективность базы в Веджхе и была занята днем и ночью. Через Красное море летели послания на трех языках, зашифрованные двадцатью разными армейскими шифрами.

Фахри-паша все еще играл нам на руку. Он держал линию в траншеях вокруг Медины на достаточной дальности, чтобы арабы не могли ее обстреливать артиллерийским огнем. (Мы никогда не пытались и не предполагали этого делать). Другие войска были распределены вдоль железной дороги, сильными гарнизонами, так, чтобы дневные патрули могли обеспечить путь. Короче, он прибег к обороне настолько глупой, насколько можно было представить. Гарланд ушел на юго-восток от Веджха, а Ньюкомб — на северо-восток, чтобы взрывчаткой понаделать в этой обороне дырок. Они собирались перерезать рельсы и мосты и поставить автоматические мины под движущиеся поезда.

Арабы перешли от сомнений к неистовому оптимизму и обещали примерную службу. Фейсал принял большинство из племен билли и моахиб, что сделало его хозяином в Аравии между железной дорогой и морем. Затем он послал джухейна к Абдулле в вади Аис.

Он мог теперь готовиться серьезно заняться Хиджазской железной дорогой; но, поскольку наш опыт был лучше, чем мои принципы, я упросил его сначала задержаться в Веджхе и поставить на ноги интенсивное движение среди племен за нашими пределами, чтобы в будущем наше восстание могло быть расширено, и железная дорога была под угрозой из Тебука (границы нашего теперешнего влияния) к северу, до самого Маана. Мое видение курса арабской войны было еще подслеповатым. Я не видел, что проповедь была успехом, а сражение — заблуждением. На тот момент я связывал их воедино и, поскольку Фейсал, к счастью, любил преображать умы больше, чем разрушать рельсы, с проповедями дело шло лучше.

С его северными соседями, прибрежными ховейтат, он уже начал; но теперь мы послали к бени-атийе, более сильному народу на северо-востоке, и сделали крупный шаг, когда вождь, Ази ибн Атийе, пришел и поклялся в верности. Его главным мотивом была зависть к собственным братьям, так что мы не ожидали от него активной помощи; но хлеб-соль с ним давали нам свободу передвижения вдоль территории его племени. Дальше располагались разные племена, под властью Нури Шаалана, великого эмира рувалла, который, после шерифа, и ибн Сауда, и ибн Рашида, был четвертой фигурой среди влиятельных принцев пустыни.

Нури был стариком, он правил своим племенем аназе тридцать лет. Он принадлежал к верховной семье руалла, но не имел предков среди них по рождению, он не был любим, не был и великим воином. Положение вождя было приобретено единственно силой его характера. Чтобы завоевать его, он убил двух своих братьев. Позже он добавил шерарат и других к числу своих приближенных, и по всей пустыне его слово было абсолютным законом. У него не было ничего от льстивой дипломатии заурядного шейха: одно слово, и приходил конец спору или спорщику. Все боялись его и повиновались ему; чтобы пользоваться его дорогами, нам нужна была его поддержка.

К счастью, это было легко. Фейсал обеспечил это за годы до того, и поддерживал обменом подарками между Мединой и Йенбо. Теперь, из Веджха, Фаиз эль Гусейн отправился к нему, и его пути пересеклись с ибн Дагми, одним из вождей рувалла, направляющемуся к нам с желанным подарком из нескольких сотен хороших вьючных верблюдов. Нури, конечно, еще держался с турками дружественно. Дамаск и Багдад были его рынками, и турки могли в три месяца обречь его племя на голод, если бы его заподозрили; но мы знали, что когда придет час, мы получим его вооруженную помощь, а до этого — все, что угодно, кроме нарушения отношений с Турцией.

Его благосклонность открывала для нас Сирхан, знаменитую дорогу, земли для лагеря и цепь колодцев, которые тянулись сериями выстроенных впадин от Джауфа, столицы Нури, на юго-восток, к северу от Азрака, около Джебель-Друз в Сирии. Именно свобода Сирхана была нужна нам, чтобы достичь палаток восточных ховейтат, тех самых абу-тайи, у которых вождем был Ауда, величайший воин Северной Аравии. Только при поддержке Ауды абу Тайи могли мы обратить племена от Маана до Акабы на нашу сторону, так, чтобы они помогли нам взять Акабу и очистить ее горы от турецких гарнизонов, и только при его активной поддержке могли мы отважиться броситься из Веджха в долгий путь на Маан. Со дней Йенбо мы ждали его и пытались привлечь его в наше дело.

В Веджхе мы сделали большой шаг вперед; ибн Заал, двоюродный брат Ауды и военачальник абу-тайи, прибыл семнадцатого февраля, и это был во всех отношениях удачный день. На рассвете прибыли пять вождей шерарат из пустынного восточного Тебука, и принесли в подарок яйца арабских страусов, изобильные в их почти нехоженой пустыне. После них рабы представили Даиф-Алла абу Тийира, двоюродного брата Хамда ибн Джази, главы центральных ховейтат на плато Маана. Они были многочисленными и сильными; превосходные бойцы, но кровные враги своих родичей, кочевого клана абу-тайи, по причине застарелой вражды между Аудой и Хамдом. Мы с гордостью видели, что они зашли настолько далеко, чтобы приветствовать нас, но не были довольны, потому что они меньше, чем абу-тайи, годились для нашей цели — атаки на Акабу.

Вслед за ними пришел двоюродный брат Наввафа, старший сын Нури Шаалана, с лошадью, посланной Наввафом Фейсалу. Шаалан и джази, будучи во вражде, смотрели друг на друга косо: так что мы разделились на отряды и сообразили новый лагерь для наших гостей. После руалла объявили о вожде абу-таджейга, оседлых ховейтат побережья. Он принес от своего племени знаки почтения и трофеи из Дхаба и Мовейме, двух последних турецких отдушин на Красном море. Для них освободили место на ковре Фейсала, и ему была принесена самая теплая благодарность за деятельность его племени, которая привела нас к границам Акабы по путям, слишком трудным для силовых операций, но удобных для проповеди и еще больше — для получения новостей.

Днем прибыл ибн Заал, с десятком других вождей из приближенных Ауды. Он поцеловал руку Фейсалу один раз за Ауду и еще один за себя, и, сев позади, объявил, что он пришел от Ауды передать его приветствия и просить приказаний. Фейсал дипломатично сдержал внешние проявления своей радости и с важностью представил его кровным врагам, джази ховейтат. Ибн Заал натянуто приветствовал их. Позже у нас с ним были долгие частные беседы, и мы отпустили его с богатыми подарками, еще более богатыми посулами и личным посланием Фейсала к Ауде о том, что его дух не успокоится, пока он не увидит Ауду лицом к лицу в Веджхе. Ауда имел внушительное, рыцарственное имя, но был для нас неизвестной величиной, и в таком жизненно важном деле, как Акаба, мы не могли позволить себе ошибки. Он должен был прийти, чтобы мы оценили его и оформили наш будущий план непосредственно в его присутствии и с его помощью.

Кроме того, что все события были счастливыми, этот день по существу не отличался от каждого дня Фейсала. Мой дневник разбух от потока новостей. Дороги на Веджх полнились роями посланников, добровольцев и великих шейхов, скачущих, чтобы принести нам присягу на верность. Их постоянное движение было заразительно, и вялые билли стали полезны нам, как никогда. Фейсал заставлял новых сторонников клясться на Коране «ждать, когда он ждет, идти, когда он в походе, не подчиняться ни одному турку, относиться с добром ко всем, кто говорит по-арабски (будь то багдадец, алеппинец, сириец или чистокровный кочевник) и ставить независимость превыше жизни, семьи и благ».

Он также начинал ставить их сразу же друг против друга с враждующими племенами, и улаживать их вражду. Счет прибылей и убытков делился между сторонами, при этом Фейсал модулировал и вступался между ними, и часто покрывал баланс или вносил в него из собственных фондов, чтобы ускорить соглашение. В течение двух лет Фейсал трудился таким образом ежедневно, сводя вместе и выстраивая в естественный порядок бесчисленные крошечные элементы, которые составляли арабское общество, и комбинируя их в своем проекте войны против турок. Ни в одном из районов, через которые мы проходили, не оставалось активной кровной вражды, и Фейсал был для западной Аравии апелляционным судом, последним и непререкаемым.

Он показывал себя достойным этого положения. Никогда он не выносил пристрастного решения или решения столь неприменимого, чтобы оно вело к беспорядку. Ни один араб никогда не оспаривал его суд и не ставил под вопрос его мудрость и осведомленность в делах племен. Терпеливо просеивая сквозь свое сито нашу правоту и неправоту, благодаря своему такту и чудесной памяти, он завоевал авторитет у кочевников от Медины до Дамаска и за их пределами. Он был признан властью, превосходящей племя, замещающей племенных вождей, более сильной, чем соперничество. Арабское движение стало в лучшем смысле национальным, поскольку внутри него все арабы были одним целым, и ради этого частные интересы следовало отложить в сторону; и верховное место в этом движении, по праву заявления и по праву способностей, было честно заслужено человеком, который принял его в те недолгие недели триумфа и долгие месяцы разочарования после того, как Дамаск был освобожден.

Срочные послания от Клейтона ворвались в эту бодрую работу, приказывая подождать в Веджхе два дня и встретить «Нур эль Бахр», египетский патрульный корабль, прибывающий с новостями. Я был нездоров и ждал с еще большей любезностью. Корабль прибыл точно в срок, и высадился Мак-Рури, который дал мне копию длинной телеграммы — инструкции от Джемаль-паши к Фахри в Медине, исходившей от Энвера и немецкого штаба в Константинополе и содержащей приказ немедленно оставить Медину, эвакуировать войска массовым маршем сначала в Хедию, затем в Эль Ала, затем в Тебук и, наконец, в Маан, где будет утверждена новая станция снабжения и окопная позиция.

Это передвижение отлично подошло бы арабам; но наша армия из Египта была обеспокоена перспективой внезапного возникновения на фронте Беершеба двадцати пяти тысяч анатолийских войск с артиллерией много больше обычной. Клейтон в письме сообщал мне, что к этому расширению следует относиться с максимальным вниманием и сделать все возможное, чтобы захватить Медину или разрушить гарнизон, когда они выйдут. Ньюкомб был на передовой, энергично производя разрушение за разрушением, так что вся ответственность пала на меня. Я боялся, что сейчас можно было сделать мало что, так как новостям было уже несколько дней от роду, и эвакуация намечалась сразу же.

Мы честно изложили Фейсалу ситуацию, и сказали, что интересы союзников в этом случае требуют от арабов жертвы или, по меньшей мере, отсрочки немедленного продвижения. Он встал, как обычно, на позиции чести и мгновенно согласился сделать все, что может. Мы проработали наши возможные ресурсы и приготовились ввести их в контакт с железной дорогой. Шериф Мастур, честный, спокойный старик, и Расим, с племенами, пехотой на мулах и пушкой, должны были проследовать прямо в Фаджаир, первую хорошую водную базу на севере от вади Аис, чтобы держать наш первый отрезок железной дороги к северу от территории Абдуллы.

Али ибн эль Хуссейн из Джейды атаковал бы следующий отрезок путей к северу от Мастура. Мы дали указания ибн Маханне приблизиться к Эль Ала и следить за ней. Мы приказали шерифу Насиру оставаться близ Калаата и Муадхама и держать своих людей наготове для удара. Я написал Ньюкомбу и просил прибыть за новостями. Старый Мохаммед Али должен был двинуться из Дхабы в оазис близ Тебука, чтобы, если эвакуация настолько далеко зайдет, мы были готовы. Все сто пятьдесят миль нашей линии были бы, таким образом, окружены, в то время как сам Фейсал в Веджхе стоял бы наготове, чтобы принести помощь любому сектору, который бы в нем нуждался.

Мне следовало уехать к Абдулле в вади Аис, выяснить, почему он ничего не сделал за два месяца, и убедить его, если турки выступят, пойти прямо на них. Я надеялся, что мы может отвратить их от продвижения, делая столько мелких вылазок на этой протяженной линии, чтобы движение было серьезно дезорганизовано, и собрать необходимые склады продовольствия для армии на каждом главном этапе было практически невозможно. Армия в Медине, которой не хватало живого транспорта, мало чем помогла бы им. Энвер дал им указание поставить пушки и припасы на поезда, и заключить эти поезда в колонны, и вместе с ними маршировать вдоль железной дороги. Это был беспрецедентный маневр, и если мы выиграем десять дней, чтобы добраться до места, а они попытаются сделать подобную глупость, у нас будет шанс разбить их всех,

На следующий день я оставил Веджх, больной и непригодный для долгого марша, притом, что Фейсал в спешке, загруженный, выбрал мне в отряд странных товарищей. Там было четверо рифаа и один из меравийских джухейна в качестве проводников, и Арслан, сирийский солдат-слуга, который готовил хлеб и рис для меня, и, кроме того, служил арабам мишенью для острот; четыре аджейля, мавр и один атейби, Сулейман. Верблюдам, отощавшим на плохих пастбищах этой засушливой местности билли, приходилось идти медленно.

Проволочка за проволочкой задерживали наш выход до девяти вечера, и тогда мы неохотно двинулись: но я был намерен любой ценой выбраться из Веджха до утра. Так мы ехали четыре часа и заснули. На следующий день мы сделали два перехода, по пять часов каждый, и разбили лагерь в Абу Зерейбате, на нашей старой зимней стоянке. Крупный пруд уменьшился немного за два месяца, но был заметно более соленым. Еще две недели, и он стал бы непригодным для питья. Узкий колодец рядом, как сказали, предоставлял сносную воду. Я не стал искать его, так как нарывы на моей спине и тяжелая лихорадка делали болезненной тряску на верблюде, и я был утомлен.

Задолго до рассвета мы выехали, и, переехав Хамд, заблудились среди ломаного рельефа Аганны, низкой холмистой местности. Когда рассвело, мы увидели путь и отправились к водоразделу по крутому спуску в Эль Хабт, замкнутую в холмах равнину, простирающуюся к Сухуру, гранитным горным шарам, которые виднелись на нашей дороге из Ум-Леджа. Земле придавал роскошный вид колоцинтис[62], побеги и плоды которого смотрелись празднично в утреннем свете. Джухейна сказали, что и листья, и стебли — отличная пища для тех лошадей, которые стали бы их есть, и они спасают от жажды на много часов. Аджейли сказали, что лучшее слабительное — верблюжье молоко в чашках, сделанных из кожуры, содранной с плодов. Атейби сказал, что тому легко идти, кто смажет ступни соком плодов. Мавр Хамед сказал, что из сушеной сердцевины выходит хороший трут. В одном они, правда, согласились все — что все растение в целом бесполезно и даже ядовито в качестве фуража для верблюдов.

Беседуя так, мы прошли Хабт, три приятные мили, и через низкий гребень попали на второй из меньших отрезков. Теперь мы увидели, что из гор Сухура две стоят вместе на северо-востоке, крупные серые полосатые груды вулканических скал, красноватые там, где были защищены от выгорания на солнце и ударов песчаных ветров. Третья, Сахара, которая стояла немного в стороне, была скалой в форме шара, которая пробудила во мне любопытство. Вблизи она больше напоминала огромный футбольный мяч, наполовину погребенный в земле. Она тоже была коричневого цвета. Южная и восточная стороны были довольно гладкими и целыми, ее ровная, куполообразная вершина была отполирована, светилась, и тонкие трещины проходили по ней и через нее, как простроченные швы; одна из самых необычных гор Хиджаза, где было множество необычных гор. Мы, мягко ступая, проехали к ней под слабыми струями косого дождя, странного и прекрасного в солнечном свете. Наша тропа вела между Сахарой и Сухуром по узкому перешейку песчаной земли, между крутыми голыми стенами. Его вершина была жесткой. Нам пришлось спускаться по грубой поверхности камней, в очень неудобной гористой местности между двумя наклонными красными рифами тяжелых скал. Вершина прохода была острой, как нож, и от нее мы отправились к бреши, наполовину загроможденной одним упавшим валуном, измолоченным знаками всех поколений тех племен, кто пользовался этой дорогой. Затем открывались заросшие деревьями пространства, собирающие зимой дожди, которые проливались с обледенелых сторон Сухура. Там и сям были гранитные обнажения и мелкий серебристый песок под ногами в еще сырых каналах стоячей воды. Водосток шел по направлению к Веджху.

Затем мы вступили в дикую путаницу гранитных черепков, сложенных как попало в низкие насыпи, между которыми мы бродили в поисках годного прохода для наших замешкавшихся верблюдов. Вскоре после полудня они уступили место широкой, поросшей деревьями долине, по которой мы ехали час, пока наши трудности не начались снова; так как нам пришлось спешиться и вести наших животных вверх по узкой горной тропе с ломаными ступенями скал, так отполированными проходящими ногами за долгие годы, что они были опасны в мокрую погоду. Они вели нас по крупному выступу гор и вниз, среди меньших насыпей и долин, и затем еще по одному скалистому зигзагу, сходящему в русло. Скоро стало слишком тесно для прохода нагруженных верблюдов, и осталась тропа для того, чтобы осторожно карабкаться по склону гор, а внизу был обрыв, и вверху тоже. После таких пятнадцати минут мы были рады достичь высокой седловины, на которой прежние путешественники сложили пирамидки в память и в благодарность. Такого же происхождения были пирамиды у дороги в Мастуру в моем первом арабском путешествии из Рабега к Фейсалу.

Мы остановились, чтобы добавить к их числу еще одну, и затем въехали в песчаную долину вади Ханбаг, большую, густо поросшую деревьями, приток Хамда. После ломаной местности, в которой мы были заперты часами, открытость Ханбага ободряла. Его чистое белое русло сворачивало к северу через деревья изящным изгибом под крутыми горами, красно-коричневыми, с обзором на милю вверх и вниз по течению. Там были зеленые сорняки и трава, растущие на более низких песчаных скатах, и мы остановились там на полчаса, чтобы дать нашим изголодавшимся верблюдам поесть сочного, здорового корма.

Они так не наслаждались со времен Бир эль Вахейди, и, голодные, рвали траву, заглатывали, не жуя, откладывая время, чтобы на досуге переварить. Затем мы пересекли долину к крупному притоку, противоположному нашему входу. Эта вади Китан была тоже прекрасна. Ее галечная поверхность без разбросанных скал обильно заросла деревьями. Справа были низкие горы, слева крупные высоты, называемые Джидва, параллельные гребни крутого ломаного гранита, сейчас, когда солнце садилось в массивные берега облаков, предвещающих дождь, ярко-красного цвета.

Наконец мы разбили лагерь и, когда верблюды были разгружены и отведены пастись, я лег под скалы и стал отдыхать. Мое тело было измучено головной болью и высокой температурой, спутниками острого приступа дизентерии, который беспокоил меня в походе и дважды за день уложил меня в короткие обмороки, когда самые тяжелые отрезки подъема требовали слишком много от моих сил. Дизентерия этого вида на арабском побережье обычно обрушивалась, как удар молота, и давила своих жертв несколько часов, после чего крайние проявления проходили; но она оставляла людей на удивление усталыми и подвергала в течение нескольких недель внезапным нервным срывам.

Мои спутники проругались весь день; и, когда я лежал у скал, раздался выстрел. Я не обратил внимания, так как в долине были зайцы и птицы; но чуть позже Сулейман поднял меня и заставил последовать за ним через долину к бухте напротив в скалах, где один из аджейлей, из клана борейда, лежал камнем, мертвый, с пулей между висками. Выстрел был произведен, должно быть, с близкого расстояния, потому что кожа вокруг одной раны была опалена. Оставшиеся аджейли бегали вокруг, обезумев; и когда я спросил, что такое, Али, их глава, сказал, что Хамед, мавр, совершил убийство. Я подозревал Сулеймана из-за кровной вражды между племенем атбан и аджейлями, которая вспыхнула в Йенбо и Веджхе; но Али уверил меня, что Сулейман был с ним за триста ярдов в долине, собирая хворост, когда грянул выстрел. Я послал всех искать Хамеда и потащился назад к багажу, чувствуя, что именно сегодня, когда я был болен, можно было бы и обойтись без такого происшествия.

Лежа там, я услышал шорох и медленно открыл глаза — прямо на Хамеда, который склонился спиной ко мне над своими седельными сумками, которые лежали прямо за моей скалой. Я нацелил на него пистолет, а затем заговорил. Он положил свою винтовку в стороне, чтобы поднять вещи, и был в моей власти, пока не подошли другие. Мы провели суд сразу же; и через некоторое время Хамед признался, что они с Салемом повздорили, он вспылил и внезапно застрелил его. Наше расследование закончилось. Аджейли как сородичи убитого требовали крови за кровь. Другие поддержали их, и я напрасно пытался уговорить благородного Али. Моя голова болела от лихорадки, и я не мог думать; но даже будь я здоров, со всем красноречием, вряд ли мог бы я отмолить Хамеда, потому что Салем был хорошим другом, а его внезапное убийство — злобным преступлением.

Затем возник ужас, который заставляет цивилизованного человека бежать правосудия, как чумы, если у него нет в распоряжении несчастного, который послужит ему платным палачом. В нашей армии были и другие марокканцы; и дать аджейлю убить одного из мести значило поставить наше единство в опасность из-за ответной мести. Это должна была быть формальная казнь, и, наконец, в отчаянии, я сказал Хамеду, что он должен в наказание умереть, и взвалил ношу его убийства на себя. Возможно, они не посчитают меня пригодным для кровной вражды. По меньшей мере, месть не сможет пасть на моих приближенных, так как я иностранец и не имею рода.

Я заставил его войти в узкую лощину на уступе, сырое, сумеречное место, заросшее деревьями. Ее песчаное русло было изъедено струйками воды с обрывов от последнего дождя. На краю она была расколота трещиной в несколько дюймов шириной. Стены были отвесные. Я встал на входе и дал ему некоторое время отсрочки, которое он провел, плача на земле. Потом я заставил его подняться и выстрелил ему сквозь грудь. Он с криком упал на траву, кровь била струей через его одежду, и он извивался, пока не подкатился туда, где был я. Я выстрелил снова, но трясся так, что только сломал ему запястье. Он продолжал звать, но тише, теперь лежа на спине ногами ко мне, и я наклонился и застрелил его в последний раз в шею под челюстью. Его тело некоторое время сотрясалось, и я позвал аджейлей, которые похоронили его там, где он был, в лощине. Потом бессонная ночь тянулась для меня, пока, за часы до рассвета, я не поднял людей и не заставил их собираться, стремясь уйти подальше от вади Китан. Им пришлось подсадить меня в седло.

Рассвет застал нас, когда мы пересекали крутую тропу из вади Китан в главную сточную долину этих предыдущих гор. Мы свернули в сторону, в вади Райми, достать воды. Там не было приличного колодца, только дыра с просочившейся водой в каменистом русле долины, и нашли мы ее отчасти по запаху; хотя вкус, такой же противный, был, как ни удивительно, не похож на запах. Мы наполнили свои мехи водой. Арслан испек хлеб, и мы отдохнули два часа. Затем мы двинулись дальше через вади Амк, легкую зеленую долину, удобный путь для верблюдов.

Когда долина Амк свернула к западу, мы пересекли ее, взбираясь между грудами покореженного серого гранита (похожего на застывший ирис) — обычная для Хиджаза горная местность. Перевал дошел до высшей точки у подножия природного ската и лестницы, ужасно изломанной, извилистой и трудной для верблюдов, но короткой. Потом мы шли час в открытой долине с низкими холмами справа и горами слева. Там были пруды с водой на утесах, и палатки меравин под изящными деревьями, которые усеивали платформу. Склоны были очень плодородными: на них паслись стада овец и коз. Мы достали молока у арабов: первое молоко, которое пили мои аджейли за два года засухи.

Путь из долины, когда мы достигли ее края, был терзанием, и спуск в вади Маррак почти опасен; но вид с гребня вознаградил нас. Вади Маррак, широкая, мирная и прямая, проходила между двумя ровными, прямыми стенами холмов в кругу на четыре мили, где, казалось, встречались долины слева, справа и спереди. Искусственные груды необработанного камня были собраны на подходе. Когда мы вступили туда, то увидели, что серые стены гор изгибаются с каждой стороны полукругом. Перед нами, к югу, поворот был отгорожен прямой стеной или ступенью сине-черной лавы, стоящей над рощицей терновника. Мы встали там и легли в их тонкой тени, благодарные в этом знойном воздухе любому намеку на прохладу.

День, теперь в зените, был очень жарким; и моя слабость так возросла, что моя голова едва могла бороться с ней. Дуновения лихорадочного ветра давили на наши лица, как шершавые пальцы, обжигая нам глаза. Боль заставляла меня вдыхать через рот; от ветра потрескались губы и заболело горло, пока не пересохло так, что говорить и пить было болезненно; все же мне постоянно надо было пить, потому что жажда не позволяла мне лежать мирно и наслаждаться покоем, к которому я стремился. Мухи осаждали нас, как чума.

Русло долины было из тонкого кварцевого гравия и белого песка. Его сверкание толклось между нашими веками, и кромка земли, казалось, плясала, когда ветер шевелил туда-сюда белые кончики щетинистой травы. Верблюды любили эту траву, которая росла пучками, около шестнадцати дюймов высотой, на зеленых, как сланец, стеблях. Они заглатывали ее в больших количествах, пока люди не отвели их и не пристроили рядом со мной. В эту минуту я ненавидел животных, так как обилие еды делало их дыхание зловонным, и они шумно отрыгивали из своих желудков полный рот каждый раз, когда прожевывали и проглатывали последнее, а в это время зеленая слюна текла между их раздвинутыми губами через боковые зубы и капала на их вислые подбородки.

Лежа там, со злости я бросил камень в ближайшего из них, который подошел и заколыхался где-то за моей головой; наконец он расставил задние ноги и стал мочиться широкой, горькой струей; и до того меня довели жара, слабость и боль, что я просто лежал там и плакал, ничего не в силах поделать. Люди пришли развести костер и зажарили газель, которую один из них, по счастью, застрелил, и я понимал, что в другое время этот привал был бы для меня удовольствием, так как горы были очень необычные, и окраска их живая. Фоном был теплый серый цвет, сохранявший прежнее сияние солнца, в то время как вокруг гребней проходили узкие прожилки камня гранитных цветов, как правило, попарно, повторяя контур горизонта, как ржавое железо театральных рельсов. Арслан сказал, что горы похожи на петушиные гребешки; это наблюдение было точнее.

После того, как люди поели, мы снова сели в седло и легко взобрались по первой волне потока лавы. Она была короткой, так же как и вторая, на вершине которой располагалась широкая терраса с наносным участком песка и гравия посередине. Лава была почти чистой поверхностью железно-красного горного шлака, через нее проходили неровные поля брошенного камня. Третья и другие ступени возвышались к югу от нас; но мы повернули на восток, вверх по вади Гара.

Гара была, видимо, гранитной долиной, через середину которой протекал поток лавы, медленно наполнив ее и создав арки на центральной горке. С каждой стороны были глубокие канавы, между лавой и склонами гор. Дождевая вода лилась по ним каждый раз, когда в горах разражались бури. По мере того, как лава изливалась, она сгущалась, извивалась, как веревка, трескалась и пересекала сама себя как попало. Поверхность была усыпана осколками, через которые многие поколения отрядов на верблюдах прокладывали несоразмерный и тяжкий путь.

Мы пробирались по нему часами, подвигаясь медленно, наши верблюды вздрагивали на каждом шагу, когда острые края задевали их нежные ноги. Тропы можно было заметить только по углублениям вдоль них, и по чуть более синей поверхности потертых камней. Арабы объявили, что после наступления темноты они непроходимы, и этому надо было поверить, так как мы рисковали искалечить наших животных каждый раз, когда нетерпение заставляло нас торопить их. Незадолго до пяти часов дня, однако, путь стал легче. Мы, похоже, были рядом с началом долины, которая сужалась. Перед нами справа был правильный конус, кратер с аккуратными бороздами от губы до подножия, что обещало хорошую дорогу, так как он был из черного шлака, чистого, будто просеянного, там и сям были слои более твердой почвы и шлака, а дальше — еще одно поле лавы, возможно, старше, чем долины, так как его камни были сглажены, и между ними были полосы ровной земли с рядами травы. Внутри, среди открытых пространств, были палатки бедуинов, владельцы которых бежали к нам, видя наше приближение, и, принимая у нас уздечки, со всем своим гостеприимством вели нас внутрь.

Это оказался шейх Фахад эль Ханша со своими людьми: старые и болтливые воины, которые были с нами на марше в Веджх, и были с Гарландом в том крупном деле, когда его первая автоматическая мина успешно взорвала войсковой поезд у станции Товейра. Фахад и слышать не хотел о том, чтобы я спокойно отдохнул около его палатки, но с безрассудным панибратством людей пустыни затолкал меня в это гиблое место, к своим собственным вшам. Там он вливал в меня чашку за чашкой слабительного верблюжьего молока, перемежая их вопросами о Европе, о моем родном племени, о верблюжьих пастбищах Англии, о войне в Хиджазе и войнах где угодно еще, о Египте и о Дамаске, и как дела у Фейсала, и зачем мы ищем Абдуллу, и по какой неестественной странности я остаюсь христианином, когда их сердца ждут не дождутся приветствовать меня в истинной вере?

Так прошли долгие часы до десяти вечера, когда внесли овцу для гостей, по-царски разрезанную, среди огромной груды риса с маслом. Я съел, сколько требовали хорошие манеры, завернулся в покрывало и уснул; тело мое было слишком истощено после многочасового похода, худшего из всех, какие можно было представить, чтобы обращать внимание на нападение вшей и блох. Однако болезнь подстегнула мою обычно неповоротливую фантазию, которая взбунтовалась этой ночью, и во сне я скитался нагишом по темной вечности сквозь невыносимую лаву (похожую на яичницу железно-синего цвета и очень изломанную), жалящую ноги, как укусы насекомых; и какой-то кошмар, возможно, мертвый мавр, всегда карабкался за нами.

Утром мы встали рано и освежились, все в горящих точках от укусов тех, кто кормился на нас. После еще одной чашки молока, предложенной нам услужливым Фахадом, я был способен дойти без посторонней помощи до моего верблюда и энергично влезть на него. Мы поехали вверх по последнему отрезку вади Гара до гребня, среди конусов черного шлака от кратера к югу. Оттуда мы свернули в долину притока, которая кончалась крутой и скалистой расщелиной, вверх по которой мы тянули своих верблюдов.

За ней у нас был легкий спуск в вади Мармийя, середина которой была выглажена лавой, как гальванизированным утюгом, на каждой стороне ее были гладкие песчаные русла, удобные для ходьбы. Через некоторое время мы подошли к разлому долины, который служил дорогой на другой стороне. По нему мы прошли, обнаружив среди лавы во впадинах почву, очевидно, высокоплодородную, потому что там росли лиственные деревья и лужайки настоящей травы, усеянной цветами, как звездами, лучшее пастбище за всю нашу поездку, зелень которого выглядела еще чудеснее на фоне сине-черной изогнутой корки скал вокруг. Лава изменила свой характер. Не было груд разбросанного камня, размером с череп или с мужскую ладонь, истертых и закругленных; вместо этого — скученные и кристализированные ответвления металлических скал, почти непроходимых для босых ног.

Еще один водораздел вел нас на открытое пространство, где джухейна вспахали около восьми акров тонкой почвы под пучками кустарника. Говорили, что по соседству были другие подобные поля, молчаливые свидетели смелости и настойчивости арабов. Эта долина звалась вади Четф, и после нее была другая река изломанной лавы, но худшее еще предстояло. Тенистая тропа шла через нее зигзагом. Мы лишились одного верблюда — он запнулся о выбоину и сломал переднюю ногу; и множество костей, лежавших вокруг, показывали, что мы были не единственным отрядом, который пострадал на этом несчастном переходе. Однако на этом наша лава закончилась, по словам проводников, и мы шли дальше вперед по легким долинам, под конец с долгим переходом по мягкому склону до заката. Дорога была такой хорошей, и дневная прохлада так освежила меня, что мы не делали привала при наступлении ночи, как привыкли, но поспешили через бассейн Мармийя в бассейн вади Аис, и там, под Тлейхом, мы остановились, чтобы разбить лагерь в последний раз на пути, в открытой местности.

Я радовался, что мы так близко, так как был в тяжелой лихорадке. Я боялся, что, кажется, действительно собираюсь заболеть, и в таком состоянии перспектива свалиться в добрые руки кочевников была неприятной. Они лечили любую болезнь прижиганиями на теле пациента в каких-то точках, которые, как они верили, имели отношение к пораженному месту. Это было лечение, терпимое для тех, кто мог в него поверить, но просто пытка для неверующего; принять его не по своей воле было глупо и все же неизбежно, так как хорошие намерения арабов, эгоистичные, как их хорошее пищеварение, никогда не принимали во внимание протесты больного.

Утром была легкая поездка через открытые долины в вади Аис. Мы прибыли в Абу Марху, на ближайший водопой, буквально через несколько минут после того, как там спешился Абдулла, и в то самое время, когда он приказывал разбить палатки на поляне, заросшей акациями, за колодцем. Он оставлял свой старый лагерь в Бир эль Амри, ниже по долине, как оставил Мураббу, свой прежний лагерь, потому что земля была испоганена множеством его неряшливых людей и животных. Я дал ему документы от Фейсала, объясняющие ситуацию в Медине и необходимость спешно блокировать железную дорогу. По-моему, он принял это прохладно; но не вступая в споры, я продолжал, что немного устал после путешествия и прошу его позволения лечь и немного поспать. Он разбил для меня палатку рядом со своим крупным шатром, я вошел в нее и наконец отправился отдыхать. Весь день в седле я боролся, чтобы наконец попасть сюда, и теперь, когда усилие закончилось, и моя миссия была выполнена, я почувствовал, что еще один час довел бы меня до предела прочности.

Около десяти дней я лежал в этой палатке, страдая слабостью тела, которая заставляла мое животное существо уползать и прятать свой стыд, пока он не пройдет. Как обычно в таких обстоятельствах, мой ум прояснился, чувства стали острее, и я, наконец, начал последовательно обдумывать Арабское Восстание, чтобы, остановив свое внимание на привычном долге, отвлечься от боли. Обдумать это надо было задолго до того, но, когда я впервые прибыл в Хиджаз, была вопиющая необходимость действовать, и мы делали то, что казалось лучше, инстинктивно, не зондируя причин, не формулируя, чем мы на самом деле хотели бы все это завершить. Инстинкт, таким образом, использовался как попало, не основываясь на прошлых знаниях и раздумьях, а вырастая в нечто интуитивное, женственное, от чего бледнела теперь моя уверенность; так что в этом вынужденном бездействии я старался свести в одно уравнение мои книжные знания и мои дела, в промежутках между тяжелыми снами и дремой дергая за нити нашего запутанного клубка.

Как я уже показывал, я, к несчастью, командовал кампанией по своему усмотрению, и не обладал должной квалификацией. В военной теории я был сносно начитан, мое оксфордское любопытство провело меня от Наполеона к Клаузевицу и его школе, к Кеммереру и Мольтке[63], и недавним французам. Они все казались односторонними; и, просмотрев Жомини и Виллизена[64], я нашел более широкие принципы у Морица Саксонского[65] и Гибера, и в восемнадцатом веке. Однако Клаузевиц настолько господствовал над ними интеллектуально, и его книга была столь логичной и завораживающей, что бессознательно я принял его завершенность, пока сравнение Кюне и Фоша не наполнило меня отвращением к военным и усталостью от их официальной славы, заставив меня критиковать весь их блеск. В любом случае, мой интерес был абстрактным, касающимся теории и философии военного дела, особенно с метафизической стороны.

Теперь, на поле боя, все было конкретно, в особенности — утомительная проблема Медины; и, чтобы отвлечься от нее, я стал припоминать подходящие максимы ведения современной, научной войны. Но они не годились, и это беспокоило меня. До сих пор Медина была навязчивой идеей для всех нас; но теперь, когда я был болен, ее образ был неясным — или оттого, что мы были слишком близко к ней (достижимые объекты редко бывают желанными), или оттого, что мои глаза были слишком заняты созерцанием своей цели. Однажды днем я пробудился от лихорадочного сна, истекающий потом и искусанный блохами, и задался вопросом, на что нам вообще нужна эта Медина? Она была явной угрозой для нас, когда мы находились в Йенбо, а турки собирались на Мекку: но мы все это изменили нашим походом на Веджх. Сегодня мы блокировали железную дорогу, а они ее только обороняли. Гарнизон в Медине, уменьшенный до незначительного размера, сидел в траншеях и подтачивал собственные силы передвижения, съедая своих вьючных животных, которых не мог больше прокормить. Мы отняли у них способность причинить нам вред — и все еще хотели отнять у них город. Он не был для нас ни базой, как Веджх, ни угрозой, как вади Аис. Так на что же он нам тогда сдался?

Лагерь зашевелился после полуденного оцепенения; и шум из внешнего мира начал просачиваться ко мне сквозь желтую обивку палаточной ткани, в каждую дырку и прореху на которой вонзался длинный кинжал солнечного света. Я слышал стук копыт и фырканье лошадей, осаждаемых мухами, пока они стояли в тени деревьев, жалобы верблюдов, звон котелков для кофе, отдаленные выстрелы. Под этот аккомпанемент я начал прорабатывать цель войны. Книги давали ее четко: уничтожение вооруженных сил противника единственным способом — боем. Победа могла быть приобретена только кровью. Это трудно было сказать по отношению к нам. Так как у арабов не было организованных сил, у турецкого Фоша не было бы цели. Арабы не выносили человеческих жертв. Как бы мог наш Клаузевиц добиться своей победы? Фон дер Гольц[66], казалось, зашел глубже, сказав, что необходимо не уничтожить врага, но сломить его храбрость. Только мы не видели перспективы когда-либо сломить чью-либо храбрость.

Однако Гольц был обманщиком, а эти мудрые люди, должно быть, изъяснялись метафорами, так как мы, несомненно, выигрывали нашу войну; и, когда я медленно все взвешивал, для меня прояснялось, что мы уже выиграли войну в Хиджазе. Из каждой тысячи квадратных миль Хиджаза девятьсот девяносто девять были сейчас свободны. Была ли моя вызывающая шутка, обращенная к Виккери, о том, что восстание больше похоже на мир, чем на войну, так же правдива, как она была неосмотрительна? Возможно, в войне правят абсолютные критерии, но для мира годится и большинство. Если мы удержим остальное, то пускай турки остаются в том крошечном уголке, где они стоят, пока мир или Судный день не докажут им, что бессмысленно цепляться за нашу оконную раму.

Я терпеливо отгонял назойливых мух от лица, довольный осознанием того, что война в Хиджазе выиграна, и с ней покончено: выиграна со дня, когда мы взяли Веджх, если у нас хватит ума это понять. Затем я прервал нить моих аргументов, чтобы опять прислушаться. Отдаленные выстрелы усилились и сложились в длинные неровные очереди. Потом прекратились. Я напряг уши, чтобы уловить другие звуки, которые, как я знал, последуют за ними. Достаточно четко в тишине послышалось что-то вроде шороха подола по камням, около тонких стен моей палатки. Тишина, пока подтягивались всадники; и затем тяжелый стук палок по шеям животных, чтобы те встали на колени.

Они бесшумно опустились на колени: и я мысленно отмерил время: сначала замешательство, когда верблюды, глядя вниз, пробовали землю ногой в поисках мягкого участка; потом приглушенный звук и внезапный вздох, когда они опускались на передние ноги, поскольку отряд возвращался издалека и устал; потом шарканье складываемых задних ног, и раскачивание, пока они устраивались, выдвигая вперед колени, чтобы зарыть их в песок под раскаленными камнями, а тем временем всадники, быстро и мягко ступая босыми ногами, как птицы над землей, проходили в молчании или к очагу для кофе, или в палатку Абдуллы, смотря какие у них были дела. Верблюды оставались на месте, неуклюже мотая хвостами по гальке, пока их хозяева были свободны и искали им стойло.

Я начал доктрину удачно, но мне еще оставалось найти альтернативные цели и средства войны. Наши казались непохожими на тот ритуал, жрецом которого был Фош; и я вспомнил его, чтобы увидеть качественную разницу между ним и нами. В его современной войне — абсолютной войне, как он называл ее — два народа, исповедующие две несовместимые философии, подвергали их испытанию силой. С философской точки зрения это был идиотизм: получается, если о позициях можно спорить, убеждения должны быть излечены пулями, и борьба может закончиться только тогда, когда у сторонников одного отвлеченного принципа не будет больше средств сопротивляться сторонникам другого. Это походило на возрождение в двадцатом веке религиозных войн, логическим концом которых было полное разрушение одного из верований, и участники которых уповали, что суд Божий дело решит. Все это могло сойти для Франции и Германии, но не отражало британского отношения к делу. Наша армия во Фландрии и на Канале никаких философских концепций сознательно не поддерживала. Усилия заставить наших людей ненавидеть врага обычно заставляли их ненавидеть войну. На самом деле, Фош сам же и бил свои собственные аргументы, заявляя, что такая война зависит от массового фанатизма и невозможна между профессиональными армиями; в то время как старая армия была идеалом Британии, а ее обычаи — предметом гордости в наших рядах (и в наших колоннах тоже). Мне война по Фошу казалась только истребляющей разновидностью, не более абсолютной, чем всякая другая. Можно было ее определить как «войну-убийство». Клаузевиц перечислял все виды войн: личные войны, дуэли по договоренности, войны по династическим причинам… изгоняющие войны, в партийной политике… коммерческие войны за рынки… одна война редко бывала похожа на другую. Подчас стороны не знали своей цели и двигались на ощупь, пока ход событий не решал дело. Победа обычно склонялась к тем, кто обладал более ясным взглядом, хотя фортуна и высший разум могли превратить в печальную путаницу «неизбежные» законы природы.

Я поставил вопрос, почему Фейсал хотел сражаться с турками, и почему арабы ему помогали, и увидел, что их цель была географической: выдавить турок со всех арабскоязычных земель в Азии. Их мирный идеал свободы мог быть воплощен только так. В стремлении к идеальным условиям мы могли убивать турок, потому что очень их не любили: но убивать было чистой роскошью. Если они тихо уйдут, война закончится. Если нет, мы их заставим уйти или попытаемся вышвырнуть. В последнем случае мы будем вынуждены к отчаянному пути крови и максимам «войны-убийства», но настолько дешево для нас, насколько возможно, так как арабы борются за свободу, а этим благом можно насладиться, только будучи живым. К труду во имя потомства люди относятся прохладно — неважно, насколько случается им при этом любить своих собственных или уже произведенных на свет другими детей.

На этом пункте раб откинул полог моей палатки и спросил, могу ли я прийти к эмиру. Так что я с трудом закутался в одежды и дополз до его большой палатки, чтобы прощупать глубину его мотивов. Это было уютное место, в роскошной тени, устланное коврами, глубокими и скрипучими, окрашенными анилином — добыча из дома Хуссейна Мабейрига в Рабеге. Абдулла проводил большую часть дня там, веселясь со своими друзьями и забавляясь с Мохаммедом Хасаном, придворным шутом. Я бросил им пробный шар, и он катался в беседе между ним, Шакиром и заезжими шейхами, среди которых был пламенный Ферхан эль Айда, сын Мотлога, описанного Доути; и я был вознагражден, так как в словах Абдуллы нашел определенность. Он сравнил независимость своих слушателей в настоящее время с их прежним служением туркам, и сказал напрямик, что разговоры о нечестии турок, или об аморальной доктрине «Йени-Туран», или о незаконном халифате не относятся к сути дела. Здесь арабская страна, и здесь находятся турки: вот единственный вопрос. Мои аргументы расцвели пышным цветом.

На следующий день меня стали беспокоить развившиеся нарывы, не давая мне заметить, что я шел на поправку, и еще дольше приковывая с бледным видом к этой вонючей палатке. Когда становилось слишком жарко для бессонной дремоты, я снова брался за мой клубок и продолжал его распутывать, осматривая теперь все здание войны: его постройку — то есть стратегию, отделку — то есть тактику, и чувства его обитателей — то есть психологию; ибо командование было моим личным делом, а командир, как главный архитектор, в ответе за все.

Первым препятствием была ложная антитеза между стратегией — целью войны, синоптическим взглядом, видящим каждую часть в отношении к целому, и тактикой — средствами к стратегической цели, отдельными ступенями лестницы. Они казались только точками, с которых следовало смотреть на элементы войны: алгебраический элемент — вещи, биологический элемент — жизни и психологический элемент — идеи.

Алгебраический элемент выглядел в моих глазах чистой наукой, предметом математических законов, не относившимся к человеку. Он был связан с известными переменными, фиксированными условиями, пространством и временем, неорганическими предметами вроде гор, климата, железных дорог, с человечеством в типовых массах, слишком крупных для индивидуальных различий, со всеми искусственными вспомогательными средствами, какими расширили наши возможности механические изобретения. Этот элемент поддавался формулировке по своей сущности.

Это было помпезное, профессорское начало. Мой ум, враждебный абстракциям, вновь нашел себе пристанище в Аравии. В переводе на арабский, алгебраический фактор первым делом предусматривал практический учет территории, которую мы желали освободить, и я начал на досуге подсчитывать, сколько это в квадратных милях: шестьдесят: восемьдесят: сто: может быть, сто сорок тысяч квадратных миль. И как турки собираются все это защищать? Несомненно, это будет линия траншей по всему краю, если мы выступим армией со знаменами; но если представить, что мы будем (а мы можем быть) влиянием, идеей, вещью неосязаемой, неуязвимой, без фронта и тыла, блуждающей вокруг, как газ? Армии были подобны растениям, неподвижные, укоренившиеся, питаемые по длинному стеблю до самой верхушки. Мы можем быть влагой, разносимой везде, где мы отмечаемся. Царство наше в умах людей, и, поскольку нам не нужно ничего материального, чтобы прожить, у нас не будет ничего материального, чтобы уничтожить. Мне виделось, что регулярный солдат будет беспомощен без мишени, владея только тем, на чем он сидит, и покоряя только то, на что ему прикажут нацелить винтовку.

Затем я вычислил, сколько людей им понадобится, чтобы усадить на всю эту землю и спасти ее от нашей атаки изнутри, когда пропаганда просовывает голову на каждую незанятую квадратную милю из этих ста тысяч. Я знал турецкую армию в точности, и даже допуская недавнее расширение ее возможностей самолетами, и пушками, и бронепоездами, сужавшими поле боя, все равно у них, похоже, будет необходимость в укрепленном посте на каждые четыре квадратные мили, и пост этот должен составлять не меньше двадцати человек. Если так, то им потребуется шестьсот тысяч человек, чтобы противостоять недоброй воле всех арабских народов, а вдобавок к ней — активной враждебности нескольких фанатиков.

Сколько фанатиков может быть в нашем распоряжении? Сейчас у нас около пятидесяти тысяч: на сегодня хватит. Очевидно, по этому элементу мы в активе. Если мы осознаем свои ресурсы и будем с ними умело обращаться, то климат, железная дорога, пустыня и техническое оружие могут быть тоже обращены в нашу пользу. Турки глупы; немцы за их спиной — догматичны. Они будут считать, что наше восстание абсолютно, как война, и обращаться с ним по аналогии с войной. Аналогия в том, что касается людских дел, вообще часто бывает надуманной; а вести войну с восстанием — дело хлопотное и мешкотное, все равно что есть суп ножом.

Пока что хватит конкретики, так что я отклонился от επιστήμη[67], математического элемента, и погрузился в природу биологического фактора командования. Его высшей точкой, по-моему, был перелом между жизнью или смертью — на худой конец, усталостью и разбитостью. Военные философы, как положено, сделали из него искусство, и подняли одну из позиций, «кровопускание», на существенную высоту — то, чем стало человечество в битве, действие, затрагивающее каждую сторону нашего телесного бытия, и очень жаркое. Изменчивый фактор, Человек, влиял, как закваска, на эти наметки, делая их непостоянными. Эти компоненты были чувствительными и нелогичными, и генералы оберегали себя посредством резерва, значительной меры в их искусстве. Гольц сказал, что если вы знаете силу врага, и он полностью развернут, тогда можно обойтись без резерва: но так никогда не бывает. Мысль о возможности происшествия, какой-нибудь материальной заминки всегда сидела в генеральских головах, и резерв подсознательно держали, чтобы противостоять этому.

«Чувственный» элемент войск, не выражаемый формулами, следовало угадать, как эквивалент платоновского δόξα[68], и величайшим командиром над людьми был тот, чьи предчувствия чаще всего сбывались. Девять десятых тактики были достаточно определенными, чтобы преподавать их в школах; но одна иррациональная десятая была неуловима, как зимородок, мелькающий над прудом, и она была проверкой для генералов. Ее можно было постичь только инстинктом (развиваемым, когда действия проводились мысленно), пока в кризисной ситуации она не начинала приходить естественно, как рефлекс. Были люди, чья δόξα настолько приближалась к совершенству, что на этом пути они достигали уверенности επιστήμη. Греки, может быть, назвали бы такой гений командующего νόησις[69], если бы взяли на себя труд рационализировать восстания.

Мой ум качнулся назад, чтобы применить это к нам, и сразу же осознал, что это все не ограничивается людьми, что это также применимо к материалам. В Турции вещи были малочисленны и драгоценны, люди ценились меньше, чем оборудование. Нашей ролью было разрушение не турецкой армии, а ее ресурсов. «Смерть» турецкого моста или участка рельсов, машины или пушки, или заряда взрывчатки, была выгоднее для нас, чем смерть турка. В арабской армии на данный момент мы должны были осторожно обходиться как с материалами, так и с людьми. Правительства видели людей только в массе; но наши люди, будучи иррегулярными бойцами, были не формациями, а индивидуумами. Смерть индивидуума, как камешек, брошенный в воду, могла причинить всего лишь небольшой след, но круги скорби расходились от него. Мы не могли позволить себе жертв.

Материалы заменить было легче. Очевидной для нас политикой будет достижение превосходства на каком-то одном, доступном участке: пироксилин, или пулеметы, или что угодно, но только решающее. Ортодоксальная максима гласила, в применении к людям, что превосходство нужно на критической точке и в момент атаки. Мы могли добиться превосходства в оборудовании в один доминирующий момент или в одном отношении; и как по отношению к людям, так и к материалам мы могли развернуть эту доктрину обратной стороной, из соображений экономии, и быть слабее врага везде, кроме одной решающей точки. Решение о том, где будет эта критическая точка, всегда оставалось за нами. Большинство войн было войнами контактными, где обе армии старались приблизиться друг к другу, чтобы избежать тактических неожиданностей. Наша должна быть войной касательной. Мы должны держать врага под молчаливой угрозой из широкой неведомой пустыни, не приближаясь, пока не будем атаковать. Атака может быть номинальной, направленной не против него, но против его вещей, так что она будет искать не его силы и не его слабости, а самого доступного из его материалов. Если говорить о повреждении рельсов, то это будет, как правило, пустынный участок полотна, и чем пустыннее, тем больше тактический успех. Мы можем обратить наш способ в правило (не в закон, поскольку война не знает законов) и развить у себя привычку никогда не бросать врагу вызов. Все время будут звучать жалобы на то, что мы не представляем собой мишени, и мы никогда не будем обороняться, разве что случайно или по ошибке.

Выводом из этого правила была идеальная разведка, чтобы мы могли планировать наверняка. Главным агентом должна быть голова генерала, и его понимание должно быть непогрешимым, не оставляющим места случайности. Моральный дух, построенный на знании, ломается о невежество. Когда мы узнаем о враге все, нам будет спокойно. Мы должны заботиться о сборе новостей больше, чем любой регулярный штаб.

Я развивал свой предмет дальше. Алгебраический фактор был переведен на язык Аравии и пришелся нам как раз впору. Это обещало победу. Биологический фактор диктовал нам развитие тактической линии, большей частью в согласии с духом наших племен. Оставался психологический элемент, чтобы построить четкие контуры. Я обратился к Ксенофонту и украл у него, чтобы это обозначить, слово «диатетика», которое он применил к искусству Кира перед ударом.

Наша «пропаганда» была ее запятнанным и подлым отпрыском. Это была патетическая, почти этическая сторона войны. Что-то из этого касалось толпы, настройки ее духа до той точки, где он становился полезен, чтобы использовать в бою направление этого изменчивого духа к определенной цели. Частично это касалось индивидуума, и таким образом становилось редким искусством человечности, направленной эмоцией, постепенной логической последовательностью ума. Это было тоньше, чем тактика, и это стоило делать, потому что здесь шла речь о предметах неконтролируемых, не подлежащих прямым приказам. Здесь принималось в расчет настроение наших людей, их сложность и изменчивость, и взращивание в них всего, что могло служить к нашей пользе. Мы должны были приводить их умы в боевой порядок так же тщательно и упорядоченно, как другие офицеры — их тела. И не только умы наших людей, хотя, естественно, их в первую очередь. Мы должны были также настраивать умы противника, насколько могли их достичь; затем умы народа, поддерживающего нас позади линии огня, поскольку более половины битвы проходит в тылу; затем — умы народа противника, ждущего приговора; и нейтральных лиц, смотрящих со стороны; круг за кругом.

У нас было множество унизительных материальных ограничений, но духовно ничто не было невозможным; так что рамки нашей диатетической деятельности были неограниченны. От нее мы должны главным образом ожидать победы на арабском фронте: ее новизна — это наше преимущество. Печатный станок и каждый новый метод коммуникаций благоприятствовали всему интеллектуальному прежде физического. Цивилизация всегда расплачивалась по счетам духа средствами тела. Мы, детсадовские солдатики, начинали наше искусство войны в атмосфере двадцатого века, принимая наше оружие без предрассудков. Офицер регулярной армии, с традицией сорока поколений службы за спиной, почитал античное войско превыше всего. Так как нам редко приходилось заботиться о том, что наши люди делали, но всегда — о том, что они думали, диатетика для нас составляла больше половины командования. В Европе она была несколько отложена в сторону и вверена людям за пределами Генерального штаба. В Азии регулярный элемент был так слаб, что иррегулярные войска не могли позволить себе оставить свое метафизическое оружие ржаветь в бездействии.

Сражения в Аравии были ошибкой, поскольку польза от них была разве что в расстрелянных врагом боеприпасах. Наполеон сказал, что редко можно найти генералов, желающих давать сражение; но проклятие этой войны было в том, что мало кто мог делать что-либо еще. Мориц Саксонский поведал нам, что иррациональные сражения — прибежище глупцов: в достаточной степени они казались мне хитростью стороны, которая считает себя слабее, это была случайность, ставшая неизбежностью или из-за недостатка места на земле, или из-за потребности защищать материальную собственность, более дорогую, чем жизни солдат. У нас не было материалов, чтобы их терять, так что нашей лучшей линией поведения было ничего не защищать и ни во что не стрелять. Нашими козырями были скорость и время, а не ударная сила. Изобретение консервов было нам выгодно больше, чем изобретение пороха, но давало нам скорее стратегическую силу, чем тактическую, поскольку в Аравии диапазон значил больше, чем сила, пространство — больше, чем мощь армии.

Я уже восемь дней лежал в этой отдаленной палатке, оформляя свои идеи в целом[70], пока мой мозг, уставший от неподкрепленного мышления, не приходилось толкать к работе усилием воли, и, когда только это усилие слабело, он отключался в дремоту. Лихорадка прошла: моя дизентерия прекратилась; и настоящее с новыми силами встало передо мной. Конкретные и непосредственные факты ворвались в мои мечтания, и мой непостоянный ум перенесся в их сторону, лишь бы найти путь к бегству. Так что я согнал в строй мои темные принципы, чтобы увидеть их в точности единожды, прежде чем померкнет моя способность их вызывать.

Я считал уже доказанным, что наш бунт имеет неуязвимое основание, защищенное не только от атаки, но от самой угрозы атаки. У нас есть оторванный от жизни чужеродный противник, расположенный армией, оккупирующей территорию, большую, чем могут эффективно удерживать укрепленные посты. У нас есть дружественное население, в котором примерно два человека из тысячи активны, а остальные тихо сочувствуют движениям меньшинства и стараются его не предавать. У активных повстанцев есть такие достоинства, как секретность и самоконтроль, а также скорость, выносливость, независимость от артерий снабжения. У них есть техническое оборудование, достаточное, чтобы парализовать коммуникации врага. Область будет завоевана, когда мы научим ее граждан умирать за наш идеал свободы. Присутствие врага вторично. Конечная победа казалась верной, если война продлится достаточно долго, чтобы ее разработать.

Очевидно, я снова поправился, и вспомнил о причине моего путешествия в вади Аис. Турки собирались выйти из Медины, и сэр Арчибальд Мюррей хотел, чтобы мы атаковали их, как профессиональная армия. То, что он суется из Египта на нашу сцену, требуя от нас чуждой нам деятельности, вызывало раздражение. Но все же британцы были сильнее, и арабы существовали только под их сенью. Мы были подчинены сэру Арчибальду Мюррею и должны были работать с ним, вплоть до жертвы нашими несущественными интересами ради его интересов, если они разойдутся. В то же время у нас не было возможности поступать так. Фейсал мог быть свободен, как газ: армия сэра Арчибальда, чуть ли не самая громоздкая в мире, должна была прилежно двигаться ползком на брюхе. Было смехотворно предполагать, что она пойдет в ногу с такими шустрыми этическими концепциями, как арабское движение; сомнительно даже, поймет ли она их. Однако, возможно, создавая помехи на железной дороге, мы могли бы отпугнуть турок от их плана эвакуации из Медины и дать им причину остаться в городе для обороны: исход, равно полезный и арабам, и англичанам, хотя, может быть, ни одна из двух сторон еще этого не видит.

Поэтому я побрел в палатку Абдуллы и заявил о своем полном выздоровлении и желании что-нибудь сделать с Хиджазской железной дорогой. У нас были люди, пушки, пулеметы, взрывчатка и автоматические мины: достаточно для главного усилия. Но Абдулла был апатичен. Он хотел поговорить о королевских фамилиях Европы, или о битве при Сомме: медленный ход его собственной войны утомлял его. Однако шериф Шакир, его двоюродный брат и второе лицо в командовании, загорелся энтузиазмом и добился разрешения сделать все худшее, что было в наших силах. Шакир любил племя атейба и уверял, что они — лучшее племя в мире; итак, мы порешили взять с нами главным образом атейба. Затем мы подумали, что можем взять горное орудие, из крупповских ветеранов египетской армии, который послал Фейсал Абдулле в подарок из Веджха.

Шакир пообещал собрать отряд, и мы договорились, что выйдем на фронт (осторожно, насколько позволяла моя слабость) и поищем цель. Самой близкой и большой была станция Аба эль Наам. Со мной отправился Рахо, алжирский офицер французской армии, член миссии Бремона, очень работящий и честный человек. Нашим проводником был Мохаммед эль Кади, чей старый отец, Дахиль-Алла, наследственный законник племени джухейна, провел турок к Йенбо в прошлом декабре. Мохаммед был восемнадцати лет, крепким и молчаливым. Шериф Фаузан эль Харит, знаменитый воин, который взял в плен Эшрефа в Джанбиле, сопровождал нас, с ним около двадцати атейба и пять-шесть искателей приключений из джухейна.

Мы отправились двадцать шестого марта, в то время как сэр Арчибальд Мюррей атаковал Газу; и поехали по вади Аис; но после трех часов жара оказалась для меня слишком сильной, и мы остановились под большим деревом сидр (лот или ююба[71], но плодов на нем было мало), и передохнули там в полуденные часы. Такие деревья бросают густую тень: был прохладный восточный ветер и мало мух. Вади Аис придавали роскошный вид терновник и трава, и ее воздух был заполнен белыми бабочками и запахами полевых цветов; так что мы не возвращались в седло до конца дня, а затем сделали только один короткий переход, оставив вади Аис справа, пройдя под углом долину с разрушенными террасами и резервуарами. Когда-то в этих местах были деревни, и подземные воды были заботливо поставлены на службу ее густым садам; но теперь здесь было пусто.

На следующее утро мы предприняли двухчасовой бросок вокруг шпор Джебель Серд в вади Тураа, историческую долину, соединенную легким проходом с вади Йенбо. Мы провели и этот полдень под деревом, рядом с какими-то палатками джухейна, где гостил Мохаммед, пока мы спали. Затем мы ехали по довольно кривой дороге еще два часа и разбили лагерь после темноты. Как назло, ранний весенний скорпион жестоко ужалил меня в левую руку, когда я ложился спать. Это место распухло, и моя рука одеревенела и воспалилась.

Следующим утром в пять, после долгой ночи, мы снова выступили и прошли через последние холмы, в Джурф, открытое пространство волнистого песка, тянувшееся на юг к Джебель Антар, кратеру с расколотой и зазубренной вершиной, выделяющейся среди пейзажа. Мы наполовину свернули вправо на равнине, чтобы попасть под прикрытие низких холмов, закрывавших ее от вади Хамд, в русле которой лежала железная дорога. Позади этих гор мы ехали к югу, пока не оказались напротив Аба эль Наам. Там мы встали лагерем, близко к врагу, но в достаточной безопасности. Вершина холма возвышалась над ними, и мы взобрались туда перед закатом, чтобы впервые сделать обзор станции.

Холм был, вероятно, шестисот футов в высоту и крутой, и я часто останавливался по пути наверх; но вид с вершины был хорош. Рельсы лежали милях в трех. На станции стояла пара крупных двухэтажных домов из базальта, круглая водонапорная башня и другие строения. Там были круглые палатки, бараки и траншеи, но ни одного признака пушек. Мы могли видеть в целом около трехсот человек.

Мы слышали, что турки активно патрулируют окрестности по ночам. Дурная привычка: так что мы послали двоих людей, чтобы те залегли у каждого блокгауза и после наступления темноты произвели несколько выстрелов. Враг, думая, что это прелюдия к атаке, стоял наготове в своих траншеях всю ночь, пока мы спокойно спали; но холод рано разбудил нас, вместе с беспокойным рассветным ветром, который дул вдоль Джурфа и пел в больших деревьях вокруг нашего лагеря. Когда мы забрались на наш наблюдательный пункт, солнце одержало верх над облаками, и через час стало очень жарко.

Мы лежали, как ящерицы, в высокой траве вокруг камней ближайшей пещеры на вершине горы и видели парад гарнизона. Триста девяносто девять пехотинцев, маленькие, словно игрушечные, выбежали по сигналу горна и выстроились в четкие линии перед зданием, пока снова не заиграл горн; тогда они разбились, и спустя несколько минут пошел дым от костров, на которых готовилась пища. Стадо овец и коз под присмотром маленького мальчика в лохмотьях выпустили в нашу сторону. Прежде чем он достиг подножия гор, послышался громкий свист с севера долины, и крошечный поезд, как на картинке в книжке, медленно прокатился у нас на глазах через пустой гулкий мост и остановился прямо за станцией, выпуская белые клубы дыма.

Пастушок шел прямо, гоня своих коз резкими криками вверх по нашей горе, к лучшему пастбищу на западной стороне. Мы послали двух джухейна за гребень, туда, где не было видно врагу, и они, забежав с двух сторон, поймали его. Паренек был из отбросов племени хетеим, парий пустыни, бедных детей которых обычно посылали наниматься пастухами к соседним племенам. Этот постоянно кричал и пытался убежать, как только видел своих коз, разбредавшихся без присмотра по горе. Наконец люди потеряли терпение и грубо связали его, а он визжал от ужаса, что его убьют. Фаузан потратил множество сил, чтобы его утихомирить, и затем стал расспрашивать его о турецких хозяевах. Но все его мысли были о стаде: его глаза растерянно следовали за ним, а слезы оставляли глубокие и неровные следы на его грязном лице.

Пастухи были обособленным классом. Для обычных арабов домашний очаг был университетом, вокруг него вертелся их мир, там они слышали лучшие беседы, новости племени, его стихи, истории, любовные сказки, своды законов и торговых сделок. Постоянно участвуя в советах у очага, они становились мастерами выражений, спорщиками, ораторами, способными сидеть с достоинством в любом собрании, и никогда не лезли за словом в карман. Пастухи все это упускали. С детства они следовали зову, который вел их во все времена года, в любую погоду, днем и ночью, в горы, и приговаривал их к одиночеству и грубой компании. В дикой пустоши, среди сухих костей природы, они росли естественным образом, не зная ничего о человеке и его делах; едва-едва здравомыслящие в обычном разговоре, но глубоко сведущие в растениях, диких животных, повадках их собственных коз и овец, чье молоко было главным источником их существования. На людях они становились угрюмыми, а некоторые обращались в опасных дикарей, скорее животных, чем людей, преследующих свои стада и находящих в них удовлетворение своих созревших желаний, вплоть до исключения более законных привязанностей.

После того, как пастуха заставили успокоиться, только солнце двигалось у нас на глазах. Пока оно поднималось, мы натянули покрывала, чтобы оградить себя от его жестокости, и грелись в роскошном тепле. Отдых на вершине горы вернул моим чувствам некоторое любопытство, которое я потерял с тех пор, как был болен. Я был способен еще раз отметить типичный горный пейзаж, с твердыми каменными гребнями, откосами голых скал и более низкими склонами разбросанных скользящих осыпей, скученных по мере приближения к подножию, с тонкой сухой почвой. Сам по себе камень был сверкающим, желтым, выжженным на солнце, в кольце — металлического цвета, а в хрупких осколках красным, или зеленым, или коричневым — как попадется. Каждый мягкий участок опутывали кусты терновника, там была густая трава, обычно дюжина крепких стеблей от одного корня, высотой по колено и соломенного цвета: верхушки были похожи на уши между пышно оперенными стрелами серебряного пуха. Склоны гор были опушены этими стеблями, а также низкими травами, которые, похожие на ершики для бутылок, жемчужно-серые, доходили только до лодыжек, и они низко клонились в нашу сторону с каждым дуновением случайного ветра.

Зеленью это нельзя было назвать, но пастбище было отличное, и в долинах росли пучки травы покрупнее, жесткой, высотой по пояс и ярко-зеленой, пока она была свежей, хотя вскоре блекла и приобретала обычный выжженный желтоватый оттенок. Она густо росла во всех руслах расчерченного водой песка и гальки, между попадавшимися там терновыми деревьями, некоторые из которых достигали сорока футов в высоту. Деревья ююбы, с сухими, сладкими плодами, росли редко. Но кусты коричневатого тамариска, высокий ракитник, другие разновидности жесткой травы, какие-то цветы и все, что имело колючки, цвело вокруг нашего лагеря и представляло собой обширный пример флоры горного Хиджаза. Только одно из растений было полезно нам, и это был хемейд: щавель с плотными листьями в форме сердечек, приятная кислота которого утоляла нашу жажду.

На закате мы снова слезли вниз с пленным козопасом и остатками его стада, что мы смогли собрать. Наши главные силы должны были прийти этой ночью, так что мы с Фаузаном бродили по темнеющей равнине, пока не нашли удобную позицию для обстрела на каких-то низких гребнях, откуда до станции не было и двух тысяч ярдов. Когда мы вернулись, очень усталые, среди деревьев горели костры. Шакир только что прибыл, его и наши люди, довольные, жарили мясо козла. Пастух был привязан позади моей лежанки, потому что он обезумел, когда его подопечные были беззаконно зарезаны. Он отказался пробовать ужин; и мы впихнули в него рис и хлеб только под угрозой страшного наказания за оскорбление нашего гостеприимства. Его пытались убедить, что мы на следующий день возьмем станцию и убьем его хозяев; но его это не успокаивало, и тогда, из страха, как бы он не сбежал, его пришлось привязать к дереву снова.

После ужина Шакир рассказал мне, что он привел только триста человек вместо восьмисот-девятисот, о которых мы договаривались. Однако это была его война, и он заказывал музыку, так что мы стали торопливо менять планы. Мы не будем брать станцию; мы напугаем их артиллерийской фронтальной атакой, в то время как заминируем рельсы на севере и юге, в надежде поймать в ловушку этот поезд на стоянке. В соответствии с этим мы отобрали отряд обученных Гарландом динамитчиков, которые должны были взорвать северную часть моста на рассвете, чтобы отметить это направление, пока я отправлюсь со взрывчаткой и пулеметом с командой заложить мину на юге станции, в том направлении, откуда турки, вероятно, будут искать или посылать помощь при тревоге.

Мохаммед эль Кади провел нас к заброшенному участку линии прямо перед полночью. Я спешился и прикоснулся к его дрожащим рельсам, в первый раз за войну. Затем после часа работы мы заложили мину, которая работала на спусковом механизме и взрывалась двадцатью фунтами гремучего студня, когда вес локомотива наверху давил на металл. После этого мы разместили пулеметчиков в небольшом русле водораздела, закрытом кустами, на четыреста ярдов в стороне, с полным обстрелом места, где, как мы надеялись, поезд сойдет с рельсов. Они прятались там; тем временем мы продолжали перерезать телеграф, чтобы одиночество убедило Аба эль Наам послать свой поезд за подкреплением, когда мы разовьем главную атаку.

Так мы проехали еще полчаса, и затем свернули к путям, и опять нам повезло попасть на незанятое место. К несчастью, четверо оставшихся джухейна оказались неспособны влезть на телеграфный столб, и мне пришлось делать это самому. Это было все, что я смог сделать после болезни; и когда третий провод был перерезан, шаткий столб затрясся так, что у меня соскользнули руки, и я съехал с высоты шестнадцати футов прямо на крепкие плечи Мохаммеда, который подбежал остановить мое падение и чуть не расшибся сам. Мы несколько минут отдышались, но после этого смогли вновь забраться на верблюдов. В конечном счете, мы прибыли в лагерь как раз в тот момент, когда другие садились в седло, чтобы отправиться вперед.

Наши саперные работы заняли на четыре часа дольше, чем мы планировали, и задержка поставила нас перед дилеммой: или не отдыхать, или оставить основную часть идти без нас. Наконец по воле Шакира мы их отпустили и свалились под деревья, чтобы поспать с час, иначе я чувствовал, что могу сломаться окончательно. Это было время прямо перед рассветом, час, когда стесненный воздух сказывался на деревьях и животных, и заставлял даже спящих людей ворочаться со вздохами. Мохаммед, который хотел увидеть бой, проснулся. Чтобы поднять меня, он подошел и прокричал мне в ухо утренний призыв на молитву, сквозь сон этот хриплый голос напоминал о битве, убийстве и внезапной смерти. Я сел и смахивал песок с воспаленных красных глаз, пока мы горячо спорили о сне и молитве. Он настаивал, что бой бывает не каждый день, и показывал порезы и синяки, оставшиеся с ночи, когда он мне помогал. Сам в синяках и ссадинах, я был способен его понять, и мы выехали догонять армию, отпустив несчастного пастушонка с советом ждать нашего возвращения.

Загрязненная земля среди волн сверкающего, сглаженного водой песка показывала нам путь, и мы прибыли как раз тогда, когда пушки открыли огонь. Они работали отлично и разрушили всю верхушку одного здания, повредили второе, попали в насосную станцию и пробили дыру в резервуаре с водой. Один удачливый снаряд наткнулся на передний вагон поезда в стороне, и вагон занялся огнем. Это встревожило локомотив, он отсоединился и отправился на юг. Мы жадно смотрели на него, когда он приближался к нашей мине, и, когда он дошел до нее, вырвалось мягкое облако пыли, послышался взрыв, и он остановился. Была повреждена передняя часть, так как она перевернулась, и снаряд взорвался поздно; но, когда машинисты выбрались, они подняли передние колеса домкратом и стали их паять. Мы все ждали и ждали, когда пулемет откроет огонь, но напрасно. Позже мы узнали, что пулеметчики, испугавшись одиночества, собрались и пошли к нам, когда мы начали стрельбу. Полчаса спустя отремонтированный состав ушел к Джебель Антар, очень медленно и громко бряцая, но все же на ходу.

Наши арабы подобрались к станции, под прикрытием обстрела, пока мы скрипели зубами на пулеметчиков. Облака дыма из загоревшихся вагонов скрыли передвижение арабов, которые смели один вражеский аванпост и захватили другой. Турки перевели свои уцелевшие отделения на главную позицию и стойко ждали атаки в траншеях, будучи не в лучшем настроении отражать атаку, чем мы — ее предпринять. С нашими преимуществами в позиции это место было бы нам подарком, если бы только у нас было несколько людей Фейсала, чтобы атаковать здания.

Тем временем дерево, палатки и вагоны на станции горели, и дым был слишком плотным для нашей стрельбы, и мы свернули действия. Мы захватили тридцать пленных, лошадь, двух верблюдов и еще несколько овец; убили и ранили семьдесят из гарнизона ценой легкой раны одного из наших. Движение было задержано на три дня для ремонта и расследования. Итак, это был не полный провал.

Мы оставили два отряда по соседству, чтобы повредить пути завтра и послезавтра, в то время как сами поехали к лагерю Абдуллы первого апреля. Шакир, по своей великолепной привычке, произвел большой парад при вступлении, и тысячи выстрелов были даны в воздух в честь его частичной победы. Лагерь, легкий на подъем, превратился в карнавал.

Вечером я бродил в роще терновника за палатками, когда увидел сквозь толстые ветви дикий свет от вспышек пламени; сквозь огонь и дым проникал ритм барабанов, в такт ударам в ладоши и низкому реву хора племени. Я тихо выбрался туда и увидел бесконечные костры, окруженные сотнями атейба, сидящих на земле рядом друг с другом, пристально глядя на Шакира, который, прямой и одинокий, в середине исполнял танец под их песню. Он снял свое покрывало и был только в белом головном платке и белых одеждах: мощный огонь костра бросал отсветы на них и на его бледное, неистовое лицо. Когда он пел, то откидывал голову, и в заключение каждой фразы вздымал руки, чтобы рукава по всей длине спадали на его плечи, и тогда он причудливо взмахивал обнаженными руками. Племя вокруг него ритмично било в ладоши или отзывалось припевом по его знаку. Роща деревьев, где я стоял, за пределами круга света, была переполнена арабами чужих племен, которые шептались и смотрели на атбан.

Утром мы решили еще раз навестить железную дорогу, чтобы полнее испытать действие автоматических мин, наполовину потерпевших неудачу в Аба эль Наам. Старый Дахиль-Алла сказал, что сам примет участие в этой прогулке, его искушала перспектива ограбить поезд. С нами пошло около сорока джухейна, которые казались мне крепче воспитанных атейба. Но один из вождей атейба, Султан эль Аббад, хороший друг Абдуллы и Шакира, тоже не хотел оставаться в стороне. Этот человек, с веселым характером, но заячьими мозгами, был шейхом бедной части племени, и под ним было убито лошадей больше, чем под любым другим воином атейби. Ему было около двадцати шести, это был великолепный всадник; острый на язык, любитель розыгрышей, очень шумный; высокий и сильный, с большой квадратной головой, морщинистым лбом и глубоко посаженными ясными глазами. Молодые усики и борода прятали его безжалостную челюсть и широкий, прямой рот, с белыми зубами, сверкающими и сжатыми, как у волка.

Мы взяли пулемет и его команду из тринадцати солдат, чтобы поставить против нашего поезда, когда сможем его засечь. Шакир, с его церемонной любезностью к гостям эмира, провожал нас первые полчаса. Это время мы держались в вади Аис почти до ее соединения с Хамдом, найдя ее очень зеленой и полной пастбищ, поскольку она орошалась уже дважды этой зимой. Наконец мы перешли вправо через канаву на твердую поверхность, и там уснули в песке, довольно раздраженные ливнем, посылавшим по земле ручьи около полуночи; но следующее утро было ясным и жарким, и мы выехали на огромную равнину, где три великих долины, Тубья, Аис и Джизиль, сливались и соединялись с Хамдом. Русло главного потока заросло кустами асла, прямо как в Абу Зерейбат, с таким же руслом, распухшим холмистыми песчаными пузырями: но заросли были только в двести ярдов шириной, и за их пределами равнина с ее зернистой путаницей мелких долин тянулась еще на мили дальше. В полдень мы остановились в месте, похожем на дикий сад, по пояс в сочной траве и цветах, на которых наши счастливые верблюды пировали целый час, и, наконец, уселись, сытые и изумленные.

День, казалось, становился жарче и жарче: солнце подбиралось ближе и жарило нас так, что воздух не мешал ему. Чистая песчаная почва так пропеклась, что мои босые ноги не могли ее выдерживать, и мне пришлось идти в сандалиях, к удивлению джухейн, толстые подошвы на ногах которых могли устоять даже против медленного огня. Пока день проходил, свет стал тусклым, но жара неуклонно росла, вместе с духотой, заставшей меня врасплох. Я все время вертел головой, глядя, нет ли позади меня какой-то массы, закрывающей доступ воздуха.

Все утро в горах слышались долгие раскаты грома, и два пика, Серд и Джасим, были обернуты складками темно-синих и желтых испарений, которые выглядели недвижными и вещественными. Наконец, я увидел, что часть желтого облака с Серда медленно идет против ветра по направлению к нам, поднимая неисчислимые пыльные вихри у ее подножия.

Облако было почти с гору величиной. Пока оно приближалось, два столба пыли, твердые и симметричные, продвигались перед ним, один справа, другой слева. Дахиль-Алла, как человек ответственный, поискал спереди и по сторонам убежища, но не увидел. Он предупредил меня, что буря будет сильная.

Когда она подошла, ветер, жаривший наши лица, горячий и душный, внезапно переменился; и, подождав минуту, подул в наши спины, став горьким, холодным и сырым. Его скорость сильно увеличилась, и в это же время солнце исчезло за пятнами толстых клочьев желтого воздуха над нашими головами. Мы стояли в ужасном освещении, прерывистом, цвета охры. Коричневая стена облаков с гор была теперь очень близко и неуклонно неслась на нас с громким звуком, похожим на шум жерновов. Три минуты спустя она ударила, закутывая нас в пыль, как в одеяло, и жалила сквозь пыль, извиваясь и крутясь яростными вихрями, когда все еще неслась на восток со штормовой скоростью.

Мы поставили наших верблюдов спиной к буре, чтобы пройти перед ней; но эти внутренние вертящиеся вихри рвали из наших рук покрывала, которые мы крепко держали, засыпали нам глаза и лишали нас всякого чувства направления, сбивая верблюдов с пути то вправо, то влево. Иногда кого-то разворачивало вокруг своей оси: один раз нас, беспомощных, закрутило водоворотом, а в это время большие кусты, пучки травы и даже одно небольшое дерево вырывало с корнями из почвы и разбрасывало перед нами, или они неслись нам в головы на опасной скорости. Мы не были ослеплены — всегда можно было видеть на семь-восемь футов в каждую сторону — но выглядывать было рискованно, так как, не считая того, что наверняка по глазам ударит песок, вполне можно было встретить летящее дерево, горсть камешков или струю пыли вперемешку с травой.

Эта буря длилась восемнадцать минут и затем ушла вперед так же внезапно, как и пришла. Наш отряд был разбросан на квадратную милю или больше, и, прежде чем мы смогли собраться, на нас, на наши одежды и на наших верблюдов, еще засыпанных с головы до ног желтой пылью, сверху хлынули плотные потоки дождя и промочили нас до нитки. Долина поплыла в струях воды, и Дахиль-Алла поторопил нас пересечь ее. Ветер отклонился еще раз, теперь на север, и дождь прошел впереди, резкими брызгами. Он мгновенно проник через наши шерстяные покрывала, промочил наши рубашки до самого тела, и мы продрогли до костей.

Мы достигли границы холмов в середине дня, но нашли голую долину без укрытия, холоднее, чем обычно. Проехав по ней три-четыре мили, мы остановились и взобрались на крупную скалу, чтобы посмотреть на рельсы, которые, как говорили, лежали прямо внизу. На высоте был такой ужасный ветер, что мы не могли цепляться за мокрые скользкие скалы, когда наши покрывала и одежды шлепали и раздувались на ветру. Я свои снял и взбирался остаток пути полуголым, что было удобнее и вряд ли холоднее, чем до того. Но усилие оказалось бесполезным, воздух был слишком плотным для обозрения. Итак, я с трудом слез, в царапинах и синяках, к остальным, и, цепенея, оделся. По пути назад мы понесли единственную потерю в этом походе. Султан настоял на том, чтобы присоединиться к нам, и его слуга-атейби, которому пришлось следовать за нами, хотя у него на высоте кружилась голова, поскользнулся в одном дурном месте, и свалился вниз головой на камни с обрыва в сорок футов.

Когда мы вернулись, мои руки и ноги были слишком разбиты, чтобы служить мне дальше, и я лежал, дрожа, около часа, пока другие хоронили мертвого в боковой долине. На обратном пути они внезапно встретили незнакомого всадника на верблюде. Он выстрелил в них. Они выстрелили в ответ, промахнулись среди дождя, и ночь поглотила его. Это причиняло беспокойство, так как внезапность была нашим главным союзником, и мы могли только надеяться, что он не вернется предупредить турок о близости разбойников.

После того, как нагруженные верблюды с взрывчаткой догнали нас, мы снова сели в седло, чтобы приблизиться к рельсам: но не успели мы выехать, как сквозь ветер в затуманенной долине нахально послышался призыв турецких горнов на ужин. Дахиль-Алла навострил уши по направлению к югу, и понял, что там лежит Мадахридж, маленькая станция, под которой мы собирались действовать. И вот мы слушали этот ненавистный звук, ненавистный, потому что он говорил об ужине и о палатках, в то время как мы были без крова и в такую ночь не могли надеяться развести костер и испечь хлеба из муки и воды, что были в наших седельных сумках, а следовательно, должны были ходить голодными.

Мы не добрались до железной дороги раньше десяти вечера, в условиях плохой видимости, которая сделала напрасным выбор пулеметной позиции. Наугад я наметил место для мины на 1121 километре от Дамаска. Это была сложная мина, со спусковым механизмом в центре, чтобы произвести одновременный взрыв зарядов на тридцать ярдов по обе стороны от него: и мы надеялись таким образом достать локомотив, неважно, шел бы он на север или на юг. Закапывание мины отняло четыре часа, так как земля от дождя превратилась в затвердевшую грязь. От наших ног оставались огромные следы на путях и насыпи, как будто там танцевало стадо слонов. Не было и речи о том, чтобы спрятать эти следы, так что мы сделали обратное — потоптались там на протяжении сотен ярдов, даже верблюдов привели на помощь, пока все не стало выглядеть так, как будто половина армии пересекла долину, и место минирования было не лучше и не хуже остального. Затем мы отошли на безопасное расстояние позади каких-то жалких холмиков, и прижались к земле, чтобы ждать на открытом пространстве весь день. Был сильный холод. Мы клацали зубами, дрожали и невольно шипели, когда наши руки сжимались, как челюсти.

Наконец облака исчезли, и красное солнце наметилось над прекрасными изломанными горами за железной дорогой. Старый Дахиль-Алла, наш деятельный проводник и поводырь в ночи, теперь взял на себя генеральное командование и отсылал нас поодиночке и парами во все места поблизости от нашего укрытия. Он сам отполз на гребень перед нами, чтобы видеть события на железной дороге через бинокль. Я молился, чтобы ничего не произошло, пока солнце не войдет в силу и не согреет меня, потому что я все еще корчился от припадка озноба. Однако скоро солнце поднялось и сбросило свое покрывало, и положение улучшилось. Мои одежды сохли. К полудню было так же жарко, как и прошлым днем, и мы задыхались без тени и без плотных одежд, защищающих от солнца.

Первым делом, уже в шесть утра, Дахиль-Алла доложил о дрезине, которая шла с юга и прошла нашу мину невредимой — к нашему удовольствию, так как мы закладывали наши сложные устройства не для четырех солдат с одним сержантом. Затем шестьдесят человек вышли на прогулку из Мадахриджа. Это беспокоило нас, пока мы не увидели, что им предстояло заменить пять телеграфных столбов, сбитых бурей прошлым днем. Потом в семь тридцать патруль из одиннадцати человек прошел вдоль линии: двое тщательно изучали каждый рельс, трое шагали с каждой стороны, разыскивая следы, и один, предположительно сержант, шел с важным видом по шпалам и не делал ничего.

Однако сегодня они кое-что нашли, когда пересекали наши следы около 1121 километра. Они собрались там, глядели на них, отмечали, бродили взад-вперед, отбрасывали щебень и напряженно думали. Время их поисков шло для нас медленно: но мина была хорошо спрятана, так что они побрели, удовольствовавшись, к югу, где встретили патруль из Хедии, и обе стороны уселись в прохладной тени арки моста, отдыхая от трудов. Тем временем с юга пришел поезд, тяжелый поезд. В девяти его нагруженных вагонах были женщины и дети из Медины, гражданские беженцы, депортируемые в Сирию со своим домашним скарбом. Он прошел через мину, не взорвавшись. Как мастер я был разъярен; как командир почувствовал глубокое облегчение: женщины и дети не были нашей мишенью.

Джухейна понеслись к гребню, где лежали, спрятавшись, Дахиль-Алла и я, когда услышали проходящий поезд, чтобы посмотреть, как его разорвет на куски. Наше каменное укрытие было рассчитано на двоих, так что на лысом конусе горы, прямо перед работающим отрядом, стало неожиданно многолюдно. Нервы у турок не выдержали, они скрылись обратно в Мадахридж, и оттуда, примерно с пяти тысяч ярдов, открыли оживленный огонь из винтовок. Они, должно быть, к тому же позвонили в Хедию, которая скоро оживилась: но, поскольку ближайший аванпост с их стороны был в шести милях, его гарнизон не открывал огня и довольствовался сигналами горна — весь день. Издали они звучали торжественно и красиво.

Даже стрельба из винтовок не причиняла нам вреда; но то, что нас раскрыли, было несчастьем. В Мадахридже было двести человек, а в Хедии — одиннадцать сотен, и отступать нам предстояло по равнине Хамд, где была Хедия. Их конные войска могли отправиться на вылазку и отрезать наш тыл. У джухейна были хорошие верблюды, и они были в безопасности, но пулемет их, трофейный немецкий «максим», был тяжелой поклажей для маленького мула. Его команда шла пешком или на других мулах; их предельная скорость была шесть миль в час, а их боевая ценность, с единственной пушкой, была невысокой. Поэтому после военного совета мы отъехали с ними на полпути в горы, и затем отпустили их с пятнадцатью джухейна к вади Аис.

Это придало нам подвижность, и Дахиль-Алла, Султан, Мохаммед и я поехали назад с остатком нашего отряда, чтобы еще раз взглянуть на пути. Солнечный свет был теперь ослепительным, слабые порывы опаляющего зноя веяли на нас с юга. Мы нашли убежище около десяти часов под какими-то развесистыми деревьями, где испекли хлеб и позавтракали, с красивым видом на полотно, и укрылись в тень от еще более жестокого солнца. Вокруг нас, над гравием, круги бледной тени от жестких листьев пробегали по земле там и сям, как серые, невзрачные жучки, когда скудные ветки неохотно опускались на ветру. Наш пикник беспокоил турок, которые стреляли или трубили нам беспрестанно, всю середину дня и до вечера, когда мы по очереди спали.

После пяти они успокоились, мы сели в седло и медленно поехали через открытую долину к рельсам. Мадахридж ожил пароксизмом огня, и все трубы Хедии взревели снова. Нам представлялся повод натянуть им длинный, внушительный нос. Так что, когда мы достигли путей, то заставили наших верблюдов встать на колени перед ними и под предводительством Дахиль-Алла в качестве имама спокойно исполнили закатную молитву между рельсами. Это была, вероятно, первая молитва среди джухейна за год или около того, а я и вовсе был новичком, но на расстоянии это сошло, и турки в изумлении прекратили стрелять. Это был первый и последний раз, когда я молился в Аравии по-мусульмански.

После молитвы было еще слишком светло, чтобы скрывать наши действия, так что мы сидели в кругу на насыпи и курили до заката, когда я попытался пойти сам по себе и выкопать мину, чтобы узнать на будущее, почему она не сработала. Однако джухейна это было так же интересно, как и мне. И вышли они всей оравой, сгрудившись в поисках над шпалами. Из-за них у меня сердце так и выскакивало из груди, ведь только поиски спрятанной мины заняли час. Заложить мину Гарланда было само по себе нервной работой, но рыться в кромешной тьме, расхаживая туда и обратно на сотни ярдов железной дороги, нащупывая спуск среди щебенки, казалось в тот момент самым рискованным занятием в мире. Два заряда, связанные с ней, были достаточно мощными, чтобы вырвать с корнем семьдесят ярдов рельсов, и я каждую секунду рисовал себе зрелище, как взлечу на воздух не только я сам, но и весь наш отряд. Такой подвиг, это уж точно, довершил бы изумление турок!

Наконец я нашел ее, тронул и убедился, что запор был погружен лишь на одну шестнадцатую дюйма, из-за того, что я плохо его установил, или потому, что почва осела от дождя. Я укрепил его на месте. Потом, чтобы дать туркам правдоподобное объяснение, мы начали подрывные работы к северу от мины. Мы нашли небольшой мост с четырьмя арками и подняли его на воздух. Затем мы обратились к рельсам и перерезали около двухсот; и, пока люди закладывали и зажигали заряды, я подучил Мохаммеда залезть на расщепленный столб; вместе мы перерезали провода и с их помощью опутали другие столбы. Все это делалось быстро, мы боялись, как бы турки не пришли за нами: и, когда наши подрывные работы были закончены, мы сбежали к своим верблюдам, как зайцы, забрались на них и беспрепятственно поскакали по ветреной долине обратно к равнине Хамда.

Там мы были в безопасности, но старому Дахиль-Алла слишком понравился тот беспорядок, который мы устроили на железной дороге, чтобы уйти просто так. Когда мы были на песчаной равнине, он ударил верблюда и бросил в галоп, и мы тяжело поскакали, как бешеные, за ним сквозь прозрачный свет луны. Дорога была идеальная, и мы не натягивали поводьев три часа, пока не перегнали наш пулемет и его эскорт, вставший лагерем по пути домой. Солдаты услышали наши громкие вопли в ночи, подумали, что мы — враги, и направили на нас свой «максим»: но он застрял на половине ленты, а они, портные из Мекки, не умели с ним обращаться. Так что никто не был ранен, и мы весело взяли их в плен.

Утром мы долго и лениво спали и позавтракали в Рубиане, первом колодце в вади Аис. Затем мы курили и говорили, собирая верблюдов, когда внезапно услышали отдаленный крупный взрыв позади нас, на железной дороге. Мы хотели узнать, была ли мина раскрыта или исполнила свой долг. Двух разведчиков оставили для доклада, и мы медленно выехали: чтобы дождаться их и потому что позавчерашний дождь еще раз принес поток в вади Аис, и ее русло было все испещрено мелкими лужами мягкой серой воды, между берегами серебристой грязи, которую течение изрисовало, как чешую рыбы. Солнечное тепло превратило эту грязь в прекрасный клей, на котором ноги наших беспомощных верблюдов комично разъезжались, и они падали с силой, удивительной для животных, полных такого достоинства. Их настроение ухудшалось при каждом взрыве нашего веселья.

Солнце, легкая дорога и ожидание новостей от разведчиков делали все веселым, и мы успешно общались между собой, но наши руки и ноги, цепенеющие от вчерашних лишений, и скудная пища вынуждали нас покинуть Абу Марха на ночь. Так, около заката, мы выбрали сухую террасу в долине, чтобы заснуть. Я приехал туда первым, повернулся и посмотрел на людей, удерживаемых под моей группой, на своих гнедых верблюдах, похожих на медные статуи в мощном свете заходящего солнца: они, казалось, горели пламенем изнутри.

Прежде чем испекся хлеб, прибыли разведчики, чтобы рассказать нам, что на рассвете турки возились вокруг наших повреждений; и чуть позже локомотив, груженный рельсами, с большим отрядом рабочих на верхушке, пришел из Хедии и подорвался на мине передним и задним колесом. Это было все, на что мы надеялись, и мы поехали назад в лагерь Абдуллы, чудесным весенним утром, распевая песни. Мы доказали, что хорошо заложенная мина обязательно взорвется, и что хорошо заложенную мину трудно обнаружить даже тому, кто ее закладывал. Это было важно, так как Ньюкомб, Гарланд и Хорнби сейчас разоряли железную дорогу; и мины были наилучшим оружием, только что открытым, чтобы сделать для нашего турецкого противника регулярную работу поездов дорогостоящей и ненадежной.

Несмотря на доброту и обаяние Абдуллы, я не смог его полюбить, так же как и весь его лагерь: возможно, потому что я не был общителен, а для этих людей не существовало личного уединения; возможно, потому что их легкомыслие показывало мне тщетность моих усилий, превосходящих Паламидовы[72], не просто выглядеть лучше себя самого, но и делать других лучше. А ведь в атмосфере высоких дум и ответственности, которая царила у Фейсала, ничто не было тщетно. Абдулла проводил свой веселый день в большой прохладной палатке, доступный только друзьям, ограничивая своих сторонников, или новых последователей, или слушателей споров публичным дневным заседанием. В остальное время он читал бумаги, со вкусом ел, спал. Особенно он любил игры — или шахматы со своим штабом, или шутки над Мохаммедом Хасаном. Мохаммед, номинально муэдзин, был на самом деле придворным шутом. Надоедливым старым шутом, на мой взгляд, так как моя болезнь располагала меня к шуткам даже меньше, чем обычно.

Абдулла и его друзья, Шакир, Фаузан и двое сыновей Хамзы, вместе с шерифами, с Султаном эль Аббадом и Хошаном из атейба и ибн Месфером, распорядителем, проводили большую часть дня и весь вечер, мучая Мохаммеда Хассана. Они швыряли в него камнями, кололи его колючками, роняли камешки, раскаленные на солнце, ему за шиворот, толкали в огонь. Иногда забава была подстроена сложнее, когда они насыпали дорожку пороха среди ковров и заманили Мохаммеда Хассана сесть на ее край. Однажды Абдулла три раза сбил выстрелом котелок для кофе с его головы с двадцати ярдов, и затем вознаградил его за долготерпение в размере трехмесячной оплаты.

Абдулла иногда отправлялся поездить или пострелять, и, утомленный, возвращался в свою палатку на массаж; а затем перед ним представали декламаторы, чтобы успокоить его разболевшуюся голову. Он был любителем арабских стихов и исключительно хорошо начитан. Местные поэты находили его выгодной аудиторией. Он также интересовался историей и литературой, проводил диспуты о грамматике в своей палатке и присуждал денежные призы.

Он нарочито не заботился о ситуации в Хиджазе, считая, что автономия арабов гарантирована его отцу обещаниями Великобритании, и с легкостью полагаясь на эти заверения. У меня чесался язык сказать ему, что полоумный старик не нашел от нас никакой конкретной или безоговорочной помощи, и что их корабль может оказаться на мели из-за его политической глупости, но это значило бы выдать моих английских хозяев, и душевное напряжение в борьбе между честностью и преданностью, после некоторых колебаний, я снова завязывал мертвым узлом, во имя целесообразности.

Абдулла проявлял высокий интерес к войне в Европе и тщательно изучал ее в прессе. Он был также знаком с западной политикой и выдолбил наизусть все дворы и министерства Европы, вплоть до имени швейцарского президента. Я снова отметил, насколько полезно для репутации Англии в азиатском мире было то, что у нас еще есть король. Когда с нами имели дело древние и усложненные общества, такие, как шерифы и феодальные предводители Аравии, для них было признаком почтенности и надежности то, что высшее место в нашем государстве не дается как приз за заслуги или амбиции.

Время медленно снижало мое первое благоприятное мнение о характере Абдуллы. Его постоянные хворобы, которые сперва вызывали сострадание, стали достойны скорее презрения, когда причинами их была очевидная лень и потворство себе, и когда стало видно, что он холит их, чтобы занять свой избыточный досуг. Его случайные вспышки пристрастности, сначала привлекательные, сейчас казались слабой тиранией, замаскированной под причуды; его дружелюбие обернулось капризностью; его добродушие — любовью к удовольствиям. Закваска неискренности присутствовала в каждой клеточке его существа. Даже его простота представлялась со временем фальшивой; и наследственным религиозным предрассудкам он позволял править над остротой своего ума, потому что они причиняли ему меньше неудобств, чем мысль, не отмеченная на карте. Его мозг часто выдавал свое запутанное устройство, раскрывая мысль, крепко примотанную к другой мысли толстым шнуром намерения; и поэтому лень омрачала и его мыслительный процесс. Его сети постоянно распутывались, так как он по своей беспечности оставлял их незавершенными. Но они никогда не распадались на прямые желания и никогда не вырастали в желания плодотворные. Всегда, с любезным и открытым видом, он рассматривал наши ответы на его якобы невинные вопросы, стараясь прочитать незаметный, как насекомое, но значительный смысл в каждом замешательстве, или неуверенности, или честной ошибке.

Однажды, когда я зашел к нему, он сидел с прямой спиной, раскрыв глаза, с красным пятном на каждой щеке. Сержант Прост, его старый наставник, только что пришел от полковника Бремона и принес, не зная о его содержании, письмо, в котором отмечалось, что британцы окружают арабов со всех сторон — в Адене, в Газе, в Багдаде — и выражалась надежда, что Абдулла понимает свое положение. Он горячо спросил, что я об этом думаю. В ответ я впал в искусственность и ответил изящной фразой, что, наверное, он не может не поставить под сомнение нашу честность, когда обнаруживает, что мы в частной переписке жалим в спину наших союзников. Напоенная тонким ядом арабская речь доставила ему удовольствие, и он отплатил мне изощренным комплиментом, сказав, что он знает нашу искренность, в ином случае нас не представлял бы в Джедде полковник Вильсон. И это было характерно для него — его тонкость сама себя губила, не замечая двойной тонкости, опровергающей его. Он не понимал, что честность может быть самой результативной уловкой мошенников, и Вильсон тоже слишком прямодушен, чтобы охотно и быстро заподозрить зло в вышестоящих властях.

Вильсон никогда не говорил даже полуправды. Если ему давали указание дипломатично сообщить королю, что месячная субсидия не может в настоящий момент быть увеличена, он был способен позвонить в Мекку и сказать: «Господин, больше денег нет!» Что до лжи, он не был совершенно к ней неспособен, но достаточно проницателен, чтобы понимать: нет хуже уловки против игроков, вся жизнь которых прошла в тумане неправды, и которые отличались превосходным чутьем. Арабские вожди выказывали полноту инстинкта, полагаясь на интуицию, невоспринимаемое предчувствие, от которого задыхались наши умы, работающие, как центрифуга. Как женщины, они схватывали и судили быстро, без усилий, иррационально. Казалось, что исключение женщины из политики на Востоке даровало ее свойства мужчинам. Скорость и секретность нашей победы, а также ее планомерность, двойное дарование перемещения и сокращения, может быть, во многом обязаны тому редкому качеству, что с начала до конца в арабском движении не было ничего женского, кроме верблюдиц.

Выдающейся фигурой среди окружения Абдуллы был шериф Шакир, двадцати девяти лет, спутник четырех эмиров с отрочества. Его мать была черкешенкой, так же как и его бабушка. От них он унаследовал светлую кожу; но его лицо было изорвано оспой. Из этих белых руин выглядывали два беспокойных глаза, очень больших и ясных; блеклые ресницы и брови делали его взгляд прямым и вызывающим. У него была высокая, тонкая фигура, почти мальчишеская от постоянной атлетической активности. Его резкий, решительный, но приятный голос ломался, когда он кричал. Его манеры, будучи восхитительно прямыми, были резкими, весьма непочтительными, а юмор — таким же ломаным, как его кудахчущий смех.

Эта взрывная, свободная речь, казалось, не уважала ничего на свете, кроме короля Хуссейна; по отношению к себе он культивировал уважение, больше, чем Абдулла, который всегда шутил шутки со своей компанией, стайкой товарищей в шелках, крутившихся вокруг него, когда он расслаблялся. Шакир неистово присоединялся к состязаниям, но сурово наказывал вольности. Он одевался просто, но очень опрятно; и, как Абдулла, проводил часы на публике с зубочисткой. Он не интересовался книгами и никогда не утомлял свою голову размышлениями, но был умным и интересным собеседником. Он был верующим, но ненавидел Мекку, и играл в триктрак, когда Абдулла читал Коран. Но, когда на него находило, он молился непрестанно.

На войне это был человек оружия. Его подвиги сделали его любимцем племен. Он, в свою очередь, описывал себя как бедуина и атейби, и подражал им. Свои черные волосы, лоснившиеся от масла, он носил косами с каждой стороны лица и укреплял их частым мытьем верблюжьей мочой. Он ничего не имел против вшей, из уважения к бедуинской пословице, что великодушный человек не оставляет свою голову без населения; и носил «брим», заплетенную гирлянду из тонких кожаных ремней, обернутую трижды или четырежды вокруг поясницы, чтобы окружать и поддерживать талию. Он владел превосходными лошадьми и верблюдами; считался прекраснейшим наездником в Аравии, готовым тягаться с кем угодно.

Шакир, казалось мне, предпочитал порыв энергии длительному усилию: но за его безумными манерами стояла уравновешенность и проницательность. Шериф Хуссейн использовал его в посольствах в Каир до войны, чтобы вести частные дела с Хедивом в Египте. Фигура бедуина должна была выглядеть странно среди оштукатуренного великолепия Абдина. Абдулла питал к Шакиру неограниченное восхищение и пытался видеть мир его глазами, веселыми и беспечными. Оба они серьезно усложнили мою миссию в вади Аис.

В тактической ситуации Абдулла сделал очень мало, обиженно притворяясь, что это дело Фейсала. Он пришел в вади Аис ради прихоти своего младшего брата, и здесь он останется. Он не выходил в вылазки сам и вряд ли поощрял тех, кто это делал. Я вычислил в этом зависть к Фейсалу, как будто он нарочито пренебрегал военными действиями, чтобы предотвратить невыгодное сравнение с деяниями своего брата. Не помоги мне Шакир в первую минуту, я встретил бы помехи и трудности с самого начала, хотя Абдулла со временем бы сдался и великодушно разрешил бы все, что не требовало бы затрат его собственной энергии. Сейчас на железной дороге были два отряда, с достаточными средствами, чтобы разрушать что-нибудь почти каждый день. Хватило бы и меньшего, чтобы нарушить работу поездов, и чтобы снабжение турецкого гарнизона в Медине стало лишь чуть менее сложным делом, чем ее эвакуация, что послужило бы интересам как британцев, так и арабов. Поэтому я заключил, что моя работа в вади Аис в достаточной мере сделана, и сделана хорошо.

Я жаждал убраться из этого расслабляющего лагеря снова на север. Абдулла позволил бы мне делать все, что я хочу, но ничего не делал бы со своей стороны, в то время как для меня главной ценностью в восстании арабов было именно то, что арабы пытаются делать без нашей помощи. Фейсал был тружеником-энтузиастом, которым владела одна мысль — заставить свой древний народ оправдать свою славу, завоевав свободу собственными руками. Его заместители — Насир, или Шарраф, или Али ибн эль Хуссейн — поддерживали его планы умом и сердцем, так что моей ролью был только синтез. Я соединял эти разбросанные вспышки молний в ровное пламя, превращал серии не связанных между собой инцидентов в сознательную операцию.

Мы выехали утром десятого апреля, после любезного прощания с Абдуллой. Со мной были снова трое моих аджейлей и Арслан, малорослый коренастый сириец, очень сведущий в арабском платье, в забавных манерах и внешнем виде всех бедуинов. Он ехал неуклюже и всю дорогу претерпевал трудности из-за тяжелого шага своих верблюдов, но он спасал свое самоуважение, заявляя, что никто во всем Дамаске, если он приличный человек, не сядет на верблюда, и обнаруживал свое чувство юмора, уверяя, что никто во всей Аравии, если он не из Дамаска, не сядет на такого скверного верблюда, как у него. Мохаммед эль Кади был нашим проводником, вместе с шестью джухейнами.

Мы вошли в вади Тлейх, как только выехали, но свернули в правую сторону, избегая лавы. Мы не взяли пищи, поэтому останавливались в нескольких палатках отведать у гостеприимных хозяев риса и молока. Эта весна в горах была порой изобилия для арабов, в их палатках было полно овечьего, козьего и верблюжьего молока, все хорошо питались и хорошо выглядели. После этого, когда мы ехали, погода напоминала английский летний день — пять часов по узкой, вымытой потоком долине, вади Осман, которая поворачивала и извивалась между гор, но была легкой дорогой. Последний отрезок марша мы прошли в темноте, и, когда остановились, не хватало Арслана. Мы стреляли и зажигали огни, надеясь, что он набредет на нас, но до рассвета от него не было никакого знака, и джухейна бегали вперед-назад в слабой надежде найти его. Однако он был всего лишь в миле позади, где скоро уснул под деревом.

Спустя недолгий час мы остановились в палатках жены Дахиль-Алла на ужин. Мохаммед принял ванну, переплел заново свои роскошные волосы и сменил одежды на чистые. С едой возились долго, и незадолго до полуночи наконец внесли огромный котел риса с шафраном, с разбросанными вокруг кусками ягненка. Мохаммед, который чувствовал своим долгом оказывать в мою честь утонченные услуги, остановил главное блюдо и взял оттуда полный котелок для себя и для меня. Затем он махнул остальному лагерю, чтобы приступили к общей трапезе. Мать Мохаммеда помнила себя достаточно долго, чтобы испытывать ко мне любопытство. Она расспрашивала меня о женщинах племени христиан и их образе жизни, дивясь моей белой коже и жутким голубым глазам, они, по ее словам, напоминали глазницы пустого черепа, сквозь которые просвечивает небо.

Вади Осман сегодня была менее прихотливой в течении и расширялась медленно. После двух с половиной часов она внезапно завернула направо через провал, и мы оказались в Хамде, узкой, окруженной скалами горловине. Как обычно, края русла в твердом песке были голыми, а середина щетинилась деревьями хамдских асла, в серых, соленых, выпуклых струпьях. Перед нами были пруды пресной воды, самый большой из них — около трехсот футов в длину и неожиданно глубокий. Мохаммед сказал, что вода в них остается до конца года, но скоро становится соленой и бесполезной.

Напившись, мы искупались и нашли там полным-полно серебряных рыбешек, прожорливых и похожих на сардин. После купания мы тянули время, продлевая удовольствие для наших тел; и в темноте снова сели в седло, и ехали шесть миль, пока нас не стало клонить в сон. Тогда мы свернули повыше, чтобы разбить на ночь лагерь. Вади Хамд отличалась от других пустынных долин Хиджаза прохладным воздухом. Это было, конечно, особенно заметно ночью, когда белый туман, покрывая долину, как глазурью, соляными испарениями, поднялся на несколько футов вверх и стоял над ней без движения. Но даже днем, при солнечном свете, в Хамде было сыро, влажно и неестественно.

Следующим утром мы выехали рано и прошли большие пруды в долине; но лишь немногие годились для питья, остальные стали зелеными и солоноватыми, в них плавали маленькие белые рыбки, дохлые и почти засоленные. Затем мы пересекли русло и сделали бросок на север через равнину Уджила, где Росс, наш полковник авиации из Веджха, в последнее время расположил аэродром. Арабские охранники сидели там при бензине, и мы позавтракали с ними, а затем поехали по вади Метар к тенистому дереву, где проспали четыре часа.

Днем все взбодрились, и джухейна начали состязания на верблюдах. Сначала их было двое против двух, но потом присоединились и другие, пока их не стало шесть в ряд. Дорога была плохая, и, наконец, один парень бросил свое животное галопом на кучу камней. Верблюдица поскользнулась, так что он свалился и сломал руку. Это было несчастьем; но Мохаммед хладнокровно перевязал его тряпками и верблюжьей подпругой и оставил под деревом отдохнуть, прежде чем ночью вернуться в Уджилу. Арабы небрежно относились к сломанным костям. В палатке в вади Аис я видел подростка, у которого предплечье срослось криво; обнаружив это, он погрузил в себя кинжал, пока не дошел до кости, сломал ее заново и вправил; и лежал, философски снося мух, с левым предплечьем, укрытым целебным мохом и глиной, ожидая, пока поправится.

Утром мы совершили бросок в Хаутилу, колодец, где мы напоили верблюдов. Вода была грязной и подействовала на них, как слабительное. Мы снова выехали вечером и прошли еще восемь миль, собираясь ехать прямо в Веджх до конца долгого дня. Итак, мы выехали вскоре после полуночи и, едва рассвело, уже сходили по длинному спуску от Раила на равнину, которая тянулась от устья Хамда в море. Земля была изрубцована следами машин, возбудив в джухейна новое стремление — поскорее увидеть новые чудеса армии Фейсала. Загоревшись, мы сделали восьмичасовой бросок напрямик, необычно долгий для этих хиджазских бедуинов.

Мы достаточно утомились от этого, и люди, и верблюды, поскольку не ели со вчерашнего завтрака. Видимо, поэтому мальчику Мохаммеду показалось уместным устроить гонки. Он спрыгнул со своего верблюда, снял одежды и вызвал нас на состязание до зарослей терновника на вершине переднего склона, ставка — английский фунт. Все приняли предложение, и верблюды толпой побежали. Дистанция около трех четвертей мили, вверх по холмам, через трудные пески, оказалась, видимо, больше того, на что рассчитывал Мохаммед. Однако он выказал удивительную силу и опередил всех, буквально на дюймы; затем он неожиданно упал в обморок, и у него пошла кровь носом и ртом. Некоторые наши верблюды были хороши, и они шли как можно скорее, когда соревновались друг с другом.

Воздух здесь был очень горячим и тяжким даже для обитателей гор, и я боялся, что у истощения Мохаммеда будут последствия; но после того, как мы отдохнули час и сделали ему чашку кофе, он снова продолжил путь и провел следующие шесть часов пути в Веджх так же бодро, как обычно, продолжая маленькие проказы, которые скрашивали наш путь из Абу Марха. Если человек спокойно ехал позади чужого верблюда, внезапный крик и толчок палкой в крестец верблюдица принимала за возбужденного самца и бросалась в бешеный галоп, что было большим неудобством для всадника. Еще одной забавой было связать одного скачущего верблюда с другим и врезаться в ближайшее дерево. Либо дерево падало (деревья на легкой почве долин Хиджаза были предметами весьма неустойчивыми), либо всадник был ободран и поцарапан; либо, еще того лучше, его выбрасывало из седла, и он оставался насаженным на колючие ветки, если не грохался оземь со всей силы. Это считалось веселым розыгрышем и доставляло большое удовольствие всем, кроме него.

Бедуины странный народ. Англичанина пребывание с ними не может удовлетворить, пока терпение его не станет широким и глубоким, как море. Они были абсолютными рабами своих пристрастий, лишенными стойкости духа, поглотителями кофе, молока и воды, пожирателями тушеного мяса, бесстыжими попрошайками табака. Они мечтали о своих редких сексуальных упражнениях неделями до и после них, а в промежутках целыми днями щекотали себя и своих слушателей непристойными рассказами. Если бы обстоятельства жизни позволяли им, они жили бы только чувственностью. Их сила была силой людей, географически далеких от искушения: нищета Аравии делала их простыми, воздержанными, выносливыми. Если бы их принудили к цивилизованной жизни, они бы, как любой народ дикарей, стали жертвой ее болезней, подлости, роскоши, жестокости, крючкотворства, искусственности; и, как дикари, они страдали бы в слишком высокой степени из-за отсутствия прививки перед ними.

Если они подозревали, что мы хотим ими управлять, они упирались, как мулы, или уходили прочь. Если мы понимали их, брали на себя труд и не жалели времени, чтобы поставить перед ними соблазн, они шли на великие трудности ради нашего удовольствия. Будут ли результаты достойны усилий, этого нельзя было сказать никогда. Англичане, привыкшие к большей отдаче, не стали бы и, честно говоря, не смогли бы каждый день щедро тратить время, ум и такт на шейхов и эмиров ради таких скудных результатов. Ход мысли арабов был ясным, арабский ум действовал так же логически, как и наш собственный, в них ничего не было радикально непостижимого или отличного от нас, кроме предпосылок; не было оправдания или причины, за исключением нашей лени и невежества, по которой мы могли объявлять их непонятными, «восточными», и оставлять их непонятыми.

Они следовали за нами, если мы выдерживали их, и играли по своим правилам. Жаль было только, что мы часто начинали дело, ломались из-за раздражения и забрасывали их, обвиняя за то, в чем виноваты были сами. Такое осуждение, сродни жалобе генерала, что у него плохие войска, было на деле признанием нашей близорукости, часто исходящей из ложной скромности: пусть, мол, мы ошибаемся, но у нас хотя бы хватает ума признавать свои ошибки.

Чистоплотность заставила меня остановиться за Веджхом и сменить свои грязные одежды. Фейсал, когда я доложил о себе, ввел меня для беседы во внутреннюю палатку. Казалось, что все идет хорошо. Еще больше машин пришло из Египта; Йенбо покинули последние солдаты и последние припасы; и Шарраф лично подошел с неожиданным подкреплением — новой пулеметной командой любопытного происхождения. Мы оставили в Йенбо тридцать больных и раненых, когда ушли в поход; а также кучу сломанного оружия с двумя британскими сержантами-оружейниками, чинившими его. Сержанты, для которых время тянулось томительно, взяли отремонтированные «максимы», взяли пациентов и объединили их в пулеметную команду, так тщательно натренированную с помощью молчаливого примера, что они стояли наравне с нашими лучшими бойцами.

Рабег также пустел. Самолеты оттуда прилетали сюда и устанавливались здесь. Их египетские отряды прибывали вслед за ними по морю, с Джойсом, Гослеттом и штабом Рабега, на которых лежала теперь забота о делах в Веджхе. Ньюкомб и Хорнби были в местности выше по стране, взрывая рельсы днем и ночью, почти что собственными руками — из-за недостатка в помощниках. Пропаганда среди племени шла вперед: все было к лучшему, и я собирался взять отпуск, когда Сулейман, распорядитель, поспешно вошел и что-то прошептал Фейсалу, который повернулся ко мне с сияющими глазами, стараясь быть спокойным, и сказал: «Ауда здесь». Я воскликнул: «Ауда абу Тайи!» — и в этот момент полог палатки был откинут перед зычным голосом, который проревел приветствия нашему Повелителю, Предводителю Правоверных. Вступила высокая, сильная фигура с изможденным лицом, страстным и трагическим. Это был Ауда, и за ним следовал Мохаммед, его сын, на вид ребенок, и действительно, всего одиннадцати лет.

Фейсал вскочил на ноги. Ауда поймал его руку и поцеловал: и они отступили на шаг-два и смотрели друг на друга — пара великолепных, столь непохожих друг на друга людей, олицетворяющих многое из того лучшего, что было в Аравии, Фейсал — пророк и Ауда — воин, каждый в совершенстве подходил к своему месту, и они мгновенно поняли друг друга и понравились друг другу. Они сели. Фейсал представил нас по одному, и Ауда в нескольких словах, казалось, характеризовал каждого.

Мы слышали много об Ауде и полагались на его помощь, чтобы открыть Акабу; и через минуту я знал, увидев силу и прямоту этого человека, что мы достигнем нашей цели. Он пришел к нам, как странствующий рыцарь, досадуя на наше промедление в Веджхе, беспокоясь только о том, чтобы достичь достоинства арабской свободы в его собственных землях. Если его действия будут хотя бы наполовину таковы, как его желания, нам предстоит процветание и счастье. У всех гора свалилась с плеч еще до того, как мы ушли ужинать.

Мы были веселой компанией: Несиб, Фаиз, Мохаммед эль Дейлан, дипломатичный двоюродный брат Ауды, Заал, его племянник, и шериф Насир, остававшийся в Веджхе несколько дней перед экспедицией. Я рассказывал Фейсалу необычайные истории о лагере Абдуллы и о радостях взрывания рельсов. Вдруг Ауда вскочил на ноги с громким: «Боже сохрани!» и бросился из палатки. Мы уставились друг на друга, и снаружи послышался шум, похожий на удар молота. Я вышел посмотреть, что это значит, а там Ауда наклонился над скалой, разбивая камнем на куски свою вставную челюсть. «Я забыл,— объяснил он,— мне дал это Джемаль-паша. Я ел хлеб моего господина турецкими зубами!» К несчастью, у него было мало своих зубов, так что с этих пор мясо, которое он любил, было для него трудной и болезненной пищей, и он ходил полуголодным, пока мы не взяли Акабу, и сэр Реджинальд Уингейт не прислал ему дантиста из Египта, чтобы сделать ему союзническую челюсть.

Ауда был очень просто одет, по северной моде, в белый хлопок с красным мосульским головным платком. Ему, вероятно, было за пятьдесят, и его черные волосы были тронуты сединой; но он был еще сильным и прямым, хорошо сложенным, сухощавым и деятельным, словно был намного моложе. Его лицо было величественно в своих линиях и впадинах. На нем было написано, какую глубокую тень скорби бросила на все его существование смерть в бою Аннада, его любимого сына, положившая конец его мечте передать будущим поколениям величие имени абу-тайи. У него были большие выразительные глаза, насыщенного цвета черного бархата. Лоб у него был низкий и широкий, нос — очень длинный и острый, сильно крючковатый; рот — довольно большой и подвижный; борода и усы были выщипаны в нитку по ховейтатской моде, нижняя челюсть под ними выбрита.

Столетия назад племя ховейтат пришло из Хиджаза, и их кочевые кланы гордились тем, что являются настоящими бедуинами. Ауда принадлежал к их основному типу. Его гостеприимство было всеохватным, причиняя даже неудобство всем, кроме самых ненасытных. Его великодушие вечно оставляло его бедным, несмотря на прибыль от сотен набегов. Он был женат двадцать восемь раз, ранен тринадцать раз; в то время как в битвах, которые он зачинал, все его соплеменники были ранены и большинство его родичей убиты. Он сам убил семьдесят пять человек, арабов, собственной рукой в битве; и ни одного — вне битвы. Числа убитых турок он не мог привести: они в его реестр не входили. Товейха под его началом стали первыми бойцами пустыни, с отчаянной храбростью, ставшей обычаем, чувством превосходства, которое никогда не оставляло их, пока у них оставались жизнь и дело: но все эти достоинства уменьшили их численность с двенадцати сотен человек почти до пятисот за те тридцать лет, когда поднималось боевое знамя кочевников.

Ауда совершал набеги, когда только мог и куда только мог. В своих экспедициях он видел Алеппо, Басру, Веджх и вади Давасир, и перессорился почти со всеми племенами в пустыне, чтобы иметь должный повод для набегов. Как у всякого разбойника, у него был столь же твердый лоб, сколь и горячая голова, и в самых безумных его предприятиях была хладнокровная осуществимость, которая проводила его через них. Его терпение в деле было безграничным: и он принимал и игнорировал советы, критику или оскорбления с постоянной очаровательной улыбкой. Когда же он бывал в гневе, его лицо бесконтрольно дергалось, и он взрывался припадком трясущейся страсти, которую могло смягчить только убийство: в это время он был диким зверем, и люди избегали его присутствия. Ничто не могло заставить его передумать или повиноваться приказу, чтобы сделать малейшую вещь, которую он не одобрял, и он не внимал чувствам людей, когда в чем-то был убежден.

Жизнь была для него сагой. Все события в ней были значительными: все персонажи, вступающие с ним в контакт — героическими. Его ум был наполнен стихами о старых набегах и эпическими сказаниями о битвах, и он изливал их ближайшему слушателю. Если слушателей не было, он, видимо, пел их сам себе своим потрясающим голосом, низким, звучным и громким. Он был несдержан на язык, поэтому ужасно вредил своим интересам и постоянно ранил своих друзей. Он говорил о себе в третьем лице и был так уверен в своей славе, что любил рассказывать при всех истории, направленные против самого себя. По временам, казалось, он был одержим проказливым бесом, и в общем собрании мог придумывать ужасающие истории о личной жизни своих хозяев и гостей, уверяя в их правдивости; и при всем этом он был скромным, простым, как дитя, прямым, честным, добродушным, и его горячо любили даже те, кого он смущал больше всего — его друзья.

Джойс жил рядом с берегом, около широких линий египетских войск, выставленных в боевом порядке больших и маленьких палаток, и мы обговорили то, что было сделано, и то, что предстояло сделать. Все усилия были пока что направлены против железной дороги. Ньюкомб и Гарланд были под Муадамом с шерифом Шаррафом и Мавлюдом. У них было много билли, пехота на мулах, и пушки, и пулеметы, и надежда взять там форт и железнодорожную станцию. Затем Ньюкомб собирался двинуть всех людей Фейсала вперед, ближе к Медаин Салих, и, взяв и удержав часть путей, отрезать Медину и приговорить ее к быстрой сдаче. Вильсон подходил на помощь своей операции, а Дэвенпорт взял бы столько египетских войск, сколько мог перевезти, в подкрепление для атаки арабов.

Всю эту программу я считал необходимой для дальнейшего прогресса Арабского Восстания, когда мы взяли Веджх. Кое-что из нее я распланировал и оформил сам. Но теперь, с тех пор, как по счастливой случайности горячка и дизентерия в лагере Абдуллы дали мне досуг поразмыслить над стратегией и тактикой иррегулярной войны, казалось, что не только детали, но вся суть этого плана неверна. Вследствие этого моим делом стало объяснить свои изменившиеся идеи и, если возможно, убедить моих начальников последовать за мной в новой теории.

Итак, я начал с трех положений. Во-первых, иррегулярные войска не будут атаковать местность, и поэтому остаются неспособными форсировать решение. Во-вторых, они неспособны защищать отрезок или пункт так же, как неспособны их атаковать. В-третьих, их добродетель лежит в глубине, а не на поверхности.

Арабская война — это война географическая, а турецкая армия — случайная помеха. Наша цель — искать слабейшее материальное звено врага и давить только на него, пока время не заставит цепь распасться по всей длине. Бедуины — крупнейший ресурс, на котором должна строиться наша война — непривычны к регулярным операциям, но зато обладают подвижностью, выносливостью, уверенностью в себе, знанием страны, разумной храбростью. Их рассредоточенность — это для нас плюс. Следовательно, мы должны максимально растянуть наш фронт, чтобы вынудить турок к наиболее растянутой пассивной обороне, поскольку с материальной точки зрения такая война для них — самая дорогостоящая.

Наш долг — добиться цели с величайшей экономией жизней, поскольку жизни для нас драгоценнее, чем деньги и время. Если бы мы были терпеливы и имели нечеловеческое мастерство, мы могли бы последовать руководству Морица Саксонского и достичь победы без боя, упирая на наши математические и психологические преимущества. К счастью, наша физическая слабость не такова, чтобы этого требовать. Мы богаче турок транспортом, пулеметами, машинами, взрывчаткой. Мы можем развить высокомобильную, хорошо экипированную ударную силу минимального размера и с успехом ее использовать в разрозненных точках турецкой линии, чтобы заставить их усиливать свои посты превыше оборонительного минимума в двадцать человек. Это будет короткий путь к успеху.

Мы не должны брать Медину. Турки там безвредны. В египетской тюрьме они будет стоить нам расходов на пищу и охрану. Мы хотим, чтобы как можно больше турок оставалось в Медине и в любых других отдаленных местах. Наш идеал — чтобы железная работа едва-едва работала, но именно едва-едва, с максимальными потерями и неудобствами. Продовольственный фактор привяжет врага к железной дороге, но его ждут с распростертыми объятиями на Хиджазской железной дороге, и на Трансиорданской железной дороге, и на Палестинской, и на Сирийской дорогах в продолжение всей войны, пока он оставляет нам остальные девятьсот девяносто девять тысячных арабского мира. Если он слишком быстро решит эвакуироваться, чтобы сосредоточить свои силы на малой территории, где его численность даст ему превосходство, нам придется восстанавливать его доверие, сокращая наши предприятия против него. Нашим союзником будет его глупость, так как он хотел бы удерживать, или думать, что удерживает, как можно больше своих старых провинций. Эта гордость своим имперским наследием будет держать его в теперешней нелепой позиции — повсюду фланги и нигде нет фронта.

Я в деталях критиковал господствующую схему. Занимать срединный пункт железной дороги будет накладно, так как для удерживающей его силы будет угроза с каждой стороны. Смешение египетских войск с кочевниками ослабит моральный дух обоих. В присутствии профессиональных солдат бедуины будут стоять в сторонке и глядеть, как они работают, радуясь, что избавлены от ведущей роли. В результате мы получим зависть, а вдобавок к ней неэффективность. Далее, местность племени билли очень сухая, и снабжать крупные войска рядом с железной дорогой технически трудно.

Однако ни мои общие доводы, ни частные возражения не обладали большим весом. Планы были составлены, и приготовления продолжались. Каждый был слишком занят своей собственной работой, чтобы давать мне исключительное право пустить в ход мой план. Все, чего я добился — меня выслушали и с профессиональной точки зрения согласились допустить, что мое контрнаступление может быть полезным отвлекающим маневром. Я разрабатывал с Аудой абу Тайи план похода ховейтат на весенние пастбища Сирийской пустыни. Оттуда мы могли поднять мобильный верблюжий отряд и броситься на Акабу с востока без пушек и пулеметов.

Восточная сторона была неохраняемой, линией наименьшего сопротивления, простейшей для нас. Наш поход был бы крайним примером обходного маневра, поскольку вовлекал нас в путешествие по пустыне на шесть сотен миль, чтобы взять траншеи, лежащие в пределах досягаемости пушек наших судов; но приемлемой альтернативы не было, и этот план был настолько в духе моих постельных раздумий, что его исход мог бы быть счастливым и определенно был бы поучительным. Ауда считал, что с динамитом и деньгами все возможно, и что меньшие кланы вокруг Акабы присоединятся к нам. Фейсал, который уже вышел с ними на связь, тоже считал, что они помогут, если мы прежде достигнем успеха при Маане и затем двинем войско против порта. Пока мы размышляли, флот совершил на этот порт нападение, и пленные турки дали нам такую полезную информацию, что я жаждал отправиться сразу же.

Путь по пустыне до Акабы был таким долгим и таким трудным, что мы не могли брать ни пушек, ни пулеметов, ни припасов, ни солдат регулярной армии. Следовательно, единственным элементом, который мне пришлось бы оторвать от железнодорожного плана, была моя собственная персона; учитывая обстоятельства, этой потерей можно было и пренебречь, поскольку я был так сильно настроен против этого плана, что моя помощь не шла бы от души. Так что я решил идти своим путем, по приказу или без него. Я написал Клейтону письмо, полное извинений, доказывая, что у меня самые благие намерения; и вышел в путь.

Порт Акаба обладал такой естественной силой, что его можно было взять только врасплох с суши; но тот счастливый случай, что Ауда абу Тайи внял Фейсалу, вселил в нас надежду завербовать на побережье достаточное число кочевников восточной пустыни для такого нападения.

Насир, Ауда и я выступили вместе в долгий поход. До тех пор Фейсал был народным вождем; но то, что он оставался в Веджхе, сбросило неблагодарную ношу этой северной экспедиции на мои плечи; я принял ее и связанный с ним бесчестный подтекст как единственные средства к нашей победе. Мы обманули турок и успешно вступили в Акабу.

К девятому мая все было готово, и в полуденном сиянии мы покинули палатку Фейсала, его напутствия звучали нам вслед с вершины горы, пока мы уходили. Вел нас шериф Насир; его лучезарная доброта, которая вызывала ответную преданность даже в развращенных душах, сделала его единственным (и благословенным) вождем для рискованных предприятий. Когда мы выложили ему наши нужды, он немного повздыхал, потому что его тело было изнурено месяцами службы в авангарде, и ум его был изнурен тоже — проходили годы его беспечной юности. Он страшился растущей в нем зрелости с ее созреванием мысли, с ее мастерством, завершенностью, но лишенной той поэзии отрочества, когда жизнь сама по себе и есть смысл жизни. Физически он был еще молод, но его изменчивая смертная душа старилась быстрее, чем его тело — собираясь умереть прежде тела, как у большинства из нас.

Наш короткий переход заканчивался фортом Себейль, на внутренней территории Веджха, где египетские паломники останавливались напиться. Мы разбили лагерь у крупного кирпичного резервуара, в тени крепостной стены или пальм, и привели в порядок все, в чем этот первый переход обнаружил слабые стороны. С нами был Ауда и его сородичи; а также Несиб эль Бекри, дипломатичный уроженец Дамаска, представляющий Фейсала среди поселян Сирии. Несиб обладал умом, положением и опытом предыдущего успешного путешествия по пустыне. Его бодрая выносливость перед лицом приключений, редкая среди сирийцев, причисляла его к нашим товарищам, так же как его политический ум, его способности, его убедительное красноречие, полное юмора, и патриотизм, который часто одерживал верх над стремлением к обходным путям, свойственным его народу. В спутники Несиб выбрал Зеки, сирийского офицера. Сопровождали нас тридцать пять аджейлей под командованием ибн Дейтира, человека, окруженного своим темпераментом, как стеною: отстраненного, умозрительного, самодостаточного. Фейсал составил казну из двадцати тысяч фунтов золотом — все, что он мог позволить и больше, чем мы просили — чтобы платить новобранцам, которых мы надеялись завербовать, и чтобы стимулировать авансами скорость ховейтат.

Этот неудобный груз в четыре центнера золота мы разделили между собой, чтобы избежать происшествий в дороге. Шейх Юсуф, который теперь снова ведал припасами, дал каждому из нас по полмешка муки, сорок пять фунтов которой составляли ограниченный рацион на шесть недель. Их привязали к нашим седлам, и Насир взял достаточно поклажи на вьючных верблюдах, чтобы распределить оставшиеся четырнадцать фунтов на человека, когда мы пройдем первые две недели, съедим некоторую часть и освободим место в мешках.

У нас было немного лишних боеприпасов и несколько лишних винтовок, чтобы делать подарки; и шесть верблюдов, нагруженных легкими пакетами гремучего студня, предназначенного для рельсов, или поездов, или мостов на севере. Насир, великий эмир в своих краях, вез также хорошую палатку для приема посетителей и верблюда с грузом риса для их удовольствия; но рис мы съели сами, с огромным облегчением, когда надоевшая диета из воды и хлеба на воде, неделя за неделей, перестала нас вдохновлять. Будучи новичками в таких путешествиях, мы не знали, что сухая мука была самой легкой и именно поэтому наилучшей пищей для долгого пути. Шесть месяцев спустя ни Насир, ни я не тратили уже транспорт и силы на такую роскошь, как рис.

Мои аджейли: Мухеймер, Мерджан, Али — были дополнены Мохаммедом, послушным растрепанным крестьянским мальчиком из какой-то хауранской деревни, и Гасимом из Маана, клыкастым, желтолицым преступником, который сбежал в пустыню к племени ховейтат, убив турецкое должностное лицо в споре из-за налога на скот. Преступления против сборщиков налогов вызывали у нас своего рода симпатию, и это создало вокруг Гасима некий положительный ореол, далекий от действительности.

Мы казались себе маленьким отрядом, идущим завоевывать новую провинцию, и, всем остальным, очевидно, тоже; в это время Ламотт, представитель Бремона у Фейсала, приехал сделать нашу прощальную фотографию. Чуть позже прибыл Юсуф с добрым врачом Шефиком и братьями Несиба, чтобы пожелать нам удачи в пути. Мы присоединились к обильному ужину, продукты для которого предусмотрительный Юсуф привез с собой. Его большое сердце, наверное, не позволило ему кормить нас одним хлебом — или это было желание дать нам последний пир, прежде чем мы затеряемся среди безводной пустыни мучений.

После того, как они ушли, мы собрались и отправились незадолго до полуночи в следующий переход до оазиса Курр. Насир, наш проводник, уже знал эту местность почти как свою собственную.

Пока мы ехали сквозь лунную и звездную ночь, память уводила его к родному дому. Он рассказал мне об этом доме, выложенном камнем, над прохладными залами которого сводчатые крыши защищали от летней жары, и о садах, где росли все на свете фруктовые деревья, а по тенистым тропинкам между ними можно было легко ходить, не обращая внимания на солнце. Он рассказал мне о колодце, к которому было приспособлено колесо с подвижными ковшами, и волы поднимали их по наклонной тропе, чтобы вода из резервуара скользила в бетонные каналы по краям тропинок или работала в фонтанах на дворе, рядом с крупным резервуаром для плавания, обнесенным решеткой и выложенным сверкающим цементом, в зеленые глубины которого погружались они в полдень вместе с домашними его брата.

Насир, хотя обычно был весел, легко предавался страданиям, и этой ночью он спрашивал себя, почему он, эмир Медины, богатый и владетельный, к тому же имеющий такой дворец, бросил все, чтобы стать слабым вождем отчаянной авантюры в пустыне. В течение двух лет он был выброшен за пределы жизни, всегда сражаясь на передовой армии Фейсала, призываемый в каждом важном случае, пионер в любом начинании; а тем временем турки находились в его доме, ломали его деревья и рубили его пальмы. Даже колодец, сказал он, скрип колес которого звучал шестьсот лет, умолк; земля в саду, потрескавшаяся от жары, становилась пустошью, как те слепые холмы, мимо которых мы ехали.

После четырехчасового марша мы проспали два часа и поднялись вместе с солнцем. Вьючные верблюды, слабые от проклятой веджхской чесотки, двигались медленно, весь день щипая траву. Мы, как легкая кавалерия, прошли бы этот путь легко, но Ауда, который регулировал наши переходы, запретил это, потому что грядущие трудности потребовали бы от наших животных все силы, которые мы могли в них сохранить. Поэтому мы шли спокойной рысцой шесть часов по большой жаре. Летнее солнце среди этого белого песка за Веджхом жестоко слепило нам глаза, и голые скалы с каждой стороны тропы отбрасывали волны жара, от которого болела и кружилась голова. Поэтому к одиннадцати дня мы взбунтовались против намерения Ауды продолжать путь. Итак, мы сделали привал и лежали под деревьями до половины третьего, каждый пытался создать себе плотную, хоть и неровную, тень посредством одеяла, сложенного вдвое и нацепленного на колючки кустов, которые нависали над нами.

Мы спокойно ехали после этой передышки три часа по дну, приближаясь к берегам великой долины; и обнаружили, что прямо перед нами лежит зеленый сад Эль Курра. Белые палатки выглядывали из-за пальм. Когда мы спешились, Расим, Абдулла, Махмуд, врач, и даже старый Мавлюд, кавалерист, вышли приветствовать нас. Они рассказали нам, что шериф Шарраф, которого мы надеялись встретить в Абу Рага, на нашей следующей остановке, был в разъездах несколько дней. Это значило, что спешить некуда, и мы устроили себе выходные, оставшись в Эль Курре на две ночи.

^{Ауда абу Тайи}

Это было радостью для меня; так как нарывы и лихорадка, что сковывали меня в вади Аис, снова стали свежими, превращая каждое путешествие в муку, а каждый привал — в благодатное расслабление воли, обычно натянутой, чтобы продолжать свой труд — и это был случай пополнить наши скудные запасы терпения. Поэтому я тихо лежал и впивал чувство покоя, зелени и присутствия воды, которая делала этот сад в пустыне прекрасным и желанным, как будто уже знакомым. Или просто мы давно не видели свежей весенней травы?

Обитатель Курра, единственный оседлый житель племени беллави, седой Даиф-Алла, трудился вместе со своими дочерьми день и ночь на маленьком участке-террасе, полученном от предков. Он был расположен на южном краю долины, в бухте, защищающей от потока воды массивной стеной неотесанного камня. Посередине его был колодец с чистой холодной водой, над которым стоял кронштейн из глины и грубых столбов. С его помощью Даиф-Алла утром и вечером, когда солнце стояло низко, вытаскивал большие котелки воды и разливал их в глиняные каналы, устроенные так, что тянулись через сад к корням деревьев. Он выращивал низкие пальмы, чтобы их распростертые листья закрывали от солнца его растения, которые в противном случае могли высохнуть в этой безветренной долине. Он растил молодой табак (самый выгодный из его посевов), несколько грядок бобов и дынь, огурцов и баклажанов, смотря по сезону.

Старик жил в хижине из валежника у колодца вместе со своими женщинами и презирал нашу политику, спрашивая, разве эти томительные усилия и кровавые жертвы принесут больше еды и питья? Мы соблазняли его понятиями о вольности, о свободе арабских стран для арабов. «Этот сад, Даиф-Алла, разве он не должен быть твоим собственным?» Однако он не хотел понимать, но встал и ударил себя в грудь с возгласом: «Я — я из Курра».

Он был свободен и ничего не хотел для других: только свой сад для себя. Он не понимал, как другие не находят довольства в такой же умеренности. Его фетровая шапочка, пропитанная потом до свинцового цвета, да и на ощупь как свинец, принадлежала, как он хвастался, еще его деду и была куплена, когда Ибрагим-паша был в Веджхе столетие назад; другим обязательным предметом одежды для него была рубашка, и ежегодно, на деньги, вырученные от табака, он покупал новую рубашку себе, по одной — каждой дочери и одну — своей старой жене.

Все же мы были благодарны ему, так как, кроме того, что он показывал пример довольства жизнью нам, рабам излишних желаний, он продавал овощи; и они, вместе с консервными щедротами Расима, Абдуллы и Махмуда, позволяли нам жить богато. Каждый вечер вокруг костра звучала музыка, не монотонный рев кочевников во всю глотку, не восхитительная гармония аджейлей, но переливы мелодий в четверть тона и трели фальцетов городской Сирии. У Мавлюда в подразделении были музыканты; смущенных солдат приводили каждый вечер играть на гитарах и петь дамасские песни под кофе или любовные стихи своих деревень. В палатке Абдуллы, где я проживал, расстояние, капли воды и листья деревьев приглушали музыку, и она становилась однообразно приятной для уха.

Часто и Несиб эль Бекри доставал свою рукопись песен Селима эль Джезайри, прямого и не слишком щепетильного революционера, который, в минуты досуга между кампаниями, офицерской школой и кровавыми заданиями, выполняемыми для хозяев-младотурок, писал простыми народными словами стихи о свободе, которая придет к его народу. Несиб и его друзья пели эти песни в колеблющемся ритме, вкладывая в слова всю надежду и страсть, их бледные потные лица жителей Дамаска напоминали луну в свете костров. Лагерь солдат погружался в мертвую тишину до конца строфы, и тогда каждый испускал вздох, продолжающий эхо последней ноты. Только старый Даиф-Алла продолжал выплескивать свою воду, уверенный, что когда мы закончим наши глупости, кому-то все же будет нужно покупать его зелень.

Для горожан этот сад был памятью о том мире, что существовал до того, как мы, охваченные безумием войны, ввергли себя в пустыню: для Ауды — неприлично выставленной напоказ растительной роскошью, и он жаждал увидеть пустынный пейзаж. Поэтому мы сократили нашу вторую ночь в раю и в два часа утра ехали вновь по долине. Была кромешная тьма, даже звезды в небе не могли бросить свет на те глубины, где мы блуждали. Этой ночью Ауда был проводником, и, чтобы придать нам уверенность, он повышал свой голос в бесконечном «хо, хо, хо», напеве ховейтат; это был эпос, который пелся на трех нотах, вверх и вниз, вперед и назад, таким резким голосом, что слова были неразличимы. Через некоторое время мы были благодарны ему за пение, поскольку тропа ушла влево, и наша растянутая линия следовала за эхом его голоса, катившимся среди клочковатых черных облаков в лунном свете.

В этом долгом путешествии шериф Насир и двоюродный брат Ауды Мохаммед эль Дейлан, с кислой улыбкой, взяли на себя труд совершенствовать мой арабский, давая мне по очереди уроки классического языка Медины и живого наречия пустыни. Сначала мой арабский состоял из команд на племенных диалектах Среднего Евфрата (форма, которую нельзя назвать нечистой), но теперь он стал беглой смесью хиджазского жаргона и поэзии северных племен, вместе с обиходными словами и выражениями прозрачного наречия Неджда, а также формами литературного языка Сирии. Беглая речь при недостатке грамматики делала разговор со мной вечным приключением для моих слушателей. Незнакомцы воображали, что я, наверное, обитатель какого-то Богом забытого неграмотного района, мусорной свалки разбросанных арабских частей речи.

Однако, поскольку я не понимал и трех слов из песни Ауды, через полчаса его напев надоел мне, а в это время ущербная луна медленно карабкалась вверх по небу, плыла над самыми высокими холмами и бросала обманчивый свет, менее надежный, чем тьма нашей долины. Мы шли, пока утреннее солнце, очень утомительное для тех, кто прошагал всю ночь, не выступило нам навстречу.

Завтрак мы приготовили из собственной муки, это наконец облегчило груз наших верблюдов после того, как мы целыми днями пользовались гостеприимством. Шарраф еще не прибыл в Абу Рага, мы не стремились идти быстрее, чем заставляли трудности с водой; и после еды снова развесили свои укрытия из одеял и лежали до полудня, беспокойно вертясь в их неверной тени, мокрые от пота и постоянно атакуемые мухами.

Наконец Насир дал сигнал к походу, и мы снова пошли в дефиле, окруженные довольно помпезными горами, в продолжение четырех часов; затем мы согласились снова разбить лагерь на дне долины. Там обильно рос кустарник для топлива, а вверх по правой от нас скале были пруды со свежей водой, обеспечившие нам вкусное питье. Насир был изможден; он скомандовал, чтобы готовили на ужин рис, и друзья кормились вместе с нами.

Руководство нашим походом было странным и усложненным. Насир, Ауда и Несиб, принадлежащие к таким несхожим и щепетильным родам, признавали превосходство Насира только из-за того, что я жил с ним как гость и подавал им пример в уважении к нему. Каждый требовал, чтобы с ним советовались о подробностях нашего пути, где и когда мы должны останавливаться. Это было неизбежно с Аудой, сыном войны, никогда не знавшим хозяина, с тех пор, как мальчишкой он в первый раз сел на собственного верблюда. Это было желательно с Несибом, происходившим из привередливого сирийского народа, завистливого, враждебного к чужим достоинствам и не желающего их признавать.

Таким людям требовался боевой клич и знамя извне, чтобы соединить их, и чужак, чтобы вести их, тот, чье превосходство должно быть основано на идее, алогичной, неотрицаемой, дискриминирующей: которую инстинкт мог принять, а разум не нашел бы опоры, чтобы отвергать или одобрять. Для этой армии Фейсала источником уверенности было то, что эмир Мекки, потомок пророка, шериф, был облечен достоинством превыше этого мира, которое сыны Адама могли чтить без стыда. Это был связующий элемент арабского движения, и именно он сообщил им эффективное, пусть и нерациональное, единодушие.

Утром мы выехали в пять часов. Наша долина сузилась, и мы обошли острую шпору, восходя по крутому уступу. Дорога стала скверной козьей тропкой, поднимающейся зигзагом в горы, слишком крутой, чтобы взбираться по ней иначе как на четвереньках. Мы слезли со своих верблюдов и вели их за узду. Скоро нам пришлось помогать друг другу — один толкал верблюдов сзади, другой тянул вперед, подталкивая в самых трудных местах, поправляя поклажу, чтобы им было легче.

Некоторые участки пути были опасны, там, где скалы вздувались и сужали тропу так, что часть груза цеплялась за них и толкала животное к краю скал. Нам пришлось переложить еду и взрывчатку, но, несмотря на все наши труды, мы потеряли в пути двух слабых верблюдов. Ховейтат убили их там, где они, разбитые, лежали, вонзая острый кинжал в горловую артерию рядом с грудью и вытягивая их шеи, так, чтобы они были прижаты к седлу. Мясо сразу же порезали и разделили.

На вершине пути мы были рады найти не цепь гор, а просторное плато, которое медленно спускалось перед нами к востоку. Первые ярды были жесткими и скалистыми, заросшими низким ковром колючек, как вереском, но затем мы вошли в долину белой гальки, в русле которой женщина-бедуинка наполняла свой мех для воды медной чашкой, черпая воду, похожую на молоко, довольно чистую и пресную, из отверстия шириной в фут, вырытого на глубину локтя в камешках. Это был Абу Саад, и ради его имени, ради его воды, а также из-за того, что куски окровавленного мяса бились о наши седла, мы решили, что обоснуемся там на ночь, потратив даже больше времени, чем следовало, прежде чем Шарраф должен был вернуться из экспедиции на железной дороге.

Итак, мы проехали еще четыре мили, чтобы разбить лагерь под развесистыми деревьями, под близко растущими терновыми кустами, внизу пологими, как палатка. Днем они служили колышками для наших одеял, выставленных против ухищрений солнца. Ночью они были будуаром для нашего сна. Мы выучились спать, не имея ничего над головой, кроме луны и звезд, и ничего по сторонам, что охраняло бы нас от ветра и шума ночи; в сравнении с этим было странно, но покойно отдыхать под защитой стен, с крышей над головой, даже если стенами и крышей были только переплетенные веточки, которые выделялись, как темные петли, на фоне неба, расколотого звездами.

Что до меня, я опять был нездоров; лихорадка нарастала во мне, и мое тело было измотано нарывами и трением о потное седло. Когда Насир без моей подсказки остановился на полпути, я обернулся и тепло его поблагодарил, к его удивлению. Мы были теперь среди известняка на гребне Шефа. Перед нами лежало крупное темное поле лавы, и поблизости — единая цепь красных и черных скал из песчаника с конусообразными вершинами. Ветер на высоком плоскогорье не был таким теплым; утром и вечером он свободно обдувал нас, что освежало после замершей неподвижности долин.

Мы позавтракали верблюжьим мясом, и, уже веселее, отправились на следующее утро вниз по мягко спускающемуся плато из красного песчаника. Затем мы пришли к первому обрыву поверхности, острому проходу ко дну заросшей кустами песчаной долины, с каждой стороны которой обрывы и вершины из песчаника, которые становились все больше по мере нашего движения, резко выделялись на утреннем небе. Они были в тени, на дне, и в воздухе чувствовалась сырость и гниль, как будто из них сочилась влага. Края скал вокруг нас были странно подрезаны, как фантастические парапеты. Мы шли по извилистому пути в глубь местности, пока, полчаса спустя, под острым углом не вступили в вади Джизиль, главную сточную канаву среди этих областей песчаника, окончание которых мы видели около Хедии.

Джизиль был глубокой горловиной около двухсот ярдов в ширину, полной тамариска, который опутывал корнями дрейфующий песок на дне, а также мягкие берега в двадцать футов, где только вихри потока или ветры отложили более плотную пыль под скалами. Берега долины с каждой стороны были из ровного песчаника, с красными прослойками множества оттенков. Сочетание темных скал, розовой поверхности и бледно-зеленого кустарника было отрадой для глаз, которые месяцами довольствовались солнцем и черной, как сажа, тенью. Когда пришел вечер, заходящее солнце залило одну сторону долины малиновым жаром, оставляя другую в пурпурной тени.

Наш лагерь был расположен на волнистых дюнах поросшего травой песка слева в долине, где узкая расщелина образовала обратный поток воды, и был вырыт бассейн, в котором задерживался солоноватый остаток воды с прошлой зимы. Мы послали человека за новостями в долину к зарослям олеандра, когда увидели белые вершины палаток Шаррафа. Его самого ждали на следующий день; так что мы провели две ночи в этой гулкой местности среди необычных красок. Солоноватый пруд годился для наших верблюдов, и в нем же мы купались в полдень. Затем мы ели, щедро тратили время на сон, и бродили в ближайших долинах, глядя на горизонтальные полосы розового, коричневого, кремового и красного цвета, которые образовывали общий красный тон скал, восхищаясь разнообразными дорожками, тонкими, как карандашные линии светлой или темной окраски, нарисованные на ровной скале. Один день я провел позади загона из плит песчаника, построенного каким-то пастухом, в теплом мягком воздухе и солнечном свете, под басовитый напев ветра, что стучался в грубую стену над моей головой. Долина была преисполнена покоем, и продолжительный шум ветра не делал его надоедливым.

Мои глаза были закрыты, и я дремал, когда молодой голос заставил меня взглянуть на беспокойного аджейля, незнакомого мне, по имени Дауд, который сидел рядом со мной. Он взывал к моему состраданию. Его друг Фаррадж из шалости поджег их палатку, и Саад, капитан аджейлей Шаррафа, собирался избить его в наказание. Если бы я вмешался, его могли бы отпустить. Случилось так, что Саад, сразу после этого, пришел ко мне, и я выложил ему дело, в то время как Дауд сидел, глядя на нас, с чуть приоткрытым ртом, в ожидании; его веки сузились вокруг больших темных глаз, и его прямые брови морщились от беспокойства. Зрачки Дауда, поставленные немного внутрь от центра глазного яблока, придавали ему вид напряженной готовности.

Ответ Саада был неутешительным. С этой парочкой всегда что-нибудь да приключалось, и в последнее время их штучки стали настолько возмутительными, что суровый Шарраф приказал выставить их примером. Все, что он мог сделать ради меня — позволить Дауду разделить приговор. Дауд ухватился за эту возможность, поцеловал руку мне и Сааду, и побежал по долине, пока Саад, смеясь, рассказывал мне истории об этой знаменитой паре. Они были примером восточной привязанности между мальчиками, которую изоляция женщин сделала неизбежной. Такие дружбы часто вели к любви мужчин, которая глубиной и силой превосходила наше самодовольство, сосредоточенное на плотском. Пока они были невинны, то были пламенны и не стыдились этого. Если вмешивалась сексуальность, они переходили к таким же приземленным отношениям «ты — мне, я — тебе», как и брачные.

На следующий день Шарраф не пришел. Наше утро прошло в разговорах с Аудой о походе на фронт, в то время как Насир указательным и большим пальцем зажигал шипящие спички из коробки, светившие на всю палатку и прямо на нас. В разгар веселья две сгорбленные фигуры со страданием в глазах, но кривыми улыбками на губах, прихромали сюда и приветствовали нас. Это был стремительный Дауд и его лучший друг, Фаррадж; красивое создание с мягкими чертами, похожий на девочку, с невинным гладким лицом и заплаканными глазами. Они сказали, что пришли для того, чтобы мне служить. Я не нуждался в их услугах и ответил, что они после побоев не смогут ехать в седле. Они возразили, что поедут без седла. Я сказал, что я простой человек и не люблю окружать себя слугами. Дауд отвернулся, подавленный и рассерженный; но Фаррадж настаивал, что нам нужны люди, и что они последуют за мной для компании, из благодарности. В то время как более упрямый Дауд противился, он перешел к Насиру и встал перед ним на колени, и все женственное в нем проявилось в этом порыве. В конце концов, по совету Насира, я взял их обоих, главным образом потому, что они казались такими юными и чистыми.

Шарраф задерживался еще и на третье утро, но затем мы услышали его приближение, так как арабы его отряда палили длинными очередями в воздух, и эхо разлеталось по изгибам долины, и даже пустынные холмы, казалось, присоединились к салюту. Мы оделись в самое чистое для выхода и приблизились к нему. Ауда надел свои обновки, купленные в Веджхе: шинель мышиного цвета с бархатным воротником и желтые резиновые ботинки: и это в сочетании с его струящимися волосами, с его изможденным лицом усталого трагика! Шарраф был в хорошем настроении, так как взял пленных на железной дороге, взорвал рельсы и водопропускную трубу. Среди новостей он сообщил, что в вади Дираа, у нас на пути, есть пруды дождевой воды, недавно выпавшей и пресной. Это сокращало наш безводный путь в Феджр на пятьдесят миль и снимало опасность жажды; большое преимущество, так как наш общий запас воды составлял примерно двадцать галлонов на пятьдесят человек: что было скудным, на пределе безопасности.

На следующий день мы оставили Абу Рага около полудня, без сожалений, так как это прекрасное место было нездоровым для нас, и лихорадка беспокоила нас в течение трех дней, пока мы были заточены в нем. Ауда вел нас по прилегающей долине, которая скоро расширилась в долину Шегг, где песок был ровным. Вокруг, разбросанные и расколотые, лежали островки и вершины красного песчаника, сгруппированные, как наледь, подточенные ветром у подножия до такой степени, что они, казалось, вот-вот упадут и перекроют дорогу, виляющую между ними узкими тропками, на вид непроходимыми, но они всегда сообщались друг с другом. Через этот лабиринт Ауда вел нас без колебаний, продираясь сквозь него на своем верблюде, выставив локти, балансируя руками и раскачивая плечами.

На земле следов не было, так как ветер постоянно подметал песчаную поверхность, как огромная щетка, сметая следы тех, кто прошел последним, пока поверхность не покрывалась снова бесчисленными волнообразными дорожками нетронутого песка. Лишь комья сухого верблюжьего навоза, круглые, как орехи, и легче песка, оставались на этой ряби.

Они катались вокруг, и пронизывающий ветер сгонял их в кучи по углам. Видимо, с их помощью, а также благодаря своему несравненному чувству дороги, Ауда узнавал путь. Для нас изгибы гор были постоянным поводом для раздумий и удивления; их зернистая поверхность, красный цвет и изогнутые точеные дорожки песка смягчали на них солнечный свет, давая облегчение нашим слезящимся глазам.

На середине перехода мы заметили пять или шесть всадников, которые двигались от железной дороги. Я был впереди с Аудой, и мы ощутили ту захватывающую дрожь: «друг или враг?», которая всегда возникала при встрече с неизвестными в пустыне, мы осторожно подъезжали к стороне наблюдательной позиции, чтобы рука с винтовкой оставалась свободной для выстрела; но, когда они подошли ближе, мы увидели, что они были из арабских войск. Первый, неловко сидевший на неуклюжем верблюде, съезжая с манчестерского деревянного седла Британского верблюжьего корпуса, был светловолосым англичанином с лохматой бородой и в оборванной форме. Это, догадались мы, должен быть Хорнби, неистовый инженер, ученик Ньюкомба и его соперник в разрушении рельсов. После того, как мы обменялись приветствиями при первой встрече, он рассказал мне, что Ньюкомб недавно уехал в Веджх обсудить свои трудности с Фейсалом и составить свежие планы их преодоления.

Ньюкомб постоянно испытывал трудности из-за своего избытка рвения. Он привык делать в четыре раза больше, чем любой другой англичанин: и в десять раз больше того, что арабы считали нужным и мудрым. Хорнби плохо говорил по-арабски, а Ньюкомб — недостаточно, чтобы убеждать, хотя достаточно, чтобы отдавать приказы; но приказам здесь было не место. Упрямая пара проводила недели у края железной дороги, почти без помощников, часто без пищи, пока у них не иссякала взрывчатка или не истощались верблюды, вынуждая их вернуться. Пустынные холмы делали эти поездки голодовкой для верблюдов, и они изматывали лучших животных Фейсала, одного за другим. В большей степени это была вина Ньюкомба, так как он путешествовал рысью; к тому же как геодезист он не мог устоять, чтобы не взглянуть на местность с каждой высокой горы, утомляя свой эскорт, который должен был или бросить попутчика в дороге на произвол судьбы (обрекая себя на долгий позор), или, следуя за ним, загонять своих драгоценных и незаменимых верблюдов. «Ньюкомб как огонь, — жаловались они, — он сжигает врага и друга», — и они восхищались его поразительной энергией, опасаясь, как бы не стать его следующими жертвами среди друзей.

Арабы рассказывали мне, что Ньюкомб не мог заснуть, не положив голову на рельсы, и что Хорнби перегрызал шпалы зубами, когда не срабатывал пироксилин. Это были легенды, но за ними стояло понимание их ненасытной жажды разрушать, пока разрушать больше будет нечего. Они задавали работу четырем батальонам турецких железнодорожников, которые ремонтировали кульверты, отцепляли спальные вагоны, соединяли новые рельсы; а пироксилин все прибывал и прибывал из Веджха тоннами, чтобы удовлетворить наших подрывников. Это было чудесно, но их излишнее совершенство обескураживало наши слабые отряды, заставляя их стесняться показывать свои более скромные таланты: так Ньюкомб и Хорнби оставались одиночками, а могли бы пожать семикратные плоды, если бы поощряли подражание.

На закате мы достигли северной границы местности разрушенного песчаника и поехали по новой равнине, на шестьдесят футов выше старой, черно-синей и вулканической, покрытой расколотыми, стертыми кусками базальта, размером с кулак, аккуратно лежащими, как булыжная мостовая, на поверхности тонких, твердых черных обломков шлака. Удары дождевых струй, видимо, долго поработали над этими каменными поверхностями, смывая легкую пыль сверху и из промежутков, пока камни, сдвинутые близко друг к другу, ровным ковром, и они закрывали от прямого воздействия погоды соленую грязь, которая заполняла промежутки среди потока лавы внизу. Идти было легче, и Ауда отважился не делать остановки, когда стемнело, и идти на Полярную звезду.

Было очень темно; ночь была довольно ясная, но черный камень под ногами поглощал свет звезд, и в семь часов, когда, наконец, мы сделали привал, только четверо из нашего отряда были рядом с нами. Мы добрались до мягкой долины с еще сырым, мягким песчаным дном, полным колючего кустарника, к сожалению, непригодного в пищу для верблюдов. Мы бегали, вырывали с корнем эти горькие кусты и сваливали их в большой костер, а потом Ауда его зажег. Когда огонь разгорелся, к нашей группе медленно проползла длинная черная змея; мы, должно быть, принесли ее, спящую, вместе с хворостом. Пламя освещало темную равнину, как маяк для усталых верблюдов, которые так задержались сегодня, что только через два часа прибыла последняя группа. Люди распевали песни, так громко, как только могли — отчасти, чтобы подбодрить себя и своих голодных животных на призрачной равнине, отчасти, чтобы мы могли узнать в них друзей. Нам, пригревшимся у теплого огня, хотелось одного — чтобы они медлили как можно дольше.

Ночью некоторые из верблюдов заблудились, и нашим людям пришлось искать их так долго, что было почти восемь, когда мы испекли хлеб и поели, и только потом выехали. Наш путь лежал через еще одно поле лавы, но было утро, мы набрались сил, и камни, казалось, попадались реже, и твердые участки песка часто хоронили их под собой, укрывая так гладко, что идти по нему было легко, как по теннисному корту. Мы ехали быстро шесть-семь миль, и затем свернули на западную сторону низкого шлакового кратера через темный, каменистый водораздел, отделявший Джизиль от бассейна, по которому проходили рельсы. Эти крупные водные системы здесь, в своем разливе, были мелкими песчаными руслами, включая желтые линии через сине-черную равнину. С высоты мы видели землю, открытую, с разноцветными равнинами на протяжении миль, похожую на карту.

Мы упорно шли до полудня, и затем до трех часов просидели на голой земле; нелегкий привал, сделанный по необходимости — из-за страха, что удрученные животные, так давно не знавшие иных путей, кроме песчаных дорог прибрежной равнины, могут исцарапать свои нежные ноги о камни, раскаленные солнцем, и захромают в пути. Затем мы сели в седло, дорога стала труднее, и мы были вынуждены постоянно обходить крупные поля с грудами базальта или глубокие желтые водоразделы, которые врезались в корку мягких камней внизу. Через некоторое время красный песчаник снова выходил на поверхность причудливыми колоннами, из которых более твердые слои выступали, как нож, за мягкой осыпающейся скалой. Наконец эти руины песчаника стали попадаться чаще, как вчера, и стояли группами у нашей дороги, одинаковые, в шахматном порядке, на ярды света и тени. Вновь мы подивились, с какой уверенностью вел Ауда наш маленький отряд через запутанные скалы.

Мы прошли их и снова вступили в вулканическую местность. Маленькие прыщеватые кратеры стояли по сторонам, часто по два-три вместе, и хребты из высокого разбитого базальта вели от них беспорядочными тропками через пустынные гребни; но эти кратеры выглядели старыми, а не острыми и хорошо сохранившимися, как в Рас Гара около вади Аис, но изношенными, и опускались, иногда почти до уровня поверхности, у крупного залива, разломанные в центральной впадине. Базальт, выходивший из них, был грубым, шаровидным, как сирийский долерит. Ветры, несущие песок, отполировали его внешние поверхности до разъеденной гладкости апельсиновой корки, и солнечный свет преображал его синеву в безнадежную серость.

Между кратерами базальт был разбросан маленькими тетраэдрами, со стертыми и закругленными углами, камень к камню, как мозаика, в русле розово-желтой глины. Дороги, протоптанные по таким ровным поверхностям постоянным движением верблюдов, были очень четкими, поскольку неуклюжие шаги верблюдов сталкивали плиты к краям тропы, и тонкая грязь в сырую погоду заполняла их, бледная на синем фоне. Менее утрамбованные дороги сотнями лет были узкими лестницами через каменные поля, и каждый конский след был наполнен чистой желтой глиной, а между двумя следами оставались перегородки из сине-серого камня. После пространств такой каменной кладки было поле угольно-черного пепельного базальта, твердого, как цемент, в обожженной солнцем глине, а затем — долина мягкого черного песка, где было больше скал из выветрившегося песчаника, которые поднимались из черноты, или из волн занесенных ветром красных и желтых зерен, последствий их же разрушения.

Ничто в этом походе не внушало уверенности. Мы чувствовали себя в зловещей местности, непригодной для жизни, враждебной даже той жизни, что проходила мимо, по тем редким дорогам, которые время проложило по ее поверхности. Мы невольно выстраивали в одну колонну усталых верблюдов, нерешительно идущих через валуны шаг за шагом, час за часом. Наконец Ауда показал на гребень больших изогнутых скал впереди, высотой в пятьдесят футов, лежащих по порядку один на другом, как будто скорчившись и сморщившись в тени. Это была граница лавы; и мы с ним поехали вместе, и увидели впереди открытую покатую равнину (вади Аиш) с прекрасным кустарником и золотистым песком, с зелеными кустами, разбросанными там и сям. В отверстиях, которые кто-то выкопал после грозы трехнедельной давности, задерживалась вода, совсем немного. Мы разбили лагерь поблизости и отпустили наших разгруженных верблюдов попастись до вечера как следует, в первый раз после Абу Рага.

Когда они разбрелись по земле, на горизонте с востока показались верховые, направляясь к воде. Они прибыли слишком неожиданно, чтобы ждать от них добра, и стреляли в наших пастухов, но остальные из нас сразу побежали по расколотым рифам и буграм, с выстрелами или криками. Услышав, как нас много, они отступили так быстро, как позволяли их верблюды; и с гребня на закате мы увидели, что их всего дюжина, и они убегали к рельсам. Мы были рады, что они так старательно нас избегают. Ауда считал, что это был патруль из Шаммара.

На рассвете мы сели в седло, чтобы сделать короткую остановку в Дираа, о прудах которого рассказал нам Шарраф. Первые мили шли через благодатный песок и кустарник вади Аиш, а затем мы пересекли платформу простой лавы. Затем была мелкая долина, наполненная колоннами, грибами и башенками из песчаника, даже больше, чем вчера. Это была причудливая местность, где высились каменные кегли от десяти до шестидесяти футов в высоту. По песчаным тропам между ними мог пройти только один всадник, и наша длинная колонна вслепую петляла вокруг, и вряд ли дюжина из нас могли смотреть с одной точки одновременно. Эти каменные завалы были, наверное, шириной в треть мили и тянулись, как красные заросли, вправо и влево от нашей дороги.

За его пределами тропа над черными выступами изломанного камня вела нас на плато, где валялись небольшие черно-синие осколки базальта. Через некоторое время мы вступили в вади Дираа и шагали по ее руслу час или больше, то по разбросанным серым камням, то по песчаному дну между низкими губами скал. Опустошенный лагерь с разбросанными вокруг банками из-под сардин был приметой, что здесь прошли Ньюкомб и Хорнби. Сзади располагались прозрачные пруды, и мы остановились там до полудня, ведь мы были рядом с железной дорогой и должны были наполнить водой наши желудки и наши немногочисленные меха, готовясь к долгому броску на Феджр.

На привале Ауда пришел посмотреть, как Фаррадж и Дауд смазывают моего верблюда маслом, чтобы облегчить нестерпимый зуд от чесотки, которая недавно высыпала у него на морде. Сухие пастбища местности билли и зараженные земли Веджха сыграли дурную шутку с нашими животными. Во всем заводе верховых верблюдов Фейсала не было ни одного здорового; в нашей маленькой экспедиции каждый верблюд слабел с каждым днем. Насир сильно беспокоился, как бы многие не пали под нами на форсированном марше, оставив своих всадников посреди пустыни.

У нас не было лекарств от чесотки, и мы немного могли сделать, несмотря на необходимость. Однако после смягчения и смазывания мое животное чувствовало себя лучше, и мы повторяли это так часто, как только Фарраджу и Дауду удавалось найти масло в нашем отряде. Эти двое мальчишек доставляли мне большую радость. Они были смелее и бодрее, чем обычно бывают арабские слуги. Как только прошли их раны, они выказали себя деятельными, хорошими наездниками, охочими до работы. Мне нравилось их вольное обращение со мной и восхищало их инстинктивное взаимопонимание, противостоящее тяготам мира.

К четверти четвертого мы были в седле, спускаясь по вади Дираа к крутым и высоким волнам поднимающегося песка, иногда с вершинами, выступающими на жестких красных скалах. Через некоторое время трое-четверо из нас, опередив основную часть, вскарабкались на четвереньках на песчаную вершину, чтобы разглядеть железную дорогу. Видно было плохо, и эта нагрузка превышала наши возможности, но мы были немедленно вознаграждены, так как рельсы казались тихими и заброшенными, на зеленой равнине в устье глубокой долины, по которой остальная компания осторожно шла с оружием наготове.

Мы посмотрели, нет ли людей на дне узкой песчаной впадины, когда изучали рельсы. Все было, действительно, мирным и пустынным, вплоть до покинутого блокгауза, стоящего среди буйных трав и сорняков, как на заплате, между нами и рельсами. Мы подбежали к краю скалы, спрыгнули в мелкий сухой песок и покатились по великолепному спуску, резко остановившись, не избежав при этом ушибов, только на уровне земли, у колонны. Мы сели в седло и поторопили верблюдов на пастбище, оставили их там, сбежали к рельсам и покричали остальных.

Этот беззаботный переход был для нас благословением, так как Шарраф серьезно предупредил нас о вражеских патрулях пехоты на мулах и верблюжьего корпуса, подкрепленных постами пехоты в траншеях и на вагонетках с пулеметами. Наших верховых верблюдов мы загнали в траву, чтобы несколько минут попасти, а вьючные верблюды шли через долину, железную дорогу и дальнюю равнину, пока не укрылись в песке и скалах устья позади рельсов. Тем временем аджейли развлекали нас, закладывая пироксилин и заряды гремучего студня под рельсы там, где мы переходили — насколько позволяло время. Когда наших чавкающих верблюдов увлекли в безопасное место на дальней стороне рельсов, мы начали в правильном порядке зажигать запалы, наполняя пустую долину эхом повторяющихся взрывов.

Ауда прежде не знал динамита, и с удовольствием ребенка, впервые попробовавшего что-то новое, выдал нам торопливые стихи о его славной мощи. Мы перерезали три телеграфных провода и привязали свободные концы к седлам шести верховых верблюдов ховейтат. Удивленные животные с трудом двинулись в восточные долины, таща за собой все растущую ношу гремящей, перепутанной проволоки и столбов, которые вырывало за земли, и они валились позади. Наконец верблюды больше не могли двигаться. Тогда мы отпустили их на волю и поехали, смеясь, за караваном.

Пять миль мы следовали, пока заходило солнце, между гребнями, которые, казалось, уходили вниз, перед нами, как пальцы руки от костяшек. Наконец, их подъемы и спуски стали слишком острыми, чтобы наши слабые животные могли переходить их в темноте, и мы сделали привал. Поклажа и основная часть наших всадников были еще перед нами, сохраняя преимущество, которого они достигли, пока мы развлекались на железной дороге. В ночи мы не могли их найти, потому что турки громко стреляли и кричали сзади в темноте со своих станций, и мы сочли благоразумным вести себя тихо, не зажигая костров и не посылая сигналов, чтобы не привлекать внимания.

Однако ибн Дейтир, командующий главными силами, оставил позади связующую колонну, и вот, прежде чем мы заснули, двое прибыли к нам и доложили, что остальные встали лагерем в безопасности, в укромной впадине на крутом песчаном берегу, чуть поодаль. Мы вновь перебросили наши седельные сумки через спины верблюдов и поехали рысью за проводниками во мраке (этой ночью луна была совсем на исходе), пока не добрались до их тихого пикета на гребне, и тогда без слов улеглись рядом с ними.

Утром Ауда поднял нас еще до четырех. Мы взбирались по горам, пока наконец не перешли хребет, а затем спустились по песчаному уступу. Наши верблюды тонули в песке по колено, изо всех сил держась прямо и цепляясь за землю. Они были способны продвигаться, только бросаясь вниз по их неверной поверхности, вытаскивая свои ноги весом всего тела. На дне мы оказались у истока долины, шедшей к железной дороге. Еще через полчаса мы были на ее разливе, и были напротив низкого края плато, водораздела между Хиджазом и Сирханом. Еще десять ярдов, и мы были за склоном к Красному морю в Аравии, где открывалась тайна его центрального водоснабжения.

На вид это была равнина с бесконечным обзором вниз по горам к востоку, где мягкие равнины, одна за другой, медленно спускались вдаль, хотя далью это можно было назвать лишь потому, что там синева была нежнее и дымка плотнее. Восходящее солнце затопляло эту нисходящую равнину идеальным светом, бросая длинные тени на почти неразличимые хребты, и на всю жизнь, на всю игру этой сложной земельной системы — но тени мимолетные, так как, пока мы смотрели, они двигались к рассвету, трепетали в последний миг за берегами, породившими их, и пропадали, как простые знаки. Начиналось настоящее утро: река солнечного света, мучительно бьющего в лицо каждому из нас, кто двигался, лилась безраздельно на каждый камень пустыни, которую нам предстояло перейти.

Ауда свернул на северо-восток, держа путь на небольшую седловину, которая соединялась с низким хребтом Угала и вела к высокому холму на водоразделе, слева от нас или к северу, примерно на три мили. Мы пересекли седловину через четыре мили, и у нас под ногами оказались мелкие русла ручьев. Ауда показал на них, сказав, что они текут к Небку в Сирхане, и что мы будем следовать их волнистому руслу на север и восток, к летнему лагерю ховейтат.

Несколько позже мы уже шли через низкий гребень из кусков песчаника, сланцевого происхождения, иногда довольно мелких, но иногда и крупных плит, по десять футов с каждой стороны и толщиной где-то в четыре дюйма. Ауда поравнялся с моим верблюдом и, указывая палкой, побуждал меня записывать на карте имена и природу этих мест. Долины слева от нас назывались Сейяль Абу Арад, они поднимались из Сельхуба и подпитываемые многими потоками от крупного водораздела, который продолжался к северу, к Джебель Рифейя до Тебука. Долины справа назывались Сийаль эль Кельб, от Аджаила Аджидат эль Джемалейн, Лебды и других хребтов, которые склонялись вокруг нас дугой к востоку и северо-востоку, служа границей для великого водораздела, выступающего на равнину. Эти две водные системы соединялись в пятидесяти милях перед нами, в Феджре — такое название носили племя, колодец и долина, где располагался этот колодец. Я запросил пощады от всех этих названий, уверяя, что не занимаюсь описанием нетронутых мест и не испытываю географического любопытства; и старик, очень довольный, начал излагать мне личные замечания и новости о вождях — тех, что шли с нами и тех, навстречу которым шли мы. Его рассудительная беседа скоротала медленный переход в отвратительной пустоши.

Бедуины Феджр, чьей собственностью были эти земли, звали нашу равнину Эль Хоуль, потому что она была запустелой[73]; мы ехали, не встречая признаков жизни — ни следов газелей, ни ящериц, ни крысиных нор, ни даже птиц. Мы сами чувствовали себя здесь крошечными, и наше спешное движение через эту бесконечность было тщетными усилиями, как будто мы не двигались с места. Единственным звуком было эхо в пустоте, словно мы ступали по мостовой, над сводом прогнивших каменных плит друг под другом, прогибавшихся под ногами наших верблюдов, и тихий, но пронизывающий шорох песка, ползущего к западу под горячим ветром вдоль изъеденного песчаника, под более твердыми нависающими выступами, придающими каждому рифу очертания обглоданной корки.

Это был душный ветер, как из печи, в Египте он означал, что идет хамсин[74]; и, по мере того как день тянулся, и солнце поднималось в небе, ветер усиливался и все больше наполнялся пылью Нефуда, великой песчаной пустыни Северной Аравии, близкой к нам, но не видимой за дымкой. К полудню этот ветер был уже почти бурей, такой сухой, что наши сморщенные губы потрескались, кожа на лицах была в ссадинах, а веки, казалось, стали зернистыми и завернулись назад, обнажив высыхающие глаза. Арабы натянули свои головные платки, высунув только носы, и опустив складки над бровями, как козырьки, оставив узкую щель для обозрения, которая могла свободно откидываться.

Такой ценой, задыхаясь, они сохраняли свою плоть невредимой, так как боялись частичек песка, которые, раздражая ссадины, превращали их в болезненные раны: но, с моей стороны, мне всегда даже нравился хамсин, поскольку он казался мучением, которое направляет против человечества некая целеустремленная злая воля, и было лестно встречать его так прямо, бросая вызов его силе и преодолевая его избыточность. Также удовольствием были соленые капли пота, которые капали с клока длинных волос над моим лбом и падали на щеку, как ледяная вода. Сначала я развлекался тем, что ловил их ртом, но, по мере того как мы ехали дальше в пустыню, и проходили часы, ветер становился сильнее, пыль плотнее, жара ужаснее. Прошла вся видимость дружеского соревнования. Шаг моего верблюда дополнительно увеличивал раздражение от удушливых волн пыли, сухость которых разъедала мою кожу и причиняла такую боль в горле, что и три дня спустя я не мог съесть много нашего тяжелого хлеба. Когда, наконец, пришел ветер, я был доволен, что мое обожженное лицо все же чувствовало другой, более мягкий воздух ночи.

Мы шли рысью весь день (даже если бы не было ветра, запрещающего нам такую роскошь, как привал в тени одеял, мы не могли больше себе это позволить, если хотели прибыть в Эль Феджр несломленными и на сильных верблюдах), и ничто не могло заставить нас расширить глаза или продумать какую-нибудь мысль до трех часов дня. Затем, под двумя природными курганами, мы пришли на хребет, переходящий наконец в холм. Ауда осипшим голосом плевался в меня все новыми географическими названиями.

Далее на запад сходил долгий спуск, медленные ступени поверхности из промытого гравия с полосами беспорядочных долин. Ауда и я вместе припустили вперед, чтобы отдохнуть от невыносимой медлительности каравана. С этой стороны под закатным жаром скромная стена холмов преграждала нам путь на север. Сразу за ними Сейль Абу Арад, сворачивая на восток, вилась впереди нас в русле на добрую милю шириной и на какие-то дюймы глубиной, с кустарником, сухим, как мертвое дерево, который трескался и ломался, оставляя в руках маленькие пыльные струйки, когда мы начали собирать его для костра, чтобы показать остальным место нашего привала. Собирали мы его, собирали, пока не набрали большую кучу, а затем обнаружили, что ни у одного из нас нет спичек.

Основная часть отряда не прибывала еще час или даже больше, а тем временем ветер совсем уже стих, и вечер, тихий, черный и переполненный звездами, сошел на нас. Ауда поставил часовых на ночь, так как район был на границе с отрядами разбойников, а в темное время друзей в Аравии не бывает. Мы покрыли около пятидесяти миль за этот день; все, что мы могли на этом отрезке пути, и достаточно для нашей программы. Итак, мы остановились на ночь; отчасти — потому что наши верблюды были слабыми и больными, и пастбище много для них значило, а отчасти — потому что ховейтат не знали близко эту местность и боялись заблудиться, если они поедут наудачу, ничего не видя.

На следующий день мы выехали до рассвета в русло Сейль Абу Арад, пока белое солнце всходило над холмами Зиблият перед нами. Мы свернули дальше на север, чтобы срезать угол долины, и остановились на полчаса, пока не увидели, как подходит основной отряд. Затем Ауда, Насир и я, не в состоянии больше безвольно сносить удары солнца, как молотом, по нашим головам, рванули вперед тряской рысью. Почти сразу же мы потеряли из виду остальных среди лимфообразных душных испарений, пульсирующих вдоль равнины; но дорога по кустистому руслу вади Феджр была ясно видна.

К полудню мы достигли нашего желанного колодца. Он было около тридцати футов глубиной, вымощен камнем и по виду древний. Воды было много, несколько солоноватой, но не противной на вкус, если пить ее свежей: хотя в мехах она скоро становилась отвратительной. Долину наполнил водой какой-то ливень прошлого года, и поэтому она была обильным, сухим и безводным пастбищем; туда мы отпустили наших верблюдов. Подошли все остальные, набрали воды и испекли хлеб. Мы позволили верблюдам прилежно пастись до ночи, затем напоили их снова, и разместили на ночь под берегом, в полумиле от воды, с тем, чтобы оставить колодец на безопасном расстоянии, если он понадобится разбойникам в темное время. Но наши часовые не слышали никого.

Как обычно, мы были в пути до рассвета, хотя перед этим сделали легкий переход; но знойный блеск пустыни стал таким мучительным, что мы порешили провести полдень в каком-нибудь укрытии. Через две мили долина расширилась, и затем мы пришли к низкому, разрушенному утесу на восточном берегу, напротив устья Сейль Рауга. Здесь местность выглядела зеленее, и мы попросили Ауду раздобыть нам дичи. Он послал в одну сторону Заала, а на восток поехал сам, через открытую равнину, простиравшуюся за пределы поля зрения, пока мы свернули к скалам и нашли под их осыпавшимися склонами и срезанными уступами множество тенистых уголков, прохладных, несмотря на солнце, и которые давали отдохнуть нашим непривычным глазам.

Охотники вернулись до полудня, каждый с хорошей газелью. Мы наполнили мехи для воды в Феджре и могли ими воспользоваться, так как рядом была вода Абу Аджадж; итак, в нашем каменном логове был пир — хлеб и мясо. Эти поблажки среди долгих тягот длинных непрерывных переходов были благословением для изнеженных горожан: для меня, для сирийских слуг Зеки и Несиба и в меньшей степени — для самого Несиба. Учтивость Насира как хозяина и врожденный запас доброты побуждали его оказывать нам изысканное внимание, когда позволяла дорога. Его терпеливые уроки во многом позволили мне потом сопровождать кочевых арабов в походе, не нарушая их порядка и скорости.

Мы отдыхали до двух часов дня и достигли нашей остановки, Хабр Аджадж, прямо перед закатом, после скучной поездки по еще более скучной равнине, которой продолжалась вади Феджр на много миль к востоку. Пруд, образованный дождем в этом году, уже зарастал и был соленым, но годился для верблюдов, и люди тоже могли выпить такую воду. Он лежал в мелкой двойной впадине в вади Феджр, течение которой наполнило его на глубину двух футов, на территории двухсот ярдов в ширину. На его северном краю был низкий холмик из песчаника. Мы думали найти ховейтат здесь; но трава была вся ощипана, вода загажена их животными, где бы они ни проходили. Ауда искал их следы, но не мог найти ничего: бури вымели на песке чистые новые волны. Однако, поскольку они пришли сюда их Тубаика, они, должно быть, продолжили путь в Сирхан; и, двинувшись на север, мы должны были найти их.

Следующий день, несмотря на то, что время тянулось бесконечно, был только четырнадцатым днем пути из Веджха; и солнце снова ополчилось на нас в пути. Днем мы наконец оставили вади Феджр и держали путь в Арфаджу в Сирхане, пункт достаточно восточный к северу. Соответственно, мы отклонились вправо, через ровную местность известняка и песка, и увидели отдаленный край Великого Нефуда, знаменитого пояса песчаных дюн, отрезающего Джебель Шаммар от Сирийской пустыни. В числе известных путешественников ее пересекали Палгрейв, Бланты[75] и Гертруда Белл, и я упрашивал Ауду немного срезать путь, позволив нам вступить в пределы Нефуда (и в их число); но он прорычал, что люди ходят в Нефуд только по необходимости, когда совершают набеги, и что сын его отца не ездил еще в набеги на спотыкающемся чесоточном верблюде. Наша задача — живыми добраться до Арфаджи.

Поэтому мы благоразумно шли дальше, по однообразному блистающему песку и еще более трудным полосам «джиаан», отполированной глины, белой и гладкой, как бумага, часто на целые квадратные мили. Эти полосы сияли, как стекло, отражая солнце нам в лицо, и мы ехали, а этот свет падал прямыми стрелами нам на головы, и его отражение поблескивало вверх с земли сквозь наши веки, не служившие нам защитой. Это было не упорное давление, но переменная, текучая боль, она то накапливалась до того, что мы чуть не падали в обморок, то откатывала, создавая на миг обманчивую прохладу и тень, пересекающую сетчатку, словно черной паутинкой; это давало нам мгновение перевести дух и набраться сил для новых страданий, как утопающим, которые пытаются держаться на поверхности.

Мы переговаривались коротко; но к шести часам пришло облегчение, когда мы остановились на ужин и испекли свежего хлеба. Я отдал верблюдице то, что осталось от моей доли, потому что бедное животное устало и оголодало за этот тяжкий поход. Это была племенная верблюдица, подаренная ибн Сауду из Неджда королем Хусейном, а Саудом — Фейсалу; прекрасное животное, суровое, но в горах уверенное и великодушное. Зажиточные арабы ездят исключительно на верблюдицах, поскольку те мягче идут под седлом, чем самцы, более покладисты и производят меньше шума; к тому же они терпеливы и выносят долгие походы, даже когда уже выдохлись, пока не доковыляют до предела своих сил, упадут на пути и умрут; в то время как более упрямые самцы, когда устают, злятся, бросаются на землю и из-за своей злости умирают без надобности.

После наступления темноты мы тащились три часа, добираясь до вершины песчаного гребня. Там мы с благодарностью заснули после тяжелого дня с раскаленным ветром и пылевыми бурями, когда блуждающий песок жалил наши обожженные лица, а при больших порывах ветра скрывал из виду дорогу и уводил наших ноющих верблюдов в разные стороны. Но Ауда беспокоился о завтрашнем дне, так как, если еще раз придет горячий встречный ветер, он задержит нас на третий день в пустыне, а у нас не остается воды; итак, он поднял нас рано, и мы шли по равнине Бисайта[76], прозванной так в насмешку, за огромные размеры и ровную поверхность, до рассвета. Под ногами обожженный на солнце кремень был темным после восхода — отдых для наших слезящихся глаз, но горячая и трудная тропа для верблюдов, некоторые из них уже сбили ноги и хромали.

У верблюдов, выросших на песчаных равнинах Аравийского побережья, подушечки на ногах были нежными, и если таких животных вдруг вели в долгие походы в глубь страны по камням или по земле, сохраняющей жар, они обжигали подошвы, и, наконец, натирали нарывы, оставляя обнаженное мясо на два дюйма или больше в центре подушечки. В этом состоянии они могли идти по песку, как обычно; но если случайно нога попадала на камешек, они спотыкались или шарахались, как будто ступали в костер, и долгий поход не мог сломить только самых бесстрашных. Поэтому мы ехали осторожно, выбирая наиболее мягкий путь, Ауда и я были впереди.

Пока мы шли, ветер приносил нам с пылью небольшие пушинки. Ауда сказал, что здесь были страусы. К нам прибежал человек с двумя крупными яйцами цвета слоновой кости. Мы расположились на завтрак, чтобы вкусить даров Бисайты, и стали искать топлива; но на двадцать миль был только один пучок травы. Бесплодная пустыня побеждала нас. Прошли вьючные верблюды, и мой взгляд упал на груз гремучего студня. Мы открыли пакет, осторожно укрывая его в огне под яйцом, закопанным в камнях, пока стряпню не объявили готовой. Насир и Несиб, крайне заинтересованные, спешились, чтобы поиздеваться над нами. Ауда вытащил свой кинжал с серебряной рукояткой и снес верхушку с первого яйца. Чумная вонь прошла по нашему отряду. Мы сбежали на чистое место, осторожно толкая перед собой второе горячее яйцо. Оно было свежим и твердым, как камень. Мы вычерпали его содержимое кинжалом на осколки камней, служившие нам блюдцами, и съели его по кусочкам, уговорив взять свою долю даже Насира, который за всю свою жизнь не опускался до того, чтобы есть яйца. Общий приговор гласил: грубо и жестко, но для Бисайты и это неплохо.

Заал видел сернобыка, догнал его и убил. Лучшие куски привязали к вьючным верблюдам до следующего привала, и наш поход продолжался. Затем жадные ховейтат увидели вдали еще больше таких животных и отправились за ними; те из глупости не убегали, а стояли и смотрели, пока люди не приблизятся, и бросались наутек слишком поздно. Белые сверкающие животы выдавали их, так как, в обманчивом мареве, они маячили нам издали при каждом их движении.

Я слишком устал и был не в настроении выходить на прямую дорогу даже ради всех редких животных мира; и я ехал за караваном, который моя верблюдица легко догоняла своей размашистой рысью. В хвосте шли пешком мои люди. Они боялись, что некоторые из их животных могут умереть еще до вечера, если ветер задует сильнее, и вели их в поводу, надеясь, что так их сохранят. Меня восхищал контраст между Мохаммедом, похотливым, неповоротливым крестьянином, и проворными аджейлями, Фарраджем и Даудом, танцующими босиком, с чистокровной тонкостью. Не было только Гасима: думали, что он среди ховейтат, потому что его угрюмость оскорбляла веселых солдат, и он держался главным образом с бедуинами, которые были ему ближе.

Позади никого не было, поэтому я поехал вперед, чтобы посмотреть, где его верблюд; и наконец нашел его, без седока, и вел его один из ховейтат. Седельные сумки были на нем, винтовка и пища тоже, но самого Гасима нигде не было; постепенно выяснилось, что несчастный отстал. Это было ужасно, потому что в миражной дымке караван нельзя было увидеть и за две мили, а следов на этой железной земле не оставалось: пешком Гасим не догнал бы нас никогда.

Все продолжали идти, думая, что он где-нибудь в нашей растянутой линии, но прошло много времени, было около полудня, и он должен был отстать на мили. Его навьюченный верблюд был доказательством, что его не бросили спящим на ночном привале. Аджейли предположили, что, возможно, он задремал в седле, упал оглушенным или расшибся; или, может быть, кто-то из отряда точил на него зуб. Как бы то ни было, они ничего не знали. Он был чужаком неприятного нрава, никому не было до него дела, и они не слишком беспокоились.

Правда; но правдой было и то, что Мохаммед, его земляк и приятель, который был рядом с ним в пути, ничего не знал о пустыне, верблюд его был изнурен, и он не мог вернуться.

Если бы я послал его, это было бы убийством. Итак, эта трудность легла на мои плечи. Ховейтат, которые могли бы помочь, исчезли в мареве из поля зрения, поглощенные охотой или разведкой. Аджейли ибн Дейтира были настолько обособленным кланом, что они не стали бы утруждать себя из-за кого-то, не входящего в их число. Кроме того, Гасим был из моих людей, и на мне лежала ответственность за него.

Я бросил слабый взгляд на моих устало плетущихся людей, и спросил себя на миг, не могу ли я поменяться с кем-нибудь из них, послав его на помощь на моем верблюде. Если бы я увильнул от своего долга, меня бы поняли, потому что я был иностранцем; но именно об этом я и не смел просить, если уж взялся помогать этим арабам в их собственном восстании. Чужаку всегда трудно влиять на национальное движение другого народа, и вдвойне трудно христианину, ведущему оседлую жизнь, управлять мусульманами и кочевниками. Для меня это стало бы невозможным, если бы я одновременно присвоил привилегии и того, и другого общества.

Так что, ничего не говоря, я повернул кругом мою упирающуюся верблюдицу и принудил ее идти назад, пока она ворчала и жаловалась своим друзьям-верблюдам, мимо длинной линии людей, мимо вьючных верблюдов, назад, в пустоту. Мое настроение было отнюдь не героическим, потому что я злился на прочих слуг, на собственные попытки разыгрывать из себя бедуина, а больше всего — на Гасима, сварливого малого с редкими зубами, который отлынивал от тягот всех наших походов, с дурным характером, подозрительного, грубого, человека, о принятии которого я жалел, и от которого я обещал себе избавиться, как только мы дойдем до более безопасного места. Казалось нелепым рисковать своим местом в арабском деле ради одного никчемного человека.

Моя верблюдица, казалось, чувствовала то же самое, судя по ее глухому ворчанию; но это были обычные жалобы верблюдов, когда им приходилось плохо. Еще верблюжатами они приучались жить гуртом, и некоторые слишком уж не любили ходить в одиночку: ни один не оставил бы свой привычный отряд без сопротивления и громких сетований, так, как это делала сейчас моя верблюдица. Она оборачивала назад свою длинную шею, тянулась к остальным и шла очень медленно, толчками. Только тщательное управление могло удержать ее на дороге, приходилось стучать палкой ей по шее с каждым шагом, чтобы она шла дальше. Однако после одной-двух миль она почувствовала себя лучше и двигалась вперед с меньшим напряжением, но все еще медленно. Все эти дни я сверял направление со своим компасом, и с его помощью надеялся вернуться чуть ли не к месту отправления за семнадцать миль отсюда.

Двадцати минут не прошло, и караван скрылся из вида; и я постиг теперь, насколько же пустынна Бисайта. Единственными следами были старые, занесенные песком ямки, где рос самх, и я старался везде проезжать по ним, потому что следы моего верблюда отпечатались бы на них и были бы ориентирами по пути назад. Это растение обеспечивало шерарат чем-то вроде муки, и они, не наделенные ничем, кроме палок для верблюдов, хвалились тем, что находят в пустыне все для своих нужд. Смешанный с финиками и приправленный маслом, он годился в пищу.

Ямки эти делали, отбрасывая камешки по сторонам, по кругу диаметром футов в десять. Камешки, обрамляющие впадину, углубляли ее до нескольких дюймов, и в этом пустом месте, как на току, собирались женщины и выбивали из кустов маленькие красные семена. Постоянные ветры, веющие над ними, не могли на самом деле изменить поверхность из камешков (это могли бы сделать только дожди тысячи зим), но выровняли их с бледно-коричневым песком, и впадины напоминали серые глаза на черном каменном лице.

Я проехал легко около полутора часов, так как попутный бриз позволял мне вытирать корку с моих воспаленных глаз и смотреть вперед почти безболезненно, когда я увидел фигуру, или большой куст, по меньшей мере, что-то черное впереди. Колеблющийся мираж скрывал высоту и расстояние, но это «что-то», казалось, двигалось, чуть восточнее нашей дороги. Я наудачу повернул туда верблюда, и через несколько минут обнаружил, что это Гасим. Когда я позвал, он растерянно встал; я подъехал и увидел, что он почти что ослеплен и не соображает ничего, стоя там, протягивая ко мне руки и ощерив черный рот. Аджейли слили нашу последнюю воду в мои меха, и он в безумии расплескал ее по лицу и груди, торопясь напиться. Он прекратил бормотать и начал изливать свои горести. Я посадил его сзади на круп верблюдицы, затем двинул ее вперед и влез в седло.

На обратном пути животное, казалось, чувствовало облегчение и двигалось свободно. Я точно выверил курс по компасу, настолько точно, что часто находил наши старые следы, когда струйки более бледного песка врезались в коричнево-черный кремень. Несмотря на двойную ношу, верблюдица шагала, и иногда, опуская голову, развивала ту быструю и наиболее удобную поступь, к которой лучших животных еще с ранних лет приучали умелые ездоки. Этот признак подъема духа радовал меня, так же как и то, что я не потерял много времени на поиски.

Гасим впечатляюще жаловался на страх и муки жажды; я приказал ему замолчать, но он продолжал, и стал съезжать с крупа, пока на каждом шагу верблюдицы не начал громко плюхаться на ее заднюю часть, пришпоривая ее, так же, как и своим плачем, и заставляя бежать быстрее. Это было опасно, ведь так мы могли легко ее покалечить. Снова я приказал ему прекратить, и, когда он только закричал громче, ударил его и поклялся, что еще один звук, и я его сброшу. Угроза, которой мой гнев придал красок, подействовала. Дальше он в молчании уныло цеплялся сзади.

Не прошли мы и четырех миль, как снова я увидел черный пузырь, выпадающий и качающийся впереди в мареве. Он раскололся на три части и разбух. Я ломал голову, не враги ли это. Через минуту дымка внезапно развеялась, и это был Ауда с двумя людьми Насира, вернувшийся меня искать. Я осыпал их громкими насмешками — как они могли бросить друга в пустыне? Ауда дернул себя за бороду и проворчал, что будь он там, я бы никогда не вернулся. Гасима с издевками переместили к лучшему всаднику на седельную подушку, и мы вместе легким шагом двинулись вперед.

Ауда показал на его жалкую скорбную фигуру и стал упрекать меня: «И ради этого-то, который не стоит и верблюда…» Я перебил его: «Он и полкроны не стоит, Ауда» — и он, в простодушном восхищении, переехал к Гасиму и резко ударил его, чтобы заставить его, как попугая, повторить свою цену. Гасим оскалил сломанные зубы в яростной гримасе и надулся. Через час мы приблизились к вьючным верблюдам, и, пока мы проходили мимо любопытного каравана, Ауда повторял мою шутку каждой паре, в целом около сорока раз, пока ее слабость не предстала передо мной во всей своей полноте.

Гасим объяснил, что сошел справить нужду, и потерял отряд в темноте; но, очевидно, он заснул, когда спешился, изнуренный нашим медленным путешествием по жаре. Мы присоединились к Насиру и Несибу в авангарде. Несиб досадовал на то, что я рисковал жизнью Ауды и своей жизнью ради каприза. По его мнению, я, конечно, рассчитывал, что они вернутся за мной. Насир был потрясен его неблагородным мнением, и Ауда был рад представить перед этими горожанами разницу между жителями города и кочевниками: коллективная ответственность и братство пустыни против разобщенности и соперничества многолюдных районов.

Это мелкое дело заняло у нас часы, и остаток дня не казался таким долгим; хотя жара стала сильнее, и корка песка застывала на наших лицах, пока воздух не стал видимым и слышимым, свистя навстречу нашим верблюдам, как дым. Земля была ровной и бесформенной до пяти часов, когда мы увидели впереди низкие холмики, и немного погодя оказались в сравнительном покое, среди песчаных холмов, покрытых редким тамариском. Это был Касеим в Сирхане. Кусты и дюны защищали от ветра, был закат, и вечер сиял нам с запада желтоватыми и красноватыми тонами. Поэтому я записал в дневнике, что Сирхан — прекрасное место.

Палестина стала землей, текущей молоком и медом для тех, кто провел сорок лет в Синае: Дамаск именовался земным раем у племен, которые могли вступить в него лишь после долгих недель трудного похода по камням этой северной пустыни: и таким же образом Касеим в Арфадже, где мы провели эту ночь, после пяти дней дороги через ослепительный Хоуль, навстречу песчаной буре, выглядел свежей сельской местностью. Он поднимался всего на несколько футов над Бисайтой, и оттуда, казалось, долины спускались к востоку в огромную впадину, где лежал искомый колодец; но теперь, когда мы пересекли пустыню и достигли Сирхана в безопасности, страх жажды прошел, и мы поняли, что наша главная беда сейчас — усталость. Поэтому мы договорились разбить лагерь на ночь там, где были, и разжечь сигнальные костры для раба Нури Шаалана, который, как Гасим, сегодня исчез из нашего каравана.

Мы не слишком волновались за него. Он знал местность, при нем был его верблюд. Может быть, он намеренно срезал путь напрямик в Джауф, столицу Нури, чтобы заработать награду, первым сообщив о том, что мы прибыли с подарками. Однако, как бы то ни было, он не пришел ни той ночью, ни назавтра; и когда, месяцы спустя, я спросил о нем Нури, он ответил, что его иссохшее тело нашли позже, рядом с его верблюдом, которого даже не ограбили, далеко в пустыне. Должно быть, он заблудился среди сверкающего песка и бродил, пока его верблюд не пал, после чего умер от жажды и от жары. Это была недолгая смерть — летом второй же день доканывал даже сильнейших — но очень мучительная, так как жажда — активное страдание; страх и паника разрывали мозг и превращали самого храброго человека в спотыкающегося, лопочущего безумца за час или два; а потом солнце убивало его.

Не напившись, мы, конечно, ничего не ели: это была ночь воздержания. Но уверенность в том, что завтра будет вода, дала нам легко уснуть, лежа на животе, чтобы он не пучился от голода. Арабы имели привычку наполнять себя до тошноты у каждого колодца и потом либо идти до следующего без воды, либо, если они везли с собой воду, щедро тратить ее во время первого же привала на питье и хлеб. Поскольку я стремился избегать пересудов по поводу моего отличия от них, я подражал им, не без оснований веря, что их физическое превосходство велико не до такой степени, чтобы причинить мне серьезный вред. Действительно, мне всего лишь раз стало плохо из-за жажды.

На следующее утро мы ехали вниз по уклону, через один хребет, другой, третий, в трех милях друг от друга, пока в восемь часов мы не спешились у колодцев в Арфадже, местности, названной «благовонным кустом», за то, что она была наполнена ароматами. Мы обнаружили, что Сирхан — не долина, а длинный разлом, наводняющий местность с каждой стороны и собирающий воды в последовательные углубления русла. Земляная поверхность была из кремнистого гравия, сменяемого мягким песком; и долины без направления, казалось, едва обозначали их медленные и запутанные равнины между прихотливыми песчаными дюнами, на которых рос перистый тамариск, схватывающий склоны корнями, как проволокой.

Колодцы были вырыты неровно, примерно на восемнадцать футов, наполненные водой кремообразной консистенции с сильным запахом и соленым вкусом. Мы нашли ее вкусной, и, поскольку вокруг была зелень, пригодная верблюдам в пищу, решили остаться там на день, пока искали ховейтат, послав гонца к Майгуа, самому южному колодцу Сирхана. Так что мы должны были установить, не за нами ли они стоят, и если нет, то пойти к северу с уверенностью, что мы следуем за ними.

Однако не успел наш посланник отъехать, как один из ховейтат увидел всадников, которые прятались в кустарнике к северу от нас.

Мгновенно они подали сигнал к оружию. Мохаммед эль Дейлан вскочил в седло первым, а за ним и другие товейха, и понеслись галопом к предполагаемому врагу; Насир и я выстроили аджейлей (сражаться с бедуинами по-бедуински не было их сильной стороной) и поставили группами в дюнах, чтобы по возможности защищать поклажу. Однако враг прошел мимо. Мохаммед вернулся через полчаса и сказал, что он не стал пускаться в погоню, учитывая состояние своего верблюда. Он видел только три следа и предположил, что это были разведчики отряда из Шаммара по соседству, Арфаджа вся кишела такими отрядами.

Ауда позвал Заала, своего племянника, самого зоркого из всех ховейтат, и приказал ему выйти, чтобы выяснить число и намерения врага. Заал был гибким, словно сделанным из железа, с дерзким оценивающим взглядом, жестоким ртом и пронзительным смехом, полный грубости, которой кочевые ховейтат набрались у крестьян. Он ушел на поиски; но нашел в зарослях кустарника вокруг нас полным-полно следов, а тамариск защищал песчаную поверхность от ветра, и было невозможно выделить среди них следы сегодняшнего дня.

День прошел мирно, и мы уснули, хотя поставили часовых на вершине крупной дюны позади колодцев. На закате я сходил умыться в разъедающей соленой воде, и на обратном пути остановился у костра аджейлей выпить с ними кофе, слушая их недждский говор. Они начали рассказывать мне длинные истории о капитане Шекспере, который был принят ибн Саудом в Рияде как личный друг и пересек Аравию от Персидского залива до Египта; и, в конце концов, был убит в бою у Шаммара в одной из тех стычек, в которые недждские разбойники вступали среди своих периодических войн.

Многие из аджейлей ибн Дейтира путешествовали с ним в качестве эскорта или приближенных и рассказывали о его величии, а также о странном уединении, в котором он держался день и ночь. Арабы, которые привыкли жить толпой, подозревали какую-то скрытую причину в любой попытке оберегать частную жизнь. Запомнить это и отринуть такие эгоистические вещи, как покой и тишина, скитаясь вместе с ними, было одним из наименее приятных уроков войны в пустыне; и унизительным, потому что одна из составляющих гордости англичанина — держаться в одиночестве; мы находим себя значительными, когда не с кем соревноваться.

Пока мы говорили, обжаренный кофе в ступке приправили тремя зернами кардамона. Абдулла растолок его пестиком, долбившим «дрынь-дрынь, дрынь-дрынь», двумя равными парами legato[77], как делают в деревнях Неджда. Услышав этот звук, Мохаммед эль Дейлан тихо подошел по песку и медленно, со стоном, как верблюд, опустился на песок. Мохаммед был товарищем, с которым хорошо было иметь дело, сильным, вдумчивым, с довольно кислым юмором и склонностью к угрюмости, что иногда было оправдано его поступками, но обычно обнаруживало этакий дружеский цинизм. Он был необычайно крепко сложен и высок, не многим ниже шести футов ростом, лет тридцати восьми, решительный и деятельный, с загорелым лицом, исчерченным морщинами, и ускользающим взглядом.

Он был вторым человеком среди абу-тайи, был богаче и имел больше приближенных, чем Ауда, и больше любил радости жизни. У него был домик в Маане, собственность (и, по слухам, скот) около Тафиле. Под его влиянием военные отряды ехали бережно, в тени, чтобы прятаться от свирепых солнечных лучей, и с бутылками колодезной воды в седельных сумках, чтобы освежаться в пути. Он был мозгом на племенных советах и направлял их политику. Его беспокойный, критичный ум нравился мне; и часто я обращал его интеллект и алчность на свою сторону, прежде чем выдвинуть новую идею.

Долгий совместный поход сделал наши умы и тела партнерами. Нетвердая цель была у нас в мыслях днем и ночью; сознательно и бессознательно мы тренировали себя, сокращая нашу волю до единственной цели, которая часто поглощала эти странные минуты разговора у вечернего костра. Вот в такой рассеянности мы пребывали, в то время как тот, кто готовил кофе, вскипятил его, подстелил на земле ковриком пальмовое волокно, чтобы поставить котелок и разлить (если земля попадала в чашку, это считалось дурным тоном), когда от тенистых дюн к востоку от нас послышался выстрел, и один из аджейлей с криком повалился в центр круга, где был зажжен огонь.

Мохаммед своей большой ногой закидал огонь песком, и в кромешной тьме мы свернулись за берегами, поросшими тамариском, и разбились на группы, чтобы достать винтовки, в то время как наши внешние пикеты начали ответный огонь, торопливо целясь на вспышки. У нас в руках были неограниченные боеприпасы, и мы не стеснялись их показать.

Постепенно враг затих, возможно, удивленный нашей подготовленностью. Наконец, он прекратил огонь, а мы продолжали, прислушиваясь, не готовится ли атака с нового места. Полчаса мы лежали мирно и тихо, не считая стонов и, наконец — агонии того, кто был сражен первым выстрелом. Больше мы терпеть не могли. Заал вышел разузнать, что делает враг. Еще через полчаса он сообщил нам, что никого не осталось в пределах досягаемости. Они ускакали: их было около двадцати, на его авторитетный взгляд.

Вопреки заверениям Заала, мы провели беспокойную ночь, и утром перед рассветом похоронили Ассафа, нашу первую жертву, и двинулись на север, держась дна впадины с песчаными холмами, в основном слева. Мы ехали пять часов, и затем остановились позавтракать на южном берегу большого русла, сбегающего в Сирхан с юго-востока. Ауда сказал мне, что это были устья Сеиль Феджра, долины, исток которой мы видели в Сельхубе, и по руслу которой следовали прямо через Хоуль.

Пастбище было лучше, чем в Арфадже, и мы позволили своим верблюдам поесть четыре дневных часа — дурная практика, так как пастись в дневные часы им не было полезно. Тем не менее, мы наслаждались в тени одеял, наверстывая те часы сна, которые упустили прошлой ночью. Здесь, на открытом месте, исключающем возможность приблизиться неожиданно, не было опасности быть потревоженными, и выказанная нами сила и скрытность могли обескуражить невидимого врага. Мы желали сражаться с турками, а это внутриарабское дело было пустой тратой сил. Днем мы проехали двадцать миль к группе четких, твердых, песчаных холмов, закрывающих открытое место, достаточное для нас, и возвышающихся над окружающей местностью. Мы остановились там, не желая новой ночной атаки.

На следующее утро мы прошли быстрым маршем пять часов (наши верблюды ожили после вчерашнего отдыха) в оазис — впадину с низкорослыми пальмами, кустами тамариска здесь и там, водой в изобилии на глубине около семи футов, вкуснее, чем вода Арфаджи. Но это тоже оказалась «сирханская вода», сносная для первого питья, но мыло в ней не мылилось, и после двух дней в закрытой посуде она приобретала противный запах и вкус, портивший аромат кофе, чая или хлеба.

По правде говоря, вади Сирхан надоедала нам, хотя Несиб и Зеки все еще разрабатывали планы растениеводства и освоения этих земель для Арабского правительства, когда они его установят. Такие скачки воображения были типичны для сирийцев, которые легко убеждали себя в возможностях будущего, и так же быстро им удавалось спихивать на других свои текущие обязанности. «Зеки, — сказал я однажды, — твоя верблюдица вся в чесотке». «Увы, увы, — согласился он скорбно, — вечером, как только зайдет солнце, мы смажем ее кожу маслом».

На следующем переходе я снова упомянул о чесотке. «Ага, — сказал Зеки, — это навело меня на мысль. Что ты думаешь о Государственном ветеринарном департаменте в Сирии, когда Дамаск будет наш? У нас будет персонал из умелых хирургов, вместе со школой практикантов и студентов в центральном госпитале, или, скорее, в центральных госпиталях, для верблюдов и для лошадей, и для ослов, и для скота, даже (почему бы нет?) для овец и коз. Будут научные и бактериологические отделы, чтобы проводить исследования универсальных лекарств от болезней животных. А как насчет библиотеки иностранных книг? А окружные госпитали, подпитывающие центральный, а разъездные инспектора…» При горячей поддержке Несиба он разделил Сирию на четыре генеральных инспектората и множество субинспекторатов.

Наутро снова упомянули о чесотке. Переспав ночь с этим вопросом, они придавали очертания своему плану. «Он, друг мой, еще несовершенен; и наша природа такова, что мы не останавливаемся, прежде чем не достигнем совершенства. Нам горестно видеть, как вы всегда хватаете то, что лежит под рукой. Это недостаток англичан». Я подделался под их настрой. «О Несиб,— сказал я, — и о Зеки, разве совершенство, даже в малейшей из вещей, не приблизит конец этого мира? Разве мы созрели для этого? Когда я зол, я молю Бога кинуть наш земной шар поближе к яростному солнцу и избавить от горестей тех, кто еще не рожден; но когда я доволен, я хочу вечно лежать в тени, пока сам не стану тенью». С неохотой они перевели разговор на скотоводческие фермы, а на шестой день бедная верблюдица издохла. «Потому, — как справедливо отметил Зеки, — что вы не смазали ее». Ауда, Насир и остальные из нас держали наших животных на ходу, постоянно заботясь о них. Мы могли просто предотвращать чесотку, пока не доберемся до лагеря какого-нибудь зажиточного племени и не будем способны достать лекарства, и тогда расправимся с болезнью как следует.

К нам приблизился всадник. На минуту мы напряглись, но затем ховейтат приветствовали его. Это был один из их пастухов, и они неторопливо обменивались приветствиями, как положено в пустыне, где шум был в лучшем случае делом низкорожденных, а в худшем — горожан.

Он рассказал нам, что ховейтат разбили лагерь впереди, от Исавийя до Небка, с беспокойством ожидая от нас новостей. В их палатках все было хорошо. Волнение Ауды прошло, и он загорелся готовностью. Мы быстро ехали час до Исавийя и палаток Али абу Фитна, вождя одного из кланов Ауды. Старый Али, со слезящимися красными глазами, красным лицом, неопрятный, с длинным носом, из которого постоянно капало на его клочковатую бороду, приветствовал нас тепло и повел к своей гостеприимной палатке. Мы вежливо отказались, так как нас было слишком много, и разбили лагерь поблизости под терновником, пока он с другими владельцами палаток оценивал нашу численность и готовил вечерний пир для нас, распределяя на каждую группу палаток по отряду пришельцев. Приготовление еды заняло часы, и далеко после наступления темноты они позвали нас на ужин. Я проснулся, спотыкаясь, дошел туда, поел, вернулся к нашим стреноженным верблюдам и заснул опять.

Наш поход был успешно завершен. Мы нашли ховейтат; наши люди были в отличном самочувствии; наше золото и наша взрывчатка были не тронуты. Поэтому мы, счастливые, утром собрались на важный военный совет. Сперва мы пришли к соглашению, что подарим шесть тысяч фунтов Нури Шаалану, с молчаливого позволения которого мы находились в Сирхане. Мы хотели от него разрешения остаться, вербуя и тренируя наших бойцов, а после нашего выхода мы хотели, чтобы он позаботился об их семьях, палатках и стадах.

Это были важные дела. Определили, что Ауда лично поедет к Нури в посольство, потому что они были друзьями. Племя Нури было для Ауды слишком близким и слишком крупным, чтобы с ним сражаться, как бы ни любил он войну, подобно правителю. Соответственно, личные интересы побудили двух этих великих людей к альянсу: и знакомство воспитало в них необычное отношение друг к другу, благодаря которому каждый сносил странности другого. Ауда должен был объяснить Нури, что мы надеемся сделать, и что Фейсал хочет от него публичной демонстрации приверженности Турции. Только так мог он прикрывать нас, в то же время сохраняя благоволение турок.

Тем временем мы оставались с Али абу Фитна, постепенно двигаясь вместе с ним к северу в направлении Небка, где Ауда должен был приказать всем ховейтат собраться вместе. Он вернется от Нури, прежде чем они соединятся. Мы решили, что это дело, и погрузили шесть мешков золота в седельные сумки Ауды, и он отбыл. Затем вожди фитенна, ожидавшие нас, сказали, что для них честь — задавать нам пир дважды в день, до полудня и на закате, все время, пока мы будем оставаться с ними; и они не обманывали. Гостеприимство ховейтат было неограниченным — не просто жалкие три дня, положенные по закону пустыни — и назойливым, не оставляющим нам возможности достойного бегства от всей полноты того, что было в глазах кочевников воплощением мечты о благополучии.

Каждое утро, между восемью и девятью, небольшая группа породистых кобыл в собранной наспех сбруе приходила в наш лагерь, и на них садились Насир, Несиб, Зеки, я, и вместе примерно с дюжиной пеших людей пешком мы с важностью двигались через долину по песчаным тропам между кустами. Наших лошадей вели слуги, так как считалось нескромным ехать вразброд или торопиться. Так, в конечном счете, мы добирались до палатки, которой суждено было стать для нас пиршественной залой на этот раз; каждая семья приглашала нас по порядку, и было горьким оскорблением, если Заал принимал решение предпочесть им кого-то вне очереди.

Когда мы прибывали, на нас бросались собаки, а зрители их отгоняли — вокруг выбранных палаток всегда собиралась толпа — и мы могли шагнуть под полог гостевой половины, расширенной ради такого случая и тщательно убранной перегородкой с солнечной стороны, чтобы дать нам тень. Смущенный хозяин что-то бормотал и исчезал из вида. Буро-красные бейрутские коврики племени были приготовлены для нас у разделительной занавески, вдоль задней стены и у спадающего края, чтобы мы могли сидеть на трех сторонах открытого пыльного пространства. Всего нас бывало около пятидесяти человек.

Хозяин появлялся вновь, вставая у столба; наши местные гости, эль Дейлан, Заал и другие шейхи с неохотой соглашались разместиться на ковриках между нами, устраиваясь, как и мы, на седлах, как на подлокотниках, на подушках из складчатых войлочных ковриков, к которым мы прислонялись. Переднюю сторону нашей палатки расчищали, и часто за собаками гонялись взбудораженные дети, которые бегали по пустому пространству, таща за собой детишек поменьше. Одежды на них было тем меньше, чем меньше они были сами, и тем круглее были их тела. Самые маленькие глядели на общество во все свои хитрые черные глазенки, важно раскачиваясь на расставленных ногах, совершенно голые, посасывая свои большие пальцы и выпячивая в нашу сторону животы.

Затем следовала неловкая пауза, которую наши друзья старались заполнить, показывая нам ручного ястреба на насесте (а может быть, и чайку, отловленную еще птенцом на побережье Красного моря), или петушка, или борзую собаку. Однажды нам на удивление в палатку втащили ручного каменного козла; в другой раз — сернобыка. Когда интерес к ним иссякал, хозяева пытались затеять разговор, чтобы отвлечь нас от хозяйственного шума и от срочных распоряжений, которые шептали поварам через занавеску, откуда доносился сильный запах кипящего жира и вкусного мясного пара.

После паузы хозяин или его представитель приходил и шепотом спрашивал: «Черное или белое?», приглашая нас выбрать кофе или чай. Насир всегда отвечал: «Черное», — и рабу подавали знак. Он держал кофейник в одной руке и три-четыре звякающие чашки из белого фарфора в другой. Он наливал несколько капель кофе в самую верхнюю чашку и предлагал его Насиру; затем наливал вторую мне и третью — Несибу, и затем следовала пауза, в течение которой мы поворачивали чашки в руках и, осторожно пригубив, с видом знатоков смаковали последнюю, самую насыщенную каплю.

Как только чашки были пусты, он протягивал руку, чтобы со звуком поставить их друг на друга и протянуть, с меньшими церемониями, следующему по порядку гостю, и так по кругу, пока не выпьет все собрание. Затем — опять к Насиру. Эта вторая чашка была вкуснее первой, отчасти — потому что котелок глубже вбирал в себя напиток, отчасти — потому что после множества тех, кто пил раньше, остатки сливались в чашку, при этом аромат тех чашек, которые проходили третий и четвертый круг, если приготовление мяса задерживалось настолько долго, был удивителен.

Однако наконец через возбужденную толпу, шатаясь, проходили два человека, вносящие рис и мясо на покрытом оловом медном подносе или мелкой лоханке, пяти футов в диаметре, поставленном на ножки, как большая жаровня. На все племя был только один поднос для еды такого размера, с надписью, выгравированной вокруг цветистыми арабскими письменами: «Во славу Бога, и с верой в милосердие к последним Его, имущество Его бедного просителя, Ауды абу Тайи». Хозяин, которому подходила очередь развлекать нас, брал его напрокат; и, поскольку напряжение ума и тела не давали мне спать, при первом свете дня из-под своих одеял я видел, как поднос путешествовал по окрестностям, и, проследив его направление, знал, где нас будут угощать сегодня.

Теперь он был полон доверху, окруженный по краю белым рисом, как насыпью в фут шириной и шесть дюймов глубиной, заполненный бараньими ногами и ребрами, которые чуть ли не переваливались через край. Требовалось принести в жертву двух или трех баранов, чтобы в центре получалась пирамида такого размера, какой предписывал долг чести. В центре лежали вареные головы, повернутые вверх, поддерживаемые на разрезанных остатках шей, чтобы уши, коричневые, как пожухлые листья, свисали на поверхность риса. Челюсти были откинуты вверх, показывая впадину горла с языком, еще розовым, цепляющимся за нижние зубы; и длинные верхние зубы увенчивали белым цветом всю гору, выдаваясь над колючими волосами в ноздрях и черными губами, которые скалились над ними.

Эта ноша устанавливалась на расчищенную землю между нами, исходя горячим паром, в то время как процессия меньших помощников несла небольшие котелки и медные чаны, в которых готовилось блюдо. Из них, довольно помятых подносов из эмалированного железа, они вычерпывали на главное блюдо все бараньи внутренности: кусочки желтых кишок, белый курдюк, коричневые жилы и мясо, щетинистую кожу, все это плавало в кипящем жидком масле и жире. Зрители с интересом наблюдали, переговариваясь от удовольствия, когда вываливался особенно сочный кусок.

Жир был обжигающим. То и дело человек с восклицанием ронял то, что вычерпнул, и не без удовольствия совал свои обожженные пальцы в рот, чтобы охладить их, но они упорно продолжали, пока, наконец, их черпаки не начинали громко звенеть по дну горшков, и с торжествующим жестом они выуживали нетронутые потроха из укромного места в подливке и впивались в них разинутыми челюстями.

Два человека поднимали каждый маленький котелок и наклоняли его, плеская жидкостью на мясо, пока рисовый кратер не наполнялся, и отдельные зерна на краю плавали в этом изобилии; и они все еще лили, пока, среди наших удивленных возгласов, жир не бежал уже через край, застывая лужицей в пыли. Это был последний штрих великолепия, и хозяин приглашал нас приступить к еде.

Мы притворялись, что не слышим, как того требовали хорошие манеры; наконец мы «слышали» его и удивленно смотрели друг на друга, каждый подталкивал соседа начать первым; и вот Насир застенчиво поднимался, и за ним подходили мы все, опускались на одно колено вокруг подноса, протискиваясь и прижимаясь, и, наконец, все двадцать два человека, на которых хватало места, обступали поднос с пищей. Мы отворачивали правые рукава до локтя, и, вслед за Насиром, с тихими словами: «Во имя Бога, милостивого и человеколюбивого», — разом окунали их внутрь.

Сначала, по крайней мере, для меня, это было рискованно, поскольку жидкий жир был так горяч, что мои непривычные пальцы редко могли вынести это: и вот я перебрасывал в руках, остужая, ломоть мяса, пока раскопки других не подтачивали мой участок риса. Мы скатывали между пальцами (не пачкая ладонь) аккуратные шарики из риса, жира, потрохов и мяса, скрепляя их мягким нажатием, и отправляли в рот посредством большого и указательного загнутого пальца. При надлежащем умении такой шарик был плотным, и руки оставались чистыми, но когда лишнее масло и кусочки цеплялись, остывая, за пальцы, их приходилось тщательно облизывать, чтобы следующая попытка прошла удачнее.

Когда гора мяса уходила вниз (никто на самом деле не заботился о рисе, деликатесом было мясо), один из вождей ховейтат, что ели с нами, вынимал кинжал с серебряной рукояткой, увенчанной бирюзой, шедевр с подписью Мохаммеда ибн Зари из Джауфа[78], и вырезал крест-накрест из самых больших костей куски мяса, легко разрываемые пальцами; они лучше проваривались, и все следовало располагать по правую руку, она одна считалась почетной.

Наш хозяин стоял рядом с кругом, подбодряя аппетит благочестивыми излияниями. На предельной скорости мы выкручивали, рвали, резали и объедались: без слов, так как разговор оскорбил бы качество трапезы, хотя было позволительно улыбнуться в благодарность, когда душевный гость передавал отборный кусочек, или когда Мохаммед эль Дейлан с важным благословением вручал огромную пустую кость. В таких случаях я отвечал на любезность, передавая какой-нибудь неописуемо жуткий кусок потрохов; такая дерзость радовала ховейтат, но благородный, аристократичный Насир смотрел на это без одобрения.

В продолжение пиршества некоторые из нас почти заполняли желудки и начинали развлекаться, бросая взгляды по сторонам на остальных, пока не замедляли движение, и, наконец, прекращали есть: локоть на колене, рука висит от запястья над краем подноса, с нее капает, в то время как жир, масло и разбросанные зерна риса остывают, и липкий белый жир склеивает пальцы. Когда все прекращалось, Насир многозначительно прочищал горло, и мы торопливо поднимались со словами: «Да вознаградит тебя Бог, о хозяин»,— и толпились снаружи среди веревок палатки, пока следующие двадцать гостей не приходили нам вослед.

Те из нас, кто отличался изысканными манерами, шли к краю палатки, где полог ткани крыши, за последними столбами, свешивался, как занавес; и этим общественным носовым платком (из жесткой козьей шерсти, которая была гибкой и лоснилась от частого использования) счищали толстый слой жира со своих ладоней. Затем мы возвращались на свои места и со вздохом занимали их снова, в то время как рабы, оторвавшись от своей доли, бараньих черепов, обходили наш ряд с деревянной лоханью с водой и чашкой для кофе в качестве черпака, чтобы полить нам на пальцы, пока мы терли их куском мыла, принадлежащим племени.

Тем временем второй и третий круг сидел у блюда по очереди, и затем следовала еще чашка кофе или стакан чая, похожего на сироп; наконец, приводили лошадей, мы пробирались к ним и садились в седло, воздавая тихую хвалу хозяевам, пока мы проходили. Когда мы поворачивались спиной, дети в беспорядке спешили к разоренному блюду, выхватывая друг у друга обглоданные нами кости, и бежали прочь, унося куски, которые могли проглотить в безопасности за далекими кустами: а сторожевые собаки со всего лагеря подкрадывались и хватали куски, и хозяин палатки кормил отборной требухой свою борзую.

Мы пировали в первый день один раз, на второй — дважды, на третий — трижды; в Исавийя; и потом, тридцатого мая, мы сели в седло и легко ехали три часа через старое занесенное песком поле лавы к долине, в которой вокруг располагались колодцы в семь футов с обычной солоноватой водой. Абу-тайи разбили лагерь, когда разбили и мы, и путешествовали с нашей стороны, и располагались вокруг нас; так впервые я был зрителем жизни арабского племени из самой его сердцевины и актером в буднях его похода.

Это было странным образом непохоже на обычное постоянство пустыни. Весь день серо-зеленые пространства среди камней и кустов дрожали, как мираж, от движения наших людей: пехоты, всадников на лошадях и на верблюдах; верблюдов, несущих горбатые черные тюки — палаточную ткань из козьей шерсти; верблюдов, которые забавно раскачивались, как бабочки, под паланкинами женщин с крыльями и бахромой; верблюдов с клыками, как у мамонтов или с хвостами, как у птиц — отделанными верхушками палаток из посеребренного тополя, волочившимися за ними. Не было ни порядка, ни контроля, ни правил в походе, кроме широкого фронта, самообеспеченных отрядов, одновременного выступления, и нестабильная жизнь бесчисленных поколений сделали все это инстинктивным. Разница была в том, что пустыня, редкая посещаемость которой придавала вес и одному человеку, сегодня внезапно казалась оживленной этим множеством людей.

Идти было легко, и мы, после того как неделями берегли свои жизни, расслабились до предела, зная, что нас сопровождает столько народа, чтобы разделить с хозяевами некоторую склонность к риску. Даже самые важные из верховых дали себе немного воли; а те, кто был несдержан, совсем распустились. Первыми среди них были, конечно, Фаррадж и Дауд, двое моих чертенят, чей дух все лишения нашего пути не могли сломить даже на минуту. Вокруг нашей колонны постоянно были два центра водоворота, в работе или в происшествиях, смотря куда заводило их неутомимое озорство.

Они порядком изводили меня, потому что змеи, которые были для нас бедствием с тех пор, как мы вступили в Сирхан, сегодня стали нашим кошмаром. В обычные времена, как говорили арабы, змей здесь было не намного больше, чем всегда у воды в пустыне; но в этом году долина, казалось, кишела рогатыми и африканскими гадюками, кобрами и черными змеями. Ночью двигаться было опасно; и, наконец, мы нашли необходимым ходить с палками, обивая кусты с каждой стороны, осторожно ступая босиком.

Мы не могли легко доставать воду после наступления темноты, так как змеи плавали в лужах или лежали, переплетаясь узлами, у их краев. Африканские гадюки дважды проникали, извиваясь, в круг спорщиков, не спящих за кофе. Трое из наших умерли от укусов; четверо оправились, пережив сильный страх и боль, а ужаленные места их распухли. Лечение ховейтат заключалось в том, что укушенное место завязывали пластырем из змеиной кожи и читали страждущему суры Корана, пока тот не умирал. Кроме того, они надевали на свои мозолистые ноги толстые ботинки по щиколотку, дамасской работы, красные, с синими кисточками и подкованными каблуками, когда ходили далеко поздним вечером.

У змей была странная привычка ночью ложиться рядом с нами, возможно, чтобы согреться под одеялами или на них. Когда мы узнали об этом, то стали подниматься с бесконечными предосторожностями, и первый, кто просыпался, обыскивал своих соседей палкой, пока не мог объявить их вне опасности. Наш отряд в пятьдесят человек убивал около двадцати змей в день; наконец, они так вымотали нам нервы, что самые храбрые из нас боялись прикасаться к земле, а те, кто, подобно мне, содрогался от ужаса при виде любых рептилий, не могли дождаться, когда же наша стоянка в Сирхане закончится.

Только не Фаррадж и не Дауд. Для них это была новая интересная игра. Они постоянно дергали нас, яростно лупя палками по любому безобидному пруту или корню, который попадался им на глаза. Наконец, на полуденном привале, я строго приказал, чтобы крика «змея!» больше я от них не слышал; и тогда, сидя на песке, прямо на наших пожитках, мы обрели покой. Жизнь на постоянном месте, вставать и идти откуда, казалось, предстояло так нескоро, располагала к бездеятельности, к тому же было о чем подумать; так что прошел, наверное, час, пока я заметил, что оба из нахальной парочки ухмыляются и подталкивают друг друга. Мои глаза лениво проследовали за их взглядом к соседнему кусту, где свернулась коричневая змея, сверкая прямо передо мной.

Я быстро поднялся и позвал Али, который подскочил с тростью для езды и разделался со змеей. Я велел ему задать обоим мальчишкам взбучку, каждому по полдюжины ударов, чтобы научить их в следующий раз не понимать мои слова так буквально. Насир, дремавший позади меня, услышал и с удовольствием пообещал еще шесть от себя. Несиб последовал его примеру, а за ним — Зеки, а за ним — ибн Дейтир, пока половина из нас не стала требовать мести. Обвиняемые были обескуражены, когда увидели, что всех кнутов и всех палок в отряде не хватит, чтобы искупить их вину: однако, я спас их от этой тяжести, вместо того мы объявили их моральными банкротами и послали под началом женщин собирать хворост и таскать воду в палатки.

Они занимались этим постыдным трудом все два дня, которые мы провели в Абу Тарфейят, где в первый день у нас был пир дважды, и во второй дважды. Затем Несиб сдался, и под предлогом болезни укрылся в палатке Насира, где с благодарностью питался сухим хлебом. Зеки захворал в дороге, и первый же обед из разваренного мяса и жирного риса сломил его. Он тоже лежал в палатке, дыша на нас отвратительными испарениями дизентерии. Желудок Насира имел долгий опыт кочевого образа жизни и выдержал испытание с блеском. На нем лежала наша обязанность как почетных гостей отвечать на каждый зов, и для пущей важности он заставлял меня всегда идти с ним. Так мы, два вождя, представляли наш лагерь каждый день, вместе с приличной долей голодающих аджейлей.

^Автор

Конечно, это было утомительно; но лучезарная радость наших хозяев была наградой в наших глазах, и разбить ее было преступно. Оксфорд и Медина недаром лечили Насира и меня от предрассудков и предубеждений; и они усложнили нас достаточно, чтобы мы вновь обрели простоту. Сейчас эти люди достигали предела стремлений кочевников — продолжительной оргии с вареной бараниной. Для меня, вероятно, было бы раем одинокое мягкое кресло, книжная полка и полное собрание поэзии, отпечатанное каслонским шрифтом на плотной бумаге; но я в течение двадцати восьми лет хорошо питался, и если воображение арабов не выходило за пределы котлов для пищи, тем доступнее была их радость. Они были нарочито предупредительными на наш счет. За несколько дней до нашего прихода с ними гостил гуртовщик, и по приказу Ауды они купили пятьдесят его овец, чтобы развлечь нас как подобает. За пятнадцать приемов (одну неделю) мы употребили в пищу их всех, и гостеприимство было исчерпано.

К нам вернулась возможность пищеварения, а вместе с ней — и возможность передвижения. Нам очень надоел Сирхан. Его пейзаж был безнадежнее и печальнее, чем все открытые пустыни, пройденные нами. Песок, или кремень, или голые скалы иногда были интересны, и в постоянным свете в них была чудовищная красота заброшенности и бесплодия, но было что-то мрачное, что-то активно недоброе в этом Сирхане, предоставленном змеям, переполненном соленой водой, бесплодными пальмами и кустами, которые не годились ни на корм, ни на топливо.

Поэтому мы шли день и другой за Гатти, где вода в скудном колодце была почти пресной. Когда мы подошли к Аджейле, то увидели, что она была заполнена многочисленными палатками, отряд из них как раз вышел нам навстречу. Это были Ауда абу Тайи, успешно вернувшийся от Нури Шаалана, с одноглазым Дарзи ибн Дагми, нашим старым гостем в Веджхе. Его присутствие доказывало благосклонность Нури, так же как и сильный эскорт из конных руалла; они, с непокрытой головой, вопя, приветствовали нас в пустом доме Нури, устроив большое представление с потрясанием копьями и дикими выстрелами из винтовок и револьверов на полном скаку сквозь пыль.

В этом скромном поместье было несколько плодоносных пальм, скученных вместе, а у сада была разбита месопотамская палатка из белого полотна. Также здесь стояла палатка Ауды, огромный зал, на семь столбов в длину и три — в ширину; и палатка Заала была рядом, и много других; и в течение дня мы принимали канонаду почестей, посольств и даров — страусиных яиц, дамасских лакомств, верблюдов, тощих лошадей, в то время как воздух был наполнен криками добровольцев Ауды, требующих для себя службы, немедленной службы против турок.

Дела, казалось, идут хорошо, и мы поставили троих людей готовить кофе посетителям, которые приходили к Насиру один за другим или группа за группой, клянясь в верности Фейсалу и Арабскому Движению, по формуле Веджха; и обещая повиноваться Насиру и следовать за ним со своим контингентом. Кроме официальных подарков, каждая новая партия оставляла на нашем ковре скрытый случайный дар в виде вшей, и задолго до заката Насир и я были в лихорадке, в постоянных вспышках раздражения. У Ауды не гнулась рука из-за старой раны в локтевом суставе, и он не мог чесаться сам; но опыт научил его засовывать палку с набалдашником за левый рукав и скрести ей по ребрам, чем он облегчал зуд себе, казалось, даже легче, чем наши когти облегчали нам.

Небк, наша следующая остановка, был богат водой и имел какое-то пастбище. Ауда назначил его местом сбора, из-за удобной близости к Блайдат, «соляным деревушкам». Там они с шерифом Насиром целыми днями сидели и принимали новобранцев, а также подготавливали дорогу, по которой мы пойдем, приближая к нам племена и шейхов, живших поблизости. Несибу, Зеки и мне оставался досуг. Как обычно, неустойчивые суждения сирийцев, неспособные устоять на узкой точке добродетели, шатались по всей окружности. В бурной атмосфере первоначального энтузиазма они не обращали внимания на Акабу и презирали ту цель, что привела их сюда. Несиб знал шаалан и друзов. Он мысленно уже вербовал их, а не ховейтат; наносил удар по Дераа, а не по Маану; захватывал Дамаск, а не Акабу. Он указывал, что все турки не подготовлены; что мы одержим уверенную победу над первым же объектом просто из-за внезапности; и что поэтому наш объект должен быть наибольшим. На Дамаск указывал перст неизбежной судьбы.

Я напрасно возражал ему, что Фейсал еще в Веджхе, что британцы еще не с той стороны Газы, что новая турецкая армия сосредоточивается в Алеппо, чтобы вернуть Месопотамию. Я рисовал картину, как в Дамаске мы останемся без поддержки: без ресурсов или организаций: без базы: даже без линии связи с нашими друзьями. Но Несиб был выше какой-то там географии или тактики, и только грязными средствами можно было его утихомирить. Поэтому я пришел к Ауде и сказал, что со сменой объекта деньги и добыча уйдут Нури Шаалану, а не ему; я пришел к Насиру и воспользовался своим влиянием и нашим взаимным расположением, чтобы сохранить его в моем плане, раздувая слишком легко раздуваемое соперничество между шерифом и жителем Дамаска, между подлинным шиитом, потомком Али и мученика Хуссейна, и потомком «предка» Абу Бекр с очень сомнительной репутацией.

Для нашего движения это был вопрос жизни и смерти. Я был уверен, что если мы возьмем Дамаск, то не удержим его и шести недель, так как Мюррей не может мгновенно атаковать турок, не будет и пригодного водного транспорта, чтобы сразу же высадить британскую армию в Бейруте; а, потеряв Дамаск, мы потеряем наших сторонников (только первая их вспышка полезна; восстание, которое стоит на месте или откатывается назад, уже проиграно), не приобретая Акабы, которая остается последней базой в спокойных водах, и, по моему мнению, единственной дверью, кроме Среднего Евфрата, которую мы можем отпереть для верного выхода в Сирию.

Особенно ценной для турок Акаба была из-за того, что они могли в любой момент создать угрозу на правом фланге Британской армии. В конце 1914 года турецкое высшее командование думало сделать ее главным путем к Каналу: но перед ними встали серьезные трудности с пищей и водой, и они приняли маршрут Беершебы. Теперь, однако, британцы оставили позиции на Канале и сделали бросок на Газу и Беершебу. Это упростило продовольственное снабжение турецкой армии, укорачивая линию. Следовательно, у турок появился лишний транспорт. К тому же Акаба имела большую, чем прежде, географическую ценность, поскольку она лежала теперь позади британского правого фланга, и малочисленные силы оттуда могли эффективно угрожать и Эль Аришу, и Суэцу.

Арабам нужна была Акаба, во-первых, чтобы расширить свой фронт, ведь это был их тактический принцип, и, во-вторых, чтобы соединиться с британцами. Если бы они взяли ее, это дало бы им Синай, и устойчивое соединение между ними и сэром Арчибальдом Мюрреем. Так, действительно став полезными, они приобрели бы материальную поддержку. Человеческая слабость штаба Мюррея была такова, что лишь физическое соприкосновение с нашим успехом могло убедить их в нашей значимости. Мюррей был расположен к нам; но, если бы мы стали его правым крылом, он снабжал бы нас как положено, причем почти без напоминаний. Соответственно, для арабов слово «Акаба» означало изобилие пищи, денег, пушек, инструкторов. Я хотел соединиться с британцами, выступить на правом крыле союзников в завоевании Палестины и Сирии и осуществить стремление арабских народов к свободе и самоуправлению в пустыне, которого они были достойны. На мой взгляд, если восстание не дойдет до главного поля боя с Турцией, ему придется признать свое поражение и остаться вставным эпизодом вставного номера. Я внушал Фейсалу с первой встречи, что свободу берут, а не дают.

И Насир, и Ауда успешно отреагировали на мои нашептывания, и после взаимных обвинений Несиб покинул нас и выехал с Зеки к горам Друз, чтобы провести предварительную работу, необходимую для запуска его великого дамасского плана. Я знал его творческое бессилие, но не собирался допускать там даже полусырого восстания, чтобы не испортить там наш будущий материал. Поэтому я позаботился вырвать ему зубы, прежде чем он начал, отобрав у него большую часть денег, выделенных ему Фейсалом. Глупец облегчил мне задачу, так как знал, что у него все равно нет столько, сколько он хотел, и, измеряя мораль Англии своей собственной мелкой мерой, пришел взять с меня обещание дать больше, если он поднимет сирийское движение независимо от Фейсала, под собственным руководством. У меня не было причин опасаться подобного чуда, и, вместо того, чтобы назвать его предателем, я охотно пообещал помощь в будущем, если в настоящем он оставит меня в покое, чтобы мы пришли в Акабу, где я найду средства, пригодные для общих нужд. Он неохотно сдался на моих условиях, и Насир был восхищен, неожиданно получив два мешка денег.

И все же оптимизм Несиба повлиял на меня, хотя по-прежнему я считал освобождение Сирии постепенным, и Акаба была в нем необходимой первой ступенью. Я видел, как эти ступени приближаются; и, как только Несиб ушел с дороги, собрался сам предпринять, почти что в его духе, длинный путь по северу страны. Я чувствовал, что еще один взгляд на Сирию выправит стратегические идеи, сообщенные мне крестоносцами и первыми завоеваниями арабов, приспособив их к двум новым факторам — железной дороге и Мюррею в Синае.

К тому же это безумное приключение отвечало моему необузданному духу. Это было бы счастьем — стать свободным, как воздух, жить и идти своей собственной тропой, но знание о том камне, что я носил за пазухой, разрушало всю мою уверенность.

Арабское восстание началось на ложных претензиях. Чтобы добиться помощи шерифа, наш Кабинет предложил через сэра Генри Мак-Магона поддержать учреждение народных правительств в Сирии и Месопотамии, «учитывая интересы нашего союзника, Франции». Этот скромный последний пункт скрывал за собой соглашение (которое держали, слишком долго, в секрете от Мак-Магона и поэтому — от шерифа), по которому Франция, Англия и Россия договорились аннексировать некоторые из этих обещанных территорий и соответственно установить сферы влияния над всем остальным.

Слухи об обмане достигли ушей арабов через Турцию. На Востоке личностям доверяют больше, чем учреждениям. Поэтому арабы, испытав мою дружественность и искренность под огнем, просили меня как свободного агента подтвердить обещания британского правительства. Я не знал и не догадывался о клятвах Мак-Магона и соглашении Сайкса-Пико, которые оформляла служба военного времени, созданная в Министерстве иностранных дел. Но, не будучи круглым дураком, я понимал, что если мы выиграем войну, обещания арабам станут пустой бумагой. Будь я надежным советчиком, я послал бы своих людей по домам и не позволил бы им рисковать жизнью за такую чепуху. Но вдохновение арабов было главным инструментом победы в войне на Востоке. Поэтому я уверил их, что Англия выполнит букву и дух своих обещаний. Успокоенные, они сделали много прекрасных вещей, но, конечно, вместо того, чтобы гордиться, я чувствовал постоянный и горький стыд.

Ясное понимание моего положения пришло ко мне однажды ночью, когда старый Нури Шаалан принес в свою палатку кипу документов и спросил, каким из британских обещаний надлежит верить. Судя по его настроению, от моего ответа зависела победа или поражение Фейсала. Ответом моим, произнесенным в какой-то умственной агонии, было, что среди противоречивых обещаний доверять надо последнему по времени. Этот неостроумный ответ выдвинул меня на позицию главного доверенного лица в течение шести месяцев. В Хиджазе шерифы были всем, и я успокаивал мою совесть, рассказывая Фейсалу, как узок его базис. В Сирии Англия была сильна, а шерифы стояли низко. Так я стал главным.

В отместку я поклялся сделать Арабское восстание двигателем его собственного успеха, подобным ручной работе нашей египетской кампании; и также поклялся так яростно вести его к решительной победе, что здравый смысл посоветует властям честно выполнить моральные требования арабов. При этом предполагалось, что я переживу войну, чтобы позже выиграть битву в зале заседаний — нескромные предположения, воплощение которых еще висит в воздухе.[79] Но исход этого обмана не относился к делу.

Ясно, что у меня не было и тени намерения вовлечь ничего не подозревающих арабов в игру с жизнью и смертью. Неизбежно и справедливо мы должны были пожать досаду, горький плод героического предприятия. Так, в негодовании из-за моего ложного положения (был ли когда-нибудь второй лейтенант так далеко от своих вышестоящих лиц?) я предпринял этот долгий опасный путь, чтобы повидаться с наиболее значительными из тайных друзей Фейсала и изучить ключевые позиции наших будущих кампаний; но результаты были несравнимы с риском, и поступок этот, как и мотив, выглядел с профессиональной точки зрения неоправданным. Я убеждал себя: «Только попробую, сейчас, прежде чем мы начнем», — понимая на самом деле, что это последний шанс, и что после успешного захвата Акабы я никогда больше не буду располагать собой свободно, сам по себе, в укромных сумерках и в защитной тени.

Передо мной лежала перспектива ответственности и командования, внушающая отвращение моей умозрительной натуре. Я чувствовал, что с моей стороны подло занимать место деятеля, так как мои ценности были сознательно противоположны ценностям деятелей, и я презирал их счастье. Моя душа всегда жаждала меньшего, чем я имел, так как моим чувствам, вялым по сравнению с чувствами других людей, требовался для восприятия непосредственный контакт; они различали только виды, но не степени.

Когда я вернулся, было шестнадцатое июня, и Насир еще трудился в своей палатке. Они с Аудой слишком долго находились в обществе друг друга, и недавно поссорились; но это легко прошло, и через день старый вождь был с нами, как всегда, такой же добрый и такой же непростой. Мы всегда вставали, когда он входил; не ради того, что он был шейхом, ведь мы встречали сидя и более знатных шейхов: но потому, что он был Аудой, а быть Аудой — это так замечательно. Старику это нравилось, и хотя мы могли спорить, каждый знал, что на самом деле мы его друзья.

Мы уже пять недель как вышли из Веджха: мы потратили почти все деньги, что взяли с собой: мы съели всех ховейтатских овец: мы дали отдых или замену всем нашим старым верблюдам: ничто не мешало нашему выступлению. Новизна приключения утешала нас за все; и Ауда, раздобыв еще баранов, задал накануне отъезда прощальный пир, величайший из всей вереницы пиров, в своей огромной палатке. Присутствовали сотни людей, и пять раз заполнялся огромный поднос, и все это съедалось так скоро, как только успевали готовить и вносить.

Солнце зашло, изумительно красное, и после пира весь отряд лежал вокруг очага для кофе на улице, растянувшись под звездами, пока Ауда и другие рассказывали истории. В перерыве я между делом заметил, что сегодня днем искал в палатке Мохаммеда эль Дейлана, чтобы поблагодарить за верблюдицу кремовой масти, подаренную мне, но не нашел его. Ауда вскричал от радости, все обернулись к нему, и затем, когда наступила тишина, чтобы все могли расслышать шутку, он указал на Мохаммеда, мрачно сидящего около котелка для кофе, и сказал своим оглушительным голосом:

«Хо! А не рассказать ли вам, почему Мохаммед пятнадцать дней не спал в своей палатке?» Все захихикали от удовольствия, и беседа остановилась, вся толпа распростерлась на земле, подперев руками подбородки и приготовившись насладиться красотами истории, которую слышали, наверное, раз двадцать. Женщины — три жены Ауды, жена Заала и несколько жен Мохаммеда, которые готовили — подошли, плавно покачивая животами из-за того, что носили грузы на головах, к самой разделительной занавеске, слушая вместе с остальными длинный рассказ Ауды о том, как Мохаммед при всех купил на базаре в Веджхе дорогое жемчужное ожерелье, и не подарил его ни одной из жен, и они все перессорились, но сообща отвергали его.

История была, конечно, чистой выдумкой — восстание подстегнуло озорной юмор Ауды — и злополучный Мохаммед, который две недели скитался, гостя то у одного, то у другого сородича, воззвал к милосердию Бога и ко мне — свидетельствовать, что Ауда лжет. Я с важностью прочистил горло. Ауда потребовал тишины и стал просить меня подтвердить его слова.

Я начал с формальной вступительной фразы: «Во имя Бога милостивого и человеколюбивого. Было нас шестеро в Веджхе. Там были Ауда, и Мохаммед, и Заал, Гасим Эль Шимт, Муфадди и бедный человек (я сам); и однажды ночью, прямо перед рассветом, Ауда сказал: „Давайте сделаем вылазку на рынок“. И мы сказали: „Во имя Бога“. И мы пошли: Ауда был в белых одеждах, и в красном головном платке, и в касимских сандалиях из кожи; Мохаммед был в шелковой рубахе „семи королей“ и босиком; Заал… Заала не помню. Гасим носил одежды из хлопка, и Муфадди был в шелковых одеждах с синими полосами, и в вышитом головном платке. Ваш слуга был одет, как сейчас одет ваш слуга».

Я сделал паузу, все были в изумлении. Это была узнаваемая пародия на эпический стиль Ауды; и я также подражал взмахам его руки, его мягкому голосу, понижению и повышению тона, которым он подчеркивал смысл, или то, что он считал смыслом своих бессмысленных историй. Ховейтат сидели в гробовом молчании, корчась от смеха под своими одеждами, пропитанными потом, и глядя во все глаза на Ауду; так как они все узнали оригинал, а пародия была искусством новым как для них, так и для него. Муфадди, который готовил кофе, беглец из Шаммара из-за убийства, сам характерный тип, забывал подбрасывать ветки в костер, впившись слухом в мой рассказ.

Я поведал, как мы покинули палатки, с полным перечнем палаток, и как мы шли к деревне — описывая каждого верблюда и каждую лошадь, что мы видели, и всех прохожих, и горы, «все пустые и лишенные пастбищ, ибо, ей-Богу, эта земля пустынна. И мы шли; и после того, как мы прошли время, за которое можно выкурить сигарету, мы услышали что-то, и Ауда остановился и сказал: „Друзья, я что-то слышу“. И Мохаммед остановился и сказал: „Друзья, я что-то слышу“. И Заал: „Ей-Богу, вы правы“. И мы остановились и прислушались, и ничего не было слышно, и бедный человек сказал: „Ей-Богу, я ничего не слышу“. И Заал сказал: „Ей-Богу, я ничего не слышу“. И Мохаммед сказал: „Ей-Богу, я ничего не слышу“. И Ауда сказал: „Ей-Богу, вы правы“.

И мы шли, и шли, и земля была пустынна, и мы ничего не слышали. И по правую руку от нас проходил человек, негр верхом на осле. Осел был серым, с черными ушами и одной черной ногой, и на лопатке его было клеймо, вот такое (жест в воздухе), и хвост его двигался, и ноги его тоже; Ауда увидел это и сказал: „Клянусь Богом, это осел“. И Мохаммед сказал: „Клянусь истинным Богом, это осел и раб“. И мы шли дальше. И рядом была гора, не очень большая гора, но гора, такая, как отсюда до, как бы так сказать (лиль билийе эль хок), до того, что вон там; и мы прошли через эту гору, и она была пустынна. Пустынна, пустынна, пустынна эта земля.

И мы шли; и за тем, что как бы так сказать, было, как бы это назвать, так далеко, как до этих мест вон оттуда, и затем стояла гора; и мы пришли к этой горе, и взошли на эту гору; она была пустынна, вся эта земля пустынна; и, когда мы взошли на эту гору, и были на вершине этой горы, и дошли до края вершины этой горы, клянусь Богом, клянусь моим Богом, клянусь истинным Богом, солнце взошло над нами».

На этом рассказ был завершен. Каждый слышал про этот восход солнца раз двадцать, со всем безграничным батосом[80], невыносимое множество связанных друг с другом фраз, повторяемых и повторяемых Аудой с возбуждающим замиранием, чтобы часами тянуть напряжение истории, в которой ничего не происходило; и банальный конец ее был раздут до такой степени, что делала его похожим на рассказы Ауды; такова же была и история прогулки на рынок в Веджх, в которой участвовали многие из нас. Все племя каталось по земле от хохота.

Ауда смеялся громче и дольше всех, потому что любил шутки над собой; и бессмысленность моего эпоса доказывала ему его собственное бесспорное описательное мастерство. Он обнял Мохаммеда и признался, что все выдумал про ожерелье. В благодарность Мохаммед пригласил весь лагерь наутро позавтракать с ним в его вновь обретенной палатке, за час до выхода на Акабу. Нам был предложен молочный верблюжонок, сваренный его женами в кислом молоке: знаменитые повара, и сказочное блюдо!

Затем мы сели у стены поместья Нури и увидели, как женщины складывают большую палатку, больше, чем у Ауды, восьмиугольную, о двадцати четырех столбах, длиннее, шире и пышнее, чем у любого другого в племени, и новую, как и остальные товары Мохаммеда. Абу-тайи перестраивали свой лагерь в целях безопасности, когда их бойцы уходили. Весь день мы ставили и разбивали палатки. Продолговатая ткань была растянута по земле, веревки — на концах, по сторонам, у ямок для шестов, натянутые и привязанные к колышкам. Затем хозяйка вставляла легкие столбы один за другим под ткань и выравнивала их вверх, пока вся конструкция не вставала на место, ее могла подпирать одной рукой слабая женщина, каким бы сильным ни был ветер.

Если шел дождь, один ряд столбов углубляли в землю на фут, наклоняя таким образом ткань на крыше, и в разумных пределах это защищало от воды. Летом в арабской палатке было менее жарко, чем в наших полотняных, потому что жар солнца не поглощала свободно сотканной материя из шерсти и волоса, с промежутками и отверстиями между нитями.

Мы выступили за час до полудня. Насир вел нас на Газале — скаковой верблюдице с огромными ребрами, похожей на античный корабль; она высилась на добрый фут над остальными нашими животными, и в то же время была прекрасно сложена, со страусиной поступью — поэтичное животное, благороднейшее и самое воспитанное из ховейтатских верблюдов, принадлежащая к девяти знаменитым верблюдицам. Ауда был близ него, и я двигался между их ними на Нааме, «страусихе», верховой верблюдице — моем последнем приобретении. Со мной ехали мои аджейли вместе с неуклюжим Мохаммедом. Компанию ему составлял Ахмед, еще один крестьянин, который шесть лет прожил вместе с ховейтат за счет своих мускулов и ума, сведущий, на все готовый головорез.

Шестьдесят футов в гору — и мы выбрались из Сирхана на первую террасу Ард эль Суван, местность из черного кремня на мергельном известняке; не очень плотная, но достаточно твердая дорога, которую веками проходившие верблюды втоптали в поверхность на дюйм или два. Нашей целью был Баир, историческая группа колодцев и развалин Гассанидов[81] в пустыне на тридцать-сорок миль к востоку от Хиджазской железной дороги. Она лежала на шестьдесят миль впереди, и там предстояло остаться на несколько дней, пока наши разведчики не достанут муки из горных деревень над Мертвым морем. Наша пища из Веджха почти закончилась (только у Насира оставалось немного его драгоценного риса для торжественных случаев), и мы не могли уверенно предсказать дату нашего прибытия в Акабу.

Силы нашего отряда теперь составляли более пятисот человек, и зрелище этой веселой толпы крепких, уверенных северян, которые бешено гонялись за газелями в пустыне, на какое-то время сняло с нас все печальные предчувствия насчет исхода нашего предприятия. Мы почувствовали, что это будет подходящая ночь для риса, и вожди абу-тайи пришли отужинать с нами. Затем, глядя на приятные красные угли костра для кофе, в прохладе этой высокогорной местности, мы сели на ковры, обсуждая то один, то другой отдаленный предмет.

Насир перекатился на спину с моим биноклем и начал изучать звезды, вслух называя то одно, то другое созвездие, восклицая от удивления, когда обнаруживал маленькие звездочки, не заметные невооруженному глазу. Ауда вовлек нас в разговор о телескопах — больших телескопах, и о том, что люди за триста лет ушли так далеко, что построили бинокли размером с палатку, через которые видят тысячи неизвестных звезд. «А звезды — что это?» Мы соскользнули на беседу о солнцах позади солнц, о величинах и расстояниях превыше человеческого разума. «Что теперь станет с этим знанием?» — спросил Мохаммед. «Мы примемся за дело, много ученых и несколько умных людей вместе сделают стекла мощнее наших настолько, насколько наши мощнее галилеевских, и еще сотни астрономов узнают и сочтут еще больше тысяч звезд, невидимых сейчас, нанесут их на карту и дадут каждой имя. Когда мы увидим их все, не будет более ночи на небесах».

«Почему люди Запада всегда хотят получить все? — не без вызова спросил Ауда. — За нашими несколькими звездами мы видим Бога, которого нет за вашими миллионами». «Мы хотим дойти до края мира, Ауда». «Но там владения Бога», — возразил Заал почти сердито. Мохаммед не отступал от предмета. «Есть люди в тех больших мирах?» — спросил он. «Бог знает». «А есть в каждом из них Пророк, рай и ад?» Ауда набросился на него. «Друзья, мы знаем наши окрестности, наших верблюдов, наших женщин. Изобилие и слава принадлежат Богу. Если высшая мудрость в том, чтобы считать звезду за звездой, мне приятна наша глупость». И затем он заговорил о деньгах и отвлек их мысли, пока они все не подняли шум. Затем он шепнул мне, что я должен достать ему достойный подарок от Фейсала, когда он одержит победу над Акабой.

Мы выступили на рассвете, и через час были на вершине Вагфа, у водораздела, и поехали вниз по его дальней стороне. Хребет был всего лишь меловым берегом с кремнистой вершиной, в пару сотен футов высотой. Мы были во впадине между Снайнират на юге и тремя белыми вершинами Тляйтукват на севере, группы конических гор, которые сияли, как снег на солнце. Скоро мы вступили в вади Баир и шли через нее часами. Весной там прошел поток воды, породив богатую растительность между кустиками. Зелень была приятной для глаза и раем для наших голодных верблюдов после долгой враждебности Сирхана.

Тогда Ауда сказал, что едет вперед в Баир, не желаю ли я отправиться с ним? Мы ехали быстро, и в два часа внезапно оказались на месте, под холмиком. Ауда спешил посетить могилу своего сына Аннада, которого подстерегли пять его двоюродных братьев клана мотальга, мстя за Абтана, их разбойника, убитого Аннадом в поединке. Ауда рассказал, как Аннад выехал к ним, один против пяти, и умер так, как подобает; но только маленький Мохаммед оставался теперь между ним и бездетностью. Он взял меня с собой, чтобы я услышал его великий плач по покойному.

Однако когда мы ехали к могилам, мы с удивлением увидели дым, клубящийся от земли вокруг колодцев. Мы резко изменили направление и осторожно приблизились к развалинам. Здесь, казалось, не было никого; но толстая корка навоза вокруг бортика колодца была обуглена, и верхушка самого колодца разбита. Земля была черна и разбросана, как после взрыва, когда мы глянули в шахту, то увидели облицовку оголенной и расколотой, и многие блоки были отброшены наполовину, перекрыв шахту и доступ к воде на дне. Я принюхался и вроде бы различил запах динамита.

Ауда побежал к следующему колодцу, на дне долины, ниже могил; и он тоже был взорван и забит упавшими камнями. «Это работа клана джази», — сказал он. Мы прошли через долину к третьему, колодцу бени-сахр. Это был всего лишь меловой кратер. Прибыл Заал, помрачневший при виде несчастья. Мы исследовали разрушенный караван-сарай, в котором с прошлой ночи были следы около сотни лошадей. Был и четвертый колодец, на севере, в развалинах, на открытой платформе, и мы без надежды пошли к нему, гадая, что станется с нами, если весь Баир разрушен. К нашей радости, он был невредим.

Это был колодец джази, и его неприкосновенность сильно подкрепила теорию Ауды. Нам было неприятно обнаружить, что турки так подготовлены, и мы начали бояться, что они побывали и в Эль Джефере, к востоку от Маана, у колодцев, где мы планировали сосредоточиться перед атакой. Их блокада нам действительно стала бы помехой. Тем временем, благодаря четвертому колодцу, наше положение, хоть и неудобное, не было опасным. Все же его водных ресурсов было совсем недостаточно для пятисот верблюдов; была настоятельная необходимость открыть наименее поврежденный из других колодцев — тот, что был в развалинах, и над губой которого тлел дерн. Ауда и я вышли с Насиром взглянуть на него снова.

Аджейль принес нам пустую коробку из-под нобелевского гелигнита, очевидно, им и пользовались турки. По следам на земле было ясно, что несколько зарядов были взорваны одновременно вокруг края колодца и в шахте. Вглядываясь, пока наши глаза не привыкли к темноте, мы вдруг увидели много ниш, сделанных в шахте, меньше чем в двадцати футах под нами. Некоторые были еще набиты, и с них свешивались провода.

Очевидно, это была вторая партия зарядов, или неправильно соединенных, или с очень долгим часовым механизмом. Мы спешно размотали веревки с бадьи, сложили их вдвое и свесили в середину колодца через крепкий перекрестный столб, бока его так тряслись, что взмах веревки мог сместить блоки. Затем я обнаружил, что заряды небольшие, не больше трех фунтов каждый, и связаны полевым телефонным кабелем в группы. Но что-то пошло не так. Или турки сделали работу наспех, или их разведчики увидели нас на подходе, прежде чем успели закончить соединение.

Так вскоре у нас было два пригодных колодца и чистая прибыль в виде тридцати фунтов вражеского гелигнита. Мы решили остаться на неделю в этом счастливом Баире. Третья цель — установить состояние колодцев в Джефере — теперь прибавилась к нашей потребности в пище и в сведениях о настроениях племен от Маана до Акабы. Послали человека в Джефер. Мы приготовили небольшой караван вьючных верблюдов с клеймами ховейтат и послали их через рельсы в Тафиле с тремя-четырьмя темными кочевниками — их никогда бы не заподозрили в сотрудничестве с нами. Им предстояло скупить там всю муку, какую смогут, и вернуться к нам через пять-шесть дней.

Что до племен по дороге к Акабе, мы хотели от них активной поддержки против турок, чтобы выполнить временный план, составленный в Веджхе. Нашей мыслью было внезапно атаковать из Эль Джефера, пересечь железную дорогу и увенчать все великим перевалом — Нагб эль Штар, по которому дорога спускалась от плато Маана до красной равнины Гувейры. Чтобы удержать этот перевал, мы должны были захватить Аба эль Лиссан, крупный источник на его вершине, около шестнадцати миль от Маана; но гарнизон был мал, и мы надеялись взять его с налета. Тогда мы перекрыли бы дорогу, где посты к концу недели свалились бы от голода; хотя, возможно, горные племена, прослышав о нашем успешном начале, присоединятся к нам и вычистят их оттуда.

Затруднением в нашем плане была атака на Аба эль Лиссан: как бы войска в Маане не выиграли время и не высунулись оттуда, чтобы его освободить и преследовать нас до вершины Штар. Если, как сейчас, их будет только батальон, они вряд ли посмеют двинуться с места; и, если они дадут станции пасть, ожидая подкреплений, Акаба сдастся нам, тогда у нас будет база на море и преимущество в виде горловины Итма между нами и врагом. Итак, для уверенности в успехе нам надо было держать Маан в неведении и слабости, чтобы там не подозревали о нашем злонамеренном присутствии здесь.

Нам никогда не было легко держать наше передвижение в тайне, так как мы жили пропагандой среди местного населения, и те, кого мы не убедили, рассказывали о нас туркам. Наш долгий поход в вади Сирхан был известен врагу, и последний штатский олух не мог не видеть, что единственным годным для нас объектом была Акаба. Разрушение Баира (и Джефера тоже, так как нам подтвердили, что семь колодцев Джефера разрушены) показывало, что турки подготовлены уже до такой степени.

Однако глупость турецкой армии была безмерна, и это постоянно помогало нам, но и мешало тоже, так как мы не могли удержаться от презрения к ним (арабы, народ, одаренный необычайной скоростью ума, преувеличивали ее), и армия страдала, когда была неспособна сдаться врагу почетно. На данный момент из их глупости можно было извлечь пользу; и мы предприняли длительную кампанию обмана, убеждая их, что наша цель лежит ближе к Дамаску.

Они были подозрительны к давлению на эту местность, так как железная дорога из Дамаска к северу от Дераа и к югу от Аммана была линией коммуникаций не только для Хиджаза, но и для Палестины; и, если бы мы атаковали ее, то принесли бы двойной ущерб. Поэтому в долгой дороге по северу страны я ронял намеки о нашем скором прибытии в Джебель-Друз; и я был рад, что отпустил туда печально известного Несиба, без средств, но с большей шумихой. Нури Шаалан предупредил турок о нас в том же смысле; и Ньюкомб под Веджхом намеренно «потерял» официальные бумаги, среди которых был план похода (где мы выступали в качестве авангарда) из Веджха, к Джеферу и Сирхану, в Тадмор, для атаки на Дамаск и Алеппо. Турки приняли документы весьма серьезно и приковали злосчастный гарнизон в Тадморе до конца войны, к нашей выгоде.

Представлялось разумным предпринять что-нибудь конкретное в том же направлении за ту неделю, которую мы должны были провести в Баире, и Ауда решил, что Заал должен поехать со мной во главе отряда, чтобы атаковать железную дорогу около Дераа. Заал лично выбрал сто десять человек, и мы ехали интенсивно, восьмичасовыми переходами с промежутками в один — два часа, днем и ночью. Для меня эта поездка была событием по тем же причинам, которые делали ее скучной для арабов, а именно — потому, что мы были обычным разбойничьим отрядом, который ехал по общепринятым путям, общепринятым порядком и строем, эффективность которого подтверждена была практикой поколений.

На второй день мы достигли железной дороги, прямо над Зергой, черкесской деревней к северу от Аммана. Жаркое солнце и быстрая езда были испытанием для наших верблюдов, и Заал решил напоить их у разрушенной римской деревни, подземные резервуары которой были наполнены последними дождями. Она лежала в пределах мили от железной дороги, и нам пришлось быть осмотрительными, так как черкесы ненавидели арабов и проявили бы враждебность, если бы увидели нас. К тому же там был военный пост из двух палаток на высоком мосту прямо над путями. Турки казались активными. Впоследствии мы слышали, что там ожидали генеральскую инспекцию.

После водопоя мы проехали еще шесть миль, и в ранних сумерках повернули к мосту Дулейль, о котором Заал доложил, что он крупный и годится для разрушения. Люди и верблюды остановились на возвышенности к востоку от железной дороги, чтобы прикрыть наше отступление, если что, пока Заал и я отправились осмотреть мост. Турки были в двухстах ярдах от него, а рядом — множество палаток и костров. Мы не могли объяснить такого скопления, пока не достигли моста и не обнаружили, что его перестраивают: весенний поток воды смыл его четыре арки, и пути были временно проложены в стороне. Одна из новых арок была завершена, у другой свод был только что завершен, а для третьей была уже готова деревянная сердцевина.

Конечно, было бесполезно тратить силы на разрушение моста в таком состоянии; так что мы тихо отошли пешком, чтобы не переполошить рабочих, ступая по разбросанным камням, которые подворачивались под наши босые ноги, требуя от нас осторожности, если мы хотели избежать растяжения связок. Один раз моя нога попала на что-то подвижное, мягкое и холодное, и я оступился; возможно, это была змея, но все обошлось. Сверкающие звезды бросали на нас неверный свет, не освещая, но скорее увеличивая прозрачность воздуха, тени от каждого камня были несколько удлиненными, и земля вся серая, поэтому идти было трудно.

Мы решили пройти дальше на север, к Минифиру, где Заал считал землю подходящей для минирования поезда. Поезд был лучше, чем мост, ведь наша задача была политической — заставить турок думать, что наши главные силы в Азраке, в Сирхане, за пятьдесят миль к востоку. Мы вышли на ровный участок, пересеченный очень извилистым узким руслом из мелкой гальки. Через него мы легко шли, когда услышали долгий грохот. Мы прислушались, гадая, что бы это могло быть; и с севера показалась пляшущая вспышка огня, перекошенная от сильного ветра. Она, казалось, осветила нас, расширяя дымовую завесу над нашими головами, так близко были мы к рельсам; и мы прижались к земле, пока поезд мчался мимо. Было бы у меня две минуты до того, я бы взорвал его локомотив.

Затем наш путь проходил тихо до рассвета, когда мы оказались в узкой долине. У истока был резкий поворот налево, в амфитеатр скал, где гора уходила вверх разломанными ступенями к гребню, на котором стояла массивная каменная пирамида. Заал сказал, что оттуда видны рельсы, и, если это было так, место было идеальным для засады, так как верблюды могли пастись без какой бы то ни было охраны в яме, на отличном пастбище.

Я сразу же взобрался на эту пирамиду, развалины арабской сторожевой башни начала нашей эры, которые возвышались над великолепнейшим видом обильных пастбищами высокогорий за рельсами, огибавшими подножие нашего склона ленивой кривой, открытыми для глаз примерно на пять миль. Внизу слева была квадратная коробка «кофейни» и платформа, по которой мирно прохаживались несколько солдатиков. Мы лежали, по очереди сторожили и спали долгими часами, пока по твердому уклону медленно не посыпалась земля от поезда. Мы планировали спуститься к путям этой ночью, туда, где место казалось лучшим для минирования.

Однако ранним утром с севера стала приближаться черная масса. Наконец, оценив ее размер, мы решили, что это отряд около ста пятидесяти верховых, скачущих прямо к нашей горе. Это выглядело так, как будто о нас донесли; что было возможно, поскольку по всей этой местности паслись овцы племен белга, и пастухи, увидев нашу скрытность, могли принять нас за грабителей и поднять тревогу.

Наша завидная позиция напротив железной дороги была капканом, в котором нас могла захватить превосходящая подвижная сила. Поэтому мы объявили тревогу, сели в седло и проскользнули через долину там, где вошли, и через ее восточный хребет на небольшую равнину, где могли перейти на легкий галоп. Мы поспешили к низким холмикам на ее дальней стороне и были уже там, прежде чем враг мог занять позицию, с которой увидел бы нас.

Там местность лучше подходила для нашей тактики, и мы ждали их; но они были, по меньшей мере, неправильно информированы, так как проехали мимо нашего старого убежища и быстро двинулись к югу, оставив нас в недоумении. Среди них не было арабов — все солдаты, и у нас не было опасности быть пойманными, но снова нам показалось, что турки встревожены. Это отвечало моим желаниям, и я был рад, но Заал, на котором лежала военная ответственность, был обеспокоен. Он держал совет с теми, кто знал местность, и, в конечном счете, мы снова сели в седло и поскакали к другому холму, севернее нашего прежнего, но подходившему нам. В частности, там не было бы сложностей с племенами.

Это был тот самый Минифир; заросший травой холм с круглой вершиной и двумя уступами. Высокий перешеек между ними обеспечивал нам с восточной стороны широкий путь, идеально закрытый с севера, юга и запада, что позволяло безопасно выступить в пустыню. Вершина перешейка была похожа на чашу, и на собранных в ней осадках и плодородной почве было обильное пастбище, но верблюды, отпущенные на волю, требовали постоянного внимания, так как если бы они забрели на двести шагов вперед, их можно было бы увидеть с железной дороги, за четыреста ярдов от западной стороны нашего холма.

С каждой стороны уступы выходили вперед шпорами, и рельсы пересекали их мелкими отрезками. Выкопанная земля была отброшена в качестве насыпи; через центр высокий кульверт обеспечивал увлажнение небольшого зигзагообразного оврага с перешейка, сходившего в большую поперечную долину.

К северу пути уходили в сторону, круто в горы, до широкой равнины южного Хаурана, растянутого, как серое небо, и испещренного маленькими темными тучками — мертвыми городами византийской Сирии, выстроенными из базальта. К югу была пирамида, с которой мы могли просматривать долину не меньше, чем на шесть миль.

Высокогорье перед нами на западе, Белга, было усыпано черными палатками летних селений крестьян. Они могли видеть и нас в нашей чаше, так что мы послали им весть, кто мы такие. После этого они молчали, пока мы не ушли, а затем с пылким красноречием доказывали, что мы скрылись на восток, к Азраку. Когда наши посланники вернулись, у нас был хлеб — роскошь, поскольку вода Баира, обходившаяся слишком дорого, сократила наш рацион до сухого зерна, которые наши люди, не имея возможности готовить, жевали сырым. Это было слишком крутым испытанием для моих зубов, так что я ехал голодным.

Мы с Заалом зарыли этой ночью у кульверта крупную мину Гарланда, автоматическую и сложную, взрывающую три заряда параллельно мгновенным запалом; и затем легли спать, уверенные, что услышим шум, если поезд придет в темноте и взорвется. Однако ничего не случилось, и на рассвете я убрал детонаторы, которые (в дополнение к спусковому механизму) были положены на шпалы. Затем мы ждали весь день в сытости и покое, под освежающим ветром, который шипел, как морская волна, шурша по холму, заросшему плотной травой.

Часами ничего не происходило; но, наконец, между арабами прошел шепоток, и Заал вместе с Хабзи и несколькими более активными людьми бросились к путям. Мы услышали два выстрела под нами на мертвой земле, и через полчаса отряд вернулся, ведя двух оборванных турецких дезертиров из вчерашней верховой колонны. Один был тяжело ранен, когда пытался убежать к рельсам; и днем он умер, горюя о себе и своей судьбе. Это было исключением, потому что, когда смерть становилась верной, большинство людей чувствовало, что их ждет покой могилы, и они шли туда не без охоты. Другой был тоже ранен выстрелом в ногу, но он был очень слаб и упал в обморок, когда холодная земля стала причинять ему боль. Его тощее тело было так покрыто синяками — клеймо армейской службы и причина его бегства — что он осмеливался лежать только ничком. Мы предложили ему остатки своего хлеба и воды и делали все, что еще могли сделать для него: но это было немного.

В конце дня по рядам прошло возбуждение, когда пехота на мулах появилась вновь, двигаясь вверх по путям в нашу сторону. Им предстояло пройти прямо под нашей засадой, и Заал с людьми готовились к внезапной атаке. Нас было сто, их — чуть больше двухсот. У нас было высокое расположение, и мы могли надеяться первой очередью опустошить несколько седел, а затем ринуться в бой на верблюдах. Верблюды, особенно вниз по мягкому склону, догоняли мулов в несколько шагов, и их спуск закрутил бы водоворотом более легких животных вместе с седоками. Заал клялся, что никакая регулярная кавалерия, не говоря уж о пехоте на мулах, не может справиться с верблюдами кочевников в стремительном бою. Мы взяли бы не только людей, но и их ценных животных.

Я спросил его, сколько жертв мы можем понести. Он предположил — пять или шесть, и тогда я решил ничего не делать, дать им пройти. У нас одна цель — захват Акабы, и, только чтобы прийти туда, мы должны провести турок, распустив слух, что мы в Азраке. Терять пять или шесть людей ради подобной демонстрации, хоть это и могло принести выгоду, было бы глупостью, если не хуже, потому что нам нужны все до последней винтовки ради взятия Акабы, жизненно важной для нас. После Акабы мы можем бросаться людьми, если у нас хватит черствости, но не раньше.

Я изложил это Заалу, и он был недоволен, а разъяренные ховейтат грозили ринуться с гор на турок, хочу я того или нет. Они хотели поживиться мулами, а я как раз этого и не хотел, потому что это отвлекло бы нас. Обычно племена шли на войну, чтобы добыть честь и богатство. Тремя видами почетной добычи были оружие, верховые животные и одежда. Если бы мы взяли триста этих мулов, наши люди, гордые, забросили бы Акабу и погнали их домой через Азрак, к своим палаткам, чтобы похвалиться перед женщинами. Что до пленных, Насир вряд ли будет рад двум сотням лишних ртов: так что нам придется убить их или отпустить, раскрыв нашу численность врагу.

Мы сидели и скрежетали зубами, но дали им пройти: суровое испытание, из которого мы едва вышли с честью. Это сделал Заал. Он вел себя как нельзя лучше, ожидая осязаемой благодарности от меня впоследствии; и в то же время он был рад показать мне свой авторитет среди бедуинов. Они уважали его как представителя Ауды и как знаменитого воина, и в одном-двух небольших мятежах он выказал сознательное превосходство.

Теперь обстоятельства искушали его до глубины души. Хабзи, двоюродный брат Ауды, восторженный юнец, когда турки в неведении маршировали меньше чем в трехстах ярдов от мушек наших винтовок, вскочил на ноги и с криком побежал вперед, чтобы привлечь их и завязать бой; но Заал настиг его в десять шагов, швырнул на землю и дубасил до тех пор, пока мы не испугались, как бы он не добился невольно своей цели, привлекая турок уже совсем другими криками.

Было печально видеть легкую и приятную маленькую победу, по нашей воле уплывающую из наших рук, и мы были мрачны до вечера, когда убедились, что поезда опять не будет. Это была последняя возможность, ведь нам грозила жажда, и наутро верблюдов надо было напоить. Поэтому после наступления ночи мы вернулись к рельсам, заложили тридцать зарядов гелигнита под самые изогнутые рельсы и не спеша зажгли их. Изогнутые рельсы были выбраны, поскольку туркам пришлось бы привозить новые из Дамаска. В самом деле, это отняло у них три дня; а потом их ремонтный поезд натолкнулся на нашу мину (которую мы оставили как крючок позади приманки — разрушенных рельсов) и повредил свой локомотив. Движение прекратилось на три дня, пока на рельсах искали другие ловушки.

В тот момент, конечно, мы не могли предвидеть ни одного из этих прекрасных результатов. Мы произвели подрывные работы, печально вернулись к нашим верблюдам и вскоре после полуночи были в пути. Пленного отпустили за вершину горы, так как он не мог ни идти, ни ехать, а у нас не было для него транспорта. Мы опасались, что он умрет от голода там, где лежал; он уже и так был очень болен; и вот на телеграфном столбе, сваленном поперек поврежденного участка рельсов, мы приделали записку на французском и немецком, чтобы оповестить, где он, и что мы взяли его в плен в тяжелом бою.

Мы надеялись, что это, может быть, спасет его от наказаний, которым подвергали турки пойманных дезертиров, или от расстрела, если бы его заподозрили в связи с нами; но, когда мы вернулись в Минифир шесть месяцев спустя, кости двух тел лежали разбросанными на земле нашего старого лагеря. Мы всегда сочувствовали рядовым турецкой армии. Офицеры, добровольцы и профессионалы, вызвали войну своими амбициями — почти что самым своим существованием — и мы желали им испытать не только положенную им долю несчастий, но все то, что приходилось по их вине выстрадать рекрутам.

В ночи мы заблудились среди каменных хребтов и долин Дулейля, но продолжали идти до рассвета, так что через полчаса после восхода, когда тени в зеленых долинах были еще длинными, мы достигли нашего прежнего водопоя, Хау, развалины которого превратились в струпья, если смотреть с вершины горы напротив Зерги. Мы хорошо поработали у двух резервуаров, напоив наших верблюдов для обратного пути в Баир, когда показался молодой черкес, гоня трех коров к обильному зеленому пастбищу среди развалин.

Это нам не годилось, поэтому Заал выслал особо рьяных вчерашних оскорбителей, чтобы они показали свой пыл, догнав его; и они его доставили, невредимого, но сильно перепуганного. Черкесы были людьми чванливыми, непокорными задирами на пустой дороге, но, встреченные с твердостью, они быстро раскалывались; и этот парень с головы до пят дрожал от ужаса, оскорбляющего наше уважение. Мы поили его водой, пока он не опомнился, и затем велели выйти на поединок с молодым шерари, пойманным за воровством в походе; но, получив одну царапину, пленный бросился на землю в слезах.

Теперь он мешал нам, так как, если бы мы отпустили его, он бы поднял тревогу и прислал всадников из деревни против нас. Если бы мы его связали в этом удаленном месте, он умер бы от голода или жажды; и, кроме того, у нас не было лишней веревки. Убивать его казалось неостроумным и недостойным сотни человек. Наконец мальчик шерари сказал, что если ему дадут свободу действий, то он посчитается с ним, оставив его живым.

Он привязал петлей его запястье к седлу и пустил вместе с нами рысью первый час, пока он не стал задыхаться. Мы еще были рядом с рельсами, но в четырех-пяти милях от Зерги. Там его оставили без приличной одежды, которая перешла к его победителю как почетный трофей. Шерари ударил его в лицо, задрал ему ноги, вынул кинжал и глубоко порезал ему подошвы. Черкес выл от боли и ужаса, как будто думал, что его убивают.

Это представление, каким бы странным оно ни было, казалось эффективным и более милосердным, чем смерть. Раны заставят его ползти к железной дороге на четвереньках, это займет час; а нагота будет вынуждать его держаться в тени скал, пока солнце низко. Трудно было разобрать, благодарен ли он нам за это; но мы уехали через волнистую местность, очень обильную фуражом. Верблюды, опустив головы и щипая растения и траву, двигались неудобно для нас, скользивших по скатам их склоненных шей; но мы должны были дать им поесть, поскольку мы шли по восемьдесят миль в день, останавливаясь отдышаться только в краткой полутьме рассвета и заката.

Вскоре после наступления дня мы свернули на запад и спешились, недалеко от железной дороги, среди разрушенных известковых рифов, осторожно подползая, пока под нами не была станция Атви. Два каменных дома на ней (первый — всего в сотне ярдов от нас) были рядом, один в тени другого. Люди в них пели и ничуть не беспокоились. Они начинали новый день, и в воздухе вился тонкий голубой дымок из комнаты охраны, а солдат выводил гурт барашков, чтобы пасти на сочном лугу между станцией и долиной.

Этот гурт овец решил дело, так как после диеты из сухого зерна, годной лишь для лошадей, мы жаждали мяса. Арабы щелкали зубами, считая овец — десять, пятнадцать, двадцать пять, двадцать семь. Заал спустился в долину, где рельсы пересекали мост, и полз впереди колонны, пока не приблизился к станции через луг.

С нашего хребта у нас был вид на двор станции. Мы видели, как Заал наклонил винтовку поверх насыпи, с бесконечными предосторожностями прикрывая голову за травой на краю. Он медленно взял на мушку офицеров, потягивающих кофе, и должностных лиц в тени на стульях, рядом с билетной кассой. Когда он нажал на курок, звук взрыва скрыл удар пули о каменную стену, и в то же время самый толстый из них медленно склонился со своего стула и упал на землю под оцепеневшими взглядами своих товарищей.

Через мгновение люди Заала, стреляя очередями, бросились вперед; но дверь северного дома захлопнулась, и винтовки заговорили сзади из-за стальных ставней. Мы отвечали им, но скоро увидели наше бессилие и прекратили огонь, то же сделал и враг. Шерарат увели овец, послуживших виновниками схватки, на восток, в горы, где были верблюды, все остальные сбежали вниз присоединиться к Заалу, который занимался ближайшим, незащищенным строением.

У высоты, которую разграбляли, была суматоха и паника. Арабы были такими опытными разведчиками, что чувствовали опасность почти до того, как он появлялась, чувства настораживались, прежде чем убеждался ум. Извиваясь по рельсам, с севера шла вагонетка с четырьмя людьми, в ушах которых скрипучие колеса заглушали наши выстрелы. Отряд руалла прополз под кульвертом в трехстах ярдах выше, пока остальные из нас в молчании толпились у моста.

Вагонетка катилась, ничего не подозревая, над нашей засадой, которая выстроилась вдоль насыпи позади, пока мы важно ходили через зелень впереди колоннами. Турки в ужасе замедлили ход, бросились прочь, к укрытию, но еще раз щелкнули наши винтовки, и они были мертвы. Вагонетка принесла к нашим ногам груз медной проволоки и телеграфных инструментов, с которыми мы поставили заземление на длинный провод. Заал поджег половину станции; дерево, обрызганное бензином, быстро занималось огнем. Доски и даже вывеска конвульсивно изгибались и корчились, когда их лизало пламя. Тем временем аджейли отмеряли гремучий студень, и скоро мы зажгли заряды и разрушили кульверт, много рельсов и на целые фарлонги — телеграфных столбов. Рев первого взрыва поднял сто наших верблюдов с колен, и на каждом следующем взрыве они бешено прыгали на трех ногах, пока не стряхивали веревку с четвертой, и разбегались во все стороны, как скворцы, вспугнутые в пустоту. Мы ловили их, а также овец, три часа, с милостивого позволения турок, иначе кому-то пришлось бы идти домой пешком.

Между нами и железной дорогой было несколько миль, когда мы уселись пировать бараниной. У нас не было ножей, и, убив овец по очереди, мы прибегли к помощи камней, попавших нам под руку, чтобы разделывать их. Как люди неопытные в таких предприятиях, мы пользовались ими, как в каменном веке; и мне пришло в голову, что, если бы железо было редкостью, мы бы искусно, как в палеолите, вытачивали наши повседневные инструменты; в то время как, не имея металлов вообще, мы тратили бы свое мастерство на совершенствование и полировку камней. Наши сто десять человек съели лучшие куски двадцати четырех овец за один присест, в то время как верблюды бродили вокруг или ели то, что осталось от нашего пиршества; так как лучшие верховые верблюды были приучены к жареному мясу. Когда все закончилось, мы сели в седло и ехали в ночи к Баиру; и туда мы вступили на рассвете, без жертв, с победой, сытые и обогащенные.

Насир проделал огромную работу. Из Тафиле для нас пришел недельный запас муки, что вернуло людям свободу передвижения. Мы могли взять Акабу до того, как снова начали бы голодать. Он получил хорошие письма от даманийе, дарауша и диабат, трех кланов ховейтат в Нагб эль Штар, на первом трудном переходе дороги Маан-Акаба. Они были готовы нам помогать, и, если бы они ударили быстро и сильно на Аба эль Лиссан, великий фактор внезапности, может быть, принес бы успех их попытке.

Мои надежды толкнули меня в другую безумную вылазку, которая провалилась. И все же турки не подняли тревогу. Когда мой отряд прибыл, явился посланник со срочной почтой от Нури Шаалана. Он привез поздравления и новости от Нури, что турки обратились к его сыну Навафу в качестве проводника и заложника, чтобы взять четыре сотни всадников из Дераа в Сирхан искать нас. Вместо него Нури послал своего племянника Трада, которого было не так жаль, и он вел их окольными тропами, где люди и лошади ужасно страдали от жажды. Они были рядом с Небком, нашей старой стоянкой. Турецкие власти думали, что мы еще в вади, пока кавалерия не возвращалась, Тем более они не беспокоились о Маане, поскольку инженеры, которые взорвали Баир, доложили, что каждый источник воды полностью разрушен, в то время как с колодцами Джефера разделались несколькими днями раньше.

Возможно, Джефер был действительно нам недоступен, но мы не теряли надежды обнаружить и там, что эти жалкие турки плохо выполнили разрушительные работы. Даиф-Алла, вождь ховейтат клана джази, тот, кто приходил в Веджх и клялся в верности, присутствовал в Джефере, когда Королевский колодец был взорван динамитом, заложенным у его края; и послал нам секретную весть из Маана, что, как он слышал, верхние камни колодца сдвинулись и перекрыли отверстие. Он был убежден, что шахта не тронута, и расчистить его — дело нескольких часов. Мы надеялись на это, и выехали из Баира, строем, двадцать восьмого июня, чтобы это проверить.

Мы быстро пересекли странную равнину Джефера. На следующий полдень мы были у колодцев. Они казались очень тщательно разрушенными, возникло опасение, что они будут первым испытанием для нашего плана операций, настолько продуманного, что это испытание может иметь крупные последствия.

Однако мы пошли к колодцу, родовой собственности Ауды, о котором поведал Даиф-Алла, и начали зондировать его. Земля отзывалась пустотой под нашими палками, и мы вызвали добровольцев, способных копать и строить. Несколько аджейлей вышли вперед, под руководством Мирзуги, способного паренька, на попечении которого были верблюды Насира. Они начали работу с немногочисленными инструментами, что мы имели. Остальные из нас обступили кругом впадину колодца и смотрели на их работу, подбадривая их песнями и обещая награду золотом, когда они найдут воду.

Это был тяжелый труд, летнее солнце сияло в полную силу, так как равнина Джефер была из твердой глины, ровной, как ладонь, слепяще-белой от соли и на двадцать миль в диаметре; но время поджимало, ведь если бы нам это не удалось, до следующего колодца было пятьдесят миль по ночной дороге. И вот мы трудились посменно на полуденной жаре, включив в число работников всех сговорчивых товарищей. Так копать было легче, потому что взрыв, который сдвинул камни, разрыхлил почву.

По мере того, как они копали и выбрасывали землю наружу, центральный столб колодца поднимался, как башня из грубых камней, в центре ямы. Очень осторожно мы начали убирать его разрушенную верхушку; трудная работа, потому что камни сцепились, когда падали от взрыва, но это был добрый знак, и мы воспряли духом. Перед закатом рабочие крикнули, что земля больше не забивает шахту, что промежутки между блоками чисты, и что они слышат, как куски грязи с плеском падают на много футов вниз.

Через полчаса за грохотом падения камней в шахту последовал тяжелый всплеск и вопли. Мы поспешили туда, и при свете факела Мирзуги увидели открытый зияющий колодец, который был больше не трубой, но глубокой впадиной, как горлышко бутылки, в двадцать футов диаметром, с дном, черным от воды и белым в середине от брызг, которые поднял один из аджейлей — он поскользнулся на ступени, расчищая колодец, и отчаянно барахтался, чтобы не утонуть. Все смеялись сверху над ним, пока, наконец, Абдулла не спустил ему веревочную петлю, и мы подняли его на поверхность, мокрого и злого, но совсем не пострадавшего от падения.

Мы наградили тех, кто копал, и устроили им пир из мяса слабого верблюда, который пал сегодня в походе; и затем всю ночь мы запасались водой, а в это время команда аджейлей с протяжной песней вытаскивала на поверхность восьмифутовой горловины грязь и камни. На рассвете земля была там утоптана по кругу, и колодец стоял, на вид завершенный и пригодный, как всегда. Только воды было не слишком много. Мы трудились там без отдыха двадцать четыре часа и превратили ее в жижу; и некоторые из наших верблюдов не были еще удовлетворены.

Из Джефера мы начали действовать. Верховые выехали к палаткам даманийе, чтобы повести их обещанную атаку против Фувейлы, блокгауза, прикрывающего вершину перевала у Аба эль Лиссан. Наша атака планировалась за два дня до прибытия еженедельного каравана, который из Маана снабжал гарнизоны своих клиентов. Голод сделал бы сдачу этих удаленных мест легче, внушив им, как безнадежно они отрезаны от друзей.

Тем временем мы сидели в Джефере, ожидая услышать об исходе атаки. От ее успеха или провала зависело направление нашего следующего перехода. Задержка не была неприятна, так как в нашем положении была своя комическая сторона. Мы были в поле зрения Маана, и в те минуты, когда мираж не делает бесполезными глаза и бинокли; а все же расхаживали в безопасности, восхищаясь нашим новым колодцем, потому что турецкий гарнизон считал, что вода недоступна нам ни здесь, ни в Баире, и цеплялся за приятную мысль, что мы сейчас в отчаянном бою с их кавалерией в Сирхане.

Я часами прятался от жары под кустами у колодца, разленившись и притворяясь спящим, закрыв лицо от мух широким шелковым рукавом. Ауда сидел рядом и изливал потоки слов, величаво рассказывая лучшие свои истории. Наконец я с улыбкой укорил его в том, что он говорит слишком много и делает слишком мало. Он пожевал губами от удовольствия, что предстоит поработать.

Назавтра на рассвете усталый всадник на лошади прискакал в наш лагерь с известием, что даманийе подожгли пост Фувейла днем, как только наши люди добрались до них. Внезапность не была полной; турки засели за каменные брустверы и отбили их. Упавшие духом арабы отступили в укрытие, враг счел это обычным набегом кочевников и предпринял верховую вылазку в ближайшее поселение.

В нем обитали всего лишь один старик, шесть женщин и семь детей. Разозлившись, что не встретили активно враждебного, полноценного противника, отряд стер лагерь с лица земли и перерезал горло беспомощным жителям. Даманийе на вершинах гор ничего не видели и не слышали, пока не стало слишком поздно; но после этого они в ярости настигли убийц на обратном пути и перерезали их почти до последнего. Чтобы довершить свою месть, они напали на форт гарнизона, теперь ослабленный, взяли его первым жестоким штурмом и не брали пленных.

Мы были уже в седле; и в десять минут погрузились и поравнялись с Гадир эль Хадж, первой железнодорожной станцией к югу от Маана на прямой дороге к Аба эль Лиссану. Одновременно мы выделили небольшой отряд, чтобы он пересек рельсы прямо над Мааном и создал отвлекающий фактор с этой стороны. Наибольшую угрозу они должны были создать огромным стадам больных верблюдов, жертв палестинского фронта, которых турки пасли на равнинах Снобека, пока они не становились снова годными к службе.

Мы рассчитали, что новости о несчастье при Фувейла не достигнут Маана до утра, и что они не смогут убрать этих верблюдов (в случае, если наш северный отряд упустит их) и снарядить освободительную экспедицию до наступления ночи; и, если мы тогда атакуем подходы к Гадир эль Хадж, они, возможно, отвлекут подкрепление в ту сторону, и, таким образом, пропустят нас в Акабу нетронутыми.

В надежде на это мы упорно ехали через плывущее марево до наступления дня, и тогда спустились к рельсам и, освободив их длинный отрезок от охраны и патрулей, начали с многочисленных мостов захваченной части. Маленький гарнизон Гадир эль Хадж бросился на нас с храбростью неведения, но дымка зноя ослепила их, и мы прогнали их с поражением.

У них был телеграф, и они могли уведомить Маан, который, кроме того, не мог еще раз не услышать грохот наших взрывов. Нашей целью было поразить врага в ночи, когда они не найдут людей, зато найдут множество сломанных мостов, так как мы работали быстро и причинили большой ущерб. В пазухах отверстий для орошения было заложено по три-пять фунтов гремучего студня. Мы, взорвав наши мины короткими запалами, разрушили арку, разбили пирс и спалили боковые стены за шесть минут, не больше. Так мы разрушили десять мостов и множество рельсов, на чем закончили подрывные работы.

После заката, когда наш отряд был не виден, мы проехали пять миль к западу рельсов, чтобы перекрыть их. Там мы развели костры и испекли хлеб. Однако не успели мы приготовить еду, как приблизились три всадника и сообщили, что длинная колонна новых войск — пехота и артиллерия — только что появилась у Аба эль Лиссана из Маана. Даманийе, расслабившимся после победы, пришлось покинуть свои земли без боя. Они были в Батре и ждали нас. Мы потеряли Аба эль Лиссан, блокгауз, перевал и контроль над дорогой на Акабу без единого выстрела.

Впоследствии мы узнали, что это нежданное и непрошеное рвение турок было случайным. Батальон подкрепления в тот самый день достиг Маана. Новости об арабской демонстрации против Фувейла прибыли в то же самое время; и батальон, как нарочно, уже обеспеченный транспортом на дворе станции для следования в бараки, спешно укрепили отрядом артиллерии и несколькими верховыми, и он двинулся прямо, в качестве карательной колонны, чтобы спасать предположительно осажденный пост.

Они оставили Маан в середине утра и спокойно шли по автомобильной дороге, исходя потом на этой южной жаре после родных черкесских снегов, жадно напиваясь у каждого источника. Из Аба эль Лиссан они взобрались в гору к старому блокгаузу, который был пуст, не считая молчаливых грифов, летающих над его стенами на тяжелых крыльях. Командир батальона испугался, не слишком ли это зрелище подействует на его молодых солдат, и отвел их к придорожному источнику у Аба эль Лиссан, в узкую извилистую долину, где они мирно встали лагерем на ночь.

Такие новости встряхнули нас. Мы мгновенно перебросили наши сумки через верблюдов и выступили через волнистые холмы этого края Сирии. Горячий хлеб остался у нас в руках, и, пока мы ели, к нему примешивался вкус пыли, поднятой нашей большой армией, пересекающей дно долины, а также привкус странного резкого запаха полыни, растущей по склонам. В душном воздухе этих горных вечеров, после долгих летних дней, все вокруг сильно ударяло по чувствам; и, маршируя большой колонной, как сейчас, передние верблюды задевали ароматные, нагруженные пылью ветки кустов, душистые частички от которых поднимались в воздух и долго висели, как туман, насыщая запахами дорогу тем, кто шел позади.

Склоны были чистыми, с острым запахом полыни, и впадины поражали богатством своей растительности, более сильной и роскошной. Наш ночной переход как будто проходил через возделанный сад, и это разнообразие было частью невидимой красоты цветущих берегов. Звуки тоже были очень ясными. Ауда где-то впереди затянул песню об армии, идущей в бой, и люди иногда ее подхватывали, с величием, трогающим сердце.

Мы ехали всю ночь и, когда пришел рассвет, уже слезали с верблюдов на гребне гор между Батрой и Аба эль Лиссан, с чудесным видом на запад, на зеленую с золотом равнину Гувейра, и за ней — на красноватые горы, за которыми скрывались Акаба и море. Гасим абу Дамейк, глава даманийе, беспокойно ждал нас, окруженный своими упрямыми сородичами, на их серых напряженных лицах были еще следы крови вчерашнего боя. Ауду и Насира почтительно приветствовали. Мы поспешно составили план и расположились для работы, зная, что не сможем идти на Акабу, пока этот батальон владеет перевалом. Пока мы не вытесним его, наш двухмесячный риск и труд закончится поражением, не принеся и первых плодов.

К счастью, плохое управление среди противника давало нам незаслуженное преимущество. Они спали в долине, пока мы, невидимые, окружили их в горах широким кольцом. Мы стали упорно их обстреливать на позициях под откосом и скалами у воды, надеясь вызвать их на холм. Тем временем Заал уехал с нашими конниками и обрезал на равнине телеграф и телефон в Маан.

Это продолжалось весь день. Была ужасная жара — жарче всего, что я прежде пережил в Аравии — волнение и постоянное движение сделали ее для нас еще тяжелее. Некоторые даже из стойких кочевников свалились под жестокими ударами солнца и уползли — или их оттащили — в скалы, чтобы прийти в себя в тени. Мы бегали туда-сюда, чтобы подвижностью возместить недостаток численности, даже выискивали на длинных пространствах горы новые точки, откуда отразить ту или иную атаку турок. Склоны гор были крутыми, и мы задыхались, и трава цеплялась, как маленькие ручонки, за наши лодыжки, когда мы бежали, и тянула нас назад. Острые известковые рифы, которые выдавались над скалами, ранили нам ноги, и задолго до вечера самые энергичные оставляли с каждым шагом ржавые следы крови на земле.

Наши винтовки так раскалились от солнца и стрельбы, что обжигали нам руки, и нам приходилось сдерживаться, считая каждый выстрел и тратя огромные усилия, чтобы он попал в цель. Скалы, на которые мы бросались, целясь, были раскалены так, что жгли грудь и руки, с которых потом кожа слезала лохмотьями. Эти тяготы заставляли нас испытывать жажду. Но даже вода была роскошью для нас: мы не могли отпустить людей, чтобы набрать достаточно воды из Батры; и, если мы все не могли пить, лучше было, чтобы не пил никто.

Мы утешались знанием того, что в закрытой долине у наших противников еще жарче, чем у нас в горах, и что они, белокожие турки, меньше приспособлены к жаркой погоде. Так что мы вцепились в них и не позволяли им ни двинуться, ни собраться, ни выйти против нас просто так. Они в ответ не могли сделать ничего стоящего. Их винтовки не попадали в нас, поскольку мы быстро и непредсказуемо двигались. К тому же мы могли только смеяться над их маленькими горными орудиями, когда они палили в нас. Снаряды летали над нашими головами и рвались позади в воздухе, и тем не менее, конечно, среди нас, на их взгляд из низины, над враждебной им вершиной холма.

Вскоре после полудня я получил тепловой удар, или притворился, что получил, так как смертельно устал от всего этого и больше не заботился о ходе дела. Поэтому я уполз во впадину, где текла струйка мутной воды в грязной чаше гор, и можно было высосать какую-то влагу, отфильтровав эту грязь рукавом. Ко мне присоединился Насир, задыхаясь, как загнанное животное, с потрескавшимися, кровоточащими губами, раздвинутыми в напряжении, и появился старый Ауда, широко шагая, с налитыми кровью немигающими глазами, его суровое лицо дергалось от возбуждения.

Он злобно усмехнулся, увидев, как мы лежали там, вытянувшись в поисках прохлады под берегом, и прохрипел мне: «Ну и как насчет ховейтат? Много говорят, ничего не делают?» «Так и есть, клянусь Богом, — бросил я в ответ, потому что был зол на всех вокруг и на себя самого, — они часто стреляют и редко попадают». Ауда, побледнев и дрожа от гнева, сорвал с головы покрывало и швырнул его на землю рядом со мной. Затем он бросился, как безумный, обратно в горы, крича своим людям ужасным, напряженным, хриплым голосом.

Они собрались к нему и вмиг рассыпались по горам. Я испугался, что все пошло не так, и пробился туда, где он стоял один на вершине, глядя на врага; но все, что он мне сказал: «Ищи своего верблюда, если хочешь посмотреть, как действуют старики». Насир подозвал своего верблюда, и мы сели в седло.

Арабы прошли перед нами в небольшую впадину, которая вела к низкому гребню; и мы знали, что гора уходила от него вниз удобным склоном в главную долину Аба эль Лиссан, где-то под источником. Все четыреста наших всадников на верблюдах сгрудились там, и враг их не видел. Мы подъехали к голове отряда и спросили Шимта, что происходит, и куда делись конники.

Он показал за хребет, на следующую долину над нами и сказал: «Там, с Аудой», — и, пока он говорил, вопли и выстрелы внезапно послышались из-за хребта. Мы поскорее дотолкали наших верблюдов до края и увидели, как пятьдесят наших верховых сходят с последнего склона на главную долину, как будто убегают, на полном скаку, стреляя из седла. Пока мы смотрели, двое или трое свалились, но остальные неслись вперед, как буря, на невероятной скорости, и турецкие пехотинцы, сбившиеся в кучу под скалой, готовые прорезать свой отчаянный путь прочь к Маану, едва наступил закат, начали вилять из стороны в сторону, и, наконец, сломались под натиском, добавив свое бегство к преследованию Ауды.

Насир прокричал мне окровавленным ртом: «Вперед!» — и мы бешено бросили своих верблюдов через горы, вниз, к голове бегущей колонны врага. Откос не был крутым для галопа на верблюдах, но достаточно крутым, чтобы сделать их скорость потрясающей, а шаг — неуправляемым; но арабы смогли растянуться направо и налево, стреляя в коричневых турок. Турки были в смятении перед этим ужасным, яростным ударом Ауды по их тылу и не замечали нас, идущих с восточного склона, и мы тоже взяли их врасплох с фланга; и выдержать атаку верховых верблюдов на скорости около тридцати миль в час было невозможно.

Моя верблюдица, выращенная племенем шерари, Наама, вырвалась вперед и ринулась вниз по горе с такой мощью, что мы скоро перегнали остальных. Турки выстрелили несколько раз, но в основном только визжали и бросались бегом; пули, которые они посылали в нас, не причиняли вреда, так как было крайне трудно превратить атакующего верблюда в недвижный труп.

Я попал в число первых и стрелял — конечно, из пистолета, потому что лишь опытный человек мог стрелять из винтовки, мчась верхом — когда вдруг мой верблюд запнулся и рухнул вперед, как подкошенный. Меня выбросило из седла, далеко пронесло по воздуху, и я с треском приземлился, что, казалось, вышибло из меня все силы и все чувства. Я лежал, безвольно ожидая, когда турки убьют меня, продолжая шептать про себя строки полузабытых стихов, ритм которых, может быть, вызванный в памяти долгим шагом верблюда, пришел мне в голову, когда мы скакали вниз с горы:

«Ведь я, Господь, из всех Твоих цветов я выбрал розы мирских печалей. Вот почему разбиты мои ноги, и глаза слепит мне пот».[82]

В то время как другая часть моего разума думала, на что же я буду похож, когда меня расплющит весь этот поток людей и лошадей.

Прошло много времени, и я дочитал свои стихи, и никакие турки не пришли, и ни один верблюд не наступил на меня; казалось, с моих ушей спала завеса: впереди слышался громкий шум. Я сел и увидел, что битва закончена, и наши собираются вместе и отрезают последние остатки армии противника. Тело моей верблюдицы лежало позади меня, как скала, и разделяло погоню на два потока; и в ее затылке была тяжелая пуля от моего пятого выстрела.

Мохаммед привел Обейда, моего запасного верблюда, и вернулся Насир, ведя турецкого командира, которого он, раненого, спас от гнева Мохаммеда эль Дейлана. Глупец отказывался сдаться и пытался отомстить нам своим карманным пистолетом. Ховейтат были очень ожесточены, ведь резня их женщин за день до того была новой ужасной стороной военного дела, внезапно открывшейся им. Поэтому мы взяли только сто шестьдесят пленных, многие из них были ранены; триста убитых и умирающих были разбросаны по открытым долинам.

Мало кто из турок ушел от нас — команда артиллеристов, несколько верховых и офицеров с проводниками из джази. Мохаммед эль Дейлан преследовал их три мили до Мрейи, бросаясь оскорблениями на скаку, чтобы они узнали его и держались подальше от его пути. Кровная месть Ауды и его двоюродных братьев никогда не была близка Мохаммеду, человеку политического ума, который выказывал дружбу ко всем людям своего племени, даже если больше так не делал никто. Среди беглецов был Даиф-Алла, который оказал нам большую услугу с Королевским колодцем в Джефере.

Ауда шел, шатаясь, его глаза горели в упоении битвой, и несвязные слова срывались с его губ: «дело, дело, где же слова, дело, пули, абу-тайи»; и он держал разбитый полевой бинокль, порванную кобуру пистолета и кожаные ножны меча, раскромсанные в лоскуты. Его обстреляли целой очередью, и под ним убило лошадь, но шесть пуль, пролетев сквозь его одежды, оставили его невредимым.

Позже он рассказал мне под строгим секретом, что за тринадцать лет до того он купил амулет — Коран за сто двадцать фунтов — и с тех пор не бывал ранен. Поистине, сама Смерть избегала его вида и подло убивала вокруг него братьев, сыновей и приближенных. Книга эта была отпечатана в Глазго и стоила восемнадцать пенсов; но серьезность Ауды не позволяла смеяться над его суеверием.

Он получил дикое удовольствие от боя, прежде всего потому, что произвел впечатление на меня и показал, на что способно его племя. Мохаммед ругал нас парой дураков, крича, что я еще хуже Ауды, поскольку я оскорблял его, швыряя слова, как камешки, чтобы спровоцировать безумие, которое чуть не погубило нас всех: хотя погубило оно только двоих из нас — одного руэли и одного шерари.

Конечно, было жаль терять любого из наших людей, но время было важнее всего, и такой настоятельной была потребность овладеть Мааном, принудив маленькие турецкие гарнизоны между нами и морем к сдаче, что я мог бы потерять и больше, чем двоих. В подобных случаях Смерть оправдывала себя и стоила дешево.

Я расспросил пленных о них самих и о войсках в Маане; но нервный срыв был слишком тяжелым для них. Одни разевали рты на меня, а другие бессвязно бормотали, некоторые с беспомощным плачем обнимали мои колени, и на каждое наше слово только уверяли, что они мусульмане, как и мы, и мои братья по вере.

Наконец я рассердился, отвел одного из них в сторону и был груб с ним, добиваясь, чтобы от новых страданий он пришел в себя; наконец он ответил достаточно внятно и обнадеживающе, что их батальон был единственным подкреплением, большей частью резервным; двух отрядов Маана не хватит, чтобы оборонять его границы.

Это значило, что мы могли взять его легко, и ховейтат требовали, чтобы их вели туда, распаленные мечтой о несметной добыче, хотя то, что мы взяли здесь, было богатой наградой. Однако Насир, а затем и Ауда помогли мне удержать их. У нас не было ни поддержки, ни регулярных войск, ни пушек, ни базы ближе Веджха, ни связи, ни даже денег, так как наше золото иссякло, и мы выпускали собственные денежные знаки — обязательства выплатить за текущие расходы «по взятии Акабы». Кроме того, не стоило менять стратегический план ради тактического успеха. Мы должны проталкиваться к берегу и снова открыть связь по морю с Суэцем.

Но было бы хорошо тревожить Маан и дальше; и вот мы послали верховых в Мрейю, и взяли ее; и послали в Вахейду, и взяли ее. Вести об этой атаке, о потере верблюдов на дороге Шобек, о разрушении Эль Хаджа и о разгроме батальона подкрепления пришли в Маан одновременно и вызвали подобающую панику. Военный штаб слал телеграммы, прося о помощи, гражданские власти паковали свои официальные архивы на грузовики и спешно уезжали в Дамаск.

Тем временем наши арабы грабили турок, их грузовой поезд и лагерь; и, вскоре после восхода луны, Ауда пришел к нам и сказал, что мы должны двигаться. Это рассердило Насира и меня. Этой ночью дул влажный западный ветер, и в Аба эль Лиссан, на четырех тысячах футов, после жары и пылающей страсти дня; его сырая прохлада резко ударила по нашим ранам и синякам. Сам источник был похож на нить серебристой воды в русле из камешков, лежащем на прекрасном дерне, зеленом и мягком, на котором мы лежали, закутавшись в покрывала и спрашивая себя, стоит ли готовить что-нибудь поесть; так как в эту минуту мы были охвачены физическим стыдом от победы, реакцией на победу, когда стало ясно, что ничего не стоило делать, и что ничего достойного не было сделано.

Ауда настаивал. Отчасти это был предрассудок — его пугали мертвецы вокруг нас; отчасти — потому что турки могли вернуться с подкреплением; отчасти — как бы остальные кланы ховейтат не застали нас здесь спящими и усталыми. Некоторые были его кровными врагами, а другие могли сказать, что пришли нам на подмогу и в темноте приняли нас за турок, стреляя вслепую. Итак, мы поднялись и согнали в шеренгу печальных пленных.

Большинству пришлось идти пешком. Около двадцати верблюдов умерли или умирали от ран, полученных в бою, другие были слишком слабы для двойной ноши. На остальных село по одному арабу и одному турку, но некоторые из турок были ранены слишком тяжело, чтобы держаться на крупе. Наконец, нам пришлось оставить около двадцати на густой траве около ручья, где, по крайней мере, они не умерли бы от жажды, хотя у них было мало надежды на жизнь или спасение.

Насир заставил себя просить одеял для этих брошенных людей, которые были полураздеты; и, пока арабы грузились, я сошел в долину, где проходил бой, посмотреть, можно ли снять одежду с мертвых. Но бедуины побывали там раньше меня, и раздели их до нитки. Для них это был вопрос чести.

Для араба существенной частью победного триумфа было надеть одежду врага; и на следующий день наша армия преобразилась в турецкую (по крайней мере, до пояса), каждый в солдатском мундире, потому что этот батальон был отправлен сюда прямо из дома, очень хорошо обеспечен и в новой форме.

Мертвецы выглядели на удивление красиво. Ночь была освещена нежным светом, придавая их телам оттенок слоновой кости. Их кожа была белой там, где ее раньше закрывала одежда, намного белее, чем у арабов; и эти солдаты были очень молоды. Поблизости их окружала темная полынь, сейчас усыпанная росой, над которой лунные лучи сверкали, как в морских брызгах. Тела казались так жалко брошенными на земле, сваленные в кучи как попало. Конечно, они должны были обрести наконец покой, если бы их уложили как следует. И вот я сложил их по порядку, одного за другим, очень устав и желая быть одним из тех, кто упокоился, а не одним из этой беспокойной, шумной, страдающей толпы наверху, в долине, что ссорились из-за добычи, хвастались своей скоростью и силой выносить Бог знает сколько трудов и горестей; а смерть ждала всех нас в конце истории, победим мы или проиграем.

Наконец наша маленькая армия была готова и медленно потянулась в гору и во впадину, закрытую от ветра; и там, пока усталые люди спали, мы продиктовали письма к шейхам побережных ховейтат, рассказывая им о победе, и о том, что они могут вызвать на бой ближайших турок и сдерживать их, пока мы не подойдем. Мы были добры к одному из пленных офицеров — полицейскому, которого презирали его коллеги из регулярных войск, и его мы убедили написать по-турецки к коменданту Гувейры, Кетеры и Хадры, трех постов между нами и Акабой, сообщая им, что, если мы не разгорячены, то берем пленных, и что быстрая сдача обеспечит им хорошее отношение и безопасную доставку в Египет.

Это продолжалось до рассвета, а затем Ауда выстроил нас в дорогу и провел последнюю милю по мягкой пустой долине между закругленными холмами. Она была укромной и домашней до последнего зеленого берега, и вдруг мы осознали, что это — последняя долина, и за ее пределами нет ничего, кроме чистого воздуха. Эта чудесная перемена потрясла меня, и затем, как бы часто мы ни приходили, всегда так и хотелось двинуть верблюда вперед и выпрямиться, чтобы снова увидеть через гребень открытое пространство.

Склон горы Штар лежал под нами на тысячи и тысячи футов, извилистый, подобный бастиону, о который разбивались летние утренние облака, и с подножия которого открывалась новая земля — равнина Гувейра. Круглые известковые стены Аба эль Лиссан были покрыты почвой и вереском, зеленые, хорошо орошаемые. Гувейра была словно карта из розового песка, расчерченного струями воды, в обрамлении кустарника; и вокруг, окаймляя ее, высились островки и скалы пылающего песчаника, искривленного ветром и изборожденного дождями, в божественных красках раннего солнца.

Для нас, после дней путешествия по плато, заточенных в долинах, оказаться на этом пороге свободы было наградой, как будто окном в стене жизни. Мы прошли пешком всю извилистую тропу Штар, чтобы ощутить ее красоту, так как верблюды слишком быстро укачивали нас, чтобы мы осмелились что-нибудь разглядывать. На дне животные нашли ковер из колючек, которые задали работу их челюстям, впереди мы сделали привал, скатились на песок, мягкий, как ложе, и, не ограничивая себя, заснули.

Пришел Ауда. Мы упрашивали его сжалиться хотя бы над нашими разбитыми пленными. Он ответил, что если мы поедем, они могут умереть от истощения, но если мы будем тянуть время, то и мы умрем с ними: и правда, теперь было мало воды и совсем не было пищи. Однако мы не удержались и остановились этой ночью всего в пятнадцати милях за Гувейрой. В Гувейре находился шейх ибн Джад, балансирующий, чтобы принять сторону сильного; сегодня мы были в силе, и старый лис был наш. Он встретил нас медоточивыми речами. Сто двадцать турок гарнизона были у него в плену; мы договорились отправить их, к его успокоению и их облегчению, в Акабу.

Было четвертое июля. Время поджимало, ведь мы были голодны, а Акаба — еще далеко впереди, за двумя постами обороны. Ближайший пост, Кетира, упрямо отказывался вести переговоры. Их скала возвышалась над долиной — сильное место, взятие которого могло стоить дорого. Мы с насмешкой предоставили эту честь ибн Джаду и его неутомленным людям, советуя попробовать это после наступления темноты. Он уклонялся, приводил отговорки, ссылался на полнолуние; но мы оборвали его, обещая, что этой ночью луны временно не будет. По моим расчетам, намечалось затмение. Оно, как положено, наступило, и арабы взяли пост без потерь, пока суеверные солдаты палили из винтовок и колотили в медные горшки, чтобы выручить спутник Земли из опасности.

Уверенные, мы пересекли эту прибрежную равнину. Ниязи-бея, командира турецкого батальона, Насир принял как гостя, чтобы избавить от унижения перед презирающими его бедуинами. Теперь он украдкой подошел ко мне (припухшие веки и длинный нос выдавали в нем угрюмость) и начал жаловаться, что араб оскорбил его неприличным турецким словом. Я извинился, отметив, что тот, должно быть, выучил его из уст своих турецких правителей и отдавал кесарю кесарево.

Недовольный кесарь вытащил из кармана сухую горбушку хлеба и спросил, разве это завтрак для турецкого офицера? Мои небесные близнецы, разыскивая продовольствие в Гувейре, купили, нашли или украли паек турецкого солдата, и мы разделили его на четверых. Я сказал — нет, это не завтрак, это и обед, и ужин, а может быть, и завтрашний рацион. Я, офицер штаба британской армии, снабжаемой не хуже турецкой, съел свою долю, приправленную вкусом победы. Не хлеб, а поражение застряло у него в горле, и я просил не винить меня за исход битвы, навязанной как его чести, так и моей.

Теснины вади Итм разрослись в сложную путаницу, по мере того, как мы проникали глубже. За Кетирой мы находили один турецкий пост за другим, все пустые. Людей из них стянули в Хадру, на позицию в траншеях (в устье Итма), которая так хорошо закрывала Акабу от высадки с моря. К несчастью для себя, враг не мог вообразить себе атаки изнутри, и после всех их великих трудов ни одна траншея и ни один пост не был обращен в эту сторону. Наша атака отсюда, с нового направления, ввергла их в панику.

Днем мы связались с их главной позицией и услышали от местных арабов, что подкрепляющие посты вокруг Акабы были отозваны внутрь или уменьшены, так что всего триста человек отделяло нас от моря. Мы спешились и собрали совет, услышав, что враг крепко засел в траншеях, защищенных от бомб, у нового артезианского колодца. Ходили слухи, что у них было мало пищи.

Не больше было и у нас. Это был мертвый узел. Наш совет колебался то в одну сторону, то в другую. Мы пререкались, выбирая осторожный или дерзкий путь. Все были на пределе терпения, и тела наши не находили себе места, в узкой горловине, гранитные вершины которой отражали солнце мириадами сверкающих точек света, и в глубины извилистого русла не проникал ветер, чтобы оживить тягучий воздух, напоенный жаром.

Наша численность разбухла вдвое. Так плотно люди столпились в узком месте, что мы прерывали наш совет дважды или трижды, отчасти — потому что нечего им было слушать нашу перебранку, отчасти — потому что в этом душном заточении запахи наших немытых тел раздражали нас. Тяжелые удары пульса, как часы, тикали у нас в голове.

Мы послали туркам ультиматум, сначала с белым флагом, потом с турецкими пленными, но те стреляли в обоих случаях. Это воспламенило наших бедуинов, и пока мы еще осторожничали, внезапно волна их высыпала на скалы и послала град пуль во врага. Насир выбежал босиком, чтобы остановить их, но, сделав десять шагов по раскаленной земле, хрипло закричал, чтобы ему дали сандалии; тем временем я скорчился в моей микроскопической тени, слишком устав от них от всех (а все они были моими последователями), чтобы волноваться, кто будет сдерживать их лихорадочные порывы.

Однако Насир легко одержал верх. Заводилами были Фаррадж и Дауд. В качестве исправительных мер их посадили на раскаленные камни, пока не запросят пощады. Дауд сдался немедленно; но Фаррадж, который, несмотря на свой нежный вид, был словно свит из бечевки и большей частью главенствовал в этой паре, смеялся на первом камне, угрюмо сел на второй и неохотно уступил, только получив приказ сесть на третий.

Его упрямство следовало строго покарать; но единственным наказанием, к которому мы были способны в этой бродячей жизни, было физическое, которое эта пара испытывала на себе так часто и так безуспешно, что мне уже хватило этого по горло. Когда их приговаривали к жестоким мерам, поверхностная боль, казалось, только подталкивала их к еще более дерзким поступкам, чем те, за которые они несли наказание. Единственными их грехами были озорная веселость, беспечность несдержанной юности и смех даже тогда, когда нам было не до смеха; и за такие шалости беспощадно причинять им боль, будто преступникам, пока они не потеряют самообладание, и животное бедствие тела не лишит их человеческого достоинства, казалось мне низостью, почти святотатством по отношению к этим солнечным созданиям, на которых не пала еще тень нашего мира — самым отважным и достойным зависти больше всех, кого я знал.

Мы в третий раз попытались связаться с турками, при помощи маленького солдата, который сказал, что знает, как это сделать. Он разделся и перешел долину, чуть ли не в одних ботинках. Через час он гордо принес нам очень вежливый ответ, который гласил, что через два дня, если помощь из Маана не придет, они сдадутся.

Такой каприз (мы же не могли держать наших людей в подвешенном состоянии) мог означать резню всех турок. Я не горел желанием выступать в их защиту, но лучше было бы их не убивать, хотя бы для того, чтобы избавить нас от подобного зрелища. Кроме того, мы могли понести потери. Ночные операции при полной луне были заметны почти как при свете дня. Это не была неизбежная битва, как при Аба эль Лиссан.

Мы дали нашему переговорщику соверен в награду, подошли вместе с ним близко к траншеям и послали его за офицером, чтобы поговорить. После некоторых колебаний мы добились этого и объяснили ситуацию на дороге позади нас, что силы наши растут, а контроль над их настроениями тает. В итоге они пообещали сдаться при дневном свете. И мы еще поспали (редкое событие, достойное хроники), несмотря на жажду.

Назавтра на рассвете с обеих сторон вспыхнул бой, потому что еще сотни людей с гор, снова удвоив наше число, пришли ночью и, не зная о соглашении, начали стрелять в турок, а те стали обороняться. Насир вышел с ибн Дейтиром и своими аджейлями, в колонну по четыре, через открытую долину. Наши прекратили огонь. Турки тоже остановились, так как у их рядовых иссяк и боевой дух, и пища, а мы, как они думали, были хорошо обеспечены. Поэтому сдача прошла в конце концов тихо.

Пока арабы рванули грабить, я заметил инженера в серой форме, с рыжей бородой и недоумевающими голубыми глазами; я заговорил с ним по-немецки. Он был бурильщиком и не знал турецкого. Последние события изумили его, и он просил меня объяснить, что означает наше появление. Я ответил, что мы — восстание арабов против турок. Ему потребовалось время, чтобы это оценить. Он хотел знать, кто наш вождь. Я сказал — шериф Мекки. Он предположил, что его пошлют в Мекку. Я сказал, что скорее в Египет. Он поинтересовался ценой на сахар, и, когда я ответил, что сахара много, и дешевого, он был рад.

Потерю своего имущества он принял философски, но был огорчен из-за колодца, до завершения которого оставалось так мало, и который остался бы здесь в память о нем. Он показал мне, где находится этот колодец, с наполовину построенным насосом. Бадьей на веревке мы вдоволь натаскали драгоценной вкусной воды и утолили жажду. Затем мы поскакали сквозь песчаную бурю вниз, к Акабе, в четырех милях под нами, и с брызгами вступили в море шестого июля, всего через два месяца после нашего выступления из Веджха.

Взятие нами Акабы завершило войну в Хиджазе и поставило перед нами задачу помочь британскому вторжению в Сирию. Арабы стали с этих пор фактическим правым крылом армии Алленби в Синае.

Чтобы отметить изменение отношений, Фейсал вместе со своей армией был перемещен под командование Алленби. Теперь Алленби отвечал за его операции и снаряжение. Тем временем мы организовали на территории Акабы неприступную базу, из которой возможно было создавать угрозу для Хиджазской железной дороги.

Сквозь крутящуюся пыль мы увидели, что Акаба лежит в руинах. Постоянные бомбардировки французских и английских военных судов разрушили это место до состояния первозданного хлама. Бедные дома стояли, разломанные, грязные и презренные, у них не было ни тени того достоинства, которое выносливость придает древним развалинам, бросившим вызов времени.

Мы бродили в тенистой роще пальм, у самой кромки волн и сидели там, глядя на наших людей, что рядами текли мимо, с обгорелыми лицами, ничего не выражающими, и этим людям было нечего нам сказать. Месяцами Акаба была горизонтом для наших умов, целью; мы не думали, мы отказывались думать о чем-либо помимо нее. Теперь, достигнув цели, мы слегка презирали существа, которые тратили предельные усилия на объект, достижение которого ничего радикально не изменило для их духа или тела.

В слепящем свете победы мы едва различали себя. Мы говорили с удивлением, сидели в прострации, ощупывая наши белые одежды и сомневаясь, способны ли мы понять или различить, кто мы. Шум вокруг был нереален, как сон, пение в ушах тонуло, как в толще воды. В изумлении перед этой непрошеной продолжающейся жизнью мы не знали, что делать с нашим даром. Особенно это было тяжело мне, потому что, хоть я и обладал острым зрением, но не видел очертаний людей, всегда всматриваясь, представляя себе духовную реальность того или другого: и сегодня каждый владел тем, чего желал, настолько полно, что пресыщение придало ему бессмысленный вид.

Голод вызвал нас из транса. Теперь у нас было семьсот пленных вдобавок к собственным пяти сотням людей и двум тысячам ожидаемых союзников. У нас не было денег (по существу, не было и рынка); и ели мы в последний раз два дня назад. Наши верховые верблюды обеспечили бы нас мясом на шесть недель, но это была плохая диета, и к тому же дорогая, поблажка, которая лишила бы нас в будущем подвижности.

Зеленые финики усыпали пальмы над головой. Их вкус в сыром виде был почти так же отвратителен, как голод, который они должны были утолить. После готовки они не делались лучше; и вот мы с нашими пленными встали перед печальной дилеммой: постоянный голод или отчаянные боли в кишечнике, вызываемые обычно обжорством, но никак не нашей скромной диетой. Тело англичанина до того привыкло к регулярному питанию, что точно в срок каждого приема пищи в желудке происходит нервное возбуждение: и мы иногда почтительно называем голодом сигнал о том, что у нас в утробе осталось пространство, чтобы впихнуть туда еще что-нибудь. Голод по-арабски — это вопль давно не кормленного изнуренного тела, падающего от слабости. Арабы существовали за счет внутренних ресурсов, и их организм до предела использовал все, что имел. Кочевая армия скупо унавоживала землю отходами.

Сорок два наших пленных офицера были невыносимой помехой. Они с отвращением узнали, насколько плохо мы снабжены; на самом деле они отказывались верить, что мы не обманываем их, чтобы позлить, и осаждали нас, требуя деликатесов, как будто у нас Каир был спрятан в седельных сумках. Насир и я спасались от них, засыпая. Мы всегда пытались отметить любую дарованную нам задержку лишней минутой покоя; ведь в пустыне нас оставляли в покое люди и мухи, только когда мы лежали на спине, закрыв покрывалами лица, и спали, или притворялись, что спали.

Вечером наша первая реакция на победу прошла, мы задумались, как удержать Акабу, раз мы завоевали ее. Мы постановили, что Ауда вернется в Гувейру. Там он будет прикрыт уступом Штара и песками Гувейры. Это обеспечит необходимую безопасность. Но мы еще добавим ему безопасности, в избытке осторожности. Мы поставим аванпост на двадцать миль к северу, в неприступных развалинах Набатейской Петры и установим связь между ним и постом в Делаге. Также Ауда должен послать людей в Батру, чтобы его ховейтат залегли полукругом на четырех позициях вокруг края высокогорий Маана, покрывая все подступы к Акабе.

Эти четыре позиции существовали независимо. Враг заучил дерзкие максимы Гольца о взаимосвязи укрепленных постов. Мы ожидали, что турки предпримут энергичное наступление против одного, и застрянут там на долгий месяц, не способные атаковать еще три, и станут чесать в затылке, удивляясь, почему не сдаются остальные.

За ужином мы пришли к выводу, что необходимо послать новости за сто пятьдесят миль, к британцам в Суэц, чтобы те выслали судно в подкрепление. Я решил добраться сам с отрядом из восьми человек, большей частью ховейтат, на лучших верблюдах отряда — среди них была даже знаменитая Джеда, семилетняя верблюдица, из-за которой клан новасера сражался с бени-сахр. Проезжая вокруг бухты, мы обсудили, как будем путешествовать. Если мы поедем не торопясь, щадя животных, они могут пасть от голода. Если мы поедем быстро, они могут сломиться от истощения или захромать посреди пустыни.

Наконец мы договорились ехать шагом, какой бы привлекательной ни была дорога, однако выдерживать столько часов в сутки, сколько позволит наша выносливость. В таких испытаниях человек, особенно иностранец, обычно сдавался прежде животного; а я при этом в течение последнего месяца проезжал по пятьдесят миль в день и был почти на пределе сил. Если я продержусь, мы достигнем Суэца за пятьдесят часов марша, и, чтобы исключить остановки на приготовление еды в дороге, мы взяли куски вареной верблюжатины и жареных фиников, завернутые в коврики, приторочив к седлам.

Мы въехали на откос Синая по дороге паломников, вырубленной в граните, со ступенями около трех с половиной футов. Подъем был трудным из-за спешки, и когда мы достигли гребня до заката, люди и верблюды дрожали от усталости. Одного верблюда мы послали назад как непригодного для дороги; других направили через равнину к каким-то колючим зарослям, которые они щипали около часа.

Около полуночи мы достигли Темеда, единственных колодцев на нашем маршруте, в чистой долине перед заброшенной караулкой Синайской полиции. Мы дали верблюдам отдышаться, напоили их и напились сами. И опять вперед, рысью через безмолвие ночи, такое глубокое, что мы то и дело вертелись в седле, нам мерещился шум вдали, под покрывалом звездной ночи. Но этот шум производили мы, с хрустом ступая по душистым зарослям вокруг нас, как среди призрачных цветов.

Мы шли до медленного рассвета. На восходе мы были далеко на равнине, через которую струи воды собирались к Аришу; и мы остановились, чтобы на минуту дать верблюдам поесть, хотя пастбищем это можно было назвать очень условно. И снова в седло, до полудня, и после полудня, когда за миражом поднялись одинокие развалины Нехля. Мы оставили их справа. На закате мы сделали часовой привал.

Верблюды были вялыми, а мы сами совсем устали; но Мотлог, одноглазый владелец Джеды, призвал нас к действию. Мы снова сели в седло и машинально поднялись на горы Митла. Луна появлялась и исчезала за их вершинами, очерченная в контурах пластами известняка, сияющими, как кристаллы снега.

На рассвете мы прошли дынное поле, посаженное каким-то отчаянным арабом на этой ничейной земле между армиями. Мы сделали еще один драгоценный часовой привал, отпустив верблюдов с отвращением искать пищи в песчаных долинах, а сами разбили незрелые дыни и освежили потрескавшиеся губы их мякотью. Затем — снова вперед, по жаре, еще один день, хотя жара в долине канала, постоянно освежаемая бризами с залива Суэц, никогда не была чрезмерно гнетущей.

К полудню мы были за дюнами, после веселого подъема и спуска по их волнам, как по горке, и на ровной поверхности за фризом неопределенных точек угадывался Суэц, среди кривляющегося и пузырящегося марева впереди, во впадине канала.

Мы дошли до крупных линий траншей, с фортами и колючей проволокой, дорогами и рельсами, все это было в разорении. Мы прошли их без помех. Нашей целью был Шатт, порт напротив Суэца на азиатском берегу Канала, и мы достигли его наконец, около трех часов дня, через сорок восемь часов после выхода из Акабы. Для вылазки кочевников это было хорошее время, а ведь мы были уставшими еще до выезда.

Шатт был в необычайном беспорядке, не было даже часовых, чтобы задержать нас: два-три дня назад сюда пришла чума. Так что старый лагерь был поспешно очищен и оставлен, а войска разбили бивуак в голой пустыне. Конечно, мы ничего об этом не знали и рыскали по пустым кабинетам, пока не нашли телефон. Я позвонил в штаб Суэца и сказал, что хочу переправиться.

Там сожалели, но это было не их дело. Управление Внутреннего водного транспорта ведало переправой через канал, пользуясь своими собственными методами. Подразумевалось, что они не совпадают с методами Генерального штаба. Не теряя надежды, так как я никогда не был поклонником своего номинального ведомства, я позвонил в канцелярию Внутреннего водного транспорта и объяснил, что прибыл в Шатт из пустыни со срочными новостями для штаба. Они извиняются, но именно сейчас у них нет свободных лодок. Они наверняка пошлют первую же утром и доставят меня в карантинный отдел: на этом они повесили трубку.

Я провел в Аравии уже четыре месяца, постоянно в дороге. В последние четыре недели я проехал четырнадцать сотен миль на верблюде, не щадя себя ни в чем ради успеха войны; но я отказывался провести хоть одну лишнюю ночь в окружении знакомых вшей. Я хотел принять ванну и выпить чего-нибудь со льдом: переменить одежду, липнувшую к мерзким ранам, натертым седлом: съесть что-нибудь более удобоваримое, чем зеленые финики и верблюжьи жилы. Я снова пробился в Управление Внутреннего водного транспорта и говорил, как Златоуст. Это не возымело действия на них, и я разгорячился. Тогда они опять дали отбой. Я продолжал горячиться, когда дружеский голос военного телефониста с северным акцентом поплыл по проводам: «Что толку, сэр, говорить с этими вонучими водными ублудками».

Это было очевидной истиной, и невежливый оператор соединил меня с отделом грузового транспорта. Литтлтон, тамошний майор, из самых занятых, добавил к своим бесчисленным заботам еще одну — вылавливать по одному военные корабли в Красном море, вступающие в Суэцкий канал, и убеждать их (то-то рады были некоторые!) заваливать свои палубы припасами для Веджха или Йенбо. Так он перевез тысячи наших товаров и людей, бесплатно, вдобавок ко всем своим повседневным делам; и еще находил время посмеиваться над нашими занятными играми и над нами, занятным народом.

Он нас не подвел. Как только он услышал, кто я и где я, и что Внутренний водный транспорт ничего не делает, с трудностями было покончено. Его баркас готов; он будет в Шатте через полчаса. Я мог идти прямо в его кабинет, не объясняя (возможно, до настоящего времени, то есть до окончания войны), как это простой баркас вступил в священный канал без дозволения Водного директората. Все вышло так, как он сказал. Я послал своих людей и верблюдов на север, в Кубри, где по телефону из Суэца я собирался позаботиться об их питании и размещении в лагере для животных на азиатском берегу. Затем, конечно, их ожидала награда — лихорадочные и удивительные дни в Каире.

Литтлтон увидел мою усталость и сразу же отпустил в гостиницу. Когда-то она казалась бедной, но теперь стала для меня превосходной; и, когда я преодолел первое враждебное впечатление от меня и моего наряда, мне предоставили горячую ванну и холодные напитки (шесть на выбор), и обед, и постель моих мечтаний. Предупредительный офицер разведки, извещенный шпионами о замаскированном европейце в отеле «Синай», взял на себя заботу о моих людях в Кубри и обеспечил билеты и пропуска для меня в Каир на следующий день.

Усиленный «контроль» движения штатских в зоне канала внес разнообразие в скучное путешествие. Смешанная египетско-британская военная полиция обходила поезд, опрашивая нас и изучая наши пропуска. Не мешало вступить с контролерами в бой, поэтому на их расспросы по-арабски я отчеканил на чистом английском: «Штаб шерифа Мекки». Они были в изумлении. Сержант извинился: он не ожидал ответа. Я повторил, что я в форме штаба шерифа Мекки. Они оглядели мои босые ноги, белые шелковые одежды, золотой обруч на голове и кинжал на поясе. Невероятно! «Какой армии, сэр?» «Армии Мекки». «Никогда о такой не слышали; мы не знаем такой формы». «А черногорского драгуна вы узнали бы?»

Это было прямое попадание. Любые союзные войска в форме могли путешествовать без пропуска. Полиция и всех союзников-то не знала, не говоря уж об их форме. Может статься, я и вправду из какой-нибудь диковинной армии. Они отступили назад в коридор и поглядывали за мной, пока посылали телеграмму. Прямо перед Исмаилией в поезд зашел потный офицер разведки в мокром хаки, чтобы проверить мои заявления. Поскольку мы почти уже прибыли, я показал ему специальный пропуск в Суэц, о котором позаботился заранее, что дважды подтвердило мою невиновность. Это не доставило ему удовольствия.

В Исмаилии пассажиры на Каир сошли, ожидая прибытия экспресса из Порт-Саида. В другом поезде светился пышный салон, из которого спускались адмирал Вэмисс, Бурместер и Невилл, вместе с очень крупным и важным генералом. Ужасное напряжение повисло над платформой, когда отряд ходил взад-вперед с важным разговором. Офицеры отдали честь раз, два, а они все ходили и ходили. Трижды отдавать честь — это было уже слишком. Кто-то отошел к забору и стоял навытяжку. Это были малодушные. Кто-то спасся бегством: это были презренные. Кто-то отвернулся к книжному стеллажу и стал с интересом изучать корешки книг: эти были застенчивыми. Остался один наглец.

Бурместер поймал мой взгляд. Он поинтересовался, кто я такой, ведь я загорел до багрового оттенка и был очень изможден путешествием. (Уже потом я обнаружил, что вес мой составлял меньше семи стоунов[83]). Однако он ответил; и я объяснил историю нашего необъявленного рейда на Акабу. Это взволновало его. Я просил, чтобы адмирал послал туда судно с припасами сейчас же. Бурместер сказал, что «Дафферин», который приходил этим днем, должен полностью загрузиться едой в Суэце, пойти прямо в Акабу и забрать пленных. (Превосходно!) Он прикажет это сам, не отвлекая адмирала и Алленби[84].

«Алленби! что он здесь делает?» — воскликнул я. «О, теперь он командующий». «А Мюррей?» «Уехал домой». Это были значительные новости, во многом затрагивающие меня; и я отошел в раздумьях, похож ли этот грузный, краснощекий человек на обычных генералов, и придется ли нам тратить шесть месяцев, вразумляя его. Мюррей и Белинда[85] начали так утомительно, что первые дни мы думали не о том, как победить врага, но как заставить собственных начальников позволить нам дышать. Только время и хитрости позволили нам обратить в свою веру сэра Арчибальда и его начальника штаба, которые в последние месяцы писали в Министерство обороны, рекомендуя арабское предприятие и особенно участие в нем Фейсала. Это было великодушием с их стороны и тайным триумфом — с нашей, так как они были странной парой в одной упряжке — Мюррей, сплошные мозги и когти, нервный, гибкий, изменчивый; Линден Белл, твердо стоящий на фундаменте профессиональной позиции, скрепленной проверкой и одобрением правительства, впоследствии подстриженной и отшлифованной до стандартной высоты.

В Каире мои сандалии прошлепали по тихим коридорам «Савоя» к Клейтону, который по привычке урезал свой обеденный перерыв, чтобы справиться с накопившейся работой. Когда я вошел, он взглянул из-за стола и буркнул «маш фади» (англо-египетское выражение «я занят»), но я заговорил и был встречен с изумлением. В Суэце прошлой ночью я нацарапал короткий доклад, так что нам пришлось говорить только о том, что следовало сделать. До конца часа позвонил адмирал, сообщив, что «Дафферин» грузит муку для своего неожиданного рейса.

Клейтон раздобыл шестнадцать тысяч фунтов золотом и охрану, чтобы доставить их в Суэц трехчасовым поездом. Это было срочное дело, чтобы Насир смог оплатить свои долги. Банкноты, которые мы выпустили в Баире, Джефере и Гувейре, представляли собой обещания уплатить столько-то подателю сего в Акабе, написанные карандашом на армейских телеграфных бланках. Это была великолепная система, но раньше никто не осмеливался выпускать банкноты в Аравии, потому что у бедуинов не было ни карманов в рубашках, ни несгораемых шкафов в палатках, а закопать банкноты тоже было нельзя. Поэтому против них существовали необоримые предубеждения, и ради нашего доброго имени следовало как можно скорее их выкупить.

Затем, в отеле, я попытался найти одежду, меньше привлекающую внимание, чем мой арабский наряд, но моль изъела весь мой прежний гардероб, и только через три дня я был, худо-бедно, одет прилично.

Тем временем я слушал о превосходстве Алленби и о последней трагедии Мюррея, этой второй атаке на Газу, к которой Лондон принудил его, слишком слабого или слишком дипломатичного, чтобы противостоять; и так мы были втянуты в то, что любой генерал, офицер штаба и даже солдат считал заранее проигранным. Потери составили пять тысяч восемьсот человек. Говорили, что Алленби собирает армию из свежих людей и сотен пушек, и что теперь все будет иначе.

Прежде чем я переоделся, главнокомандующий, заинтересованный, послал за мной. В моем докладе, вспоминая Саладина и Абу Обейду[86], я упирал на стратегическое значение восточных племен Сирии и их надлежащее использование для угрозы коммуникациям турок с Иерусалимом. Это совпадало с его устремлениями, и ему хотелось оценить меня.

Это было забавное интервью, так как Алленби был физически крупным и уверенным, а морально — таким величественным, что понятие о наших малых размерах доходило до него медленно. Он сидел на стуле, глядя на меня — не прямо, по своему обыкновению, а искоса, озадаченно. Он был только что из Франции, где в течение нескольких лет выступал зубчиком огромной машины, перемалывающей врага. Его голове была наполнена западными идеями о силе и значении пушек — наихудший опыт для нашей войны; но как кавалерист он был уже наполовину готов отбросить новые учения в этом непохожем азиатском мире, присоединившись к Доуни и Четводу на проторенном пути маневра и движения; и все же он едва ли был готов встретить такую диковинку, как я — босого человечка в шелковых одеждах, предлагающего обезоружить врага проповедью, если ему дадут припасы, оружие и двести тысяч соверенов, чтобы убеждать новообращенных и присматривать за ними.

Алленби не мог понять, насколько я действительно исполнитель и насколько — шарлатан. Озабоченность этим вопросом читалась в его взгляде, и я предоставил ему самому это решать. Он не задавал много вопросов, много не говорил, но изучал карту и слушал мой развернутый доклад о Восточной Сирии и об ее обитателях. Наконец он вскинул подбородок и сказал довольно прямо: «Что ж, я сделаю для вас все, что смогу», — и на этом закончил. Я не был уверен, до какой степени я зацепил его, но мы постепенно узнали, что он имел в виду именно то, что сказал; а то, что мог сделать генерал Алленби, могло удовлетворить даже самого ненасытного из его служителей.

Перед Клейтоном я раскрыл душу до конца. Акаба была взята по моему плану и моими стараниями. Ее цена была оплачена моими мозгами и нервами. Я чувствовал в себе склонность и способность сделать много больше: если он сочтет, что я заслужил право быть самому себе хозяином. Арабы говорили, что каждый считает своих блох газелями; так я и считал в своей горячности.

Клейтон согласился, что блохи эти — энергичные и плодотворные; но возразил, что командование действующей армией не может было отдано офицеру, младшему по званию, чем остальные. Он предложил Джойса в качестве командующего офицера в Акабе: эта позиция подходила мне как нельзя лучше. Джойс был из тех, в ком можно найти отдых от этого мира: спокойный, постоянный, уравновешенный. Его дух, как пасторальный пейзаж, имел четыре угла зрения: озабоченный, дружеский, ограниченный, откровенный.

Он завоевал репутацию на вес золота в Рабеге и Веджхе, где он занимался именно той работой устроения армии и базы, которая была необходима в Акабе. Как Клейтон, он был хорошей перемычкой между противоположными сторонами, но он был более смешлив, чем Клейтон, имел широкие взгляды и был ирландцем, более шести футов ростом. В его природе было посвящать себя ближайшему делу и не тянуться на цыпочках к дальним горизонтам. К тому же у него было больше терпения, чем у любого известного истории архангела, и он отвечал только своей веселой улыбкой, когда я приходил к нему с революционными планами, и накидывал новые уздечки на шею дикого животного, которое он постепенно приручал.

Остальное было просто. Офицером снабжения у нас будет Гослетт, делец из Лондона, который навел в хаотичном Веджхе такой порядок. Самолеты еще не могли двинуться туда, но бронемашины могут отправиться прямо сейчас, как и сторожевой корабль, если адмирал проявит щедрость. Мы позвонили сэру Реджинальду Вэмиссу, и он проявил большую щедрость: его флагман, «Эвриал», будет там в первые же недели.

Это было просто гениально, так как в Аравии корабли ценились по числу труб, и «Эвриал», имеющий четыре, был выдающимся из кораблей. Его великолепная репутация убедила жителей гор, что мы и вправду — побеждающая сторона; а его огромная команда, побуждаемая Эверардом Филдингом, для развлечения построила нам хороший пирс.

С арабской стороны, я просил закрыть дорогостоящий и трудный Веджх и обеспечить переход Фейсала в Акабу со всей армией. Каиру это требование показалось неожиданным. Так что я зашел еще дальше, заметив, что сектор Йенбо-Медина тоже стал вчерашним днем, и посоветовал переместить в Акабу припасы, деньги и офицеров, предоставленных сейчас Али и Абдулле. Это было расценено как невозможное. Но исполнение моего желания касательно Веджха было мне даровано в качестве компромисса.

Затем я отметил, что Акаба — правый фланг Алленби, всего в сотне миль от его центра, но в восьмистах милях от Мекки. Поскольку арабы одержали победу, их действия будут все больше и больше перемещаться в область Палестины. Поэтому логичнее было бы переместить Фейсала с территории короля Хуссейна, чтобы он стал командующим армией союзной экспедиции в Египте под началом Алленби.

Эта идея заключала в себе сложности. «Примет ли ее Фейсал?» Я обсудил это с ним в Веджхе в прошлые месяцы. «А Верховный комиссар?» Армия Фейсала была крупнейшим и самым выдающимся из хиджазских подразделений: ее будущее не станет серым. Генерал Уингейт взял на себя полную ответственность за Арабское движение в самый мрачный его момент, крупно рискуя своей репутацией: посмеем ли мы его просить оставить ее авангард теперь, на самом пороге успеха?

Клейтон, зная Уингейта хорошо, не боялся поднять этот разговор с ним, и Уингейт сразу ответил, что если Алленби сможет извлечь прямую и крупную выгоду из Фейсала, для него будет долгом и удовольствием отдать его, в интересах всего нашего представления.

Третьей сложностью этого перевода мог быть король Хуссейн: упрямый, узколобый, подозрительный, вряд ли готовый пожертвовать мелким тщеславием ради единства управления. Его сопротивление поставит нас в опасность: и я предложил отправиться его уговаривать, найдя способ получить от Фейсала такие рекомендации, какие смогут подкрепить мощные письма, которые Уингейт писал королю. Это было принято. Определили, что «Дафферин», по возвращении из Акабы, отвезет меня в Джидду с новой миссией.

Два дня прошло, чтобы добраться до Веджха. Фейсал был с Джойсом, Ньюкомбом и всей армией в Джейде, на сто миль в глубь страны. Стент, который сменил Росса в командовании арабской авиацией, послал меня по воздуху; так мы с комфортом, на скорости шестьдесят миль в час, пересекли горы, изученные в таком утомительном переходе на спине верблюда.

Фейсал был рад услышать подробности об Акабе и посмеялся над нашими ученическими войнами. Мы сидели и строили планы всю ночь. Он написал отцу; отдал приказ верблюжьим войскам двинуться на Акабу тотчас же; сделал первые приготовления, чтобы переправить Джаафар-пашу и его армию на долготерпеливом «Хардинге».

На рассвете меня перебросили обратно в Веджх, и час спустя «Дафферин» держал курс на Джидду, где при мощной поддержке Вильсона мне стало легче. Чтобы отплатить за Акабу, наш самый многообещающий и сильный сектор, он послал полный пароход припасов и амуниции, и предложил нам любого из своих офицеров. Вильсон прошел школу Уингейта.

Король прибыл из Мекки, и разговор его был бессвязным. Вильсон был идеальным пробным камнем для испытания сомнительных решений. Благодаря этому предполагаемый переход Фейсала к Алленби был принят сразу, король Хуссейн воспользовался возможностью подчеркнуть свою полную лояльность нашему альянсу. Затем, сменив тему, как обычно, без очевидной связи, он начал объяснять свою религиозную позицию, которая была не чисто шиитской и не чисто суннитской, а стремилась скорее к простой интерпретации веры, какая была до раскола. Во внешней политике он обнаруживал мышление столь же узкое, сколь широким оно было в делах, не касающихся мира сего; он нередко отличался разрушительной тенденцией мелких людей — отрицать честность оппонентов. Я уловил в его тоне засевшую в нем зависть, из-за которой более современный Фейсал слыл подозрительным при дворе его отца, и понял, как легко могли интриганы подтачивать дух короля.

Пока мы играли в такие увлекательные игры в Джидде, две внезапные телеграммы из Египта разрушили наш покой. Первая извещала, что ховейтат вступили в предательскую переписку с Мааном. Вторая связывала с заговором Ауду. Это обеспокоило нас. Вильсон путешествовал с Аудой, и неизбежно был убежден в его полной искренности: но Мохаммед ибн Дейлан был способен на двойную игру, и ибн Джад с его друзьями были все еще ненадежны. Мы приготовились сразу же уехать в Акабу. Когда Насир и я строили план обороны города, измена в расчет не принималась.

К счастью, «Хардинг» ждал нас в гавани. На третий день мы были в Акабе, где Насир понятия не имел о том, что не все в порядке. Я рассказал ему только, что хочу поздравить Ауду: он дал мне быстрого верблюда и проводника; и на рассвете мы нашли Ауду, Мохаммеда и Заала в палатке в Гувейре. Они были смущены, когда я свалился им на голову без доклада, но ответили, что все идет хорошо. Мы позавтракали вместе, как друзья.

Пришли другие ховейтат, и зашел веселый разговор о войне. Я раздал подарки короля и рассказал, к их оживлению, что Насиру предоставлен месячный отпуск в Мекку. Король, энтузиаст восстания, считал, что его слуги должны работать так же самозабвенно. Поэтому он не разрешал посещать Мекку, и бедняги несли тяготы военной службы вдали от своих жен. Мы сотни раз шутили, что, если Насир возьмет Акабу, то он заслуживает отпуска; но на самом деле он не верил в это, пока я не отдал ему письмо от Хуссейна, написанное прошлым вечером. В благодарность он продал мне Газалу, королевскую верблюдицу, которую он отвоевал у ховейтат. В качестве ее владельца я представлял теперь новый интерес для абу-тайи.

После завтрака, под предлогом сна, я избавился от посетителей, и внезапно попросил Ауду и Мохаммеда пройтись со мной и осмотреть разрушенную крепость и резервуар. Когда мы остались одни, я коснулся их теперешней переписки с турками. Ауда начал смеяться, на лице Мохаммеда показалось отвращение. Наконец они старательно объяснили, что Мохаммед взял печать Ауды и написал к губернатору Маана, предлагая, что он дезертирует. Турок ответил с радостью, обещая богатые награды. Мохаммед попросил что-нибудь в качестве аванса. Ауда прослышал об этом, подстерег посланника с подарками на дороге, поймал и ограбил до нитки: а с Мохаммедом поделиться отказывался. Это был фарс, и мы по праву посмеялись над ним: но за этим стояло большее.

Они сердились, что ни пушки, ни войска еще не прибыли в их поддержку, и что никаких наград не дали им за взятие Акабы. Они беспокоились, насколько много я знал об их тайных делах, и что я знал еще. Мы стояли на скользком краю. Я сыграл на их страхе перед моим излишним интересом, цитируя с беззаботным смехом, как свои собственные, фразы из писем, которыми они обменивались. Это произвело должное впечатление.

Я покровительственно сообщил им, что на подходе целая армия Фейсала, и что Алленби посылает в Акабу винтовки, пушки, взрывчатку, продовольствие и деньги. Наконец я высказал предположение, что Ауда несет огромные расходы на прием гостей, и спросил, не поможет ли ему, если я авансирую немного из тех великих даров, которые Фейсал по прибытии вручит ему лично? Ауда увидел, что сейчас он не упускает выгоду, что от Фейсала можно получить выгоду еще большую, и что турки от него никуда не денутся, если другие ресурсы будут исчерпаны. Поэтому он согласился, в очень хорошем расположении духа, принять мой аванс, и с его помощью сохранить племя ховейтат сытыми и бодрыми.

Близился закат. Заал зарезал овцу, и мы снова отужинали, как настоящие друзья. Затем я опять сел в седло вместе с Муфадди (чтобы выдать денежное содержание для Ауды), и Абд эль Рахманом, слугой Мохаммеда, который, как тот шепнул мне, передаст ему все, если я захочу что-то послать ему лично. Мы ехали всю ночь к Акабе, где я поднял с постели Насира, чтобы рассмотреть наше последнее дело. Затем я погреб на брошенной лодке с «эвриаловской» пристани к «Хардингу», когда первые лучи рассвета поползли по западным склонам.

Я сошел вниз, искупался и проспал до середины утра. Когда я пришел на палубу, великолепное судно мчалось на всех парах по узкому заливу в Египет. Мое появление вызвало там сенсацию: они и не мечтали, что я доберусь до Гувейры, выясню дела и вернусь меньше чем за шесть-семь дней, поймав последний пароход.

Мы позвонили в Каир и объявили, что в Гувейре все как нельзя лучше и никакой измены нет. Это, возможно, было не совсем так, но, поскольку Египет давал нам жить, лишь ущемляя себя, и мы должны были урезать нелицеприятную правду, чтобы дать им уверенность, а нам — легенду. Толпе нужны были герои из книжек, она не понимала, что старый Ауда был еще человечнее, когда после битвы и убийств его сердце склонялось к пораженному врагу, теперь предоставленному на его гнев или милость; и этим он был привлекателен, как никогда.

И снова последовала задержка в моей работе, и снова я начал выстраивать в ряд свои мысли. Пока не пришли Фейсал, Джафар, Джойс и армия, мы мало что могли делать, только думать: и все же это, на благо нам, был значительный процесс. До сих пор в нашей войне была всего одна продуманная операция — поход на Акабу. Такая игра наудачу с людьми и движениями, над которыми мы приобрели власть, была отвратительна нашим умам. Я поклялся отныне, прежде чем сделаю шаг, знать, куда я двигаюсь и по каким дорогам.

В Веджхе Хиджазская война была выиграна: после Акабы она была завершена. Армия Фейсала выполнила свои арабские обязательства, и теперь, под началом генерала Алленби, главнокомандующего объединенных сил, ее ролью стало участие в военном освобождении Сирии.

Различие между Хиджазом и Сирией была различием между пустыней и возделанными землями. Проблема, вставшая перед нами, была того же рода — учиться быть цивилизованными. В деревне вади Муса мы впервые вербовали крестьян. Пока мы не станем крестьянами сами, движение за независимость дальше не разовьется.

Для Арабского восстания было хорошо, что так скоро начались изменения в его развитии. Мы безнадежно пытались вспахивать бесплодные земли, взращивать национализм там, где все было наполнено определенностью Бога, как ядом анчара, отравляющего все надежды. Среди племен наша вера могла быть похожа на траву пустыни — прекрасное и скоротечное видение весны, которое становилось пыльным после полуденной жары. Цели и идеи должны были стать осязаемыми, принять материальное выражение. Люди пустыни были слишком разобщены, чтобы выражать цель, слишком бедны благами и слишком удалены от сложности, чтобы нести идею. Если мы хотим продлить свою жизнь, мы должны победить среди освоенных земель, в деревнях, где крыши и поля позволяют людям смотреть лишь под ноги или перед собой. Мы должны начать свою кампанию, как начали ее в вади Аис, с изучения карты и сведений о природе нашего поля боя — Сирии.

Мы стояли ногами на южной ее границе. К востоку простиралась пустыня кочевников. К западу Сирия была ограничена Средиземноморьем — от Газы до Александретты. На севере ее владения кончались турецким населением Анатолии. В этих пределах земля была разделена природой на участки. Первым и крупнейшим было разделение вдоль широты, ломаная цепь гор, которая, с севера на юг, отделяла полосу побережья от широкой внутренней равнины. Эти территории имели такие отчетливые климатические различия, что они составляли две страны, каждая со своим населением, почти что два народа. Дома прибрежных сирийцев, их пища и труд, модуляции и интонации их языка отличались от внутренних земель. Они говорили о внутренних территориях неохотно, для них это была дикая страна крови и ужаса.

Внутренняя равнина была географически разделена на полосы реками. Эти долины были самыми стабильными и процветающими из культивируемых земель страны. Их обитатели были похожи на эти земли: в отличие от странного, изменчивого населения пограничных с пустыней земель, которое склонялось на запад или на восток, по сезону, оно жило своим умом, и численность их уменьшали засухи, или саранча, или набеги бедуинов; а тех, кто оставался — собственная неизлечимая кровная вражда.

Так природа разделила страну на зоны. Человек, преобразовывая природу, придал этому делению дополнительную сложность. Каждая из этих главных полос с севера на юг была искусственно пересечена и разделена на общины, которые жили недружно. Мы должны были собрать их в наших руках для нападения на турок. Эта политическая сложность Сирии была для Фейсала и потенциалом, и трудностью, мы оформляли ее в уме в виде социальной карты.

На самом севере, дальше всего от нас, языковая граница пролегала, весьма кстати, по торной дороге из Александретты в Алеппо, пока не встречалась с Багдадской железной дорогой, вверх по которой шла до долины Евфрата; но тюркоязычные анклавы лежали к югу от этой генеральной линии, в туркменских деревнях на севере и юге Антиохии, а также у армян, рассеянных среди них.

С другой стороны, главным компонентом населения побережья были общины племени ансарийя, эти приверженцы культа плодородия, явные язычники, противники иностранцев, не верующие в ислам, которые иногда тянулись к христианам из-за общих преследований. Секта, живучая сама по себе, была проникнута духом клановости в чувствах и в своей политике. Носаири не выдал бы своего собрата и вряд ли не выдал бы чужака. Их деревни лежали лоскутами по главным горам, до впадины Триполи. Они говорили по-арабски, но жили там с тех пор, как греческая литература пришла в Сирию. Обычно они оставались в стороне от дел и оставляли турецкое правительство в покое, надеясь на взаимность.

С ансарийе были смешаны колонии сирийских христиан, а на изгибе Оронта — несколько крепких блоков армян, недружественных к Турции. Внутри страны, у Харима, жили друзы, арабы по происхождению, и несколько черкесов с Кавказа. Эти были против всех. На северо-востоке от них жили курды, поселенцы из прошлых поколений, которые вступали в браки с арабами и принимали их политику. Они больше всех ненавидели местных христиан: а после них — турок и европейцев.

Прямо за курдами обитали немногочисленные езиды, которые говорили по-арабски, но умы их находились под влиянием дуализма Ирана, склонные умиротворять и дух зла. Христиане, магометане и евреи, народы, что ставили откровение превыше разума, объединялись, чтобы плюнуть в сторону езидов. Далее, в глубине страны, находился Алеппо, город с двумястами тысяч населения, все нации и религии Турции в миниатюре. К востоку от Алеппо на шестьдесят миль жили оседлые арабы, цвет кожи и манеры которых становились все больше и больше кочевыми по мере приближения к кромке возделанных земель, где кончалось полукочевое существование и начиналось бедуинское.

Сектор Сирии от моря до пустыни, градусом южнее, начинался с колоний мусульман-черкесов на побережье. В новом поколении они говорили по-арабски и были народом хитроумным, но склочным, во многом противниками своих арабских соседей. Далее вглубь страны жили исмаилиты. Эти персидские иммигранты за прошедшие века превратились в арабов, но чтили между собой лишь одного Мохаммеда — им был для них во плоти Ага-хан[87]. Они верили в него, как в великого и чудесного правителя, удостаивающего англичан своей дружбой. Они избегали мусульман, но в слабости своей утаивали свои животные суждения под налетом ортодоксальности.

За ними были странные на вид деревни племен арабов-христиан, под началом шейхов. Они казались очень стойкими христианами, совсем не похожими на своих плаксивых собратьев в горах. Они жили, как сунниты вокруг них, одевались так же и были в наилучших отношениях с ними. К востоку от христиан лежали полупастушеские мусульманские общины; и на последнем пороге возделанных земель было несколько деревень изгнанников исмаилитов, в поисках покоя, которого не могли даровать им люди. За ними — бедуины.

Третий сектор Сирии, еще градусом ниже, лежал между Триполи и Бейрутом. Первыми у побережья были ливанские христиане, большей частью марониты или греки. Трудно было распутать политику двух церквей. На поверхностный взгляд, одна должна была быть французской, а другая — русской; но часть населения, зарабатывая на жизнь, побывала в Соединенных Штатах, и там приобрела англосаксонский дух, не менее энергичный от заимствования. Греческая церковь с гордостью именовалась Старой Сирийской, автохтонной, насыщенно местной, и это могло скорее соединить ее с Турцией, чем заставить выдерживать невосполнимое превосходство римской власти.

Приверженцы двух сект были заодно, только когда смели неумеренно злословить о магометанах. Такое презрение на словах, казалось, спасало их совесть от воспитанной в них подневольности. Семьи мусульман жили среди них и не отличались от них по расе и обычаям, за исключением менее манерного диалекта и меньшего потока эмигрантов, со всеми вытекающими последствиями.

Выше, на склонах холмов ютились поселения метавала, магометан-шиитов, пришедших в прошлых поколениях из Персии. Это были грязные, невежественные, угрюмые и фанатичные люди, они отказывались есть или пить с неверными, считали суннитов не лучше христиан: подчинялись лишь своим священникам и знати. Сила характера была их добродетелью: редкость для болтливой Сирии. За гребнем гор лежали деревни мелких христианских землевладельцев, живущих в мире со своими соседями-мусульманами, как будто и не слышали о ливанских ссорах. Восточнее их были полукочевые арабские крестьяне, а дальше — открытая пустыня.

Четвертый сектор, еще градусом южнее, спускался к Акре, где обитателями со стороны побережья были сначала арабы-сунниты, затем — друзы, затем — метавала. На берегах долины Иордана располагались колонии беженцев из Алжира, болезненно подозрительных, напротив — деревни евреев. Евреи эти были разного рода. Некоторые, иудейские ученые традиционалистского направления, выработали стандарт и стиль жизни, подходящий к стране; в то время как те, что пришли позже, во многом вдохновленные немцами, представляли собой иные манеры и иные культуры, и жили в европейских домах (возведенных благотворительными фондами) в этой земле палестинской, которая казалась слишком малой и слишком скудной, чтобы как-то отплатить за их усилия: но земля терпела их. Галилея не выказывала той глубокой антипатии к еврейским колонистам, которая была непривлекательной чертой соседней Иудеи.

Через восточные равнины (густо заселенные арабами) проходил лабиринт потрескавшейся лавы, Леджа, где собирались в бесчисленных поколениях слабые и сломленные люди Сирии. Их потомки жили там, в деревнях, вне закона, в безопасности от турок и бедуинов, и занимались на досуге междоусобной враждой. К югу и юго-западу от них открывался Хауран, огромная плодородная земля, населенная воинственными, самонадеянными и преуспевающими арабскими крестьянами.

К востоку от них жили друзы, неортодоксальные мусульмане, последователи покойного безумного султана Египта. Они ненавидели маронитов жгучей ненавистью, так как те, поощряемые правительством и дамасскими фанатиками, периодически устраивали им большую резню. Друзов ненавидели и арабы-мусульмане, и те презирали их в свою очередь. Они враждовали с бедуинами и сохраняли в своих краях обычаи рыцарственного, полуфеодального Ливана эпохи независимых эмиров.

Пятый сектор на широте Иерусалима начинался с немцев и немецких евреев, говорящих на немецком или на немецком идиш, даже более неудобоваримых, чем евреи римского периода, неспособных выдержать контакт с инородцами, некоторые из них были фермерами, большинство лавочниками — самая чуждая, немилостивая часть населения Сирии. На них смотрели с негодованием окружавшие их враги, угрюмые крестьяне Палестины, более глупые, чем землевладельцы Северной Сирии, прагматичные, как египтяне, и обнищавшие.

К востоку от них лежала Иорданская впадина, населенная черными, как уголь, рабами; и вдоль нее — группа за группой самоуправляемых деревень христиан, которые были, как земледельцы и их братья по вере в долинах Оронта, наименее скромным примером нашей исходной веры в стране. Среди них и к востоку от них были десятки тысяч полукочевых арабов, хранящих веру пустыни, отданных на гнев или милость своих соседей-христиан. Ниже этой спорной земли османское правительство поселило ряд черкесов-иммигрантов с русского Кавказа. Эти удерживали свою землю только мечом и с позволения турок, которым они по необходимости были верны.

Рассказ о Сирии не исчерпывался этим перечнем разнообразных народов и религий. Независимо от населения страны, шесть крупных городов, Иерусалим, Бейрут, Дамаск, Хомс, Хама и Алеппо — были отдельными существами, каждый имел свою окраску, состояние умов и позицию. Самый южный, Иерусалим, был запущенным городом, где каждая семитская религия стала когда-то священной. Христиане и магометане шли туда в паломничество к святыням прошлого, а некоторые евреи видели в нем политическое будущее своего народа. Эти объединенные силы прошлого и будущего были такими мощными, что настоящего этот город, казалось, не имел совсем. Люди в нем, за редким исключением, были бесхарактерны, как служители гостиницы, которые живут среди потока приходящих и уходящих посетителей. Идеалы арабской нации были далеки от них, хотя знакомство с отличиями христиан в моменты их острого осознания внушало обществу Иерусалима презрение ко всем нам.

Бейрут был городом совсем новым. Его можно было назвать незаконным детищем Франции, как по настроениям, так и по языку, исключая его греческую гавань и американский колледж. Общественное мнение в нем было мнением торговцев-христиан, толстых менял, так как производства в Бейруте не было. Следующим по значению компонентом был класс вернувшихся эмигрантов, удачно вложивших сбережения в том городе Сирии, который больше всего напоминал им Вашингтон-авеню, место, где они добились успеха. Бейрут был дверью в Сирию, многоцветным экраном Леванта, через него входили дешевые или завалявшиеся иностранные влияния. По нему можно было так же судить о Сирии, как по Сохо — о Центральных графствах.[88]

И все же Бейрут, благодаря своей географической позиции, своим школам и своей свободе, основанной на общении с иностранцами, перед войной содержал ядро тех людей, которые говорили, писали, мыслили, как доктринальные энциклопедисты, что вымостили дорогу Французской революции. Ради них и ради их богатства, ради исключительной громкости и готовности их голосов, Бейрут не следовало сбрасывать со счетов.

Дамаск, Хомс, Хама и Алеппо были четырьмя древними городами, которыми гордилась исконная Сирия. Они тянулись цепью по плодородным долинам между пустыней и холмами. Благодаря своему расположению они были обращены от моря на восток. Они были арабскими и считали себя таковыми. Неизбежно главным среди них и во всей Сирии был Дамаск: местонахождение правительства и религиозный центр. Его шейхи главенствовали над общественным мнением и были более «мекканскими», чем где бы то ни было еще. Его нахальные и беспокойные граждане, всегда готовые к атаке, были так же склонны к крайностям в мыслях и словах, как и в удовольствиях. Город хвалился тем, что выдвинулся выше любой части Сирии. Турки основали там военный штаб, равно как и арабская оппозиция. Оппенгейм и шейх Шавиш[89] обосновались там же. Дамаск был путеводной звездой, к которой арабы стремились по своей природе: столицей, которая так просто не покоряется чужому народу.

Хомс и Хама были близнецами, которые недолюбливали друг друга. Оба они занимались производством: в Хомсе главным образом — хлопка и шерсти, в Хаме — парчового шелка. Их промышленность процветала и расширялась, тамошние торговцы быстро находили новые рынки сбыта или подстраивались под новые моды в Северной Африке, на Балканах, в Малой Азии, Аравии, Месопотамии. Они показывали способности Сирии в сфере производства, не предоставленной влиянию иностранцев, так же как Бейрут показывал мастерство в сфере распределения. И все же, в то время как процветание Бейрута сделало его левантинским, процветание Хомса и Хамы усилило их исконные черты, сделало их еще более местными, ревностно местными. Казалось, что, познакомившись с фабриками и электричеством, люди находили, что образ жизни их отцов был лучше.

Алеппо был крупным городом Сирии, но не принадлежал ни к ней, ни к Анатолии, ни к Месопотамии. Там народы, верования и языки Османской империи встречались и уживались на компромиссных началах. Столкновение этих черт, превращавшее его улицы в калейдоскоп, наделяло жителя Алеппо распутством и вдумчивостью, которые смягчали в нем то, что было вызывающим в жителе Дамаска. Алеппо имел долю во всех цивилизациях, что вращались вокруг него; результатом был недостаток живости в убеждениях его народа. Но даже так они превосходили остальную Сирию. Они больше сражались и торговали, были более фанатичны и порочны, и трудились лучше всех, но все это — ценой убеждения, которое лишало плодотворности их могучую силу.

Очень типично было для Алеппо, что, хотя магометанские чувства были на высоте, существовало большее товарищество между христианином, магометанином, армянином, арабом, турком, курдом и евреем, чем, наверное, в любом другом крупном городе Османской империи, и что больше дружелюбия проявлялось по отношению к европейцам, хотя разрешалось им мало. Политически этот город совершенно стоял в стороне, исключая арабские кварталы, которые, как разросшиеся деревни кочевников, разделенные бесценными средневековыми мечетями, тянулись на восток и на юг от стен его великой цитадели. Интенсивность этого самонасажденного патриотизма окрашивала городские массы оттенком местного сознания, который был куда менее ярким, чем единодушие Дамаска, позаимствованное у Бейрута.

Ключом ко всем этим народам Сирии для нас был общий арабский язык. Их различия были политическими и религиозными, в духовном плане они разнились только четкой градацией от невротической чувствительности побережья до сдержанности в глубине страны. Они быстро соображали; были почитателями, но не искателями истины; самодовольны; не были беспомощны, как египтяне, перед абстрактными идеями, но были непрактичны; и так ленивы умом, что привыкли к поверхностности. Их идеалом была легкость, с которой они занимались чужими делами.

С детства они не знали законов, подчиняясь лишь своим отцам из физического страха, а потом — правительству, в целом по тем же резонам. Но мало кто из них уважал традиционный закон, подобно горным сирийцам. Все они стремились к новизне, и в сочетании с поверхностностью и неподчинением законам это превратилось в страсть к политике, науке, к несчастью, достаточно легкой для сирийцев, чтобы быстро ее нахвататься, но слишком сложной, чтобы овладеть. Они всегда были недовольны своим правительством, и этим кичились; но мало кто из них честно думал о разработке альтернатив, и еще меньше из них соглашались на чем-нибудь одном.

В оседлой Сирии не было местного политического сообщества крупнее, чем деревня, а в патриархальной Сирии — сложнее, чем клан; и эти объединения были неформальными и добровольными, лишенными санкций, возглавленными представителями титулованных семей, скрепленными только тягучим цементом общественного мнения. Все устройство выше этих ячеек было бюрократической системой, заимствованной у турок, на практике или действительно хорошей, или очень плохой, что зависело от слабости человеческого фактора (в основном жандармов), через которых она работала в последней инстанции.

Люди, даже самые образованные, обнаруживали удивительную слепоту к малому значению их страны и ложные представления об эгоизме властей, обычной политикой которых было проводить собственные интересы среди невооруженных народов. Некоторые громко кричали об арабском королевстве. Это были обычно мусульмане; а католики, напротив, требовали европейского протектората, только на принципах Телемской обители[90]: одни привилегии и никаких обязанностей. Оба предложения были, разумеется, далеки от духа националистических групп, которые голосили об автономии Сирии; они знали, что такое автономия, но понятия не имели, что такое Сирия, ибо в арабском языке не было такого слова, не было никакого названия у той страны, которую они имели в виду. Словесная бедность их римского названия выявляла политическую дезинтеграцию: между разными городами, разными деревнями, разными семьями, разными верованиями существовала родственная зависть, усердно раздуваемая турками.

Время, казалось, подтвердило невозможность автономного союза в подобной стране. Исторически Сирия была коридором между морем и пустыней, соединяющим Африку с Азией, Аравию с Европой. Это был постоянный ринг борьбы, вассал то Анатолии, то Греции, то Рима, то Египта, то Аравии, то Персии, то Месопотамии. Когда на мгновение, по слабости своих соседей, Сирия получала независимость, она яростно дробилась на враждующие северные, южные, восточные и западные «королевства», размером в лучшем случае с графство Йоркшир, в худшем — с Ратленд. Из-за этого она была по природе зависимой страной, и по традиции — страной неустанного бурления и непрерывного восстания.

Ключом к ее мысли был общий язык: он был и ключом к воображению. Мусульмане, родным языком которых был арабский, считали себя избранным народом. Их наследие — Коран и классическая литература — объединяло арабскоязычные народы. Патриотизм, который обычно бывает местным или народным, здесь имел языковую основу.

Второй опорой политики арабского мотива была туманная слава раннего халифата, память о котором выжила в народе сквозь века турецкого «правления». По случайности они знали о его традициях скорее по «Тысяче и одной ночи», чем по реальной истории, и простые арабы пребывали в убеждении, что прошлое их было более блестящим, чем настоящее османских турок.

Но мы знали, что это были только мечты. Арабское правительство в Сирии, хоть бы оно и покоилось на арабских предубеждениях, было бы столь же «навязанным», как и турецкое правительство, или иностранный протекторат, или исторический халифат. Сирия оставалась яркой, многоцветной мозаикой народов и религий. Из попытки соединить их получилось бы нечто лоскутное и клочковатое, неблагоприятное для народа, инстинкты которого всегда тянулись к местному самоуправлению.

Наше превышение целесообразности оправдывала война. В Сирии, созревшей к судорожному локальному мятежу, могло вскипеть восстание, если бы возник новый фактор, предлагающий реализовать центростремительный национализм бейрутских энциклопедистов, выровнять противоборствующие секты и классы. Этот фактор должен быть новым, чтобы избежать зависти; и не иностранным — этого не позволяло сирийское самомнение.

В поле нашего зрения единственным независимым фактором, имеющим приемлемый фундамент и боевых приверженцев, был суннитский принц, такой, как Фейсал, призванный возродить славу Омейядов или Айюбидов[91]. Он мог на мгновение сплотить людей внутри страны, пока не придет победа, а за ней — необходимость обратить их буйный энтузиазм на службу законному правительству. Это вызовет реакцию; но это будет уже после победы: а ради победы все материальное и моральное должно быть мобилизовано.

Оставалась техника и направление этих новых восстаний: но направление было ясно и слепому. Критическим центром Сирии во все времена была долина Ярмук, Хауран и Дераа. Когда Хауран присоединится к нам, наша кампания успешно завершится. Этот процесс выстроит еще одну лестницу племен, сравнимую с той, что мы выстроили от Веджха до Акабы; только на этот раз ступенями нашей лестницы будут ховейтат, бени-сахр, шерарат, руалла и серахин, чтобы подняться по ней на триста миль к Азраку, оазису, ближайшему к Хаурану и Джебель-Друз.

По характеру наши операции по развертыванию и подготовке к финальному удару должны походить на морской бой — подвижностью, вездесущностью, независимостью баз и коммуникаций, пренебрежением к условиям местности, к стратегическим территориям, к фиксированным направлениям или пунктам. «Тот, кто властвует над морем, имеет большую свободу и может принять настолько большое или настолько малое участие в войне, насколько он пожелает»[92]. А мы властвовали над пустыней. Отряды на верблюдах, самодостаточные, как корабли, могли спокойно бороздить пространства вражеского фронта, уверенные в беспрепятственном отступлении в свою стихию, пустыню, куда турки не могли проникнуть.

Знание того, в какую точку противника ударить, придет к нам с военным опытом. У нас будет тактика «бей и беги»: не наступления, а удары. Мы никогда не будем пытаться добиться преимущества. Мы должны использовать самые малые отряды за самое короткое время и в самых удаленных местах.

Необходимую скорость и дальность для такой войны на расстоянии мы приобретем благодаря выносливости людей пустыни и их мастерству в управлении верблюдами. Верблюд, сложное и одаренное творение природы, в опытных руках дает значительную отдачу. На верблюдах мы независимы от снабжения в течение шести недель, если у каждого человека приторочено к седлу полмешка муки весом в сорок пять фунтов.

Воды же нам хватит по пинте на каждого. Верблюды должны пить, и нечего давать нам большие поблажки, чем тем, на ком мы ездим. Некоторые из нас совсем не пили между колодцами, но это были стойкие: большинство напивалось до отвала у каждого колодца и запасало воду на промежуточный день. Летом верблюды делали после водопоя около двухсот пятидесяти миль: три дня энергичного шага. Легкий переход составлял пятьдесят миль, хороший — восемьдесят; при крайней необходимости мы могли проехать сто десять миль за двадцать четыре часа; дважды Газала, лучшая из наших верблюдиц, проделывала вместе со мной сто сорок три мили в одиночестве. Колодцы редко были расположены дальше ста миль друг от друга, так что пинты было вполне достаточно.

Наша пища на шесть недель давала нам возможность проделать путь в тысячу миль туда-обратно. Выносливость наших верблюдов делала возможным (для меня, новичка в верблюжьих войсках, лучше было бы сказать «трудным») проехать пятнадцать сотен миль за тридцать дней без риска оголодать; потому что даже если бы мы превысили время, каждый из нас сидел на двух сотнях фунтов потенциального мяса, и при необходимости, если станет верблюдом меньше, два человека могут тандемом ехать на одном.

Снабжение боевых отрядов должно стремиться к простоте и, тем не менее, к техническому превосходству над турками на критическом отрезке. Я запросил из Египта огромное количество легких автоматов Хочкиса или Льюиса, чтобы их использовали снайперы. Людей, обученных нами, намеренно не знакомили с их механизмом, чтобы они не отвлекались на ремонт. Наши бои были минутными, на скорости восемнадцать миль в час. Если пушка заедала, ее надо было отбросить и обходиться винтовкой. Еще одной выдающейся чертой могла быть взрывчатка. Мы выработали особые методы работы с динамитом, и к концу войны были способны стереть с лица земли любое количество путей и мостов экономично и безопасно. Алленби не скупился на взрывчатку. Только пушек мы не получили до последнего месяца — и как же было жаль! В маневренной войне одна дальнобойная пушка стоила девяноста девяти пушек ближнего боя.

Распределение боевых отрядов было неортодоксальным. Мы не могли смешивать племена или объединять их, ведь они не доверяли друг другу: не могли мы и использовать их на чужих территориях. Вместо этого мы стремились к наибольшему рассеянию сил, и мы добавили к скорости текучесть, используя в понедельник один округ, во вторник — другой, а в среду — третий. Так природная подвижность была усилена. По мере преследования наши ряды пополнялись свежими людьми с каждым новым племенем, что сохраняло первоначальную энергию. Действительно, чем больше было у нас беспорядка, тем надежнее было наше равновесие.

Внутренняя экономия наших боевых отрядов стремилась к нерегулярности и крайнему сочленению. В каждом случае обстоятельства были не похожи друг на друга, и ни одна система не могла быть применена дважды; и наша изменчивость сбивала со следа вражескую разведку. Информация строилась на идентичных батальонах и дивизиях, пока за три кампании войска не могли быть обозначены. Наши силы зависели от прихоти.

Мы служили общему идеалу, племена не соперничали между собой, и поэтому мы не могли надеяться на esprit de corps[93]. Обычные солдаты становились кастой либо с помощью крупных наград — оплаты, одежды и привилегий, либо — будучи отрезаны от жизни презрением. Мы же не могли настолько привязывать человека к человеку, ведь наши племена были армией добровольной. Многие армии набирают добровольцев, но в немногих добровольно служат. Любой из наших арабов мог безнаказанно уйти домой, как только убеждения изменят ему: единственным контрактом была его честь.

По этой причине у нас не было дисциплины в смысле строгости, подавления индивидуальности, приведения к общему знаменателю. В мирное время дисциплина в армии означала поиск не среднего, но абсолютного, стопроцентный стандарт, в котором девяносто девять процентов подтягивались к уровню самого слабого на параде. Целью этого было формирование из отряда единого целого, из человека — типа, с тем, чтобы их усилия могли быть просчитаны, и коллективный выпуск был единообразным в целом и по частям. Чем тверже была дисциплина, тем ниже индивидуальное превосходство, и тем вернее результат.

При этом, когда верная работа заменяла возможный шедевр, военная наука намеренно жертвовала способностями с целью уменьшить непредсказуемый элемент, биономический фактор среди набранной в армию части человечества. Необходимым дополнением к дисциплине была структура, или социальный состав войны — форма, в которой боец был продуктом множественных применений длинной иерархии, от мастерской до отдела снабжения, что делало его активным в полевых условиях.

Война арабов была направлена как раз против этого, она была упрощенной и индивидуальной. Каждый, кто поступил к нам на службу, должен служить на линии боя и обходиться сам, как сможет. Эффективность наших войск была личной эффективностью каждого человека. По моему мнению, в нашей шарнирной войне сумма, составленная из отдельных людей, будет, по меньшей мере, равна продукту объединенной системы того же объема.

На практике мы не могли занять на линии огня великое множество людей, которых простая система теоретически давала нам в распоряжение, иначе наша атака (так отличавшаяся от тех, с кем мы сражались) стала бы слишком растянутой. Моральное напряжение борьбы в одиночку делало «простую» войну очень тяжелой для солдата, требуя от него особой инициативы, выдержки, энтузиазма. Иррегулярная война была куда более интеллектуальной, чем штыковой бой, куда более изнурительной, чем служба в удобном подражательном послушании упорядоченной армии. Партизанам необходимо было вдоволь места для работы; если двое были рядом, один из них был лишний. В идеале мы должны были превратить наши бои в серии одиноких схваток, наши рядовые стали бы счастливым содружеством мобильных главнокомандующих.

Пароходы шли по заливу к Акабе. Высадился Фейсал, а с ним Джаафар, его штаб, и Джойс, наша фея-крестная. Пришли бронемашины, Гослетт, египетские рабочие и многотысячные войска. Чтобы возместить шестинедельное перемирие, к туркам в качестве советника был призван Фалькенхейм, и его отточенный интеллект сделал из них более достойных противников. Маан был под особым командованием Бехйета, старого генерала из Синая. У него было шесть тысяч пехоты, полк кавалерии и верховой пехоты, и он укреплял Маан, пока тот не стал неуязвим по стандартам маневренной войны. Отряд самолетов проводил там операции каждый день. Была собрана огромная груда припасов.

К этому времени турецкие приготовления были завершены; они начали движение, раскрыв, что их объектом была Гувейра, лучший путь к Акабе. Две тысячи пехоты двинулись к Аба эль Лиссан и укрепили ее. Кавалерия держала окраины, чтобы противостоять возможному контрудару арабов со стороны вади Муса.

Это беспокойство было подсказкой для нас. Мы должны были сыграть с ними в эту игру и спровоцировать идти на нас в вади Муса, где природные препятствия были такими значительными, что человеческий фактор обороны мог быть сколь угодно плох, и все же место можно было удержать против атаки.

Чтобы закинуть удочку, были использованы люди из соседнего Делага. Воодушевленные турки предприняли контрудар и сильно пострадали. Мы твердили крестьянству вади Муса о богатой добыче, которой теперь наслаждались их соперники из Делага. Мавлюд, старый боевой конь, пришел со своим полком на мулах и расположился среди знаменитых руин Петры. Подбодренный клан лиатена, под началом одноглазого шейха Халила, начали делать набеги на плато и захватывать по двое-трое турецких верховых или вьючных животных вместе с винтовками их случайной охраны. Это продолжалось неделями, и раздраженные турки кипятились все больше и больше.

Мы также могли наносить им булавочные уколы, когда попросили у генерала Сальмонда обещанного воздушного налета на Маан. Так как это было сложно, Сальмонд выбрал Стента и других испытанных пилотов из Рабега или Веджха и приказал им сделать все возможное. У них был опыт вынужденных посадок в пустыне, и они могли выбирать неизвестное направление среди гор, не обозначенных на карте: Стент в совершенстве владел арабским. В полете следовало держаться высоко, но командир был переполнен находчивостью и хвастливостью — пучок нервов, из тех, кто, чтобы испытать себя, делают неслыханные вещи. В этом случае он приказал лететь низко, чтобы цель была верной; и преуспел, приблизившись к Маану и сбросив тридцать две бомбы на неподготовленную станцию и вокруг нее. Две бомбы, попавшие в бараки, убили тридцать пять человек и ранили пятьдесят. Восемь ударили в паровозное депо, сильно повредив оборудование и состав. Бомба, попавшая в кухню генерала, лишила его и повара, и завтрака. Четыре упали на аэродром. Несмотря на шрапнель, наши пилоты и машины успешно вернулись на свою временную стоянку у Кунтиллы под Акабой.

Этим же днем они залатали машины и в темноте заснули под их крыльями. На рассвете они еще раз вылетели, теперь втроем, в Аба эль Лиссан, где от зрелища огромного лагеря у Стента просто слюнки потекли. Они разбомбили конюшни и обратили животных в паническое бегство, навестили палатки и рассеяли турок. Как и прошлым днем, они летели низко и были побиты, но не смертельно. Задолго до полудня они были снова в Кунтилле.

Стент осмотрел остатки бензина и бомб, после чего решил, что хватит еще на один раз. Поэтому он дал каждому указание искать батарею, которая тревожила их поутру. Они вылетели в полуденную жару. Они были так нагружены, что не могли набрать высоту, и поэтому чуть не наткнулись на гребень за Аба эль Лиссан, пролетая над долиной на высоте около трехсот футов. Турки, вечно сонные в полдень, были совершенно застигнуты врасплох. Было сброшено тридцать бомб: одна заставила замолчать батарею, другие убивали дюжинами людей и животных. Затем машины налегке поднялись и полетели обратно в Эль Ариш. Арабы воспряли духом: турки были серьезно встревожены. Бехйет-паша поставил своих людей рыть бомбоубежища, и, когда его самолеты починили, он предусмотрительно разместил их по плато для обороны лагеря.

С воздуха мы беспокоили турок: навязчивыми вылазками мы толкали их к ложному объекту. Нашей третьей возможностью, чтобы подорвать их наступательную силу, была угроза железной дороге, нужды которой заставят их раздроблять свою ударную силу ради обороны. Соответственно, мы произвели много разрушений в середине сентября.

Также я решил оживить старую идею о минировании поездов. Появилось нечто более сильное и надежное, чем автоматические мины, и я представлял себе прямое зажигание с помощью электричества, когда заряд помещается под локомотивом. Британские саперы поощряли мои попытки, особенно генерал Райт, главный инженер в Египте, который со своим опытом находил спортивный интерес в моей беспорядочности. Он послал мне рекомендованные инструменты: взрыватель и немного изолированного кабеля. С ними я взошел на борт военного корабля Его Величества «Хамбер», нашего нового сторожевого корабля, и представился капитану Снэггу, его командиру.

Снэггу повезло с кораблем, который был построен для Бразилии и оборудован значительно удобнее, чем британские мониторы; а нам повезло еще и с капитаном, так как он был преисполнен духом гостеприимства. Его пытливая натура интересовалась делами на берегу и видела комическую сторону даже в наших мелких несчастьях. Рассказать ему историю провала — значило посмеяться над ней; и всегда за хороший рассказ он одарял меня горячей ванной, а также чаем со всеми атрибутами цивилизации, без опасения, что в чашке окажется песок. Его доброта и его помощь заменяли нам визиты в Египет на ремонт, и позволяли нам молотить турок месяц за месяцем, повергая их в бессильное разочарование.

Взрыватель был закрытым белым ящиком внушительных размеров, очень тяжелым. Мы раскрыли его, нашли рукоятку и нажали ее, так, чтобы не повредить корабль. Провод представлял собой тяжелый кабель с резиновой изоляцией. Мы разрезали его пополам, укрепили концы, чтобы привинтить клеммы в ящике, и для пробы подсоединили их друг к другу. Сработало.

Я достал детонаторы. Мы свели свободные концы кабеля вместе и качнули рукоятку: никаких последствий. Мы пробовали снова и снова, безрезультатно, и горевали. Наконец Снэгг позвонил в колокольчик мичману-артиллеристу, который знал все об электрических цепях. Он предположил, что нужны специальные электрические детонаторы. На корабле их было шесть, и нам выделили три из них. Мы соединили один с нашим ящиком, и, когда опустили рукоятку, раздался великолепный хлопок. Итак, я решил, что теперь знаю все об этом, и обратился к разработке деталей вылазки.

Из объектов самым многообещающим и легкодоступным казалась Мудоввара, станция водоснабжения в десяти милях к югу от Маана. Если там будет разбит поезд, это смутит врага. Что до людей, со мной будут испытанные ховейтат; и в то же время экспедиция будет проверкой для трех крестьян-хауранов, которых я добавил к моим личным спутникам. Ввиду нового значения Хаурана нужно было изучить его диалект, структуру его кланов и дрязги между ними, его географические названия и дороги. Эти трое, Рахейль, Ассаф и Хемейд, сами того не замечая, ввели бы меня в курс своих домашних дел, пока мы ехали бы и переговаривались.

Чтобы воспользоваться остановкой поезда, требовались пушки и пулеметы. В качестве первых — почему бы не минометы? В качестве вторых — почему бы не пулеметы «льюис»? Следовательно, в Египте выбрали двух сильных сержантов-инструкторов из армейской школы в Зейтуне, чтобы обучить эскадроны арабов в Акабе, как обращаться с такими штуками. Снэгг дал им квартиру на своем корабле, поскольку мы до сих пор не имели подходящего английского лагеря на берегу.

Их фамилии были, кажется, Йеллс и Брук, но они превратились в Льюиса и Стокса, в честь своих излюбленных орудий. Льюис был австралиец, длинный, худой и жилистый, с невоенными изгибами податливой фигуры. Его суровое лицо, выгнутые брови и выступающий нос говорили об особом австралийском духе беспокойной готовности и способности действовать очень быстро. Стокс был из английского добровольческого корпуса, коренастый, умелый и молчаливый, всегда ждущий приказа, чтобы подчиняться ему.

Льюис, полный идей, разражался взрывами восхищения всегда, когда видел, что дело делается хорошо. Стокс никогда не предлагал своих мнений, только после того, как дело сделано, и тогда он задумчиво мял свою шапку и кропотливо подсчитывал ошибки, которых в следующий раз ему следовало избежать. Оба были достойны восхищения. За месяц, не владея языком и не имея переводчика, они вошли в контакт со своими учениками и выучили обращению со своим оружием в пределах разумного. Большего и не требовалось: ведь эмпирические навыки больше отвечали духу наших вылазок наудачу, чем полные научные знания.

Пока мы работали над организацией вылазки, наши аппетиты росли. Станция Мудоввара казалась уязвимой. Триста человек могли взять ее врасплох. Это было бы достижением, так как ее глубокий колодец был единственным в сухом секторе под Мааном. Без этой воды обслуживание поездов стало бы расточительным.

Льюис, австралиец, в этот решительный момент сказал, что они со Стоксом хотели бы быть в моем отряде. Идея была новой и привлекательной. С ними мы будем уверены в нашей технической части во время атаки на гарнизон. К тому же сержанты горели жаждой деятельности, и их хорошая работа заслуживала награды. Их предупредили, что в данный момент их впечатления вряд ли будут приятными. Правил здесь нет, и внутри страны им не будет поблажек в дороге, в пище и в бою. Если они отправятся с нами, то потеряют удобства и привилегии Британской армии, чтобы снова и снова делить с арабами все, кроме добычи, и переносить в точности все, что переносят они, в вопросах питания и дисциплины. Случись что со мной, они, не владея арабским, окажутся в уязвимом положении.

Льюис ответил, что он ищет именно такой необычной жизни. Стокс полагал, что если мы это сделаем, то и он сможет. Поэтому им выделили двух моих лучших верблюдов (с седельными сумками, набитыми тушенкой и печеньем), и седьмого сентября мы вместе вышли в вади Итм собирать наших ховейтат от Ауды в Гувейре.

Ради сержантов, чтобы закалять их постепенно, дела мои были лучше, чем слова. Мы шли в тот день очень легко, пока были сами себе хозяевами. Ни один из них раньше не садился на верблюда, и был риск, что страшная жара среди голых стен гранита в Итме может выбить их из седла прежде, чем поездка успеет как следует начаться. Сентябрь был плохим месяцем. За несколько дней до того, в тени пальмовых садов Акабы, термометр показывал сто двадцать градусов[94]. Поэтому мы остановились в полдень под скалой, и вечером проехали только десять миль, разбив лагерь на ночь.

У нас были удобства в виде канистр с горячим чаем, риса и мяса. Скрытым удовольствием было наблюдать за столкновением двух людей с их окружением. Реакции каждого были характерными.

Австралиец с самого начала чувствовал себя, как дома, и вел себя свободно по отношению к арабам. Когда они поддались его настрою и ответили таким же панибратством, он был изумлен, почти обижен: он никогда не думал, что его доброта настолько обманет их, что они забудут разницу между белым и черным.

Юмора в эту ситуацию добавляло то, что он был куда смуглее, чем мои новые последователи, младший из которых интересовал меня больше всего. Он, Рахейль, был еще молод: ладно скроенный, крепкий парень, слишком полнокровный для той жизни, которую мы вели, но зато более терпеливый к тяготам. У него было румяное лицо, щеки очень полные и низко опущенные, почти вислые. Рот у него был развитый, и маленький подбородок — очень острый. В сочетании с высокими густыми бровями и расширенными от сурьмы глазами это придавало ему неестественный и в то же время раздражительный вид утомленного терпения, покоящегося на гордости. Он говорил невнятно, жуя арабские слова, на вульгарном диалекте, был прямым и неучтивым в словах. Дух его был не таким сильным, как его тело, но всегда подвижным как ртуть; он всегда провоцировал и выставлялся, беспокойный и нервный. Мои спутники, Мохаммед и Ахмад, а также Рашид и Ассаф, новички на испытательном сроке, позволяли Рахейлю много поблажек в поведении, отчасти из-за его животной притягательности и тенденции выставлять себя напоказ. Его приходилось одергивать раз или два за вольности с сержантами.

Стокса, англичанина, арабы стимулировали своей непохожестью быть еще больше самим собой, еще более островным. Его застенчивая вежливость напоминала моим людям при каждом движении, что он не похож на них, он англичанин. Такая щепетильность вызывала ответное уважение. Для них он был «сержант», тогда как Льюис — «длинный».

Это были типические черты, которые проявлялись в своей степени. Унизительно было видеть, что, несмотря на наши книжные познания обо всех странах и эпохах, мы оставались полны предубеждений, как прачки, только, в отличие от них, не могли войти в словесное общение с иностранцами. Англичане на Востоке делились на два класса. Класс первый, тонкий и проницательный, схватывал черты людей вокруг него, их речь, условия их мышления, почти что их манеры. Он управлял людьми тайно, вел их, как хотел. В этом навыке влиять, не вызывая трений, его собственная натура скрывалась в тайне, незамеченная.

Класс второй, книжный Джон Буль, становился тем безудержнее английским, чем дальше он был от Англии. Он сам себе выдумывал Старую Англию, обиталище всех добродетелей, такую великолепную на расстоянии, что по возвращении он часто находил реальность прискорбно низменной и проявлял свою бестолковую сущность, капризно выступая адвокатом старых добрых времен. За границей, во всеоружии своей уверенности, он был образцом наших характерных черт. Он выказывал себя полнейшим англичанином. На его пути были трения, его дорога была не такой гладкой, как у интеллектуального типа: и все же его стойкий пример собирал большую жатву.

Оба типа шли по одному пути — показывали пример, один громогласно, другой намеками. Каждый считал англичанина избранным существом, недоступным имитации, а подражание ему — дерзким святотатством. В этом самодовольстве они стимулировали людей делать все как можно лучше. Бог не дал им быть англичанами; значит, они должны стремиться быть лучшими на своем месте. Следовательно, мы восхищались обычаями их местности: изучали язык: писали книги об их архитектуре, фольклоре и умирающих ремеслах. Потом однажды мы просыпались и обнаруживали, что этот хтонический дух обернулся политическим, и грустно качали головами по поводу этого неблагодарного национализма — поистине достойного плода наших невинных усилий.

Французы, хотя начинали с той же доктрины о том, что француз — это венец творения (что было среди них догмой, а не тайным инстинктом), продолжали в противоположном духе, поощряя среди своих подчиненных подражание им; ведь даже если те никогда не достигнут истинного уровня, то по мере приближения к нему их достоинства возрастут. Мы видели в подражании пародию, они — комплимент.

На следующий день, при утренней жаре, мы были около Гувейры, с легкостью пересекая занесенную песком равнину спокойного коралла с серо-зеленой растительностью, когда в воздухе послышалось гудение. Мы быстро увели верблюдов с открытой дороги на землю, заросшую кустами, где их окраска не выделялась среди местности с вражеских самолетов; поскольку груз гремучего студня, моей любимой и самой мощной взрывчатки, и множество снарядов для мортир Стокса, наполненных аммоналом, были дурным соседством под бомбами. Мы благоразумно ждали там в седле, пока наши верблюды понемногу ощипывали то, что можно было ущипнуть среди кустарника, а самолеты, дважды сделав круг над скалой Гувейра перед нами, с шумом сбросили три бомбы.

Мы снова собрали наш караван на тропе и мягкой поступью пошли в лагерь Гувейра, который полнился жизнью и служил базаром ховейтат, горным и высокогорным. Насколько хватало глаз, равнина мягко шевелилась от стад верблюдов, множество которых осушало ближайшие водоемы перед каждым рассветом, так что те, кто вставал позже, должны были путешествовать на много миль, чтобы напиться.

Это было мелочью, потому что арабам нечего было делать, только ждать утреннего самолета; и после его прилета убивать время на разговоры, пока не приходила глубокая ночь. Такое обилие свободного времени и разговоров оживило старую зависть. Ауда горел желанием использовать нашу зависимость от его помощи, чтобы разделить племена. Он привез деньги для ховейтат, и с помощью денег старался привлечь меньшие отряды под свою власть.

Они противились и угрожали вернуться в свои горы или снова войти в связь с турками. Фейсал послал шерифа Мастура в качестве посредника. Тысячи ховейтат, в сотнях отрядов, были не склонны к компромиссам, упрямые, жадные сутяги. Удовлетворить их и не рассердить Ауду — это была достаточно тонкая задача для самого изощренного ума. К тому же было сто десять градусов в тени, а в этой тени кишели мухи.

Три южных клана, на которые мы рассчитывали для нашей вылазки, были среди несогласных. С ними говорил Мастур, говорили вожди абу-тайи, говорили все мы — безрезультатно. Казалось, наши планы будут разбиты в самом начале.

Однажды, прохаживаясь перед полуднем под скалами, Мастур встретил меня новостями, что южане собираются оставить наш лагерь и наше движение. Раздосадованный, я бросился в палатку Ауды. Он сидел на песчаном полу и ел вареный хлеб вместе со своей последней женой, молоденькой и веселой, загорелая кожа которой была синей от краски индиго с ее нового халата. Когда я внезапно ворвался, маленькая женщина юркнула, как кролик, за перегородку. Чтобы найти общую почву, я начал подшучивать над стариком за то, что он так стар и все еще так глуп, как и весь его народ, чтобы видеть в наших комических репродуктивных процессах вместо нечистоплотного удовольствия главное занятие в жизни.

Ауда возразил, что хочет иметь наследников. Я спросил, разве он находит жизнь достаточно хорошей, чтобы благодарить родителей, которые наспех произвели его на свет? Или он настолько эгоистичен, чтобы передавать сомнительный этот дар еще не рожденной душе?

Он постарался придать себе уверенности. «Поистине, я Ауда, — сказал он твердо, — и ты знаешь, кто такой Ауда. Мой отец (Бог был к нему благосклонен) был властелином, величайшим, чем Ауда; и он восхвалял бы моего деда. Мир все более велик, когда мы оглядываемся назад». «Но, Ауда, мы чтим также наших сыновей и дочерей, наследников нашей доблести, исполнителей нашей разбитой мудрости. С каждым поколением земля стареет, человечество все дальше удаляется от своего детства…»

Старик, не настроенный сегодня на шутки, посмотрел на меня, прищурившись, со снисходительным юмором, и показал на абу-тайи, своего сына, объезжающего нового верблюда на равнине перед нами и колотившего палкой по его шее, в бесплодных попытках заставить его шагать, как обученного.

«О проказник из проказников, — сказал он, — если позволит Бог, он унаследовал мою доблесть, но, хвала Богу, еще не унаследовал моей силы; и если я найду за ним вину, то задам ему перцу. Несомненно, ты очень мудр». В итоге наша беседа закончилась на том, что я должен уйти на свободное место и ждать событий. Мы наняли двадцать верблюдов для перевозки взрывчатки; и завтрашний день, через два часа после самолета, был намечен для нашего отправления.

Самолет был своеобразным регулятором общественной жизни в лагере Гувейра. Арабы, как всегда, на ногах до рассвета, ждали его; Мастур ставил раба на вершину утеса, чтобы тот подал первое предупреждение. Когда приближался положенный час, арабы начинали подходить к скалам, болтая между собой и не теряя беспечности. Зайдя под скалы, каждый взбирался на облюбованный им уступ. Затем влезал Мастур со стайкой своих рабов, с кофе в котелке и ковром. В укромном тенистом уголке они сидели с Аудой и говорили, пока возбужденная дрожь не напрягала переполненные уступы — кто-то первым слышал пение двигателя над перевалом Штар.

Каждый вжимался в скалу и, замерев, ждал, пока враг тщетно кружил над странной панорамой этих малиновых скал, которые были усеяны тысячами арабов в разноцветных нарядах, угнездившихся, как ибисы, в каждой трещине. Самолет сбрасывал три, или четыре, или пять бомб, смотря какой был день недели. Эти взрывы плотного дыма садились на серовато-зеленую равнину компактно, как хлопья сливок, по несколько минут корчась в безветренном воздухе, прежде чем медленно растекались и блекли. Хотя мы знали, что это не представляло угрозы, все же не могли не затаить дыхание, когда нарастающий резкий звук падающих бомб слышался над головой сквозь шум двигателей.

Мы радостно оставили Гувейру с ее шумом и пылом. Как только от нас отвязался конвой мух, мы сделали привал: на самом деле, не было нужды спешить, и двое несчастных рядом со мной испытывали такую жару, какой никогда не знали; такую, что удушливый воздух застывал на наших лицах, как железная маска. Было достойно восхищения видеть, как они боролись с собой, чтобы не заговорить об этом, и как они были способны хранить дух предприятия Акабы и держаться твердо, подобно арабам; но в этом молчании сержанты зашли далеко за пределы своих возможностей. Незнание арабского заставляло их проявлять такую излишнюю отвагу, так как сами арабы громко жаловались на тиранию солнца и духоту; но пробный эффект был благотворным, и, чтобы подыграть им, я делал вид, что получаю удовольствие.

Под конец дня мы вышли дальше и остановились на ночь под толстой оградой из тамариска. Лагерь был прекрасен, потому что за нами поднималась скала, около четырехсот футов высотой, темно-красная в лучах заката. Под ногами у нас расстилалась глина цвета буйволовой кожи, твердая и заглушающая шаги, как деревянный настил, ровная, как озеро, по полмили в каждую сторону; и на низком хребте с одной стороны стояла роща кустов коричневого тамариска, обрамленных редкой бахромой пыльной зелени, блеклой от засухи и солнечного света, они были почти того же серебристо-серого цвета, как листья олив вокруг Лебо[95], когда ветер от устья реки шевелил траву в долине, и деревья казались бледными.

Мы ехали в Рамм, к северному водоему бени-атийе: место, всколыхнувшее мои мысли, потому что даже не склонные к сантиментам ховейтат говорили мне, что здесь красиво. Завтрашний день начался бы с нашего вступления туда; но очень рано, когда еще светили звезды, меня разбудил Аид, скромный шериф харит, сопровождающий нас. Он приполз ко мне и сказал дрожащим голосом: «Господин, я ослеп». Я заставил его лечь и почувствовал, что он дрожит, как от холода; но все, что он мог сказать — ночью, проснувшись, он ничего не видел, только чувствовал боль в глазах. Блики солнца выжгли их.

^{Алленби}

День еще только начинался, когда мы ехали между двумя крупными пиками из песчаника к подножию длинного, мягкого откоса, который сливался с куполообразными холмами впереди. Они были покрыты тамариском; мне сказали, что это начало долины Рамм. Мы взглянули влево, на длинную стену скал, которая высилась отвесно, как волна в тысячу футов, к середине долины; другая арка была с правой стороны, напротив, линия крутых красных каменных холмов. Мы поехали вверх по склону, продираясь через ломкие заросли.

Пока мы шли, кустарник группировался в рощицы, спутанные листья которых принимали более насыщенный оттенок зелени, еще более чистый на фоне участков песка веселого нежно-розового цвета. Подъем стал мягким, пока долина не превратилась в закрытую наклонную равнину. Горы справа стали выше и острее, прямо в противоположность другой стороне, которая выпрямилась в один массивный красный вал. Они сливались, пока только две мили не разделяли их: и там постепенно поднимались, пока их параллельные парапеты не оказались где-то в тысяче футов над нами, убегая вперед на мили по прямой дороге.

Это не были цельные стены скал, они были выстроены по секциям, утесами, как гигантские строения по двум сторонам улицы. Глубокие ущелья, по пятьдесят футов в длину, разделяли те утесы, которые погода сгладила в виде огромных апсид и ниш, и те, что были украшены на поверхности трещинами и разломами, как будто по проекту. Пещеры высоко на обрыве были круглыми, как окна; другие, у подножия, зияли, как двери. Темные полосы сбегали по затененному фасаду на сотни футов, как будто повреждения от износа. Скалы были все в вертикальных полосах из зернистого камня; главный их ордер стоял на двухстах футов разбитого камня более темного цвета и плотной фактуры. Этот цоколь не падал складками, как ткань, подобно песчанику, а расщеплялся на низкие каменные осыпи, горизонтальные, как подножие стены.

Утесы были увенчаны гнездами куполов, не такими пламенно-красными, как вся гора, скорее серыми и мелкими. Они придавали этому притягательному месту окончательное сходство с византийской архитектурой: эта процессия скал превышала всякую фантазию. Арабские армии затерялись бы в этих пространствах, и между стенами могла ехать в ряд эскадрилья самолетов. Наш маленький караван смутился и впал в мертвую тишину, со страхом и стыдом щеголяя своей ничтожностью перед лицом этих громадных гор.

Пейзажи в детских снах бывают такими же широкими и безмолвными. Мы оглядывались в нашу память, ища образа, в котором люди шли между подобными стенами по такому же открытому пространству, как то, перед которым эта дорога должна была кончаться. Позже, когда мы часто ездили по стране, мой дух нередко уводил меня с прямой дороги, чтобы очистить мои чувства этой ночью в Рамме и этим переходом через его освещенную восходом долину к той сияющей равнине, которой никогда не позволяло мне достичь мое робкое опасение. Я говорил: «Дойду ли я в этот раз за Хазаиль и узнаю ли его до конца?» Но, по правде говоря, мне слишком нравился Рамм.

Сегодня мы ехали часами, а панорама становилась все более обширной и величественной в своей упорядоченной планировке, пока справа не открылся провал на поверхности гор, к нашему новому удивлению. Провал, где-то в триста ярдов шириной, был щелью в этой стене; и вел к амфитеатру, овальному по очертаниям, мелкому спереди и с длинными коридорами справа и слева. Стены были обрывисты, как все стены Рамма, но представали еще более великими, так как впадина лежала в самом центре возвышающейся горы, и ее малый размер делал высоты подавляющими.

Солнце зашло за западную стену, оставляя впадину в тени; но его закатный блеск затоплял умопомрачительно красным цветом крылья с каждой стороны прохода, и пламенную массу дальней стены через огромную долину. Дно впадины было из сырого песка, на котором рос темный кустарник; в то время как у подножия всех скал лежали валуны крупнее, чем дома, иногда, действительно, похожие на крепости, которые обрушились с высоты. Перед нами тропа, вытоптанная до бледного оттенка, вилась зигзагом по каменному цоколю к точке, от которой поднималась основная поверхность, и там осторожно сходила к югу по мелкому уступу, огражденному случайными лиственными деревьями. Между ними из трещин, скрытых в скалах, поднимались странные крики; эхо, превратившееся в музыку, от голосов арабов, что пасли верблюдов у источников, в трехстах футов над землей.

Дожди, падающие на серые купола вершин гор, казалось, медленно впитывались в пористые скалы; и мой ум проследовал за ними, изучая эти горы из песчаника вниз, дюйм за дюймом, пока они не сходили в непроницаемую горизонтальную кладку цоколя, сбегая по вершине струйками под давлением, взрываясь на поверхности скал перевалом из двух каменных слоев.

Мохаммед свернул в левое крыло амфитеатра. На дальнем его краю находчивые арабы расчистили место под нависающей скалой; там мы разгрузились и обосновались. Темнота сошла на нас быстро в этой высокой тюрьме; и мы почувствовали холод воздуха, напоенного водой, на своей коже, опаленной солнцем. Ховейтат, которые смотрели за грузом взрывчатки, собрали своих верблюдов и увели их с криками, проверяющими эхо, горной тропой, чтобы напоить их, не возвращаясь раньше времени в Гувейру. Мы развели костры и приготовили рис, который добавили к тушенке сержантов, пока люди, делавшие мне кофе, готовились к приему посетителей.

Арабы в палатках за лощиной, где были источники, видели, как мы входили, и спешили узнать от нас новости. В течение часа у нас побывали главы кланов дарауша, зелебани, зувейда и тогатга, произошел крупный и не слишком радостный разговор. Аид, шериф, был повержен своей слепотой и не мог снять с моих плеч обязанность развлекать гостей; и работа с такими особыми требованиями не давалась мне. Эти маленькие кланы, сердитые на абу-тайи, подозревали, что мы потакаем желанию Ауды завоевать верховенство над ними. Они не желали служить шерифу, пока не уверятся, что он поддерживает их самые крайние требования.

Гасим абу Дамейк, прекрасный наездник, который вел горцев в дни Аба эль Лиссан, казался наиболее злобным. Он был мрачным человеком с высокомерным лицом и улыбкой на тонких губах, достаточно добросердечным, но сварливым. Сегодня он пылал завистью к товейха. В одиночку я никогда не смог бы его победить, поэтому, чтобы нейтрализовать его враждебность, я принял его как соперника и вступил с ним в яростный словесный бой, пока он не замолчал. Аудитория со стыдом покинула его и склонилась, пусть хоть немного, в мою сторону. Их переменчивые суждения начали подсказывать вождям, что надо бы выйти в путь со мной. Я воспользовался случаем сказать, что Заал будет здесь утром, и что мы с ним примем помощь от всех, кроме даманийе, помощь которых станет для нас невозможной из-за слов Гасима, их придется стереть из книги Фейсала, вместе с заработанными ими наградами и благоволением. Гасим, поклявшись, что сейчас же присоединится к туркам, убрался от костра в большом гневе, пока осторожные друзья тщетно пытались сдержать его язык.

На следующее утро он был там, со своими людьми, готовый присоединиться к нам или противостоять нам, как повернет его прихоть. Пока он мешкал, прибыл Заал. Непреклонность Гасима скоро схлестнулась с железной суровостью Заала, и оба поспорили. Мы встали между ними, прежде чем могла начаться драка, но прошло достаточно времени, чтобы разрушить слабую ночную договоренность. Другие кланы, в которых вызвала отвращение свирепость Гасима, тихо подходили к нам добровольцами, по двое, по трое, но упрашивали меня уведомить об их лояльности Фейсала, прежде чем мы выступим.

Их колебания вызывали во мне решение сразу же связаться с Фейсалом, отчасти — потому, что это могло уладить проблему, а отчасти — чтобы достать верблюдов для перевозки взрывчатки. Нанять верблюдов у даманийе не получилось бы, а других здесь не было. Лучше было бы отправиться самому, потому что, в то время как Гасим мог бы остановить посланника, он не посмел бы чинить препоны мне. Двое сержантов были отданы на попечение Заала, который поклялся отвечать за их жизнь; и мы вышли в путь, Ахмед и я, на верблюдах без сбруи, чтобы поспешить в Акабу и обратно.

Мы знали только очень длинный путь по вади Итм. Короткая дорога существовала, но мы не смогли найти проводника по ней. Напрасно мы искали в долине; и были уже в отчаянии, когда мальчик выпалил, что мы можем пройти через следующую долину справа. По ней, через час, мы пришли к водоразделу, от которого долины тянулись прочь к западу. Они могли вести только в вади Итм, так как другого стока к морю в окрестностях гор не было, и мы ехали по ним, то и дело наудачу срезая путь через хребты, справа от нас, в параллельные долины, чтобы сделать дорогу короче.

В начале это была чистая местность из песчаника, с приятными для глаза очертаниями скал; но, пока мы ехали, гранитные гребни, из которых формировался берег, поднимались перед нами, и после тридцати миль хорошей рыси по уклону мы вступили по южному Итму в главную долину, прямо над колодцем, известным по взятию Акабы. Путешествие заняло у нас всего шесть часов.

В Акабе мы поехали прямо к дому Фейсала. Мое внезапное возвращение испугало его, но я объяснил нашу маленькую драму, которая разыгрывалась в вади Рамм. После того, как мы поели, были предприняты необходимые шаги. Двадцать вьючных верблюдов должны отправиться в течение двух дней с достаточным числом людей Фейсала, чтобы перевозить взрывчатку, и несколькими его личными рабами для охраны. Он выделил мне шерифа Абдуллу эль Фейра, лучшего из его приближенных, что были сейчас в лагере, в качестве посредника. Семьи тех, кто ехал со мной к железной дороге, должны быть снабжены провизией из его запасов под мои гарантии.

Абдулла и я вышли перед рассветом, и днем, после дружеской поездки, достигли Рама, где обнаружили, что все спокойно: так что снова подняли беспокойство. Шериф Абдулла сразу же приступил к работе. Собрав всех арабов, включая упорствующего Гасима, он начал смягчать их горести, с той убедительностью, что давалась арабскому вождю от рождения и оттачивалась всем его опытом.

В вынужденной праздности из-за нашего отсутствия Льюис обследовал скалы и доложил, что источники очень хороши для купания; поэтому, чтобы избавиться от пыли и напряжения после долгих поездок, я пошел прямо вверх по оврагу к переднему склону горы, вдоль разрушенной стены акведука, по которому струя воды когда-то бежала по уступам к колодцу набатеев на дне долины. Это был нетрудный подъем, даже усталый человек мог подняться за пятнадцать минут. На вершине водопад, называемый арабами Эль Шеллала, был всего в нескольких ярдах.

Его рев исходил слева от меня, по бастиону выступающих скал, над малиновой поверхностью которых стелились длинные ниспадающие побеги зелени. Тропа огибала скошенные уступы. На выступе скалы вверху были четкие надписи набатеев, и вдавленная панель была помечена монограммой или символом. Вокруг повсюду были царапины арабов, включая клейма племен, некоторые были мудрыми изречениями забытых путешественников: но мое внимание привлекал только плеск воды в расщелине под тенью нависающей скалы.

Из-под этой скалы вытекал на солнце серебристый ручеек. Я поискал глазами его струю, чуть тоньше моего запястья, вытекающую из излома на вершине, и падающую с чистым звуком в мелкий, пенистый водоем, за ступенью, служившей входом. Стены и крыша расщелины сочились влагой. Толстый папоротник и трава прекраснейшего зеленого цвета делали это место раем в пять квадратных футов.

На отполированном водой душистом уступе я снял одежды с грязного тела и ступил в маленький бассейн, чтобы наконец ощутить усталой кожей свежесть движущегося воздуха и воды. Это была приятнейшая прохлада. Я спокойно лежал там, позволяя чистой, темно-красной воде бежать вокруг меня полосатым потоком и смывать прочь дорожную пыль. Пока я наслаждался этим, седобородый, оборванный человек с изборожденным морщинами лицом, выражавшим великую силу и усталость, медленно подошел по тропе, пока не встал напротив ручья; и там со вздохом опустился на мои одежды, которые я расстелил по скале около тропы, чтобы солнце выгнало копошившихся в них вшей.

Он услышал меня и наклонился вперед, вглядываясь слезящимися глазами в белый предмет, который плескался во впадине, сквозь покрывало солнечной дымки. После долгого взгляда он казался удовлетворенным и, закрыв глаза, простонал: «Любовь — от Бога; и у Бога; и к Богу».

Эти слова, сказанные тихо, каким-то чудом были ясно слышны из моего водоема. Они внезапно поразили меня. Я считал семитов неспособными определять любовь в качестве связи между собой и Богом, и не способными даже постигнуть подобное отношение, за исключением интеллектуальности Спинозы, который любил так рационально и асексуально, трансцендентно, что не искал, или, скорее, не допускал взаимности. Христианство казалось мне первым верованием, провозглашающем любовь в этом горнем мире, из которого пустыня и семиты (от Моисея до Зенона) ее исключили; и христианство было гибридом, по сути своей не семитским, за исключением первых корней.

Зарождение в Галилее спасло его от участи еще одного из бесчисленных семитских откровений. Галилея была несемитской провинцией Сирии, контакт с которой был почти осквернением для безупречного еврея. Как Уайтчепел — Лондону, она была чуждой Иерусалиму. Христос выбрал свое служение в атмосфере ее интеллектуальной свободы; не среди глиняных хижин сирийской деревни, но на вымощенных улицах, среди форумов, зданий с колоннами, пышных бань — плодов насыщенной, хоть и экзотической, провинциальной и растленной греческой цивилизации.

Народ этой чужеродной колонии не был греческим — по крайней мере, в большинстве — но своего рода левантинским, подражающим греческой культуре; в результате получался не правильный, банальный эллинизм истощенной родины, но его идея, разросшаяся буйным тропическим цветом, в которой гармоническое равновесие греческого искусства и греческого идеализма расцвели новыми очертаниями, кричащими, насыщенными страстью Востока.

Поэты Гадары[96], которые, запинаясь, бормотали свои стихи, не в силах совладать с возбуждением, держали зеркало перед чувственностью и лишенным иллюзий фатализмом своей эпохи и страны, переходящими в беспорядочную похоть, от земных побуждений которой аскетическая семитская религиозность, возможно, приняла черты человечности и настоящей любви, отмечавшей музыку Христа, чтобы она смогла влиться в сердца Европы так, как не смогли бы иудаизм и ислам.

А потом, христианство имело свое наследие, более позднюю духовную архитектуру, и, пройдя через времена и страны, оно претерпело изменения несравнимо большие, чем неизменное еврейство, от абстракций александрийской книжности до латинской прозы на основном пространстве Европы: и последняя, самая ужасная фаза, когда оно стало тевтонским, с формальным синтезом, подходящим нашему прохладному Северу, склонному к спорам. Так далека была пресвитерианская вера от ортодоксальной веры в ее первом или втором воплощении, что перед войной мы способны были посылать миссионеров, чтобы убеждать этих более мягких восточных христиан в наших представлениях о логическом Боге.

Ислам тоже неизбежно менялся от континента к континенту. Он избежал метафизики, за исключением интроспективного мистицизма иракских посвященных; но в Африке он принял окраску фетишизма (если выражать этим расплывчатым словом разнообразный анимализм черного континента), а в Индии ему пришлось склониться до легизма и буквализма умов ее обращенных. В Аравии, однако, он сохранил семитский характер, или скорее — семитский характер выдержал фазу ислама (как и все фазы верований, в которые обитатели городов закутывали простоту веры), выражая монотеизм открытых пространств, все пронизывающую пантеистическую бесконечность и обыденную полезность всеохватного, домашнего Бога.

Контрастом с этой сосредоточенностью, или с тем, что я о ней читал, и предзнаменованием, был этот старик в Рамме, несколькими простыми словами как будто перевернувший мои теории о природе арабов. В страхе перед откровением, я прервал свою ванну и двинулся, чтобы собрать мои одежды. Он закрыл лицо руками и тяжко застонал. Я мягко уговорил его подняться и дать мне одеться, а затем пойти со мной по крутой тропе, которую проторили верблюды, взбираясь к другим источникам или спускаясь от них. Он сел туда, где мы пили кофе, Мохаммед раздувал огонь, в то время как я старался заставить его объяснить свою доктрину.

Когда ужин был готов, мы накормили его, прекратив на минуту поток его стонов и обрывков слов. Поздно вечером он с трудом поднялся на ноги и в тишине заковылял в ночь, унося свои убеждения, если они у него были, с собой. Ховейтат рассказали мне, что всю жизнь он скитался среди них, бормоча странные вещи, не различая дня и ночи, не заботясь ни о пище, ни о работе, ни об укрытии. Все щедро делились с ним, как с блаженным: но он никогда не отвечал ни слова и не говорил вслух, только в одиночестве или среди овец и коз.

Абдулла добился успехов в улаживании дел. Гасим больше не упирался, но теперь дулся, и не созвал бы публичный совет: поэтому около сотни человек из меньших кланов отважились покинуть его, пообещав выехать с нами. Мы обсудили это с Заалом и решили испытать судьбу до конца. Дальнейшее промедление могло стоить нам наших сторонников, которые были у нас сейчас, ради шаткой надежды получить других при теперешнем настроении племен.

Это был крошечный отряд, только треть из того, на что мы надеялись. Наша слабость, к сожалению, подправила наши планы; к тому же нам не хватало признанного лидера. Заал, как всегда, выказывал свою способность быть вождем, наделенным даром предвидения и активным во всех конкретных приготовлениях. Он был человеком большого пыла, но слишком близок к Ауде, чтобы подходить другим; и его острый язык, усмешка, скользящая по его синим влажным губам, вселяли в людей недоверие и неохоту подчиняться даже его добрым советам.

На следующий день от Фейсала пришли вьючные верблюды, двадцать из них — на попечении десяти вольноотпущенников, под присмотром четверки его телохранителей. Это были самые надежные служители в армии, которые весьма своеобразно смотрели на обязанности личной службы. Они умерли бы, чтобы спасти хозяина от раны, или умерли бы с ним, если бы он был ранен. Мы приставили по двое к каждому сержанту, чтобы, если что случится со мной, обеспечить им безопасное возвращение. Груз, необходимый для сокращенной вылазки, был рассортирован, и все было готово к раннему выступлению.

Соответственно, шестнадцатого сентября мы выехали из Рамма. Аид, слепой шериф, настаивал на том, чтобы выйти с нами, несмотря на потерянное зрение, заявляя, что он может ехать, даже если и не может стрелять, и что, если Бог пошлет нам успех, он возьмет отпуск у Фейсала на волне победы, и не с таким огорчением отправится домой, к пустой жизни, которая его ожидает впереди. Заал вел его двадцать пять новасера, арабов Ауды, которые называли себя моими людьми и были знамениты по всей пустыне своими верховыми верблюдами. Моя скоростная езда искушала их составить мне компанию.

Старый Мотлог эль Авар, владелец Эль Джеды, превосходнейшей верблюдицы в Северной Аравии, ехал на ней в авангарде. Мы смотрели на нее гордыми или жадными глазами, сообразно нашим отношениям с ним. Моя Газала была выше и величественнее, с более быстрой рысью, но слишком старая, чтобы пускать ее в галоп. Однако она была единственным животным в отряде, а на самом деле и во всей пустыне, способным сравниться с Джедой, и это достоинство служило к моей чести.

Остальные из нашего отряда рассыпались, как разорванное ожерелье. Там были группы зувейда, дарауша, тогатга и зелебани; и в этой поездке доблесть Хаммада эль Тогтаги впервые предстала передо мной. Полчаса спустя после того, как мы отправились, по обочине долины выехали несколько пристыженных людей из даманийе, неспособных стерпеть, чтобы другие отправились в поход, а они теряли время с женщинами.

Ни одна группа не подъезжала к другим и не общалась с ними, и я двигался весь день вперед-назад, как челнок, заговаривая сперва с одним поникшим шейхом, затем с другим, стараясь собрать их вместе, чтобы, прежде чем прозвучит боевой клич, достичь солидарности. Пока что они были солидарны лишь в одном — не слушать ни слова от Заала касательно порядка нашего похода; хотя он был самым умным воином и самым опытным. На мой личный взгляд, только ему и можно было доверять, даже когда он был за пределами видимости. По поводу других мне казалось, что ни в их словах, ни в их советах, а может быть, и в их винтовках нельзя быть уверенным.

Бесполезность бедного шерифа Аида даже в качестве номинального вождя заставила меня принять управление самому, что было и против моих принципов, и против суждений; поскольку особое искусство вылазок кочевников, тонкости вопросов о предпочтениях в пище, о пастбищах, о направлениях дорог, оплате, спорах, дележе добычи, кровной вражде и походном порядке лежали далеко за пределами оксфордского курса новейшей истории. Необходимость заниматься всеми этими делами на скорую руку держала меня слишком занятым и не давала мне беспокоиться, как мы будем атаковать Мудоввару, и как лучшим образом использовать взрывчатку.

Мы расположились на полуденный привал в плодородном месте, где последний весенний дождь, падая на песчаный откос, произвел на свет тонкие пучки серебристой травы, которую любили наши верблюды. Погода была мягкой, идеальной, как август в Англии, и мы растягивали удовольствие, наконец отдыхая от препирательства последних дней перед выходом и от незаметного натяжения нервов, неизбежного, когда покидаешь даже временную стоянку. Человек в наших обстоятельствах так скоро пускал корни.

В конце дня мы поехали снова, отклоняясь вниз по горам в узкую долину между умеренными стенами из песчаника: пока перед закатом мы не были на другой поверхности, выложенной желтой глиной, вроде той, что была такой прекрасной прелюдией к великолепию Рамма. У порога его мы разбили лагерь. Мои заботы принесли плоды, так как мы расположились всего тремя отрядами у ярких костров из пылающего с треском тамариска. У одного ужинали мои люди; у другого — Заал; у третьего — остальные ховейтат; и поздней ночью, когда все вожди были умиротворены ужином из мяса газели и горячего хлеба, стало возможно привести их к моему нейтральному костру и разумно обсудить наш курс на завтра.

Скорее всего, около заката мы должны напиться у колодца Мудоввары, в двух-трех милях с этой стороны станции, в закрытой долине. Потом, в начале ночи, надо пройти вперед, чтобы обследовать станцию и посмотреть, можем ли мы, при нашей слабости, попытаться предпринять какой-нибудь удар по ней. Я твердо держался этого (что было не по вкусу остальным), так как это была во многом критическая точка всей железной дороги. Арабы не могли понимать это, поскольку их умы не удерживали картину длинного, стройного турецкого фронта с его непрестанными требованиям. Однако мы достигли внутреннего согласия, и уверенно разбились на группы, чтобы поспать.

Утром мы задержались, чтобы поесть снова, имея впереди всего шесть часов марша, и затем двинулись по глиняной поверхности к равнине, покрытой твердым ковром известняка, на котором лежал коричневый, сглаженный погодой кремень. Продолжением были низкие холмы, где попадались мягкие песчаные долины, под более крутыми склонами, куда вихри сносили пыль. Через них мы ехали по узким долинам к гребню, и затем, по таким же долинам, вниз, по дальней стороне, откуда мы выступили, от темных, заброшенных груд камней к залитой солнцем широкой равнине. Через нее низкие дюны тянулись колеблющейся линией.

Мы сделали полуденный привал при первом вступлении в неровную местность; и, в самом деле, на склоне дня пришли к колодцу. Это был открытый водоем, несколько ярдов в ширину, в узкой долине среди больших каменных плит кремня и песка. Застоявшаяся вода выглядела неаппетитно. На поверхности ее лежала толстая мантия зеленой слизи, из которой вздувались пузырями плавающие жирные розовые островки. Арабы объяснили, что турки когда-то бросили дохлых верблюдов в водоем, чтобы сделать воду непригодной; но прошло время, и эффект стал тяжелым. Будь здесь критерием мой вкус, эффект был бы еще тяжелее.

Но это было все питье, на которое мы могли рассчитывать здесь, пока не возьмем Мудоввару, так что мы принялись за дело и наполнили наши мехи для воды. Один из ховейтат, помогая нам, соскользнул с сырого берега в воду. Зеленый ковер сомкнулся, как масло, над его головой и скрыл его на миг: затем он показался, изо всех сил хватая воздух ртом, и выкарабкался под наш смех, оставляя позади черную дыру в пене, из которой поднялась, как столб, вонь старого мяса и отвратительно нависла над нами, над ним и над долиной.

На закате Заал и я, вместе с сержантами и остальными, тихо поползли вперед. Через полчаса мы были у последнего гребня, на том месте, где турки вырыли траншеи и тщательно выстроили из камней аванпосты с зазубренными брустверами, которые в темную ночь нашей вылазки, при новолунии, были пусты. Впереди и под нами лежала станция, ее двери и окна резко выделялись желтыми кострами и огнями гарнизона. Нашим глазам она казалась близкой; но мортира Стокса покрывала только триста ярдов. Поэтому мы подошли ближе, слыша шум от врага, и осторожно, боясь, как бы собаки, что там лаяли, не раскрыли нас. Сержант Стокс оглядывался влево и вправо, выискивая позиции для пушек, но не находил ничего удовлетворительного.

Тем временем Заал и я ползли по последней платформе, пока не смогли сосчитать неосвещенные палатки и не услышали разговор. Один человек вышел на несколько шагов по направлению к нам, затем задержался. Он чиркнул спичкой, чтобы закурить сигарету, и яркий свет затопил его лицо, так что мы могли видеть его полностью, это был молодой, узколицый, болезненного вида офицер. Он присел по минутному делу, и затем вернулся к своим людям, затихшим при его приходе.

Мы двинулись назад к нашему холму и шепотом совещались. Станция была очень длинной, состояла из каменных зданий, таких крепких, что они могли защитить от наших снарядов с дистанционным взрывателем. В гарнизоне на вид было около двух сотен. У нас было сто человек, шестнадцать винтовок и никакого согласия между собой. Внезапность была единственным преимуществом, в котором мы могли быть уверены.

Так что, в конце концов, я проголосовал, чтобы не трогать станцию, ожидая следующего случая, который мог представиться скоро. Но в действительности одна случайность за другой спасала Мудоввару до самого августа 1918 года, когда Верблюжий корпус Бакстона наконец определил ей ту судьбу, которой она так долго дожидалась.

Мы тихо собрали верблюдов и уснули. На следующее утро мы вернулись по своим следам, чтобы складки равнины укрыли нас от железной дороги, и затем пошли на юг, по песчаной платформе; мы видели следы газелей, сернобыков и страусов, а в одном месте отметки леопарда. Мы продвигались к низким холмам, ограничивающим дальнюю сторону, собираясь взорвать поезд; так как Заал сказал, что там, где они касаются дороги, есть как раз такой поворот, какой нужен нам для закладки мины, и что шпоры, которые возвышаются над ним, обеспечат место для засады нам и поле для огня нашим пулеметам.

И вот мы свернули к восточной стороне южных хребтов, пока не были в полумиле от путей. Там отряд остановился в тридцатифутовой долине, пока несколько из нас прошли к рельсам, которые уклонялись немного к востоку, чтобы избежать возвышенности у нас под ногами. Это место заканчивалось на ровном плато в пятьдесят футов, расположенном над дорогой и обращенном к северу через долину.

Шпалы пересекали ложбину на высоком берегу, обрамляя его двухарочным мостом для прохода дождевой воды. Место казалось идеальным, чтобы заложить заряд. Это была наша первая попытка заложить электрическую мину, и мы понятия не имели, что произойдет; но казалось разумным, что наш труд будет надежнее, если над местом взрыва будет арка, потому что, как бы ни подействовало это на локомотив, мост обрушится, и следующие вагоны неизбежно сойдут с рельсов.

Уступ стал бы завидной позицией для Стокса. Для автоматчиков он был достаточно высок, но продольный огонь сделает свое дело, в какую бы сторону ни пошел поезд. Итак, мы решили смириться с недостатками навесного огня. Было хорошо, что мои двое британских подопечных оказались в одном месте, застрахованные от неожиданностей и с независимым отступлением в неровную местность, так как в тот день Стокс был болен дизентерией. Может быть, вода Мудоввары расстроила ему желудок. Так мало англичан были благодаря своему воспитанию наделены органической устойчивостью к заболеваниям.

Вернувшись к своим верблюдам, мы разгрузили их и послали животных на безопасное пастбище под какими-то срезанными скалами, из которых арабы выцарапывали соль. Вольноотпущенники принесли мортиру Стокса и снаряды к ней, пулеметы Льюиса; и гремучий студень с изолированным проводом, магнето и инструменты для выбранного места. Сержанты расставили свои игрушки на террасе, пока мы пошли к мосту, чтобы выкопать яму между краями двух стальных быков и спрятать там мои пятьдесят фунтов студня. Мы сняли бумагу, в которую были завернуты отдельные взрыватели, и замесили при помощи жара солнца, получилось трясущееся желе в мешке с песком.

Закопать его было непросто. Насыпь была крутой, и в укрытой впадине между ней и склоном горы был берег из песка, нанесенного ветром. Его пересек я один, осторожно ступая; но, разумеется, оставил крупные следы на его гладкой поверхности. Землю, выкопанную рядом с рельсами, мне пришлось собирать и уносить в своем покрывале, не один раз пропутешествовав к кульверту, откуда ее можно было разбросать по галечному руслу водораздела, чтобы это выглядело естественно.

У меня заняло около двух часов, чтобы зарыть и прикрыть заряд; затем последовала трудная работа — распутывать тяжелые провода от детонатора к горам, где мы собирались подорвать мину. Песок наверху покрылся коркой, и ее пришлось ломать, чтобы зарыть провода. Они были жесткими, оставляли рубцы на волнистой от ветра поверхности, длинные линии, как будто здесь оставили следы какие-то невероятно узкие и тяжелые змеи. Когда их прижимали к одному месту, они поднимались в воздух на другом. Наконец их пришлось удерживать камнями, которые, в свою очередь, надо было закопать, еще больше переворошив землю.

После этого необходимо было мешком песка выгравировать следы по волнистой поверхности, и под конец — длинными взмахами с помощью мехов для воды и раздувающегося покрывала, изобразить мягкую укладку ветра. Чтобы закончить всю эту работу, потребовалось пять часов, но закончена она была хорошо: ни сам я, ни кто-либо из нас не мог увидеть, где лежал заряд или где были двойные провода, что вели от него под землей к месту зажигания в двухстах ярдах за хребтом, намеченным для наших людей с винтовками.

Провода были как раз той длины, чтобы пересечь этот хребет до впадины. Туда мы принесли два конца и связали их с электрическим взрывателем. Это было идеальное место и для него, и для подрывников, только вот мост не был оттуда виден.

Однако это значило лишь то, что кто-то должен нажать рукоятку по сигналу, поданному с точки в пятидесяти ярдах впереди, возвышающейся и над мостом, и над концами проводов. Салем, лучший раб Фейсала, просил об этой почетной задаче, и ему было дано одобрительное разрешение. Конец дня мы провели, показывая ему на отключенном взрывателе, что надо делать, пока он не был готов к действиям и мгновенно жал на рукоятку, как только я поднимал руку при появлении воображаемого поезда на мосту.

Мы сразу же пошли назад в лагерь, оставив одного человека на часах у железной дороги. Наш багаж был брошен, и мы глядели по сторонам, спрашивая себя, где остальные; но вдруг увидели их, они сидели в золотом свете заката вдоль высокого хребта. Мы заорали им, чтобы они ложились или сошли вниз, но они упрямо оставались там, на выступе, как стая ворон, в полной видимости и с севера, и с юга.

Наконец мы взбежали наверх и сбросили их с линии горизонта, но слишком поздно. Турки на небольшом горном посту у Халлат Аммара, в четырех милях к югу от нас, увидели их и в тревоге открыли огонь по длинным теням, которые заходящее солнце постепенно бросало на склоны, к посту. Бедуины были непревзойденными мастерами в искусстве использования местности, но, верные своему презрению к глупости турок, не заботились о бое с ними. Этот хребет был виден сразу из Мудоввары и Халлат Аммара, и им удалось напугать обоих своим внезапным, зловещим дозором.

Однако над нами сомкнулась тьма, и мы знали, что должны терпеливо проспать ночь в надежде на завтра. Возможно, турки сочтут, что мы ушли, если наше место утром будет выглядеть брошенным. Поэтому мы зажгли костры в глубокой ложбине, испекли хлеб и удобно устроились. Общие задачи сделали нас единым отрядом, и промашка с появлением на вершине устыдила всех настолько, что Заала согласились принять как вождя.

Рассветало тихо, и мы часами следили за пустыми рельсами и мирными лагерями. Постоянные заботы Заала и его хромого двоюродного брата Ховеймиля держали нас в укрытии, хотя с трудом, из-за ненасытной непоседливости бедуинов, которые не способны были и десяти минут просидеть на месте, но постоянно им надо было ерзать, что-то делать и говорить. Этот недостаток ставил их значительно ниже бесстрастных англичанин в долгом, утомительном напряжении ожидающей войны. К тому же они вообще не питали любви к обороне. В тот день они очень нас разозлили.

Возможно, в конце концов турки увидели нас, так как в девять часов около сорока человек вышли из палаток на вершине Халлат Аммара на юг и проследовали открытым порядком. Если бы мы оставили их в покое, через час они заставили бы нас уйти от нашей мины; если бы выступили против них превосходящими силами и отбросили, на железной дороге заметили бы это, и движение было бы задержано. Положение было затруднительное, и мы, в конечном счете, попытались разрешить его, послав тридцать человек, чтобы постепенно задержать вражеский патруль, и, если возможно, увести его несколько в сторону, к ломаным холмам. Это могло скрыть нашу главную позицию и уверить их в незначительности наших сил и цели.

Несколько часов это шло так, как мы надеялись: огонь стал отрывочным и далеким. Постоянный патруль тайно подошел с юга и прошел мимо нашей горы, над нашей миной и к Мудовваре, не замечая нас. Это были восемь солдат и одинокий капрал, который вытирал лоб от жары, потому что уже было одиннадцать часов и по-настоящему тепло. Когда он прошел за милю или две от нас, тяготы перехода стали чрезмерными для него. Он направил свой отряд в тень длинного кульверта под арками. Прохладный ветерок с востока нежно веял туда, и там они с удобством улеглись на мягком песке, пили воду из бутылок, курили и, наконец, заснули. Мы предположили, что это был полуденный отдых, который жарким аравийским летом каждый уважающий себя турок возводил в принцип, и что передышка, которую они позволили себе, доказывала, что нас не обнаружили или не приняли во внимание. Однако мы ошибались.

Полдень принес новые заботы. Через мой мощный бинокль мы увидели, как сто турецких солдат вышли от станции Мудоввара и направились прямо к нашему месту через песчаную равнину. Они шли очень медленно, и, несомненно, без всякой охоты, с грустью лишаясь своего излюбленного полуденного сна; но даже при худшем темпе и настроении им вряд ли понадобилось бы больше двух часов, чтобы добраться до нас.

Мы начали паковаться и готовились уйти, решив оставить мину и все оборудование на месте, на случай, что турки их не найдут, и мы сможем вернуться и извлечь преимущества из нашей кропотливой работы. Мы послали гонца к прикрывающему отряду на юге, чтобы они встретили нас вдали у тех изрубцованных скал, которые укрывали наших пасущихся верблюдов.

Только он ушел, часовой крикнул, что от Халлат Аммара клубами поднимается дым. Заал и я помчались в горы и увидели по очертаниям и объему дыма, что, действительно, на этой станции ожидает поезд. Пока мы пытались разглядеть его за холмом, внезапно он двинулся в нашем направлении. Мы завопили арабам, чтобы те становились на позицию как можно скорее, и стали с бешеной скоростью карабкаться по песку и скалам. Стокс и Льюис в ботинках не могли угнаться за нами; но они бодро вскочили, позабыв о своих муках и дизентерии.

Люди с винтовками разместились длинной линией за шпорой, от пушек, мимо взрывателя, до устья долины. Оттуда они могли стрелять прямо в вагоны, сошедшие с рельсов, меньше чем со ста пятидесяти ярдов, в то время как дальнобойность мортир Стокса и пулеметов Льюиса была около трехсот ярдов. Один араб встал выше, позади пушек, и кричал нам, что происходит с поездом — необходимая предосторожность, так как если он вез войска и ссадил бы их за нашим хребтом, мы должны были бы молниеносно столкнуться с ними и отступить в долину, сражаясь за свою жизнь. К счастью, он шел на полной скорости, с двумя локомотивами на дровяном топливе.

Поезд подошел к тому месту, где, как им доложили, были мы, и открыл огонь наудачу по пустыне. Я услышал приближение ракеты, когда сидел на своем холмике у моста, чтобы дать сигнал Салему, который плясал на коленях вокруг взрывателя, вопя от возбуждения и настойчиво призывая Бога даровать ему успех. Турецкий огонь, судя по звуку, был плотным, и я задался вопросом, со сколькими людьми нам придется иметь дело, и будет ли мина достаточным преимуществом для восьмидесяти наших людей, чтобы сравняться с ними. Лучше бы первый эксперимент с электричеством проходил в более простых условиях.

Однако в этот момент локомотивы, на вид очень большие, покатились с пронзительным свистом в поле зрения. За ними следовали десять вагонов-ящиков, из окон и дверей которых торчали дула винтовок, а в небольших гнездах между мешками с песком на крышах осторожно держались турки, чтобы стрелять в нас. Я не принимал в расчет два паровоза, и сразу же решил поджигать под вторым, чтобы, как бы ни был мал эффект тягача, неповрежденный паровоз не мог бы отцепиться и увести вагоны.

И вот, когда передние ведущие колеса второго паровоза были на мосту, я поднял руку Салему. Затем последовал ужасающий рев, и рельсы исчезли из вида за растекающимся столбом черной пыли и дыма, на сто футов в высоту и ширину. Из темноты появились с протяжным, громким металлическим звоном разбитые обломки выпотрошенной стали, множество кусков железа и пластин; в это время целое черное колесо локомотива вдруг пролетело, крутясь, из облака дыма прямо в небо, с мелодичным звуком проплыло над нашими головами и медленно, тяжело упало в пустыню позади. За этим полетом последовала мертвая тишина, ни криков людей, ни выстрелов винтовок, в то время как серый туман после взрыва плыл от рельсов в нашу сторону и за наш хребет, пока не затерялся в горах.

В этом затишье я побежал на юг, чтобы присоединиться к сержантам. Салем поднял винтовку и выстрелил во мрак. Прежде чем я вскарабкался к пушкам, лощина оживилась выстрелами и смуглыми фигурами бедуинов, которые спрыгивали вперед, чтобы сцепиться с врагом. Я оглянулся посмотреть, что произошло за это время, и увидел поезд, замерший и расчлененный, вдоль рельсов, бока вагонов прыгали под пулями, решетившими их, пока турки выскакивали из дальних дверей, чтобы найти укрытие за насыпью.

Пока я смотрел, наши пулеметы затрещали у меня над головой, и длинные ряды турок покатились с крыш вагонов, сметаемые с них, как тюки хлопка, яростным потоком пуль, которые проносились над крышами, разбрызгивая тучи желтых щепок от обшивки. Доминирующая позиция пушек была пока что нашим преимуществом.

Когда я добрался до Стокса и Льюиса, бой принял иной оборот. Оставшиеся турки пробрались за насыпь, в этом месте около одиннадцати футов высотой, и, укрывшись за колесами, стреляли прямой наводкой в бедуинов в двадцати ярдах через заполненный песком откос. Враг на полукруге линии поворота был защищен от пулеметов; но Стокс вогнал в ствол свой первый снаряд, и через несколько секунд послышался взрыв — он разорвался за поездом в пустыне.

Стокс повернул подъемный винт, и его второй выстрел пришелся прямо около вагонов в глубокой лощине под мостом, где нашли убежище турки. Снаряд произвел там сумятицу. Выжившие кинулись в панике через пустыню, бросая на бегу винтовки и снаряжение. Это был шанс для пулеметчиков Льюиса. Сержант мрачно поворачивал барабан за барабаном, пока открытый песок не был усеян телами. Мушаграф, мальчик шерари за второй пушкой, увидел, что бой окончен, с воплем отбросил свое орудие и бросился вниз с винтовкой, чтобы присоединиться к остальным, а они уже начинали, как дикие звери, распахивать вагоны и разграблять их. Все это заняло около десяти минут.

Я посмотрел вверх по линии рельсов через бинокль и увидел патруль из Мудоввары, неуверенно отступающий к рельсам навстречу беглецам с поезда, бегущим изо всех сил к северу. Я взглянул на юг и увидел тридцать наших людей, рысью несущихся на верблюдах, голова к голове, по направлению к нам — делить добычу. Турки в той стороне, видя их, начали двигаться за ними с бесконечными предосторожностями, стреляя очередями. Очевидно, у нас было полчаса отсрочки, а затем — двойная угроза.

Я сбежал вниз к развалинам посмотреть, что наделала мина. Мост обвалился; и в его провал рухнул передний вагон, который был наполнен больными. От удара убило всех, кроме трех-четырех, и смешало умерших и умирающих в кровоточащую груду у расщепленной части вагона. Один из тех, кто еще был жив, лихорадочно кричал слово «тиф». И я забил дверь клином и оставил их там.

Следующие вагоны сошли с рельсов и разбились; у некоторых непоправимо согнулись рамы. Второй паровоз превратился в груду дымящегося побелевшего железа. Его ведущие колеса были задраны вверх, разворотив сбоку топку. Будка и тендер были изогнуты лоскутами, среди сваленных в кучу камней береговых устоев моста. Этот паровоз никогда бы уже не поехал. Передний паровоз отделался легче: хотя сильно сошел с рельсов и лежал на боку, с взорванной будкой, но пар в нем был под давлением, и коробка передач нетронута.

Крупнейшей нашей задачей было разрушение локомотивов, и я держал в руках коробку пироксилина с запалом и детонатором, уже приготовленными, чтобы сделать этот случай верным. Теперь я установил их на внешнем цилиндре. Лучше было бы установить на бойлере, но шипение пара вселило в меня страх перед общим взрывом, который разбросал бы моих людей, копошившихся, как муравьи, среди добычи, вместе с зубчатыми частями разорванного паровоза. Но они не закончили бы грабеж, пока не пришли бы турки. Итак, я зажег запал, и через полминуты, когда он уже догорал, не без труда отвел расхитителей немного назад. Затем заряд взорвался, разнося цилиндр в осколки, и ось вместе с ним. В тот момент меня беспокоила неуверенность, достаточен ли был ущерб; но турки впоследствии нашли паровоз невозможным для использования и разобрали его.

Долина была странным зрелищем. Арабы, обезумев, носились вокруг, как угорелые, с непокрытыми головами и полуголые, вопя, стреляя в воздух, вцепляясь друг в друга когтями и лупя кулаками, крушили открытые вагоны и шатались туда-сюда с бесконечными тюками, которые потрошили около рельсов и разбрасывали, ломая все, что им было не по вкусу. Поезд был укомплектован беженцами и больными, добровольцами для лодочной службы на Евфрате, и семьями турецких офицеров, возвращающимися в Дамаск.

Вокруг было разбросано несметное количество ковров; дюжины матрасов и цветных одеял, груды простыней, мужская и женская одежда во всем своем разнообразии, часы, горшки для еды, продукты, украшения и оружие. С одной стороны стояло тридцать-сорок женщин в истерике, без покрывал, рвущих на себе одежду и волосы, визжащих и обезумевших. Арабы, не обращая на них внимания, продолжали уничтожать домашний скарб, заполняя награбленным абсолютно все. Верблюды стали общей собственностью. Каждый в неистовстве наваливал на ближайшего верблюда все, что мог унести, и пинал его на запад, в пустыню, а сам опять поворачивался к тому, что привлекало его. Видя, что я сравнительно не занят, женщины помчались ко мне и вцепились в меня, воя о пощаде. Я убеждал их, что все обойдется; но они не отставали, пока меня не выручили несколько их мужей. Они отпихнули своих жен и обхватили мои ноги в агонии ужаса перед мгновенной смертью. Зрелище турок, настолько сломленных, было отвратительно: я отбился от них пинками, насколько мог это сделать босиком, и, наконец, вырвался на свободу.

Затем группа австрийцев, офицеров и сержантов, тихо обратилась ко мне по-турецки по поводу своего размещения. Я ответил на ломаном немецком, в это время один из них на английском просил о враче для своих ран. У нас не было врача; но это и не имело значения, так как он был смертельно ранен и умирал. Я сказал им, что турки вернутся через час и позаботятся о них. Но он был мертв уже до этого, как и большинство других (инструкторов по новым горным гаубицам «шкода», направленным в Турцию для войны в Хиджазе), потому что между ними и моей охраной разгорелась ссора, и один из них выстрелил из пистолета в молодого Рахейля. Мои разъяренные люди перерезали их всех, кроме двоих-троих, прежде чем я мог вернуться и вмешаться.

Насколько было видно в суете, наша сторона не понесла потерь. Среди девяноста военнопленных было пять египетских солдат в нижнем белье. Они узнали меня и объяснили, что в ночной вылазке Дэвенпорта под вади Аис их отрезали и взяли в плен турки. Они рассказали мне кое-что о трудах Дэвенпорта: о его постоянной кропотливой работе в секторе Абдуллы, где он поддерживал жизнь, месяц за месяцем, без какой-либо помощи, которую нам оказывали победы и местный энтузиазм. Лучшими его помощниками были такие же бесстрашные пехотинцы, как эти, которых я отправил, чтобы увести пленных к назначенному месту нашего сбора в соляных скалах.

Льюис и Стокс пришли мне на помощь. Я несколько беспокоился за них, так как арабы, потеряв рассудок, были так же готовы напасть на друга, как на недруга. Три раза мне пришлось защищаться самому, когда они притворялись, что не узнают меня, и вцеплялись в мои вещи. Однако сержантская форма хаки, в пятнах от войны, мало кого привлекала. Льюис вышел на восток от железной дороги сосчитать тридцать человек, которых он уложил; и случайно нашел турецкое золото и трофеи в их ранцах. Стокс прошелся вдоль разрушенного моста, увидел там тела двадцати турок, разорванные на части его вторым снарядом, и поспешно вернулся.

Ахмед пришел ко мне с полными руками добычи и проорал (ни один араб в запале победы не в состоянии разговаривать нормально), что какая-то старуха в последнем вагоне не желает видеть никого, кроме меня. Я сразу послал его с пустыми руками за моим верблюдом и вьючными верблюдами, чтобы убрать пушки; так как вражеский огонь был теперь явно слышен, и арабы, удовлетворенные добычей, скрывались один за другим в горы, уводя перед собой спотыкающихся верблюдов в безопасное место. Дурной тактикой было оставлять пушки до конца; но сумятица первого опыта и его оглушительный успех затуманили наши суждения.

В конце вагона сидела дряхлая и сильно трясущаяся арабская дама, которая спросила меня, что происходит. Я объяснил. Она сказала, что хоть она — старый друг Фейсала и когда-то принимала его в гостях, но слишком слаба для дороги, и ей придется ждать смерти здесь. Я ответил, что ей не причинят вреда. Турки почти уже прибыли и соберут все, что осталось от поезда. Она приняла это и попросила меня найти ее старую негритянку, чтобы принести ей воды. Рабыня наполнила чашку у струи из тендера первого паровоза (вкусная вода, которой Льюис утолял жажду), и затем я отвел ее к благодарной хозяйке. Месяцы спустя ко мне тайно пришло письмо из Дамаска и хорошенький белуджистанский коврик от госпожи Айеши, дочери Джеллал эль Леля из Медины, в память о нашей странной встрече.

Ахмед так и не привел верблюдов. Мои люди, охваченные жадностью, рассеялись по земле с бедуинами. Сержанты и я остались одни у развалин, которые были теперь в странной тишине. Мы начали бояться, что придется покинуть пушки и бежать, но сразу же увидели двух верблюдов, несущихся назад. Заал и Ховеймиль хватились нас и вернулись на поиски.

Мы свернули наш единственный кусок изоляционного кабеля. Заал спрыгнул со своего верблюда, чтобы я сел и ехал; но вместо этого мы нагрузили на него провода и взрыватель. Заал нашел время посмеяться над нашей странной добычей — после всего золота и серебра из поезда. Ховеймиль тяжело хромал от старой раны в колене и не мог идти, но мы заставили его верблюда встать на колени и взгромоздили на него «Льюисы», связанные казенными частями друг к другу, как ножницы, позади седла. Оставались минометы; но снова возник Стокс, неумело ведя за нос вьючного верблюда, которого он нашел заблудившимся. Мы спешно погрузили минометы, посадили Стокса (еще слабого от дизентерии) в седло Заала вместе с «льюисами» и послали троих верблюдов самым легким шагом, под присмотром Ховеймиля.

Тем временем Льюис и Заал в укромной, невидимой лощине за прежней огневой позицией соорудили костер из патронов в коробках, бензина и мусора, вокруг уложили барабаны от «Льюисов» и лишние патроны; а на верхушке осторожно поместили несколько свободных снарядов от мортиры Стокса. Затем мы отбежали. Когда пламя добралось до кордита и аммонала, послышался долгий колоссальный шум. Тысячи патронов взорвались очередями, как масса пулеметов, и снаряды с ревом взрывались толстыми столбами пыли и дыма. Турки, обходящие нас с флангов, потрясенные внушительной обороной, поняли, что мы в силе и укреплены. Они остановили свой напор, укрылись и начали осторожно окружать нашу позицию и производить правильную рекогносцировку, а мы тем временем, задыхаясь, поспешили в укрытие среди хребтов.

Дело, казалось, завершилось счастливо, и мы были рады уйти, не понеся потерь, больших, чем мои верблюды и багаж, хотя он включал драгоценное снаряжение сержантов. Однако в Рамме была пища, и Заал считал, что мы можем найти нашу собственность с другими, которых ждали впереди. Так оно и было. Мои люди были нагружены добычей, и с ними были все наши верблюды, сбрую которых поспешно освобождали от награбленного, чтобы приготовить нам место для сидения.

Я мягко объяснил все, что я думаю о тех двоих, которым приказали привести верблюдов, когда прекратится огонь. Они уверяли, что взрыв всех разбросал в страхе, а потом среди арабов каждый присваивал то животное, которое видел. Это, возможно, было правдой; но мои люди были также здоровы и справились бы. Мы спросили, есть ли раненые, и послышался голос, что мальчик из Шимта — очень рисковый паренек — был убит в первом броске на поезд. Этот бросок был ошибкой, предпринятый без указаний, поскольку орудия Льюиса и Стокса должны были уверенно закончить дело при правильном срабатывании мины. Поэтому я чувствовал, что в его потере не было моей прямой вины.

Три человека были легко ранены. Затем один из рабов Фейсала соизволил заметить, что не хватает Салема. Мы созвали всех вместе и опросили. Наконец один араб сказал, что видел его лежащим раненым прямо рядом с паровозом. Это напомнило Льюису, что он видел там тяжело раненого негра на земле, не зная, что это один из нас. Мне об этом не сказали, и я был рассержен, так как половина ховейтат должна была это знать, как и то, что Салем на моем попечении. По их вине я во второй раз оставил за спиной друга.

Я вызвал добровольцев, чтобы вернуться и найти его. Через некоторое время согласился Заал, и затем — двенадцать новасера. Мы поехали быстрой рысью по равнине к полотну. Когда мы были на вершине последнего хребта, мы не увидели ничего, кроме развалин поезда и турок, что копошились вокруг. Их было, вероятно, сто пятьдесят, и наша попытка была безнадежной. Салем, должно быть, умер, так как турки не брали пленных арабов. На самом деле они убивали их ужасным образом; поэтому из милосердия мы приканчивали тех из наших, кто был тяжело ранен и должен был остаться без надежды на покидаемой земле.

Нам пришлось оставить Салема; и, чтобы извлечь пользу из нашего возвращения, я предложил Заалу, чтобы мы проскользнули вверх в долину и нашли снаряжение сержантов. Он согласился, и мы ехали, пока стрельба турок не вынудила нас укрыться за берегом. Наш лагерь был в следующей лощине, через сотню ярдов ровной поверхности. Поэтому, следя за временем, один или два из самых шустрых и молодых добрались туда, чтобы вытащить седельные сумки. Турки были далеко, и их дальнобойное оружие всегда было плохим; но ради нашей третьей поездки они достали пулеметы, и пыльные всплески пуль на темных камнях заставили их сгруппироваться вокруг нас.

Я отослал бегущих ребят, поднявших то, что было полегче и получше из оставшегося багажа, и присоединился к отряду. Мы кинулись вниз по уклону и вдаль, в открытую местность, турки могли легко сосчитать наши малые силы. Они набрались наглости и побежали с обоих флангов, чтобы нас отрезать. Заал бросился на верблюда, взобрался с пятью людьми на вершину хребта, который мы только что пересекли, и открыл ответный огонь. Он был чудесным стрелком, я видел, как он с трехсот ярдов подбивает бегущую газель из седла со второго выстрела, и его выстрел остановил их.

Он крикнул нам, нагруженным, спешить в следующую лощину и держать ее, пока он настигнет нас, и таким манером мы отступали с хребта на хребет, выполняя неплохие задерживающие действия и сбив тринадцать-четырнадцать турок ценой четырех раненых верблюдов. Наконец, когда мы были всего в двух хребтах от нашего подкрепления и уверенно чувствовали, что нам это дастся легко, на подходе появился одинокий всадник. Это был Льюис с пулеметом «льюис», который он ловко держал поперек бедер. Он услышал беглый огонь и решил посмотреть, не нужна ли нам помощь.

Он сильно изменил наши силы, а также и мои мысли, потому что я был зол на турок, которые поймали Салема и преследовали нас так долго, истекающих потом, задыхающихся, по пыли и по жаре. Поэтому мы разместились, чтобы дать удар нашим преследователям; но то ли они заподозрили что-то в нашем молчании, то ли испугались, что прошли такое расстояние, однако больше мы их не видели. Через несколько минут мы остыли и достаточно пришли в себя, чтобы поехать за остальными.

Они шагали очень тяжело, нагруженные. Из наших девяноста пленных десять были дружественными женщинами из Медины, и они решили отправиться в Мекку по пути Фейсала. Двадцать два верблюда были без седоков. Женщины взобрались на пять вьючных седел, а раненые сидели парами на остальных. Был конец дня. Мы были измотаны, пленные выпили всю нашу воду. Мы должны были набрать воды у старого колодца в Мудовваре этой ночью, чтобы продержаться до Рамма.

Так как колодец был близко к станции, было весьма желательно, чтобы мы добрались туда и обратно, и чтобы турки не разгадали наш курс и не застали нас там беззащитными. Мы разошлись на небольшие отряды и продвинулись на север. Победа всегда подрывала силы арабов, поэтому мы больше не были боевым отрядом, а были спотыкающимся вьючным караваном, нагруженным до предела домашней утварью, достаточной, чтобы на годы обогатить любое арабское племя. Мои сержанты просили у меня по мечу, в качестве сувениров с их первого боя. Отправившись искать что-нибудь такое вдоль колонны, внезапно я встретил вольноотпущенников Фейсала; и, к моему удивлению, на крупе позади одного из них, привязанный к нему, мокрый от крови, почти без сознания, сидел пропавший Салем.

Я подъехал к Ферхану и спросил, где же тот нашел его. Он рассказал мне, что, когда мортира Стокса выстрелила в первый раз, Салем промчался мимо локомотива, и один из турок выстрелил ему в спину. Пуля прошла рядом с его позвоночником, но ранила, на их взгляд, не смертельно. После того, как поезд был взят, ховейтат сняли с него покрывала, кинжал, винтовку и головной шнур. Миджбиль, один из вольноотпущенников, нашел его, подобрал на своего верблюда и повез домой, ничего не сказав нам. Ферхан, перегнав его на пути, освободил его от Салема; тот, когда поправился, уже позже, всегда был немного обижен за то, что я оставил его, человека из моего отряда и раненого. Я не оправдал доверия. Моя привычка прятаться за шерифа была средством избегать сопоставления с беспощадными арабскими стандартами, не знающими снисхождения к иностранцам, что надели их одежды и подражают их манерам. Не часто я бывал застигнут с таким неважным щитом, как слепой шериф Аид.

Мы достигли колодца за три часа и напились без происшествий. Затем мы двинулись еще на десять миль или около того, не страшась преследования. Там мы легли и заснули, и утром чувствовали приятную усталость. У Стокса была тяжелая дизентерия прошлым вечером, но сон и конец волнений поставили его на ноги. Он, я и Льюис, единственные, у кого не было груза, прошли вперед через платформы глины, одну за другой, пока прямо перед закатом мы не оказались на дне вади Рамм.

Этот новый маршрут был важен для наших бронемашин, потому что эти двадцать миль твердой глины могли дать им возможность легко добраться до Мудоввары. Если так, мы могли бы сдерживать движение поездов, когда нам заблагорассудится. Думая об этом, мы вошли на прямую дорогу Рамма, великолепную в красках заката; утесы красные, как облака на западе, и подобные им по размерам и высоте, когда они поднимались в небо. Снова мы почувствовали, какое восхищение вселял Рамм своей величавой красотой. Такое оглушительное величие делало нас карликами, сдернув с нас покрывало веселости, с которой мы проехали через веселые равнины.

Спустилась ночь, и долина стала мысленным пейзажем. Невидимые скалы воплощались в своем присутствии, воображение пыталось вычленить контуры их зубчатых вершин, прослеживая темную дорожку, которую они вычерчивали на звездном пологе. Чернота в глубине была очень реальна — это была ночь, безнадежная для движения. Мы чувствовали только труд наших верблюдов, когда час за часом они монотонно и ровно держали свой монотонный путь по бесконечной равнине, и стена впереди нас была не ближе, а стена позади — не дальше, чем в начале.

Около девяти вечера мы были перед оврагом, где была вода и наш старый лагерь. Мы узнали это место, потому что глубокая тьма там стала влажной и еще более темной. Мы повернули верблюдов вправо и проследовали к скалам, где позади высились их гребнистые купола — так, что складки наших головных платков соскальзывали по шее, когда мы глядели вверх. Казалось, стоит только протянуть вперед палку, и мы притронемся к стенам; но еще много шагов мы проползли под их отрогами.

Наконец мы были в высоких кустах; там мы закричали. Какой-то араб крикнул нам в ответ. Эхо моего голоса, катившееся вниз по утесу, встретилось с его поднимающимся криком, и звуки слились и боролись среди скал. Бледное пламя вспыхнуло слева, и мы нашли там Мусу, нашего часового. Он зажег костер из очень душистого дерева, и при его свете мы открыли тушенку и жадно наелись, глотая вместе с пищей чашку за чашкой вкусной воды, ледяной и пьянящей после дрянного питья Мудоввары, которое целыми днями жгло нам горло.

Мы проспали прибытие остальных. Через два дня мы были в Акабе и вошли со славой, нагруженные дорогими вещами и похваляясь, что теперь поезда отданы на нашу милость. Из Акабы два сержанта поспешно уплыли на корабле в Египет. В Каире о них вспомнили и заворчали по поводу того, что они не вернулись. Однако они без труда смирились с этим. Они выиграли бой без посторонней помощи; перенесли дизентерию; питались верблюжьим молоком; и научились спокойно проезжать на верблюде по пятьдесят миль в день. А еще Алленби дал им по медали.

День прошел в разговорах о политике, организации и стратегии с Фейсалом, пока проходили приготовления к новой операции. Наша удача взбудоражила лагерь; и минирование поездов обещало стать популярным, если мы будем способны натренировать в технической стороне дела достаточно людей, чтобы сформировать несколько отрядов. Первым добровольцем был капитан Пизани. Это был опытный командир французов в Акабе, деятельный солдат, который горел жаждой отличиться и заработать знаки отличия. Фейсал нашел мне трех юношей из Дамаска, из знатных семей, которые стремились вести вылазки племен. Мы отправились в Рамм и объявили, что эта вылазка — специально для клана Гасима. Такие горящие уголья обожгли им головы[97]; но жадность не позволяла им отказаться. Все целыми днями толпились вокруг, желая присоединиться к нам. Большинство было отсеяно: тем не менее, мы вышли со ста пятьюдесятью людьми и огромным караваном ненагруженных вьючных верблюдов для добычи.

Ради разнообразия мы решили поработать под Мааном. Поэтому мы поехали к Батре, попадая из жары в холод, из Аравии в Сирию, от тамариска — к полыни. Когда мы взобрались на перевал и увидели кроваво-красные холмы над колодцем, полным пиявок, нас встретило первое дыхание северной пустыни; тот вид, слишком тонкий для описания, говорил о совершенном одиночестве, о высушенной траве и о солнце на пылающих камнях.

Проводники сказали, что на 475 километре будет хорошо заложить мину; но мы нашли его окруженным блокгаузами, и пришлось нам стыдливо отползти прочь. Мы шагали вдоль рельсов, пока они не пересекли долину на высоком берегу, обрамленном мостами с каждой стороны и в середине. Там после полуночи мы заложили автоматическую мину — новую и очень мощную, лиддитного типа. Закапывание заняло часы, и рассвет застиг нас за работой. Не было различимого света, и, когда мы оглядывались, чтобы узнать, где рассеивается темнота, мы не могли увидеть, где именно начинается день. Спустя долгие минуты солнце обнаружилось, высоко над кромкой земли, над кудрявым берегом бескрайнего тумана.

Мы отступили на тысячу ярдов вверх по кустистой долине, чтобы засесть в засаду на нестерпимый день. Пока шли часы, солнечный свет нарастал и сиял так близко к нашему сверкающему окопу, что нам казалось, будто лучи обступили нас. Люди были безумной толпой, распаленной надеждами на успех. Они не слушали ничьих слов, кроме моих, и несли ко мне свои заботы на суд. За шесть дней вылазки возникли и были разобраны двенадцать дел о вооруженном нападении, четыре — об угоне верблюдов, один брак, две кражи, развод, четырнадцать дел о кровной вражде, два — о сглазе и одно — о колдовстве.

Эти решения принимались вопреки моему несовершенному знанию арабского. Обманчивость моего занятия ранила меня. Это были плоды, горькие плоды моего решения перед Акабой стать руководителем восстания. Я поднимал арабов на фальшивых претензиях и утверждался в фальшивом авторитете среди тех, кого дурачил, видя свидетельства только в их лицах, насколько было видно моим глазам, сухим и раздраженным после того, как целый год по ним били, били удары солнечного света.

Мы ждали весь этот день и ночь. На закате из куста, около которого я разлегся, чтобы составить заметки о дневных трудах, выбежал скорпион и ужалил меня в левую руку, что потрясло меня, так как было не в первый раз. Боль в распухшей руке не давала мне сомкнуть глаз до рассвета; это облегчило мой перегруженный ум, так как тело, принадлежащее ему, слишком громко заявляло о себе, чтобы прервать мой самодопрос, когда огонь поверхностной раны всколыхнул вялые нервы.

Но боль такого рода никогда не длилась настолько долго, чтобы действительно исцелить дурноту ума. На следующую ночь она уступила место непривлекательной и не делающей мне чести внутренней боли, которая сама по себе провоцировала мысль и оставляла свою жертву после сопротивления еще более слабой. В таких условиях война казалась столь же великим безумием, сколь мое лживое руководство — преступлением, и, посылая за нашими шейхами, я чуть было не свалил себя и свои претензии в их озадаченные руки, когда наблюдатель объявил о поезде.

Он шел от Маана, это был поезд водоснабжения, и он прошел через мину без происшествий. Арабы мне были только благодарны, поскольку вода в качестве добычи не была пределом их мечтаний. Мина не сработала; поэтому в полдень я со своими учениками пошел заложить электрическую мину над лиддитом, чтобы детонация одной запалила другую. В качестве прикрытия мы полагались на дымку миража и на полуденную дремоту турок; и это оправдало себя, так как за тот час, пока мы закапывали заряд, тревоги не было.

С южного моста мы принесли электрические заряды к среднему мосту, арка которого скрыла бы взрыватель от поезда над головой. «Льюисы» мы поставили под северный мост, чтобы накрыть дальнюю сторону поезда, когда мина сработает. Арабы выстроятся в ряд по кустам в перекрестной долине, в трехстах ярдов с нашей стороны железной дороги. Мы ждали весь день напролет, среди солнца и мух. Вражеские патрули активно шагали вдоль полотна, утром, днем и вечером.

На второй день, около восьми утра, от Маана отошел столб дыма. В то же время приблизился первый патруль. В нем было полдюжины людей, но их предупреждение спугнуло бы поезд, и мы напряженно смотрели, кто из них придет первым. Поезд шел очень медленно, а патруль иногда останавливался.

Мы рассчитали, что они будут в двух-трех сотнях ярдов от нас, когда придет поезд. И вот мы приказали всем становиться на позицию. С двадцатью нагруженными вагонами паровоз поднимался, пыхтел, но держался упорно. Я сидел за кустом в русле ручья, в сотне ярдов от мины; в поле зрения была мина, отряд на взрывателе и пулеметы. Когда Фаиз и Бедри услышали паровоз над своей аркой, они исполнили боевой танец вокруг своего электрического ящика. Арабы в канаве шептали мне, что пора поджигать: но не раньше, чем паровоз был точно под аркой, я вскочил и махнул покрывалом. Фаиз мгновенно нажал рукоятку, раздался страшный шум, появились пыль и чернота, как в Мудовваре неделей раньше, и окутали меня там, где я сидел, пока нездоровый зелено-желтый дым от лиддита вяло висел над руинами. Вдруг загрохотали «льюисы», три или четыре коротких удара, послышался вопль со стороны арабов, и во главе с Пизани, который дрожащим по-женски голосом выкрикнул боевой клич, они помчались на поезд дикой лавиной.

На буферах четвертого вагона с конца появился турок, отцепил сцепления и оставил хвост поезда катиться назад по уклону. Я сделал вялую попытку попасть за колесо камнем, но едва ли старался сделать это как следует. Казалось честнее и остроумнее, чтобы эта часть добычи ушла от нас. Турецкий полковник выстрелил в меня через окно из маузера, задев мне бедро. Я посмеялся над избытком его рвения, над тем, что он думал, как регулярный офицер, продвинуть войну, убивая поодиночке.

Наша мина сорвала ближайшую арку моста. У паровоза топка была вывернута наружу, и взорвались много труб. Будка была сметена, цилиндр снесен, рама выгнута, два ведущих колеса и их буксы разбиты. Тендер и первый вагон врезались друг в друга. Около двадцати турок были мертвы, а другие попали в плен, включая четырех офицеров, что стояли у рельсов, оплакивая свои жизни, которые арабы и не думали у них отнимать.

Содержимым вагонов было продовольствие, около семидесяти тонн, «срочной необходимости», согласно накладной, в Медаин Салих. Мы послали одну накладную Фейсалу как подробный отчет о нашем успехе, и оставили другую в вагоне, подписанную нами. Также мы вытолкали к северу около дюжины штатских, которые думали, что идут в Медину.

Пизани управлял уборкой или разрушением добычи. Как и раньше, арабы теперь в основном вели верблюдов, шагая позади нагруженных вьючных животных. Фаррадж держал моего верблюда, пока Салем и Дейлан помогали с взрывателем и слишком тяжелым проводом. Спасательные отряды турок были в четырехстах ярдах, когда мы закончили, но мы уехали прочь без единого убитого или раненого.

Мои ученики впоследствии применяли искусство минирования сами и учили других. Слухи об их удаче катились среди племен нарастающей волной; не всегда вразумительные. «Пришлите нам луренса, мы будем взрывать им поезда», — написали бени-атийе Фейсалу. Тот выделил им Саада, аджейля-головореза, при помощи которого они захватили важный поезд, везущий Сулеймана Рифаду, который когда-то был нам препятствием на пути в Веджх, с двадцатью тысячами фунтов золотом и драгоценными трофеями. Так Саад повторил нашу историю, разве что долей его добычи были не провода.

За следующие четыре месяца наши специалисты из Акабы разрушили семнадцать локомотивов. Путешествия стали для врага ужасной неопределенностью. В Дамаске люди дрались за сиденья в задних вагонах, даже переплачивали за них. Машинисты бастовали. Гражданское движение почти прекратилось; и мы распространили свою угрозу до Алеппо, просто приклеив однажды ночью объявление в городской палате Дамаска, что порядочные арабы будут с этих пор путешествовать по Сирийской железной дороге на свой страх и риск. Потери паровозов были болезненны для турок. Поскольку подвижной состав был объединен для Палестины и Хиджаза, наши разрушения не только сделали невозможной массовую эвакуацию Медины, но и начали прижимать армию вокруг Иерусалима, как раз когда британская угроза стала внушительной.

Тем временем Египет телеграфировал мне. Самолет доставил меня в Генеральный штаб, где Алленби величием своей воли возрождал разбитую Британскую армию. Он спросил, что значат наши усилия на железной дороге; или, скорее, значат ли они что-либо помимо шумной рекламы делу Фейсала.

Я объяснил, что надеюсь оставить железнодорожную линию работающей, но лишь едва-едва, до Медины, где войска Фахри питались с меньшими для нас затратами, чем если бы сидели в каирской тюрьме. Самый верный способ ограничить движение, не прекращая его — это атаковать поезда. Арабы вкладывали в подрывные работы усердие превыше чистого разрушения. Мы не могли еще разрушить пути, поскольку вокзал был сильнейшей точкой железной дороги, и мы предпочитали слабость ближайшего по соседству врага, пока наша регулярная армия не станет достаточно обученной, экипированной и многочисленной, чтобы блокировать Маан.

Он спросил о вади Муса, потому что турецкие послания показывали их намерение атаковать ее немедленно. Я объяснил, что мы и пытались спровоцировать турок на атаку вади Муса, и даже награды заслуживаем за то, что они, одураченные и озадаченные, попали в нашу ловушку. Мы выступаем отрядами без твердого порядка, и их самолеты не могут оценить наши силы. И шпионы тоже не могут нас сосчитать, поскольку даже у нас самих нет ни малейшего представления о численности наших сил в каждый отдельно взятый момент.

Напротив, их мы знали точно, каждое подразделение и каждого человека, которые они выдвигали. Они относились к нам как к регулярной армии, и прежде чем отважиться выступить против нас, примерно подсчитывали общую силу, которой мы могли их встретить. Мы, менее ортодоксальные, знали точно, чем они нас встретят. В этом было наше равновесие. Арабское движение в эти годы существовало на оживленном, но скользком участке между «мочь» и «сделать». Мы не допускали никаких пределов для случайностей: поистине, «никаких пределов» — это был лозунг Акабы, и он был у всех на устах.

Когда она, великая атака Джемаля, наконец, пришла в вади Муса, она не наделала особого шума. Мавлюд командовал прекрасно. Он открыл свой центр и, с большой долей юмора, впустил туда турок, пока они не врезались лбом в отвесные утесы, убежище арабов. Затем, пока они там стояли, обескураженные и задетые, он напал с обоих флангов одновременно. Больше они никогда не атаковали подготовленные позиции арабов. Их потери были тяжелы, но потеря боевого духа при виде нас, незримых и все же противодействующих, стоила им больше, чем человеческие жертвы. Благодаря Мавлюду, с Акабой и с ее текущей безопасностью больше не было хлопот.

В ноябре 1917 года Алленби был готов открыть генеральное наступление против турок по всему фронту. Арабы должны были сделать то же самое в своем секторе; но я боялся ставить все под угрозу риска и вместо этого придумал благовидную операцию — перерезать железную дорогу в долине реки Ярмук, чтобы повергнуть в беспорядок ожидаемое турецкое отступление. Эта полумера потерпела поражение, которого заслуживала.

Октябрь, таким образом, был месяцем тревожного ожидания, для тех, кто знал, что Алленби вместе с Болсом и Доуни планировал атаковать линию Газа-Беершеба; в то время как турки, довольно малая армия, сильно укрепленная траншеями, с отличными коммуникациями вдоль побережья, надувались важностью от своих предстоящих побед, воображая, что все британские генералы некомпетентны и не могут удержать то, что их войска завоевали для них путем простого упорного боя.

Они обманывали себя. Приезд Алленби преобразил англичан. Широта его личности развеяла туман личного или ведомственного соперничества, в котором работали Мюррей и его люди. Генерал Линден Белл уступил место генералу Болсу, начальнику штаба Алленби во Франции, маленького роста, быстрому, храброму и приятному человеку; быть может, он был военным-тактиком, но главным образом прекрасно оттенял Алленби, который обычно расслаблялся при нем. К несчастью, ни один из них не обладал даром подбирать людей; но по предложению Четвода[98] они были дополнены Гаем Доуни[99] в качестве третьего члена штаба.

У Болса не было ни собственной позиции, ни какого-либо знания. Доуни был по преимуществу интеллектуалом. Ему не хватало энергии Болса, спокойного руководства и сердцеведения Алленби — человека, для которого трудились люди, и чей образ мы чтили. Холодный, осторожный ум Доуни взирал на наши усилия открытым взглядом, мыслящий, всегда мыслящий. Под этой математической поверхностью он прятал страстные многосторонние убеждения, разумную ученость в высоком искусстве войны и блестящую горечь суждений человека, разочарованного нами и жизнью.

Он был наименее профессиональным из солдат — банкир, читавший греческую историю, непосрамленный стратег и пламенный поэт, обладавший силой подняться над буднями. Во время войны ему выпало несчастье планировать атаку на Сувлу (сорванную некомпетентными тактиками) и битву за Газу. Поскольку каждое его дело было разрушено, он еще больше ушел в суровость заледенелой гордости, ибо был из породы фанатиков.

Алленби покорил его тем, что не замечал его разочарования, и Доуни в ответ вложил в наступление на Иерусалим весь талант, которым в избытке обладал. Сердечный союз двух подобных людей сделал положение турок безнадежным с самого начала.

Различие их характеров отразилось в запутанном плане. Газа была окопана в европейском масштабе — линии обороны, одна за другой, в резерве. Это был настолько явно сильнейший пункт врага, что британское высшее командование дважды выбирало его для лобовой атаки. Алленби, только что из Франции, настаивал, что любой дальнейший приступ должен быть осуществлен превосходящим числом людей и пушек, и их бросок должен быть поддержан огромным количеством всех видов транспорта. Болс кивнул в знак согласия.

Доуни не был создан для прямого боя. Он искал способа сломить силы противника с минимальным шумом. Как искусный политик, он использовал своего прямого начальника в качестве завесы для последней степени глубоко оправданной тонкости. Он посоветовал двинуться на дальний конец турецкой армии, около Беершебы. Чтобы победа досталась нам дешевле, главные силы врага должны стоять под Газой, и это лучше всего можно обеспечить, если скрыть британское сосредоточение. Турки должны были поверить, что фланговая атака — просто мелкий выпад. Болс кивнул в знак согласия.

Следовательно, передвижение проходило под большой секретностью; но Доуни нашел союзника в штабе разведки, который посоветовал ему пойти дальше негативных предосторожностей — дать врагу исключительную (и исключительно ложную) информацию о планах, что зреют у него.

Этим союзником был Майнерцхаген[100], специалист по перелетным птицам, завербованный в солдаты; его горячая, не ведающая морали ненависть к врагу выражалась в равной готовности к обману и к насилию. Он убедил Доуни; Алленби неохотно принял это; Болс согласился, и работа началась.

Майнерцхаген не знал полумер. Он был логиком, идеалистом до глубины души, и настолько находился во власти своих убеждений, что намеренно впрягал зло в колесницу добра. Это был стратег, географ, беззвучно смеявшийся со знанием своего мастерства; он находил равное удовольствие, обманывая своего врага (или друга) какой-нибудь нещепетильной шуткой, или раскалывая черепа загнанной в угол толпы немцев своей африканской дубинкой. Его инстинкты поощрялись бесконечно сильным телом и диким умом, который выбирал лучший путь к своей цели, не задерживаясь перед сомнением или привычкой. Майнер составил фальшивые армейские бумаги, тщательно продуманные и конфиденциальные, которые для опытного офицера штаба намечали ложные позиции главного подразделения Алленби, ложное направление предстоящей атаки и дату несколькими днями позже. Эту информацию предварили осторожные намеки в радиошифровках. Узнав, что враг их перехватил, Майнерцхаген выехал на рекогносцировку со своими блокнотами. Он рвался вперед, пока враг его не заметил. В последовавшей за этим погоне он потерял все свое снаряжение и чуть не пропал сам; но был вознагражден, увидев, как вражеские резервы держат за Газой, и все их приготовления стягиваются к побережью и становятся менее спешными. Одновременно армейским приказом Али Фуад-паша предупредил свой штаб, чтобы никто не возил с собой документы к линии фронта.

Мы на арабском фронте были очень близки к врагу. Наши арабские офицеры когда-то были турецкими офицерами, и лично знали каждого лидера противной стороны. Они прошли через то же обучение, мыслили так же, держались той же точки зрения. Практикуя способы приблизиться к арабам, мы могли исследовать турок, понять их, почти что проникнуть в их умы. Связь между нами и ними была всеобщей, так как гражданское население на вражеской территории было всецело нашим, без оплаты или уговоров. Следовательно, наша служба разведки была настолько широкой, полной и надежной, насколько можно было представить.

Мы знали лучше, чем Алленби, об ограниченности врага и величине британских ресурсов. Мы недооценивали разрушительную способность слишком многочисленной артиллерии Алленби и запутанную сложность его пехоты и кавалерии, которые двигались с медлительностью ревматика. Мы надеялись, что Алленби будет дарован месяц хорошей погоды, и в этом случае ожидали увидеть, как он возьмет не только Иерусалим, но и Хайфу, выметая разбитых турок через холмы.

Тогда настанет наш час, и мы должны быть готовы к нему в той точке, где наш вес и тактика будут самыми неожиданными и самыми разрушительными. В моих глазах центром притяжения была станция Дераа, связка железных дорог Иерусалим-Хайфа— Дамаск-Медина, пуп турецкой армии в Сирии, общая точка всех их фронтов и одновременно территория, на которой располагались огромные нетронутые резервы арабских бойцов, обученных и вооруженных Фейсалом в Акабе. Мы могли там использовать племена руалла, серахин, сердийе, хорейша; и значительно большее оседлое население Хаурана и Джебель-Друза.

Я взвесил, не должны ли мы созвать всех этих наших приверженцев и как следует взяться за турецкие коммуникации. У нас было, при любом руководстве, верные двенадцать тысяч человек: достаточно для броска на Дераа, для разгрома всех линий железной дороги, даже для взятия врасплох Дамаска. Любая из этих вещей сделала бы положение армии в Беершебе критическим: и меня сильно искушала мысль мгновенно сделать ставку на нашу столицу.

Не в первый и не в последний раз служение двум господам бесило меня. Я был одним из офицеров Алленби и облечен его доверием: в ответ он ожидал, что я сделаю все возможное для него. Я был советником Фейсала, и Фейсал полагался на честность и компетентность моих советов настолько, чтобы принимать их, не оспаривая. И все же я не мог ни объяснить Алленби ситуацию с арабами в целом, ни раскрыть полный план британцев Фейсалу.

Местное население заклинало нас прийти. Шейх Талал эль Харейдин, вождь в пустой местности вокруг Дераа, слал нам письма, что с несколькими верховыми, посланными нами в знак поддержки арабов, он даст нам Дераа. Такой подвиг решил бы дело Алленби, но не был тем шагом, что Фейсал мог позволить себе и своему чувству чести, пока не имел уверенности, что утвердится там впоследствии. Внезапный захват Дераа и вслед за ним — отступление или вовлекли бы нас в бойню, или вызвали бы резню всего прекрасного крестьянства в округе.

Они могли подняться лишь однажды, и их усилие в этом случае должно было стать решающим. Вызывать их сейчас значило рисковать лучшими активами, что держал Фейсал для решающей победы, ради предположения, что первая атака Алленби сметет врага раньше, и что ноябрь будет не дождливым, а благоприятным для быстрого наступления.

Я взвесил в уме силы английской армии и не мог честно уверить себя в них. Солдаты часто бывали отважными воинами, но их генералы так же часто отдавали по глупости то, что те приобретали по неведению. Алленби еще не был испытан, посланный к нам с небезукоризненным послужным списком из Франции, и его войска были разбиты и сломлены периодом Мюррея. Конечно, мы сражались за победу союзников, и поскольку англичане были ведущими партнерами, арабами следовало, в крайнем случае, пожертвовать ради них. Но был ли это крайний случай? Война в целом шла ни шатко ни валко, и, казалось, в следующем году будет время для новой попытки. Так что я решил отложить эту рискованную возможность ради арабов.

Однако Арабское движение существовало благодаря доброй воле Алленби, поэтому необходимо было предпринять какие-нибудь операции, меньшие, чем всеобщее восстание, в тылу врага: операции, которые мог бы провести боевой отряд, не привлекая оседлых народов, и все же такие, чтобы принести ему удовлетворение, будучи весомой помощью британскому преследованию врага. Эти условия указывали, по размышлении, обратить внимание на возможность перерезать один из крупных мостов долины Ярмук.

Они находились в узкой и обрывистой горловине реки Ярмук, где железная дорога из Палестины взбиралась к Хаурану, по пути в Дамаск. Глубина Иорданской впадины и обрывистость восточной поверхности плато сделали этот участок путей наиболее сложным для строительства. Инженерам пришлось положить рельсы в самом течении извилистой долины реки; и, чтобы протянуть пути, им приходилось снова и снова пересекать течение с помощью серий мостов, самый западный и самый восточный из которых было заменить труднее всего.

Разрушить любой из этих мостов — значило на две недели изолировать турецкую армию в Палестине от ее базы в Дамаске, лишить ее возможности скрыться от атаки Алленби. Чтобы добраться до Ярмука, мы должны были выехать из Акабы и пройти Азрак, около четырехсот двадцати миль. Турки считали нашу угрозу столь отдаленной, что охраняли мосты недостаточно.

Соответственно, мы предложили этот план Алленби, и он попросил, чтобы это было сделано пятого ноября или в один из трех последующих дней. Если это получится, и погода продержится после этого еще две недели, ни одно подразделение армии фон Кресса не уцелеет при отступлении к Дамаску. У арабов тогда будет возможность повести свою волну вперед, в великую столицу, подхватив на полпути эстафету у британцев, первоначальный порыв которых уже будет почти истощен, равно как и их транспорт.

Для такой возможности нам нужна была в Азраке власть, чтобы повести наших потенциальных местных приверженцев. Насир, всегда первый в наших начинаниях, отсутствовал: но вместе с бени-сахр был Али ибн эль Хуссейн, молодой и привлекательный шериф харитов, который отличился в первые отчаянные дни Фейсала под Мединой, и позже переньюкомбил самого Ньюкомба под Эль Ала.

Али, будучи гостем Джемаля в Дамаске, изучил кое-что о Сирии; поэтому я просил Фейсала выделить его мне на время. Его смелость, его способности и его энергия были уже доказаны. Не было ни одного приключения, с самого начала, которое показалось бы Али слишком опасным, чтобы не рискнуть; не было для него несчастья слишком глубокого, чтобы он не встретил его своим пронзительным смехом.

Физически он был великолепен: невысокий, не тяжелый, но сильный настолько, что мог, встав на колени и положив предплечья ладонями вверх на землю, подняться на ноги, когда на каждой руке стоял человек. К тому же он мог догонять верблюда, скачущего рысью, босиком одной ногой в седле, сохраняя скорость около полумили, а затем вскочить в седло. Он был дерзок, упрям, самоуверен; так же безрассуден в словах, как и в делах; умел (если изволил) производить впечатление на публике и был хорошо образован для человека, у которого с рождения была одна амбиция — превзойти кочевников пустыни в войне и состязаниях.

Али принес бы нам бени-сахр. У нас были большие надежды на серахин, племя Азрака. Я поддерживал связь с бени-хассан. Руалла, конечно, в этом сезоне были на зимних квартирах, поэтому мы не могли разыграть свою крупнейшую карту в Хауране. Фаиз эль Гусейн ушел в Леджах готовить действия против Хауранской железной дороги, если придет сигнал. Взрывчатка хранилась в подходящих местах. Наши друзья в Дамаске были предупреждены, и Али Риза-паша Рикаби, для турок, в их блаженном неведении — военный губернатор города, но для шерифа — главный агент заговорщиков, предпринял тайные шаги, чтобы сохранить контроль, если поднимется тревога.

В подробностях мой план был таков: предпринять бросок от Азрака, взяв в проводники Рафа, того отважнейшего шейха, что сопровождал меня в июне, на Ум-Кейс, за один-два длинных перехода, в составе около пятидесяти человек. Ум-Кейс — это была Гадара, драгоценная памятью о Мениппе и Мелеагре[101], бесстыдном греко-сирийце, самовыражение которого отмечало высшую точку сирийской литературы. Этот город находился прямо над самым западным мостом Ярмука, стальным шедевром, разрушив который, я уверенно смог бы и себя причислить к гадаринской школе. Всего полдюжины часовых на данный момент обосновались на балках и береговых устоях моста. Подкрепление для них поставлялось из гарнизона в шестьдесят человек, расположенного в строениях станции Хемме, где горячие источники Гадары били до сих пор, на радость местным больным. Я надеялся убедить некоторых абу-тайи под началом Заала пойти со мной. Эти люди-волки сделали бы верным штурм моста. Чтобы предотвратить подкрепление от врага, мы очистим подступы на подходе с помощью пулеметов, управляемых индийскими волонтерами капитана Брея из французской кавалерийской дивизии, под началом джемадара[102] Хассан-Шаха, твердого и опытного человека. Они провели месяцы выше по стране, перерезая рельсы от Веджха, и могли по праву считаться знатоками в езде на верблюдах, в перспективе годными для форсированных маршей.

Разрушение крупных подвесных балок ограниченной массой взрывчатки было точной операцией и требовало ожерелья из гремучего студня с электрическим взрывателем. На «Хамбере» нам сделали полосы ткани и пряжки, чтобы было легче их укреплять. Тем не менее, работа под огнем оставалась трудной. Опасаясь жертв, мы пригласили Вуда, инженера базы в Акабе, единственного сапера, которым мы располагали, прийти и продублировать меня. Он немедленно согласился, хотя знал, что не годен к строевой службе из-за сквозного ранения пулей в голову во Франции. Джордж Ллойд, что проводил последние несколько дней в Акабе, прежде чем отправиться в Версаль на прискорбную комиссию союзников, сказал, что доедет с нами до Джефера; поскольку он был одним из лучших товарищей и наименее навязчивым из живущих на земле путешественников, его приход добавил много к нашему предвкушению рискованного предприятия.

Мы занимались приготовлениями, когда появился неожиданный союзник в лице эмира Абд эль Кадера эль Джезаири, внука рыцарственного защитника Алжира от французов. Изгнанная семья в течение целого поколения прожила в Дамаске. Один из них, Омар, был повешен Джемалем за измену, раскрытую в бумагах Пико. Другие были депортированы, и Абд эль Кадер поведал нам долгую историю своего побега из Брузы и своего путешествия с тысячей приключений через Анатолию в Дамаск. В действительности турки его возвеличили по просьбе Хедива Аббаса Хильми, и послали при нем по частному делу в Мекку. Он прибыл туда, увидел короля Хуссейна и вернулся уже с багряным знаменем и благородными дарами, его ненормальный ум наполовину был убежден в нашей правоте и сотрясался от возбуждения.

Фейсалу он предложил тела и души своих поселян, крепких, умеющих нанести удар алжирских изгнанников, компактно проживавших вдоль северного берега Ярмука. Мы ухватились за этот шанс, который предоставил бы нам на некоторое время контроль над средним участком железной дороги в долине, включая один или два главных моста и не исключая возможности поднять сельские местности, поскольку алжирцы были ненавистными чужаками, и арабское крестьянство не пошло бы с ними. Соответственно мы не стали звать Рафа, чтобы он встречал нас в Азраке, и не сказали ни слова Заалу, вместо этого сосредоточив наши помыслы на вади Хамед и ее мостах.

Пока мы упражняли свой ум подобным образом, прибыла телеграмма от полковника Бремона, предупреждающая, что Абд эль Кадер — платный шпион турок. Это было неутешительно. Мы тщательно следили за ним, но не нашли никаких доказательств обвинения, которое нельзя было принимать слепо, так как оно исходило от Бремона, а он был для нас скорее помехой, чем коллегой. Его военный дух мог увести в сторону его суждения, когда он услышал откровенные, публичные и частые обличения Франции от Абд эль Кадера. Французская концепция родины как прекрасной женщины склоняла их к националистическому противостоянию тому, кто презирал ее прелести.

Фейсал повелел Абд эль Кадеру выехать вместе с Али и со мной и сказал мне: «Я знаю, что он безумец. Думаю, что он честен. Берегите ваши головы и используйте его». Мы держались, показывая ему наше полное доверие, по принципу, что мошенник не поверит нашей честности, а честный человек делается мошенником из-за подозрений. В сущности, он был исламским фанатиком, полусумасшедшим от религиозного рвения и с неистовой верой в себя. Его мусульманская обидчивость была оскорблена моим неприкрытым христианством. Его гордость была задета нашим сотовариществом, так как племена почитали Али и привечали меня больше, чем его. Его дырявая башка дважды или трижды выводила Али из себя, что сопровождалось мучительными сценами; а под конец он бросил нас в беде в отчаянный момент, помешав нашему походу, расстроив нас и наши планы, насколько смог.

Начало было трудным, как обычно. В свою охрану я взял шесть новобранцев. Среди них был житель Ярмука — Махмуд, тревожный и горячий парень лет девятнадцати, раздражительный, как многие люди с курчавыми волосами. Другой, Азиз из Тафаса, был старше, провел три года с бедуинами, чтобы избежать военной службы. Умелый в обращении с верблюдами, он все же был мелкой душой, не умнее кролика, но гордым. Третий был Мустафа, деликатный мальчик из Дараа, очень честный, который печально держался в одиночестве, так как был глухим и стыдился своего недостатка. Однажды на берегу он в коротких словах просил позволения вступить в мою охрану. Так явно он ожидал отказа, что я его взял; и это был хороший выбор, потому что на него, крестьянина с мягким характером, остальные могли сваливать всю черную работу. А он тоже был счастлив, потому что жил среди отчаянных парней, и его за это сочли бы таким же отчаянным. Чтобы восполнить его неэффективность в походе, я принял Шовака и Салема, двух погонщиков верблюдов из племени шерарат, и Абд эль Рахмана, беглого раба из Рияда.

Из старой охраны я дал отпуск Мохаммеду и Али. Они устали после приключений со взрывом поездов и, как и их верблюды, нуждались в тихом пастбище. Таким образом, Ахмед неизбежно остался за главного. Его безжалостная энергия заслуживала повышения, но такой очевидный выбор, как всегда, не имел успеха. Он использовал свою власть для подавления других; и это был его последний поход со мной. Я взял Креима, для заботы о верблюдах; и Рахейля, похотливого, самодовольного парня из племени хауран, для которого лишняя нагрузка была только полезна — она держала его в рамках. Матар, прихлебатель из бени-хассан, примкнул к нам. Его толстые ягодицы крестьянина заняли все седло верблюда и такую же большую долю — в грубых или непристойных шутках, которые помогали моим охранникам скоротать время в походе. Мы могли вступить на территорию бени-хассан, где он пользовался некоторым влиянием. Его беззастенчивая жадность давала нам гарантию, что мы можем в нем быть уверены, пока его ожидания не угаснут.

Быть на моей службе теперь было выгодно, так как я осознавал свою важность для нашего движения и не скупился ради своей безопасности. Слухи, как нарочно, были благоприятны для меня, позолотив мою руку. Фаррадж и Дауд, а также Хидр и Миджбиль, двое из племени биаша, дополняли отряд.

Фаррадж и Дауд были способными и веселыми в дороге, которую любили, как все проворные аджейли; но в лагере избыток их энергии постоянно заводил их в предприятия, которые обходились дорого. На сей раз они превзошли самих себя, исчезнув в день отправления. В полдень пришло послание от шейха Юсуфа, что они у него в тюрьме, и не хочу ли я поговорить с ним об этом? Я пришел в его дом и увидел, как все его массивное тело сотрясается не то от смеха, не то от гнева. Он недавно купил верховую верблюдицу чистейших кровей, кремовой масти. Животное заблудилось вечером в пальмовом саду, где обосновались мои аджейли. Они понятия не имели, что она принадлежит губернатору, но провозились до рассвета, раскрашивая ее голову в ярко-рыжий цвет хной, а ноги — в синий краской индиго, после чего отпустили на волю.

По всей Акабе поднялся шум и гам из-за этого циркового животного. Юсуф еле узнал ее и поднял на ноги всю полицию, чтобы найти преступников. Двое друзей были представлены в зал суда, по локти перемазанные в краске, громко заявляя о своей полной невиновности. Обстоятельства, однако, свидетельствовали против них, и Юсуф, сделав все возможное, чтобы уязвить их чувства, с помощью пальмовой палки, заточил их в оковы на долгую неделю размышлений. Я позаботился, чтобы возместить ему ущерб, предложив ему взаймы верблюда, пока его собственный не придет в респектабельный вид. Затем я объяснил, что грешники срочно нам нужны, и пообещал добавочную дозу его лекарства, когда они будут на это годны; он приказал их отпустить. Те были рады убраться из вшивой тюрьмы на любых условиях и присоединились к нам, распевая песни.

Это происшествие задержало нас. Поэтому мы закатили нескончаемый прощальный пир среди роскоши лагеря и вышли вечером. Четыре часа мы шагали медленно; первый переход был всегда медленным — и люди, и верблюды с трудом приноравливались к новым приключениям. Поклажа соскальзывала, сбрую приходилось подтягивать, а седоков — менять. В дополнение к моим собственным верблюдам (старушке Газале, теперь беременной, и Риме, пятнистой верблюдице, принадлежавшей племени шерарат, которую племя сухур украло у руалла), и к верблюдам охраны, я посадил на верблюдов индийцев; одного одолжил Вуду (он был посредственным седоком и чуть ли не каждый день ездил на свежем животном) и одного — Торну, из добровольческой части Ллойда, который ездил в седле, как араб, и выглядел должным образом в головном платке и полосатом плаще поверх своего хаки. Сам Ллойд был на благородной Дерайе, которую дал ему взаймы Фейсал; прекрасное, быстроходное животное, но остриженное после чесотки и тощее.

Наш отряд рассеялся. Вуд остался позади, и мои люди, свежие и занятые сосредоточением индийцев в одном месте, потеряли связь с ним. И вот он остался один с Торном; они пропустили поворот на восток среди тьмы, заполнявшей глубь горловины Итма ночью, когда луна не стояла прямо над головой. Они вышли на главный путь к Гувейре и ехали часами; но наконец решили ждать дня в боковой долине. Оба были в этой местности впервые и не были уверены в арабах, поэтому дежурили по очереди. Мы догадались, что случилось, когда их не оказалось на полуночном привале, и перед рассветом Ахмед, Азиз и Абд эль Рахман вернулись назад с приказом прочесать три или четыре доступных дороги и привести пропавшую пару в Рамм.

Я остался с Ллойдом и основными силами в качестве проводника по извилистым уступам розового песчаника и зеленым от тамариска долинам в Рамм. Воздух и свет были так чудесны, что мы скитались, нисколько не думая о завтрашнем дне. И разве не было со мной Ллойда, чтобы можно было поговорить? Мир казался весьма хорош. Слабый дождь прошлого вечера перемешал землю и небо в этот облачный день. Цвета скал, деревьев и земли были такими чистыми, такими живыми, что мы хотели по-настоящему прикоснуться к ним, и тосковали из-за своей неспособности унести что-нибудь из этого с собой. Мы были переполнены покоем. Индийцы оказались плохими наездниками на верблюдах, в то время как Фаррадж и Дауд, оправдываясь новой формой седельной болезни, именуемой ими «юсуфовской», шли пешком милю за милей.

Мы наконец, вступили в Рамм, когда малиновый закат горел на его ступенчатых скалах и неровных лестницах, в огненном сиянии вдоль обрамленной стенами дороги. Вуд и Торн были уже там, в амфитеатре песчаника у источников. Вуд был болен и лежал там, где был мой старый лагерь. Абд эль Рахман настиг их до полуночи и убедил следовать за собой, с большим трудом, так как от их немногих египетских слов было мало толку по сравнению с его жеваным аридским диалектом ховейтатского наречия. Он срезал путь через холмы по трудной дороге, к их большому неудобству.

Вуд от голода, жары и беспокойства был зол до того, что отказался от местной стряпни, которую Абд эль Рахман предложил им на обед в палатке. Он начал думать, что никогда больше нас не увидит, и не был рад, когда мы оказались во власти трепета, которым Рамм наполнял всякого входившего, и не проявили глубокого сочувствия его страданиям. На самом деле мы просто посмотрели на него и сказали: «Да, да», и оставили его лежать там, пока бродили вокруг, перешептываясь о чудесах этого места. К счастью, Ахмед и Торн больше были озабочены пищей; и за ужином дружеские отношения были восстановлены.

На следующий день, когда мы садились в седло, появились Али и Абд эль Кадер. Ллойд и я еще раз позавтракали с ними, так как они ссорились, и необходимы были посторонние, чтобы держать их в рамках. Ллойд был из редкой породы путешественников, которые могут питаться чем угодно, с кем угодно и когда угодно. Затем мы шагом повели наш отряд в гигантскую долину, горы в которой уступали архитектурным строениям только тем, что не были спланированы.

По дну ее мы пересекли платформу Гаа, подгоняя наших верблюдов на ее бархатной поверхности, пока не нагнали главный отряд, расколов его нашим возбужденным галопом. Груз качался на верблюдах индийцев, как скобяные изделия, пока те не роняли свою ношу. Потом мы успокоились и потянулись вверх по вади Хафира, словно вырезанную мечом на плато. В начале ее лежала твердая тропа к высоте Батра; но сегодня нам не хватало сил на нее, и из лени, цепляясь за удобства, мы остановились, не укрывшись в долине. Мы зажгли огромные костры, весело горевшие в вечерней прохладе. Фаррадж, как обычно, по своему рецепту приготовил для меня рис. Ллойд, Вуд и Торн захватили с собой тушенку в банках и британские армейские галеты. Так что мы объединили наши ряды и попировали.

На следующий день мы взобрались по зигзагу изломанной тропы. Заросшая травой. Хафира простиралась под нами, обрамляя остроконечный холм в центре, на фантастическом фоне серых куполов и раскаленных пирамид гор Рамма, которые в этот день были еще фантастичнее, когда массы облаков нависали над ними. Мы глядели, как наш длинный поезд поднимается вверх, пока до полудня верблюды, арабы, индийцы и багаж не достигли вершины без происшествий. Довольные, мы валялись в первой зеленой долине за гребнем, закрытой от ветра и пригретой слабым солнцем, которое умеряло осеннюю прохладу этого высокого плоскогорья. Кто-то снова заговорил о еде.

Я ушел к северу, на разведку, вместе с Авадом, погонщиком верблюдов, шерари, без вопросов завербованным в Рамме. Столько вьючных верблюдов было в нашем отряде, и такими неопытными оказались индийцы в вопросах их погрузки и управления, что моя охрана отвлекалась от своих прямых обязанностей — ехать рядом со мной. Поэтому, когда Шовах представил своего родича, шерари клана хайяль, который согласен был мне служить на любых условиях, я принял его с первого взгляда, и теперь решил предварительно проверить его достоинства.

Мы кружили около Аба эль Лиссан, чтобы убедиться, что турки на вид бездействуют, так как они имели привычку высылать верховой патруль в окрестности Батры при внезапной тревоге, а я еще не собирался вовлекать свой отряд в ненужные боевые действия. Авад был оборванным смуглым парнем, около восемнадцати лет, превосходно сложенным, с мускулами и жилами атлета, подвижный, как кошка, живой в седле (он был великолепным всадником) и не выглядел злобным, хотя и в нем было некое неблагородство внешности шерарат, в диком взгляде — постоянная настороженность, как будто он каждую минуту ждал от жизни чего-нибудь неприятного и нежеланного.

Эти изгои, шерарат, были загадкой пустыни. Другие могли иметь надежды или иллюзии. Шерарат знали, что ничего большего, чем физическое существование, не будет позволено им человечеством ни в этом мире, ни в ином. Такое крайнее уничижение было позитивной основой, на которой можно было строить доверие. Я относился к ним в точности так же, как ко всем остальным в своей охране. Это они находили удивительным, и к тому же приятным, когда убеждались, что мое покровительство было активным и достаточным. Пока они служили мне, они становились всецело моей собственностью, и они были хорошими рабами, так как практически не было ничего в пустыне, что они сочли бы ниже своего достоинства или выше своих способностей, закаленных опытом.

Авад передо мной выказывал смущение и застенчивость, хотя со своими товарищами он мог веселиться и шутить. То, что я принял его, было внезапной удачей, о которой ему и мечтать было невозможно, и он, к сожалению, считал своей обязанностью подстраиваться под меня. На данный момент для этого надо было бродить по высокой дороге Маана, дабы привлечь внимание турок. Когда мы добились этого, и они рысью пошли в погоню, мы вернулись, повторили все это еще раз, и так обманом уводили их всадников на мулах к северу, чтобы отвлечь от нас. Авад ликовал, захваченный этой игрой, и хорошо упражнялся с новой винтовкой.

Затем мы с ним взобрались на вершину холма, нависающего над Батрой и долинами, которые тянулись к Аба эль Лиссану, и мы лениво пролежали там до наступления дня, глядя, как турки скачут в ложном направлении, как спят наши товарищи, пасутся их верблюды, и тени низких облаков казались мягкими впадинами среди травы в бледном свете солнца. Было мирно, прохладно и так далеко от беспокойного мира. Суровость высоты вытеснила постыдный груз наших обыденных забот. На место влиятельности здесь встала свобода, возможность быть в одиночестве, ускользнуть от свиты наших надуманных сущностей, отдохнуть и забыть о цепях бытия.

Но Авад не мог забыть о своем вожделении и новом для себя ощущении власти в моем караване, что каждый день была ему удовольствием: и он ерзал по земле, лежа на животе, беспрестанно жуя травинки и рассказывая мне о своих животных радостях отрывистыми фразами, отвернувшись, пока мы не увидели кавалькаду Али, которая начала переходить через вершину перевала. Тогда мы сбежали вниз со склонов, чтобы встретить их, и услышали, что он потерял на перевале четырех верблюдов: двое упали и сломились на спуске, двое пали от слабости, когда переходили скалистые уступы. К тому же он опять поругался с Абд эль Кадером, и молил Бога избавить его от глухоты, самомнения и неучтивых манер алжирца. Тот двигался беспорядочно, не имея чувства дороги; и наотрез отказался из соображений безопасности присоединиться к Ллойду и ко мне в один караван.

Мы оставили их следовать за нами в темноте, и, поскольку ни у одного из них не было проводника, я выделил им Авада. Мы должны были встретиться у палаток Ауды. Затем мы двинулись вперед по мелким долинам и перекрестным хребтам, пока солнце не село за последний высокий берег, с вершины которого мы видели квадратную коробку станции в Гадир эль Хадж, неестественно высившуюся над равниной, во многих милях отсюда. За нами в долине были кусты, так что мы объявили привал и разожгли костры для ужина. Этим вечером Хассан Шах изобрел приятное новшество (позже ставшее традицией), предложив свой индийский чай, чтобы разнообразить наш рацион. Мы были слишком голодными и слишком благодарными, чтобы отказаться, и без зазрения совести извели весь его чай и сахар, до тех пор, пока ему не прислали с базы свежий провиант.

Ллойд и я наметили для нашей цели пересечь рельсы прямо под Шедией. Когда загорелись звезды, мы приняли решение, что будем идти на Орион. И вот мы выступили, и час за часом шли на Орион, и ближе он от этого не становился, и от нас до Ориона ничего не происходило. Мы вышли из-под укрытия хребтов на равнину, бесконечную, однообразную, разлинованную мелкими руслами вади, с низкими, ровными, прямыми берегами, которые в молочно-белом свете звезд все время казались земляными укреплениями искомой железной дороги. Под ногами была твердая земля, и холодный воздух пустыни на наших лицах заставлял верблюдов свободно покачиваться.

Мы с Ллойдом вышли вперед, чтобы разведать путь и не затронуть главные силы, если случайно натолкнемся на турецкий блокгауз или ночной патруль. Наши прекрасные верблюды, мало объезженные, шли слишком длинным шагом, и так, сами того не зная, мы все больше и больше обгоняли нагруженных индийцев. Джемадар Хассан Шах послал вперед человека, чтобы не терять нас из вида, а затем другого, а за ним — третьего, пока его отряд не стал натянутой струной, связывающей колонну. После этого он послал срочную просьбу идти медленнее, но послание, когда достигло нас по цепочке, пройдя через три языка, было невразумительным.

Мы остановились и при этом обнаружили, что тихая ночь полна звуков, а аромат увядающей травы изливается и наполняет воздух вокруг нас, приносимый с затихающим ветром. Затем мы пошли вперед медленнее, казалось, целыми часами, и равнина была все так же перегорожена обманчивыми дамбами, которые без нужды напрягали наше внимание. Мы поняли, что звезды поднимаются выше, и мы уклоняемся от верного пути. Где-то у Ллойда был компас. Мы остановились и стали рыться в его седельных сумках. Подъехал Торн и нашел его. Мы стояли вокруг, прикидывая курс по его светящейся стрелке, и сменили Орион на более благоприятную нам Полярную звезду. И снова вперед, без остановки, пока мы не взобрались на более высокий берег. Ллойд со вздохом натянул поводья и указал прямо. Прямо на горизонте нашего пути были два куба чернее, чем небо, и рядом — остроконечная крыша. Мы держали путь прямо на станцию Шедия, почти приблизившись к ней.

Мы взяли вправо и поспешно поскакали галопом через открытое пространство, немного волнуясь, как бы оставшийся караван, вытянувшийся позади нас, не упустил резкой смены направления; но все обошлось, и несколько минут спустя в следующей лощине мы обменивались возбужденными репликами на английском и турецком, арабском и урду. Сзади слабо послышался прерывистый лай собак в турецком лагере.

Теперь мы знали, где мы, и сменили направление, чтобы избежать первого блокгауза под Шедией. Мы вели уверенно, ожидая, что вскорости перейдем пути. Но время снова тянулось, и ничего не появлялось. Была полночь, мы шли уже шесть часов, и Ллойд с горечью сказал, что так мы к утру дойдем до Багдада. Здесь рельсов быть не могло. Торн увидел ряд деревьев, и ему показалось, что они движутся; щелкнули затворы наших винтовок, но это были только деревья.

Мы забросили всякую надежду и ехали беспечно, качаясь в седле и позволяя слипаться нашим усталым глазам. Моя Рима внезапно вышла из себя. С пронзительным криком она метнулась в сторону, чуть не выбросив меня из седла, дико промчалась через два берега и канаву и бросилась плашмя в пыль. Я стукнул ее по голове, и она поднялась и пошла вперед нервной рысью. Снова индийцы далеко отстали от нас, торопливых, но через час последний на сегодня берег замаячил перед нами, отличаясь от других. Он стал прямым в очертаниях, и по его длине темнели заплаты, которые могли быть устьями кульвертов в тени. Мы пришпорили себя, чтобы проявить новый интерес, и быстро, тихо двинули наших животных вперед. Когда мы были ближе, показался забор острых пиков на краю берега. Это были телеграфные столбы. Какая-то белоголовая фигура задержала нас на минуту, но она не пошевелилась, и мы решили, что это километровый столб.

Мы быстро остановили наш отряд и съехали к одной стороне, и тогда выпрямились, чтобы бросить вызов тому, что лежало за тишиной местности, ожидая, что темнота брызнет на нас огнем, и безмолвие долины взорвется выстрелами винтовок. Но тревоги не было. Мы добрались до берега и нашли его покинутым. Мы спешились и пробежали в каждую сторону на двести ярдов: никого. Здесь было место для нашего перехода.

Мы приказали остальным немедленно идти в безлюдную, дружественную пустыню на востоке, а сами сели на шпалы под поющими проводами, пока длинная линия отряда выходила из темноты, шурша по берегу и по щебню, и проходил мимо нас в той же напряженной тишине, что отмечала наш ночной поход на верблюдах. Последний из нас пересек пути. Наша маленькая группа собралась вокруг телеграфного столба. Коротко выдохнув, Торн медленно поднялся по столбу, чтобы поймать самый низкий провод, и потянулся к кронштейну его изолятора. Он дотянулся до вершины, и минуту спустя раздался звук порванной струны, столб затрясся, и с каждой стороны соскочил перерезанный провод. За ним последовали второй и третий провод, с шумом извиваясь по каменистой земле, и все еще ни единого звука не последовало в ответ из темноты. Это значило, что мы действительно прошли на пустом месте между двумя блокгаузами. Торн с ободранными руками соскользнул с шаткого столба. Мы прошли к нашим верблюдам, стоявшим на коленях, и пошли рысью вслед за всеми. Еще час, и мы объявили отдых до рассвета, но раньше были подняты кратким потоком огня винтовок и стрекотанием пулемета далеко на севере. Молодой Али и Абд эль Кадер перешли пути не так чисто.

Следующим утром, при веселом солнечном свете, мы маршировали параллельно путям, чтобы встретить первый поезд из Маана, и затем углубились на незнакомую равнину Джефера. Близился день, и солнце входило в силу, создавая миражи на всех разгоряченных равнинах. Мы ехали отдельно от нашего разбросанного отряда и видели, как некоторые из них потонули в серебряном потоке, другие плавали высоко над изменчивой поверхностью, которая расстилалась и сжималась с каждым поворотом верблюда или неровностью земли.

В начале дня мы нашли Ауду, разбившего лагерь вдали от глаз, в неровной, пустынной местности к юго-западу от колодцев. Он принял нас натянуто. Его большая палатка, вместе с женщинами, была отослана прочь из досягаемости турецких самолетов. Там было мало товейха: и те яростно спорили из-за дележа платы племени. Старик был огорчен, что мы нашли его в такой слабости.

Я тактично сделал все, чтобы смягчить эти беды, дав их умам новое направление и перевешивающие интересы. Это было успешно, ибо они заулыбались, а, если имеешь дело с арабами, зачастую это половина победы. Пока что преимущество было достаточным; мы сделали перерыв на обед с Мохаммедом эль Дейланом. Он был лучшим дипломатом, менее открытым, чем Ауда, и мог выглядеть бодрым, если считал нужным, как бы ни обстояли его дела в действительности. Так что нам оказали радушный прием, пригласив отведать риса, мяса и сушеных помидоров. Мохаммед, крестьянин в душе, угощал слишком хорошо.

После еды, когда мы брели назад по серым сухим канавам, похожим на бивни мамонта, которые потоки воды вырыли глубоко в волокнистой грязи, я поднял перед Заалом вопрос о моих планах экспедиции к мостам Ярмука. Ему очень не понравилась эта идея. Заал в октябре не был Заалом августовским. Победа превратила неутомимого отважного всадника, которым он был весной, в осторожного человека, для которого обретенное богатство сделало жизнь драгоценной. Весной он повел бы меня куда угодно, но последний набег был испытанием для его мужества, и теперь он сказал, что сядет в седло, только если я лично буду настаивать на этом.

Я спросил, какой отряд мы можем составить; и он назвал трех человек из лагеря как хороших товарищей для столь отчаянного предприятия. Остальное племя было в стороне, недовольное. Взять трех товейха было хуже, чем бесполезно, потому что одно их самомнение способно разгорячить остальных, а сам по себе их отряд будет слишком малым, чтобы действовать в одиночку: итак, я сказал, что попытаю счастья где-нибудь еще. Заал не скрывал облегчения.

Пока мы все еще обсуждали, что делать (я нуждался в советах Заала, одного из лучших всадников среди всех живущих на земле, и самого компетентного судьи для моего полусырого плана), испуганный парень примчался к нашему очагу для кофе и выпалил, что какие-то всадники в облаке пыли быстро подходят со стороны Маана. У турок там был полк на мулах и полк кавалерии, и они всегда хвастались, что однажды навестят абу-тайи. И вот мы вскочили, чтобы встретить их.

У Ауды было пятнадцать человек, из которых пять — полноценные, а остальные — седобородые старцы или мальчишки, но у нас был отряд в тридцать человек, и я посочувствовал турецкому командиру, выбравшему для внезапной атаки именно тот день, когда у ховейтат гостит отделение индийских пулеметчиков, знающих свое дело. Мы собрали и поставили на колени верблюдов в глубоких каналах, разместили «виккерсы» и «льюисы» в остальных из этих природных траншей, прекрасно загороженные кустами алкали, и они поднимались над ровной поверхностью на восемьсот ярдов в каждую сторону. Ауда сложил свои палатки и бросил своих стрелков с винтовками на поддержку нашего огня; и, когда мы спокойно ждали, первый конник подъехал по берегу к нам, и мы увидели, что это были Али ибн эль Хуссейн и Абд эль Кадер, пришедшие в Джефер со стороны врага. Мы весело воссоединились, пока Мохаммед готовил вторую порцию риса с помидорами для Али. Они потеряли двух человек и лошадь в ночной перестрелке на рельсах.

Ллойд должен был ехать отсюда в Версаль, и мы попросили у Ауды проводника, чтобы доставить его через железную дорогу. Найти человека не составляло труда, но крайне сложно было найти ему транспорт, так как верблюды ховейтат были на пастбище, а ближайшее пастбище лежало в целом дне пути на юго-запад от этих пустынных колодцев. Я разрешил эту проблему, выделив животное для нового проводника из своих собственных. Выбор пал на мою почтенную Газалу, беременность у которой проходила тяжелее, чем мы думали. Еще раньше, чем закончилась бы наша долгая экспедиция, она не годилась бы для спешной работы. Поэтому, чтобы воздать честь хорошей посадке и бодрому духу Торна, его переместили на нее, а ховейтат в это время стояли вокруг, разинув рты. Они ценили Газалу превыше всех верблюдов в пустыне и заплатили бы немало за честь прокатиться на ней; и вот ее отдают солдату, из-за розового лица и распухших от офтальмии глаз похожему на зареванную женщину; как заметил Ллойд, он смахивал на похищенную монашку. Грустно было расставаться с Ллойдом. Он был понимающим, мудрым помощником и желал нашему делу добра. К тому же он был единственным образованным человеком с нами в Аравии, и в эти несколько дней, проведенных вместе, наши умы уносились далеко, обсуждая любую книгу, все что угодно на небе и на земле, что пересекало нашу фантазию. Когда он уехал, нам снова оставались только война, племена, верблюды, и так без конца.

Ночь началась с избытка подобной работы. Дела ховейтат надлежало привести в порядок. После наступления темноты мы собрались вокруг очага Ауды, и я часами пытался захватить этих людей, вглядываясь в эти лица, освещенные огнем, играя перед ними всем запутанным искусством, известным мне, вылавливая то одно, то другое (легко было видеть вспышки в их глазах, когда слова достигали цели), или снова шел по ложному пути, теряя минуты драгоценного времени без ответа. У абу-тайи были столь же крепкие лбы, сколь и крепкие тела, и жар убежденности долго выгорал в них за время напряженной работы.

Постепенно я завоевывал свои позиции, но спор около полуночи еще продолжался, когда Ауда поднял свою палку и призвал к молчанию. Мы прислушались, размышляя, что за опасность, и через некоторое время услышали раскаты эха, последовательность ударов, слишком глухих, широких и медленных, чтобы быстро отозваться в наших умах. Это было похоже на далекие, очень низкие раскаты грома. Ауда поднял свои изможденные глаза к западу и сказал: «Английские пушки!» Алленби выходил на подготовку, и его звуки помогли мне, поставив мое дело вне обсуждения.

На следующее утро атмосфера лагеря была спокойной и сердечной. Старый Ауда, трудности которого на этот раз кончились, тепло обнял меня, призывая к миру между нами. В последний момент, когда я стоял, поставив ногу на взнузданного верблюда, он прибежал снова, заключил меня в объятия и притянул к себе. Его борода кольнула мне ухо, когда он беспокойно прошептал мне: «Берегись Абд эль Кадера». Вокруг было слишком много народа, чтобы говорить подробнее.

Мы шагали вверх через нескончаемые, но волшебно прекрасные равнины Джефера, пока нас не застигла ночь у подножья кремнистого откоса, как утеса над равниной. Мы разбили там лагерь, в кишевшей змеями рощице. Наши переходы были короткими и очень нетрудными. Индийцы оказались неопытными в пути. Они провели недели, шагая вглубь страны из Веджха, и я сгоряча счел их всадниками; но теперь, на хороших животных и стараясь изо всех сил, они могли покрывать лишь по тридцать пять миль в день, что для остального отряда было просто отдыхом.

Так что для нас каждый день был легким, без усилий, практически свободным от напряжения тела. Прекрасная погода с туманными рассветами, мягким солнцем и вечерней прохладой добавила странное спокойствие природы к спокойствию нашего похода. Это было бабье лето, и оно проходило, как припоминаемый сон. Я чувствовал только, что все вокруг очень мягко, очень удобно, что в воздухе разлито блаженство, и мои друзья довольны. Такие идеальные условия должны были предвещать завершение наших удачных времен; но эта уверенность, так как ей не бросала вызов никакая восставшая надежда, только углубляла осенний покой нашего настоящего. Не было ни одной мысли, ни одной заботы вообще. Мой ум застыл в те дни, как никогда в моей жизни.

Мы разбили лагерь для обеда и полуденного отдыха — солдатам нужно было трехразовое питание. Внезапно поднялась тревога. Люди на лошадях и верблюдах появились с запада и с севера, и быстро приближались к нам. Мы схватились за винтовки. Индийцы, привыкая к внезапным сигналам тревоги, теперь подхватили свои «виккерсы» и «льюисы» и готовились к бою. Через тридцать секунд мы были в полной оборонительной позиции, хотя в этой мелкой местности у нашего положения было мало преимуществ. Впереди каждого фланга была моя охрана в своих блестящих нарядах, вытянувшись между серыми пучками травы, винтовки любовно прижаты к щекам. За ними — четыре аккуратные группы индийцев в хаки, присевшие у своих пулеметов. За ними залегли люди шерифа Али, и сам он в середине, босиком, зоркий, легко склонившись к своей винтовке. На заднем плане всадники на верблюдах уводили пасущихся животных под прикрытие нашего огня.

Наш отряд представлял собой зрелище. Я был восхищен им, и шериф Али призывал нас сдержать огонь, пока атака не станет реальной, когда Авад выскочил с веселым смехом и побежал к врагу, размахивая рукой над головой в знак дружбы. Они выстрелили в него, точнее, рядом с ним, не попав. Он лег и выстрелил в ответ один раз, целя прямо поверх головы ближайшего всадника. Этот выстрел и наше настороженное молчание озадачили их. Они сбились в нерешительную группу, и после минутного обсуждения замахали в ответ своими покрывалами, не слишком искренне отвечая на наш знак.

Один из них подъехал к нам на фут. Авад, защищенный нашими винтовками, прошел двести ярдов ему навстречу и увидел, что он из племени сухур; тот, услышав наши имена, разыграл удивление. Мы прошли вместе к шерифу Али, а на расстоянии за нами следовали остальные, после того, как они увидели наш мирный прием. Это был боевой отряд племени сухур из Зебна, которые разбили лагерь, как мы и ожидали, впереди, в Баире.

Али, в ярости из-за предательского нападения на нас, угрожал им всевозможными муками. Они угрюмо проглотили его тираду, сказав, что бени-сахр имеют привычку обстреливать незнакомцев. Али согласился, что это у них в привычках, и что это хорошая привычка в пустыне, но возразил, что их необъявленное появление перед нами с трех сторон напоминало подготовленную засаду. Бени-сахр были опасной бандой, недостаточно чистокровными кочевниками, чтобы держаться кочевого кодекса чести или повиноваться закону пустыни; и недостаточно крестьянами, чтобы забросить грабежи и набеги.

Наши запоздалые помощники отправились в Баир объявить о нашем приходе. Мифлех, вождь их клана, счел лучшим стереть в нас впечатление от плохого приема публичным представлением, на которое вышли все люди и лошади, приветствуя нас дикими криками, галопом и курбетами, множеством выстрелов и выкриков. Они крутились вокруг нас в отчаянной гонке, грохоча копытами по скалам с неутомимостью конников, не обращая внимания на наше равнодушие, постоянно сбиваясь в колонны и рассыпались, просовывая винтовки под шеи наших верблюдов. Облака раскаленной меловой пыли поднимались вокруг, и голоса людей хрипли.

В итоге парад рассеялся, но тогда Абд эль Кадер, считая своим долгом завоевать авторитет даже среди дураков, почувствовал, что должен утвердить свою доблесть. Они кричали Али ибн эль Хуссейну: «Пусть Бог дарует победу нашему шерифу», и натягивали поводья рядом со мной, крича: «Привет тебе, Оранс, предвестник боя». И вот он поднял на дыбы свою лошадь, под высоким мавританским седлом, и начал медленно поворачивать ее, выкрикивая «хуп, хуп» своим хриплым голосом и беспрестанно паля из пистолета в воздух.

Бедуины, изумленные этим представлением, молча глядели на него, пока Мифлех не подошел к нам, сказав, по своему обыкновению льстиво: «Бога ради, отзовите вашего слугу, ведь он не умеет ни стрелять, ни скакать верхом, и если кого-нибудь заденет, то испортит нам всю сегодняшнюю удачу». Мифлех не знал, что для его беспокойства имелись основания в семейной истории. Брат Абд эль Кадера был чуть ли не мировым рекордсменом по роковым несчастьям с автоматическими пистолетами, уже три таких случая произошло в кругу его дамасских друзей. Али Риза-паша, главный местный гладиатор, сказал как-то: «Три вещи абсолютно невозможны: первая, что Турция выиграет эту войну; вторая, что Средиземное море обратится в шампанское; и третья, что меня когда-нибудь увидят рядом с вооруженным Мохаммедом Саидом».

Мы разгрузились у развалин. Черные палатки бени-сахр стояли за нами, как стадо коз, пятнами в долине. Посланник сделал нам знак пройти в палатку Мифлеха. Сначала, однако, у Али возникли вопросы. По просьбе бени-сахр Фейсал выслал отряд каменщиков и копателей колодцев племени биша, чтобы восстановить разрушенный колодец, из которого мы с Насиром доставали гелигнит на пути в Акабу. Они провели месяцы в Баире и все еще докладывали, что работа далеко не окончена. Фейсал уполномочил нас провести расследование причин дорогостоящих задержек. Али выяснил, что люди биша жили в свое удовольствие и вынуждали арабов обеспечивать их мясом и мукой. Он предъявил им обвинение. Они изворачивались напрасно, так как у шерифов был натренированный судейский инстинкт, и Мифлех готовил нам грандиозный ужин. Мои люди возбужденно шептались, что видели, как резали овец за его палаткой на высоком холмике над могилами. Поэтому правосудие Али неслось, как на крыльях, прежде чем внесли котлы с едой. Он выслушал и приговорил виновных в одну минуту, и правосудие свершили его рабы среди развалин. Они вернулись слегка смущенные, целовали ему руки в знак покорности и прощения, и воссоединенный отряд вместе преклонил колени перед мясом.

Пиры ховейтат истекали жиром, у бени-сахр он лился через край. Наши одежды были забрызганы, губы лоснились, кончики пальцев были ошпарены. Когда голод был приглушен, руки двигались медленнее, но до окончания еды было еще далеко, когда Абд эль Кадер крякнул, внезапно поднялся на ноги, обтер руки платком и уселся на ковры у стены палатки. Мы замешкались, но Али пробормотал: «Деревенщина», — и наша работа продолжалась, пока все наши люди не были сыты, и самые крепкие из нас стали слизывать застывший жир со слипающихся пальцев.

Али прочистил горло, и мы вернулись на свои ковры, вторая и третья очередь насыщались вокруг сковороды. Немного людей, пять или шесть, в грязных халатах, сидели там, важно объедаясь, орудуя обеими руками, все, от первого до последнего; и наконец, с разбухшими животами и лицами, лоснящимися от жира, спотыкаясь, молча уходили прочь, торжествующе прижимая к груди огромное ребро.

Перед палаткой собаки шумно грызли сухие кости, и раб Мифлеха в углу, расколов череп овцы, высасывал мозги. Абд эль Кадер тем временем сидел, плевался, рыгал и ковырял в зубах. Наконец он послал одного из слуг за аптечкой и налил себе микстуры, ворча, что жесткое мясо не на пользу его желудку. Он намеревался такой неучтивостью составить себе репутацию величия. Своих поселян он, несомненно, мог таким образом запугать, но Зебн был слишком близок к пустыне, чтобы жить по крестьянским меркам. К тому же сегодня у них перед глазами был противоположный пример Али ибн эль Хуссейна, прирожденного властелина пустыни.

Его манера подниматься от еды всем вместе относилась к центральным районам. На краю возделанных земель, среди полукочевого населения каждый гость выскальзывал в сторону, когда наедался. Аназе, самые северные, сажали пришельцев одних и в темноте, чтобы те не стеснялись своего аппетита. Все это были модели поведения; но среди уважающих себя кланов в основном пользовалась почетом манера шерифов. Так что бедного Абд эль Кадера просто не поняли.

Он убрался прочь, и мы сидели у входа в палатку, над темной впадиной; теперь она была вся в маленьких созвездиях костров; казалось, они отражали небо вверху или подражали ему. Была тихая ночь, только собаки вслед друг за другом хором завывали и, когда вой стал реже, мы снова услышали плотный, упорный говор тяжелых пушек, готовящих атаку на Палестину.

Под этот аккомпанемент артиллерии мы рассказали Мифлеху, что собираемся совершить набег на округ Дераа, и были бы рады видеть его и около пятнадцати его соплеменников с нами, всех на верблюдах. После нашей неудачи с ховейтат мы решили не объявлять наш прямой объект, не то его рискованный характер разубедит наших партизан. Однако Мифлех согласился сразу, с явной торопливостью и удовлетворением, обещая привести с собой пятнадцать лучших людей своего племени и собственного сына. Этот парень, по имени Турки, был старой любовью Али ибн эль Хуссейна, животное начало в каждом взывало друг к другу, и они неразлучно бродили вокруг, получая удовольствие от прикосновений и молчания. Он был светлокожим, с открытым лицом, около семнадцати лет, невысокий, но широкоплечий и сильный, с круглым веснушчатым лицом, вздернутым носом и очень короткой верхней губой, которая показывала его крепкие зубы, но придавала ему довольно сумрачный вид, не сочетавшийся с его веселыми глазами.

Мы узнали его мужество и верность в двух критических ситуациях. Его добродушие контрастировало с просительной манерой, унаследованной от отца, лицо которого было изъедено алчностью. Турки постоянно беспокоился о том, чтобы все считали его мужчиной среди мужчин; и он всегда искал случая совершить что-нибудь дерзкое и чудесное, чтобы похвастаться своей храбростью перед девушками своего племени. Он сверх меры обрадовался новому шелковому платью, что я подарил ему за обедом, и, чтобы показать его, дважды прошелся по палаточному поселку без покрывала, подкатываясь к тем, кто казался вялым после нашей встречи.

Стемнело задолго до того, как наш караван оставил Баир, напившись. Мы, вожди, ждали дольше, пока зебн не будут готовы. Приготовления Мифлеха включали визит к Эссаду, предполагаемому предку клана, то есть к его богато украшенному захоронению около могилы Аннада. Бени-сахр были уже достаточно оседлыми, чтобы принять предрассудки семитских деревень — священные места, святые деревья и захоронения. Шейх Мифлех думал, что сделает этот случай верным, если добавит еще один головной шнур к пестрой коллекции шнуров, обернутых вокруг надгробного камня над головой Эссада, и, что характерно, попросил нас обеспечить ему это подношение. Я вручил ему один из моих, богатый, красно-серебряный, шелковый, из Мекки, заметив, что благодать пребудет с дающим. Бережливый Мифлех всучил мне в обмен полгроша, чтобы это считалось покупкой; а когда я проходил мимо несколько недель спустя и увидел, что украшение исчезло, он громко проклинал при мне святотатство какого-то безбожного шерари, ограбившего его предка. Турки мог бы рассказать об этом больше.

Крутая старая тропа вывела нас из вади Баир. У гребня хребта мы нашли остальных, расположившихся лагерем на ночь вокруг костра, но на этот раз не было ни разговоров, ни кофе. Мы лежали близко друг к другу, затаившись и напрягая уши, чтобы расслышать трескотню пушек Алленби. Они говорили красноречиво; и от их пальбы запад вспыхивал молниями.

На следующий день мы прошли слева от Тляйтахват, «Трех сестер», белых чистых вершин, которые отмечали, как ориентир, высокий водораздел, лежащий за день пути отсюда, и спустились по мягким покатым склонам за ними. Нежное ноябрьское утро обладало мягкостью английского лета, но его красоту пришлось отогнать от себя. Я тратил свободное время на привалах и ехал на переходах среди бени-сахр, которые приучали мое ухо к своему диалекту и наполняли мою память замечаниями о племени, семейных или личных делах, что вырывались у них.

В малонаселенной пустыне каждый человек, достойный уважения, знал себе подобных, и вместо книг они изучали свою генеалогию. Показать недостаток подобных знаний — значило выставить себя дурно воспитанным или чужаком; а чужаки не допускались ни к задушевной беседе, ни к советам, ни к доверию. Ничто не было так утомительно, но и так важно для успеха моей цели, как эта постоянная гимнастика ума, чтобы можно было обладать показным всеведением каждый раз при встрече с новым племенем.

На закате мы разбили лагерь в притоке вади Джема, у каких-то кустов с чахлой серо-зеленой листвой, которые порадовали наших верблюдов, а нас снабдили топливом. Этой ночью пушки звучали очень отчетливо и громко, возможно, потому что Мертвое море, лежащее между нами, разбрасывало раскаты эха по нашему высокому плато. Арабы шептались: «Они ближе; англичане наступают; пощади, Господи, людей под этим дождем». Они думали с сочувствием о страдающих турках, так долго бывших их слабыми угнетателями; и за их слабость, хоть они и были угнетателями, они любили их больше, чем сильных иностранцев с их слепым равнодушным правосудием.

Арабы мало уважали силу: они больше уважали мастерство и часто добивались его в завидной степени: но больше всего они уважали прямоту и искренность, почти единственное оружие, которое Бог не включил в их арсенал. Турки обладали всем этим по очереди, и так зарекомендовали себя арабам в течение долгого времени, что они не боялись турок в массе. Эта разница между массовым и личным значила очень много. Бывали англичане, которых арабы лично предпочитали туркам или иностранцам; но в силу этого обобщать и говорить, что арабы стоят за англичан, было бы безумием. Каждый иностранец устраивал среди них свое собственное скудное ложе.

Мы были на ногах рано, намереваясь предпринять долгий путь к Аммари до заката. Мы пересекали хребет за хребтом, устланные ковром выжженного на солнце кремня, заросшие крошечными растениями шафрана, такими яркими и такими близкими, что все казалось золотым. Сафра эль Джеша — так называли это место сухур. Глубина долин составляла какие-то дюймы, их русла были зернистыми, как марокканская кожа, в запутанных извилинах, в бесчисленных ручьях воды от последнего дождя. Каждый изгиб набух серой коркой песка, отвердевшего от грязи, иногда сверкающего кристаллами соли, а иногда покрытого грубой выступающей щеткой полузасыпанных корней. Эти устья долин, впадающих в Сирхан, были всегда богатыми пастбищами. Когда в их впадинах была вода, племена собирались и населяли кругом палаточные городки. Бени-сахр, ехавшие вместе с нами, разбивали когда-то здесь такой лагерь, и, пока мы пересекали однообразные низины, они показывали то на одну, то на другую неприметную впадину, заросшую вереском, с прямыми желобками, и говорили: «Там была моя палатка, а там лежал Хамдан эль Саих. Смотри, там сухие камни, где спал я, а рядом — Тарфа. Смилуйся над ней, Боже, она умерла в год самха, в Снайнирате, от укуса гадюки».

Около полудня отряд верблюдов поскакал из-за гребня быстрой рысью прямо на нас. Малыш Турки бросил свою старую верблюдицу в галоп, держа карабин на бедрах, чтобы выяснить, что это значило. «А, — крикнул мне Мифлех, когда они были еще за целую милю, — там, впереди, Фахад на своей Шааре. Они наши родичи», — и точно, так оно и было. Фахад и Адхуб, главные военные вожди зебн, стояли лагерем на западе, при железной дороге у Зизы, когда к ним пришел один из гомани с новостями о нашем походе. Они сразу сели в седло и, не жалея сил, нагнали нас всего на полпути. Фахад учтиво и мягко упрекнул меня, что мы едем по их району искать приключений, пока сыны его отца лежат в своих палатках.

Фахад был меланхоличным, неразговорчивым человеком лет тридцати, с мягким голосом, белым лицом, выщипанной бородой и трагическими глазами. Его младший брат, Адхуб, был выше и сильнее, но не больше среднего роста. Он был не похож на Фахада — деятельный, шумный, на вид неотесанный, с выступающим носом, безволосым мальчишеским лицом и блестящими зелеными глазами, которые жадно перескакивали с предмета на предмет. Его простоту выдавали взъерошенные волосы и грязная одежда. Фахад был одет опрятнее, но все же очень просто, и оба, на своих лохматых домашних верблюдах, были так непохожи на шейхов с их репутацией, как только можно было представить. Однако они были знаменитыми бойцами.

В Аммари сильный и холодный ночной ветер взбивал пепельную пыль солончаковной дороги вокруг колодцев в дымку, эта пыль хрустела у нас на зубах, как нечистое дыхание извержения; и вода нас не обрадовала. Она была на поверхности, как во многих местах Сирхана, но большинство водоемов были слишком горькими для питья. Все же один из них, однако, названный Бир эль Эмир, мы сочли очень хорошим по сравнению с ними. Он лежал на небольшой поверхности голого известняка, среди песчаных холмиков.

Вода (мутная, на вкус отдающая смесью рассола и нашатырного спирта) была чуть ниже уровня каменных глыб, в каменном водоеме с ломаными краями. Глубину его Дауд проверил, столкнув туда Фарраджа прямо в одежде. Тот скрылся из вида под желтой водой, а затем потихоньку выплыл на поверхность у края скалы, откуда его на закате не было видно. Дауд напряженно ждал минуту, но когда его жертва не появилась, сорвал свое покрывало и бросился вслед — чтобы найти его, ухмыляющегося, под нависающей скалой. Ныряя за жемчугом в заливе, оба выучились плавать, как рыбы.

Их вытащили из воды, и они затеяли дикую драку на песке рядом с водоемом. Обоим досталось друг от друга, и они вернулись к моему костру, в лохмотьях, с которых капала вода, в крови, с перепачканными волосами, лицами, руками, ногами и телами, все в колючках, больше похожие на демонов урагана, чем на самих себя, обычно учтивых и деликатных. Они сказали, что танцевали и налетели на кусты; а с моей стороны было бы великодушно подарить им новую одежду. Я развеял их надежды и послал их поправлять ущерб.

Моя охрана, в особенности аджейли, были по натуре щеголями, тратили свое жалованье на одежду или украшения, а время тратили, заплетая свои блестящие волосы в косички. Масло придавало им гладкость, и, чтобы уберечься от вшей, они регулярно чесали головы гребешками с тонкими зубьями и сбрызгивали верблюжьей мочой. Доктор-немец в Беершебе, в их турецкий период (это были те люди, что одним туманным утром бросились на нашу территориальную конницу в Синае и сокрушили ее пост), приучил их к чистоте, запирая вшивых в армейских нужниках, пока они не начинали глотать собственных вшей.

Ветер на рассвете затих, и мы двинулись вперед на Азрак, нам оставалась еще половина пути. Едва мы, однако, покинули кучи песка у колодцев, возникла тревога. В кустарнике увидели всадников. Эта местность была облюбована разбойничьими отрядами. Мы собрались в лучшем месте и остановились. Индийская секция выбрала крошечный хребет, изрезанный узкими руслами водных каналов. Они поставили верблюдов во впадине позади и мгновенно снарядили свои пушки. Али и Абд эль Кадер развернули свои огромные багряные знамена на прерывистом ветру. Наши стрелки, во главе с Ахмедом и Авадом, выбежали вправо и влево и обменялись длинными очередями выстрелов. Все это закончилось неожиданно. Враг вышел из укрытия и строем двинулся к нам, размахивая покрывалами и рукавами и распевая военный приветственный марш. Это были бойцы племени серхан, которые направлялись отдать присягу Фейсалу. Когда они услышали наши новости, то примкнули к нам, обрадовавшись, что сэкономили путь, так как их племя обычно не было ни воинственным, ни кочевым. Вместе мы с помпой вступили в их палатки в Агин эль Бейда, в нескольких милях к востоку от Азрака, где собралось все племя, и нам устроили грандиозный прием, потому что много было страха и сетований среди женщин в то утро, когда мужчины уходили, вверяя себя превратностям восстания.

И вот они возвращались, в тот же день, с собственным шерифом, с арабскими знаменами, шагая в ряд вместе с сотней оборванных людей и распевая так же весело, как при своем выступлении. Мой взгляд упал на приметную рыжую верблюдицу, кажется, семилетнюю, под одним из сирхани во втором ряду. Высокое животное было не из тех, на которых можно поставить, но с такой длинной раскачивающейся поступью, которой не было равных в нашей толпе, она должна была выйти вперед. Ахмет ускользнул, чтобы познакомиться с ее владельцем.

В лагере вожди распределили наш отряд между своими палатками, соперничая за привилегию развлекать нас. Али, Абд эль Кадера, Вуда и меня забрал Мтеир, верховный шейх племени, старое, беззубое, дружелюбное существо, которому приходилось поддерживать рукой челюсть все время, когда он говорил. Он оказал нам хлопотливый прием и неиссякаемое гостеприимство, угостил жареной бараниной и хлебом. Вуд и Абд эль Кадер почувствовали, видимо, некоторую брезгливость, так как пищевые привычки серахин казались примитивными, и у общего котла было больше брызг и возни, чем следовало в лучших палатках. Затем, при навязчивом понукании Мтеира, мы легли на ковры переночевать. Почуяв свежее мясо, к нам собрались все местные вши, клещи и блохи, которые давно не разнообразили свою скучную диету из одних серахин. Они на радостях были столь прожорливы, что, несмотря на все мои добрые намерения, я не мог продолжать их пиршество. Очевидно, так же не смог и Али, потому что он тоже сел и сказал, что ему не спится. Итак, мы разбудили шейха Мтеира и послали за Мифлехом ибн Бани, молодого, подвижного человека, привыкшего командовать битвами. Им мы объяснили нужды Фейсала и наш план помочь ему.

Они серьезно выслушали нас. Западный мост, сказали они, был невозможным делом. Турки только что заполонили всю местность сотнями военных дровосеков. Ни один враждебный отряд не мог проскользнуть незаметно. Серахин недоверчиво относились к мавританским деревням и Абд эль Кадеру. Ничто не могло убедить их посетить первые под руководством второго. Что до Телль эль Шехаба, ближайшего моста, они боялись, как бы жители деревни, их заклятые враги, не напали на них с тыла. К тому же, если пойдет дождь, верблюды не смогут вернуться через грязные равнины к Ремте, и весь отряд будет отрезан и перебит.

Мы были теперь в большом затруднении. Серахин были нашей последней надеждой, и, если они откажутся, мы будем неспособны выполнить проект Алленби в срок. Поэтому Али собрал вокруг нашего маленького костра большинство из лучших людей племени и усилил позиции отважных, приведя Фахада, Мифлеха и Адхуба. Перед ними мы начали словесную битву против грубой подозрительности серахин, которая казалась нам все более постыдной после нашего долгого пребывания в очищающей пустыне.

Мы выложили им все это, не абстрактно, а конкретно, ради их дела, что жизнь их в массе была исключительно чувственной, чтобы жить и любить ее только в крайности. От восстания нельзя было ждать ни мирного отдыха, ни дивидендов радости. Его дух был нарастающим, требуя выносить все, что способны вынести чувства и использовать каждое движение, чтобы двигаться еще дальше, к более тяжким лишениям, к более острым горестям. Ощущение не может продвинуться назад или вперед. Эмоции, которые пережиты, уже завоеваны, опыт отмирает, и мы хороним его, выражая его.

Быть жителем пустыни, как они знали, — значило быть приговоренным судьбой вершить нескончаемую битву с врагом, который не принадлежит этому миру — то была не жизнь, не что-либо другое, но сама надежда; и поражение казалось свободой, данной Богом человечеству. Мы могли пользоваться этой своей свободой лишь одним способом — не делая того, что в нашей власти сделать, ведь тогда жизнь принадлежала нам, и мы могли были распоряжаться ею, ценя ее дешево. Смерть, казалось, была лучшим из наших творений, последней свободой в пределах нашей досягаемости, нашей последней праздностью; и из этих двух полюсов — жизни и смерти, или, если не так окончательно — праздности и пропитания — мы должны были отвергать пропитание (которое было материалом жизни) во всем, кроме слабейшей степени, и крепко держаться за праздность. Таким образом, мы могли настаивать на неделании скорее, чем на делании. Некоторые люди могли быть нетворческими, их праздность была бесплодной, но деятельность их могла быть только материальной. Чтобы производить нематериальные вещи, созидательные, требующие участия духа, а не плоти, мы должны скупо тратить время и заботы на физические требования, поскольку у большинства людей душа старится задолго до тела. Нудной работой человечество никогда еще не добивалось завоеваний.

Не могло быть никакой чести в верной победе, но много чести обещало верное поражение. Всемогущество и Бесконечность были нашими двумя достойнейшими неприятелями: действительно единственными, с которыми следовало вступить в бой полноценному человеку, чудовищами, созданными его собственным духом; и самые стойкие враги всегда были рядом. Когда идет бой со Всемогуществом, честь состоит в том, чтобы отбросить прочь то жалкое оружие, которым мы владеем, и посметь идти на него с голыми руками; пусть мы будем разбиты, но не по причине его превосходящего духа, а из-за его преимущества в снаряжении. Для того, кто видит ясно, поражение — единственная цель. Мы должны верить, снова и снова, что нет иной победы, кроме как вступить в смертельный бой, напрашиваясь на поражение, на краю отчаяния призывая Всемогущество ударить сильнее, чтобы закалить нас, измученных, самым своим ударом, чтобы мы стали орудием Его собственного разрушения.

Это была прерывистая, полубессвязная речь, которая вырвалась в отчаянии, минута за минутой, в нашей крайней нужде, перед этими чистыми, как белый лист, умами, вокруг угасающего огня; и ее смысл едва оставался в моей памяти впоследствии; так на этот раз моя память, обычно рисующая картины, забыла свое ремесло, оставив лишь медленное смирение серахин, ночную тишину, в которой угасало в них все мирское, и наконец — вспыхнувшую в них готовность ехать с нами до любых пределов. Перед рассветом мы позвали старого Абд эль Кадера, отвели его в заросли среди песков и проорали в его тугое ухо, что серахин отправятся с нами после восхода солнца, с его благословения, в вади Халид. Он пробурчал, что это хорошо; а мы пообещали друг другу, что никогда, если жизнь наша еще продлится и представится возможность, не возьмем мы больше глухого в заговорщики.

Мы в изнеможении лежали некоторое время, но снова поднялись очень рано, чтобы осмотреть всадников серахин. Они представляли собой дикую и беспорядочную картину, мчась мимо нас, но мы сочли их слабыми ездоками, и они слишком задавались, чтобы быть убедительными. Жаль, что у них не было настоящего вождя — Мтеир был слишком стар для службы, а ибн Бани был непримечательным человеком, стремившимся быть скорее политиком, чем воином. Однако это была сила, которой мы располагали, так что все это закончилось, и в три часа дня мы сели в седло, чтобы выехать в Азрак, поскольку еще одна ночь в палатке оставила бы от нас одни обглоданные кости. Абд эль Кадер и его слуги сели на своих лошадей, в знак того, что линия фронта близко. Они ехали прямо за нами.

Али в первый раз должен был увидеть Азрак, и мы поспешили к каменистому хребту в большом волнении, разговаривая о войнах, о песнях, о страстях древних пастушеских королей со звучными именами, которые любили это место; и о римских легионерах, которые томились здесь в гарнизоне еще раньше. Затем синяя крепость на скале между шуршащими пальмами, со свежими лучами и сверкающими струями воды возникла у нас на глазах. Об Азраке, как и о Рамме, можно было сказать: «numen inest».[103] Оба были волшебны, но, в то время как Рамм был широким, гулким и напоминал о божестве, непостижимая тишина Азрака склоняла мысли к воспоминаниям о странствующих поэтах, разбойниках, потерянных царствах, обо всем преступном и рыцарственном, об ушедшем величии Гиры и Гассана. Каждый камень и каждый лист сиял памятью о лучезарном шелковом Эдеме, что сгинул столько лет назад.

Наконец Али тронул повода, и его верблюдица стала осторожно спускаться по потоку лавы и торфу между ручьями. Наши суженные глаза широко раскрылись от облегчения, что кончилась многонедельная боль от отраженного солнечного света. Али вскрикнул: «Трава!», — и бросился из седла на землю, приникнув к ней и склонив лицо среди жестких стеблей, которые казались такими нежными в пустыне. Он вскочил, вспыхнув, со своим боевым кличем харитов, сорвал с головы покрывало и бросился вдоль дороги, по границе красных каналов, которые вода выдолбила среди трав. Его белые ноги мелькали под отброшенными полами его кашемировой одежды. Мы на Востоке редко видели красоту тела, приоткрытого от босых ног; когда ритм и грация движения становились видимой, с игрой мускулов и сухожилий, показывающих механику каждого шага и равновесие покоя.

Когда мы вновь обратились к делам, среди нас не было Абд эль Кадера. Мы искали его в замке, в пальмовом саду, у источника. В итоге мы послали наших людей на поиски, и они вернулись с арабами, рассказавшим нам, что сразу после выхода он уехал к северу через облупившиеся холмики, по направлению к Джебель Друз. Рядовые не знали наших планов, ненавидели его и были рады видеть его отъезд; но то была дурная весть для нас.

Из трех наших альтернатив Ум-Кейс был отвергнут; без Абд эль Кадера стала недоступна вади Халид: это значило, что мы были вынуждены испытать удачу у моста Телль эль Шехаб. Чтобы добраться до него, нам следовало пересечь открытые пространства между Ремте и Дераа. Абд эль Кадер ушел к противнику, имея информацию о наших планах и численности. Турки, если предпримут разумные предосторожности, могут поймать нас в ловушку у моста. Мы держали совет с Фахадом и решили все равно продолжать, полагаясь на обычную некомпетентность нашего противника. Это решение не было уверенным. Когда мы принимали его, солнце казалось не таким сверкающим, и Азрак — не таким удаленным от опасности.

На следующее утро мы задумчиво свернули по каменистой долине и через хребет в вади Эль Харит, зеленая долина которой до боли напоминала некоторые места на моей родине. Али с радостью смотрел на богатую пастбищами долину, носящую его фамильное имя, и был рад не меньше наших верблюдов, когда мы нашли прозрачные водоемы с дождевой водой, собравшейся в последнюю неделю во впадинах среди кустов. Мы остановились и использовали это открытие для завтрака, сделав долгий привал. Адхуб ушел с Ахмедом и Авадом на поиски газелей. Он вернулся с тремя. Так что мы задержались еще дольше и приготовили обед — пиршество из мягких кусков мяса, изжаренных на шомполах, пока внешняя сторона не становилась черной как уголь, в то время как сердцевина оставалась сочной и вкусной. Те, кто пребывал в пустыне, любили ее случайные дары, и к тому же в этом путешествии не было большой охоты продолжать путь, так что каждая задержка была радостью.

К несчастью, мой отдых был испорчен обязанностью вершить правосудие. Вражда между Ахмедом и Авадом в этой погоне за газелями разразилась поединком. Авад прострелил головной шнур Ахмеда; Ахмед продырявил покрывало Авада. Я разоружил их и во всеуслышание приказал отрезать каждому большой палец и мизинец на правой руке. Ужас перед этой карой привел их к мгновенному, неистовому публичному примирению с поцелуями. Немного спустя все мои люди пришли свидетельствовать, что проблема исчерпана. Я передал дело Али ибн эль Хуссейну, который отпустил их на поруки, скрепив обещание по древнему любопытному обычаю среди кочевников — по голове ударяли снова и снова краем увесистого кинжала, пока кровь не потечет до пояса. На голове оставались болезненные, но не опасные раны, которые сначала болью, а впоследствии оставшимся шрамом напоминали потенциальному ослушнику об обещании, которое он дал.

Мы двигались снова по прекрасной дороге через роскошную для верблюдов местность, пока в Абу Савана не нашли кремнистую впадину, до краев полную вкусной, чистой дождевой водой, в узком канале, двух футов в глубину и, вероятно, десяти в ширину, но полмили в длину. Это место могло служить точкой отправления для нашего рейда против моста. Чтобы убедиться в безопасности, мы проехали еще несколько ярдов, к вершине каменистого холма, и оттуда узрели внизу отступающий отряд черкесских всадников, которых выслали турки, чтобы доложить, не занял ли кто место у воды. Они опередили нас, к взаимной нашей выгоде, на пять минут.

На следующее утро мы наполнили мехи для воды, поскольку пить было бы нечего отсюда до самого моста; и затем, не торопясь, шагали, пока пустыня не закончилась низменностью в три фута у края чистой равнины, которая простиралась прямо до железнодорожных путей в нескольких милях отсюда. Мы остановились на закате, чтобы иметь возможность пересечь его. Мы планировали тайно проскользнуть там и спрятаться у дальних подножий холмов под Дераа. Весной эти холмы были полны пасущихся овец, поскольку дожди покрывали их низкие склоны свежей травой и цветами. С приходом лета они высыхали и пустели, разве что появлялись на них случайные путники или безвестные скитальцы. Мы могли твердо рассчитывать, что заляжем на день в их складках, и нас не потревожат.

Мы превратили наш привал в лишнюю возможность поесть, так как торопливо съедали все, что могли, как только предоставлялся случай. Это облегчало нашу поклажу и отвлекало от мыслей: но, даже учитывая перерыв на еду, день тянулся долго. Наконец зашло солнце. Равнина дрогнула, когда темнота, что собиралась целый час среди холмов перед нами, медленно разошлась и потопила их. Мы забрались в седло. Два часа спустя, после быстрого перехода по гравию, Фахад и я, ехавшие разведчиками впереди, пришли к рельсам; и без труда нашли каменистое место, где наш караван не оставил бы следов. Турецкие караульные были явно на отдыхе, что значило — Абд эль Кадер еще не принес сюда паники своими новостями.

Мы ехали с другой стороны путей час за часом, и затем погрузились в слабо скалистую низменность, полную сочных растений. Это была Гадир эль Абьяд, рекомендованная Мифлехом для засады. Мы приняли на веру его удивительные слова, что мы в укрытии, и легли среди наших нагруженных животных или рядом с ними, чтобы немного поспать. День покажет, насколько мы укрыты и спрятаны.

Пока рассветало, Фахад подвел меня к краю нашей ямы (около пятнадцати футов высотой), и оттуда мы смотрели прямо через луг, медленно спускающийся к рельсам, которые, казалось, были в пределах выстрела. Это место было близко и потому неудобно, но лучшего места сухур не знали. Нам пришлось простоять там весь день. Каждый раз, когда о чем-то докладывали, люди бежали смотреть, а над низким берегом вырастал неровный частокол голов. Кроме того, пасущиеся верблюды требовали много сторожей, чтобы они, заблудившись, не вышли на видное место. Когда проходил патруль, нам приходилось вести себя очень осторожно, чтобы контролировать животных, поскольку, если бы хоть одно из них взревело или захрапело, это привлекло бы внимание врага. Вчерашний день длился долго: сегодняшний — еще дольше: мы не могли есть, так как нашу воду следовало ревностно беречь, ведь до завтра ее было в обрез. Само сознание этого внушало нам жажду.

Али и я работали над последними приготовлениями к нашей поездке. Мы были прикованы к этому месту до заката; и должны были добраться до Телль эль Шехаба, взорвать мост и отправиться назад, на восток железной дороги, до рассвета. Это означало поездку по меньшей мере на восемьдесят миль за тринадцать часов, в темноте, включая подготовительные подрывные работы. Такое представление было превыше возможностей большинства индийцев. Они не были хорошими всадниками и утомили своих верблюдов в походе из Акабы. Любой араб, щадя свое животное, мог привести его домой в неплохом состоянии после тяжелой работы. Индийцы сделали все, что могли; но дисциплина их кавалерийской тренировки утомила их и животных в наших легких переходах.

Поэтому мы собрали шесть лучших всадников и посадили их на шесть лучших верблюдов с Хассан Шахом, их офицером, великодушнейшим человеком, чтобы вести их. Он решил, что этот маленький отряд лучше всего вооружить лишь одним пулеметом «виккерс». Это было очень серьезным уменьшением нашей наступательной силы. Чем больше я думал, тем меньше шансов, казалось мне, было у этого нашего ярмукского плана.

Бени-сахр были боевыми людьми, но мы не доверяли серахин. Поэтому Али и я решили сделать бени-сахр под началом Фахада нашим штурмовым отрядом. Мы оставили несколько серахин стеречь верблюдов, пока остальные потащат гремучий студень для нашего пешего нападения на мост. Чтобы провести поспешную доставку взрывчатки по крутым склонам холмов в темноте, мы распределили ее на тридцатифунтовые куски, которые положили для видимости каждый в собственный белый пакет. Вуд взял на себя перемещение студня и испытал редкостную головную боль, как все, кто обращался с ним. Это помогло скоротать время.

Мою охрану следовало тщательно распределить. По одному хорошему всаднику было прикомандировано к менее опытным местным людям, достоинством которых было знание местности; пары, составленные таким образом, были приставлены к тому или другому из моих иностранных подопечных, с инструкциями держаться рядом всю ночь. Али ибн эль Хуссейн взял шестерых из своих слуг, и отряд довершили двадцать бенисахр и сорок серахин. Мы оставили хромых и слабых верблюдов позади в Абьяде, на попечении оставшихся людей, с указанием возвращаться в Абу Савана до завтрашнего рассвета и ждать там наших новостей. Двое из моих людей подхватили внезапную болезнь, которая лишила их способности ехать с нами. Я освободил их на всю ночь, а впоследствии — и совсем освободил от всяких обязанностей.

Прямо на закате мы распрощались с ними и вышли по нашей долине, чувствуя постыдное побуждение не выходить вовсе. Темнота сгущалась, когда мы ехали через первый хребет и свернули к западу, на покинутую дорогу паломников, борозды которой служили нам лучшими проводниками. Мы зашли в неровную холмистую местность, когда люди перед нами внезапно рванулись вперед. Мы последовали за ними и увидели, как они обступили испуганного разносчика с двумя женами и двумя ослами, нагруженными изюмом, мукой и покрывалами. Они шли в Мафрак, на станцию прямо за нами. Это было неудобством, и, наконец, мы приказали доставить их в лагерь и отрядили одного сирхани проследить, чтобы они не сбежали; он должен был отпустить их на рассвете и скрыться за железной дорогой в Абу Савана.

Мы шли рысью по местности, теперь в абсолютной темноте, пока не увидели блеск белых борозд на дороге паломников. Это была та самая дорога, по которой арабы ехали со мной из Рабега, в мою первую ночь в Аравии. С тех пор за двенадцать месяцев мы отвоевали около двенадцати сотен ее километров, вдоль Медины и Хедии, Дизада, Мудоввары и Маана. Оставалось немного до ее начала в Дамаске, где наше вооруженное паломничество должно было закончиться.

Но мы были настороже той ночью; наши нервы были потрясены бегством Абд эль Кадера, единственного предателя на нашей памяти. Если бы мы рассчитывали справедливо, мы бы поняли, что у нас был шанс, несмотря на это; но у нас не было настроения для бесстрастных суждений, и мы, наполовину отчаявшиеся, думали, что Арабское движение никогда не войдет в свою последнюю стадию, но останется еще одним примером, караваном, который пламенно выступил к заоблачной цели и умирал по одному в пустыне, не достигнув и тени своей цели.

Какой-то пастух, а может, и не пастух, рассеял эти мысли, выстрелив из винтовки по нашему каравану, тихо приблизившись, неразличимый во тьме. Он сильно промазал, но начал кричать во весь голос, в крайнем ужасе, и, убегая, стрелял раз за разом в нашу коричневую массу.

Мифлех эль Гомаан, который вел нас, сильно отклонился от дороги и слепой рысью провел нашу извилистую колонну вниз по склону, над крутым обрывом вокруг выступа холма. Там мы провели еще одну мирную непотревоженную ночь, и двинулись вперед в стройном порядке под звездами. В следующий раз тревогу принесла собака, лающая слева, а затем — верблюд, неожиданно выросший на дороге. Он, однако, заблудился и был без седока. Мы двинулись снова.

Мифлех заставил меня ехать рядом с ним, называя «арабом», чтобы мое знаменитое имя не выдало меня незнакомцам во тьме. Мы сходили в очень плотную впадину, когда почуяли запах пепла, и смутная фигура женщины выскочила из кустов у дороги и с визгом бросилась прочь. Видимо, это была цыганка, так как ничего не последовало. Мы пришли к холму. На вершинах была деревня, которая манила нас, когда мы были еще далеко. Мифлех отклонился вправо, через широкую полосу пашни; мы пробирались по ней медленно, скрипя седлами. На краю гребня мы остановились.

Вдали, к северу, под нами были несколько сверкающих скоплений огней. Это были вспышки станции Дераа, освещенной для движения армии; и мы почувствовали нечто успокаивающее, но немного нахальное в этом неведении турок о нас. (В отместку мы сделали эту их иллюминацию последней, так как станция Дераа со следующего дня погрузилась во тьму на целый год, пока не пала). Тесной группой мы подъехали влево по верху, и по длинной долине — на равнину Ремте, в деревне на которой горел случайный красный огонек, в темноте, на северо-востоке. Дорога стала ровной; но это была наполовину вспаханная земля, очень мягкая, с лабиринтом борозд, и наши верблюды погружались в нее по щетки и шли с большим трудом. Тем не менее, нам пришлось ускорить шаг, поскольку происшествия и тяжелый путь заставили нас задержаться. Мифлех принудил своего упирающегося верблюда перейти на рысь.

Я был на лучшем животном, чем большинство, на рыжей верблюдице, что вела нашу процессию в Бейду. Это было высокое животное, загребающее ногами, с огромным шагом, похожим на движения поршня, который было трудно выдерживать: мерный, но не полностью машинальный, потому что она ободрялась в постоянных усилиях, приводивших ее к главе линии. Там, перегнав всех соперников, она умеряла свои амбиции и шла солидным шагом, длиннее нормального на несколько дюймов, но не отличаясь от других животных, кроме того, что ее походка внушала уверенное чувство бесконечного запаса сил и выносливости. Я отъехал назад к рядам и приказал им идти вперед быстрее. Индийцы, с деревянной посадкой, как на лошадях, делали все, что могли, как и большинство из нас; но земля была такой плохой, что величайшие усилия приносили мало пользы, и, пока шли часы, отставал то один всадник, а за ним и другой. Потому я выбрал тыловую позицию, вместе с Али ибн эль Хусейном, что ехал на редкостной старой верховой верблюдице. Ей было, наверное, лет четырнадцать, но она не сникла и не дрогнула на протяжении всей ночи. Опустив голову, она шаркала быстрой поступью Неджда, выбрасывая колени, что было так легко для всадника. Наша скорость и палки портили жизнь людям и верблюдам, которые плелись в хвосте.

Вскоре после девяти мы выбрались с пашни. Дорога должна была улучшиться, но начал накрапывать дождь, и заросшая травой поверхность стала скользкой. Верблюд одного сирхани упал. Всадник сразу же поднял его и рысью бросился вперед. Один из бени-сахр свалился. Он тоже не получил повреждений и спешно вернулся в седло. Затем мы нашли одного из слуг Али, стоящего рядом с застывшим верблюдом. Али зашипел на него, и когда парень забормотал извинения, со всей силы ударил его по голове своей тростью. Верблюд в ужасе рванулся вперед, и раб, вцепившись в заднюю луку седла, смог броситься в седло. Али преследовал его градом ударов. Мустафа, из моих людей, неопытный ездок, падал дважды. Авад, его товарищ, каждый раз ловил его повода и помогал ему взобраться снова, прежде чем мы настигали их.

Дождь прекратился, и мы пошли быстрее. Теперь вниз по холму. Внезапно Мифлех, поднявшись в седле, ударил палкой по воздуху над головой. Острый металлический звук в ночи показал, что мы были под телеграфной линией в Мезериб. Затем серый горизонт перед нами стал отдаляться. Мы, казалось, ехали по изгибу земляной арки, с нарастающей тьмой по сторонам и спереди. До наших ушей дошел слабый вздох, как будто ветер в деревьях, очень далекий, но продолжительный и медленно нарастающий. Это, видимо, был большой водопад под Телль эль Шехабом, и мы уверенно двинулись вперед.

Через несколько минут Мифлех натянул поводья своей верблюдицы и очень мягко ударил ее по шее, чтобы она опустилась на колени. Он соскочил, пока мы остановились рядом с ней на этой платформе, заросшей травой, около беспорядочной пирамиды камней. Позади нас из черноты поднимался громкий рев реки, который долго шумел в ушах. Это был край горловины Ярмука, а мост лежал прямо справа под нами.

Мы помогли индийцам спуститься со своих нагруженных верблюдов, чтобы ни один звук не выдал нас посторонним ушам, затем собрались, перешептываясь, на клейкой траве. Луна еще не была над Хермоном, но ночь была лишь наполовину темной, обещая рассвет, в причудливых клочьях изорванных облаков, плывущих по синеватому небу. Я приготовил взрывчатку для пятнадцати носильщиков, и мы вышли. Бени-сахр под началом Адхуба потонули в темноте на склонах перед нами, разведывая путь. Дождь сделал крутой спуск предательским, и, только вцепляясь в землю пальцами босых ног, могли мы твердо устоять. Двое или трое тяжело упали.

Когда мы были на самой твердой части, где скалы были изрезаны, изломаны, новый шум с равнины добавился к реву водопада, так как вверх медленно, с лязгом шел поезд из Галилеи, реборды его колес визжали на поворотах, и пар от пыхтящего паровоза поднимался в скрытые глубины ущелья призрачными выдохами. Серахин отстали. Вуд повел их за нами. Фахад и я уклонились вправо, и в свете огня топки мы увидели открытые вагоны и в них — людей в хаки, возможно, военнопленных, отправляемых в Малую Азию.

Еще чуть дальше; и наконец под ногами мы увидели что-то еще более черное в обрывистой черноте долины, и на другом конце — вспышку мерцающего света. Мы остановились, чтобы исследовать ее через бинокль. Это был мост, видимый с этой высоты, как на плане местности, со сторожевой палаткой, разбитой под тенистой стеной противоположного берега, на гребне которого располагалась деревня. Все было тихо, кроме реки; все было недвижимо, кроме пляшущего у палатки пламени.

Вуд, который должен был спуститься, только если бы меня ранили, подготовил индийцев к уничтожению сторожевой палатки, если бой станет всеобщим; в это время Али, Фахад, Мифлех и остальные, с бени-сахр и носильщиками взрывчатки, ползли вперед, пока мы не нашли тропу старой постройки, ведущую к ближайшей опоре. Мы прокрались вдоль нее одной колонной, в коричневых покрывалах и перепачканных землей одеждах идеально сливаясь с известняком над нами и впадинами внизу, пока не достигли путей, прямо перед поворотом к мосту. Там вся толпа остановилась, а я пополз дальше с Фахадом.

Мы добрались до голой опоры и направились вперед, лицом в тени рельсов, и вот чуть не прикоснулись к серому скелету подвесных ферм моста, увидев одинокого часового, склоненного над другой опорой, в шестидесяти ярдах через залив. Пока мы смотрели, он начал медленно двигаться взад-вперед, взад-вперед перед своим костром, даже не ступая на головокружительный мост. Я лежал, уставившись на него, зачарованный, будто не имел ни одного плана, беспомощный, а Фахад прополз назад к стене опоры, где она ясно виднелась со стороны холмов.

От этого не было никакого толку, так как я хотел атаковать сами фермы, поэтому я уполз, чтобы привести носильщиков гремучего студня. Прежде чем я добрался до них, громко стукнула упавшая винтовка, и от берега послышалась возня. Часовой застыл и взглянул в сторону шума. Он увидел наверху, в зоне света, которым восходящая луна медленно осияла горловину, пулеметчиков, которые взбирались на новую позицию в тающей тени. Он громко позвал, затем поднял винтовку и выстрелил, крича охране.

Мгновение — и все пришло в полный беспорядок. Невидимые бени-сахр, которые сидели вдоль узкой тропы у нас над головами, бросились назад как попало. Охрана кинулась в траншеи и открыла беглый огонь на наши вспышки. Индийцы, застигнутые в движении, не могли привести свои «виккерсы» в боевую готовность, чтобы изрешетить палатку, пока она не опустеет. Поднялась всеобщая пальба. Очередям турецких винтовок, отзывавшимся эхом в теснине, вторили удары пуль по скалам позади нашего отряда. Носильщики-серахин узнали от моей охраны, что, если в студень попадет пуля, он взорвется. Поэтому, когда вокруг загремели выстрелы, они побросали мешки через обрыв и сбежали. Али спрыгнул вниз к Фахаду и мне, стоявшим в тени опоры, незамеченными, но с пустыми руками, и рассказал, что теперь взрывчатка где-то в глубоком ущелье.

Нечего было и думать собирать ее, когда кругом такое пекло, и вот мы, задыхаясь, поспешили вверх, без происшествий, по горной тропе под огнем турок, на вершину. Там мы встретили взбешенного Вуда с индийцами и сказали им, что все пропало. Мы поспешили назад к пирамиде, куда серахин тряслись на своих верблюдах. Мы как можно скорее последовали за ними и бросились рысью, пока выстрелы турок еще трещали на дне долины. В Турра, ближайшей деревне, услышали шум и присоединились к нему. Проснулись другие деревни, и по всей равнине начали загораться огни.

Мы нагнали отряд крестьян, возвращающихся из Дераа. Серахин, в отвращении от роли, которую они сыграли (или от того, что я им наговорил в пылу бегства), искали неприятностей и ограбили их догола.

Жертвы бросились прочь в лунном свете вместе со своими женщинами, издавая надрывающие уши арабские призывы о помощи. В Ремте их услышали. Всеобщие вопли оттуда перебудили в окрестностях всех, кто до сих пор еще спал. Их верховые вышли в погоню за нашим флангом, и на целые мили в поселениях люди стояли на крышах и стреляли очередями.

Мы оставили обидчиков-серахин с их добычей, ставшей им обузой, и поехали дальше в мрачном молчании, держась вместе, насколько могли, в порядке, в то время как мои обученные люди проявляли чудеса, помогая тем, кто падал, или сажая позади себя тех, чьи верблюды были слишком тяжело ранены, чтобы идти вперед рысью. Земля была все еще грязной, и путь через вспаханные полосы — еще труднее, чем обычно; но позади была погоня, и она пришпоривала нас и наших верблюдов в напряжении, как и банда, преследующая нас до убежища среди холмов. Наконец мы достигли их и срезали путь по лучшей дороге, к безопасности, но скакали на наших изнуренных верблюдах как можно быстрее, так как близился рассвет. Постепенно шум позади умолк, и последние отставшие дошли до места, собравшись вместе, как для атаки, а мы с Али ибн эль Хуссейном подгоняли их с тыла.

Рассвет застал нас, когда мы ехали к железной дороге, теперь Вуд, Али и вожди были впереди, чтобы проверять путь, забавляясь перерезанием телеграфа, во многих местах, по которым шла наша процессия. Мы пересекли рельсы прошлой ночью, чтобы взорвать мост в Телль эль Шехаб и этим отрезать Палестину от Дамаска, а теперь мы, после всех наших мук и риска, перерезаем телеграф в Медину! Пушки Алленби, все еще сотрясающие воздух вдали, справа от нас, были горькими свидетелями поражения, что мы потерпели.

Серый рассвет пришел, в мягких тонах, предвещавших серый моросящий дождь, и дождь последовал, такой слабый и безнадежный, что он, казалось, высмеивал нас, на разбитых ногах трусивших к Абу Савана. На закате мы достигли длинного водоема; и там оставшиеся из нашего отряда подробно расспрашивали нас о деталях нашего поражения. Мы были дураками, все в равной степени дураками, и наш гнев был бесцельным. Ахмед и Авад вновь подрались; молодой Мустафа отказался готовить рис; Фаррадж и Дауд колотили его, пока он не начал кричать; Али приказал избить двоих своих слуг; и никто ни из нас, ни из них не заботился о том. Наши души были сломлены провалом, и наши тела устали после сотни напряженных миль по плохой местности, по плохой погоде, от заката до заката без привала и без еды.

Еда должна была стать нашим следующим занятием, и мы держали совет под холодным проливным дождем, решая, что мы можем сделать. Чтобы не слишком загружаться, мы взяли из Азрака рацион на три дня, которого нам хватало до сегодняшней ночи; но мы не могли возвращаться с пустыми руками. Бени-сахр алкали чести, а честь серахин слишком пострадала, чтобы они не искали новых приключений. У нас еще остался запасной пакет — тридцать фунтов студня, и Али ибн эль Хуссейн, который слышал о представлениях, устроенных под Мааном, и был таким же арабом, как и любой араб, сказал: «Давайте взорвем поезд». Его слова приветствовала всеобщая радость, и все смотрели на меня; но я не мог сразу разделить их надежды.

Взрывать поезда — точная наука, требующая тщательной работы и достаточного отряда с пулеметами на позиции. Если делать это как попало, это может стать опасным. На этот раз сложность была в том, что артиллеристами в нашем распоряжении были индийцы, которые хороши на сытый желудок, но лишь наполовину полезны в холоде и голоде. Я не предполагал втянуть их без пищи в авантюру, которая займет неделю. Заставить голодать арабов — это не было жестоко. От нескольких дней поста они бы не умерли и сражались бы на пустой желудок так же, как всегда; а если бы дела пошли плохо, еще оставались верховые верблюды, чтобы убить их и съесть; но индийцы, хоть и мусульмане, отвергали верблюжье мясо из принципа.

Я разъяснил эти диетические тонкости. Али сразу сказал, что мне достаточно будет взорвать поезд, оставив его и арабов с ним, чтобы сделать все возможное и разгромить его без поддержки пулеметов. Поскольку в этом округе, где никто ничего не подозревал, мы могли нарваться на снабженческий поезд, наполненный только штатскими или малой охраной из солдат запаса, я согласился рискнуть. Решение было встречено аплодисментами. Мы сели в круг, завернувшись в покрывала, чтобы расправиться с оставшейся пищей — очень поздний и холодный ужин (дождь промочил нам все топливо, и было невозможно разжечь костер), слегка успокоившись, когда увидели возможность еще одной попытки.

На рассвете, вместе с теми из арабов, кто не годился для будущего дела, индийцы отправились прочь, в Азрак, несчастные. Они выходили в эту местность со мной в надеждах на настоящее военное предприятие; и сначала увидели суматоху вокруг моста, а теперь теряли долгожданный поезд. Это было для них тяжело; и, чтобы смягчить удар почетом, я попросил Вуда сопровождать их. Он согласился, после недолгого спора, ради них; но это оказалось мудрым и для него самого, так как болезнь, что его беспокоила, начала переходить в ранние признаки пневмонии.

Остальные из нас, около шестидесяти человек, повернули назад, к железной дороге. Никто из них не знал местности, так что я повел их в Минифир, где с Заалом мы проводили подрывные работы весной. Изгибистая вершина холма была превосходным наблюдательным постом, лагерем, пастбищем и дорогой к отступлению, и мы сидели там, на старом месте, до захода солнца, дрожа и глядя на бескрайнюю равнину, что простиралась, как карта, до скрытых за облаками вершин Джебель Друз, с Умель Джемель и подобными ей деревушками, видневшимися на ней, как кляксы, сквозь дождь.

На первом закате мы сошли, чтобы заложить мину. Перестроенный кульверт на 172 километре все еще казался самым подходящим местом. Пока мы стояли там, послышался грохот, и сквозь сгущающуюся тьму и туман вдруг появился поезд из-за северного поворота, всего за двести ярдов от нас. Мы спрятались под длинную арку и слышали, как он катится над головой. Это злило нас; но, когда путь был снова чист, мы приступили к закапыванию заряда. Вечер был противным и холодным, на долину изливались потоки дождя.

Арка была солидным каменным строением, с пролетами по четыре метра, и стояла над галечным руслом, поднимавшимся к нашей вершине. Зимние дожди прорыли в нем канал в четыре фута глубиной, узкий и извилистый, который служил нам великолепным подходом до трехсот ярдов к путям. Затем овраг расширялся и шел прямо к кульверту, открывая взгляду все, что было на рельсах.

Мы тщательно спрятали взрывчатку на венце арки, глубже, чем обычно, под затяжку, чтобы патрули не почувствовали под ногами его студенистую мягкость. Провода вывели на берег, в галечное русло водного потока, где спрятать его было недолго, и настолько далеко, насколько мы смогли дотянуться. К несчастью, это составляло всего шестьдесят ярдов, так как в Египте были перебои с изолированным кабелем, и большего в нашем распоряжении не было, когда выходила наша экспедиция. Шестидесяти ярдов было достаточно для моста, но мало для поезда: однако конец провода пришелся как раз на маленькие кусты около десяти дюймов высотой, на краю русла, и мы зарыли его возле этого удобного ориентира. Было невозможно оставить их соединенными с взрывателем как следует, поскольку место было приметным, в том числе и для постоянных патрулей, делавших обходы.

Из-за слякоти работа заняла больше времени, чем обычно, и был почти рассвет, когда мы закончили. Я ждал на сквозняке под аркой, пока не начался день, мокрый и промозглый, а затем я обошел всю потревоженную нами территорию, потратив еще полчаса, стирая все следы, набрасывая вокруг листья и сухую траву, поливая разбитую грязь из мелкой лужи поблизости. Потом мне махнули, что подходит первый патруль, и я ушел к остальным.

Прежде чем я добрался до них, они были уже внизу, на подготовленных позициях, растянувшись вдоль по каждой стороне гор и водораздела. С севера подходил поезд. Хамад, высокий раб Фейсала, взял взрыватель, но, прежде чем он добрался до меня, порожний поезд из закрытых вагонов промчался мимо. Дожди на равнине и плотный утренний туман скрывали его от глаз наших часовых, пока не стало слишком поздно. Этот второй провал огорчил нас еще больше, и они начали говорить, что в этот раз все идет не так, как надо. Такое заявление таило в себе риск стать прелюдией к обнаружению дурного глаза; и, чтобы отвлечь внимание, я предложил поставить новых наблюдателей: одного к развалинам на севере, другого — к крупной пирамиде на южном гребне.

Остальные, не позавтракав, вынуждены были притворяться, что не голодны. Все проделали это с удовольствием, и мы некоторое время бодро сидели на земле и жались друг к другу, чтобы согреться, рядом с нашими пыхтящими и исходящими паром верблюдами в качестве бруствера. От влаги их шерсть закурчавилась, как овчина, так что у них был странный взъерошенный вид. Когда дождь прекращался, а это бывало часто, холодный стонущий ветер тщательно выискивал у нас незащищенные места. Через некоторое время наши мокрые рубашки оказались клейкими и неудобными. У нас было нечего есть, нечего делать и негде сесть, кроме как на мокрые скалы, на мокрую траву или в грязь. Однако эта стойкая погода напоминала мне, что она может задержать наступление Алленби на Иерусалим и отнять у него крупную возможность. Такое большое несчастье для нашего льва было почти ободрением для мышей. Мы можем быть партнерами в следующем году.

И при лучших обстоятельствах ждать действий было тяжело. Сегодня это было отвратительно. Даже вражеские патрули ковыляли вдоль, не обращая ни на что внимания, безучастно глядя вокруг сквозь дождь. Наконец около полудня, в промежутке хорошей погоды, часовой на южной вершине бешено замахал покрывалом, подавая знак, что идет поезд. Мы вмиг добрались до своих позиций, так как последние часы просидели на корточках в канаве рядом с путями, чтобы не упустить еще один шанс. Арабы заняли укрытие, как положено. Я взглянул на их засаду со своей огневой точки и не увидел ничего, кроме серых склонов гор.

Я не мог услышать, как идет поезд, но верил этому и стоял на коленях наготове, наверное, полчаса, когда напряжение стало невыносимым, и я дал сигнал узнать, что происходит. Они послали сказать, что поезд подходит очень медленно, и он очень длинный. У нас разгорелся аппетит. Чем длиннее поезд, тем больше будет пожива. Затем пришло известие, что он остановился. И снова пошел.

В конце концов, около часа дня я услышал его пыхтение. Паровоз был явно неисправен (все эти поезда на дровяном топливе были паршивые), и везти тяжелый груз в гору оказалось превыше его сил. Я залег за моим кустом, пока он медленно вползал в поле зрения через южный отрезок, и вдоль по берегу, у меня над головой, к кульверту. Первые десять вагонов были открытыми и переполнены солдатами. Однако снова было слишком поздно выбирать, и когда паровоз был прямо над миной, я нажал рукоятку взрывателя. Ничего не произошло. Я дергал ее вверх-вниз, четыре раза.

Никаких результатов; и я осознал, что взрыватель вышел из строя, а я стою на коленях на голом берегу, и в пятидесяти ярдах от меня медленно ползет поезд, полный турецких войск. Куст, что казался высотой в фут, как будто съежился и стал меньше, чем фиговый листок, и я почувствовал себя самым заметным объектом на местности. За мной была открытая долина, в двухстах ярдах до укрытия, где мои арабы ждали и удивлялись, что со мной. Было невозможно спастись бегством туда, иначе турки сошли бы с поезда и прикончили нас. Если же я буду сидеть смирно, есть надежда, что меня не примут во внимание как прохожего бедуина.

И вот я сидел там, цепляясь за жизнь, пока восемнадцать открытых вагонов, три закрытых и три офицерских купейных вагона тащились мимо. Паровоз пыхтел все медленнее и медленнее, и я каждую минуту думал, что он сломается. Солдаты не обращали на меня большого внимания, но офицеры заинтересовались и вышли на маленькие платформы сзади своих вагонов, показывая и глядя на меня. Я помахал им в ответ, нервно осклабившись, чувствуя, что пастух из меня никудышный — в наряде из Мекки и с витым золотым шнуром вокруг головы. Возможно, из-за следов грязи, сырости и их неведения мой внешний вид для них сгодился. Край тормозного вагона медленно исчез за отрезком на севере.

Когда он ушел, я вскочил, закопал свои провода, схватил злополучный взрыватель и бросился, как заяц, к холмам, в безопасное место. Там я перевел дух и осмотрелся, увидев, что поезд наконец, встал. Он ждал в пятистах ярдов за миной, примерно час, чтобы развести пары, а тем временем патруль офицеров вернулся и очень тщательно обыскал землю, где я сидел. Однако провода были спрятаны как следует; они ничего не нашли, паровоз снова собрался с духом, и они скрылись.

Мифлех чуть не плакал, думая, что я намеренно пропустил поезд; и, когда я рассказал серахин о настоящей причине, они сказали: «Нет нам удачи». Что касается прошлого, они были правы, но они имели в виду пророчество на будущее, и я саркастически упомянул об их храбрости на мосту неделю назад, намекая, что может быть, это племя предпочитает сидеть и сторожить верблюдов? Сразу поднялся шум, серахин яростно нападали на меня, бени-сахр защищали. Али услышал возню и прибежал к нам.

Когда мы успокоились, первоначальное уныние было наполовину забыто. Али благородно поддержал меня, хотя бедняга был весь синий от холода и дрожал в приступе лихорадки. Он клялся, что их предок, Пророк, даровал шерифам способность к «ясновидению», и он знал, что удача повернется к нам. Это успокоило их; первое доказательство удачи пришло, когда я, в грязи, не имея другого инструмента, кроме кинжала, открыл коробку взрывателя и заставил электрическую передачу сработать, как положено, еще раз.

Мы вернулись на наш наблюдательный пост у проводов, но ничего не происходило, и вечер спустился, принося новый шквал ветра и отвращения, все вокруг ворчали. Поезда не было; слишком сыро было, чтобы разжигать костер; единственной потенциальной пищей были верблюды. Сырое мясо никого этой ночью не прельщало; итак, нашим животным суждено было дожить до утра.

Али лежал на животе — в этом положении меньше чувствовались муки голода — в лихорадке пытаясь заснуть. Хазен, слуга Али, отдал ему свое покрывало, чтобы укрыть поплотнее. На время я взял Хазена под свое, но вскоре почувствовал, что под ним слишком уж людно. Поэтому я оставил покрывало ему и сошел вниз, чтобы подсоединить взрыватель. Затем я провел ночь там, один, под поющими телеграфными проводами, не испытывая большого желания спать, таким мучительным был холод. Ничего не происходило долгие часы, и рассвет, оказавшийся сырым, казался даже безобразнее обычного. Нам до смерти опротивел Минифир, и железная дорога, и наблюдение за поездами, и их разрушение тоже. Я взобрался к остальным, когда ранний патруль начал обыскивать рельсы. Затем день немного прояснился. Али проснулся, сильно освеженный, и его новый настрой ободрил нас. Хамад, раб, извлек несколько палок, которые он держал под одеждой у самого тела всю ночь. Они были почти сухими. Мы наскребли немного гремучего студня, и при его жарком пламени развели костер, в то время как сухур поспешно убили чесоточного верблюда, которого было меньше всех жалко из наших верховых животных, и начали траншейными инструментами разделывать его на неуклюжие куски.

Как раз в этот момент часовой с севера закричал о поезде. Мы бросили костер и, задыхаясь, пробежали шестьсот ярдов вниз по холму, на нашу старую позицию. По изгибу дороги, свистя изо всех сил, шел поезд, великолепный поезд с двумя паровозами и двенадцатью пассажирскими вагонами, на полной скорости спускаясь под гору. Я нажал рукоятку, когда первое ведущее колесо первого паровоза было над миной, и взрыв произошел ужасающий. Земля брызнула черным мне в лицо, и меня завертело, я вдруг оказался на земле, рубаха моя была разорвана до плеча, и кровь капала с длинных неровных царапин на левой руке. Между коленями у меня лежал взрыватель — расплющенный и перекрученный кусок железа, покрытый сажей. Передо мной лежала ошпаренная, дымящаяся верхняя половина человека. Когда я пригляделся сквозь пыль и дым от взрыва, весь бойлер первого паровоза, казалось, отсутствовал.

Я тупо подумал, что пора уходить в укрытие; но, когда я двинулся, то ощутил сильную боль в правой ноге, из-за которой мог только хромать, мотая головой от потрясения. Двигаясь, я начал разбираться в этом смятении, пока ковылял к верхней долине, откуда арабы теперь быстро стреляли в переполненные вагоны. У меня кружилась голова, и я поддерживал свои силы, повторяя вслух по-английски: «Лучше бы этого не случалось».

Когда враг стал отвечать на наш огонь, я оказался между двумя сторонами. Али увидел, что я падаю, и, думая, что я тяжело ранен, выбежал вместе с Турки и еще двадцатью людьми бени-сахр и своих слуг мне на помощь. Турки заметили их и настигли выстрелами семерых в несколько секунд. Остальные одним броском оказались рядом со мной — в своем движении готовые модели для скульптора. Одежды из белого хлопка вздулись колоколом вокруг их стройных талий и лодыжек, безволосых загорелых тел; и кудряшки, заплетенные в длинные рожки над каждым виском, придавали им сходство с русскими танцорами.

Мы вместе вскарабкались в укрытие, и там я незаметно ощупал себя, обнаружив, что ни разу не был серьезно ранен; хотя, помимо синяков, царапин от обломков бойлера и сломанного пальца на ноге, у меня было пять разных следов от пуль (некоторые, как назло, глубокие), а одежда разорвана в клочья.

От водораздела мы могли оглядеться. Взрыв разрушил арку — вершину кульверта, и рама первого паровоза лежала за ней у ближнего подножия насыпи, по которой он скатился. Второй паровоз рухнул в провал и лежал поперек разрушенного тендера первого. Его станина была изогнута. Я оценил оба как не подлежащие ремонту. Второй тендер исчез с другой стороны, и первые три вагона, сложившись, врезались друг в друга, раскуроченные в куски.

Остальная часть поезда заметно сошла с рельсов, с покосившимися вагонами, врезавшимися друг в друга под всевозможными углами зигзагом вдоль путей. Один из них был салоном, украшенным флагами. В нем пребывал Мехмед Джемаль-паша, командующий войсками Восьмой Армии, спешивший защищать Иерусалим против Алленби. Его боевые лошади были в первом вагоне, его автомобиль — в хвосте поезда, и мы обстреляли его. Среди его штаба мы заметили упитанное духовное лицо и заключили, что это Ассад Шукаир, имам Ахмеда Джемаль-паши, отъявленный сводник, стоящий за турок. Так что мы палили в него, пока он не упал.

Но было ясно, что у нас мало шансов довершить разрушение. В поезде было около четырехсот человек, и выжившие, теперь оправившись от потрясения, были под прикрытием и повели плотную стрельбу против нас. В первую минуту наш отряд на северной шпоре горы закрылся и чуть не выиграл игру. Мифлех на своей лошади загнал офицеров из салона в нижнюю канаву. Он был слишком взбудоражен, чтобы остановиться и стрелять, и они убрались невредимыми. Арабы, что последовали за ним, обернулись, чтобы поднять кое-какие винтовки и медали, валявшиеся на земле, а затем — подобрать сумки и коробки с поезда. Будь у нас пулемет на позиции для обстрела дальней стороны — согласно моей практике минирования, ни один турок бы не скрылся.

Мифлех и Адхуб присоединились к нам на холме и спросили о Фахаде. Один из серахин сказал, что он повел первый бросок, пока я лежал, оглушенный, рядом со взрывателем, и был убит около него. Они показали его пояс и винтовку в доказательство, что он мертв, и что они пытались его спасти. Адхуб не сказал ни слова, но выскочил из оврага и побежал вниз по холму. Мы затаили дыхание до боли в легких, наблюдая за ним; но турки, казалось, его не видели. Через минуту он тащил тело из-за левого берега.

Мифлех вернулся к своей лошади, вскочил на нее и направил ее за шпору. Вместе они подняли недвижную фигуру на палках и вернулись. Пуля прошла через лицо Фахада, выбив четыре зуба и прострелив язык. Он потерял сознание, но пришел в себя, как раз перед тем, как Адхуб добрался до него, и пытался уползти на четвереньках, ослепленный кровью. Теперь он собрался с силами настолько, чтобы цепляться за седло. Итак, его посадили на первого найденного верблюда и увели сразу же.

Турки, видя, что мы так затихли, начали атаковать склон. Мы подпустили их на полпути, и затем выдали поток очередей, которые убили около двадцати и отбросили остальных назад. Земля вокруг поезда была усеяна мертвыми, и разбитые вагоны были переполнены; но они сражались на глазах у своего командующего войсками и неустрашимо начали пробираться вокруг шпоры, чтобы зажать нас с флангов.

Нас теперь осталось всего около сорока, и, очевидно, мы не могли ничего с ними поделать. И вот мы побежали группами вверх по небольшому руслу, сворачивая на каждом защищенном углу, задерживая их выстрелами наудачу. Малыш Турки сильно отличился своей быстротой и спокойствием, хотя его турецкий кавалерийский карабин с прямым стволом заставлял его высовываться так, что четыре пули пролетели сквозь его головной платок. Али злился на меня за медлительность. На самом деле свежие раны заставляли меня хромать, но, чтобы скрыть это от него, я притворялся, что просто любопытствую и изучаю турок. Такие последовательные передышки, когда я собирал силы для нового продвижения, оставляли его и Турки далеко позади остальных.

Наконец мы достигли вершины холма. Там каждый вскочил на ближайшего верблюда и рванул на полной скорости к востоку, в пустыню. Через час в безопасности мы разобрали наших животных. Великолепный Рахейль, несмотря на всеобщий переполох, увез с собой, привязав к луке седла, огромный горб верблюда, зарезанного, когда пришел поезд. Он дал нам повод для надлежащего привала в пяти милях оттуда, когда маленький отряд из четырех верблюдов появился в нашем направлении. Это был наш спутник, Матар, возвращавшийся из родной деревни в Азрак с грузом изюма и деревенских деликатесов.

Так что мы сразу остановились под большой скалой в вади Дулейль, где было бесплодное фиговое дерево, и приготовили первую еду за три дня. Там мы также перевязали Фахада, в сонной апатии от тяжелой раны. Адхуб, видя его слабость, взял один из новых ковров Матара, сложил его пополам, перекинув через верблюжье седло, связал концы, как крупные карманы, в один положили Фахада, а Адхуб заполз в другой в качестве противовеса, и верблюда повели на юг, к палаткам их племени.

В то же время увидели других раненых. Мифлех привел самых молодых парней в отряде и заставил их промыть раны своей мочой, как грубым антисептиком. Тем временем мы, уцелевшие, прохлаждались. Я купил еще одного чесоточного верблюда для дополнительного мяса, выплатил награды, компенсации родственникам убитых и раздал призовые деньги за шестьдесят-семьдесят винтовок, которые мы взяли. Это была небольшая добыча, но ей не следовало пренебрегать. Некоторые серахин, что пошли на дело без винтовок, способные только швырять бесполезные камни, имели теперь по две винтовки на каждого. На следующий день мы двинулись в Азрак, встретив там великолепный прием и хвастаясь — да простит нам Бог — что вышли победителями.

Дождь зарядил надолго, и вся местность промокла. Эта погода не благоприятствовала Алленби, и крупной атаки в этом году быть не могло. Тем не менее, чтобы закрепить наш прогресс, мы решили держаться в Азраке. Отчасти это была бы база для пропаганды, откуда распространится наше движение на Север: отчасти — центр разведки: отчасти — заграждение между Нури Шааланом и турками. Он не спешил заявить о себе только из-за своих сирийских богатств и возможного ущерба его соплеменникам, если они будут лишены своего естественного рынка. Пока мы жили бы в одном из его главных поместий, чувство стыда преграждало бы ему путь к врагу. Азрак располагался благоприятно для нас, и старая крепость была бы удобным штабом, если бы мы придали ей жилой вид, как бы сурова ни была зима.

Так я обосновался в ее южной башне у ворот и отрядил шесть моих ребят из Хаурана (которые не считали ручной труд бесчестием для себя) покрыть кустарником, пальмовыми ветками и глиной древние разбитые каменные балки, стоявшие под открытым небом. Али устроил себе квартиру в юго-восточной угловой башне, изготовив плотную крышу. Индийцы защитили от погоды свои комнаты на северо-западе. Припасы мы сложили на первом этаже западной башни, у небольших ворот, так как это было лучше всего уцелевшее и самое сухое место. Биаша выбрали место жительства подо мной у южных ворот. Итак, мы блокировали этот вход и сделали из него зал. Затем мы открыли крупную арку со двора в пальмовый сад и сделали скат, чтобы наши верблюды могли заходить внутрь каждый вечер.

Хассан Шаха мы назначили сенешалем. Как добрый мусульманин, первым делом он позаботился о небольшой мечети на площади. У нее не было половины крыши, и арабы загоняли овец в ее стены. Он послал двадцать своих людей, чтобы разгрести отбросы и вымыть полы дочиста. Тогда мечеть стала очень привлекательным местом для молений, местом, которое раньше было закрыто, посвященное одному Богу, но Время открыло его Мимолетности и ее служителям — ветрам, дождям и солнцу; их участие в почитании учило почитателей, как два превращаются в одно.

Следующим делом нашего предусмотрительного джемадара было приготовить позиции для пулеметов в верхних башнях, с вершин которых подступы были отданы на нашу милость. Затем он разместил часовых в правильном порядке (знаменательное и диковинное событие для Аравии), и их главной обязанностью стало закрывать задние ворота на заходе солнца. Дверь была уравновешенной глыбой базальта в фут толщиной, которая поворачивалась на собственной точке опоры, во впадине преддверия и на перемычках. Сдвинуть ее с места стоило больших усилий, а закрывалась она с таким лязгом и грохотом, что дрожала западная стена старого замка.

Тем временем мы выясняли, как прокормить себя. Акаба была далеко, и зимой дороги туда были тяжелыми; поэтому мы снарядили караван в Джебель Друз, на нейтральные земли, лежащие всего в одном дне пути. Матар взял это на себя ради нас, с длинным поездом верблюдов, чтобы привезти разнообразную пищу для нашего смешанного отряда. Помимо моей охраны, приученной жить чем придется, у нас были индийцы, которым еда без перца была не еда. Али ибн эль Хуссейну нужны были овцы, масло и поджаренная пшеница для его людей и людей биаша. Кроме того, были гости и беженцы, которых мы могли ожидать, как только новости о том, что мы расположились здесь, проникнут в Дамаск. Пока они не приходили, у нас было несколько дней покоя, и мы сидели, наслаждаясь этими осенними днями, то дождливыми, то солнечными. У нас были овцы и мука, молоко и топливо. Жизнь в крепости, не считая ее проклятой грязи, шла достаточно хорошо.

Но покой наш закончился скорее, чем мы думали. Вуд, который хворал уже некоторое время, свалился с острым приступом дизентерии, что было само по себе незначительно, но последующая слабость могла поставить его в опасное положение, когда зима утвердится серьезно. Кроме того, он был нашим базовым инженером в Акабе; и, кроме радости от его компании, у меня не было оправдания, чтобы держать его здесь дольше. Итак, мы составили отряд, чтобы отправиться с ним на побережье, выбрав в эскорт Ахмеда, Абд эль Рахмана, Махмуда и Азиза. Они должны были вернуться в Азрак тотчас же из Акабы с новым караваном припасов, прежде всего не забыв о пайке для индийцев. Остальные мои люди должны были оставаться в прохладной праздности, наблюдая за развитием ситуации.

Затем начался поток посетителей. Весь день, и каждый день, шли они, теперь быстрыми колоннами, с частой стрельбой и скачками верблюдов, что означало для бедуинов парад. Это могли быть руалла, шерарат, серахин, сердийе, бени-сахр, вожди с великими именами, такими, как ибн Зухаир, ибн Кебир, Рафа эль Хорейша, или незначительный отец семейства, выказывающий свою добрую волю, не лишенную жадности, пред светлыми очами Али ибн эль Хуссейна. Затем следовал дикий галоп на лошадях: друзы или беспокойные, воинственные крестьяне Арабской равнины. Иногда это был осторожный, медленно вводимый караван объезженных верблюдов, с которого неуклюже спешивались сирийские политики или торговцы, не привыкшие к дороге. Однажды прибыло сто несчастных армян, бежавших от голода и ужаса перед тяготеющими над ними преследованиями турок. Затем могла прийти безупречная группа верховых офицеров, арабских перебежчиков из турецкой армии, за которыми следовала, или не следовала, тесная компания арабов-рядовых. Так приходили они, день за днем, пока не протоптали серые дороги в пустыне, где до нашего прихода не было ни одного следа.

Али указывал то одного, то двух, и наконец — трех распорядителей, которые принимали нарастающую волну этих пришельцев, отделяли достойных от любопытствующих и размещали их в должное время перед ним или передо мной. Все хотели знать о шерифе, арабской армии и англичанах. Купцы из Дамаска привозили подарки: сладости, сезам, карамель, абрикосовое варенье, орехи, шелковые одежды для нас, парчовые покрывала, головные платки, овечьи шкуры, фетровые коврики с цветными полосами, выбитыми на них арабесками, персидские ковры. Мы отдаривали их рисом, кофе с сахаром и белым хлопчатобумажным полотном — теми необходимыми вещами, которых лишила их война. Каждый узнавал, что в Акабе царит изобилие, приходящее через открытое море со всех рынков мира; и так арабское дело, к которому звали их чувство, инстинкт и склонность, становилось им еще и выгодным. Медленно наш пример и учение обращали их: мы старались, чтобы это было очень медленно, ведь тогда они могли быть нашими наверняка.

Величайшим нашим активом в деле Фейсала, в этой работе на севере был шериф Али ибн эль Хуссейн. Безумный соперник диких племен в их самых диких выходках теперь обратил все свои силы к более великой цели. Смешение кровей наделило его лицо и тело сильной привлекательностью, возможно, плотской, но трансформированной его характером. Никто не мог, взглянув на него, не испытать желания увидеть его вновь; особенно когда он улыбался, что он делал редко, одновременно губами и глазами. Красота была для него сознательным оружием. Он одевался только в черное или только в белое, без единого пятнышка, и тщательно выбирал жесты.

Фортуна даровала ему физическое совершенство и необычайную грацию, но эти качества были лишь выражением его силы. Они делали очевидными мужество, которое никогда не уступало, из-за которого он держался бы, хоть бы его резали на куски. Его гордость прорывалась в его боевом кличе: «Я — харит!», в этом призыве двухтысячелетнего клана разбойников; и в это время огромные глаза, белые, с большими черными зрачками, медленно вращающимися, подчеркивали застывшее достоинство, которое было его идеалом поведения, и к которому он всегда стремился. Но часто его невольно выдавал заливистый смех, и его юность, мальчишеская или девическая, огонь и дьявольщинка прорывались сквозь его ночь, как восход солнца.

Но, вопреки этой одаренности, в нем была постоянная подавленность, неведомое стремление простых, непоседливых людей к абстрактной мысли, лежащей за пределами их ума. Его физическая сила росла день ото дня и, ненавистно для него, обволакивала плотью то скромное «нечто», которое он ценил больше. Его дикое веселье было лишь одним из признаков тщетного обмана его желаний. Эти тревожные странности подчеркивали его отдаленность, его невольную отдаленность от своих товарищей. Несмотря на сильную страсть к признаниям и общению, он не мог найти задушевных друзей. И все же он не способен был находиться один. Если у него не было гостей, Хазен, его слуга, должен был готовить еду, и Али ел вместе со своими рабами.

В эти тягучие ночи мы были защищены от всего мира. Одно лишь то, что стояла зима, позволяло немногим отважиться идти среди дождя, в темноте, через лабиринт лавы или через болото — два подступа к нашей крепости; а кроме того, у нас были призрачные сторожа. В первый вечер мы сидели с серахин, Хассан Шах сделал обход, и кофе варился на очаге, когда раздался странный, протяжный вой вокруг башен снаружи. Ибн Бани схватил меня за руку и содрогнулся. Я шепнул ему: «Что это?», и он прошептал, что псы бени-хиллал, легендарных строителей крепости, каждую ночь среди шести башен разыскивают своих мертвых хозяев.

Мы напрягли уши. Через черную базальтовую оконную раму Али ползли шорохи ночного ветра в увядших пальмах, прерывистые, как шум дождя в Англии по недавно опавшим листьям. Затем плач послышался снова, и снова, и снова, медленно нарастая, пока глубокие волны его вокруг стен не замирали, приглушенные и жалкие. В такие минуты наши люди варили кофе старательнее, а арабы внезапно запевали песню, чтобы заглушить в ушах эти зловещие звуки. Ни один бедуин не собирался ложиться снаружи, чтобы раскрыть эту тайну, и из наших окон мы не видели ничего, кроме струй дождя в промозглом воздухе, проходивших сквозь сияние нашего костра. Поэтому легенда держалась; но будь то волки, шакалы, гиены или охотничьи собаки, их призрачная стража опекала нас лучше, чем это сделало бы оружие.

Вечером, когда мы закрывали ворота, все гости собирались или в моей комнате, или в комнате Али, кофе и рассказы продолжались, пока не кончалась еда, и когда она кончалась, пока не приходил сон. В бурные ночи мы приносили хворост и навоз и зажигали большой костер посреди пола. Вокруг наваливали ковры и седла из овечьих шкур, и при свете огня мы рассказывали о собственных битвах или слушали о традициях посетителей. Скачущее пламя странным образом преследовало наши растрепанные от дыма тени позади, на каменной стене, искажая их по всем впадинам и выступам ее ломаной поверхности. Когда эти истории свершали очередной оборот, наш тесный круг неловко перемещался на другое колено или локоть; тем временем вокруг звякали кофейные чашки, и слуга раздувал голубоватый дым костра, сделав из покрывала амбразуру, чтобы пепел вился и вспыхивал от этого веяния. Пока снова не вступал голос рассказчика, мы слышали капли дождя, которые коротко шипели, падая с каменных балок крыши прямо в огонь.

Наконец небо стало изливаться постоянным дождем, и никто не мог к нам приблизиться. В одиночестве мы узнали все недостатки заточения в таких мрачных древних неотделанных дворцах. Дождевая вода лилась внутрь толстых стен и сквозь щели затекала в комнаты. Мы сооружали покрытия из пальмовых веток, чтобы отгородиться от протекающих полов, расстилали на них фетровые ковры и сворачивались под овечьими шкурами, положив другие ковры поверх себя, как щит от воды. Воздух был ледяным, и мы прятались там, без движения, от тусклого рассвета до наступления темноты, наши умы казались подвешенными в этих массивных стенах, сквозь каждую бойницу которых белым флагом струился дырчатый туман. Прошлое и будущее текло рядом с нами, как река без водоворотов. Мы грезили духом этого места — осадами и пирами, набегами, убийствами, любовными песнями в ночи.

Этот побег нашего духа из скованного тела был расслабляющей поблажкой, против которой могла подействовать только перемена мест. С большим трудом я вернул себя в настоящее время и принудил свой ум заметить, что необходимо использовать эту зимнюю погоду, чтобы исследовать местность, лежащую вокруг Дераа.

Когда я размышлял, как поеду, в одно дождливое утро к нам прибыл без предупреждения Талал эль Харейддин, шейх Тафаса. Он был знаменитостью, объявленной вне закона, за его голову была назначена цена, но его величие было таково, что он ездил всюду, где ему было угодно. За два безумных года он убил, по донесениям, около двадцати трех турок. Шесть его приближенных восседали на великолепных животных, а сам он щеголял по последней моде Хаурана. Плащ у него был из тончайшей ангорской овчины, покрыт зеленым сукном, с шелковыми вставками и украшениями из тесьмы. Другие его одежды были шелковыми; и его высокие ботинки, серебряное седло, меч, кинжал и винтовка равнялись с его репутацией.

Он важно прошел к нашему очагу для кофе, как человек, уверенный в хорошем приеме, шумливо приветствуя Али (после долгого пребывания среди кочевников все крестьяне казались шумливыми), хохоча во все горло над погодой, над нашей старой крепостью и над врагом. Он выглядел лет на тридцать пять, был приземистым и сильным, с полным лицом, выщипанной бородой и длинными острыми усами. Его круглые глаза казались еще круглее, больше и темнее от сурьмы, которой он подкрашивался по деревенской моде. Он был всей душой за нас, и мы обрадовались, поскольку с его именем считались в Хауране. Когда день убедил меня в его надежности, я тайно отвел его в пальмовый сад и рассказал, что хочу осмотреть окрестности. Идея восхитила его, и он составил мне компанию в походе так охотно и бодро, как только мог сириец на хорошем коне. Халим и Фарис, специально приглашенные, поехали со мной в качестве охраны.

Мы прошли мимо Умтайе, осматривая дороги, колодец и поля лавы, пересекли рельсы до Шейх Саада и свернули на юг к Тафасу, где был дом Талала. На следующий день мы проехали в Телль Арар — великолепная позиция, прикрывающая Дамасскую железную дорогу и возвышающаяся над Дераа. Затем мы поехали через каверзную холмистую местность в Мезериб на Палестинской железной дороге; рассчитывая и на нее, когда в следующий раз, с людьми, деньгами и пушками мы начнем всеобщее восстание, чтобы завоевать неизбежную победу. Возможно, наступающая весна уже увидит бросок Алленби вперед.

Чтобы как следует завершить эту разведку пустошей Хаурана, было необходимо посетить Дераа, его главный город. Мы могли отрезать его на севере, западе и юге, разрушив три железнодорожных пути; но было бы аккуратнее сначала атаковать узловой пункт, а действовать потом. Талал, однако, не мог отважиться пойти со мной, поскольку он был хорошо известен в этих местах. Так что мы расстались с ним, с множеством благодарностей с обеих сторон, и поехали к югу вдоль линии почти до Дераа. Там мы спешились. Мальчик, Халим, взял пони и направился в Нисиб, к югу от города. Я планировал обойти с Фарисом железнодорожную станцию и город, а после заката дойти до Нисиба. Фарис оказался наилучшим спутником для этой прогулки, потому что был неприметным крестьянином, достаточно старым и почтенным, чтобы годиться мне в отцы.

Почтенность стала сомнительной, когда мы брели мокрым солнечным днем, сменившим дожди прошлой ночи. Земля была грязной, мы шли босиком, и мерзкая погода оставила следы на наших оборванных одеждах. Я был в мокрых вещах Халима, рваной хауранской куртке, и еще хромал на ногу, сломанную, когда мы взрывали поезд Джемаля. По скользкой дороге идти было трудно, мы широко расставляли пальцы ног и цеплялись ими за землю: и так идти милю за милей было для меня изощренной мукой. Из-за того, что боль беспокоила меня, я не всегда придавал значение моим болезням в нашем восстании; но вряд ли хоть один день в Аравии проходил без физической боли, в дополнение к разъедающему чувству соучастия в обмане по отношению к арабам и к тяготам ответственности, положенным командиру.

Мы вскарабкались на изгиб насыпи Палестинской железной дороги, и с этой выгодной позиции осмотрели станцию Дераа; но место было слишком открытым, чтобы рассчитывать на внезапную атаку. Мы решили обойти восточный фронт обороны, и поплелись туда, замечая немецкие склады, колючую проволоку там и сям, остатки траншей. Турецкие солдаты, не проявляя любопытства, ходили между палатками и отхожими ровиками, вырытыми с нашей стороны.

От угла аэродрома, с южного края станции мы направились к городу. Там под навесами стояли старые аэропланы «альбатрос», и вокруг слонялись люди. Один из них, сирийский солдат, начал расспрашивать нас о наших деревнях, и много ли «правительства» там, где мы живем. Это был, возможно, потенциальный дезертир, искавший убежища. Мы, наконец, отвязались от него и повернули прочь. Кто-то позвал нас по-турецки. Мы продолжали идти, притворяясь глухими; но сержант пошел за нами, и грубо взял меня за руку со словами: «Бей требует тебя». Было слишком много свидетелей, чтобы драться или спасаться, и я пошел добровольно. На Фариса он не обратил внимания.

Меня провели через высокий забор к группе из множества бараков и нескольких зданий. Мы прошли в грязную комнату, перед которой была земляная терраса, на которой сидел тучный турецкий офицер, подвернув под себя одну ногу. Он едва взглянул на меня, когда сержант ввел меня и долго ему что-то докладывал по-турецки. Он спросил мое имя: я назвался Ахмедом ибн Багром, черкесом из Кунейтры. «Дезертир?» «Но у нас, черкесов, нет военной службы». Он повернулся, уставился на меня и очень медленно сказал: «Ты лжец. Запиши его в твой отряд, Хассан Човиш, и сделай все необходимое, пока бей не пошлет за ним».

Они отвели меня в караулку, занятую в основном большими деревянными кроватями, на которых лежало или сидело около дюжины людей в неопрятной форме. У меня отобрали пояс и нож, заставили тщательно помыться и накормили. Я провел там долгий день. Меня не отпускали ни на каких условиях, но пытались обнадежить. В жизни солдата не все так плохо. Завтра, может быть, мне будет позволена отлучка, если я этим вечером доставлю бею удовольствие. «Беем», по всей видимости, был Нахи, губернатор. Если он рассердится, сказали они, меня отправят на обучение в пехоту на сборный пункт в Баальбеке. Я сделал вид, что, по-моему, ничего хуже в этом мире и быть не может.

Вскоре после наступления темноты за мной пришли трое. Казалось, был шанс убежать, но один все время меня держал. Я проклинал свой маленький рост. Наш путь пересек рельсы, где было шесть колей, помимо запасных путей паровозного депо. Мы прошли через боковые ворота, по улице, через площадь, к отдельному двухэтажному дому. Снаружи были часовые, и виднелись очертания других, развалившихся у темного входа. Меня провели наверх в комнату бея; или, скорее, в его спальню. Это был еще один плотный человек, возможно, сам черкес, он сидел на кровати в ночной рубашке, дрожа и потея, как будто в лихорадке. Когда меня туда втолкнули, он опустил голову и махнул охране, чтобы они уходили. Еле слышным голосом он приказал мне сесть на полу перед ним, и после этого замолчал; в то время как я глядел на макушку его большой головы, где стояли торчком жесткие волосы, не длиннее, чем темная щетина на его щеках и подбородке. Наконец он оглядел меня и приказал встать: затем повернуться. Я повиновался; он бросился назад на кровать, и повлек меня за собой, обхватив руками. Когда я понял, чего ему надо, я завертелся из стороны в сторону, радуясь, что мы с ним равны, по крайней мере, в драке.

Он начал ко мне подлизываться, говорить, какой я белый и свежий, какие у меня изящные руки и ноги, и что он избавит меня от муштры и дежурства, сделает своим адъютантом, даже будет мне платить, если я его полюблю.

Я упрямился, так что он поменял тон, и резко приказал мне снять подштанники. Когда я замешкался, он вцепился в меня, и я его оттолкнул. Он хлопнул в ладоши, вызывая часовых, которые вбежали и скрутили мне руки. Бей стал осыпать меня угрозами, и заставил того, кто держал меня, разорвать на мне одежду по частям. Глаза его округлились, когда он увидел на моей коже наполовину зажившие раны от пуль, которые задели меня не так давно. Наконец он тяжело поднялся на ноги, с блеском в глазах, и начал меня лапать. Я терпел это некоторое время, пока он не дошел до скотства; а затем поддал ему коленом.

Он повалился на кровать, сжимаясь в комок и стоная от боли, в то время как солдат крикнул капрала, а другие трое схватили меня за руки и за ноги. Как только я стал беспомощен, к губернатору вернулась смелость, и он плюнул в меня, поклявшись, что заставит меня просить пощады. Он снял туфлю и ударил меня несколько раз по лицу, пока капрал держал меня за волосы, чтобы я не отворачивался от ударов. Он наклонился вперед и вцепился зубами в мою шею, пока не пошла кровь. Потом он поцеловал меня. После этого он снял у одного из людей штык. Я думал, он собирается убить меня, и был огорчен; но он только зацепил пальцами участок между моими ребрами, проколол его, с заметным трудом, и повернул лезвие наполовину. Это было больно, и я дернулся, тем временем кровь текла по моему боку и капала на бедро. Он казался довольным и размазал ее кончиками пальцев по моему животу.

В отчаянии я заговорил. Его лицо изменилось, и он замер, затем с усилием справился со своим голосом и значительно сказал: «Ты должен понимать, о чем я знаю: лучше будет, если ты сделаешь то, чего я хочу». Я был ошеломлен, и мы уставились друг на друга в молчании, а тем временем люди, которые чувствовали, что внутренний смысл выходит за рамки их опыта, беспокойно задвигались. Но это был, очевидно, выстрел наудачу, и сам он не имел в виду, или не хотел иметь в виду то, чего я опасался. Я не мог больше доверять своему предательскому языку, который всегда подводил меня в опасности, и, наконец, вскинул подбородок, что было знаком отказа на Востоке; тогда он сел и почти шепотом приказал капралу вывести меня и как следует проучить.

Меня дотолкали до верхней площадки лестницы и, избивая, растянули на скамейке охраны. Двое встали у моих лодыжек, нажимая сзади мне на колени, в то время как еще двое выкрутили мне запястья, пока они не хрустнули, и придавили их вместе с моей шеей к дереву. Капрал сбегал вниз, и теперь вернулся с кнутом черкесского образца, из гибкой черной кожи, закругленным, толщиной в палец у рукоятки (оправленной в серебро) и сужавшимся до твердого конца, не толще карандаша.

Он увидел, что я дрожу, по-моему, еще и от холода, и заставил его просвистеть у меня над ухом, сказав с издевкой, что еще до десятого удара я завою, прося пощады, а на двадцатом буду умолять о милостях бея; и затем принялся охаживать меня изо всех сил, в то время как я сцепил зубы, чтобы выносить эту штуку, которая обвивала мое тело, как раскаленная проволока.

Чтобы сохранять самообладание, я считал удары, но после двадцати сбился со счета, и чувствовал только бесформенный вес боли, не разрывающие когти, к которым я готовился, но постепенное разламывание всего моего существа какой-то превосходящей силой, волны которой катались вдоль моего позвоночника, пока не проникали внутрь мозга, и там ужасным образом схлестывались. Где-то рядом громко тикали дешевые часы, и меня раздражало, что удары не совпадали с их тиканьем. Я корчился и извивался, но держали меня так крепко, что мои усилия были бесполезны. После того, как капрал прекратил, люди поднялись, не спеша, чтобы дать мне столько же, и затем, в промежутке, они ссорились, кто будет следующим, отдыхали и забавлялись со мной так, что об этом нельзя рассказать. Это повторялось часто и занимало не более десяти минут. Каждый раз, в начале новой серии ударов, моя голова поворачивалась назад, и я видел, как твердый белый рубец, похожий на рельс, медленно темнея, переходя в малиновый, появлялся на моей коже в момент каждого удара, с каплями крови там, где два из них пересекались. По мере продолжения наказания кнут падал больше и больше на уже существующие раны, становясь чернее или влажнее, пока моя плоть не дрожала от накопленной боли и от ужаса перед следующим ударом. Они скоро сломили мою решимость не кричать, но, пока моя воля управляла моим языком, я пользовался только арабским, а под конец спасительная тошнота придушила мое бормотание.

Наконец, когда я был окончательно сломлен, они, казалось, были удовлетворены. Каким-то образом я оказался снят со скамейки, лежа на спине, прижавшись к грязному полу, потрясенный, задыхающийся, но смутно спокойный. Я принудил себя изучить всю боль, пока не умер, и больше не как актер, но как зритель, решив не беспокоиться о том, как мое тело дергается и визжит. Но я знал или представлял, что со мной происходит.

Я помню, как капрал пинал меня своим подкованным ботинком, чтобы я встал; и это была правда, так как на следующий день мой правый бок был в темных синяках, и поврежденное ребро причиняло острую боль при каждом вдохе. Я помню, как беспечно на него улыбался, потому что приятное тепло, вероятно, сексуального характера, прошло по мне волной: и потом — как он выбросил руку вперед и рубанул своим кнутом по всей его длине мне в пах. От этого я сложился пополам, с визгом, или, скорее, с бессильной попыткой завизжать, только шипя сквозь открытый рот. Кто-то довольно захихикал. Какой-то голос крикнул: «Как не стыдно, вы убили его». Последовал еще удар. Что-то взревело, и у меня в глазах почернело: внутри меня ядро жизни, казалось, медленно поднялось сквозь рвущиеся нервы, изгнанное из тела этим последним неописуемым ударом.

Судя по синякам, возможно, меня били и дальше; но следующее, что я помню — как меня за ноги тянули в разные стороны двое, словно собираясь разорвать пополам; в то время как третий оседлал меня верхом. Временами это было лучше, чем дальнейшие побои. Затем позвал Нахи. Они плеснули мне воды в лицо, кое-как обтерли и потащили меня с собой, корчащегося от рвоты и всхлипывающего о пощаде, туда, где он лежал; но теперь он торопливо отказался от меня, как от слишком ободранного и окровавленного предмета для его постели, кляня избыток их рвения, который меня испортил: на самом деле, несомненно, мне вложили не больше обычного, только кожа у меня, человека оседлого, поддавалась скорее, чем у араба.

Так что поникшему капралу, как самому молодому и видному собой из охраны, пришлось остаться, в то время как остальные повели меня по узкой лестнице на улицу. Ночная прохлада на моей горящей плоти и неподвижное сияние звезд после ужаса последнего часа снова заставили меня закричать. Солдаты, теперь способные говорить, предупредили меня, что надо или уж терпеть прихоти офицеров, или вместо этого терпеть, как только что я, еще худшие страдания.

Они доставили меня на темный, безлюдный пустырь, в деревянную пристройку под навесом, за домом губернатора, где было множество пыльных одеял. Пришел армянин-санитар, обмыл и перебинтовал меня в сонной спешке. Затем все ушли, последний из солдат задержался на момент около меня и прошептал с друзским акцентом, что дверь в соседнюю комнату не заперта.

Я лежал там, в больном ступоре, с сильной головной болью, медленно коченея от холода, пока свет зари не проник сквозь трещины навеса, и на станции свистнул локомотив. Все это и иссушающая жажда вернули меня к жизни, и я обнаружил, что не чувствую боли. Малейшая боль была моей навязчивой идеей и тайным страхом с детства. Неужели я теперь, к своему изумлению, упился ею допьяна? Но первое движение было мучительным: когда я, раздетый, поднялся на ноги, и покачнулся со стоном, спрашивая себя, не сон ли это, и не вернулся ли я на пять лет назад, скромным рекрутом в Халфати, где нечто в этом роде, менее пятнающее, уже случалось.

Следующая комната была амбулаторией. На двери ее висел комплект дрянной одежды. Я надел ее медленно и неловко, из-за распухших запястий: и взял из аптечки сулему, чтобы уберечься от повторного захвата в плен. Окно выходило на длинную голую стену. Я неуклюже вылез, и пошел, дрожа, по дороге к деревне, встречая немногих людей, что были уже на ногах. Они не обращали внимания; действительно, ничего особенного не было в моей одежде из темного сукна, красной феске и туфлях; но, только постоянно уговаривая себя мысленно, я удержался от глупости показать явный страх. Дераа, казалось, был наполнен бесчеловечной порочностью и жестокостью, и меня потрясло, как холодная вода, когда солдат засмеялся позади меня на улице.

У моста были колодцы, вокруг них мужчины и женщины. Корытце в стороне было не занято. На краю его я набрал пригоршню воды и плеснул в лицо, затем напился, что было для меня очень ценно; и затем побрел вдоль дна долины, к югу, ненавязчиво отступая из поля зрения. Эта долина была скрытой дорогой, по которой наша предполагаемая вылазка могла проникнуть в город Дераа тайно и застать турок врасплох. Так при побеге я решил, слишком поздно, задачу, которая привела меня в Дераа.

Еще дальше человек на верблюде из племени сердийе подобрал меня, когда я ковылял по дороге к Нисибу. Я объяснил, что иду туда по делу и сбил уже все ноги. Он сжалился надо мной и посадил сзади на свое костлявое животное, за которое я цеплялся весь остаток пути, в полной мере познав чувства святого покровителя моих однофамильцев[104] на его раскаленной решетке. Палатки племени были прямо перед деревней, где я нашел Фариса и Халима в тревоге за меня, жаждущих узнать, как прошла моя поездка. Халим был вечером в Дераа, и по отсутствию слухов понял, что правда не была раскрыта. Я рассказал им веселую историю о взятках и плутнях, которую они пообещали держать при себе, громко смеясь над простотой турок.

В течение вечера мне удалось осмотреть большой каменный мост у Нисиба. Не то чтобы мое измученное тело хоть на грош заботилось сейчас об Арабском Восстании (и вообще о чем-либо, кроме собственной поправки), но, поскольку война была моим хобби, ради привычки я заставил себя это провернуть. После этого мы взяли лошадь и осторожно, не спеша, поехали к Азраку, без происшествий, кроме того, что разбойничий отряд клана вальд-али встретил и отпустил, не ограбив, нас и наших лошадей, когда услышали, кто мы такие. Это было неожиданным великодушием, вальд-али не принадлежали к нашему товариществу. Их участие (проявленное сразу же, как будто мы заслужили их почтение) на мгновение вернуло мне силы продолжать нести ношу, определенность которой подтвердили прошедшие дни: так этой ночью в Дераа цитадель моей цельности была безвозвратно потеряна.

Ксури, друзский эмир из Сальхада, достиг нашего старого замка незадолго до меня, с первым визитом к шерифу Али. Он рассказал нам, чем кончилась история с эмиром Абд эль Кадером, алжирцем. После того, как он украдкой покинул нас, он приехал прямо в их деревню и триумфально вступил в нее, размахивая арабским флагом, и семь его всадников мчались рядом галопом, стреляя в воздух. Люди были изумлены, и турецкий губернатор заявил, что такие поступки — оскорбление для него. Его представили Абд эль Кадеру, который, важно сидя на диване, произнес напыщенную речь, утверждая, что он, шериф, теперь взял Джебель Друз под свое покровительство, и все существующие официальные лица утверждены им на своих должностях.

На следующее утро он еще раз проехался по округе. Несчастный губернатор пожаловался снова. Эмир Абд эль Кадер выхватил свой меч из Мекки, оправленный в золото, и поклялся, что им он отрубит голову Джемаль-паше. Друзы не одобрили его, заявляя, что такие вещи не следует говорить в их доме перед его превосходительством губернатором. Абд эль Кадер обозвал их сынами блудниц, выродками, сукиными детьми, барышниками, рогоносцами и сводниками, швыряясь оскорблениями на всю комнату. Друзы рассвирепели. Абд эль Кадер в запале бросился вон из дома, вскочил на лошадь, крича, что, стоит ему топнуть ногой, как весь Джебель-Друз поднимется вслед за ним.

С семью своими слугами он погнал коня по дороге к станции Дераа, куда он вступил так же, как и в Сальхад. Турки, знавшие об его старческом слабоумии, не приняли его всерьез. Они не поверили даже его болтовне, что мы с Али попытаемся взорвать мост через Ярмук этой ночью. Когда же, однако, мы это сделали, они взглянули на дело серьезнее и послали его под арест в Дамаск. Джемалю, с его грубым юмором, это показалось забавным, и он возвысил его до положения объекта своих насмешек. Абд эль Кадер постепенно покорился. Турки начали снова использовать его как агента-провокатора, чтобы рассредоточивать энергию местных сирийских националистов.

Погода была теперь отвратительной — слякоть, снег, постоянные бури; было очевидно, что в Азраке в следующие месяцы делать нечего, только преподавать и проповедовать. К этому я не был готов. При необходимости я выполнял наряд на вербовку прозелитов, обращая их, насколько мог, на путь истинный; постоянно сознавая свою чужеродность и неуместность для иностранца выступать адвокатом национальной свободы. Война для меня была наполнена борьбой с побочными мыслями, чтобы я мог принять отношение народа к восстанию — естественное и доверительное. Мне приходилось убеждать себя, что британское правительство действительно может выполнить дух своих обещаний. Особенно трудно это было, когда я был усталым и больным, когда лихорадочная активность мозга рвала мое терпение в клочья. И к тому же, после прямых бедуинов, которые вваливались ко мне, приветствуя «Йя Оренс», и выкладывали свои нужды без обиняков, эти изнеженные горожане бесили меня, когда вползали, моля о милости получить аудиенцию у своего принца, своего бея, своего господина и своего избавителя. Такие навязанные мне почести, как броня на дуэли, были, несомненно, полезными, но также неудобными, да и подлыми.

Я никогда не был высокомерным; напротив, я пытался быть доступным каждому, даже если мне казалось, что большинство из них ходило ко мне каждый день. Я, как только мог, старался собственным красноречивым примером утвердить простой стандарт жизни. У меня не бывало ни палаток, ни поваров, ни личных слуг; только моя охрана, но это были бойцы, а не служители; и что ж, эти византийские лавочники собираются подорвать нашу простоту! Так что я в гневе отшатнулся от них, решив отправиться на юг и взглянуть, может ли быть сделано что-либо активное при холодной погоде вокруг Мертвого моря, которое враг держал как траншею, отделяющую нас от Палестины.

Мои оставшиеся деньги были вручены шерифу Али для поддержания его сил до весны; и индийцы были препоручены его заботам. Отдельно мы купили им свежих верховых верблюдов, на случай необходимости внезапно двинуться отсюда в течение зимы; хотя ежедневные новости об угрозе турок против Азрака молодой Али с презрением сбрасывал со счетов. Мы с ним тепло расстались. Али отдал мне половину своего гардероба: рубашки, головные платки, пояса. Я отдал ему равноценную половину своего, и мы расцеловались, как Давид и Ионафан[105], обменявшись одеждой. Затем, с одним Рахейлем, на двух моих лучших верблюдах, я двинулся на юг.

Мы покинули Азрак вечером, выехав к пылающему западу, а над нашими головами стаи журавлей летели в закат, как колючие стрелы, пущенные в цель. Все это было утомительно с самого начала. Глубокой ночью мы были в вади Бутум, где условия стали и того хуже. Вся равнина была мокрой, и наши бедные верблюды скользили, то и дело падая. Мы падали столь же часто, но, по крайней мере, в промежутках между падениями наша участь была легче, ведь мы спокойно сидели, а им приходилось двигаться. К полуночи мы пересекли Гадаф, и слякоть стала слишком страшной, чтобы двигаться дальше. Вдобавок то, как со мной обошлись в Дераа, оставило меня на удивление слабым; мои мышцы казались одновременно дряблыми и воспаленными, и всякое усилие заранее меня отталкивало. Поэтому мы сделали привал.

Заснули мы, где были, в грязи; встали, все грязные, на рассвете, и потрескавшимися губами улыбнулись друг над другом. Дул ветер, и земля начала подсыхать. Это было важно, так как я хотел добраться до Акабы прежде, чем люди Вуда покинут ее с обратным караваном, а он должен был выехать через восемь дней, что требовало от нас скорости. Нежелание моего тела ехать быстро было другой (и извращенной) причиной форсировать движение. До полудня мы путешествовали плохо, поскольку верблюды все еще пробирались по корке кремня и проваливались на рыжем суглинке. После полудня, по более высокой дороге, мы продвигались лучше, и скоро начали приближаться к белым небесным шатрам — вершинам Тляйтакват.

Внезапно поблизости раздались выстрелы, и четверо людей с криками ринулись к нам вниз по склону. Я спокойно остановил верблюда. Увидев это, они соскочили и побежали к нам, размахивая руками. Они спросили, кто я такой, заявляя, что они — ховейтат клана джази. Это была явная ложь, поскольку клейма на их верблюдах были из Фаиза. Они нацелили на нас винтовки с четырех ярдов и приказали нам спешиться. Я рассмеялся над ними, что было хорошей тактикой при затруднениях с бедуинами. Они были озадачены. Я спросил самого горластого, знает ли он, из какого он племени. Тот уставился на меня, думая, что я сошел с ума. Он подошел ближе, держа палец на курке, я наклонился к нему и прошептал, что его племя, должно быть, терас, ведь ни один другой торговец не может быть таким грубым. Пока я говорил, я нацелил на него пистолет, спрятанный у меня под покрывалом.

Это было смертельное оскорбление, но он был изумлен, что первый встречный бросает вызов вооруженному человеку, и мысль о том, чтобы убить нас, как-то вылетела у него из головы. Он отступил на шаг и в страхе огляделся, нет ли где поблизости подкрепления, которое и придает нам такую уверенность. Тогда я медленно отъехал (по спине у меня бегали мурашки) и позвал Рахейля за собой. Они и его отпустили невредимым. Когда мы были в ста ярдах от них, они опомнились и начали стрелять, но мы промчались через водораздел в следующую низменность и по ней увереннее поскакали галопом, в безопасное место.

На закате мы оглянулись с хребта на северную равнину, которая на глазах у нас тонула в сером мраке, только пылающие вспышки малинового огня там и сям, отсветы угасающего солнца были видны в мелких водоемах дождевой воды на плато. Эти кроваво-красные глаза настолько выделялись на фоне равнины, что они преследовали своим блеском наше зрение еще на протяжении целых миль и, казалось, висели в отдаленном небе, склоненные, как мираж.

Мы прошли Баир уже далеко затемно, когда светились лишь последние костры у его палаток. В пути мы видели, как звезды отражались на дне долины, и смогли напоить наших запыхавшихся верблюдов в водоеме со вчерашней дождевой водой. Напоив их, мы дали им отдохнуть полчаса. Этот ночной путь был тяжким и для людей, и для верблюдов. Днем верблюды видели неровности своей тропы, и могли слегка свернуть с нее, а всадник мог качнуться в седле, чтобы сгладить длинный или короткий шаг: но в ночи все были слепы, и весь путь был тряским. У меня был тяжелый приступ лихорадки, который злил меня, и я не обращал внимания на призывы Рахейля отдохнуть. Этот юнец месяцами сводил всех нас с ума своей неиссякаемой энергией, смеясь над нашими слабостями, так что на этот раз я решил его измотать безо всякого сожаления. Перед рассветом он рыдал от жалости к себе; но тихо, чтобы я не услышал.

Рассвет в Джефере был неразличим сквозь туман, как призрак солнца, оставив землю нетронутой, и видневшийся только мерцанием перед глазами. Предметы на верхнем краю казались матовыми на жемчужно-сером горизонте, а внизу мягко сливались с землей. Наши тени не имели краев; мы сомневались, были эти слабые следы на земле отброшены нами или же нет. До полудня мы достигли лагеря Ауды и остановились, чтобы обменяться приветствиями и съесть немного фиников из Джауфа. Ауда не мог снабдить нас свежими верблюдами. Мы снова оседлали своих, чтобы перейти железную дорогу в начале ночи. Рахейль уже не имел сил протестовать. Он ехал рядом со мной, с белым лицом, унылый и молчаливый, сосредоточенный лишь на том, чтобы превозмочь меня, начиная наполовину гордиться своими мучениями.

Даже если бы мы начали на равных, у него было передо мной преимущество в силе, а сейчас я был почти прикончен. Шаг за шагом я уступал тягучей боли, которая скрывалась за уменьшением лихорадки и отупляющим однообразием езды, чтобы закрыть врата моих чувств. Я, казалось, наконец приближался к бесчувственности, которая всегда была за пределами моей досягаемости, но лишь желанной землей для того, кто рожден таким вялым в чувствах, что ничто, кроме обморока, не способно отпустить его дух на волю. Теперь я обнаружил, что распадаюсь на части. Одна часть продолжала осторожно ехать, щадя утомленного верблюда, помогая каждому его шагу. Другая, нависая справа вверху, с любопытством склонилась и спрашивала, чем занимается тело. Тело не давало ответа, так как на самом деле оно сознавало лишь властный импульс двигаться все дальше и дальше; но третья сущность, болтливая, удивлялась, критикуя труд, который взвалило на себя тело, и презирая то, что было причиной этих усилий.

Ночь прошла в подобных беседах. Мои невидящие глаза заметили цель — восход впереди, вершину перевала, под которым иной мир Рамма лежал, как карта, освещенная солнцем, и мои сущности дискутировали о том, что борьба может быть достойной, но завершение — глупостью и возвращением трудностей. Измотанное тело продолжало трудиться с тупым упорством и не внимало спорам — и правильно, так как эти разделенные сущности не говорили ничего, что я не был бы способен подумать на трезвую голову; они все были моими порождениями. Телезий[106], наученный сходным опытом, разделил душу на части. Если бы он дошел дальше, к дальнейшему пределу изнурения, он увидел бы тайный полк своих мыслей, действий и чувств, выстроившихся вокруг него, как отдельные создания, и созерцающих, как коршуны, в центре своего круга движение того, что дало им жизнь.

Рахейль извлек меня из моего смертельного сна, дернув мою уздечку и ударив меня. Он крикнул, что мы сбились с пути и бредем к турецким линиям у Аба эль Лиссан. Он был прав, и нам пришлось сделать большой крюк назад, чтобы в безопасности добраться до Батры. Мы прошли пешком самые крутые отрезки перевала и, спотыкаясь, зашагали по вади Хафира. Посреди нее отважный маленький ховейти, лет четырнадцати, перерезал нам дорогу и, держа палец на курке, приказал нам стоять и назваться; что мы, смеясь, и сделали. Паренек вспыхнул и стал уверять, что все время проводил в полях с отцовскими верблюдами и не узнал нас ни по виду, ни по описаниям. Он умолял, чтобы мы не выставляли его на посмешище, выдав его ошибку. Этот инцидент разрядил напряжение между Рахейлем и мной; и, болтая, мы доехали до Гаа. Там под тамариском мы провели полуденный час во сне, поскольку из-за нашей задержки на переходе под Батрой мы потеряли возможность достичь Акабы в три дня из Азрака. Провал наших планов мы приняли спокойно. Великолепие Рамма не позволяло размениваться на лихорадочные сожаления.

Мы проехали его долину в начале дня; теперь с большей легкостью и обмениваясь шутками, пока к нам сползал долгий зимний вечер. Когда мы прошли Хазаиль, то на восхождении обнаружили, что солнце скрылось в ровных берегах низких облаков на западе, и насладились этими сумерками в английском духе. В Итме туман мягко поднимался с земли и собирался в каждой впадине в шерстистые белые массы. Мы добрались до Акабы в полночь и проспали за лагерем до завтрака. Тогда я навестил Джойса и обнаружил, что караван еще и не собирался выходить; Вуд и вернулся-то сюда всего за несколько дней до нас.

Затем мне пришли срочные указания тотчас же лететь в Палестину. Кройл доставил меня в Суэц. Оттуда я пошел в штаб Алленби под Газой. Он был так преисполнен сознанием своих побед, что ему хватило моего короткого сообщения о провале попытки подорвать мост через Ярмук, и постыдные детали поражения остались в тайне.

Пока я еще был с ним, от Четвода пришли вести, что Иерусалим пал; и Алленби приготовился вступить в него в официальной манере, изобретенной всеохватным воображением Марка Сайкса. Он был настолько добр, что, хоть я ничего и не сделал для победы, он позволил Клейтону взять меня на день в качестве офицера его штаба. Персонал штаба, призвав всю свою изобретательность, нарядил меня в свою запасную одежду, чтобы я стал похож на майора Британской армии. Долмени одолжил мне красные петлицы, Эванс — свою медную каску, и так, при полном параде, я был назначен на церемонию у ворот Яффы, что для меня было высшим моментом войны.

После взятия Иерусалима Алленби, чтобы разгрузить свой правый фланг, назначил нам ограниченный объект. Мы начали хорошо; но, когда достигли Мертвого моря, плохая погода, плохое настроение и расхождение целей притупили наш наступательный дух и сломили нашу силу.

Я не смог достичь взаимопонимания с Зейдом, бросил все и вернулся в Палестину с рапортом о нашем провале и просьбой о другом назначении. Алленби был в центре крупного многообещающего плана на предстоящую весну. Он сразу же послал меня обратно к Фейсалу с новыми полномочиями и обязанностями.

Пристыженные триумфальным парадом — который был не столько триумфом, сколько данью уважения Алленби к духу этих мест — мы вернулись в штаб Ши[107]. Адъютанты толклись вокруг и извлекали из больших корзин завтрак, разнообразный, тщательно приготовленный и сочный. Тишину, снизошедшую на нас, прервал месье Пико, французский политический представитель, допущенный Алленби к параду рядом с Клейтоном во время вступления в город, который произнес сладчайшим голосом: «А завтра, дорогой генерал, я предприму необходимые шаги к утверждению гражданского правительства в этом городе».

Это было самое смелое заявление за всю историю; последовала тишина, как будто на небесах была сломана седьмая печать. Салат, цыплята под майонезом и фуа-гра застряли у нас во рту непрожеванными, и мы повернулись к Алленби, раскрыв рты. Даже он, казалось, на миг растерялся. Мы чуть не испугались, что кумир может обнаружить слабость. Но лицо его покраснело; он сглотнул, выпятил подбородок (жест, который так нам нравился) и мрачно сказал: «В зоне военных действий единственная власть — это главнокомандующий, то есть я сам». «Но сэр Грей, сэр Эдвард Грей[108]…», — заикнулся Пико. «Сэр Эдвард Грей имел в виду гражданское правительство, которое будет установлено, когда я сочту, что военное положение это позволяет». И мы, озаренные сиянием огромной благодарности, снова поспешили на машине через приветствующие нас горы в наш лагерь.

Там Алленби и Доуни рассказали мне, что британцы были измотаны походом и почти не могли двигаться среди уступов и обрывов холмов, изорванных снарядами и изрешеченных пулями, среди которых они сражались с турками на линии от Рамле до Иерусалима. И вот они просили меня потихоньку отправиться на север, к Мертвому морю, пока, если будет возможно, мы справа не поравняемся с его южным краем и не обновим протяженный фронт. К счастью, это было уже обсуждено с Фейсалом, который готовил проникающее движение на Тафиле, необходимое для первого шага.

Самое время было спросить Алленби, что он будет делать дальше. Он считал, что будет обездвижен до середины февраля, а тогда предпримет бросок на Иерихон. Много продовольствия враг перевозил на лихтерах через Мертвое море, и он просил меня учесть это движение как вторую цель, если попытка взять Тафиле увенчается успехом.

Я, надеясь усовершенствовать этот план, ответил, что, дабы турки были в постоянном напряжении, мы можем присоединиться к нему на северном краю Мертвого моря. Если он сможет доставлять ежедневно по пятьдесят тонн припасов, провианта и снарядов для Фейсала в Иерихон, мы покинем Акабу и переместим наш штаб в долину реки Иордан. Арабские регулярные войска, теперь численностью около трех тысяч, будут достаточны, чтобы сделать нас надежной преградой на восточном берегу, в пределах разумного.

Эта идея понравилась Алленби и Доуни. Они почти обещали нам такие условия, когда рельсы проведут до Иерусалима, примерно к концу наступающего января. Мы могли быть способны передвинуть нашу базу через два месяца после того, как рельсы будут закончены.

Эта задача предоставляла нам ясный план операций. Арабы должны были достичь Мертвого моря как можно скорее; задерживать продовольственный транспорт, идущий по нему в Иерихон, до середины февраля; и прибыть в долину Иордана до конца марта. Поскольку первое движение должно было для начала занять месяц, и все приготовления были налицо, я мог взять отпуск. Так что я отправился в Каир и оставался там неделю, экспериментируя с изолированным кабелем и взрывчатыми веществами.

Через неделю казалось самым лучшим вернуться в Акабу, куда мы прибыли на Рождество; и нашли Снэгга, в качестве старшего офицера в Акабе развлекающего британское общество обедом. Он закрыл заднюю палубу и выстроил столы, за которыми легко умещались хозяева и около двадцати гостей. Снэгг был благодетелем на этой земле — он с радостью предоставлял нам гостеприимство, судового врача, мастерскую и свою бодрость.

В первые дни восстания таким же образом для нас играл роль провидения «Хардинг». Однажды в Йенбо Фейсал прискакал с гор дождливым зимним днем, промокший, продрогший, несчастный и усталый. Капитан Линберри выслал на берег баркас и пригласил его на корабль, где его ждала теплая каюта, мирный обед и щедрая ванна. После этого он полулежал в кресле, куря одну из непременных своих сигарет, и мечтательно заметил мне, что теперь имеет представление об удовольствиях рая.

Джойс рассказал мне, что дела идут хорошо. Ситуация ощутимо изменилась после победы Мавлюда. Турки сосредоточились в Аба эль Лиссан. Мы отвлекали их вылазками против железной дороги к югу от Маана. Абдулла и Али делали то же самое под Мединой; и турки, вынужденные охранять железную дорогу, должны были отрывать людей от Аба эль Лиссана, чтобы усиливать слабые секторы.

Мавлюд дерзко разбрасывал наши посты по плато и начал грабить караваны снабжения из Маана. Ему мешал сильный холод, дождь и снег на высотах. Некоторые из его плохо одетых людей уже умерли из-за этого. Но турки несли равные потери среди людей и много большие — среди транспорта, поскольку их чесоточные верблюды вымирали быстрее, на ветру и в грязи. Потери ограничивали их в перевозке провианта, и продолжалось отвлечение сил от Аба эль Лиссана.

Наконец они слишком ослабли, чтобы удерживать широкую позицию, и в начале января Мавлюд сумел загнать их к Мрейе. Бедуины настигли турок во время перехода и отрезали замыкающий батальон. Это резко отбросило турок назад, в Ахейду, всего за шесть миль от Маана, и когда мы затем нажали на них сильнее, они отступили в Семну, на аванпост Маана, на три мили. Так к седьмому января Мавлюд уже сдерживал Маан напрямую.

Этот успех подарил нам десять дней отдыха; и, поскольку Джойс и я редко пользовались свободой вместе, мы решили отметить этот случай, совершив автомобильную поездку через глинистые равнины к Мудовваре.

Машины были теперь в Гувейре, в постоянном лагере. Гилман и Доусетт, с их командами и пятьюдесятью египетскими солдатами, провели месяцы в вади Итм, строя, как инженеры, автомобильную дорогу через горловину. Это была огромная работа, и теперь эта дорога направлялась к Гувейре. Так что мы взяли тендеры «роллс», наполнили их запасными шинами, бензином, пищей на четыре дня и отправились в нашу разведывательную поездку.

Глинистые равнины были сухими, как кость, и обеспечивали идеальный ход. Шины наших автомобилей оставляли только слабые белые рубцы на их бархатной поверхности, когда мы на полной скорости петляли по гладким просторам, огибая заросли тамариска, и с ревом проносились над крупными утесами из песчаника. Водители радовались в первый раз за девять месяцев и бросались вперед, в бешеной гонке бок о бок. Их спидометры достигали шестидесяти пяти миль в час — неплохо для машин, которые месяцами вспахивали пустыню, и ремонтировались лишь настолько, насколько позволяло время и инструменты под рукой.

Через песчаный перешеек от первой до второй равнины мы построили вымощенную дорогу из кустарника. Когда она была готова, машины пошли по ней, дымясь и шипя, на опасной скорости, чтобы не застрять, прямо по буграм, что, казалось, угрожало рессорам. Однако мы знали, что «роллс-ройс» сломать практически невозможно, и больше переживали за водителей, Томаса, Роллса и Сандерсона. Резкие толчки вырывали у них руль, и после этого перехода руки у них были в крови, а сами они задыхались.

Мы остановились на обед и отдохнули, а затем — снова скоростной бросок, с диким заворотом в середине, когда мы увидели над равниной газель, и вот две мощные машины кренились в сторону, преследуя ее.

На краю второй равнины, Гаа Дизи, мы прошли тяжелую милю до третьей равнины, Абу Савана, через которую мы предприняли славный финишный рывок в пятнадцать миль через грязь и через такие же твердые равнины кремния. Мы проспали там эту прохладную ночь, осчастливленные консервами, чаем, печеньем, английской речью и смехом вокруг костра, сыплющего золотыми искрами от жесткого кустарника. Когда же это нам прискучивало, под нами был мягкий песок и два одеяла, чтобы завернуться в них. Для меня это был праздник, и рядом не было ни одного араба, перед которым приходилось бы разыгрывать мою утомительную роль.

Утром мы доехали почти до Мудоввары, найдя, что у водораздела земля отличная. Так что наша рекогносцировка увенчалась быстрым и легким успехом. Мы повернули назад сразу же, чтобы раздобыть бронемашины и предпринять непосредственную операцию вместе с отрядом горных орудий Тальбота.

Этот отряд был остатками, которые генерал Клейтон видел в Египте и послал нам в минуту озарения. Шесть «тальботов», специально оборудованные для тяжелой работы, включали две десятифунтовки вместе с британскими артиллеристами. Было дурно давать хорошим людям такие дрянные орудия, но это ничтожное оружие, казалось, никак не отразилось на их духе. Их командир, Броуди, был молчаливым шотландцем, он никогда не бывал чересчур бодрым, никогда — чересчур любопытным, находил постыдным обращать внимание на трудности, и отпечаток его личности лег на его товарищей. Как бы ни была трудна их задача, они шли на нее в атаку с незамутненной решимостью, что их воля одержит победу. Каждый раз, при каждой трудности их можно было наверняка найти в нужном месте в назначенный час, взмокших, но невозмутимых, и никогда не услышать ни слова оправданий или жалоб.

Восемь внушительных машин выехали из Гувейры на следующий день и достигли нашей старой остановки за Мудовварой к заходу солнца. Это было превосходно, и мы разбили лагерь, намереваясь найти дорогу к рельсам утром. Поэтому мы вышли рано на тендере «роллс» и рыскали по очень неприятным низким холмам до вечера, когда прибыли на место за последним хребтом над Телль Шахм, второй станции к северу от Мудоввары.

Мы туманно заговорили о том, чтобы взорвать поезд, но местность была слишком открытой, а вражеских блокгаузов много. Вместо этого мы решили атаковать небольшие укрепления прямо напротив нашего укрытия. Поэтому в конце новогоднего утра, прохладного, как хороший летний день в Англии, после приятного завтрака мы не спеша покатили по каменистой равнине к холмику, что возвышался над турецким постом. Джойс и я выбрались из машин и влезли на его вершину, чтобы осмотреться.

Джойс командовал, и впервые я был в бою зрителем. Эта новизна была удовольствием. Работа с бронемашинами казалась войной «де люкс», так как наши войска, одетые в сталь, не могли пострадать. Поэтому мы устроили маневры, в лучших традициях генералов регулярных войск, заседая военным советом на своей вершине и пристально наблюдая за битвой через бинокли.

Батарея «тальботов» открыла дело, энергично вступив в бой прямо под нами, в то время как три бронемашины ползли к флангам турецкой насыпи, как огромные собаки, идущие по следу. Вражеские солдаты высунули головы, чтобы поглядеть, и все были очень приветливы и любопытны, пока машины не выставили свои «виккерсы» и не начали поливать окопы огнем. Тогда турки, уразумев, что это атака, спрятались за свои парапеты и начали беспорядочно палить по машинам. Это было так же безнадежно, как дразнить носорога птичьей дробью: через некоторое время они обратили внимание на орудия Броуди и усыпали пулями землю вокруг них.

Очевидно, они не собирались сдаваться, и очевидно, что у нас в распоряжении не было средств их к этому принудить. Так что мы отъехали, удовольствовавшись тем, что прокатились вдоль путей туда и обратно, доказав, что поверхность достаточно твердая для операций на машинах при осторожной скорости. Однако люди ждали большего, и, чтобы позабавить их, мы поехали к югу, до Шахма, лежавшего в противоположной стороне. Там Броуди выбрал позицию для орудий в двух тысячах ярдов и начал аккуратно посылать снаряд за снарядом на территорию станции. Туркам это не понравилось, и они стеклись в блокгауз, пока из машин сыпались бесполезные пули по окнам и дверям станции. Они могли бы спокойно войти туда, будь в этом хоть какой-нибудь смысл. А так мы снова всех отозвали и вернулись под прикрытие наших холмов. Мы задумывали всего лишь добраться до рельсов через многообразные трудности равнин и холмов. Когда нам это удалось, мы совершенно не были готовы к действиям, не имели никакого представления, какой должна быть наша тактика и методы: и все же мы много почерпнули из самой этой нерешительности.

Уверенность в том, что через день мы можем совершать из Гувейры операции вдоль железной дороги, значила, что движение поездов отдано нам на милость. Все турки в Аравии не могут ничего поделать с одной-единственной бронемашиной в открытой местности. Поэтому положение Медины, и без того тяжелое, стало безнадежным. В немецком штабе это поняли, и после визита Фолькенхейна в Маан они повторно заставили войска покинуть все, что лежало южнее этой точки; но старая турецкая партия ценила Медину как последний обломок их владычества над Святыми Местами, их уцелевшее притязание на халифат. Чувства заставили их принять решение вопреки военной целесообразности.

Британцы, казалось, были на удивление привязаны к Медине. Они настаивали, что ее следует покорить, и щедро тратили деньги и взрывчатку на операции, которые Али и Абдулла постоянно предпринимали со своей базы в Йенбо. Когда я взывал к противоположному, они относились к моему мнению, как к остроумному парадоксу. Соответственно, чтобы оправдать наше намеренное бездействие на севере, нам приходилось притворяться неспособными к действию, и это убеждало их, что арабы слишком трусливы, чтобы перерезать пути у Маана и удерживать их. Эта причина даровала чувство превосходства солдатам, всегда готовым думать плохо о туземных боевых действиях, считая их низменность комплиментом себе. Поэтому мы поддерживали нашу дурную репутацию, и это была неблагородная, но простейшая уловка. Штаб знал о войне настолько больше, чем я, что они отказывались узнавать от меня о тех странных условиях, в которых будут действовать иррегулярные войска; и я не мог тратить время, чтобы устраивать детский сад и поучать их для их же пользы.

По возвращении в Акабу домашние дела поглотили оставшиеся три дня. В основном я занимался охраной, которую формировал для личной защиты, так как слухи постепенно возвеличивали мою важность. После первого продвижения по стране от Рабега и Йенбо турки проявили интерес: затем они стали беспокоиться: и дошли до того, что приписывали англичанам руководство и движущую силу арабского восстания: так же и мы обычно льстили себе, приписывая успехи турок немецкому влиянию.

Однако турки повторяли это достаточно часто, чтобы уверовать, и начали предлагать награду в сто фунтов за британского офицера, живого или мертвого. С течением времени они не только увеличили общую сумму, но сделали специальную надбавку для меня. После захвата Акабы цена стала приличной, а после того, как мы подорвали Джемаль-пашу, они поставили нас с Али во главе списка, оценив в двадцать тысяч фунтов живыми или в десять — мертвыми.

Конечно, предложение было риторическим, еще неизвестно, было бы оно оплачено золотом или ассигнациями, если вообще было бы оплачено. Все же некоторые предосторожности казались оправданными. Я стал увеличивать число своих людей до отряда, который пополнялся людьми, стоявшими вне закона, каких я только мог найти, дерзость которых повсюду заводила их в неприятности. Мне нужны были люди, стойкие в дороге и в жизни, гордые собой и бессемейные. По счастью, трое или четверо такого рода, присоединившись ко мне в самом начале, задавали тон и стандарт.

Однажды днем я спокойно читал в палатке Маршалла в Акабе (я жил у Маршалла, врача-шотландца, все время, когда бывал в лагере), когда туда вошел, бесшумно ступая по песку, какой-то аджейль, худой, смуглый и невысокий, но одетый с величайшей пышностью. Он нес на плече седельную сумку из Газы, богатейшую из всех, что я когда-либо видел; шерстяной гобелен зеленого, алого, белого, оранжевого и голубого цвета, с кисточками по бокам, в пять рядов, а из центра по краям свисали уздечки длиной в пять футов, с геометрическим орнаментом, с кисточками и бахромой.

Уважительно приветствовав меня, молодой человек бросил сумку на мой ковер, сказав: «Твоя», — и исчез так же внезапно, как и появился. На следующий день он вернулся с верблюжьим седлом, равным по красоте, длинные медные рога на его луке были украшены изысканной гравировкой старинного Йемена. На третий день он вновь появился с пустыми руками, в бедной хлопчатобумажной рубашке, и, бросившись передо мной, сказал, что хочет поступить ко мне на службу. Он выглядел странно без своих шелковых одежд, так как его лицо, сухое и изорванное оспой, безбородое, могло принадлежать человеку любого возраста; в то же время он был сложен по-юношески изящно, и что-то в его повадках было от безрассудной молодости.

Его длинные черные волосы были тщательно заплетены в три блестящие косы у каждой щеки. Глаза были слабые, узкие, как щелки, рот чувственный, широкий, влажный, и придавал ему добродушное, наполовину циничное выражение лица. Я спросил его имя; он ответил — Абдулла, по прозвищу Эль Нахаби, то есть Вор, кличка, сказал он, была унаследована от его почтенного отца. Его собственные приключения не принесли ему выгоды. Он родился в Борейде и в юности пострадал от гражданских властей за богохульство. Когда он подрос, неудачное приключение в доме замужней женщины заставила его спешно покинуть родной город и поступить на службу к ибн Сауду, эмиру Неджда.

На этой службе, из-за пристрастия к божбе, он заработал плети и заключение. Поэтому он дезертировал в Кувейт, где снова влюбился. По освобождении он переместился в Хаиле и записался в число служителей ибн Рашида, эмира. К несчастью, там он невзлюбил своего офицера и однажды дошел до того, что ударил его на людях палкой. За это он получил сполна; и, после долгого выздоровления в тюрьме, он был снова выброшен в мир, не имея друзей.

В это время строилась Хиджазская железная дорога, и он пришел на эти работы искать счастья; но подрядчик лишил его части заработка за то, что он спал в полдень. Он в ответ лишил подрядчика головы. Вмешалось турецкое правительство, и в мединской тюрьме ему пришлось тяжко. Однако он через окно сбежал в Мекку, и, благодаря испытанной честности и мастерству в обращении с верблюдами был сделан почтальоном между Меккой и Джиддой. На этой должности он остепенился, забросил свои юношеские сумасбродства, перевез в Мекку своих отца и мать и устроил их торговать в лавке, обеспечив капитал комиссионными от купцов и грабителей.

Прожив год в благоденствии, он был ограблен в дороге, потеряв верблюда и груз. В качестве компенсации у него забрали лавку. После этого краха он сберег достаточно денег, чтобы поступить вооруженным в верблюжью полицию шерифа. За заслуги его произвели в нижние чины, но его привычка драться на кинжалах и сквернословить привлекали слишком много внимания в его отделении; его порочная утроба насыщалась скверной в притонах каждой столицы Аравии. Все чаще его губы подрагивали от сардонического, сального, обманчивого смеха; и он сам подписал себе приговор, когда напал на одного завистливого атейби в суде, на глазах у разгневанного шерифа Шаррафа.

Обладая жестким чувством приличий, Шарраф подверг Абдуллу самому суровому наказанию, от которого тот чуть не умер. Оправившись, он поступил к Шаррафу на службу. Когда разразилась война, он был ординарцем ибн Дахиля, капитана аджейлей у Фейсала. Его репутация росла; но мятеж в Веджхе перевел ибн Дахиля на должность посла. Абдулле не хватало товарищества рядовых, и ибн Дахиль дал ему письменную рекомендацию, чтобы он поступил ко мне.

В письме говорилось, что в течение двух лет он был преданным, но непочтительным, по обыкновению сынов греха. Он был самым опытным из аджейлей, успев послужить каждому принцу в Аравии, и от каждого его выгоняли после побоев и тюрьмы за чрезмерную, вызывающую индивидуальность. Ибн Дахиль сообщал, что в верховой езде Нахаби не знает равных, он признанный мастер в обращении с верблюдами, храбр, как любой из сынов Адама; эта храбрость давалась ему легко, поскольку он был слеп к опасности. Действительно, он был идеальным вассалом, и я тотчас же его нанял.

У меня на службе он всего однажды оказался в тюрьме. Это было в штабе Алленби, когда начальник военной полиции в отчаянии позвонил мне и сказал, что у двери главнокомандующего обнаружен вооруженный дикарь, он без сопротивления приведен в караульное помещение, где сидит и ест апельсины, как будто заплатил за них, и объявляет себя моим сыном, одним из псов Фейсала. И апельсины уже кончаются.

Так Абдулла впервые в жизни узнал, что такое телефонный разговор. Он сказал начальнику полиции, что такое удобство составило бы честь любой тюрьме, и церемонно распрощался. Для него не могло быть и речи, чтобы ходить по Рамле без оружия, и ему дали пропуск, чтобы узаконить его меч, кинжал, пистолет и винтовку. Первое, что он сделал, получив пропуск — снова навестил караулку, одарив сигаретами всю военную полицию.

Он экзаменовал желающих поступить на мою службу, и, благодаря ему и Зааги, другому моему командиру (суровому человеку, из прирожденных офицеров), вокруг меня собралась прекрасная опытная команда. Британцы в Акабе звали их головорезами, но они резали головы только по моему приказу. Возможно, в глазах других было недостатком то, что они не признавали никаких авторитетов, кроме моего. Но, когда я был в отлучке, они были добры к майору Маршаллу и занимали его непостижимым для него разговором об особенностях верблюдов, их дрессировке и болезнях, с рассвета до ночи. Маршалл был очень терпелив, и двое-трое из них сидели наготове у его постели с первыми лучами солнца, ожидая, когда он придет в себя, и они смогут продолжить его образование.

Добрую половину из них (около пятидесяти из девяноста) составляли аджейли, нервные, подвижные поселенцы Неджда, цвет и краса армии Фейсала, и забота о верховых верблюдах была отличительной чертой их службы. Они звали их по имени за сотню ярдов, оставляли на них все снаряжение, когда спешивались. Будучи наемниками, аджейли не могли хорошо работать без хорошей оплаты, и, когда им платили плохо, теряли свою репутацию; но самый храбрый личный подвиг в арабской войне принадлежал одному из них — он дважды переплывал по подземному каналу в Медину и вернулся с полным докладом об осажденном городе.

Я платил своим людям шесть фунтов в месяц, стандартный заработок в армии для человека с верблюдом, но снаряжал их на своих животных, так что деньги были чистой прибылью; это делало службу завидной и предоставляло в мое распоряжение охотников в лагере. В мое расписание, так как я был занят больше обычного, входили долгие, трудные и внезапные поездки. Обычно араб, для которого верблюд составлял половину его богатства, не мог позволить себе изнурять его, путешествуя с требуемой мне скоростью: такая езда была трудна и для человека.

Поэтому я должен был иметь при себе снаряженных всадников на моих собственных животных. Мы покупали за высокую цену самых быстрых и сильных верблюдов, каких только можно было приобрести. Мы выбирали их за скорость и силу — неважно, как тяжело и утомительно было бы на них ехать: на самом деле, часто мы выбирали верблюдов с тяжелой для ездока поступью как самых выносливых. Их сменяли или оставляли отдыхать в нашей собственной ветеринарной лечебнице, когда они становились тощими; и с их седоками обращались так же. Каждый отвечал перед Зааги головой за состояние своего животного и его сбруи.

Люди очень гордились тем, что служат в моей охране, и это порождало в них профессиональную гордость почти вызывающую. Они ходили разодетые, как клумба тюльпанов, во все цвета, кроме белого, так как в белое обычно одевался я, и они, видимо, не осмеливались на это. За полчаса они могли собраться в поход на шесть недель — предельный срок, для которого можно было везти пищу в седле. Вьючными верблюдами они пренебрегали. Они могли путешествовать днем и ночью по моей прихоти, и считали делом чести не обращать внимания на тяготы. Если новичок жаловался, другие заставляли его молчать, или грубо придавали другое направление его сетованиям.

Они сражались, как дьяволы, когда я хотел, и иногда — когда я не хотел, особенно с турками или с чужаками. Одному из охраны ударить другого было крайним оскорблением. Они ожидали необычайных наград и необычайных наказаний. Они похвалялись по всей армии своими бедами и победами. По этому неразумию они всегда были наготове к любому усилию, любому риску.

Абдулла и Зааги правили ими под моим авторитетом с жестокостью, смягченной лишь тем, что во власти каждого было покинуть службу по своему желанию. И все же у нас был всего один такой случай. Другие, хоть и были юношами, полными плотских страстей, искушаемыми этой беспорядочной жизнью, сытой, подвижной, богатой, казалось, свято чтили свой риск, зачарованные своими страданиями. Служение как образ действий было глубоко преображено в умах Востока их навязчивым противопоставлением плоти и духа. Эти молодые ребята искали удовольствия в подчинении, в уничижении тела, чтобы находить величайшее облегчение в равенстве духа; и почти что предпочитали служить, а не властвовать, потому что служение обещало более богатый опыт и меньше стеснений в быту.

Потому отношения хозяина и слуги были в Аравии одновременно более свободными и более подчиненными, чем где-либо еще на моей памяти. Слуги страшились меча правосудия и кнута управляющего не потому, что первый мог положить конец их существованию, а от второго по их бокам стекали красные реки боли, но потому, что оба были символами и средствами, которыми они удостоверяли свое послушание. Они с радостью унижения, свободно, по соглашению, сдавали своему хозяину право на все услуги до последней степени, свою плоть и кровь, так как их души были равны, и их контракт — доброволен. Такое обязательство без оков заранее исключало унижение, упреки и сожаления.

В этом обете выносливости люди считали постыдным, если слабость нервов или недостаток храбрости подводили их. Страдание было для них растворителем, очищением, почти украшением, который переживший его имел полное право носить. Страх, сильнейший мотив для слабого человека, ломался перед нами, когда поднималась любовь к делу — или к личности. Ради нее наказания сбрасывались со счетов, и преданность становилась зрячей, а не простым послушанием. Ей люди посвящали свое бытие, и под ее властью не было места добродетели или пороку. Они с бодростью питали ее всем, что было в них, отдавали за нее свои жизни, и, что еще больше — жизни своих товарищей; часто тяжелее было принять жертву, чем предложить.

Для наших напряженных глаз идеалом, взятым в целом, было превзойти то личное, которое раньше было нашей нормальной меркой для мира. Может быть, этот инстинкт указывал на то, что мы с радостью принимаем свое конечное растворение в некоем образце, где рассогласованные сущности могли найти разумную, неизбежную цель? Все же само это превосходство идеала над индивидуальной слабостью делало его преходящим. Его принципом была Деятельность, первичное качество, не свойственное нашему атомному строению, мы могли лишь симулировать ее беспокойством ума, души и тела, влечением за предельную точку. И таким образом идеальность идеала уходила, оставляя его почитателей, истощенных, держаться за обман, который они когда-то преследовали.

Но, когда арабов охватывал порыв, и жестокость правления отвечала их нуждам. Кроме того, они были кровными врагами из тридцати племен, и, не будь над ними моей власти, убивали бы друг друга каждый день. Их распри не позволяли им объединиться против меня; в то время как их несходство обеспечивало меня благодетелями и шпионами везде, куда бы я ни шел и ни посылал гонцов, от Акабы до Дамаска, от Беершебы до Багдада. На моей службе около шестидесяти из них погибло.

Ради некоей справедливости, эти обстоятельства вынуждали меня жить наравне с моей охраной, стать таким же стойким, таким же непредсказуемым и беспечным. Я был в далеко не равном положении с ними, а климат играл со мной, передергивая карты. В течение короткой зимы я превосходил их, когда моими союзниками были мороз и снег; на жаре — они меня. Что до выносливости, здесь неравенство было меньшим. Годами до войны я закалял себя постоянной беззаботностью. Я приучился съедать много за один раз, а потом обходиться два, три или четыре дня без еды; а затем переедать. Я взял себе за правило избегать правил в пище, и в моих привычках было столько исключений, что они исключали любые привычки.

Итак, я был органически приспособлен к пустыне, не чувствуя ни голода, ни пресыщения, и не отвлекался на мысли о пище. В походе я мог пройти без воды между двумя колодцами и, подобно арабам, когда напивался сегодня, утолял сразу и вчерашнюю жажду, и завтрашнюю.

Таким же образом, хотя сон оставался для меня самым роскошным из удовольствий мира, я заменял его неудобной дремотой в седле в ночном походе, или пренебрегал сном в трудах, ночь за ночью, не чувствуя чрезмерной усталости. Такая свобода порождалась годами тренировки (презрение к привычкам могло бы послужить уроком мужественности), и это делало меня в особенности пригодным для нашей работы; но, конечно, мне это давалось наполовину тренировкой, наполовину усилиями, через смешение выбора и бедности, не так, как у арабов — без труда. Но взамен я обладал энергией мотива. Их менее тугая воля сникала прежде, чем моя, и по сравнению с ними помогала мне казаться упорным и деятельным.

Источники своей волевой энергии я исследовать не смел. Концепция противоположности духа и материи, на которой было основано самоотречение арабов, мне совершенно не помогала. Я достигал отречения (насколько мне это удавалось) противоположным путем, утверждая, что духовное и физическое — одно неразделимое целое, что наши тела, вселенная, наши мысли и осязаемые вещи задуманы как молекулярная грязевая материя, универсальный элемент, через который форма выявляется в образцах и путях различной плотности. Мне казалось немыслимо, что скопления атомов могут мыслить как-нибудь иначе, чем в понятиях атомов. Мое извращенное чувство ценностей принуждало меня допускать, что между такими ярлыками, как абстрактное и конкретное, противостояние не серьезнее, чем между либералами и консерваторами.

Практика нашего восстания усилила во мне нигилистическое отношение. В эти времена мы часто видели, как люди толкают себя, или их ведут, к жестокому пределу выносливости, но никогда при этом не приближалось физическое крушение. Коллапс настигал нас всегда от слабости духа, которая разъедала тело, само по себе не имевшее власти над волей, без предательства самой воли изнутри. Когда мы скакали, мы были бестелесны, не сознавали ни своей плоти, ни своих чувств: и когда при передышке это возбуждение гасло, и наши тела представали перед нами, это воспринималось с некоторой враждебностью, с презрительным чувством, что настоящая их цель — не выступать двигателями духа, но служить для удобрения земли, когда они распадаются на частицы.

Вдали от линии фронта, в Акабе, в течение этого перерыва мы видели обратную сторону медали — наш энтузиазм подтачивался, и состояние духа на нашей базе оставляло желать лучшего. Мы обрадовались, когда наконец смогли скрыться в чистые, свежие холмы вокруг Гувейры. Ранняя зима дарила нам жаркие и солнечные дни, или пасмурные, когда облака собирались в массы над началом плато, в девяти милях отсюда, где Мавлюд нес свой дозор среди туманов и дождей. Вечером оставалось ровно столько прохлады, чтобы сделать драгоценными толстое покрывало и костер.

Мы ждали в Гувейре новостей об открытии нашей операции против Тафиле, узла деревень, возвышающихся над южным краем Мертвого моря. Мы планировали взять его с запада, с юга и с востока одновременно: восток открывал бал атакой на Джурф, ближайшую станцию Хиджазской дороги. Ведение этой атаки было вверено удачливому шерифу Насиру. С ним шел Нури Саид, командующий штабом Джаафара, под их началом несколько солдат регулярных войск, пушка и пулеметы. Они выступили от Джефера. Через три дня от них пришла почта. Как обычно, Насир руководил своим рейдом мастерски и продуманно. Джурф, наша цель, был сильной станцией из трех каменных зданий с бруствером и траншеями. Позади нее был низкий холмик, защищенный траншеями и стенами, и там турки поставили два пулемета и одно горное орудие. За холмиком лежал высокий, острый хребет, последняя шпора холмов, отделявших Джефер от Баира.

Слабым местом в обороне станции был хребет, так как турок было слишком мало, чтобы удерживать и его, и станцию одновременно, а гребень его возвышался над железной дорогой. Однажды ночью Насир тихо занял всю вершину холма, а затем перерезал рельсы выше и ниже станции. Через несколько минут, когда видимость стала достаточной, Нури Саид доставил свое горное орудие на край гребня, и третьим удачным выстрелом заставил замолчать турецкие пушки внизу.

Насир был очень взволнован; бени-сахр взобрались на верблюдов, клянясь, что сейчас же выступят. Нури считал это безумием, пока турецкие пулеметы еще ведут огонь из траншеи; но его слова не возымели действия на бедуинов. В отчаянии он открыл огонь по турецкой позиции из всего, что было в его распоряжении, и бени-сахр мгновенно помчались вокруг подножия главного хребта и вверх по холму. Увидев несущуюся на них орду верблюдов, турки побросали винтовки и убежали на станцию. Только два араба были смертельно ранены.

Нури сбежал вниз, к холмику. Турецкая пушка повреждена не была. Он развернул ее и разрядил, не целясь, в билетную кассу. Толпа бени-сахр завопила от радости, увидев летящие щепки и камни, снова вскочила на верблюдов и вломилась на станцию, как раз когда враг уступил. Около двухсот турок, включая семь офицеров, выжили и остались нашими пленными.

Бедуины обогатились: кроме оружия, там были двадцать пять мулов, и на запасных путях — семь вагонов, набитых деликатесами для офицерского стола в Медине. О таких вещах кочевники знали только понаслышке, или даже понаслышке не знали: это был для них верх роскоши. Даже злополучным солдатам регулярной армии досталась их доля, и они снова смогли насладиться оливками, паштетом с сезамом, сушеными абрикосами и другими сладостями и соленьями своей родной полузабытой Сирии.

У Нури Саида был утонченный вкус, и он спас от дикарей консервы и ликеры. Один вагон был загружен табаком. Поскольку ховейтат не курили, табак был разделен между бени-сахр и регулярными солдатами. А гарнизон Медины остался без табака: их печальная мольба впоследствии так тронула Фейсала, заядлого курильщика, что он навьючил несколько верблюдов дешевыми сигаретами и с церемониями отправил их в Тебук.

После разграбления станции инженеры заложили заряды под двумя паровозами, у водонапорной башни, рядом с насосом и между запасными путями. Они сожгли захваченные вагоны и повредили мост; но небрежно, поскольку, как всегда после победы, каждый был слишком нагружен и слишком разгорячен, чтобы заниматься общественно полезным трудом. Они разбили лагерь позади станции, и около полуночи поднялась тревога — с юга послышался шум, и показались огни поезда, а затем остановились; там явно знали о схватке вчерашним вечером. Ауда послал разведчиков, чтобы выяснить дело.

Прежде чем они вернулись, в лагерь Насира пришел одинокий сержант под видом добровольца в армию шерифа. Он был послан турками, чтобы обследовать станцию. Он поведал, что в поезде всего шестьдесят человек подкрепления и одно горное орудие, и если он вернется с успокоительными новостями, их можно будет захватить врасплох, без единого выстрела. Насир позвал Ауду, тот созвал ховейтат, и они осторожно вышли, чтобы расставить ловушку: но не успели они дойти, как наши разведчики решили сделать все без посторонней помощи и открыли огонь по купе. Паровоз в страхе пошел обратно, и поезд покатил назад, в Маан, невредимым. Это было единственным, что омрачило взятие Джауфа.

После этой вылазки опять испортилась погода. Три последующих дня шел снег. Войска Насира с трудом вновь обрели палатки в Джефере. Это плато лежало под Мааном между двумя и пятью тысячами футов над уровнем моря, открытое всем ветрам с севера и с запада. Ветры дули из Центральной Азии или с Кавказа, с огромной силой, над великой пустыней, к этим низким холмам Эдома, против которых обращалась их первая ярость. Дальше они разражались гневом уже за гребнем, что делало зиму довольно суровой внизу, в Иудее и Синае.

За Беершебой и Иерусалимом британцам было холодно, но наши арабы бежали туда греться. К несчастью, британские интенданты слишком поздно осознали, что мы сражаемся в своего рода Альпах. Четверть наших войск не была снабжена палатками, саржевой одеждой, ботинками, одеялами, чтобы хватило на каждого человека в горном гарнизоне. Наши солдаты, если не дезертировали и не умирали, влачили мучительное существование, и надежды в них вымерзали.

Согласно нашему плану, в случае хороших новостей из Джурфа следовало послать арабов в Петру под началом шерифа Абд эль Майина, сразу же, через их горы в лес к Шобеку. Этот поход среди инея и тумана был странным, с этими крестьянами в овечьих шкурах, с замерзшими ногами, то вверх, то вниз, по крутым долинам и опасным склонам гор, с сугробов которых, как куски серого железа, свисали тяжелые от снега ветви можжевельника. Лед и мороз сломили животных и многих из людей; но эти стойкие горцы, привыкшие к холодным зимам, настойчиво продвигались вперед.

Турки прослышали о них, когда они медленно подступали ближе, и ушли из пещер и укрытий среди деревьев к ветке, ведущей к вокзалу, в панике бросая на дороге багаж и снаряжение.

Вокзал лесной железной дороги, с его временными навесами, был в досягаемости пушечного огня арабов с низких хребтов, был почти западней. Отряды кочевников разбили врага по частям, когда он убегал из-под своих горящих и падающих стен. Один дисциплинированный отряд регулярных войск, под командованием офицера-албанца, сражался на главной линии; но других убили или взяли в плен арабы; также они захватили припасы в Шобеке и старый форт крестоносцев Монреаль, расположенный высоко на меловой скале под извилистой долиной. Абд эль Мэйин расположил там свой штаб и послал донесение к Насиру. Мастура тоже оповестили. Он вывел свою кавалерию и пехоту моталга, прервав их спокойную жизнь в палатках, в солнечных глубинах Аравии, и с ними взобрался на горный перевал, к востоку от Тафиле.

Однако преимуществом обладал Насир, который однажды галопом вылетел из Джефера и после ночи ураганной скачки появился на рассвете на скалистой кромке расщелины, где скрывалась Тафиле, и принудил их сдаться под угрозой бомбардировки; напрасная угроза, так как Нури Саид со своими пушками вернулся в Гувейру. В деревне было всего сто восемьдесят турок, но у них были сторонники среди мухайсин, крестьянского клана; не столько из-за любви к туркам, сколько из-за Дхиаба, грубого главаря другой группировки, объявившего о верности Фейсалу. Поэтому Насира встретили потоком плохо направленных пуль.

Ховейтат расположились в скалах и стали отвечать на огонь. Это положение не понравилось Ауде, старому льву, который пришел в ярость, видя, что народец какой-то деревушки наемников смеет противостоять своим вековым властителям, абу-тайи. Поэтому он дернул повода, бросил свою кобылу в галоп и выехал прямо перед восточными домами деревни. Там он остановился и потряс им кулаком, проревев своим удивительным голосом: «Собаки, вы не узнаете Ауду?» Когда они осознали, что перед ними непримиримый сын войны, их сердца дрогнули, и час спустя шериф Насир прихлебывал чай в главном здании со своим гостем, турецким губернатором, пытаясь утешить его во внезапной перемене фортуны.

Когда стемнело, приехал Мастур. Его моталга смотрели косо на своих кровных врагов абу-тайи, что прохлаждались в лучших домах. Два шерифа разделили места, чтобы держать своих неуправляемых приверженцев порознь. У них было мало власти для посредничества, поскольку с прошествием времени Насира почти что принимали за своего абу-тайи, а Мастура — джази.

Когда пришло утро, два отряда препирались, и день прошел неспокойно; помимо этой кровной вражды, мухайсин боролись за авторитет среди деревенских жителей; и дальнейшие сложности внесли два чуждых элемента: колония разбойников-сенусси из Северной Африки, которых турки побудили к вторжению на богатые, но наполовину заброшенные пашни; и плаксивая, оживленная окраина — тысяча армян, выживших после бесславной депортации младотурками в 1915 году.

Жители Тафиле были в смертельном страхе за свое будущее. У нас, как обычно, было мало еды и мало транспорта, и они не могли поправить ни то, ни другое. У них в закромах были пшеница и овес, но они их прятали. У них было много вьючных животных, ослов и мулов; но они уводили их, чтобы целее были. Они не могли увести также и нас, но, к нашему счастью, им не хватало духу на саботаж. Инертность была мощным союзником наведенных нами порядков, ибо восточное правительство покоилось не столько на согласии или силе, сколько на всеобщей вялости, тупоумии, апатичности, которые даровали меньшинству неподобающее влияние.

Фейсал делегировал командование этим броском к Мертвому морю своему младшему сводному брату Зейду. Это было первое назначение Зейда на севере, и он приступил к его исполнению с надеждой. В советниках у него был Джаафар-паша, наш генерал. Его пехота, артиллеристы и пулеметчики из-за недостатка пищи застряли в Петре, но сам Зейд и Джаафар поехали в Тафиле.

Дело было на грани срыва. Ауда вел себя с нарочитым величием, раздражавшим мальчишек моталга, Мотааба и Аннада, сыновей Абтана, которого убил сын Ауды. Они, гибкие, решительные, самоуверенные, начали поговаривать о мести — синицы, угрожающие ястребу. Ауда объявил, что выпорет их на рынке, если будут грубить. Все это было хорошо, но на каждого его приближенного были двое, стоявшие за них, и деревня у нас бы воспламенилась. Юнцы вместе с моим заносчивым Рахейлем выставлялись на всех углах.

Зейд поблагодарил Ауду, расплатился с ним и услал назад в пустыню. Лучшие умы среди мухайсин должны были насильно гостить в палатке Фейсала. Дхиаб, их враг, был нашим другом; мы с сожалением вспоминали пословицу, что лучшие союзники нового режима, утвержденного насилием — не его партизаны, а его противники. Обильное золото Зейда улучшило экономическую ситуацию. Мы назначили офицера-губернатора и организовали наши пять деревень к дальнейшей атаке.

Невзирая на это, все планы быстро пошли насмарку. Прежде чем жители на что-либо согласились, турки привели нас в изумление внезапной попыткой выбить нас отсюда. Мы и думать о таком не думали, так как даже вопроса не стояло о том, что они могут надеяться удержать Тафиле и вообще этого захотят. Алленби был уже в Иерусалиме, и исход войны для турок зависел от успешной обороны Иордана. Если падет Иерихон, или пока он не падет, Тафиле — безвестная деревня, не представляющая никакого интереса. Мы совсем не дорожили ею, мы хотели только пройти мимо нее навстречу врагу. Для людей в таком серьезном положении, как турки, тратить хотя бы одного человека на ее отвоевание было сущим безумием.

Хамид Фахри-паша, командующий 48-й дивизией и сектором Аммана, видимо, полагал обратное или сам подчинялся приказу. Он собрал около девяти сотен пехоты, составил три батальона (в январе 1918 года турецкий батальон представлял собой плачевное зрелище) с сотней кавалерии, двумя горными гаубицами и двадцатью семью пулеметами, и послал их вдоль рельсов по дороге в Керак. Там он согнал весь местный транспорт, собрал полный комплект гражданских официальных лиц, чтобы обеспечить кадрами свою новую администрацию в Тафиле, и пошел к югу с целью взять ее неожиданно для нас.

Что и говорить, это было неожиданно. Сначала мы услышали о нем, когда его разведчики-кавалеристы напали на наши пикеты в вади Хеза, на редкость широкой, глубокой и трудной горловине, которая отрезала Керак от Тафиле, а Моаб от Эдома. На закате он заставил их отступить и теперь шел на нас.

Джаафар-паша наметил оборонительную позицию на южном берегу крупной лощины Тафиле, предполагая при атаке турок отдать им деревню и защищать высоты, которые нависали над ней сзади. Это казалось неразумным вдвойне. Уступы были смертельны, и их оборона так же трудна, как атака на них. Их можно было обогнуть с востока; а оставив деревню, мы покидали местное население, чьи голоса и руки были отданы тем, кто занимал их дома.

Однако это была главная идея — единственная, которой располагал Зейд — итак, около полуночи он отдал приказ, слуги и приближенные начали грузить их вещи. Вооруженные люди проследовали к южному гребню, в то время как вьючный караван был послан по низкой дороге в безопасное место. Эти маневры вызвали в городе панику. Крестьяне подумали, что мы убегаем (по-моему, так оно и было) и бросились спасать свою жизнь и добро. Примораживало, и земля была покрыта коркой скрипучего льда. В шуме и в темноте суматоха и крики на узких улицах были ужасны.

Диаб, шейх, рассказывал нам душераздирающие истории о потере доверия среди горожан, чтобы увеличить эффект от собственной преданности; но у меня создалось впечатление, что они народ упорный и имеют большой потенциал. Чтобы доказать это, я сидел на крыше или ходил в темноте по крутым дорогам, закутанный в покрывало, чтобы не быть узнанным, а моя охрана ненавязчиво следовала за мной на таком расстоянии, чтобы можно было услышать крик. Так мы слышали, что происходило. Люди были охвачены страхом, почти опасны, крушили все и вся: но никаких симпатий к туркам при этом не было. Они были в ужасе перед возвращением турок, и сделали бы все, на что были способны, чтобы поддержать против них того, кто захочет сражаться. Это мне нравилось, так как отвечало моему желанию остаться там, где мы есть, и сражаться стойко.

Наконец я встретил молодых шейхов Метааба и Аннада, красовавшихся в своих шелках и с блестящим серебряным оружием, и послал их найти своего дядю Хамд эль Арара. Его я просил выехать на север лощины, чтобы сообщить крестьянам, которые, судя по шуму, все еще бились с турками, что мы идем им на помощь. Хамд, меланхоличный, вежливый, отважный кавалер, сразу же поскакал галопом с двадцатью своими родичами — все, кого он успел собрать в этом беспорядке.

Они быстро пронеслись по улицам, и только этого еще не хватало, чтобы ужас стал полным. Хозяйки вываливали свои узлы как попало через двери и окна, хотя никто не ждал там, чтобы их подбирать. Дети, едва не затоптанные, вопили, да и матери их тоже. Мотальга на полном скаку то и дело палили в воздух, чтобы подбодрить себя, и, как будто отвечая им, стали видны залпы вражеских винтовок, подчеркивая северные утесы в чернеющем перед рассветом небе. Я пошел к противоположным высотам, чтобы держать совет с шерифом Зейдом.

Зейд с важным видом сидел на скале, окидывая взглядом местность через бинокль в поисках врага. Когда ситуация ухудшалась, Зейд становился отстраненным, беззаботным. Я был в ярости. Турки никогда, по правилам здравого командования, не должны были осмелиться вернуться в Тафиле. Это была простая жадность, поведение собаки на сене, недостойное серьезного врага, и только турки были способны на такую безнадежную вещь. Как они могут надеяться на приличную войну, если не дают нам возможности себя уважать? Их сумасбродство постоянно подрывало наш моральный дух, так как наши солдаты не могли уважать их за храбрость, а наши офицеры — за их ум. К тому же утро было ледяное, я провел на ногах всю ночь и был в достаточной степени тевтонцем, чтобы решить, что они нам заплатят за перемену моих мыслей и планов.

Судя по скорости передвижения, их должно быть мало. У нас все преимущества: время, позиция, численность, погода, мы легко могли бы поставить им шах и мат; но этого было недостаточно, чтобы успокоить мою ярость. Мы сыграем в их игру в нашем карликовом масштабе, устроим для них то регулярное сражение, которого они так хотят, и перебьем их всех. Я ворошил в памяти все полузабытые максимы из ортодоксальных учебников по военному делу, чтобы спародировать их на поле боя.

Это было подлостью, потому что, имея союзниками как арифметику, так и географию, мы должны были пощадить страдающий человеческий фактор, и делать сознательную насмешку из победы было жестоко. Мы могли победить, отказавшись от боя, перехитрив их, маневрируя нашим центром, как делали раз двадцать до и после того: но на этот раз во мне соединились дурное настроение и самоуверенность, чтобы я не довольствовался сознанием своей силы, но решил устроить ей публичную рекламу перед врагом и перед всеми остальными. Зейд, теперь убежденный, что линия обороны неудобна, охотно прислушался к голосу искусителя.

Для начала я предложил, чтобы Абдулла шел вперед с двумя орудиями Хочкиса, чтобы оценить силу и диспозицию врага. Затем мы обсудили, что сделать дальше; с толком, так как Зейд был спокойным и отважным бойцом, с темпераментом профессионального офицера. Мы увидели, как Абдулла взбирается по другому берегу. Перестрелка на время оживилась, а потом затихла вдали. Его приход подбодрил конников мотальга и жителей деревни, которые напали на турецкую кавалерию и погнали ее через первый хребет вдоль равнины в две мили шириной, и через следующий хребет, а за ним — к первой ступени великой низменности Хезы.

Позади нее располагалась основная часть турок, которые как раз снова выходили в путь после тяжелой ночи, когда они продрогли на своих местах. Они, как положено, вступили в бой, и Абдуллу сразу остановили. Мы слышали отдаленные раскаты пулеметов, нарастающие огромными взрывами, удары отрывочного артобстрела. Наши уши сообщали о происходящем так же, как это сделали бы глаза, и новости были отличные. Я хотел, чтобы Зейд сразу же вышел вперед с этими полномочиями, но в нем пробудилась осторожность, и он настаивал, чтобы мы подождали точного ответа от его авангарда, Абдуллы.

Это не было необходимо, согласно книгам, но они знали, что я не совсем солдат, и позволяли себе мешкать при исполнении моих советов, если они становились безапелляционными. Однако я воздержался и сам вышел на фронт, чтобы развенчать их решение. На пути я увидел, как моя охрана бросилась к вещам, выставленным на улицах, и нашла много интересного для себя. Я приказал им срочно собрать наших верблюдов и доставить автоматы Хочкиса на северный берег горловины.

Дорога опускалась в рощу фиговых деревьев, среди узловатых, синих, змеистых ветвей, голых даже тогда, когда вся остальная природа зеленела. Оттуда дорога поворачивала к востоку и долго вилась в долине гребня. Я сошел с нее, взбираясь прямо по скалам. Босиком взбираться было легче — невероятная уверенность на скалах была для меня в новинку; когда подошвы затвердели от упорных тренировок или слишком замерзли, чтобы чувствовать зубцы и царапины. На этом пути я согрелся и к тому же сэкономил время, что было очень ценно, и очень быстро на вершине я нашел ровное место, а затем — последний гребень, возвышающийся над плато.

Этот последний прямой берег с византийскими сооружениями на нем казался самым подходящим для резерва или последней линии обороны Тафиле. По правде говоря, у нас пока что не было резерва, и никто не имел представления, кого или что мы могли бы использовать как резерв; но если бы таковой у нас нашелся, здесь ему было самое место. В этот момент показались личные аджейли Зейда, что скромно прятались во впадине. Чтобы заставить их двинуться с места, требовались слова такой силы, от которых у них чуть косички не расплелись, но наконец я заставил их сидеть на линии горизонта резервного хребта. Их было около двадцати, и на расстоянии они прекрасно смотрелись, совсем как «пункт» приличной армии. Я дал им свою печать в качестве знака и приказал собирать там всех, кто придет, особенно моих ребят с их пушкой.

Когда я шел на север, где был бой, меня встретил Абдулла, направлявшийся к Зейду с известиями. Он израсходовал свои снаряды, потерял пять человек под огнем орудий, и одна автоматическая пушка была разрушена. По его подсчетам, у турок было две пушки. Он собирался поднять Зейда со всеми его людьми и сражаться, так что мне ничего не оставалось добавить к его посланию, и не было никакой тонкости, чтобы позволить моим счастливым повелителям расставить все точки над «i» в их собственном правильном решении.

Он дал мне время изучить поле предстоящего боя. Крошечная равнина была около двух миль шириной, ограничена низкими зелеными хребтами, и имела почти что форму треугольника с моим резервным хребтом в основании. Через него проходила дорога на Керак, углублявшаяся в долину Хезы. Турки расчищали себе путь по этой дороге. Погоня Абдуллы заняла западный, или левый, хребет, который был теперь нашей линией огня.

Снаряды падали на равнину, пока я шел по ней, грубые стебли полыни кололи мои разбитые ноги. Враг бил со слишком далекого расстояния, и снаряды обстреливали хребет настильным огнем, взрываясь позади. Один упал рядом со мной, и я увидел его калибр на горячем колпачке. Пока я шел, они начали сокращать дистанцию, и к тому времени, когда я добрался до хребта, он был весь побит шрапнелью. Очевидно, у турок каким-то образом появился обзор, и, оглядевшись, я увидел, как они взбираются по восточному берегу за провалом дороги на Керак. Скоро они должны были обойти нас с флангов на краю нашего западного хребта.

«Нас» оказалось человек шестьдесят, сгрудившихся за хребтом в два отряда — одни почти на дне, один у вершины. Тот, что был внизу, состоял из крестьян, пеших, разбитых, несчастных, и все же они, единственные из тех, кого я увидел этим днем, были разгорячены. Они сказали, что у них иссякли боеприпасы, и все кончено. Я уверил их, что все только начинается, и указал на мой резервный хребет, полный людьми, сказав, что все оружие там, в качестве поддержки. Я велел им спешить назад, наполнить свои патронташи и не сдаваться. Тем временем мы прикроем их отступление, продержавшись здесь, пока возможно, несколько минут.

Они, ободренные, побежали прочь, и я прошел к верхнему отряду, вспоминая, что не следует уходить с одной огневой позиции, пока не подготовлена к открытию огня другая. На командовании был молодой Метааб, который, готовясь к тяжелому труду, разделся до подштанников, его черные кудряшки были спутаны, лицо напряженное и суровое. Он хлопал в ладоши и хрипло кричал от тщетно подавляемой досады, потому что хотел сделать для нас все, на что способен, в своем первом бою на нашей стороне.

Мое присутствие в последний момент, когда турки уже пробивались, вызвало в нем досаду, и он еще больше разозлился, услышав, что я хочу всего лишь осмотреть панораму. Он расценил это как дерзость и проорал что-то о христианах, которые суются в бой без оружия. Я ответил ему пассажем из Клаузевица о том, что оборона тыла способствует достижению цели скорее самим своим существованием, нежели действиями; но он чуть не поднял меня на смех, и, возможно, был прав, потому что невысокий кремнистый берег, за которым мы укрылись, так и трещал под пулями. Турки, зная, что мы там, обратили против него двадцать пулеметов. Он был в четыре фута высотой и пятьдесят длиной, из голого ребристого кремния, от которого пули отскакивали с оглушительным звуком; в воздухе не прекращался шум и свист от рикошетов и щепок, и, казалось, оглядеться вокруг нельзя было без смертельного риска. Ясно, что мы должны были покинуть его как можно скорее, и, поскольку у меня не было лошади, я ушел первым, взяв с Метааба обещание, что он прождет здесь, если хватит духу, еще минут десять.

На бегу я согрелся. Я считал шаги, чтобы рассчитать дальность для турок, когда они выгонят нас отсюда; так как у них была всего одна позиция, причем плохо защищенная с юга. Потеряв этот хребет мотальга, мы, вероятно, выиграем бой. Конники продержались еще десять минут, и затем галопом умчались прочь, не понеся потерь. Метааб подсадил меня в стремя, чтобы поторопить, пока мы не оказались, запыхавшись, среди аджейлей. Был полдень, и мы располагали временем, чтобы в тишине поразмыслить.

Наш новый хребет был около сорока футов высотой и хорошим контуром для обороны. У нас было там восемьдесят человек, и люди все прибывали. Моя охрана была на месте, и пушка с ними. Лютфи, разрушитель паровозов, бросился туда со своими двумя людьми, а за ним ушла еще сотня аджейлей. Все это начинало походить на прогулку; и, сказав, что все отлично, мы озадачили людей своей радостью, но заставили их беспристрастно оценить положение. Автоматы были поставлены на линию горизонта, с приказом стрелять короткими внезапными очередями, чтобы понемногу беспокоить турок, но не слишком, следуя приему Массена[109], чтобы задержать развертывание врага. В остальном наступила тишина, я лег в укрытом месте, где было мало солнца и не было ветра, и блаженно проспал час, пока турки заняли старый хребет, растекаясь вокруг, как стадо гусей, и с гусиной же мудростью. Наши люди оставили их в покое, довольствуясь тем, что показались им.

В середине дня прибыл Зейд с Мастуром, Расимом и Абдуллой. Они привели наши основные силы, включая двадцать человек пехоты на мулах, тридцать конников мотальга, две сотни поселян, пять автоматов, четыре пулемета и горное орудие египетской армии, что побывало в сражениях под Мединой, Петрой и Джурфом. Все это было великолепно, и я проснулся и приветствовал их.

Турки увидели наше сборище и открыли огонь шрапнелью и из пулеметов; но у них не было дальномера, и они тыкались наугад. Мы напомнили друг другу, что движение есть закон стратегии, и начали двигаться. Расим превратился в кавалерийского офицера и сел в седло вместе со всеми нашими восемьюдесятью всадниками, чтобы обойти полукругом восточный хребет и окружить левое крыло врага, поскольку книги советовали вести атаку не на линию, а на точку, и, если идти достаточно далеко вдоль любого крыла, рано или поздно оно кончится точкой, то есть одним-единственным человеком. Расиму понравилась такая интерпретация его цели.

Он с усмешкой пообещал привести сюда этого самого человека; но Хамд эль Арар принял этот случай серьезнее. Прежде чем выехать, он поклялся в верности арабскому делу до конца своих дней, величаво обнажил свой меч и произнес перед ним героическую речь. Расим взял с собой пять автоматических пушек; это было хорошо.

Мы, в центре, выступали вокруг, чтобы скрыть их уход от врага, который подтягивал процессию пулеметов, казалось, бесконечную, и выстраивал их слева через равные промежутки, словно в музее. Тактика эта была бредовая. Хребет был из кремня, на нем не укрылась бы и ящерица. Мы увидели, как пуля ударила в землю, и земля брызнула дождем смертельных осколков. К тому же мы знали диапазон и осторожно подняли наши пулеметы Виккерса, благословляя их длинные старомодные прицелы; наше горное орудие было укреплено на месте, готовое внезапно осыпать врага шрапнелью, когда Расим сцепится с ним.

Пока мы ждали, доложили о подкреплении в сто человек из Аймы. Они поссорились с Зейдом из-за своей оплаты прошлым днем, но великодушно решили отбросить старые счеты в решительный момент. Их прибытие убедило нас отложить в сторону маршала Фоша и атаковать, во всяком случае, с трех сторон одновременно. Поэтому мы послали людей из Аймы с тремя автоматическими орудиями, чтобы они обошли с юга правое, или западное, крыло. Затем мы открыли огонь по туркам с нашей центральной позиции и тревожили их открытые линии ударами и рикошетами.

Враг почувствовал, что уходящий день перестает быть благоприятным, а закат часто даровал победу защитникам местности. Старый генерал Хамид Фахри собрал свой генеральный штаб и приказал каждому взять винтовку: «Я солдат уже сорок лет, но в жизни не видел, чтобы мятежники сражались так. Вступите в бой», — но он уже опоздал. Расим атаковал своими пятью автоматическими орудиями, по два человека на каждое. Они шли быстро, и вот уже были на позиции, и смяли левый фланг турок.

Люди Аймы, знавшие на своих родных пастбищах каждую травинку, благополучно проползли в трехстах ярдах от турецких пулеметов. Враг, сдерживаемый нашей фронтальной угрозой, узнал о них, лишь когда расчеты пушек смели его внезапной вспышкой огня, повергнув правое крыло в беспорядок. Увидев это, мы крикнули всадникам на верблюдах и солдатам вокруг нас, чтобы они атаковали.

Мохаммед эль Гасиб, распорядитель хозяйства Зейда, повел их на своем верблюде, в сверкающих одеждах, развевающихся на ветру, с багряным знаменем аджейлей над головой. Все, что остались с нами в центре, наши слуги, артиллеристы и пулеметчики, помчались за ним широкой живой линией.

День слишком затянулся для меня, и теперь я трясся от нетерпения увидеть его конец, но Зейд рядом со мной хлопал в ладоши от радости при виде прекрасного порядка, в котором разворачивался наш план под морозным красным светом заходящего солнца. С одной стороны кавалерия Расима вытесняла сломленное левое крыло в овраг за хребтом; с другой — люди из Аймы проливали кровь беглецов. Вражеский центр в беспорядке отхлынул через провал, наши люди преследовали их пешими, на лошадях, на верблюдах. Армяне, что весь день беспокойно жались позади, теперь выхватили ножи и, скача вперед, окликали друг друга по-турецки.

Я думал о низинах между здешними местами и Кераком, лощиной Хезы, с их ломаными, извилистыми тропами, заросшими, с узкими ущельями на пути. Там должна быть резня, и участь врага была достойна слез; но среди ярости и напряжения этого боя мой ум слишком устал, чтобы заставлять меня идти в это гиблое место и тратить ночь на их спасение. Своим решением вступить в бой я погубил двадцать или тридцать из наших шестисот людей, а ранено было, наверное, в три раза больше. Это значило, что мы лишились одной шестой наших сил ради словесного триумфа, так как уничтожение жалкой тысячи турок не влияло на исход войны.

В итоге мы взяли две их горные гаубицы («шкоды», очень нам полезные), двадцать семь пулеметов, двести лошадей и мулов, двести пятьдесят пленных. Говорили, что лишь пятьдесят изможденных беглецов спаслись к железной дороге. Арабы поднялись против них на пути и постыдно стреляли по бегущим. Наши же люди быстро забросили погоню, потому что устали, разбили ноги, проголодались и насквозь промерзли. Битва могла быть в этот момент захватывающей для генералов, но обычно их воображение слишком разыгрывалось, и реальность казалась ненастоящей — такой тихой и неважной, что они выстраивались в поисках воображаемой сути. Этим вечером славы нам не осталось, только ужас при виде разбитой плоти — наших собственных людей, которых проносили мимо в дома.

Когда мы повернули назад, пошел снег, и только поздно вечером, последним усилием, мы довезли наших раненых. Раненые турки остались лежать вокруг и на следующий день умерли. Этому невозможно было найти оправдание, как и всей теории войны; но нас трудно было упрекнуть. Мы рисковали жизнью в снежной буре (охлаждение победы тянуло нас вниз), чтобы спасать наших товарищей, и если мы взяли за правило не терять арабов ради уничтожения даже многих турок, тем меньше могли мы это делать ради их спасения.

На следующий день, и на следующий за ним день, снег шел еще гуще. Погода заперла нас, и, пока шли монотонные дни, мы потеряли надежду действовать. Мы могли бы по следам победы пройти через Керак, напугав турок слухами до самого Аммана; на деле же наши потери и труды ничего не принесли, кроме рапорта, который я послал в британский штаб Палестины для потребления штабных. Он был написан ради низменного эффекта, наполнен кривыми усмешками и мнимой простотой, и придал мне в их глазах вид скромного дилетанта, старающегося по мере сил подражать великим образцам, а не того клоуна, что косился на них, когда они шли под барабанный бой, с Фошем в качестве дирижера, по проторенной дороге кровопролития, прямо к Клаузевицу. Как и битва, этот рапорт был почти явной пародией на использование правил. Штабу она понравилась, и они, по простоте душевной увенчав насмешку, предложили украсить меня орденом в честь этой победы. Какое множество наград сияло бы на груди нашей армии, если бы каждый мог без свидетелей писать рапорты по своему усмотрению!

Единственной пользой от Хезы был, таким образом, урок для меня. Никогда более мы не вступали в схватку, даже смеха ради, даже при верных шансах. На самом деле три дня спустя наша честь была частично восстановлена хорошим, серьезным делом, что мы провели с Абдуллой эль Фейром, который разбил лагерь подле нас, на райском южном берегу Мертвого моря, на равнине, обильной ручьями прекрасной воды и богатой растительностью. Мы послали ему вести о победе и план набега на порт Керак на озере, чтобы разбить флотилию турок.

Он выбрал около семидесяти конников из бедуинов Беершебы. Они проскакали в ночи по отлогим холмам Моаба и по кромке моря до самого турецкого поста, и серым утром, когда видимость была достаточной для галопа, они вырвались из своей рощицы к моторному катеру и парусным лихтерам, стоявшим на якоре в северной бухте, а ничего не подозревающие команды спали поблизости на берегу или в шалашах.

Эти команды были из турецкого флота, не подготовлены к сражениям на суше, тем более с кавалерией: их разбудил только цокот копыт наших лошадей в безудержной скачке, и все дело закончилось сразу же. Шалаши спалили, припасы разграбили, корабли увели в открытое море и затопили. Затем, без единой потери и с шестьюдесятью пленными наши люди, похваляясь, поскакали назад. Сейчас двадцать восьмое января — а мы уже достигли нашей второй цели, то есть остановки движения по Мертвому морю, двумя неделями раньше, чем обещали Алленби.

Третьей целью было устье Иордана под Иерихоном, к концу марта, и это была определенная перспектива; но погода и отвращение перед трудностями парализовали нас с кровавого дня под Хезой. Дела в Тафиле были поправлены. Фейсал прислал нам боеприпасы и пищу. Цены снизились, когда люди стали доверять нашей силе. Племена вокруг Керака, ежедневно сообщаясь с Зейдом, собирались присоединиться к нему с оружием в руках, как только он выступит.

Именно этого, однако, мы не могли сделать. Зима загнала вождей и бойцов в деревню, сбив их в кучу в тусклой праздности, и советы выступать стоили мало. Действительно, сам Разум застыл на этом пороге. Дважды я порывался идти по заснеженному плато, под ровной поверхностью которого несчастные мертвые турки, под ворохами коричневых задубевших одежд, были укрыты снегом; но живому здесь было нестерпимо. Днем немного моросило, а ночью примораживало. Ветер резал кожу: пальцы теряли хватку и немели: щеки дрожали, как сухие листья, пока и дрожать уже не могли, застывая в болезненном оцепенении.

Выступить в путь по снегу на верблюдах, животных исключительно неловких на скользкой земле, значило отдать себя на милость немногих конников, что захотели бы на нас напасть, и, пока тянулись дни, даже эта последняя возможность была отброшена. Овес в Тафиле кончался, и наши верблюды, уже отрезанные погодой от естественного пастбища, теперь были отрезаны и от искусственной пищи. Нам пришлось отвести их в Гор, где положение было лучше — за день пути до нашего жизненно важного гарнизона.

Гор располагался хоть и далеко от извилистой дороги, не напрямую, но всего за шесть миль отсюда и в полной видимости, в шести тысячах футов под нами. Солью на раны было нам зрелище этого близкого к нам зимнего сада внизу, у озера. Мы были заперты во вшивых домах из холодных камней, нам не хватало топлива, не хватало пищи, мы были привязаны к улицам, как в сточных канавах, среди снежных бурь, в слякоти и под ледяным ветром; а там, в долине, солнце сияло над весенней травой, усыпанной цветами, где паслись стада, и воздух был таким теплым, что люди ходили без покрывал.

Мне выпал лучший жребий, чем большинству, потому что Зааги нашел нам пустой недостроенный дом с двумя нормальными комнатами и двором. Мои деньги обеспечили топливо и даже зерно для наших верблюдов, которых мы держали в укрытии в углу двора, где Абдулла, любитель животных, чистил их и, приучая к их именам, обучал брать мягкими губами хлеб у него изо рта, как бы целуясь, когда он их подзывал. И все же это были несчастливые дни, поскольку развести костер — это означало давиться зеленым дымом, а в оконных рамах были только ставни, которые мы кое-как смастерили сами. Сквозь глиняную крышу просачивалась вода, и блохи устраивали сборища по ночам на каменном полу, радуясь свежему мясцу. Нас было двадцать восемь человек в двух крошечных комнатах, провонявших нашим кислым запахом.

У меня в седельной сумке была «Смерть Артура». Это умеряло мое отвращение. У моих людей остались только физические ресурсы; и, запертые в бедственном положении, они становились грубее. Их недостатки, в обычное время скрытые расстоянием, теперь наталкивались на меня, вызывая гнев, а царапина на бедре мерзла, раздражая меня, когда болезненно пульсировала. День ото дня между нами нарастало напряжение, по мере того как наше положение становилось все более отвратительным, более животным.

Наконец Авад, дикий шерари, поссорился с маленьким Махмасом; вмиг скрестились их кинжалы. Остальные растащили их, не допустив трагедии, и дело обошлось царапинами: но был нарушен главнейший закон охранников; и как пример, так и вина были вопиющими, поэтому все столпились в дальней комнате, где начальники тотчас же исполнили приговор. Однако резкие удары кнута Зааги были слишком жестокими для моего опытного воображения, и я остановил его, прежде чем он как следует разошелся. Авад, что пролежал без звука в течение всей экзекуции, когда его освободили, медленно сполз на колени и со связанными ногами, мотая головой, заплетающимися шагами ушел на свое место.

Теперь была очередь Махмаса, мальчишки с твердыми губами, острым подбородком, выступающим лбом, глазами-бусинками, близко посаженными, что придавало ему вид неописуемого нетерпения. Он не принадлежал, строго говоря, к моей охране, а был погонщиком верблюдов; его способности стояли значительно ниже его самомнения, и постоянно уязвленная гордость делала его непредсказуемым и опасным в компании. Если его побеждали в споре или высмеивали, он мог выхватить маленький кинжал, который всегда был у него наготове, и пронзить им своего друга. Теперь он забился, оскалившись, в угол, и клялся сквозь слезы посчитаться с теми, кто его обидит. Арабы, считая выносливость венцом мужественности, не разделяют ее на физическую и моральную, и не делают скидки на нервы. Поэтому слезы Махмаса приняли за страх, и, когда его отпустили, он уполз, посрамленный, прятаться в темноте.

Мне было жаль Авада: его твердость меня устыдила. Еще больший стыд я почувствовал, когда назавтра, на рассвете, я услышал нетвердые шаги во дворе и увидел, как он пытался исполнять свои обязанности по уходу за верблюдами. Я позвал его и подарил украшенный головной платок в награду за преданную службу. Он шел ко мне жалкий, угрюмый, съежившись в ожидании нового наказания: перемена моего поведения его сломила. Днем он уже распевал песни, счастливее, чем обычно, потому что нашел в Тафиле дурака, который отвалил ему за мой подарок четыре фунта.

Мы, сосредоточенные на недостатках друг друга, испытывали такое нервное напряжение, что я решил разделить отряд и лично отправиться на поиски дополнительных денег, которые пригодятся нам при хорошей погоде. Зейд потратил первую часть суммы, отложенной на Тафиле и Мертвое море — частично на оплату, частично на поставки и награды победителям в Сейль Хеза. Где бы ни разместилась потом наша передовая, нам нужно будет принимать и оплачивать свежие силы, потому что лишь местное население знает свои земли с закрытыми глазами, к тому же лучше всех сражаются те, кто защищает от врага свои дома и посевы.

Джойс мог устроить, чтобы мне прислали деньги, но в этом сезоне это было нелегко. Вернее всего было отправиться самому, и к тому же приличнее, чем оставаться среди постоянной вражды и непотребства в Тафиле. Итак, пятеро из нас вышли в день, который собирался быть чуть яснее, чем обычно. Мы довольно быстро поспели в Решидийе, и, пока взбирались в седло, сразу оказались выше облаков при слабом солнечном свете.

Днем погода снова испортилась, ветер с севера и с востока усилился, и мы пожалели, что оказались на голой равнине. Когда мы перешли вброд поток реки в Шобеке, пошел дождь, сначала страшный ливень, потом монотонный, вода стекала по нашим левым плечам и, казалось, закрывала нас от сурового ветра. Там, где струи дождя ударялись о землю, они разбивались в белую пыль, как из пульверизатора. Мы шли вперед без отдыха, уже после заката, понукая наших дрожащих верблюдов, то и дело скользя и падая, через грязные долины. Мы делали почти по две мили в час, несмотря на трудности, и продвижение стало таким захватывающим и непредсказуемым, что уже это нас согревало.

Я собирался ехать всю ночь: но под Одрохом туман накрыл нас низкой завесой; облака поверх него, как лохмотья покрывала, плясали в высоком, безмолвном небе. Казалось, что перспектива меняется так, что далекие холмы казались маленькими, а ближние холмики — крупными. Мы слишком отклонились вправо.

Эта земля в открытой местности, хоть и твердая на вид, проламывалась под нашим весом, и наши верблюды на каждом шагу проваливались на четыре-пять дюймов. Бедные животные весь день мерзли и так часто шлепались, что были все в синяках, поэтому неохотно шли на новые трудности. Они спешили мелкими шагами, резко останавливались, оглядывались или пытались броситься в сторону.

Мы предупреждали их желания и вели их вперед, пока не встретили на своем пути вслепую скалистые долины с ломаной линией горизонта, темные справа и слева, а спереди явно были холмы — там, где им быть не полагалось. Снова начало морозить, и камни долины, похожие на плиты, заледенели. Двигаться дальше по неверной дороге в такую ночь было безумием. Мы нашли большое обнажение породы на скале. За ней, где должно было быть укрытие, мы сбили верблюдов плотной кучей, хвостами к ветру; если бы ветер дул им в морды, они могли бы умереть от холода. Мы свернулись за ними, надеясь согреться и выспаться.

Согреться мне, во всяком случае, не удалось, и вряд ли удалось выспаться. Я задремал только один раз и очнулся от чувства, что кто-то медленно гладит меня по лицу. Я открыл глаза посреди ночи, бледной от больших, мягких снежных хлопьев. Они падали минуту или две, затем пошел дождь, а затем — еще приморозило; я сжался в комок, чувствуя боль во всем теле, но не в силах двинуться до рассвета. Рассветало неохотно, но нам и того было достаточно; перекатившись в грязи, я увидел, как мои люди, завернутые в покрывала, потерянно жались к бокам животных. У каждого на лице было написано скорбное выражение покорного отчаяния.

Эти четверо были с юга, страх перед зимой подкосил их еще в Тафиле, и они собирались отдохнуть в Гувейре, пока опять не потеплеет; но здесь, в тумане, они вбили себе в голову, как верблюды-самцы, что близится их смертный час: и, хотя гордость мешала им жаловаться на это, всем своим видом они показывали, что приносят жертву ради меня. Они не говорили ни слова и не двигались. Чтобы поднять с места заупрямившегося верблюда, под ним разводят медленный огонь; я же взял за вихры самого малорослого из этих болванов и доказал ему, что кое-какие чувства в нем еще сохранились. Остальные поднялись на ноги, и мы подтолкнули наших закоченевших верблюдов. Единственной нашей потерей был мех с водой, примерзший к земле.

Когда рассвело, горизонт сильно приблизился, и мы увидели, что правильная дорога лежит в четверти мили слева от нас. По ней мы пробирались пешком. Верблюды были слишком измотаны, чтобы выдерживать наш вес (все, кроме моего, умерли после этого похода), и глинистое дно было таким грязным, что мы сами поскальзывались и падали, как они. Однако помогала та же уловка, что и в Дераа — расставляя пальцы ног и погружая их в грязь на каждом шагу, мы всей группой продвигались вперед, цепляясь друг за друга и поддерживая.

Воздух был таким холодным, чтобы заморозить все, что только можно, но нет: ветер, переменившийся за ночь, дул в нас с запада, мешая своими порывами. Наши покрывала раздувались и хлопали вокруг, как паруса. Наконец мы стащили их с себя, и идти стало легче, мы плотно закутались в рубашки и завернули их края, чтобы они не хлопали на ветру. Направление ветра было видно нам по белому туману, который они несли через холмы и долину. Руки у нас закоченели и потеряли чувствительность, так, что мы узнавали о царапинах по красным следам среди облепившей руки грязи; но все остальное тело не так промерзло, и мы часами дрожали под каждым шквалом. Мы поворачивались, чтобы ветер приходился на неповрежденные бока, и натягивали рубашки, чтобы хоть как-то себя прикрыть.

К концу дня мы покрыли десять миль к Аба эль Лиссан. Люди Мавлюда ушли, и никто нас не приветствовал, что было хорошо — ведь мы были грязными и жалкими, как облезлые кошки. Затем дорога стала легче, последние две мили до вершины Штара застыли, как железо. Мы снова сели на верблюдов — из раздувающихся ноздрей животных вырывался белый пар — и поскакали к первому чудесному проблеску равнины Гувейра, теплой, красной и удобной, насколько было видно сквозь просветы в облаках. Облака странным образом, как штукатурка, покрывали впадину, отрезая середину неба ровной творожистой массой на уровне вершины холма, где мы стояли, мы целыми минутами удовлетворенно смотрели на них. С каждым мигом клочок этой кудрявой морской пены отрывался и отбрасывался к нам. На стене скал мы чувствовали, как он окатывает наши лица и, отворачиваясь, видели белый снег, разрываемый в клочья о твердый гребень, исчезавший, когда он распадался морозными зернами или струями воды на торфяной почве.

Подивившись на небо, мы соскользнули вниз и весело побежали по тропе к сухому песку в спокойном мягком воздухе. Но это было не так приятно, как мы надеялись. Боль от того, что наши ноги и лица снова ощутили прилив крови, была мучительнее, чем при отливе, и мы почувствовали, что ноги наши разбиты и ободраны камнями почти до костей. В заледеневшей грязи мы этого не чувствовали, но эта теплая, соленая земля оживила наши раны. В отчаянии мы взобрались на наших печальных верблюдов и дотолкали их палками до Гувейры. Однако перемена принесла им радость, и они довезли нас до места, неспешно, но благополучно.

Праздные ночи, целых три, в палатках у бронемашин в Гувейре были прекрасны; было с кем поговорить — Алан Доуни, Джойс и другие; было чем похвастаться — Тафиле. И все же друзья были немного опечалены моим везением, так как их великая экспедиция с Фейсалом две недели назад, чтобы сокрушить Мудоввару, обернулась неудачно. Отчасти это была вечная проблема сотрудничества регулярных войск с иррегулярными, отчасти — вина старого Мохаммеда Али эль Бейдави, который, получив командование над бени-атийе, пришел с ними к водопою, крикнул: «Привал!» и сидел там два месяца, потакая вспышке гедонизма среди арабов, делавшей их беспомощными рабами плотских желаний. В Аравии, где не было никаких излишеств, люди всегда были подвержены искушению необходимых вещей. Каждый кусочек, который они клали в рот, если не остерегаться, мог стать роскошью. Это могли быть такие простые вещи, как проточная вода или тенистое дерево — редкость и непомерное употребление превращали их в соблазн. Их история наполнила мне Аполлония[110]: «Прочь, вы, люди Тарса, сидящие на вашей реке, как гуси, упиваясь ее белой водой!»

Потом мне пришли из Акабы тридцать тысяч фунтов золотом, а с ними — моя верблюдица кремовой масти, Водейха, лучшая из оставшихся у меня. Она была выращена у атейба и выиграла многие гонки для своего прежнего владельца; к тому же она была в прекрасной форме, упитанная, но не слишком, подушечки ее ног были закалены долгими переходами по кремнистым землям севера, и ее шерсть была плотной, как коврик. Она была невысокой и на вид тяжеловесной, но понятливой и мягко шла под седлом, поворачиваясь влево или вправо, когда с нужной стороны постукивали по луке седла. Поэтому я ездил на ней без палки, удобно расположившись и читая книгу, когда позволял поход.

Так как мои люди были в Тафиле, или в Азраке, или на заданиях, я попросил у Фейсала временных провожатых. Он выделил мне двух конных атейби, Серджа и Рамейда, и, чтобы помочь перевезти мое золото, добавил в отряд шейха Мотлога, достоинства которого мы обнаружили, когда наши бронемашины покоряли равнины под Мудовварой до Тебука.

Мотлог выступал организатором, показывая местность с высоты сложенного на «форде» багажа. Они на полной скорости бросались туда-сюда по песчаным холмам, «форды» петляли, как катера на волнах. На одном трудном повороте они описали бешеный полукруг на двух колесах юзом. Мотлога вышвырнуло с его вершины. Маршалл остановил машину и побежал к нему, готовя извинения за свою езду; но шейх, печально потирая голову, мягко сказал: «Не сердись на меня. Я не учился ездить верхом на этих штуках».

Золото было в мешках по тысяче фунтов. Я дал четырнадцати из двадцати людей Мотлога по два мешка и взял оставшиеся два себе. Мешок весил двадцать два фунта, а на таких ужасных дорогах и два были достаточной ношей для верблюда, висевшие равномерно с обеих сторон в седельных сумках. Мы вышли в полдень, надеясь на хороший первый переход, прежде чем начнутся трудности в горах, но, к сожалению, через полчаса стало сыро, и нудный дождь промочил нас насквозь, а шерсть наших верблюдов закурчавилась, как у мокрых собак.

Как раз в этот момент Мотлог увидел палатку шерифа Фахада, на углу скалы из песчаника. Несмотря на мою спешку, он подал предложение там переночевать и поглядеть, что будет в горах завтра. Я знал, что этот путь может обернуться роковой тратой времени в нерешительности; и я, попрощавшись с ним, поехал дальше с двумя моими людьми и шестью ховейтат, едущими в Шобек, что присоединились к нашему каравану.

Спор задержал нас, и из-за этого мы достигли подножия перевала только в темноте. Досадный моросящий дождь заставил нас сожалеть о своей доблести и завидовать Мотлогу, который наслаждался гостеприимством Фахада, когда внезапно красная вспышка слева от нас привела нас к Салеху ибн Шефия, разбившему там лагерь в палатке и трех пещерах, с сотней своих бойцов-разбойников из Йенбо. Салех, сын бедного старого Мохаммеда, нашего шута, был тем самым парнем, который брал осадой Веджх на маневрах Виккери.

«Кейф энт?» («Как поживаешь?») — спросил я серьезно дважды или трижды. Его глаза загорелись, как у всех джухейна. Он подошел поближе и, склонив голову, громко выпалил в меня очередью из двадцати «кейф энтов», пока у него не кончилось дыхание. Я не хотел оставаться в долгу и послал ему в ответ еще дюжину, с такой же важностью. Он накрыл меня еще одной очередью, больше двадцати раз, так что я оставил попытки изучить, сколько раз можно повторить приветствие в вади Йенбо.

Он пригласил меня, несмотря на то, что я промок до нитки, в палатку на свой ковер, и дал мне новую одежду, сшитую его матерью, пока мы ожидали горячего варева из мяса и риса. Затем мы легли и проспали всю ночь с большим удовольствием, слушая, как дождь барабанит по двойной ткани его палатки из Мекки.

Утром мы вышли на рассвете, жуя пригоршню хлеба Салеха. Когда мы ступили на восхождение, Сердж огляделся и сказал: «Гора надела свою ермолку». На каждом гребне был белый купол снега, и любопытные атейба скорее пробирались по перевалу, чтобы потрогать эту новую диковинку. Верблюды тоже такого не знавали, и медленно вытягивали шеи вниз, чтобы понюхать это белое вещество два или три раза с усталым интересом, но потом отворачивались и снова безучастно смотрели вперед.

Наша бездеятельность длилась совсем немного, потому что, когда мы перешли последний хребет, ветер с северо-востока встретил нас таким быстрым и кусачим холодом, что мы стали задыхаться и поторопились назад, в укрытие. Казалось, встреча с ним будет для нас роковой, но мы понимали, что это глупо, и вот собрались вместе и упорно поехали сквозь его первый предел к наполовину укрытой долине. Сердж и Рамейд, напуганный непривычным ощущением боли в легких, думали, что у них удушье; и, чтобы избавить их от душевной борьбы при переходе через дружественный лагерь, я провел наш маленький отряд стороной позади холма Мавлюда, чтобы мы не встретились с его потрепанными ненастьем войсками.

Эти бойцы Мавлюда стояли лагерем здесь, в четырех тысячах футов над уровнем моря, два месяца без передышки. Им приходилось жить в мелких землянках среди холмов. У них не было топлива, кроме скудной мокрой полыни, на которой они могли только печь хлеб, необходимый каждый день. У них не было одежды, кроме британской тиковой формы хаки летнего типа. Они спали в раскисших от дождя вшивых ямах, на пустых или полупустых мешках с мукой, по шесть-восемь человек, прижавшись друг к другу, чтобы укрыться под одним драным одеялом.

Больше половины из них умерли или тяжело болели от холода и сырости; и все же остальные несли свой дозор, каждый день обмениваясь выстрелами с турецкими аванпостами, защищенные от сокрушительной контратаки только немилостивой погодой. Мы были многим обязаны им, и еще большим — Мавлюду, твердость которого держала их на посту. История старого израненного воина в турецкой армии была летописью дел, спровоцированных его упрямым чувством арабской чести и национальности, убеждениями, за которые он три или четыре раза жертвовал своими видами на карьеру. Эта вера, очевидно, была сильна, если помогала ему бодро выстоять три зимних месяца перед Мааном, удерживая силой своего духа пять сотен рядовых.

Для нас и один день был изнурительным. Прямо на хребте у Аба эль Лиссан земля была покрыта коркой от мороза, и только ветер в глаза мешал нам; но затем начались наши беды. Верблюды неподвижно встали на дне берега в двадцать футов, и беспомощно увязали в скользкой грязи, как бы утверждая, что вверх они нас не повезут. Мы соскочили, чтобы им помочь, и сами так же заскользили назад. Наконец мы сняли наши новые, бережно хранимые сапоги, подаренные, чтобы вооружить нас против зимы, и стали подталкивать верблюдов вверх по леднику босиком, как и на пути вниз.

Удобства для нас закончились, и нам пришлось падать раз двадцать до рассвета. Некоторые приземления были вынужденными, когда верблюды поскальзывались под нами и падали, звеня монетами, с глухим грохотом, на свои бочкообразные животы. Пока у них оставались силы, эти падения злили их, насколько можно было разозлить верблюдицу, затем они жаловались, а потом — пугались. Мы тоже были резки друг с другом, потому что мерзкий ветер не давал нам отдохнуть. Нигде в Аравии не было такого пронизывающего ветра, как с севера в Маане, и сегодня он был особенно сильным. Он продувал наши одежды, как будто их совсем не было, пальцы застывали, не способные держать ни повод, ни палку, а ноги так сводило, что мы не могли удерживать седло. Поэтому, когда животные падали и сбрасывали нас, мы, закоченевшие, грохались на землю со скрещенными ногами, так, как ехали.

Однако дождя не было, а ветер нас высушил, так что мы упорно шли на север. К вечеру мы почти добрались до речки Басты. Это означало, что мы делаем больше мили в час, и, боясь, что до завтра будут вымотаны и люди, и верблюды, я в темноте перебрался через небольшой ручей. Он разбух, и животные упирались, так что нам пришлось пешком провести их через три фута ледяной воды.

На высотах ветер преградил нам путь, как врагам; около девяти часов все с плачем бросились на землю и отказались идти дальше. Я сам готов был заплакать; на самом деле, меня поддерживала только злость на их открытые причитания, и потому, с невольной радостью в душе, я сдался перед их примером. Мы построили девять верблюдов фалангой и лежали между ними довольно удобно, слушая, как порывы ветра бьются рядом, с шумом, как волны вокруг корабля в ночном море. Звезды, видные в небе, сверкали, и, казалось, менялись местами, своенравно сбиваясь в группы между облаками, скользящими у нас над головой. У нас было по два армейских одеяла на каждого и пакет готового хлеба, так что мы, вооруженные против всех бед, могли спокойно спать в грязи и холоде.

На рассвете мы выступили со свежими силами, но погода стала умеренной, вокруг было серо, маячили печальные холмы, покрытые полынью. На их склонах выступали обнаженные ребра из очень старой земли. В их впадинах к нашим трудностям добавилась и грязь. Туманные долины стали вялыми потоками тающего снега: и наконец снова повалили плотные, сырые хлопья снега. Мы достигли заброшенных развалин Одроха в полдень, как в сумерках, ветер то дул, то утихал, и нас медленно обступали берега облаков с моросящим дождем.

Я взял вправо, чтобы не встретиться с бедуинами между нами и Шобеком; но наши спутники-ховейтат привели нас прямо к их лагерю. Мы проехали шесть миль за семь часов, и они были вымотаны. Двое атейби были не только вымотаны, но и деморализованы, и заявляли, что ничто в мире не удержит нас в стороне от палаток кочевников. Мы препирались, стоя у дороги под мелким дождем.

Что до меня, я чувствовал себя довольно свежим и счастливым, и не стал бы задерживаться ради ненужного кочевого гостеприимства. Зейд сидел без гроша, и это было отличным предлогом, чтобы помериться силами с зимой в Эдоме. Шобек был всего в десяти милях, и можно было проехать еще пять часов при свете дня. Поэтому я решил идти один. Это было довольно безопасно, потому что в такую погоду ни турок, ни араб не вышел бы из дома, и все дороги были в моем распоряжении. Я забрал у Серджа и Рамейда их четыре тысячи фунтов и послал их в долину, добавив, что они трусы, хотя они таковыми и не были. Рамейд, всхлипывая, ловил воздух ртом, Сердж стонал от боли каждый раз, когда его верблюд спотыкался. Они бессвязно бормотали что-то с жалкой злостью, когда я отпустил их и ушел прочь.

По правде говоря, у меня был лучший верблюд. Прекрасная Водейха храбро пробиралась вперед, нагруженная мешками золота. На ровных местах я ехал на ней верхом, на подъемах и спусках мы обычно скользили бок о бок, со смешными происшествиями, которые, казалось, ее немало развлекали.

На закате снегопад прекратился: мы уже спускались к реке Шобека и видели коричневую дорогу, петляющую над противоположным холмом к деревне. Я попробовал срезать путь, но замерзшая корка на грязных берегах обманула меня, и я провалился сквозь тонкий лед (острый, как нож) и увяз так глубоко, что испугался провести так всю ночь, наполовину внутри, наполовину снаружи, в слякоти, или же полностью внутри, чтобы умирать в чистоте.

Водейха, умное животное, отказалась шагнуть в трясину, и теперь стояла в растерянности на твердом краю и серьезно смотрела, как я барахтаюсь в грязи. Однако мне удалось, держа в руке уздечку, заставить ее подойти поближе. Тогда я внезапно бросился за ее хлюпающим по грязи хвостом и, цепляясь изо всех сил, ухватился за ее щетки. Она испугалась и отпрянула назад, вытащив меня. Мы с ней проползли дальше по дну в безопасное место, и там разошлись: затем я осторожно сел в ручей и смыл с себя тяжелую налипшую глину.

Дрожа, я снова взобрался в седло. Мы перешли хребет и спустились по основанию в форме конуса, венец которого был кольцевой стеной старого замка Монреаль, выглядевшего благородным в ночном небе. Меловые скалы были твердыми, был легкий морозец, снег лежал глубиной на фут с каждой стороны извилистой тропы, которая взбиралась вверх по холму. Белый лед отчаянно трещал под моими босыми ногами, когда мы приблизились к воротам; где, чтобы вступить, как положено, я забрался назад в седло, на терпеливую спину Водейхи. Сразу же я пожалел об этом, потому что, только дернувшись в сторону и пригнувшись к ее шее, я смог избежать столкновения со сводом арки, когда верблюдица кинулась туда, почти что в ужасе перед этим странным местом.

Я знал, что шериф Абд эль Маин должен быть еще в Шобеке, и смело поехал по безмолвной улице в пронзительном свете звезд, игравшем на белых сосульках, в тени, лежащей под ними, на скалах, на заснеженных крышах и на земле. Верблюдица нерешительно остановилась перед ступеньками, спрятанными под толстым слоем снега: но я не заботился об этом, достигнув своей цели, к тому же на такое пушистое одеяло можно было спокойно падать. На перекрестках я выкрикивал пожелания доброго вечера прямо в темноту; и через минуту услышал хриплый голос, призывающий Бога, через толстую мешковину, которая закрывала бойницу низкого дома справа от меня. Я спросил, где Абд эль Майеин, и получил ответ, что он в доме правительства, у дальнего конца стены старого замка.

Прибыв туда, я снова позвал. Дверь распахнулась, и облако дымного света беспокойно заклубилось оттуда, крутясь от пылинок, сквозь которые виднелись черные лица людей, желающих знать, кто я. Я дружески приветствовал их по именам, сказав, что пришел съесть барана с их хозяином; тут с удивленными криками выбежали рабы и освободили меня от Водейхи, которую отвели в дымное стойло, где жили сами. Один из них зажег мне пылающий брус над камнем за лестницей к двери дома, и между другими слугами, по извилистой тропке, на которую капала вода с разбитой крыши, повел в крошечную комнату. Там на ковре лицом вниз лежал Абд эль Маеин, дыша воздухом, там, где было меньше всего дыма.

У меня тряслись ноги, так что я свалился рядом с ним и с радостью принял то же положение, чтобы избежать удушливого дыма от дров, пылающих в медной печке и стреляющих искрами в бойницу мощной внешней стены. Он искал, чем бы мне прикрыться, пока я стаскивал с себя одежду и развешивал ее сушиться перед огнем, который меньше утомлял глаза и горло, когда выгорал до красных угольков. Тем временем Абд эль Майиин хлопнул в ладоши, чтобы скорее подавали ужин, и поставил на стол «фаузан» (чай по-харитски, названный так в честь его родственника, правителя его деревни), горячий и со специями, пока не внесли ягненка, сваренного с изюмом в масле.

Он объяснил, благословив блюдо, что на следующий день им придется голодать или грабить, поскольку у него здесь две сотни людей, нет ни пищи, ни денег, а его посланников к Фейсалу задержал снег. На это я тоже хлопнул в ладоши, чтобы принесли мои седельные сумки, и презентовал ему пятьсот фунтов, пока не придет его субсидия. Это было хорошей платой за пищу, и мы очень повеселились над моей причудой ехать одному, зимой, везя в багаже более сотни фунтов золотом. Я повторил, что Зейд, как и я, в стесненных условиях, рассказал о Сердже и Рамейде с арабами. Глаза шерифа потемнели, и он взмахнул палкой. Я стал оправдывать их неудачу тем, что холод меня не беспокоит, поскольку в Англии такая погода стоит почти круглый год. «Боже сохрани!» — сказал на это Абд эль Муйеин.

Через час он извинился и ушел, потому что недавно женился в Шобеке. Мы поговорили об их браке, целью которого было зачатие детей; я возражал, цитируя старика Дионисия из Тарса.

Они были потрясены, узнав, что он шестьдесят лет прожил в безбрачии и относился к воспроизводству так же, как к испражнению — всего лишь неизбежные телесные процессы; они повторяли мне заповедь чтить родителей. Я спросил, как они могут с радостью смотреть на своих детей, воплощенное доказательство их совершившейся похоти? Я предложил им представить, что думают дети, видящие, как, подобно червяку, выползает из матери нечто окровавленное, слепое, и это — они сами! Это прозвучало для них отличной шуткой, и потом мы завернулись в ковры и уснули в тепле. Блохи пошли на нас стройными рядами, но моя нагота, защита от вшивой постели, сдержала их осаду, и укусы не беспокоили меня, потому что я слишком устал.

Утром я поднялся с раскалывающейся головой и сказал, что должен ехать дальше. Нашли двоих людей, чтобы сопровождать меня, хотя все в один голос говорили, что мы не доберемся до Тафиле этой ночью. Однако я думал, что хуже, чем вчера, уже не будет; итак, мы боязливо скатились вниз по быстрой тропе на равнину, через которую тянулась римская дорога, с поваленными столбами, надписанными знаменитыми императорами.

С этой равнины двое малодушных ускользнули от меня к своим товарищам в замок. Я продолжал путь, то залезая на верблюда, то слезая, как и прошлым днем, хотя сегодня вся дорога была слишком скользкой, кроме античной мостовой, последнего отпечатка имперского Рима, когда-то игравшего такую же роль, как и турки (правда, намного тоньше) по отношению к обитателям пустыни. По ней я мог ехать верхом: но мне приходилось идти вброд через канавы, где ручьи за четырнадцать веков размыли края дороги. Пошел дождь, и я промок, а потом задул ледяной ветер, и я застыл в броне из белого шелка, как театральный рыцарь или как свадебный торт, сильно заледенев.

Мы с верблюдицей пересекли равнину за три часа — чудесный переход, но наши трудности не закончились. Как и говорили мои проводники, лежал снег, и он полностью скрывал тропу, вьющуюся вверх между стенами и канавами, между перепутанными кучами камней. Мне стоило бесконечных усилий обогнуть первые два угла. Водейха, которой надоело идти по колено в бесполезном белом веществе, заметно поникла. Однако она преодолела еще один крутой отрезок, но не заметила края тропы на обрыве. Мы вместе свалились с высоты восемнадцати футов в сугроб замерзшего снега на ярд глубиной. После падения она, всхлипывая, поднялась на ноги, и тихо стояла, дрожа.

Когда верблюды-самцы так упирались, они стояли на месте целыми днями, до самой смерти, и я боялся, что даже верблюдица достигла своего предела. Я потянулся к ее шее и попытался вытянуть ее, но напрасно. Затем я потратил много времени, подпихивая ее сзади. Я взобрался в седло — она села, я соскочил, поднял ее и подумал, что, может быть, глубокий сугроб не дает ей идти. И вот я выкопал для нее отличную дорожку, в фут шириной и три фута глубиной, длиной в восемнадцать шагов, пользуясь вместо инструментов босыми ногами и руками. Сверху снег так заледенел, что только всем своим весом я мог сначала проломить его, а затем рыть. Корка была острая, резала мне запястья и лодыжки, пока с них не потекла кровь, и дорожка была разлинована розовыми кристаллами, похожими на очень бледную мякоть арбуза.

Потом я вернулся к Водейхе, терпеливо стоящей на месте, и влез в седло. Она пошла легко. Мы выбрались оттуда бегом, и она шла так быстро, что этим броском добралась вправо от теснины, назад на нормальную дорогу. По ней мы осторожно двигались вверх, я шел пешком, прощупывая палкой тропу или копая новые проходы, когда сугробы были глубокими. За три часа мы взошли на вершину и обнаружили, что ветер расчистил западный склон. Итак, мы сошли с пути и спускались неверными шагами по очень неровному гребню, глядя вниз на домики деревни Дана, выстроенные в шахматном порядке, в солнечной Арабе, светлой и зеленой, в тысячах футов под нами.

Когда хребет больше не служил нам, мы продолжали свой тяжелый труд, и наконец Водейха застыла снова. Дело становилось серьезным, так как близился вечер; вдруг я осознал, что я совсем один, и если ночь застигнет нас беспомощными на этой вершине, Водейха умрет, а это было очень благородное животное. И к тому же — солидный запас золота, а я не был уверен, можно ли даже в Аравии оставить шесть тысяч соверенов на ночь у дороги с печатью владельца. Поэтому я отвел ее назад на сто ярдов по нашему проторенному пути, сел в седло и направил ее на берег. Она послушалась. Мы прорвались через северную губу, что смотрела на сенуссийскую деревню Рашидийя.

Эта поверхность холма, закрытая от ветра и открытая солнцу весь день, подтаяла. Под поверхностью снега лежала сырая и грязная земля, и когда Водейха на всем скаку вышла на нее, ноги ее разъехались, и она растянулась плашмя. Теперь на ее хвосте (а я все еще был в седле), мы соскользнули вниз на сто футов. Хвост, видимо, пострадал (под снегом были камни), потому что, выйдя на ровное место, она беспокойно заворчала и замотала им, как скорпион. Потом она поскакала со скоростью десять миль в час по грязной дороге к Рашедийя, скользя и ныряя: а я в ужасе цеплялся за луку седла, боясь упасть и переломать все кости.

Толпа арабов, людей Зейда, прикованных здесь ненастьем на пути к Фейсалу, выбежали, услышав ее громогласное приближение, и закричали от радости, видя такое выдающееся вступление в деревню. Я спросил, что у них нового; они сказали мне, что все хорошо. Тогда я снова сел в седло, последние восемь миль до Тафиле — и я отдал Зейду его письма, деньги и радостно отправился в постель… вторую ночь в безопасности от блох.

Утро застало меня почти ослепленным от снега, но радостным и бодрым. Я искал, чем бы заполнить дни бездействия, прежде чем прибудет еще золото. Наконец я решил лично изучить подступы к Кераку и земли, по которым мы потом будем наступать на Иордан. Я попросил Зейда взять у Мотлога прибывающие двадцать четыре тысячи фунтов и потратить, сколько необходимо, на текущие расходы до моего возвращения.

Зейд рассказал мне, что в Тафиле есть еще один англичанин. Эта новость изумила меня, и я встретился с лейтенантом Киркбрайдом, молодым штабным офицером, который владел арабским языком и был послан Дидсом, чтобы доложить о возможностях разведки на арабском фронте. Это было начало связи, выгодной нам и похвальной для Киркбрайда, молчаливого, выносливого парня, годами мальчишки, но беспощадного в бою; он восемь месяцев общался с арабскими офицерами и был их безмолвным спутником.

Холода прошли, и можно было передвигаться даже на высотах. Мы пересекли вади Хеза и доехали до края долины Иордана, в глубинах которой стоял шум атаки Алленби. Они сказали, что турки еще удерживают Иерихон. Оттуда мы повернули назад в Тафиле, найдя разведку обнадеживающей для нашего будущего. Каждый шаг по нашей дороге навстречу британцам был возможным, и, как правило, легким. Погода была так хороша, что разумно было бы начать сразу же, в надежде быстро закончить.

Зейд выслушал меня холодно. Я увидел рядом с ним Мотлога и ядовито приветствовал его, спросив, какова его доля золота: затем я повторил свою программу дальнейших действий. Заал перебил меня: «Но это потребует больших расходов». «Совсем нет, — ответил я, — наши средства покроют все это с лихвой». Зейд ответил, что у него ничего нет; и, когда я раскрыл рот, пробормотал с заметным стыдом, что потратил все привезенные мной деньги. Я думал, он шутит, но он продолжал: сколько он был должен Диабу, шейху Тафиле: сколько — деревенским жителям: а еще столько-то ховейтат клана джаз: а столько-то бени-сахр.

Для одной обороны такая щедрость была невероятной. Упомянутые народы были элементами вокруг центра Тафиле, люди, кровная вражда которых делала невозможным их использование к северу от вади Хеза. Официально шерифы, когда атаковали, вербовали всех людей в каждом округе на помесячную плату; но было совершенно понятно, что эта плата была фиктивной, что мы платили, только когда призывали их на активную службу. В списках Фейсала в Акабе было больше сорока тысяч, в то время как все его содержание из Англии не оплатило бы и семнадцати тысяч. Плата остальным была номинальным долгом, который часто с него и не спрашивали, но не законной обязанностью. Однако Зейд сказал, что он им заплатил.

Я был ошеломлен, потому что это значило полное крушение моих планов и надежд, провал попытки сдержать слово, данное Алленби. Зейд стоял на своем — все деньги истрачены. Я вышел, чтобы узнать правду от Насира, который лежал в постели с лихорадкой. Он уныло сказал, что все пошло не так — Зейд слишком молод и застенчив, чтобы противостоять своим бесчестным, трусливым советникам.

Всю ночь я обдумывал, что тут можно сделать, но не находил ничего, и, когда пришло утро, передал Зейду, что, если он не вернет деньги, мне придется уйти. Он послал мне в ответ предполагаемый отчет о потраченных суммах. Когда мы собирали вещи, прибыли Джойс и Маршалл. Они приехали из Гувейры, чтобы сделать мне приятный сюрприз. Я рассказал им, как случилось, что я возвращаюсь к Алленби и отдаю свое дальнейшее назначение в его руки. Джойс тщетно взывал к Зейду и пообещал объясниться с Фейсалом.

Он смог бы завершить мои дела и распустить мою охрану. Поэтому я вышел, всего с четырьмя людьми, под вечер того же дня, в Беершебу — самый быстрый путь в британский штаб. Наступающая весна придала непревзойденную красоту первой части пути вдоль края обрыва Арабы, и мое прощальное настроение позволило мне остро заметить эту красоту. Лощины были укрыты деревьями, но рядом с нами, у вершины, их извилистые склоны сверху казались лоскутным одеялом — ближние луга прикасались к отвесным голым разноцветным скалам. Некоторые цвета им придавали минералы, сама поверхность скал, другие были случайными, от тающего снега, падающего с края скалы, или пыльных веток, или свисающих алмазными струнами побегов зеленого папоротника.

В Бусейре, небольшой деревне на скалах, над бездной, мои попутчики настаивали на том, чтобы остановиться. Я хотел сделать привал, ведь если бы мы дали здесь верблюдам немного овса, могли бы проехать всю ночь и добраться до Беершебы наутро; но, чтобы избежать задержек, я отказался входить в их дома, и вместо этого поужинал на небольшом кладбище около могилы, в трещинах плит которой были вмурованы в цемент косички, украшения, пожертвованные с голов скорбящих. Затем мы спустились по зигзагам крупного перевала к жаркому дну вади Дахаль, где скалы и холмы сливались так, что звезды едва светили сквозь эту кромешную тьму. Мы ненадолго остановились, пока наши верблюды успокаивали нервную дрожь в ногах после ужасного напряженного спуска. Затем они плюхнулись по самые щетки в быстрый поток, под длинной аркой шуршащего бамбука, которая была так близко над нашими головами, что веера его листьев царапали нам лица. Странное эхо на сводчатом переходе пугало наших верблюдов, заставляя бросаться рысью.

Скоро мы миновали его, и из отрогов долины пронеслись через открытую Арабу. Мы достигли центрального русла, и обнаружили, что сбились с пути — неудивительно, ведь мы держали путь только по моим воспоминаниям трехлетней давности о карте Ньюкомба. Полчаса мы потеряли, чтобы найти для верблюдов тропинку вверх по скале, покрытой землей.

Наконец мы ее нашли и пробрались по изгибам запутанного лабиринта за Ам — странное место, бесплодное и соленое, как бурное море, внезапно застывшее, вздымающиеся волны которого преобразились в твердую волокнистую землю, серую под луной в сегодняшнюю ночь. Затем мы устремились на запад, пока высокое ветвистое дерево Хасба не нарисовалось на не6е, и мы не услышали рокот большого потока, вытекавшего из-под корней. Наши верблюды немного попили. Они спустились на пять тысяч футов с холмов Тафиле, и им предстояло взбираться на три тысячи футов вверх здесь, в Палестине.

В небольших подножиях холмов перед вади Марра мы вдруг заметили костер из больших бревен, свежесваленных и еще догорающих белым цветом. Никого не было видно, значит, зажгли его военные отряды, но он был сложен не так, как делают это кочевники. Костер был недавним — значит, они еще рядом, он крупный — значит, их много, и благоразумие заставило нас поспешить. На самом деле это был лагерный огонь британского отряда на «фордах», под началом двух знаменитых Маков, они искали автомобильную дорогу из Синая в Акабу. Они прятались в тени, держа нас под прицелом своих «льюисов».

Мы взбирались на перевал, когда наступил день. Шел мелкий дождь, после крайностей Тафиле он был нам почти в радость. Ковер тончайших облаков непостижимо стоял без движения над холмами, когда мы около полудня ехали по удобной равнине в Беершебу: красивый вид, вверх и вниз по холмам почти на восемьдесят миль.

Нам сказали, что Иерихон только что взят. Я пришел в штаб Алленби. Хогарт был там на террасе. Я признался ему, что запутался в делах и пришел просить Алленби найти мне какую-нибудь роль поменьше. Я вкладывал себя без остатка в арабское дело и потерпел крушение из-за своих неверных суждений, и поводом был Зейд, брат самого Фейсала, а ведь этот малыш мне действительно был симпатичен. У меня больше не осталось уловок, стоящих обеда на арабском базаре, и я хотел быть под защитой традиции: быть ведомым: положиться на долг и послушание: никакой ответственности.

Я жаловался, что с тех пор, как я высадился в Аравии, у меня были всегда только возможности и просьбы, но никаких приказов: что я до смерти устал от свободной воли, и не от одной свободной воли. Полтора года я провел в движении, каждый месяц проезжая по тысяче миль на верблюдах, плюс тревожные часы в безумных полетах или броски по местности на мощных автомобилях. В последних пяти боях я был ранен, и мое тело испытывало такой ужас перед дальнейшими ранами, что мне приходилось силой толкать себя под огонь. Как правило, я был голоден: в последнее время замерзал: холод и грязь превратили мои раны в гноящуюся массу волдырей.

Однако всем этим заботам полагалось их ничтожное место, с моим-то презрением к телу, и к моему грязному телу в особенности; но мой ум постоянно терзался от обмана; от претензии на ведение национального восстания другого народа, необходимости ежедневно выставляться в чужом платье, проповедуя на чужом языке: а про себя знать, что «обещания», ради которых трудятся арабы, стоят лишь того, чем станет их вооруженная сила, когда придет миг исполнения. Мы вводили себя в заблуждение, что, может быть, после заключения мира арабы будут способны без помощи и без обучения защитить себя от бумажного оружия. Тем временем мы украшали наш обман тем, что ведем неизбежную для них войну чисто и дешево. Но больше я не мог обходиться этим. Обвинением против моей самоуверенности были беспричинные, бессмысленные смерти в Хезе. Воля покинула меня, и я боялся остаться один, пока ветры обстоятельств, или власти, или вожделения не унесут мою опустошенную душу прочь.

Хогарт дипломатично не ответил ни слова, но взял меня на завтрак с Клейтоном. Там я узнал, что Смутс пришел из военного кабинета в Палестину, с новостями, изменившими расстановку сил. Все они целыми днями пытались найти меня, чтобы доставить на конференцию, и наконец послали аэропланы искать Тафиле; но пилоты сбросили свои послания над Шобеком, среди арабов, слишком устрашенных непогодой, чтобы сдвинуться с места.

Клейтон сказал, что в новых условиях не может быть и речи о том, чтобы отпустить меня. Дела на Востоке еще только начинаются. Алленби рассказал мне, что Военный кабинет сильно склоняется к тому, чтобы решить безвыходное положение на Востоке. Ему надо взять, по меньшей мере, Дамаск, и, если возможно, Алеппо, как можно скорее. Турцию следует исключить из войны раз и навсегда. Трудности стоят перед ним на восточном, правом фланге, который сегодня основан на Иордане. Он вызвал меня, чтобы оценить, могут ли арабы облегчить ему эту ношу.

У меня не было выхода. Я должен был снова надеть свою шарлатанскую мантию на Востоке. Так как я всегда презирал полумеры, то подобрал ее сразу же и закутался в нее полностью. Пусть это будет обман, пусть это будет фарс: но никто не скажет, что я его провалил. Итак, я даже не упомянул те причины, что привели меня сюда, но указал, что все это — взгляд на иорданскую схему под британским углом зрения. Алленби согласился и спросил меня, сможем ли мы все-таки это сделать. Я ответил — не сейчас, сначала надо убрать новые факторы.

Первым был Маан. Нам придется взять его, прежде чем мы сможем позволить себе другую сферу. Если увеличить транспорт, это даст больший диапазон подразделениям Арабской регулярной армии, они смогут занять позицию в нескольких милях к северу от Маана и перерезать рельсы окончательно, принудив, таким образом, гарнизон Маана выйти с нами на бой; и на поле боя арабы нанесут туркам быстрое поражение. Нам потребуется семьсот вьючных верблюдов; больше пушек и пулеметов; и, наконец, уверенность в том, что нас не атакуют с фланга Аммана, пока мы занимаемся Мааном.

На этом основании был разработан план. Алленби приказал отправить в Акабу два подразделения Верблюжьего транспортного корпуса, египетскую организацию под началом британских офицеров, которая показала большие успехи в кампании Беершебы. Это был огромный подарок, так как их способность перевозить грузы давала нам уверенность, что мы теперь сможем держать четыре тысячи наших регулярных войск на восемьдесят миль впереди их базы. Пушки и пулеметы тоже были обещаны. Что до прикрытия от атаки с Аммана, Алленби сказал, что это легко сделать. Он намеревался, чтобы обезопасить собственный фланг, быстро взять Сальт за Иорданом и удерживать его бригадой индийцев. Совещание войск намечалось на следующий день, и мне пришлось остаться там.

На этом совещании было решено, что арабская армия тотчас же двинется на плато Маана, чтобы его взять. Британцы пересекут Иордан, займут Сальт и взорвут на юге Аммана столько рельсов, сколько смогут, в особенности крупный туннель. Обсуждалось, какую часть в британской операции займут арабы Аммана. Болс думал, что мы должны присоединиться к атаке. Я выступил против, поскольку последнее отступление в Сальт вызовет слухи, и проще будет не вступать туда, пока они не рассеются.

Четвод, который должен был командовать атакой, спросил, как его люди будут отличать дружелюбных арабов от враждебных, поскольку бытует предубеждение против всех, кто носит арабское платье. Я сидел среди них именно в таком наряде и, естественно, ответил, что те, кто так одевается, недолюбливают тех, кто ходит в форме. Смех разрядил ситуацию, и было условлено, что мы подкрепим удержание Сальта только после того, как британцы придут и останутся. Как только падет Маан, Арабские регулярные войска двинутся и подвезут припасы из Иерихона. Придут семьсот верблюдов, все еще обеспечивая им радиус действия в восемьдесят миль. Этого хватит, чтобы позволить им работать над Амманом при крупной атаке Алленби вдоль линии от Средиземного моря к Мертвому, на второй фазе операции, направленной на взятие Дамаска.

Мои дела были закончены. Я отправился в Каир на два дня, а затем меня доставили в Акабу, чтобы обсудить новые условия с Фейсалом. Я рассказал ему, что, по моему мнению, они дурно поступили со мной, отвлекая без моего ведома деньги из специальных средств, которые, по соглашению, я достал единственно для кампании на Мертвом море. Из-за этого я покинул Зейда, так как было невозможно оставаться советником, с которым не считаются.

Алленби прислал меня обратно. Но мое возвращение не значит, что ущерб возмещен. Упущена была крупная возможность, отброшена ценная атака. За неделю турки могут без труда взять Тафиле обратно.

Фейсал был обеспокоен, как бы эта потеря не повредила его репутации, и потрясен тем, что мне чуть ли не безразлична судьба Тафиле. Чтобы успокоить его, я сказал, что оно теперь ничего для нас не значит. Двумя объектами нашего интереса были края его территории — Амман и Маан. Тафиле не стоило потери ни одного человека; в самом деле, если турки двинутся туда, они ослабят либо Маан, либо Амман, и только облегчат нам задачу.

Он был несколько утешен этим, но послал срочные предупреждения Зейду о наступающей опасности: без толку, потому что через шесть дней турки Тафиле взяли. Тем временем Фейсал перестраивал основную часть фондов своей армии. Я принес ему добрую весть, что Алленби, в благодарность за Мертвое море и Аба эль Лиссан, дал мне триста тысяч фунтов без отчетности и обеспечил нам поезд из семисот вьючных верблюдов, с персоналом и снаряжением.

Это вызвало огромную радость по всей армии, так как колонна вьючных верблюдов дала бы нам возможность доказать на деле ценность арабских регулярных войск, над обучением и организацией которых столько месяцев работали Джойс, Джаафар и еще множество арабских и английских офицеров. Мы договорились о примерном расписании и планах, затем я деловито отправился на корабле назад в Египет.

Совместно с Алленби мы составили тройной план, чтобы соединиться у Иордана, взять Маан и отрезать Медину одной операцией. Это был слишком гордый план, и ни один из нас не исполнил свою часть ее. Так арабы сменили заботы о тихой Мединской железной дороге на более крупную ношу — осаду турецких сил в Маане, равных по размеру регулярной арабской армии, которой они располагали.

Чтобы помочь в исполнении этого долга, Алленби увеличил наши транспортные силы, предоставив нам больший диапазон и большую мобильность. Маан был для нас неуязвим, поэтому мы сосредоточились на разрушении его северной железной дороги и отвлечении усилий турок, чтобы направить по ложному пути гарнизон со стороны Аммана.

Ясно, что подобная тактика не приносила решительного успеха: но атака немцев во Фландрии в этот момент лишила Алленби британских подразделений и, значит, его преимущества над турками. Он уведомил нас, что не в состоянии атаковать.

То безвыходное положение, в котором мы пробыли весь 1918 год, было нестерпимой перспективой. Мы наметили укрепить Арабскую армию для осенних операций под Дераа и в местности бени-сахр. Если бы это отвлекло от врага в Палестине одну дивизию, то сделало бы возможным вспомогательную атаку Британии, одним из вариантов исхода которой было бы соединение в нижней долине Иордана, у Иерихона. Через месяц после начала подготовки этот план был отброшен, потому что был рискованным и потому, что был предложен лучший.

В Каире, где я провел четыре дня, наши дела были теперь далеки от игры наудачу. Благоволение Алленби отдало нам штаб. У нас были офицеры снабжения, судовой эксперт, артиллерийский эксперт, группа по разведке под руководством Алана Доуни, брата создателя беершебского плана — тот уехал теперь во Францию. Доуни был величайшим подарком для нас от Алленби, ценнее, чем тысячи вьючных верблюдов. В нем, профессиональном офицере, чувствовался класс: даже самый горячий слушатель узнавал в нем собственную горячность. Он обладал проницательным умом, инстинктивно чувствуя особые условия восстания: в то же время военная подготовка обогатила его отношение к этому противоречивому предмету. Он соединил в себе войну и восстание; как я мечтал когда-то в Йенбо, это должен был сделать каждый офицер. Но за три года практики только Доуни добился в этом успеха.

Он не мог принять полное, прямое командование, потому что не знал арабского, и потому что его здоровье было подорвано во Фландрии. У него был дар, редкий среди англичан, создавать лучшее из хорошего. Он был исключительно образованным для армейского офицера и был не лишен воображения. Безупречные манеры позволяли ему заводить друзей среди всех народов и классов общества. Благодаря его обучению мы начали познавать технику сражения там, где довольствовались грубыми и расточительными прикидками. Его чувство уместности перестроило наше положение.

Арабское движение прежде было спектаклем дикарей, располагая такими же малыми средствами, как обязанностями и перспективами. С этих пор Алленби принимал нас в расчет как ощутимую часть своего плана; на нас лежала ответственность — сделать лучше, чем он желал, зная, что неизбежной платой за нашу неудачу будут жизни его солдат, и это уводило нас пугающе далеко от области веселых приключений.

Вместе с Джойсом мы разработали наш тройной план, чтобы поддержать первый удар Алленби. В центре арабские регулярные войска под началом Джаафара будут занимать линию марша к северу от Маана. Джойс с нашими бронемашинами должен проскользнуть к Мудовваре и разрушить рельсы — на этот раз навсегда, потому что теперь мы были готовы отрезать Медину. На севере Мирзук и я присоединимся к Алленби, когда он отступит в Сальт около тридцатого марта. Эта дата давала мне свободное время, и я решил отправиться в Шобек вместе с Зейдом и Насиром.

Была весна, очень приятная после колючей зимы, ее изобилие казалось сном, среди природы, с ее новой свежестью и силой: ибо высоко в горах это время года было наполнено силой, когда резкая прохлада на закате сменяла вялые полудни.

Все живое оживало вместе с нами; даже насекомые. В первую нашу ночь я расстелил свой кашемировый головной платок на земле под головой, вместо подушки, и на рассвете, когда я подобрал его, на белоснежной ткани копошились двадцать восемь блох. Потом мы спали на своих седельных ковриках, дубленая овчина которых обычно закреплялась над вьюками, чтобы сиденье было удобным и защищенным от пота. Но даже так нам не давали покоя верблюжьи блохи, которые насосались кровью наших измученных верблюдов до того, что становились похожими на твердые грифельно-синие подушки, толстые, шириной с ноготь; подползая под нас, они цеплялись за кожаную сторону овечьих шкур, и, если мы ворочались по ним ночью и придавливали, они превращались в лепешки, коричневые от крови и пыли.

Когда мы были в такой легкости и имели в изобилии молоко, пришли вести из Азрака об Али ибн эль Хусейне и индийцах, все еще несущих преданную службу. Один индиец умер от простуды, и еще умер Дауд, мой мальчик-аджейль, друг Фарраджа. Фаррадж сам рассказал мне об этом.

Эти двое были друзьями с детства, вечно веселые, они рядом работали, рядом спали, делили каждое приобретение и каждую царапину с открытостью и честностью совершенной любви. И я не был удивлен, увидев Фарраджа с потемневшим и застывшим лицом, с полными слез глазами, и постаревшего, когда он пришел сказать мне, что его товарищ мертв; и с этого дня, пока его служба не закончилась, он больше не веселил нас. Он тщательно заботился, даже больше, чем прежде, о моем верблюде, о кофе, о моей одежде и сбруе, и исполнял каждый день три регулярных молитвы. Другие предлагали свою дружбу, чтобы утешить его; но вместо этого он беспокойно бродил вокруг, серый и молчаливый, очень одинокий.

По меркам пылкого Востока, наши британские представления о женщине принадлежат северному климату, который так же сковывает обязательствами нашу веру. Здесь, в Средиземноморье, влияние женщин и предполагаемая цель их существования были ограничены сознанием того, что они связаны с физическим миром — в простоте, без вызова, как бедные духом. Но то же суждение, отрицая равенство полов, сделало любовь-партнерство и дружбу невозможными между мужчиной и женщиной. Женщина стала механизмом для упражнения мускулов, в то время как духовная сторона мужчины могла быть удовлетворена только среди равных. Так и возникали эти партнерские отношения мужчины с мужчиной, где человеческая натура питалась чем-то большим, чем контакт плоти с плотью.

Мы, люди Запада в этот сложный век, монахи в кельях собственных тел, искавшие чего-то такого, чтобы заполнить нас превыше слов и чувств, самым усилием своего поиска были навсегда закрыты от этого. Но все это было дано детям, вроде этих бездумных аджейлей, готовых получать без возврата даже друг от друга. Мы терзали себя наследственными угрызениями совести за поблажку плоти, которой было наше грязное рождение, стремясь заплатить за это всей жизнью в страданиях; и, встречая счастье, выдаваемое нам жизнью в кредит, компенсировали его адом, подводя к Судному дню баланс в бухгалтерских книгах добра и зла.

Тем временем в Аба эль Лиссане не слишком хорошо шли дела по поводу нашего плана разбить маанский гарнизон, поместив арабскую армию поперек рельсов на севере и принудив их к открытому бою, в то время как Алленби атакует их базу и поставки в Аммане. Фейсалу и Джаафару понравился этот план, но их офицеры требовали прямой атаки на Маан. Джойс указывал им на слабость в артиллерии и пулеметах, неопытность людей, большую стратегическую мудрость железнодорожного плана: безрезультатно. Мавлюд горячо желал немедленной атаки, писал докладные Фейсалу об опасности вмешательства англичан в освобождение арабов. В этот момент Джойс заболел пневмонией и уехал в Суэц. Доуни пришел к соглашению с недовольными. Он был нашей козырной картой, со своей проверенной военной репутацией, изысканными дорожными ботинками и с видом отшлифованной учености: но он пришел слишком поздно, так как арабские офицеры теперь считали, что задета их честь.

Мы согласились, что должны отдать им верховенство, хотя мы были в полной силе, у нас в руках были деньги, припасы, а теперь и транспорт. Однако, если люди были неаккуратны, значит, у них будут неаккуратные правители: и в особенности мы должны быть осторожны с этой самоуправляемой демократией, арабской армией, в которой служба была такой же добровольной, как и поступление на службу. В нашем кругу мы были знакомы с турецкой, египетской и британской армиями, и каждый, соответственно, хвалил своих надсмотрщиков. Джойс предпочитал парадное великолепие египтян — людей формы, которые любили механическое движение и превосходили британские войска в закалке и в совершенстве муштры. Я стоял за экономичность турок, этой еле плетущейся, оборванной армии слуг. С британской армией мы все, в некотором роде, были знакомы: и, вместе с различиями службы, мы находили в этих армиях разное отношение к повиновению, согласно степени приказной силы, которая служила санкцией в каждой из этих армий.

В Египте солдаты принадлежали своей службе, не оглядываясь на общественное мнение. Следовательно, у них был мирный стимул к совершенствованию формального управления. В Турции люди теоретически принадлежали офицерам в равной степени телом и душой; но их жребий был смягчен возможностью побега. В Англии доброволец служил в такой же полной мере, как и любой из турок, только рост гражданских приличий отнял у властей возможность прямо причинять ему физическую боль: но на практике, поскольку наше население не так отупело, эффект от армейских работ или строевой подготовки мало чем отличался от восточной системы.

В регулярной арабской армии не было совершенно никакой власти наказания; эта принципиальная разница проявлялась во всех наших войсках. У них не было формальностей или дисциплины; не было субординации. Служба была активной, атака — всегда неизбежной: и, как в итальянской армии, люди сознавали, что их долг — нанести поражение врагу. В остальном они были не солдатами, но паломниками, всегда готовыми пройти еще дальше.

Я не был недоволен этим положением вещей, потому что для меня дисциплина, или, по меньшей мере, формальная дисциплина, была добродетелью мирного времени: знаком или печатью, которой были отмечены солдаты в отличие от полноценных людей, стирающей человечность индивидуума. Это легче всего проявлялось в ограничениях, в том, что людям запрещали делать то или это: такое правило могло быть взлелеяно в умах, достаточно суровое, чтобы непослушание стало отчаянным делом. Это был массовый процесс, элемент безличной толпы, неприменимый к одному человеку, поскольку включал послушание, двойственность воли. Не надо было вбивать в людей мысль, что воля солдат должна активно следовать воле офицеров, потому что в этом случае создавался бы, как в Арабской армии и в иррегулярных войсках, некий мгновенный промежуток для передачи или переваривания мыслей, для реакции нервов, преобразующих частную волю в активное следование. Напротив, каждая регулярная армия укоренялась в оседлости, в значительном отдалении от боевых действий — на параде. Инструкторы по строевой подготовке пытались превратить послушание в инстинкт, мысленный рефлекс, следующий за командой мгновенно, как будто движущая сила индивидуальных воль была заложена в общую систему.

Это было хорошо, поскольку увеличивало быстроту; но не принимало в расчет жертвы на поле боя, если не учитывать сомнительное допущение, что движение воли каждого подчиненного не атрофируется, а сохраняется в идеальном порядке, чтобы мгновенно занять место своего ближайшего начальника-офицера; и эта эффективность управления должна гладко пройти через огромную иерархию, пока властью не будет наделен старший из двух выживших рядовых.

Еще одной слабостью было, видя людскую зависть, вложить власть в руки пристрастной старости, с ее раздражительной активностью, к тому же развращенной долгой привычкой все контролировать, поблажкой, разрушающей свою жертву, умерщвляя в ней способность мыслить в сослагательном наклонении. При этом у меня была личная идиосинкразия — я не доверял инстинкту, коренившемуся в нашей животной сущности. Разум, казалось мне, давал людям нечто изначально более драгоценное, чем страх или боль; и это заставляло меня меньше ценить муштру в мирное время в качестве воспитания для войны.

Ибо на войне с солдатом происходило неуловимое изменение. Дисциплина видоизменялась, поддерживалась, даже поглощалась готовностью каждого сражаться. Эта готовность и приносила победу в духовном, а часто и в физическом смысле. Война состояла из пиков интенсивных усилий. По психологическим причинам командиры хотели, чтобы это максимальное усилие длилось как можно меньше; не потому, что люди не старались бы продлить его — обычно они держались, пока не падали — но потому, что каждое такое усилие ослабляло их оставшиеся силы. Готовность такого рода была нервной; и, когда она доходила до высшей точки, то разрывала плоть и дух.

Взвинчивать такое возбуждение, как на войне, ради создания военного духа, в мирное время было бы опасно, как преждевременный допинг для атлета. Поэтому дисциплина, с сопутствующей ей «закалкой» (что означало лишнее напряжение и тяготы) была изобретена, чтобы занять его место. Арабская армия, рожденная и взращенная на линии огня, никогда не знала мирных привычек и не сталкивалась с проблемой поддержания себя до времени перемирия; тогда она обнаруживала свою слабость в этом.

После того, как Джойс и Доуни уехали, я выехал из Аба эль Лиссан с Мирзуком. День нашего выступления обещал увенчать весеннюю свежесть на этом возвышенном плато. Неделей раньше прошла лютая снежная буря, и снежная белизна, казалось, преобразовалась в свет. Земля оживилась новой травой; и солнечный свет, склонившийся вокруг нас, соломенно-бледный, был смешан с порхающим ветром.

С нами путешествовали две тысячи сирханских верблюдов, везущих наши боеприпасы и пищу. Из-за конвоя мы шагали легкими переходами, чтобы добраться до рельсов после наступления темноты. Некоторые из нас выехали вперед с целью обыскать пути при свете дня и убедиться, что, когда расколотые массы соберутся на переходе, вокруг будет все спокойно.

Моя охрана была со мной, а с Мирзуком были его аджейли, с двумя знаменитыми скаковыми верблюдами. Легкость воздуха и весна зачаровали их. Скоро они стали устраивать гонки, угрожая друг другу или сталкиваясь. Мое несовершенство в езде на верблюде (и мое настроение) не давало мне замешаться в толпу парней, которые отклонились к северу, пока я держал путь, просеивая свой ум, освобождая его от лагерных сплетен и возни. Отвлеченность пустынного пейзажа очищала меня и поглощала мой ум своим поверхностным величием, приобретенным не добавлением мысли к ее пустоте, но извлечением ее оттуда. В слабости жизни на земле отражалась сила небес, таких обширных, таких прекрасных, таких могущественных.

Перед закатом можно было увидеть рельсы, привольно изгибающиеся по открытой земле среди низких пучков травы и кустов. Видя, что все спокойно, я пробирался туда, планируя остановиться за ними и осмотреть других. Всегда было как-то тревожно притрагиваться к рельсам, которые были целью стольких наших усилий.

Пока я ехал по берегу, ноги моего верблюда взбирались по разбросанной щебенке, и из длинной тени кульверта, слева от меня, поднялся турецкий солдат — без сомнения, он проспал там весь день. Он дико взглянул на меня и на пистолет у меня в руке, а потом печально посмотрел на свою винтовку, лежащую за опорой моста в нескольких ярдах. Он был молодой, крепкий, но вид у него был угрюмый. Я посмотрел на него и мягко сказал: «Бог милостив». Он понял звучание и смысл арабской фразы и поднял на меня вспыхнувшие глаза, а на его измятом со сна лице начало медленно появляться выражение недоверчивой радости.

Однако он не сказал ни слова. Я толкнул ногой шерстяное плечо моей верблюдицы, и она пошла своим изящным шагом через рельсы, и вниз, дальше по склону, и маленький турок оказался в достаточной степени мужчиной, чтобы не выстрелить мне вслед, пока я уезжал с теплым чувством к нему, как всегда бывает, когда кому-то спасаешь жизнь. С безопасного расстояния я оглянулся назад. Он издали показал мне «длинный нос».

Мы разожгли костер для кофе, чтобы он служил маяком для остальных, и ждали, пока прошли их темные ряды. На следующий день мы пошагали в вади Эль Джинз, к водоемам, мелким озерам, посаженным, как глаза среди морщин на лице глинистой равнины, в обрамлении кустов, будто ресниц. Вода была серой, как известковое дно долины, но вкусной. Там мы остались на ночь, поскольку Зааги застрелил дрофу, белое мясо которой справедливо хвалил еще Ксенофонт[111]. Пока мы пировали, и верблюды пировали тоже. Благодаря щедрости весны, они ходили по колено в сочной зелени.

Четвертый легкий переход привел нас к Атаре, нашей цели, где разбили лагерь наши союзники — Мифлех, Фахад и Адхуб. Фахад еще не оправился от ран, но Мифлех вышел приветствовать нас медоточивыми речами, его лицо было изъедено жадностью, и голос был хриплым от нее.

Наш план, благодаря львиной доле Алленби, обещал быть простым. Мы должны были, когда будем готовы, пересечь рельсы до Темеда, главного водопоя бени-сахр. Оттуда под прикрытием их кавалерии мы двинемся в Мадебу и приспособим ее под наш штаб, пока Алленби приведет в должное состояние дорогу Иерихон-Сальт. Мы должны легко поравняться с британцами, без единого выстрела.

Тем временем нам оставалось только ждать в Ататире, который, к нашей радости, по-настоящему зазеленел, в каждой впадине был водоем, и долины среди высокой травы пестрели цветами. Меловые гребни, бесплодные из-за соли, чудесно обрамляли водные каналы. С самой высокой их точки мы могли смотреть на север и на юг, видя, как сбегающий вниз дождь раскрасил долины сквозь белизну широкими полосами зелени, четкими и твердыми, как мазки кисти. Все вокруг росло, и с каждым днем картина была полнее и ярче, пока пустыня не смогла равняться с лугом. Игривые стаи ветров прилетали, сталкивались друг с другом и кувыркались, их широкие, краткие порывы шли по волнам травы, на мгновение приглаживая ее ленты темного и светлого шелка, как молодую кукурузу под косой. На холме мы сидели и дрожали перед этими изгибающимися тенями, ожидая тяжелого порыва ветра — и наших лиц касалось теплое, ароматное дуновение, очень нежное, проходившее позади нас серебристо-серым светом, вниз по зеленой долине. Наши отощавшие верблюды паслись около часа, а затем ложились переваривать пищу, тяжело пережевывая порцию за порцией зеленой жвачки.

Наконец пришли вести, что англичане взяли Амман. В полчаса мы собрались на Темед, через опустошенные рельсы. Затем нам сообщили, что англичане отступают, и, хотя мы предупреждали об этом арабов, все же они были обеспокоены. Следующий гонец рассказал, что англичане только что бежали из-под Сальта. Это было прямо противоположно намерениям Алленби, и я напрямую поклялся, что это неправда. Галопом прискакал человек и сказал, что англичане разрушили всего несколько рельсов к югу от Аммана, после напрасной двухдневной атаки на город. Я начал серьезно беспокоиться из-за противоречивых слухов, и послал Адхуба, который наверняка не мог потерять голову, в Сальт с письмом для Четвода или Ши, чтобы просить их доложить о реальной ситуации. Во время этого перерыва мы часами беспокойно скитались по полям молодого овса, лихорадочно разрабатывая в уме план за планом.

Очень поздно ночью в долине раздалось эхо от стука копыт лошади Адхуба, и он прибыл рассказать нам, что Джемаль-паша находится в Сальте с победой и сейчас вешает тех местных арабов, которые приветствовали англичан. Турки все еще преследовали Алленби, далеко по Иорданской долине. Думали, что и Иерусалим будет отвоеван. Я знал моих соотечественников достаточно, чтобы отвергнуть эту возможность; но ясно было, что дела идут очень плохо. Мы, озадаченные, снова проскользнули в Ататир.

Этот внезапный поворот событий еще больше задел меня. План Алленби казался скромным, и то, что мы так уронили себя перед арабами, было прискорбно. Они никогда не верили, что мы сделаем те великие дела, которые я предсказывал: и теперь их независимый дух вынудил нас сидеть и наслаждаться здесь весной. Их подстрекали какие-то цыгане, семейство с севера, везущие на ослах произведения своего жестяного ремесла. Кочевники Зебна встречали их с юмором, который мне мало был понятен — пока я не увидел, что, кроме своего законного промысла, женщины предлагали и другие услуги.

Особенно они были нестроги с аджейлями; и через некоторое время имели большой доход, поскольку наши люди были им рады и очень щедры. Мне они тоже пригодились. Казалось, жаль быть так близко к Амману и не удосужиться даже взглянуть на него. Так что мы с Фарраджем наняли трех из этих веселых женщин, закутались так же, как они, и направились к деревне. Визит был успешным, хотя в итоге я решил оставить это место в покое. Только однажды мы оказались в опасности, когда возвращались и подошли к мосту. Какие-то турецкие солдаты повстречали наш отряд и, приняв нас всех пятерых за чистую монету, проявили исключительное дружелюбие. Мы изобразили застенчивость, и, в хорошем для цыганок темпе, убежали нетронутыми. На будущее я решил возобновить привычку надевать форму британского рядового во вражеском лагере. Это было слишком нахально, чтобы вызвать подозрение.

Затем я решил приказать индийцам идти из Азрака назад к Фейсалу и возвращаться самому. Мы выступили в один из тех чистых рассветов, которые пробуждают чувства вместе с солнцем, пока разум, усталый после ночных раздумий, еще спит. Через час или два в такое утро звуки, запахи и цвета окружающего мира ударяют по чувствам человека напрямую, неотшлифованные, не приспособленные к мысли; они, кажется, существуют сами по себе, и недостаток продуманности и точности в природе больше не раздражает.

Мы шагали к югу вдоль рельсов, ожидая встретить индийцев, медленно движущихся из Азрака; наш маленький отряд на призовых верблюдах перемещался с одной выигрышной позиции на другую, оглядывая путь. Тихий день понуждал нас спешить через кремнистые хребты, невзирая на множество пустынных тропинок, что вели только к лагерям, покинутым год назад, или тысячу лет назад, или десять тысяч лет: потому что дорога, однажды вытоптанная среди этого кремня и известняка, отмечала поверхность пустыни столько времени, сколько существовала сама пустыня.

У Фарайфры мы увидели небольшой патруль из восьми турок, шагающих вверх по путям. Мои люди, свежие после отдыха в Ататире, умоляли меня позволить сразиться с ними. Я думал, что это не стоит того, но, когда они разгорячились, согласился. Самые молодые сразу же бросились вперед галопом. Я приказал остальным переходить линию, чтобы отвлечь врага от их укрытия за кульвертом. Зааги, в ста ярдах справа от меня, видя, что требуется, сразу отклонился в сторону. Мохсин чуть позже последовал за ним со своим отделением; в это время Абдулла и я упорно протискивались вперед, со своей стороны, чтобы взять врага сразу с обоих флангов.

Фаррадж, скакавший впереди всех, не слушал наших криков и не замечал предупредительных выстрелов, свистевших вокруг его головы. Он оглянулся на наш маневр, но сам продолжал нестись бешеным галопом к мосту, которого он достиг прежде, чем Зааги и его отряд пересекли полотно. Турки держали огонь, и мы предположили, что они ушли за дальнюю сторону насыпи, в безопасность, но, когда Фаррадж натянул повода под аркой, раздался выстрел, и он, как нам показалось, упал или соскочил с седла и исчез. Через некоторое время Зааги занял позицию на берегу, и его отряд произвел двадцать-тридцать беспорядочных выстрелов, как будто враг был еще там.

Я очень беспокоился за Фарраджа. Его верблюд стоял невредимым под мостом, один. Он, возможно, был ранен, а может быть, преследовал врагов. Я не мог поверить, что он намеренно подъехал к ним в открытую и остановился; но, похоже, так оно и было. Я послал Фехейда к Зааги и приказал ему мчаться к дальнему краю как можно скорее, пока мы идем быстрой рысью прямо к мосту.

Мы достигли его вместе, и нашли там одного мертвого турка и Фарраджа, с ужасной раной навылет, лежащего под аркой там, где он упал с верблюда. Он, казалось, был без сознания, но, когда мы спешились, приветствовал нас, и затем замолчал, погруженный в то одиночество, что приходит к раненым, знающим, что смерть близка. Мы сорвали с него одежду и в бессилии глядели на рану. Пуля прошла прямо сквозь него и, видимо, повредила позвоночник. Арабы сказали сразу, что ему оставалось жить еще несколько часов.

Мы пытались сдвинуть его с места, потому что он был беспомощен, хотя не показывал боли. Мы старались остановить медленное обильное кровотечение, кровь его растекалась по траве, окрашивая ее алым цветом; но это казалось невозможным, и скоро он попросил нас оставить его, потому что он умирает и счастлив умереть, ведь ему не о чем заботиться в жизни. Действительно, это давно уже было так; а люди очень усталые и печальные часто влюбляются в смерть, в эту торжествующую слабость, заступающую свое место после того, как сила побеждена в последнем бою.

Пока мы суетились вокруг Фарраджа, Абд эль Латиф закричал тревогу. Он увидел около пятидесяти турок, движущихся вдоль путей к нам, и скоро с севера послышался шум вагонетки. Нас было всего шестнадцать человек, и в невыгодной позиции. Я сказал, что мы должны сейчас же отступать, и унести Фарраджа с собой. Его попытались поднять сначала на покрывало, потом на одеяло; но к нему возвращалось сознание, и он так жалобно кричал, что нам не хватало духа мучить его дальше.

Мы не могли оставить его на месте, туркам, потому что мы видели, как они жгли заживо наших несчастных раненых. По этой причине мы всегда договаривались перед боем приканчивать друг друга, если кто-то будет тяжело ранен; но я никогда не осознавал, что мне может выпасть убить Фарраджа.

Я упал позади него на колени, держа пистолет у земли, рядом с его головой, чтобы он не увидел моих намерений; но он, должно быть, догадался, потому что открыл глаза и вцепился в меня своей шершавой, костистой рукой, маленькой, как у всех этих ребят из Неджда, не успевших созреть. Я на мгновение замер, и он сказал: «Дауд на тебя рассердится», — прежняя улыбка так странно возвращалась на его серое изможденное лицо. Я ответил: «Привет ему от меня». Он ответил, как следовало: «Пусть Бог дарует тебе мир», и наконец устало закрыл глаза.

Турецкая вагонетка была теперь совсем близко, подбираясь к нам по рельсам, как навозный жук; и пулемет на ней жалил пулями воздух у нас над головами, пока мы скрывались в горы. Мохсин вел верблюдицу Фарраджа, на которой была его овчина и одежда, еще хранившие отпечаток его тела, когда он упал у моста. Когда начало темнеть, мы остановились; и Зааги подошел ко мне, прошептав, что все ссорятся, кто на следующий день поедет на этом великолепном животном. Он хотел забрать ее себе; но мне было горько, что эти законченные мертвецы снова ограбили мою бедность; и, чтобы удешевить большую потерю малой, я застрелил бедное животное второй пулей.

Потом на нас ополчилось солнце. В безветренный полдень спертый воздух в долинах Керака стоял без движения, а жара высасывала аромат из цветов. С темнотой все стало оживать, и дуновение с запада проползло над пустыней. Мы были за многие мили от травы и цветов, но внезапно почувствовали их вокруг, когда волны ароматного воздуха проходили рядом, источая липкую сладость. Однако они быстро гасли, и ночной ветер, сырой и целебный, пришел вслед за ними. Абдулла принес мне на ужин рис и верблюжье мясо (верблюда Фарраджа). Затем мы уснули.

Утром, близ вади Эль Джинз, мы встретили индийцев на привале у одинокого дерева. Это было как в прежние времена нашей легкой и памятной поездки к мостам год назад, чтобы снова отправиться через страну с Хассан-шахом, слушая, как в тележках еще лязгают пулеметы «виккерс» и снова помогая бойцам укреплять их выскальзывающий груз или сбрую. Они казались такими же неловкими в обращении с верблюдами, как раньше, поэтому мы не пересекли рельсы и до рассвета.

Тогда я оставил индийцев, потому что не находил себе места, и быстрое движение в ночи могло исцелить мой дух. И мы продвигались по прохладной темноте, направляясь на Одрох. Когда мы взобрались на вершину его подъема, то заметили мерцание огня слева от нас: постоянно сверкали яркие вспышки, они, должно быть, исходили откуда-то со стороны Джердуна. Мы натянули поводья и услышали низкое буханье взрывов. Устойчивое пламя появлялось, разрасталось и разделялось надвое. Возможно, станция горела. Мы поехали быстрее, чтобы спросить Мастура.

Однако его место было пусто, только один шакал был на старом месте лагеря. Я решил продвигаться вперед, к Фейсалу. Мы ехали самой быстрой рысью, пока солнце поднималось в небесах. Дорога была скверной из-за саранчи — хотя с некоторого расстояния они казались красивыми, воздух дрожал от зуда их крыльев. Лето выступило на нас без предупреждения, мое седьмое лето подряд здесь, на Востоке.

По мере приближения мы слышали выстрелы впереди, у Семны, восходящего холма, нависающего над Мааном. Отряды войск не спеша шли по его поверхности, чтобы остановиться под гребнем. Очевидно, мы взяли Семну, так что поехали к новой позиции. На платформе, с этой стороны, мы встретили верблюда с носилками. Человек, ведущий его, сказал: «Мавлюд-паша», — указывая на его ношу. Я подбежал, воскликнув: «Мавлюд ранен?» — ведь он был одним из лучших офицеров в армии, при этом самый честный по отношению к нам; нельзя было отказать в восхищении этому упорному, бескомпромиссному патриоту. Старик ответил со своих носилок слабым голосом: «Да, в самом деле, Луренс-бей, я ранен: но хвала Богу, это ничего. Мы взяли Семну». Я ответил, что иду туда. Мавлюд, лихорадочно перегнувшись через край носилок, едва в состоянии видеть или говорить (его берцовая кость была раздроблена выше колена) показывал мне точку за точкой, чтобы организовать оборону холмов.

Мы прибыли, когда турки начинали вяло бросать в нас снаряды. Нури Саид занял место Мавлюда в командовании. Он спокойно стоял на вершине холма. Большинство людей, находясь под огнем, говорили быстрее и поступали с легкостью и подвижностью, выдающей их. Нури становился спокойнее, а Зейд скучал.

Я спросил, где Джаафар. Нури сказал, что в полночь он должен был атаковать Джердун. Я рассказал ему о вспышках в ночи, которые, должно быть, отмечали его победу. Пока мы вместе радовались, прибыли его посланники, докладывая о пленных и пулеметах; к тому же была разрушена станция и три тысячи рельсов. Такое великолепное усилие закрепило бы за нами северную ветку на несколько недель. Затем Нури рассказал мне, что вчера на рассвете он налетел на станцию Гадир эль Хадж и сокрушил ее, вместе с пятью мостами и тысячей рельсов. Так южная ветка тоже была закреплена.

В конце дня там наступила мертвая тишина. Обе стороны остановили бесполезный обстрел. Говорили, что Фейсал переместился в Ахейду. Мы перешли небольшой поток воды, к временному госпиталю, где лежал Мавлюд. Махмуд, упрямый рыжебородый врач, считал, что тот поправится без ампутации. Фейсал был на вершине холма, на самом краю, черный в лучах солнца, свет которого создавал странный ореол вокруг его стройной фигуры и заливал его голову золотом сквозь вышитый шелк его головного платка. Я поставил своего верблюда на колени. Фейсал протянул руки и воскликнул: «Ради Бога, все хорошо?» Я ответил: «Слава Богу, это Его победа». Он увлек меня в палатку, чтобы обменяться впечатлениями.

Фейсал слышал от Доуни больше, чем я знал, о поражении британцев под Амманом из-за плохой погоды и сумятицы, и как Алленби звонил Ши по телефону и принял одно из своих молниеносных решений прекратить эти потери; мудрое решение, хотя оно больно задело нас. Джойс был в госпитале, но поправлялся; и Доуни был готов в Гувейре выступить на Мудоввару со всеми машинами.

Фейсал спросил меня о Семне и Джаафаре, и я рассказал ему все, что знал, и о позиции Нури, и о перспективах. Нури пожаловался, что абу-тайи ничего не сделали для него за весь день. Ауда отрицал это; и я вспомнил историю нашего первого взятия плато и насмешку, которой я побудил его из стыда на приступ у Аба эль Лиссан. Этот рассказ был новостью для Фейсала. То, что я его вспомнил, глубоко задело старого Ауду. Он неистово клялся, что сделал сегодня все, что смог, только условия были неблагоприятны для действий племен, и когда я стал спорить с ним дальше, он вышел из палатки, раздосадованный.

Мейнард и я провели следующий день, наблюдая за операциями. Абу-тайи захватили два аванпоста к востоку от станции, в то время как Салех ибн Шефия взял бруствер с пулеметом и двадцатью пленными. Их достижения дали нам свободу действий вокруг Маана, и на третий день Джаафар собрал свою артиллерию на важном хребте, пока Нури Саид вел штурмовой отряд к навесам железнодорожной станции. Как только он достиг их укрытия, французские пушки прекратили огонь. Мы скитались на «форде», пытаясь поравняться с последовательными атаками, когда Нури, безупречно одетый и в перчатках, с трубкой в зубах, встретил нас и послал назад к капитану Пизани, командиру артиллерии, со срочным призывом на помощь. Мы обнаружили Пизани, он в отчаянии ломал руки, его припасы были истощены. Он сказал, что умолял Нури не идти в атаку именно сейчас, когда он был в бедности.

Ничего не оставалось делать, только смотреть, как наших людей снова выбивают со станции. Дорога была усеяна скорченными фигурами в хаки, и глаза раненых, полные боли, укоризненно смотрели на нас. Они не владели уже своими сломленными телами, и их изорванная плоть беспомощно сотрясалась. Мы были способны видеть все это и бесстрастно размышлять, но все было для нас беззвучным: нашу способность слышать уносило сознание собственного поражения.

Впоследствии мы осознали, что никогда еще не было такого присутствия духа в нашей пехоте, которая храбро сражалась под пулеметным огнем и с умом использовала позицию. Так мало руководства им требовалось, что среди жертв было лишь три офицера. Маан показал нам, что арабы достаточно хороши рядом с британской строгостью. Это дало нам большую свободу планов; итак, поражение не было безвозвратным.

Утром, восемнадцатого апреля, Джаафар мудро решил, что он больше не может позволить себе нести потери, и отступил назад, в Семну, на позиции, где его войска остались. Как старый друг по колледжу турецкого коменданта, он послал ему письмо с белым флагом, предлагая им сдаться. Ответ гласил, что они бы и рады, но получили приказ держаться до последнего патрона. Джаафар предложил отсрочку, пока они могли бы расстрелять все свои патроны: но турки медлили, пока Джемаль-паша не обрел возможность стянуть войска от Аммана, снова занять Джердун и провести грузовой конвой, пищу и боеприпасы в осажденный город. Железная дорога неделями оставалась поврежденной.

Я тотчас же сел в машину, чтобы присоединиться к Доуни. Мне не давала покоя мысль, что он может начать свою первую партизанскую битву по правилам регулярной войны, с таким сложным оружием, которым была бронемашина. К тому же Доуни не был знатоком арабского, и ни Пик, его эксперт по верблюдам, ни Маршалл, его врач, не владели им свободно. Его войска были смешанными, британско-египетско-бедуинскими, и последние две составляющие недолюбливали друг друга. Поэтому я въехал в его лагерь над Телль Шахмом за полночь и деликатно предложил свои услуги в качестве переводчика.

К счастью, он принял меня хорошо и повел по линиям. Великолепная была картина. Здесь в геометрическом порядке были расставлены машины; там — бронемашины; снаружи — часовые и пикеты с пулеметами наготове. Даже арабы занимали тактическую позицию позади холма, как поддержка, вне поля зрения и слуха: каким-то волшебством шериф Хазаа и сам Доуни удерживали их там, куда их поставили. У меня чесался язык сказать, что не хватает здесь только одного — противника.

Речь Доуни, когда он развертывал свой план, подняла мое восхищение до неизмеримых высот. Он подготовил план операции, звучащий ортодоксально, с размеченным временем и последовательностью движений. У каждого подразделения были свои намеченные обязанности. Мы должны были атаковать Равнинный Пост на рассвете, с помощью бронемашин, с выгодной позиции на холмике, где мы с Джойсом в последний раз сидели, смеясь и досадуя. Машины, с закрытым верхом, должны были «взять станцию» до рассвета и взять траншею врасплох. Тендеры 1 и 3 после этого должны были разрушить мосты А и В на плане операций (масштаб 1:250.000) в 01:30, пока машины движутся к Горному Посту и при поддержке Хазаа и арабов сокрушают его (02:15).

Хорнби и взрывчатка в «тальботах» № 40531 и 41226 должны двинуться за ними и разрушить мосты D, E и F, пока войска завтракают. После завтрака, когда низко стоящее солнце позволяет видеть сквозь дымку, в 08:00, чтобы быть точным, объединенные силы должны взять Южный Пост; египтяне с востока, арабы с севера, под прикрытием огня дальнобойных пулеметов с машин и десятифунтовых пушек Броуди, расположенных на Наблюдательном Холме. Пост должен сдаться, и войска — переместиться к станции Телль Шахм, которая будет обстреляна Броуди с северо-запада, разбомблена самолетами, взлетающими с глинистых плато Рамма (10:00), и к ней должны приближаться бронемашины с запада. Арабы последуют за машинами, в то время как Пик с его верблюжьим корпусом спустится с Южного Поста. «Станция будет взята в 11:30», — гласил план в завершение, приобретая в этом некоторый юмор. Как раз здесь выполнить его не удалось, потому что турки, по неведению и в спешке, сдались на десять минут раньше и единственно этим омрачили весь бескровный день.

Я мягко поинтересовался, понял ли его Хазаа. Мне сообщили, что, поскольку у него нет часов, чтобы свериться (а кстати, не буду ли я любезен сверить свои часы сейчас же?), он сделает первое движение, когда машины повернут на север, а последующие действия согласует во времени по ходу дела. Я отполз прочь и укрылся, чтобы поспать час.

На рассвете мы увидели, как машины безмолвно катятся к вершине спящих песчаных траншей, и изумленные турки выходят, подняв руки вверх. Это было все равно что снимать с дерева спелый персик. Хорнби вылетел на двух тендерах «роллс», заложил стофунтовый заряд пироксилина под мост А и произвел внушительный взрыв. Грохот поднял нас с Доуни из нашего третьего тендера, где мы величественно обозревали все вокруг: и мы выбежали, чтобы показать Хорнби, как размещать мины экономнее, в дренажных отверстиях. На следующие мосты уже уходило всего по десять кусков пироксилина.

Когда мы были у моста В, машины сосредоточили пулеметы на парапете Горного Поста, кольце толстых каменных стен (хорошо видных по длинным утренним теням от них) на бугре, слишком крутом для колес. Хазаа был наготове, полный азарта и возбуждения, и турки так были напуганы вспышками и брызгами четырех пулеметов, что арабы взяли их почти что мимоходом. Это был персик номер два.

Затем последовала передышка для всех других, но работа для Хорнби и для меня, ставшего инженером-ассистентом. Мы спустились к полотну в наших «роллс-ройсах», с двумя тоннами пироксилина; мосты и рельсы взрывались везде, где только нам было угодно. Команды машин прикрывали нас, а иногда сами укрывались под своими машинами, когда куски рельсов летали в дымном воздухе с мелодичными звуками. Один камень в двадцать фунтов весом попал в вершину башенки и причинил безвредную вмятину. В промежутках все снимали на фотоаппараты удачные взрывы. Это было сражение «де люкс» и разрушение «де люкс»; мы, можно сказать, развлекались. После завтрака на ходу мы вышли посмотреть на падение Южного Поста. Он пал в свой час, но не так, как положено. Хазаа и его амран были слишком взвинчены, чтобы трезво атаковать последовательными приступами, как Пик и египтяне. Вместо этого они устроили скачки с препятствиями и погнали верблюдов вверх по холмику над бруствером и траншеями. Уставшие от войны турки забросили свой пост с отвращением.

Затем пришел центральный акт всего дня, атака на станцию. Пик подъехал к ней с севера, побуждая своих людей непрестанным личным примером; с трудом, так как они не рвались к славе. Броуди открыл огонь с обычной своей точностью, пока аэропланы хладнокровно кружили в небе, сбрасывая в траншеи свистящие бомбы. Бронемашины шли вперед с удушливым дымом, и сквозь эту дымку колонна турок, машущих белыми тряпками, с сокрушенным видом поднялась из главной траншеи.

Мы повернули тендеры «роллс»; арабы вскочили на верблюдов; осмелевшие люди Пика бросились бегом, и войско буйно вторглось на станцию. Наша машина была первой, и мне достался станционный колокол, приличная работа из дамасской меди. Следующий получил компостер, другой — печать канцелярии, а ошарашенные турки в это время глазели на нас, начиная негодовать, почему на них мы не обращаем никакого внимания.

Через минуту бедуины с воем приступили к самому дерзкому разграблению в своей истории. Две сотни винтовок, восемьдесят тысяч наборов боеприпасов, множество бомб, полно пищи и одежды было на станции, и каждый крушил и обогащался. Какой-то незадачливый верблюд увеличил суматоху, нарвавшись на одну из множества турецких мин-ловушек во дворе. Взрыв разорвал его в куски и вызвал панику. Подумали, что Броуди снова открыл огонь.

Между тем египетский офицер нашел неповрежденный склад и поставил при нем наряд солдат, потому что у них не хватало провианта. Волки Хазаа, еще не насытившиеся, не признавали права египтян на равную долю. Началась перестрелка: но мы как посредники настояли, чтобы египтяне первыми набрали себе еды, сколько нужно: затем последовала общая свалка, в которой стены склада были опрокинуты.

Пожива в Шахме была так велика, что восемь из каждых десяти арабов удовольствовались этим. Утром людей, оставшихся с нами и с Хазаа для дальнейших операций, можно было сосчитать по пальцам. В программе Доуни следующим пунктом была заявлена станция Рамле; но его приказы были приблизительными, поскольку позиция не была изучена. И вот мы послали Уэйда в бронемашине, вместе со второй машиной для поддержки. Он ехал осмотрительно, с остановками, в мертвой тишине. Наконец, без единого выстрела, он вступил во двор станции, осторожно, опасаясь мин, детонаторами и проводами от которых была покрыта земля.

Станция была закрыта. Он истратил половину патронташа, стреляя в дверь и ставни, и, не дождавшись ответа, выскользнул из машины, обыскал здание и обнаружил, что людей там нет, зато полно соблазнительных товаров, так что Хазаа и те, кто остался ему верен, могли по достоинству оценить свою доблесть. Мы провели весь день, разрушая свободную дорогу на протяжении миль, пока не пришли к выводу, что причинили достаточный вред, чтобы задать работу самому крупному ремонтному отряду на две недели.

Третий день предполагал Мудоввару, но у нас не было особых надежд и не осталось сил. Арабы ушли, люди Пика были не слишком воинственны. Однако Мудоввара могла поддаться панике, как и Рамле, и мы проспали всю ночь у нашего последнего завоевания. Неутомимый Доуни выставил часовых, которые, побуждаемые своим офицером по строевой подготовке, расхаживали взад-вперед у нас над головами, словно перед Букингемским дворцом, пока мы якобы спали; наконец я встал и преподал им урок, как надо нести вахту в условиях пустыни.

Утром мы выступили, чтобы взглянуть на Мудоввару, разъезжая с королевским великолепием в ревущих машинах по гладкой поверхности из песка и кремния; солнце стояло низко на востоке, позади нас, и его свет скрывал нас, пока мы не приблизились и не увидели, что на станции стоит длинный поезд. Подкрепление или эвакуация? Через минуту на нас обрушился огонь четырех пушек, две из которых были австрийскими горными гаубицами, подвижными и точными. С семи тысяч ярдов они стреляли превосходно, а мы в недостойной спешке удирали к ближайшей впадине. Оттуда мы сделали широкий круг до того места, где мы с Заалом взорвали наш первый поезд. Мы подняли на воздух длинный мост, под которым в тот напряженный полдень отдыхал турецкий патруль. Затем мы вернулись в Рамле и продолжали разрушать пути и мосты с целью закрепить наши поломки, сделать их слишком серьезными, чтобы Фахри мог когда-либо их починить: а в это время Фейсал послал Мохаммеда эль Дейлана против еще нетронутых станций между нашей стоянкой и Мааном. Доуни спустя день соединился с ними географически; итак, эти восемьдесят миль от Маана до Мудоввары, с семью станциями, были всецело в наших руках. Активная оборона Медины с этой операцией закончилась.

Чтобы укрепить наш штаб, из Месопотамии прибыл новый офицер, Янг[112]. Он был бойцом регулярной армии, исключительных достоинств, с долгим и обширным военным опытом, и в совершенстве владел арабским. Его предполагаемой ролью было дублировать меня среди племен, чтобы наша работа против врага была шире и лучше направлена. Чтобы дать ему проявить себя в наших теперешних условиях, я поручил ему соединить Зейда, Насира и Мирзука на участке поврежденных рельсов в восемьдесят миль, к северу от Маана, пока я отправлюсь в Акабу и сяду на корабль в Суэц, чтобы обсудить будущее с Алленби.

Доуни встретил меня, и мы вкратце обсудили дела, прежде чем пойти в лагерь Алленби. Там генерал Болс радостно улыбнулся нам и сказал: «А мы уже в Сальте». На наши удивленные взгляды он продолжал, что вожди бени-сахр однажды утром пришли в Иерихон, чтобы предложить непосредственное сотрудничество двадцати тысяч их соплеменников в Темеде; и на следующий день, принимая ванну, он обдумал план и принял его.

Я спросил, кто был этот вождь бени-сахр, и он ответил — Фахад, торжествуя оттого, что успешно вступил в сферу моих владений. Все это звучало безумнее и безумнее. Я знал, что Фахад не способен собрать и четырехсот человек, и что в данный момент в Темеде не стоит ни одной его палатки: они двинулись на юг, к Янгу.

Мы поспешили в канцелярию, чтобы услышать правду, и узнали, что, к сожалению, все было так, как сказал Болс. Британская кавалерия экспромтом ушла в холмы Моба из-за каких-то эфемерных обещаний шейхов Зебна, жадных людей, которые приехали в Иерусалим лишь затем, чтобы воспользоваться щедротами Алленби, и их приняли за чистую монету.

На этот раз в Генеральном штабе не было третьей стороны. Гай Доуни, брат нашего гладиатора, составивший иерусалимский план, уехал в штаб Хайга; Бартоломью, которому было суждено разработать осеннее наступление на Дамаск, был еще с Четводом, и выполнение дела Алленби в эти месяцы не шло ни в какое сравнение с его концепцией.

Ибо, разумеется, этот рейд провалился, пока я был еще в Иерусалиме, сожалея о несравнимости Болса со Сторрсом, который теперь был учтивым и искусным губернатором в этих местах. Бени-сахр валялись в своих палатках или были далеко с Янгом. Генерал Шовель[113], не поддерживаемый ни одним из них, увидел, как турки снова освобождают броды Иордана у него за спиной и захватывают дорогу, по которой он наступал. Мы избежали крупного бедствия только благодаря инстинкту Алленби, вовремя подсказавшему опасность. Но мы серьезно пострадали. Это испытание научило британцев, что надо быть терпимее к трудностям Фейсала; вселила в турок убеждение, что сектор Амман опасен для них; и заставила бени-сахр почувствовать, что англичане просто необъяснимы: быть может, они не великие воины, но всегда на острие момента, чтобы быть странными. Это частично искупило поражение у Аммана, намеренно повторив то, что казалось случайностью. В то же время потерпели крушение надежды, которые Фейсал возлагал на независимое выступление с бени-сахр. Это осторожное и очень зажиточное племя требовало надежных союзников.

Наше движение, прежде четко определенное, наедине с простым врагом, теперь увязало в непредвиденных обстоятельствах своего союзника. Нам приходилось приноравливаться к Алленби, и его это не радовало. Наступление немцев во Франции лишило его войск. Он должен был удерживать Иерусалим, но месяцами не мог позволить себе потерь, не говоря уже об атаке. Министерство обороны обещало ему индийские дивизии из Месопотамии и индийское подкрепление. С ними он перестроил бы армию по индийскому образцу; возможно, к концу лета он мог бы восстановить боевую готовность: но пока мы оба просто должны были держаться.

Все это он рассказал мне пятого мая — дата, выбранная для приготовления Смутса к продвижению всей армии на север, как прелюдии к падению Дамаска и Алеппо. В первую фазу его приготовлений мы приняли на себя ответственность за Маан, и задержка Алленби приковала нас к этой осаде превосходящих сил. К тому же турки из Аммана, теперь располагая временем, могли вымести нас с Аба эль Лиссана обратно в Акабу. В такой поганой ситуации надо мной нависала обычная для совместных операций привычка проклинать другого партнера. Однако Алленби со всей своей верностью стремился облегчить нам ношу. Он угрожал врагу на широком плацдарме перед мостом через Иордан, якобы собираясь пересечь его в третий раз. Так он удерживал тендер Аммана. Чтобы укрепить нас на нашем плато, он спросил, какое техническое оборудование нам нужно.

Мы воспользовались возможностью попросить повторных воздушных налетов на Хиджазскую железную дорогу. Генерал Сальмонд был вызван и оказался так же щедр на слова и на дела, как и главнокомандующий. Королевский воздушный флот поддерживал нудное, раздражающее давление на Амман с этих пор до самого падения Турции. Слабая активность врага в этот сезон происходила во многом благодаря дезорганизации его железной дороги из-за бомбежек. За чаем Алленби упомянул имперскую верблюжью бригаду в Синае, сожалея, что в создавшейся ситуации он должен расформировать ее и использовать людей как конное подкрепление. Я спросил: «Что вы собираетесь делать с их верблюдами?» Он засмеялся и сказал: «Спросите „К.“»[114]

Я послушно отправился через пыльный сад к генерал-квартирмейстеру, сэру Уолтеру Кэмпбеллу — истому шотландцу — и повторил свой вопрос. Он твердо ответил, что на них уже поставлены клейма дивизионного транспорта для второй из новых индийских дивизий. Я объяснил, что хочу получить две тысячи из них. Его первый ответ был нечленораздельным; вторым он дал мне понять, что я могу хотеть этого, сколько мне угодно. Я начал спорить, но он, казалось, не способен был даже взглянуть на дело с моей стороны. Естественно, прижимистость всегда в природе «К.»

Я вернулся к Алленби и громко заявил перед всем его отрядом, что в распоряжении имеются две тысячи двести верховых верблюдов и тринадцать сотен вьючных. Все они предназначены для перевозки грузов; но, конечно, верховые верблюды всегда останутся верховыми. В штабе присвистнули и сделали умный вид, как будто они тоже сомневались, смогут ли верховые верблюды везти груз. Этот обман под видом профессиональных терминов возымел действие. Каждый британский офицер считал своим долгом разбираться в животных. Поэтому я не был удивлен, когда сэр Уолтер Кэмпбелл был приглашен отужинать с главнокомандующим этим вечером.

Мы сидели справа и слева, и за супом Алленби завел разговор о верблюдах. Сэр Уолтер разразился речью о том, что провидение, рассеяв верблюжью бригаду, послало ему транспорт для усиления …-й дивизии; поистине это Божий дар, ибо верблюдов тщетно разыскивали по всему Востоку. Он переигрывал. У Алленби, читавшего Мильтона, было острое стилистическое чутье; и эта фраза была слабой. Он не заботился об укреплении, этом административном фетише.

Он подмигнул мне: «А вам зачем они нужны?» Я горячо ответил: «Чтобы привести тысячу человек в Дераа, когда вам будет угодно». Он улыбнулся и покачал головой, печально обращаясь к сэру Уолтеру Кэмпбеллу: «„К.“, вы проиграли». Это был царский дар, безмерно щедрый дар: неограниченная подвижность. Теперь арабы могли выиграть свою войну, когда бы и где бы они захотели.

На следующее утро я отбыл, чтобы присоединиться к Фейсалу в его орлином гнезде у прохладного Аба эль Лиссана. Мы обсуждали историю, племена, миграции, чувства, весенние дожди, пастбища. Под конец я заметил, что Алленби отдал нам две тысячи верблюдов. Фейсал затаил дыхание и схватил меня за колено, спросив: «Как?» Я рассказал ему всю историю. Он вскочил и поцеловал меня; затем громко хлопнул в ладоши. Черная тень Хеджриса возникла у двери палатки. «Скорей, — крикнул Фейсал, — позови всех». Хеджрис спросил, кого именно. «Ну, Фахада, Абдуллу эль Феира, Ауду, Мотлога, Заала…» «А Мирзука — нет?» — мягко осведомился Хеджрис. Фейсал закричал на него, называя дураком, и черная тень скрылась; а я сказал: «Конец уже близок. Скоро ты сможешь отпустить меня». Он стал возражать, говоря, что я должен оставаться с ними всегда, не только до Дамаска, как я пообещал в Ум-Ледже. Я — тот, кто так хотел уйти прочь.

У двери раздалось шарканье ног и затихло, пока вожди придавали своим лицам важный вид и поправляли головные платки, прежде чем войти. Один за другим они садились, застывая на ковриках, и каждый с беззаботностью спрашивал: «Ради Бога, все хорошо?» Каждому Фейсал отвечал: «Слава Богу!» — и они удивленно глядели в его радостные глаза.

Когда, шурша, вошел последний, Фейсал рассказал им, что Бог послал средство к победе — две тысячи верховых верблюдов. Наша война должна была теперь беспрепятственно шагать к свободе, к триумфальному окончанию. Они стали в изумлении переговариваться, стараясь сохранять величие и быть спокойными, и поедая меня глазами, чтобы угадать мою роль в этом событии. Я сказал: «Щедрость Алленби…» Заал быстро вмешался за всех: «Да сохранит Бог его жизнь и твою». Я ответил: «Нас сделали победоносными», — встал, попросив позволения у Фейсала, и выскользнул, чтобы рассказать все Джойсу. За спиной у меня они вполголоса разразились речами о своих будущих делах, еще более безумных; возможно, это было по-детски, но что это за война, когда никто не чувствует себя побеждающей стороной!

Джойс тоже был обрадован и умиротворен новостями о двух тысячах верблюдов. Мы мечтали о том, как они нанесут свой удар, о походе из Беершебы на Акабу, и решали, где мы найдем пастбище на два месяца для этого множества животных; овес следует исключить, если мы хотим, чтобы они были нам полезны.

Но эти мысли не были срочными. Сейчас было необходимо все лето держаться на плато, осаждая Маан и поддерживая железную дорогу разрушенной. Задача была трудна.

Первое — снабжение. Я только что отбросил прежние приготовления с тыла. Кампании Египетского верблюжьего транспорта постоянно происходили между Акабой и Аба эль Лиссан, но они исчерпывали себя скорее и проходили за меньшее время, чем предполагали наши самые безоблачные оценки. Мы понуждали их увеличивать нагрузку и скорость, но оказались перед лицом железных оков армейских правил, направленных на снижение потерь среди животных. Немного их увеличив, мы могли удвоить грузоподъемность колонны; следовательно, я предложил оставить животных, а египетских погонщиков послать назад.

Британцы, которым не хватало работников, ухватились за мою идею, даже слишком поспешно. Ужасная суматоха не позволяла нам разыскать гуртовщиков. До настоящего времени Гослетт в одиночку управлялся с поставками, транспортом, артиллерией, платежами, распоряжениями и базой. Загружать его лишней работой было жестоко. И вот Доуни нашел Скотта, совершенного ирландца, в качестве коменданта базы. У него был хороший характер, способности и боевой дух. Акаба вздохнула с облегчением. Артиллерию мы отдали Брайту, сержанту или сержант-майору; а Янг взял на себя транспорт и обязанности квартирмейстера.

Янг совсем загнал себя, бешено разъезжая между наймат, хеджаджа и бени-сахр, между Насиром, Мирзуком и Фейсалом, стараясь соединить их и двинуть вперед как единое целое. Вдобавок к этому он порядком загнал арабов. В деле транспортного обеспечения его энергия и способности могли быть применены лучше. Работая в полную силу, он вступил в схватку с хаосом. У него не было ни припасов для колонн, ни сбруи, ни служащих, ни ветеринаров, ни лекарств, почти не было гуртовщиков, так что сформировать соразмерный и управляемый поезд было невозможно; но Янг почти что добился этого, в своей забавной неучтивой манере. Благодаря ему проблема снабжения регулярных арабских войск на плато была решена.

Все это время репутация нашего восстания росла. Фейсал, укрывшись в своей палатке, непрерывно продолжал поучать и проповедовать арабское движение. Акаба была переполнена; даже наша полевая работа шла хорошо. Арабские регулярные войска только что одержали третью победу над Джердуном, разбитой станцией, брать и сдавать которую уже почти вошло у них в привычку. Наши бронемашины наткнулись на вылазку турок из Маана и разгромили их так, что они больше ничего подобного не предпринимали. Зейд, командующий половиной армии, расположенной к северу от Ахейды, выказал огромную энергию. Его веселость больше привлекала офицеров, чем поэтичность и тонкая серьезность Фейсала; и этот счастливый союз двух братьев придавал каждому из типов людей симпатию не к одному, так к другому лидеру восстания.

Но с севера надвигались тучи. В Аммане были сосредоточены убедительные турецкие войска, предназначенные для Маана, когда снабжение позволит им двинуться. Этот резерв снабжения должен был прийти поездом из Дамаска, насколько позволили бы бомбежки Королевских Военно-Воздушных Сил из Палестины.

Чтобы организовать сопротивление, Насир, наш лучший партизанский генерал, был назначен, чтобы еще раньше Зейда сделать что-нибудь крупное с железной дорогой. Он разбил лагерь в вади Хеза, вместе с Хорнби, с большим количеством взрывчатки и обученным отрядом Пика из Египетского верблюжьего корпуса, чтобы помогать ему в подрывных работах. Мы должны были выиграть время, пока Алленби не восстановится, и Насир очень помог бы нам, если бы дал нам месяц отдышаться, играя роль неосязаемого призрака для турецкой армии. Если бы он потерпел поражение, нам грозило бы отвоевание Маана и нападение воодушевленного противника на Аба эль Лиссан.

Насир атаковал станцию Хеза по-старому, перерезав пути с севера и с юга за ночь до того и открыв внезапный огонь по зданиям, когда рассвело достаточно, чтобы видеть. Расим был артиллеристом, а артиллерией была наша крупповская древность, побывавшая в Медине, Веджхе и Тафиле. Когда турки ослабели, арабы вторглись на станцию, и бени-сахр соревновались с ховейтат, кто будет первым.

У нас, разумеется, не было убитых, как всегда при подобной тактике. Хорнби и Пик превратили это место в груду развалин. Они взрывали колодцы, резервуары, паровозы, насосы, здания, три моста, подвижной состав и около четырех миль рельсов. На следующий день Насир двинулся на север и разрушил станцию Фарайфра. Пик и Хорнби продолжали работу в этот день и на следующий. В целом это было, похоже, наше крупнейшее разрушение. Я решил отправиться и посмотреть на него сам.

Со мной вышла дюжина моих людей. Под хребтом Рашедия мы подошли к одинокому дереву, Шеджерат эль Тайар. Мои хаурани натянули поводья под его колючими ветками, на которых были развешаны множество клочков одежды, пожертвованной путниками. Мохаммед сказал: «Твой черед, о Мустафа». Мустафа неохотно спешился, постепенно снял с себя одежды, почти обнажившись, и лег, согнувшись, над неровной пирамидкой. Остальные сошли с верблюдов, сорвали по колючке и всей компанией торжественно вонзили их (твердые и острые, как медь) глубоко в его тело, и оставили там. Аджейли глядели на эту церемонию, раскрыв рты, но, прежде чем она закончилась, соскользнули вниз, как обезьяны, непристойно усмехаясь, и всадили свои колючки, стараясь сделать больнее. Мустафа молча дрожал, пока не услышал, как Мохаммед сказал: «Вставай», — употребив женский род. Он печально вытащил колючки, оделся и снова взобрался в седло. Абдулла не знал причин такого наказания: а хаурани явно не желали моих расспросов. Мы добрались до Хезы и нашли Насира с шестью сотнями людей, скрывшихся за скалами и кустами от возможной атаки врага с воздуха — при таких атаках были убиты многие. Одна бомба упала в водоем, когда из него пили одиннадцать верблюдов, и разбросала их, убитых, по кругу возле воды, среди сорванных цветов олеандра. Мы написали вице-маршалу воздушных сил, Сальмонду, прося ответного удара.

Железная дорога все еще была в руках Насира, и, когда у Хорнби и Пика была взрывчатка, они отправлялись туда. Они взорвали выемку путей и практиковались в новом способе подрыва рельсов, переворачивая их каждый отрезок, когда он был перерезан. От Султани на севере до Джурфа на юге, повреждения расширялись. На четырнадцать миль. Насир в полной мере понимал важность поддержания своей активности, и можно было уверенно надеяться на ее продление. Он нашел удобную и защищенную от бомб пещеру между двумя известковыми утесами, которые резко вырастали из зеленых холмов. Жара и мухи в долине еще не стали невыносимыми. Там текла вода, пастбища были плодородны. Позади лежало Тафиле, и, если бы Насир почувствовал сильное давление, ему стоило только послать весточку, и всадники-крестьяне из деревень, на своих крепких пони, оглушительно бряцая колокольчиками, стеклись бы на помощь со всей округи.

В день нашего прибытия турки выслали отряд верблюжьих войск, кавалерии и пехоты, чтобы отвоевать Фарайфру первым контрударом. Насир сразу же вышел им навстречу. Пока его пулеметы сдерживали турок, абу-тайи бросились на сотню ярдов за обрушенную стену, что была единственной защитой, и отрезали верблюдов и несколько лошадей. Когда бедуинам попадались на глаза верховые животные, можно было считать их потерянными.

Затем я был с Аудой, у развилки долины, когда туда донеслось фырканье и вздохи моторов «мерседесов» над головой. Природа замерла перед господствующими звуками; даже птицы и насекомые притихли. Мы проползли между упавшими валунами и услышали, как первая бомба упала внизу, в долине, где в двадцатифутовых зарослях олеандра был скрыт лагерь Пика. Машины летели в направлении к нам, так как следующие бомбы упали ближе; а последняя — прямо перед нами, с брызгами, пылью и ревом, рядом с нашими связанными верблюдами.

Когда рассеялся дым, двое из них бились на земле в агонии. Человек без лица, у которого из края окровавленной плоти вокруг шеи брызгала кровь, крича и спотыкаясь, шел к нашим скалам. Он вслепую натыкался на все вокруг, спотыкался и цеплялся, протягивая руки и обезумев от боли. Вдруг он бесшумно упал, и мы, отпрянувшие от него, осмелились подойти ближе; но он был мертв.

Я вернулся к Насиру, который был в безопасности в своей пещере с Навафом эль Фаизом, братом Митгаля, главы бени-сахр. Вертлявый Наваф был так исполнен гордыни и так заботился о ней, что мог пасть до любой подлости в частных делах, лишь бы сохранить достоинство публично; но тогда он был сумасброден, как весь клан Фаиза, так же ненадежен и болтлив: глаза его то и дело вспыхивали.

Наше довоенное знакомство было втайне возобновлено год назад, когда трое из нас пробрались после заката в их богатые родовые палатки под Зизой. Фаваз, старший над кланом фаиз, был знатным арабом из комитета дамасской группы, сделав себе имя в партии независимости. Он принял меня с прямыми речами и гостеприимно, хорошо накормил и принес нам после беседы самые богатые из своих одеял.

Я проспал час или два, когда озабоченный голос зашептал мне в ухо, сквозь пропахшую дымом бороду. Это был Наваф, брат Фаваза, сообщивший, что, притворившись нашим другом, тот послал всадников в Зизу, и скоро здесь будут войска. Нас явно поймали в ловушку. Мои арабы сели на своих местах, готовясь сражаться, как звери, загнанные в угол, и, по меньшей мере, убить кого-нибудь из врагов, прежде чем умрут сами. Такая позиция мне не нравилась. Когда дело доходило до физической схватки, голыми руками, я был пас. Во мне восставала неприязнь к любому прикосновению, большая, чем страх смерти и поражения: возможно, это был след одной подобной схватки в годы юности, вселившей в меня стойкий страх перед физическим контактом: а может быть, я так почитал свой дух и презирал свое тело, что не хотел быть обязанным второму сохранением первого.

Я шепотом спросил совета у Навафа. Он отполз через занавеску; мы последовали за ним, волоча мои немногочисленные вещи в легких седельных мешках. За следующей палаткой, его собственной, стояли на коленях взнузданные верблюды. Мы осторожно взобрались в седло. Наваф вывел свою кобылу и повел нас, с заряженной винтовкой на бедре, к железной дороге, а за ней — в пустыню. Там он направил нас по звездам к нашей предполагаемой цели, на Баир. Через несколько дней шейх Фаваз был мертв.

Я объяснил Фейсалу, что, когда Насир взорвал рельсы, это позволит нам выдержать еще месяц, и после того, как турки отделаются от него, истечет третий месяц с тех пор, как они пытаются атаковать нас в Аба эль Лиссан. К тому времени наши новые верблюды будут готовы к нашему собственному наступлению. Я предложил попросить его отца, короля Хуссейна, переместить в Акабу регулярные части, которые сейчас с Али и Абдуллой. Это подкрепление увеличит наши силы до десяти тысяч человек в форме.

Мы разделим их на три части. Неподвижная часть утвердится с постоянным отрядом, чтобы поддерживать спокойствие в Маане. Тысяча людей, на наших новых верблюдах, атакует сектор Дераа-Дамаск. Остальные составят второй экспедиционный отряд, в две-три тысячи пехотинцев, чтобы двинуться по местности бени-сахр и соединиться с Алленби в Иерихоне. Верховой рейд на длинную дистанцию, после которого будет взят Дераа или Дамаск, принудит турок отвлечь из Палестины дивизию, или даже две, чтобы восстановить свои коммуникации. Ослабив противников таким образом, мы дадим Алленби возможность атаковать их линию, по крайней мере до Наблюса. Падение Наблюса перережет прибрежные коммуникации, дающие туркам силу в Маабе; и они будут вынуждены отступить к Амману, оставляя нам спокойное обладание долиной Иордана. Практически я предполагал, что мы используем арабов Хаурана, чтобы достичь Иерихона, на полпути к нашей цели — Дамаску. Фейсал принял это предложение и отдал отцу письмо, в котором советовал так поступить. К несчастью, старик сейчас был мало склонен прислушиваться к его советам, из черной зависти к своему сыну, у которого дела шли слишком хорошо, включая несоразмерную помощь от британцев. Что касается дел с королем, я положился на совместные действия Уингейта и Алленби, его кассиров. Я решил отправиться в Египет лично, чтобы получить с них письма в достаточно твердом тоне. В Каире Доуни согласился и на перемещение южных регулярных частей, и на независимое наступление. Мы пришли к Уингейту, обсудили идею и убедили его, что она хороша. Он написал письмо к королю Хуссейну, настоятельно советуя поддержать Фейсала подкреплением. Под моим давлением он дал королю понять, что продолжение субсидий на войну зависит от того, последует ли он нашему совету; но он отказался от строгости, и письмо было выдержано в вежливых тонах, что было неверным ходом по отношению к упрямому и подозрительному старику из Мекки.

Но попытка была для нас такой многообещающей, что мы отправились к Алленби просить его помощи в деле с королем. В Генеральном штабе в воздухе чувствовались новые веяния. Весь штаб, как обычно, пульсировал энергией и надеждами, но теперь в необычайной степени проявлялись логика и координация действий. Алленби обладал удивительной слепотой в выборе людей, многим обязанной его положительному величию, в свете которого достоинства его подчиненных казались поверхностными; но недовольный этим Четвод снова вмешался, направив Бартоломью, своего собственного начальника штаба, на третье место в иерархии. Бартоломью, воображение которого не было, как у Доуни, сформировано многими чуждыми сторонами, был еще более сложным, еще более отполированным солдатом, более осторожным и сознательным, и казался дружелюбным лидером команды.

Мы развернули перед ним наш план, чтобы пустить дело в ход уже осенью, надеясь нашими усилиями дать ему возможность впоследствии прийти нам на помощь. Он слушал, улыбаясь, и затем сказал, что мы опоздали на три дня. Их новая армия прибудет из Месопотамии и Индии, делаются многообещающие успехи в формировании и обучении отрядов. К пятнадцатому июня на закрытой конференции утвердилось мнение, что армия будет способна к подкрепленному генеральному наступлению в сентябре.

В самом деле, тучи над нами развеивались; мы пришли к Алленби, и он сказал прямо, что в конце сентября предпримет крупную атаку, чтобы выполнить план Смутса, включая Дамаск и Алеппо. Нашей ролью, как определили весной, будет рейд на Дераа, на двух тысячах новых верблюдов. Время и подробности будут установлены в течение недели, когда расчеты Бартоломью обретут очертания.

Наши надежды на победу слишком часто вспыхивали мне, чтобы принимать их за верное дело; и вот, для верности, я получил благословение Алленби на переброску контингентов Али и Абдуллы, облаченных в хаки, чтобы выступить с подкреплением в Джидду, где я добился не большего успеха, чем ожидал. Король отвернулся от моей цели и под предлогом рамадана нашел пристанище в Мекке, своей недоступной столице. Мы разговаривали по телефону, и, когда беседа принимала опасный оборот, король Хуссейн ссылался на плохую связь в Мекке. Ум мой был слишком загружен, чтобы разыгрывать комедию, и я повесил трубку, положил письма Фейсала, Уингейта и Алленби нераспечатанными в свою сумку и вернулся в Каир следующим пароходом.

Алленби, когда вскоре возникло подкрепление из Индии и Месопотамии, превзошедшее все чаяния, смог планировать наступление на осень. При ближайшей расстановке сил с каждой стороны победа зависела от того, чтобы тонко внушить туркам, что основная угроза для них еще лежит за Иорданом.

Мы могли помочь в этом, затихнув на шесть недель и симулируя слабость, которая соблазнила бы турок на атаку.

Тогда арабы должны были выйти в решительный момент, перерезав железнодорожные коммуникации с Палестиной.

Такой блеф внутри блефа требовал максимальной точности, ведь равновесие могло быть нарушено как преждевременным отступлением турок в Палестину, так и их преждевременной атакой против арабов за Иорданом. Мы одолжили у Алленби немного имперских верблюжьих войск, чтобы придать больше красок нашей якобы критической ситуации; в то время как приготовления к атаке на Дераа велись без помех, если не считать несвоевременную эскападу короля Хуссейна.

Одиннадцатого июля Доуни и я снова говорили с Алленби и Бартоломью, и, благодаря их великодушию и доверию, открыто видели работу ума генерала. Это был технический опыт, вселяющий уверенность и очень ценный для меня, ведь я в какой-то мере сам был генералом в своем странном представлении. Болс был в отлучке, пока разрабатывались планы. Сэр Уолтер Кэмпбелл также отсутствовал; Бартоломью и Эванс, их представители, задумывали перестроить армейский транспорт, независимо от формирований, с такой гибкостью, чтобы выдержать любое преследование.

Уверенность Алленби была подобна каменной стене. Перед атакой он ходил осматривать свои войска, тайно собранные и ожидающие сигнала, и говорил им, что собирается с их помощью взять тридцать тысяч пленных; и это, когда исход игры зависел от случайности! Бартоломью беспокоился больше. Он сказал, что реформа всей армии к сентябрю будет отчаянным делом, и даже если они будут готовы (в данный момент некоторые бригады жили так, как будто это был их первый переход), мы не можем ожидать, что атака пойдет по плану. Она может быть осуществлена лишь в прибрежном секторе, напротив Рамле, вокзала, где единственно можно собрать необходимый резерв припасов. Это казалось таким очевидным, и он не мог даже мечтать, что турки это прохлопают, хотя сейчас их расположение говорило о неведении.

Алленби планировал собрать костяк своей пехоты и всю кавалерию в апельсиновых и масличных рощах Рамле прямо к девятнадцатому сентября. Одновременно он намеревался предпринять в долине Иордана такую демонстрацию, что убедила бы турок подтянуть туда как можно больше войск. Два рейда на Сальт держали взгляд турок прикованным исключительно за Иорданом. Каждое движение туда со стороны британцев или арабов сопровождалось ответными предосторожностями со стороны турок, и это показывало, как же они напуганы. В прибрежном секторе, где таилась настоящая опасность, у врага, как нарочно, было мало людей. Победа зависела от того, сможем ли мы поддерживать в них это роковое заблуждение.

После успеха Майнерцхагена обман, для обычного генерала всего лишь остроумная hors d'œuvres[115] перед боем, стал для Алленби основным пунктом стратегии. Бартоломью должен был, соответственно, собрать (под Иерихоном) все палатки в Египте, переместить туда ветеринарные лечебницы и лазареты; поставить фальшивые лагеря, фальшивых лошадей и фальшивые войска туда, где найдется место; взорвать еще больше мостов через реку; собрать и поставить напротив вражеской местности все захваченные пушки; и в нужные дни обеспечить продвижение небоеспособных отрядов по пыльным дорогам, чтобы создать иллюзию приготовления к решительному часу атаки. В то же время Военно-Воздушные Силы должны были заполонить все небо отрядами новейших боевых машин. Такой перевес лишит врага преимущества рекогносцировки с воздуха.

Бартоломью хотел, чтобы мы, со своей стороны Аммана, поддержали его усилия со всей энергией и изобретательностью. В то же время он предупредил нас, что, даже при всем этом, успех висит на волоске, поскольку турки могут спасти себя и свою армию, заставив нас снова сосредоточиться, если просто отступят из своего прибрежного сектора на семь-восемь миль. Тогда Британская армия окажется в положении рыбы, выброшенной на сушу, когда ее железные дороги, ее тяжелая артиллерия, ее полевые склады, ее припасы, ее лагеря — все будет не на месте; и не будет оливковых рощ, где можно укрыться, чтобы сосредоточиться в следующий раз. Итак, ручаясь, что британцы сделают все возможное, он просил нас, со своей стороны, не вовлекать арабов на позицию, откуда они не смогли бы скрыться.

Согласно этому благородному плану, мы с Доуни были посланы назад в Каир, чтобы как следует обдумать положение. Вести из Акабы снова подняли вопрос о защите плато от турок, которые только что вытеснили Насира из Хезы и замышляли в конце августа удар по Аба эль Лиссан, когда наше отделение выйдет на Дераа. Если мы не сможем задержать турок еще на две недели, их угроза перебьет нам ноги. Срочно требовался новый фактор.

Это стечение обстоятельств вдохновило Доуни на мысль об уцелевшем батальоне Имперского верблюжьего корпуса. Генеральный штаб мог бы одолжить нам его, чтобы спутать расчеты турок. Мы позвонили Бартоломью, который принял это с пониманием и направил нашу просьбу Болсу в Александрию и Алленби. После активного обмена телеграммами мы добились своего. Полковник Бакстон с тремястами людей был отпущен к нам на месяц с двумя условиями: во-первых, мы должны тотчас же оформить их план действий; во-вторых, мы не должны понести потерь. Бартоломью счел необходимым извиниться за это последнее, согревающее душу условие — он считал, что это не по-военному!

Доуни и я сели с картой и пришли к выводу, что Бакстон должен идти маршем от Канала до Акабы: оттуда по Рамму, чтобы взять Мудоввару ночной атакой с юга: оттуда по Баиру, разрушить мост и туннель под Амманом: и назад, в Палестину, к тридцатому августа. Их деятельность подарит нам месяц покоя, когда две тысячи наших новых верблюдов приучатся к пастбищам, перенося лишние вьюки с фуражом и пищей, которые будут ожидать отряд Бакстона.

Пока мы разрабатывали эти планы, из Акабы пришел план, более тщательно разработанный Янгом для Джойса, изложенный графически, в нашем июньском понимании независимых арабских операций в Хауране. Они рассчитали пищу, амуницию, фураж и транспорт для двух тысяч людей всех рангов, от Аба эль Лиссан до Дераа. Они приняли во внимание все наши ресурсы и разработали расписания, по которым груз следовало укомплектовать, и атака должна была начаться в ноябре.

Даже если бы Алленби не собрал всю свою армию, этот план не был бы принят по существу. Он зависел от немедленного подкрепления арабской армии у Аба эль Лиссан, от которого король Хуссейн отказался; к тому же ноябрь — это уже почти зима, а зимой грязные дороги Хаурана непроходимы.

Погоду и войска еще можно было обсуждать: но Алленби планировал атаку на девятнадцатое сентября и хотел, чтобы мы выступили не раньше четырех дней и не позже двух до его атаки. Он сказал мне, что если трое мужчин и мальчишка с пистолетами будут перед Дераа шестнадцатого сентября, это будет лучше для его плана, чем тысяча людей за неделю до того или после того. По правде говоря, ему была безразлична наша боевая мощь, и он не учитывал нас как часть своих тактических сил. Наша цель для него была нематериальной, психологической, диатетической: намеренно держать вражеское командование на трансиорданском фронте. С моих английских позиций я разделял это мнение, но с моих арабских позиций как нагнетание страха, так и боевые действия казались равно важными, первое — чтобы служить общему успеху, второе — чтобы укрепить в арабах самоуважение, без которого их победа была бы неполной.

Итак, мы без колебаний отложили план Янга и обратились к построению собственного. Добраться до Дераа от Аба эль Лиссан — это займет две недели; перерезать три железнодорожные линии и отступить в пустыню, чтобы перестроиться — еще неделю. Участники нашей вылазки должны обеспечить себя на три недели. Я понимал, что это значит — мы делали это в течение двух лет — и я сразу же дал Доуни свою оценку, что для движения двух тысяч верблюдов, одним переходом, без сборных пунктов впереди и без дополнительных колонн снабжения, будет достаточно пятисот человек регулярной верховой пехоты, батареи французских скорострельных горных орудий (65 дюймов), соответствующее количество пулеметов, две бронемашины, саперы, разведчики на верблюдах, два самолета — пока мы не выполним нашу миссию. Это казалось вольным прочтением фразы Алленби о трех мужчинах и мальчишке. Мы рассказали все Бартоломью и получили благословение Генерального штаба.

Янг и Джойс были не слишком рады, когда я вернулся и заявил, что их великий план был отвергнут. Я не называл его громоздким и запоздалым: а переложил бремя перемен на подкрепление, пришедшее к Алленби. Моим новым предложением — в котором я авансом просил их участия — было запутанное смешение в следующие полтора месяца «подрывного» рейда Британского верблюжьего корпуса и главного рейда на Дераа, чтобы застать турок врасплох.

Джойс считал, что я неправ. Вовлекать в дело иностранцев — значит унизить арабов, а отпустить их через месяц — и того хуже. Янг упрямо отбивался от моей идеи: «Невозможно!» Верблюжий корпус завладеет вьючными верблюдами, которые в противном случае могли бы дать возможность отряду Дераа достигнуть цели. Гонясь за двумя жирными зайцами, я не поймаю ни одного. Я стал возражать, и завязался бой.

Первым делом я занялся Джойсом по поводу Имперского верблюжьего корпуса. Он прибудет в Акабу однажды утром, и ни один араб об этом не узнает; он исчезнет так же внезапно в направлении Рамма. Он прошагает от Мудоввары до моста Киссир по пустыне, вдалеке от глаз Арабской армии и от ушей деревенских жителей. В создавшемся тумане вражеская разведка заключит, что все верблюжьи бригады, которые больше не имеют значения, теперь на фронте Фейсала. Приписывая Фейсалу такую ударную силу, турки будут очень заботиться о безопасности своей железной дороги; тем временем появление Бакстона в Киссире — очевидно, по данным предварительной разведки — придаст правдоподобие даже самым бредовым россказням о нашем намерении скоро атаковать Амман. Джойс, обезоруженный этими доводами, теперь прикрывал меня своей благосклонностью.

Транспортным заботам Янга я сочувствовал мало. Он, как человек новый, считал мои задачи неразрешимыми: но я уже совершал подобные вещи, причем походя, не имея и половины его возможностей и концентрации, и знал, что эти задачи даже не трудны. Что до Верблюжьего корпуса, мы оставляли Янга сражаться с поклажей и расписанием, поскольку Британская армия — это его профессия, и, хотя он ничего не собирался обещать (кроме того, что сделает все возможное), разумеется, все это было сделано, причем за два-три дня до необходимого времени. Рейд на Дераа был предложением другого рода, и я шаг за шагом оспаривал мнение Янга о его природе и снаряжении.

Я вычеркнул фураж, самое больное место, начиная с Баира. Янг иронически отозвался о долготерпении наших верблюдов: но в этом году в районе Азрак-Дераа были великолепные пастбища. Продовольствие людей я урезал в части второй атаки и обратного пути. Янг вслух предположил, что тогда людям придется сражаться голодными. Я объяснил, что нас будет кормить сама местность. Янг считал, что местность эта слишком бедная. Я назвал ее очень хорошей.

Он сказал, что десятидневный обратный путь после атаки — это слишком долго для поста: но я не собирался возвращаться в Акабу. Тогда не буду ли я любезен объяснить, что я планирую — поражение или победу? Я объяснил, что под каждым из людей есть верблюд, и если мы будем убивать даже по шесть верблюдов в день, весь отряд будет обеспечен пищей в изобилии. Но это его не утешило. Я продолжал, урезая потребность в бензине, машинах, боеприпасах и всем остальном до крайней точки, до того предела, который стал бы препятствием нашему плану. В ответ он яростно встал на позицию офицера регулярных войск. Я продолжал настаивать на моем давнем положении, что мы живы благодаря нашему беспорядку и бьем турок благодаря нашей непредсказуемости. План Янга был провальным, потому что был точным.

Вместо этого мы выйдем колонной на верблюдах, тысяча человек, в Азрак, где завершится сбор к тринадцатому сентября. Шестнадцатого мы сможем окружить Дераа и взорвать там рельсы. Два дня спустя мы отступим на восток Хиджазской железной дороги и подождем, что будет с Алленби. Чтобы предупредить случайности, мы приобретем овес в Джебель-Друз и разместим его в Азраке.

Нури Шаалан будет сопровождать нас с контингентом руалла, а также сердийе, серахин; и крестьян Хаурана из Бесплодной земли, под началом Талала эль Харейдина. Янг считал это прискорбной авантюрой. Джойс, которому понравились наши собачьи бои, был настроен рискнуть, хотя сомневался: может быть, я просто честолюбец? Однако было ясно, что оба сделают все возможное, потому что все уже утверждено, и Доуни помог с организационной стороны, прислав нам от Генерального штаба Стирлинга, умелого штабного офицера, тактичного и мудрого. Его страсть к лошадям послужила ему пропуском, чтобы сблизиться с Фейсалом и вождями.

Среди арабских офицеров были распределены некоторые британские военные награды, доказательства их отваги под Мааном. Эти знаки уважения со стороны Алленби воодушевили Арабскую армию. Нури-паша Саид предложил командовать экспедицией на Дераа, идеальным вождем для которой его делали смелость, авторитет и хладнокровие. Он начал собирать четыреста лучших людей в армии.

Пизани, французский комендант, подкрепленный Военным крестом и срочным присвоением ордена «За заслуги», имел в распоряжении четыре пушки Шнейдера, которые Кусс послал нам, когда отбыл Бремон, и проводил лихорадочные часы с Янгом, пытаясь разместить запланированные боеприпасы, фураж для мулов, своих людей и свою личную кухню на половине необходимых верблюдов. Лагерь бурлил оживлением и приготовлениями, и все это внушало надежды.

Наши семейные разногласия были неприятны, но неизбежны. Арабское дело теперь переросло нашу грубую организацию, требующую посторонней помощи. Но следующий акт был, вероятно, последним — немного терпения, и мы могли заставить послужить нам текущие возможности. Трудности возникли только между нами и, благодаря величественному бескорыстию Джойса, мы сохранили достаточно командного духа, чтобы предотвратить полный срыв, хотя я выставил себя своевольным: и у меня оставалась уверенность вытащить все дело, если понадобится, на своих плечах. Когда я так говорил, это считали хвастовством: но моя уверенность была не столько в способности сделать все идеально, сколько предпочтением лучше сделать хоть как-нибудь, чем по умолчанию бросить все.

Теперь был конец июля, а к концу августа экспедиция на Дераа должна быть в пути. За это время надо ознакомить Верблюжий корпус Бакстона с его программой, предупредить Нури Шаалана, бронемашинам следует изучить дорогу к Азраку и найти, где могли бы приземлиться самолеты. Месяц обещал быть плотно занятым. За Нури Шаалана взялись первым, как за самого дельного. Его призвали на встречу с Фейсалом в Джефере около седьмого августа. Вторым был корпус Бакстона. Я под секретом рассказал Фейсалу об их прибытии. Чтобы не понести потерь, они должны, ударив на Мудоввару, совершенно застать ее врасплох. Я лично поведу их на Рамм, в первый решающий поход по самому краю территории ховейтат вокруг Акабы.

В связи с этим я отправился в Акабу, где Бакстон позволил мне объяснить каждому отряду его маршрут и нетерпеливую натуру союзников, к которым они пришли на помощь без спроса; я просил их, получив удар, подставить и другую щеку: отчасти — потому, что они лучше образованы, чем арабы, и значит, меньше подвержены предрассудкам; а отчасти — потому, что их крайне мало. После таких торжественных заявлений мы поехали вверх по нависающей горловине Итма, под красными скалами Неджеда и через изгибы Имрана, похожие на груди. Это было постепенное вступление к великолепию Рамма — пока мы не прошли через провал перед скалой Хазаиль, и внутрь святыни, к источникам с их прохладой, достойной поклонения. Там пейзаж больше не был дополнением, но поднимался к небу, и мы, люди, занятые разговорами, стали пылью у его подножия.

В Рамме люди впервые поняли, что значит пользоваться водой наравне с арабами, и для них это было тяжело. Однако они были на редкость терпеливы, а сам Бакстон давно служил в Судане, говорил по-арабски и понимал образ жизни кочевников; он обладал большой выдержкой, чувством юмора и дружелюбием. Хазаа был полезен для предупреждения арабов, а Стирлинг и Маршалл, сопровождавшие колонну, были знакомы с бени-атийе. Благодаря их дипломатии и заботам британских рядовых, ничего непредвиденного не случилось.

Я оставался с ними в Рамме в первый день, потрясенный нереальностью этих здоровых ребят, похожих на крепких школьников в своих рубашках и шортах, пока они бродили, безымянные и безответственные, вокруг скал, где было мое личное пристанище. За три года в Синае их лица загорели и выдубились на солнце, и голубые глаза слабо блестели, несхожие с темными глазами бедуинов, горевшими одержимостью. В основном у них были широкие лица, низкие лбы, грубоватые черты лица по сравнению с тонко очерченными лицами арабов, отточенными до блеска в течение столетий и поколений, намного дольше, чем примитивные, прыщеватые, добропорядочные англичане. Солдаты с континента выглядели толстыми рядом с нашими поджарыми парнями: но рядом с моими субтильными жителями Неджда, в свою очередь, казались толстыми британцы.

Затем я поехал в Акабу через Итм, между высокими стенами, теперь один, с шестью безмолвными охранниками, не задающими лишних вопросов, которые следовали за мной как тени, в гармонии со своими родными песками, кустарниками и холмами; и меня охватила тоска по дому, давящая на мою жизнь, брошенную к этим арабам, среди которых я эксплуатировал их самые высокие идеалы, превращая их свободолюбие в еще одно орудие победы для Англии.

Был вечер, и на прямой отмели Синая впереди садилось солнце, в моих глазах — нелепый блистающий шар, потому что я до смерти устал от такой жизни, тоскуя, как почти никогда прежде, по туманному небу Англии. Этот закат был неистовым, возбуждающим, варварским, оживляющим цвета пустыни, как засуха — и так каждый вечер, с каждым разом порождая новое чудо жара и силы — а я тосковал по слабости, прохладе и серому туману, в котором мир не так кристально чист, не так резко разделен на правое и неправое.

Мы, англичане, что годами жили за границей, среди иностранцев, всегда были исполнены гордости за свою страну, хранимую в нашей памяти — странным образом, эта гордость не имела ничего общего с ее обитателями, ибо тот, кто больше всего любил Англию, зачастую меньше всего любил англичан. Здесь, в Аравии, ради военных целей, я неизбежно торговал своей честью для ее поддержания.

В Акабе собралась остальная моя охрана, настроенная на победу, потому что я обещал хауранам великий пир в освобожденных деревнях: и этот день близился. И вот в последний раз мы выстроились на ветреном берегу у края моря, солнце сверкало в его блистающих волнах, соперничая с блеском моих преобразившихся людей. Их было шестьдесят. Раньше Зааги редко доводилось собирать свое войско в таком составе, и, проезжая меж коричневых холмов на Гувейру, он занимался тем, что расставлял их по аджейльскому порядку, с центром и крыльями, с поэтами и певцами справа и слева. Так что ехали мы с музыкой. Его глубоко задевало, что я не носил знамени, как принц.

Я был на своей Газале, старушке-верблюдице, что снова была в великолепном состоянии. Ее верблюжонок недавно пал, и Абдулла, ехавший рядом со мной, снял с маленького тела шкуру, высушил и вез за седлом. Мы выступили хорошо, благодаря пению Зааги, но через час Газала высоко подняла голову и начала неловко переступать, поднимая ноги, как в танце с мечами.

Я пытался понукать ее, но Абдулла бросился рядом со мной, взмахнул покрывалом и выскочил из седла, держа в руке шкуру верблюжонка. Он упал на землю, отбрасывая камешки, перед Газалой, которая замерла с тихим стоном. Абдулла расстелил маленькую шкуру перед ней на земле и наклонил ее голову. Она прекратила плач, три раза скользнула по сухой коже губами, снова подняла голову и, всхлипнув, пошла вперед. Так бывало по несколько раз на день, но потом она, казалось, забыла свое горе.

В Гувейре у Сиддонса ждал аэроплан. Нури Шаалан и Фейсал требовали меня сейчас же в Джефер. Воздух был разреженным, много было воздушных ям, и мы чуть не врезались в гребень Штар. Я сидел, раздумывая, грозит ли нам крушение, почти надеясь на это. Я был уверен, что Нури откажется от нашей бесчестной, половинчатой сделки, исполнение которой было еще более нечистым, чем замысел. Смерть в воздухе была бы чистым избавлением; но я вряд ли рассчитывал на это — не из страха, потому что я слишком устал, чтобы бояться: не из предрассудка, потому что наша жизнь, по моему мнению, абсолютно принадлежат нам, мы вправе сохранять ее или отдавать: но из привычки, потому что в последнее время я рисковал собой, только если это было выгодно нашему делу.

Я был занял тем, что собирал свой ум воедино; и, как обычно, инстинкт и разум вели жестокий бой. Инстинкт говорил «умри», но разум утверждал, что умереть — всего лишь освободить дух от привязи и отпустить его на свободу; следует же искать некоей духовной смерти, медленной растраты ума, чтобы утопить его ниже уровня этой запутанности. Несчастный случай был бы большей подлостью, чем намеренная вина. Если я, не колеблясь, рисковал жизнью, зачем возражать против того, чтобы ее запятнать? Но жизнь и честь казались разными категориями, и одно не обменивалось на другое: что до чести, разве я не потерял ее год назад, когда уверял арабов, что Англия сдержит свои клятвенные обещания?

Или честь подобна листам Сивиллы[116] — чем больше потеряно, тем драгоценнее то немногое, что осталось? И часть равнозначна целому? Моя скрытность перед самим собой не оставляла мне ответственности, игравшей роль арбитра. Разгул физической работы всегда кончался стремлением к еще большей, в то время как вечное сомнение и вопросы не закручивали мой ум в головокружительные спирали и не оставляли мне места для мысли.

Так мы прибыли наконец, живыми, в Джефер, где встретили нас Фейсал и Нури, в превосходнейшем расположении духа, не упоминая о моей цене. Казалось невероятным, что этот старик по доброй воле соединился с нами, молодыми. Ведь он был очень стар; бледный и изможденный, с серой тенью печали и упрека на лице, оживлявшемся лишь горькой улыбкой. Веки за его мохнатыми ресницами были сморщены усталыми складками, которые просвечивали красным на солнце, стоявшем у него над головой, и они казались огненными впадинами, в которых этот человек медленно сгорал. Только мертвенная чернота его крашеных волос, только мертвая кожа лица, изборожденного морщинами, выдавала его семьдесят лет.

Вокруг этого немногословного вождя шла церемонная беседа, потому что с ним были главные люди в его племени, знаменитые шейхи, так закутанные в шелковые одежды, собственные или подаренные Фейсалом, что эти одежды шуршали, как у женщин, когда они двигались, медленно, как волы. Первым из них был Фарис: подобно Гамлету, он не простил Нури убийство своего отца, Соттама: это был тощий человек с обвислыми усами и неестественно белым лицом, встречавший скрытое порицание мира мягкими манерами и приторным голосом, в котором слышался упрек. «Надо же, — удивленно воскликнул он обо мне, — он понимает наш язык!» Там же были Трад и Султан, с круглыми глазами, важные и прямые в своих словах: почтенные люди и великие вожди кавалерии. Был с ними и непокорный Миджхем, приведенный Фейсалом и усмиренный своим упрямым дядей, который, казалось, едва терпел присутствие этого мелкого, холодного субъекта рядом с собой, хотя манеры Миджхема были подчеркнуто дружелюбными.

Миджхем тоже был великим вождем, соперником Трада по части набегов, но в душе слабым и жестоким. Он сидел рядом с Халидом, братом Трада, еще одним здоровым, бодрым всадником, похожим внешне на Трада, но не таким мужественным. Возник Дарзи ибн Дагми и приветствовал меня, неблагородно напоминая мне о своей жадности в Небке: одноглазый, зловещего вида, крючконосый; с тяжелым характером, опасный и подлый, но храбрый. Был там Хаффаджи, избалованное дитя из потомства Нури, который искал дружбы со мной на равных ради заслуг его отца, а не его собственных: он был достаточно молод, чтобы радоваться предстоящему военному приключению и гордиться своим новым блестящим оружием.

Бендер, смешливый мальчишка, сверстник Хаффаджи и его товарищ по играм, поймал меня на виду у всех, умоляя о том, чтобы вступить в мою охрану. Он слышал от моего Рахейля, своего молочного брата, об их неумеренных горестях и радостях, и служение призывало его во всем своем нездоровом блеске. Я отказал, и, когда он стал упрашивать дальше, проворчал, что я не король, чтобы мне служили Шааланы. Мрачный взгляд Нури встретился с моим, и я прочел в нем одобрение.

Рядом со мной сидел Рахейль, красуясь, как павлин, в своих шелестящих одеждах. Под шум разговора он шептал мне имена всех вождей. Им не приходилось спрашивать, кто я такой, потому что моя одежда и внешность были необычны для пустыни. Я приобрел известность уже тем, что единственный был гладко выбрит, и увеличивал ее тем, что всегда носил наряд из чистого, предположительно, шелка, белоснежный (по крайней мере, снаружи), малиновый с золотом мекканский головной шнур и золотой кинжал. Одеваясь так, я будоражил молву, которую подтверждало то, что Фейсал при всех совещался со мною.

Много раз на таких советах Фейсал выступал вперед и воспламенял новые племена, много раз эта работа доставалась мне; но никогда до сих пор мы не действовали вместе в одной компании, подкрепляя и поддерживая друг друга, с наших противоположных полюсов; и работа прошла играючи, руалла растаяли под нашим двойным жаром. Мы могли поднять их одним жестом, одним словом. Напряженные, затаив дыхание, они смотрели на нас, и глаза их горели верой.

Фейсал пробудил в них национальные чувства фразой, вызвавшей в них мысли об арабской истории и языке; затем он на минуту замолчал: ибо для этих неграмотных мастеров красноречия слова обладали жизнью, и они любили смаковать каждое из них, не смешивая с другими. Следующая фраза представила перед ними дух Фейсала, их товарища и вождя, жертвующего всем ради свободы нации; и снова последовала тишина, когда они представляли, как он, днем и ночью в своей палатке, проповедует, поучает, приказывает и примиряет; и они чувствовали нечто идеальное за изображенным человеком, сидящим перед ними, как икона, в котором не было хитростей, амбиций, слабостей, недостатков, таким необычайным, что, порабощенный отвлеченной идеей, он оставил себе один глаз, одну руку, одно чувство и одну цель — жить или умереть, служа этой идее.

Конечно, это был не человек из плоти и крови, а картина, и все же образ этот был правдив, так как его индивидуальность отдала идее свое третье измерение, отрекшись от богатства и искусств мира. Фейсал был укрыт в своей палатке, занавешен от нас, чтобы оставаться нашим вождем: но на самом деле он был первым из служителей национальной идеи, ее инструментом, а не владельцем. И все же в сумерках палатки ничто не могло показаться благороднее.

Он продолжал у них на глазах бросать вызов врагу, скованному своей вечной обороной, лучшим исходом которой было делать не больше необходимого. А мы, воздержанные, спокойно и хладнокровно плыли по дружественному безмолвию пустыни, пока не изволили сойти на пристань.

Наша беседа искусно проникала в цепь их сокровенных мыслей, чтобы волнение было их собственным, убеждения — врожденными, а не привнесенными нами. Скоро мы почувствовали, что в них разгорается пламя: мы отклонились назад, наблюдая, как они двигаются и разговаривают, и оживляют друг друга взаимным пылом, и вот уже воздух дрожит, и они бессвязными фразами выражают первые колебания и сдвиги понятий, которые простираются за пределы их зрения. Они уже торопят нас, словно сами они — зачинатели, а мы — вялые пришельцы; они стремятся заставить нас осознать полную меру их убежденности; они уже забыли о нас, вспыхнув теми целями и средствами, которые желанны нам. Новое племя прибавилось к нашему сообществу; хотя простое «да» от Нури в завершение имело больший вес, чем все сказанное прежде.

В нашей здешней проповеди не было открытой нервности. Мы старались исключить чувства, чтобы наша поддержка была неторопливой, устойчивой, несентиментальной. Нам не нужны были обращенные за чашку риса. Мы упорно отказывались изливать наше обильное и знаменитое золото на тех, кто не был убежден в душе. Деньги были подтверждением, строительным раствором, но не краеугольным камнем. Покупать людей — значит основывать наше движение на выгоде; в то время как наши последователи должны быть готовы пройти весь путь, не примешивая к своим мотивам ничего, разве что человеческую слабость. Даже я, чужестранец, безбожный обманщик, вдохновляющий чужой народ, чувствовал облегчение от ненависти к себе и вечного суда над собой, имитируя их приверженность идее; и это вопреки недостатку инстинктивного начала в моем поведении.

Потому что от природы я не был способен долго обманывать себя; но моя роль была разработана так дерзко, что никто, кроме Джойса, Несиба и Мохаммеда эль Дейлана, казалось, не понимал этого. Для человека, которым руководит инстинкт, все, во что верят двое или трое, имеет чудесную санкцию, и ради этого можно пожертвовать покоем и жизнью личности. Для человека, которым руководит разум, войны за национальную идею — такой же обман, как религиозные войны, и ничто не стоит того, чтобы за него сражаться: не может сражение, сам акт борьбы, содержать какую-либо внутреннюю доблесть. Жизнь — дело настолько личное, что никакие обстоятельства не могут оправдать человека, который поднимает руку на другого; хотя собственная смерть человека — его последняя свобода воли, спасительная сила и мера нестерпимых страданий.

Мы заставляли арабов тянуться как можно выше, чтобы достичь нашей веры, ибо она вела к деятельности, опасной области, где люди могли принимать дела за волю. Моя вина, моя слепота как руководителя (которому прежде всего надо было найти быстрые средства к их обращению в нашу веру) позволяла им представить законченный образ нашей идеи, который на самом деле существовал лишь в бесконечном стремлении к недостижимому воображаемому свету. Наша толпа, ищущая света в вещах, была подобна жалким псам, обнюхивающим фонарный столб. Только меня, служителя абстрактного, долг удерживал за пределами святилища.

Ирония была в том, что я любил предметы больше, чем жизнь, или чем идеи; несоответствие — в том, что я отвечал заразительному порыву к действию, который накладывал тяжесть на разнообразие вещей. Лавировать между чувством и действием всегда было для меня трудной задачей. У меня всю жизнь было одно стремление — суметь как-то выразить себя в какой-нибудь творческой форме; но я был слишком разбросанным, чтобы хотя бы овладеть техникой. А теперь, как будто в насмешку, мне, вовлеченному на место деятеля в Арабском восстании, предлагалась готовая эпическая тема для твердого взгляда и твердой руки, позволяющая войти в литературу, искусство, требующее наименьшей техники. Но как раз меня привлекала лишь механика дела. Эпос был чужд мне, как и моему поколению. В моей памяти не было ключа к героике, и я не мог чувствовать в себе человека, подобного Ауде. Он казался фантастическим, как горы Рамма, древним, как Мэлори.

Среди арабов я был скептиком, лишенным иллюзий, и завидовал их вере, доставшейся им дешево. Неосознанное притворство казалось таким подходящим нарядом для дешевки. Невежественные люди, поверхностные, обманутые, были среди нас счастливцами. Наше надувательство прославляло их. Мы платили за это своим самоуважением, а они обретали глубочайшие чувства в своей жизни. Чем больше мы обвиняли и презирали себя, тем больше мы могли цинично гордиться ими, нашими порождениями. Было так легко слишком доверять другим: и совершенно невозможно записывать их мотивы на уровне нашей собственной немилосердной правды. Они сражались, обманутые нами, всем сердцем против врага. Наши замыслы подхватывали их, как мякину, а ведь они были не мякиной, но самыми храбрыми, веселыми и простыми из людей. Credo quia sum?[117] Но разве то, во что верят многие, не приобретает некую извращенную правоту? Возвышаясь среди близоруких масс среди многолетних надежд, даже невольный кумир может быть наделен божественностью, и она может только усилиться, если люди молчаливо молятся Ему.

Вдоль этой темы мой ум продолжал ткать свою паутину в пыльном пространстве, среди солнечных лучей мысли и пляшущих пылинок идей. Затем я понял, что это предпочтение Неведомого перед Богом отражало учение о козле отпущения, которое покоилось лишь на обманчивости. Выносить испытания по приказу или по велению долга — это легко. Солдат терпит удары не по своей воле; в то время как нашей волей было разыгрывать из себя десятника, пока работники не свалятся, укрываться в тихом месте и посылать других в опасность. Может, и был героизм в том, чтобы пожертвовать своей жизнью ради дела, в которое сам не способен уверовать, но заставлять других искренне умирать за изваянный тобой же образ — не что иное, как кража душ. Поскольку они принимали наши послания за правду, они были готовы принять за них смерть; условие, которое делало их поступки больше правильными, чем славными, ублюдочная логическая сила духа, подходящая для баланса выгод и потерь руководства. Выдумать свою миссию, и затем с открытыми глазами сгинуть за то, что сам же выдумал — в этом было величие.

Все дело этого движения могло быть выражено только в понятиях смерти и жизни. Как правило, мы вспоминали о собственной плоти, лишь когда она тревожила нас. Радость была острее от нашей долгой привычки к боли; но наши ресурсы страдания казалось, были больше, чем способность к радости. Здесь играло свою роль забытье. Обе эмоции были дарованы нам, так как наши мучения были полны примесей, смущающих их чистоту.

Тем рифом, на котором многие потерпели крушение ценностей, была тщеславная надежда, что наша стойкость обретет воздаяние, и, возможно, для всего народа. Такое ложное основание порождало горячее, хоть и мимолетное, удовлетворение, когда мы чувствовали, что принимаем на себя муки или переживания другого, его личность. Это был триумф, возвеличение: мы вырывались из своего душного «я», одерживали верх над нашей геометрической завершенностью, ловя моментальную «перемену настроения».

Но на самом деле мы терпели за других ради самих себя, или, по меньшей мере, потому что это служило к нашей выгоде; и могли избавиться от этого сознания, только притворяясь в чувствах так же, как и в мотивах.

Жертва, отдающая себя на заклание, получает редкий дар самопожертвования; нет большей гордости и почти что нет большей радости в мире, чем этот добровольный выбор — принять на себя чужую беду, чтобы совершенствовать себя. В этом коренится скрытый эгоизм, как во всяком совершенствовании. Для каждого случая может найтись только один искупитель, и занять это место — значит лишить своих товарищей причитающейся им доли страданий. И вот жертва возрадовалась, а ее братья уязвлены в своем достоинстве. Скромно принять такое щедрое облегчение — это подчеркивает их несовершенство; их радость от спасения за его счет грешна тем, что делает их соучастниками, до некоторой степени виновными в участи их искупителя. Для него, искупителя, может быть, приличнее остаться в толпе, чтобы наблюдать, как другой стяжает чистое имя избавителя. На одном полюсе лежит самосовершенствование, на другом — самопожертвование, чтобы позволить совершенствоваться ближнему. Гауптман[118] призывал нас брать так же щедро, как мы отдаем: но мы скорее похожи на ячейки сот, в которых одна может измениться или разбухнуть только за счет всех остальных.

Страдать ради другого в простоте — это дает чувство величия. Нет более высокого положения, чем созерцать мир с креста. Гордость и душевный подъем при этом превыше самодовольства. Но когда каждый крест занят, тем, кто опоздал, остается лишь жалкая роль подражателей: а самые подлые дела делаются из подражания. Добродетель жертвы находится внутри ее души.

Искупление, если оно честное, должно быть свободным, с детской душой. Когда искупитель сознает внутренние мотивы и славу, последующую за его актом, все это для него уже потеряно. Поэтому альтруист, который начинает разбираться в себе, присваивает себе незаслуженную долю, в действительности вредную для него, ибо, останься он в стороне, его крест мог бы быть дарован невинному. Спасать простых людей от такого зла, расплачиваясь за них своей сложной натурой, со стороны современного человека жадность. Он, опутанный мыслями, не может разделить их веру в избавление через его муки, и они, глядя на него и не понимая этого, могут почувствовать стыд, обычный удел учеников: или не смогут почувствовать стыд и понесут двойную кару за свое неведение.

Или этот стыд — тоже самоотрицание, чтобы заметить его и восхищаться ради него самого? Разве так можно — позволять людям погибать из-за неведения? Слепота и безумие, подражающие путям правды, наказываются тяжелее, чем намеренное зло, по меньшей мере, постоянным сознанием и упреком живущих людей. Люди сложные, которые знают, как самопожертвование поднимает искупителя ввысь и отбрасывает вниз искупленных, могут позволить неразумному брату своему занять место ложного благородства, чтобы затем пробудиться к долгу более тяжкого приговора. Они, кажется, не прямо идут к нам, вождям на этой извилистой тропе управления, круг за кругом, несведущие, устыженные мотивами, исключающими или вдвойне обвиняющими их предшественников.

И все же я не могу отнести мое согласие на арабский обман за счет слабости характера или врожденного лицемерия; хотя, конечно, должна быть во мне некая тенденция, некая способность к обману, иначе я не смог бы обманывать людей так хорошо и продержаться два года, ведя к успеху ложь, которую другие оформили и поставили на ноги. Я не имел отношения к Арабскому восстанию в его начале. Под конец на мне лежала ответственность за то, что оно поставило в тупик своих основателей. Когда за это время я перешел из соучастников в зачинщики и за что именно должен быть приговорен, сказать я не могу. Хватало и того, что со времен похода на Акабу я горько сожалел о том, что впутался в это движение, и эта горечь была достаточной, чтобы разъедать мои часы праздности, но недостаточной — чтобы все это бросить и очиститься. Отсюда плач моей воли и нудные бесконечные жалобы.

Сиддонс тем же вечером перебросил меня назад в Гувейру, и ночью в Акабе я рассказал Доуни, недавно прибывшему, что жизнь бьет ключом, но все идет гладко. На следующее утро аэропланы принесли нам вести, что отряд Бакстона добрался до Мудоввары. Они решили атаковать ее до рассвета, главным образом бомбардировщиками, в три отряда — один вступит на станцию, два других предназначены для главных редутов.

Соответственно, перед полуночью на нулевой точке в качестве ориентиров были заложены белые ленты. Открытие наступления было намечено на четыре без четверти, но оказалось трудно найти дорогу, и, когда пошло дело на южном редуте, уже почти рассвело. После бесчисленных взрывов бомб вокруг станции и внутри нее, люди бросились в атаку, быстро ее взяли — и обнаружили, что отряд, отвечающий за станцию, достиг своей цели минутой раньше. Эта тревога подняла на ноги средний редут, но они были обречены и через двадцать минут сдались.

Северный редут, где имелась пушка, казалось, был храбрее, и осыпал градом пуль двор станции и наши войска. Бакстон, под прикрытием южного редута, направлял огонь пушек Броуди, который, со своей обычной методичностью, посылал снаряд за снарядом. Сиддонс прилетел на своих машинах и бомбил их, пока Верблюжий корпус с севера, с востока и с запада поливал брустверы яростным огнем из «льюисов». В семь утра последние из врагов тихо сдались. Мы потеряли четверых убитыми и десятерых ранеными. Турки — двадцать одного убитыми и сто пятьдесят человек пленными, две полевые пушки и три пулемета.

Бакстон сразу же поставил турок качать насосы, чтобы он мог напоить верблюдов, пока люди взрывали колодцы и разрушали насосы, а также две тысячи ярдов рельсов. На закате заряды у подножия крупной водонапорной башни разнесли ее по камешку через всю равнину: спустя минуту Бакстон скомандовал: «Шагом марш!», и четыреста верблюдов, поднявшись как один, и ревя, как в день Страшного суда, выступили на Джефер. Доуни с радостью отправился в Аба эль Лиссан, чтобы приветствовать Фейсала. Алленби послал его к Фейсалу с предупреждением. Он должен был умолять того не делать ничего сгоряча, поскольку британская атака была предпринята наудачу и, если она провалится, арабы останутся не на той стороне Иордана, чтобы ожидать помощи. В особенности Алленби просил Фейсала не наступать на Дамаск, но держаться, пока ход событий не станет определенно благоприятным.

Это предупреждение, очень здравое и правильное, отнесли на мой счет. Однажды ночью в Генеральном штабе я в сердцах высказал, что 1918 год кажется мне последним шансом, и мы сможем взять Дамаск, что бы ни случилось в Дераа или в Рамле; потому что лучше уж взять его и потерять, чем не взять никогда.

Фейсал ответил на увещевания Доуни мудрой улыбкой и сказал, что он попытается этой осенью пойти на Дамаск, пусть хоть небо упадет на землю, и если британцы не смогут сыграть свою роль в наступлении, он спасет свой народ, заключив сепаратный мир с Турцией.

Он долго поддерживал связь с турецкими кругами, когда Джемаль-паша вступил с ним в переписку. Убеждения Джемаль-паши, когда он находился в трезвом уме, были исламскими, и восстание Мекки было для него упреком. Он был готов сделать все, что угодно, чтобы загладить такое святотатство. По этой причине его письма внушали надежду. Фейсал послал их в Мекку и Египет, надеясь, что там прочтут в них то же, что и мы; но их восприняли буквально, и нам приказали отвечать, что теперь нас должен рассудить только меч. Это звучало как запрет, но на войне не следовало упускать такую возможность для диатетики.

Действительно, договориться с Джемалем было неприемлемо. Лучшие головы в Сирии скатились с плеч по его воле, и мы предали бы кровь своих друзей, если бы допустили мир с ним; но, тонко указав на это в ответе, мы могли расширить национально-клерикальные трещины среди турок.

В особенности мы метили в антигерманскую группировку Генерального штаба, во главе с Мустафой Кемалем[119]; они слишком сознавали «турецкость» своей миссии, чтобы отрицать право арабских провинций на автономию от Османской империи. Поэтому Фейсал послал тенденциозные ответы, и переписка с блеском продолжалась. Турецкие военные начали жаловаться на пиетистов, которые ставят реликвии превыше стратегии. Националисты писали, что Фейсал всего лишь выражает своей незрелой и вредоносной деятельностью их собственные убеждения о справедливом, неизбежном самоопределении Турции.

Знание об этом брожении влияло на намерения Джемаля. Сначала нам предложили автономию Хиджаза. Затем к этому добавили Сирию; потом Месопотамию. Фейсал еще казался недовольным; и вот посольство Джемаля (пока его начальник был в Константинополе) дерзко прибавило корону к обещанной доле Хуссейна из Мекки. Наконец, они сообщили нам, что призыв семьи Пророка к духовному лидерству в исламе — а в этом действительно есть логика!

Комическая сторона этой переписки не должна заслонять ее реальную пользу для раскола турецкого штаба. Старомодные мусульмане считали шерифа непрощаемым грешником. Люди современные считали его искренним, но нетерпеливым националистом, сбитым с толку британскими обещаниями. Они мечтали убедить его скорее аргументами, чем военным поражением.

Их главным козырем было соглашение Сайкса-Пико[120], опубликованное Советами, по которому Турцию, в старинном стиле, следовало разделить между Англией, Францией и Россией. Джемаль зачитал самые одиозные параграфы на банкете в Бейруте. Некоторое время это открытие задевало нас; справедливо, так как и мы, и французы собирались замазывать политические трещины достаточно неопределенными формулировками, чтобы каждый трактовал их по-своему.

К счастью, я еще раньше выдал существование соглашения Фейсалу и убедил его, что выход для него один — помогать британцам так, чтобы после заключения мира им было совестно с ним расправиться: а если арабы сделают то, что входит в мои намерения, не может быть и речи об односторонней расправе. Я просил его верить не нашим обещаниям, как его отец, но собственным сильным действиям.

Удобным стечением обстоятельств было то, что британский Кабинет охотно раздавал не только правой, но и левой рукой. Они обещали арабам, или скорее — неуполномоченному комитету из семерых простаков в Каире, что арабы сохранят себе территорию, которую отвоюют у Турции в войне. По Сирии циркулировали эти радостные слухи.

Чтобы обнадежить удрученных турок и показать нам, что обещаний можно раздавать столько, сколько имеется сторон, под конец британцы один документ писали для шерифа, другой — для своих союзников, третий — для Арабского комитета, четвертый — для лорда Ротшильда, новейшей власти, народу которого было кое-что уклончиво обещано в Палестине. Старый Нури Шаалан, сморщив свой мудрый нос, пришел ко мне со всей этой кипой бумаг и недоуменно спросил, чему же из всего этого он может поверить? Как и прежде, я бойко ответил: «Последнему по времени», — и чувство чести эмира показало ему весь комизм положения. С тех пор он делал все возможное ради нашего общего дела, и только если не мог выполнить обещания, отвечал мне, что сменилось его последнее по времени намерение!

Однако Джемаль, упрямый и грубый, не оставлял надежды. После поражения Алленби в Сальте он послал к нам эмира Мохаммеда Саида, брата невыносимого Абд эль Кадера. Мохаммед Саид, дегенерат с низким лбом и безобразным ртом, был таким же неуравновешенным, как и его брат, но не таким храбрым. У него был весьма скромный вид, когда он стоял перед Фейсалом и предлагал ему мир с Джемалем.

Фейсал ответил, что тот явился как раз вовремя. Он может пообещать Джемалю, что Арабская армия будет вести себя лояльно, если Турция эвакуирует Амман и отдаст его провинцию правлению арабов. Глупый алжирец, думая, что добился громадного успеха, помчался обратно в Дамаск, где Джемаль за все его труды чуть его не повесил.

Мустафа Кемаль, встревоженный, просил Фейсала не играть Джемалю на руку, обещая, что, когда арабы утвердятся в своей столице, все недовольные в Турции устремятся к ним и используют их территорию в качестве базы для атаки на Энвера и его немецких союзников в Анатолии. Мустафа надеялся, что, поскольку все турецкие войска привязаны к востоку Тауруса, он сможет пойти прямо на Константинополь.

В конце концов, ход событий прервал эти запутанные переговоры, не раскрытые ни Египту, ни Мекке, потому что исход первого признания был разочаровывающим. Я боялся, что британцы будут шокированы этими увеселительными сепаратными делами Фейсала. Но, чтобы быть честными по отношению к арабам, которые сражались, мы не должны были закрывать им все пути к сближению с Турцией. Если европейская война потерпит поражение, это единственный выход: и меня всегда терзал страх, что Великобритания опередит Фейсала и заключит свой сепаратный мир, да не с националистами, а с консервативными турками.

Британское правительство зашло в этом направлении довольно далеко, не поставив в известность своего мелкого союзника. Сведения об осторожных шагах и предложениях (которые были бы роковыми для многих арабов в войсках на нашей стороне) дошли до меня не официально, а частным порядком. И это был не первый, а, наверное, двадцатый раз, когда друзья помогали мне больше, чем наше правительство, и действия, и умолчания которого были для меня одновременно примером, стимулом и молчаливым позволением делать то же самое.

После мирных переговоров мы могли снова приступить к чистой работе. Джойс и я решили еще раз прокатиться на машинах, теперь — в Азрак, чтобы разрушить пути оттуда до Дераа. Поэтому мы выехали в Джефер, чтобы встретить победоносный Верблюжий корпус, который пришел незаметно, в прекрасной форме и в правильном порядке, через сверкающую равнину, прямо перед закатом, офицеры и рядовые, восхищенные своей победой у Мудоввары и свободой от приказов и стеснений, которой они располагали в пустыне. Бакстон сказал, что они способны пойти куда угодно.

Они могли отдохнуть две ночи и пользовались пайком на четыре дня из своих припасов, расположенного, трудами Янга, там, где следует, около палатки Ауды. Таким образом, рано поутру мы с Джойсом сели в наш автомобиль, с находчивым водителем Роллсом, и легко выехали в вади Баир, где у колодцев встал лагерем Алвайн, сородич Ауды, подавленный, молчаливый человек с гладкими щеками: он прятался, чтобы побыть в покое, подальше от Ауды.

Мы остановились всего на несколько минут, чтобы обсудить с ним безопасность людей Бакстона, и затем выехали; дорогу нам указывал молодой и диковатый шерари. Его опыт езды на верблюде не подготовил его к переезду на пятитонной бронемашине; но его знание дороги могло помочь и другим машинам, которые пришли бы позже, сами по себе.

Плато Эрха было хорошей дорогой — открытые каменистые места перемежались твердыми участками глины, и мы быстро оставляли за собой мили узких истоков вади Джинз, густо заросшие травой.

Оборванные пастухи из клана абу-тайи в беспокойстве собирали множество пасущихся верблюдов, разъезжая с непокрытой головой, с винтовками в руке, и пели воинственные песни. Когда они услышали рев наших выхлопных труб, то помчались к нам, крича, что видели каких-то всадников впереди, в низинах. Мы повернули машины в их направлении, и через некоторое время вспугнули пятерых всадников на верблюдах, которые изо всех сил спешили на север. Мы обогнали их в пять минут. Они милостиво осадили верблюдов и встретили нас как друзья — а что им еще оставалось, ведь полуголые люди не могут поспорить с теми, кто закован в броню, да и движется быстрее. Это были ховейтат клана джази, несомненно, разбойники, но сейчас — сама любезность, они громко кричали о том, как приятна им такая неожиданная встреча со мной. Я был не так любезен и приказал им сейчас же возвращаться в палатки. Они скрылись к западу, поникшие.

Мы следовали по восточному берегу Ум-Харуга, дорога была твердой, но нелегкой, потому что приходилось пересекать канавки в боковых долинах, и мы укладывали фашины из кустарника там, где старые русла рек были мягкими или наполненными песком. К концу дня показались долины, заросшие травой — пастбище для наших будущих караванов.

Наутро северный воздух и свежий ветер этой пустыни принесли нам такую прохладу, что мы приготовили горячий завтрак, прежде чем завели машины и, урча, покатили туда, где встречались Ум-Харуг и Дирва, через широкий бассейн самой Дирвы, и через ее неописуемый водораздел в Джеше. Там были мелкие системы, впадающие в Сирхан у Аммари, которое я собирался посетить, потому что, если в Азраке нас постигнет неудача, следующим убежищем для нас будет Аммари, если туда пройдут машины. Такие батальоны из слов «если» вели постоянную перестрелку вокруг каждого нового плана.

Ночной отдых освежил Роллса и Сандерсона, и они превосходно вели машины через небольшой хребет Джеши, шафранного цвета, и великую долину. Днем мы увидели лиловые берега и повернули вниз по их пепельным склонам, в Сирхан, прямо к водоемам. Это обеспечивало нам почти верное отступление, потому что ни один враг не мог быть достаточно мобильным, чтобы закрыть нам сразу Азрак и Аммари.

И вот мы пополнили радиаторы мерзкой водой из пруда, где когда-то играли Фаррадж и Дауд, и поехали на запад через открытые хребты, пока не были достаточно далеко от колодцев, чтобы избавить отряды разбойников от труда нападать на нас в темноте. Там мы с Джойсом сидели и созерцали закат, переливающийся из серого оттенка в розовый, а потом — в красный, а затем — в малиновый, такой нестерпимо насыщенный, что мы затаили дыхание, трепеща, не разорвет ли его головокружительную неподвижность пламя или удар грома. Люди тем временем открывали консервы, кипятили чай и выкладывали печенье на одеялах вместо столов. Затем достали еще одеял, на которых мы сладко уснули.

На следующий день мы быстро пересекли долину Гадафа, пока не оказались на бескрайней глинистой равнине, тянувшейся на семь миль к югу и к востоку от болот старого замка Азрака.

Сегодня его границы были размыты для нас в мираже кляксами стального голубого цвета — ветвями тамариска, высоко поднятыми в воздухе и расплывающимися в знойном мареве. Мне нужны были источники Меджибера, где мы могли незаметно проскользнуть под деревьями, и Роллс заставил свою машину прыгнуть вперед в длинном броске на ощупь. Земля обваливалась под нами, и хвост пыли, как вихрь, махал позади нашего пути.

Наконец тормоза недовольно взвыли, и мы медленно выехали к зарослям молодого тамариска, высокого на кучах песка, принесенного ветром. Мы петляли между ними по твердой почве, пока не кончился тамариск, и тогда начался сырой песок, утыканный близко стоящими колючими кустами. Машины остановились за холмом Аин эль Ассада, под прикрытием этой тростниковой чаши с высокими краями, между живыми стеблями которой капала драгоценная прозрачная вода.

Мы не спеша поднялись на могильный курган над крупными водоемами и увидели, что на водопое пусто. Миражная дымка нависала над открытыми пространствами: но здесь, где на земле были кусты, не могли собираться волны жара, и сильный солнечный свет показывал нам долину такой же кристально чистой, как ее проточная вода, и опустевшей, не считая диких птиц и стад газелей, которых вспугивало урчание наших выхлопных труб, и они опасливо собирались вместе, готовясь скрыться.

Роллс провел свой тендер мимо римского пруда для рыбы; мы обогнули с запада поле лавы, теперь через твердую, заросшую травой топь, к голубым стенам безмолвной крепости, с ее шелковистыми шуршащими пальмами, за неподвижностью которых скрывался, возможно, скорее страх, чем покой. Я почувствовал себя виноватым в том, что вторгся сюда на ревущей машине, с командой подтянутых северян, одетых в форму — к этому сокровенному, легендарному месту; но моя тревога была напрасной, потому что эти люди выглядели реальными, а весь фон стал декорацией. Их новизна и уверенность (определенность британских войск в форме) делали Азраку больше чести, чем обычное уединение.

Мы остановились ненадолго. Джойс и я взобрались на западную башню и пришли к выводу о том, что Азрак имеет неисчислимые преимущества в качестве рабочей базы; хотя, к моему огорчению, здесь не было пастбища, и мы не могли переждать здесь промежуток между нашим первым и вторым рейдом. Затем мы пересекли глинистую равнину до северной части, землю, пригодную для посадки аэропланов, которые Сиддонс добавил к нашей летучей колонне. Среди других достоинств была их приметность. Наши машины, летящие на высоте двести миль к своей новой базе, не смогут не увидеть его янтарное обрамление в лучах солнечного света.

Мы вернулись в Аин эль Ассад, где стояла бронемашина, и увели ее поскорее в открытую каменистую пустыню. Был полдень, и очень жаркий, в особенности если сидеть в машине со стальной башенкой, среди раскаленного металла, но прожаренные солнцем водители держались, и до заката мы были на хребте, разделяющем долины Джеши, чтобы найти путь короче и легче того, которым мы пришли.

Ночь застала нас недалеко к югу от Аммари, и мы разбили лагерь на вершине, под сошедшим на нас бризом, драгоценным после раскаленного дня, напоенным ароматами цветущих склонов Джебель-Друза. Вместе с ним мы наслаждались горячим чаем и одеялами, которыми мы подоткнули углы кузова.

Поездка была для меня сплошным удовольствием, потому что на мне не лежало никакой ответственности, только показывать дорогу. К тому же занятно было послушать мальчика шерари, который делился со мной своими мыслями, потому что лишь я одевался так же, как он, и говорил на его диалекте. Его, бедного отверженного, никогда прежде не принимали всерьез, и он был удивлен поведением англичан. Ни разу его не ударили и даже не пригрозили.

Он сказал, что каждый солдат здесь держится особняком, как в семье, и что-то чувствуется оборонительное в их плотно прилегающих, скудных одеждах и внешности рабочих. Он был одет в развевающуюся долгополую одежду и носил покрывало на голове. У них были только рубашки и шорты, обмотки и ботинки, и ветер не мог до них добраться. На самом деле, они так долго носили свою одежду, днем и ночью, в жаре и в поту, возились в ней с пыльными, пропахшими бензином машинами, что одежда прилипала к их телам, как кора к дереву.

Потом, все они были гладко выбриты и все одинаково одеты; и его глаза, чаще всего различавшие людей по одежде, были сбиты с толку таким внешним однообразием. Чтобы отличать их друг от друга, ему приходилось изучать их индивидуальные очертания, будто обнаженные. Их пищу не надо было варить, их напитки были горячими, они редко заговаривали друг с другом, но каждое слово вызывало у них припадки непонятного клекочущего смеха, в котором было что-то недостойное и нечеловеческое. Он был убежден, что это мои рабы, и что они мало хорошего видели в жизни, несмотря на то, что для шерари было роскошью путешествовать со скоростью ветра и при этом сидеть; к тому же возможность есть мясо, мясные консервы, каждый день.

Утром мы поспешили вдоль по хребту, чтобы добраться до Баира днем. К сожалению, вышли неполадки с шинами. Бронемашина была слишком тяжелой для кремня, и всегда несколько увязала, тяжело продвигаясь на третьей скорости. Покрытие становилось горячим. Мы терпели досадные серии взрывов и остановок, чтобы поднимать машину домкратом и менять колесо или шину. День был жаркий, и мы спешили, поэтому, то и дело поднимая автомобиль и накачивая шины, мы истощили последнее терпение. В полдень мы достигли крупного хребта в Рас Мухейвир. Я пообещал понурым водителям, что дальше будет великолепная дорога.

Так оно и было. Мы снова ободрились, даже шины держались лучше, когда мы неслись по извилистому хребту, петляя по длинным изгибам с востока на запад и обратно, глядя то налево, поверх мелких долин, впадающих в Сирхан, то направо, до самой Хиджазской дороги. Вдали, в дымке, белые здания станций были сверкающими пятнышками под солнечным светом, льющимся с неба.

В конце дня мы добрались до края хребта, нырнули в лощину и с ревом, на скорости сорок миль в час, взобрались вверх по склону Хади. Уже подступала темнота, когда мы пересекли борозды Аусаджи до колодцев Баира, где долина оживлялась огнями костров; Бакстон, Маршалл и Верблюжий корпус собирали лагерь после двух легких переходов из Эль Джефера.

Они были в нетерпении, потому что в Баире было все еще два колодца, и оба были заняты. У одного ховейтат и бени-сахр черпали воду для шестисот своих верблюдов, измученных жаждой после пастбищ и дневного пути на юго-запад, а у другого стояла толпа из тысячи беженцев, друзов и сирийцев, дамасских торговцев и армян на пути в Акабу. Эти неловкие путешественники загораживали нам доступ к воде своими шумными стычками.

Мы с Бакстоном держали военный совет. Янг, как и следовало, послал в Баир рацион для людей и верблюдов на четырнадцать дней. Из них оставалось восемь дней для людей и десять — для животных. Погонщики верблюдов колонны снабжения, которых вела вперед лишь твердая воля Янга, покидали Джефер на грани мятежа от страха перед пустыней. Они потеряли, украли или продали остатки припасов Бакстона по пути.

Я заподозрил в этом плаксивых армян, но от них ничего нельзя было добиться, и нам пришлось приспособить план к новым условиям. Бакстон очистил свою колонну от всего несущественного, в то время как я сократил две бронемашины до одной и изменил маршрут.

Лениво и скромно я помогал Верблюжьему корпусу в их долгом водопое у колодца в сорок футов и наслаждался добротой Бакстона и трехсот его товарищей. Долина, казалось, ожила с их появлением; и ховейтат, которые прежде и не подозревали, что в мире так много англичан, не могли на них наглядеться. Я гордился своими сородичами за то, что их устремления были глубже, и они упорядоченно занимались предписанным им трудом. Рядом с ними арабы выглядели иностранцами в Аравии, и разговор с Бакстоном был удовольствием, потому что он был понимающим, хорошо начитанным и смелым; но большую часть времени он был занят подготовкой к долгому форсированному маршу.

Таким образом, я проводил целые часы один, в стороне, размышляя о своем положении, сейчас, в мой тридцатый день рождения. Странно, мне вспомнилось, как четыре года назад я собирался к тридцати годам стать генералом и удостоиться рыцарства. Эти преходящие почести (если я переживу следующие четыре недели) теперь были в пределах моей досягаемости — только вот чувство фальшивого положения среди арабов излечило меня от незрелых амбиций; оставив мне лишь стремление к доброму имени в обществе.

Это стремление вселяло в меня глубокие подозрения, правдив ли я сам с собой. Только слишком хороший актер мог производить такое благоприятное впечатление. И вот — арабы верили мне, Алленби и Клейтон полагались на меня, мои охранники умирали за меня, и я начал задаваться вопросом, неужели все репутации в мире основаны, как и моя, на обмане?

Теперь приходилось принимать похвалы как плату за свою игру. Любой протест с моей стороны, ради восстановления истины, считали скромностью, низкой самооценкой; и привлекательной чертой, ведь люди всегда готовы верить романтическим сказкам. Меня бесило, что стыдливость, то есть манеру поведения, по глупости принимали за скромность, то есть точку зрения. Я не был скромным, я стыдился своей неуклюжести, своей физической оболочки, своего одиночества и непохожести, которая не позволяла мне быть никому другом — только знакомым, сложным, угловатым, неудобным, кристаллическим.

Среди людей я всегда терял почву под ногами. Это вело к чрезмерной тщательности, недостатку любителей, делающих первые шаги в своем искусстве. Как моя война была перегружена мыслями, потому что я не был военным, так и моя деятельность была перегружена стараниями, потому что я не был деятелем. Это были напряженные сознательные усилия, а мое «я», отколовшись, всегда поглядывало на это представление, паря на крыльях критицизма.

К этому следовало добавить напряжение голода, усталости, жары или холода, скотской жизни среди арабов. Все это способствовало ненормальности. Вместо фактов и цифр мои дневники были наполнены настроениями, видениями и самокопанием, то больше, то меньше — в зависимости от событий, выраженными в отвлеченных словах, в прерывистом ритме шага верблюда.

В этот день рождения в Баире, чтобы удовлетворить мое чувство искренности, я начал раскладывать по полочкам свои убеждения и мотивы, пробираясь ощупью в своей кромешной тьме. Это недоверие к себе и застенчивость часто держали перед моим лицом маску безразличия или легкомыслия, заводя меня в тупик. Мои мысли цеплялись за это внешнее спокойствие, зная, что это всего лишь маска, потому что, несмотря на мои попытки никогда не обживаться там, где мне интересно, были минуты слишком сильные, чтобы контролировать себя, когда мои желания вырывались наружу и внушали мне страх.

Я очень хорошо сознавал силы и сущности, связанные внутри меня в пучок, но их характер был скрытым. Это было мое стремление нравиться — такое сильное и нервное, что никогда не мог я никому по-дружески открыться. Ужас перед поражением в таком важном вопросе заставлял меня отшатнуться от любой попытки это сделать; кроме того, по моим стандартам казалось, что стыдно изливать душу, если собеседник не сможет дать адекватный ответ, на том же языке, теми же средствами, по тем же причинам.

Еще было стремление стать знаменитым — и боязнь стать известным, чтобы полюбить известность. Презрение к этой моей страсти отличиться заставляло меня отказываться от любых предложенных мне почестей. Я лелеял свою независимость почти как бедуин, но не был способен видеть, и мой облик лучше раскрывался мне в нарисованных другими картинах, а впечатление, производимое мною — в чужих замечаниях, услышанных краем уха. Готовность подслушивать и подсматривать за собой была моей атакой на собственную неприступную крепость.

Я избегал созданий, стоящих на низком уровне, видя в них отражение нашей неудачи в попытках достичь подлинной духовности. Если они навязывались, я их ненавидел. Прикоснуться к живому существу для меня было подобно осквернению; и меня бросало в дрожь, когда ко мне притрагивались или слишком быстро проявляли интерес. Это было отторжение на уровне атомов, точно так же снежинка мгновенно тает от прикосновения. Совсем не то выбрал бы я, если бы не тирания моего разума. Я тосковал по абсолютной власти женщин и животных, и больше всего жалел себя, когда видел солдата с девушкой, или человека, ласкающего собаку, потому что желал бы быть таким же поверхностным, таким же завершенным; а мой тюремщик осаживал меня назад.

Чувства и иллюзии всегда вели войну внутри меня, а разум был достаточно сильным, чтобы побеждать, но недостаточно — чтобы уничтожить побежденных или удержаться от любви к ним; и, возможно, самое подлинное знание любви — любовь к тому, что сам презираешь. И все же я мог об этом только мечтать; мог пытаться усыпить свой ум, чтобы предположения могли свободно гулять в моей душе, но с горечью оставался бодрствовать.

Я любил то, что ниже меня, и там, внизу, находил свои удовольствия и приключения. Опуститься — в этом, казалось, была какая-то определенность, окончательная уверенность. Человек может подняться до каких угодно высот, но есть животный уровень, ниже которого он не может пасть. И на этом удовлетворении можно покоиться. Вещи, годы и искусственное достоинство все больше и больше закрывали это от меня; но длилась еще память о тех двух неделях свободы, полного погружения, в юности, в Порт-Саиде — днем грузить уголь на пароходы, бок о бок с другими отбросами трех континентов, а ночью, свернувшись, спать на волнорезе у де Лессепса[121], где рядом вздымается море.

Правда, внутри всегда скрывалась Воля, нетерпеливо ожидая случая вырваться наружу. Мой ум был непредсказуемым и молчаливым, как дикий кот, мои чувства были как грязь, налипшая ему на ноги, и мое «я» (всегда осознававшее себя и свою неловкость) убеждало этого зверя, что внезапно выскакивать — нехорошо, а питаться убоиной — вульгарно. Итак, его, запутанного в сети нервов и нерешительности, не стоило страшиться; но все же это был настоящий зверь, и эта книга — его паршивая шкура, высушенная, натянутая и выставленная всем на обозрение.

Я быстро перерос идеи. Поэтому я не доверял экспертам, интеллекты которых были часто заперты в высоких стенах и действительно изучили каждый камешек своего тюремного двора: в то время как я мог знать, из какого карьера добывали материал, и сколько заработал каменщик. Я вступал с ними в спор из беспечности, так как всегда находил средства, способные служить цели, а Воля была верным проводником по любой из дорог, ведущих от цели к достижению. Здесь не было плоти.

Многое я подбирал, осматривал, задерживался на нем и откладывал в сторону, так как во мне не было убеждения, чтобы действовать. Вымысел казался более устойчивым, чем деятельность. Эгоистические амбиции посещали меня, но не задерживались, поскольку моя критичная сущность заставила бы меня привередливо отвергать их плоды. Я всегда добивался власти над тем, во что ввязался, но ни во что я не ввязывался добровольно. На самом деле я видел в себе опасность для обычных людей, из-за способности настолько отклоняться без руля от их диспозиции.

Я следовал и не основывал; а на самом деле не имел желания даже следовать. Только слабость откладывала мое духовное самоубийство, какую-нибудь нудную работу, чтобы она загасила эту топку в моем мозгу. Я развивал чужие идеи и помогал им, но никогда не сотворил ничего собственного, поскольку не одобрял творения. Когда же творением занимались другие люди, я мог служить им, что-то исправлять, чтобы сделать это как можно лучше: ведь если уж творить грешно, то творить спустя рукава еще и стыдно.

Занимаясь каким-нибудь делом, я всегда старался служить, потому что командир всегда слишком на виду. Подчинение приказу сберегало мучительные мысли, было холодным хранилищем для характера и Воли, приводило к безболезненному забвению деятельности. Отчасти мое поражение было обязано тому, что я никогда не находил вождя, который мог бы меня использовать. Все начальники, по неспособности, по робости или по расположению ко мне, предоставляли мне слишком большую свободу; как будто не понимали, что добровольное рабство содержит глубокую гордость для нездорового духа, и принятые на себя муки — самое желанное для него украшение. Вместо этого они давали мне волю, которой я пользовался кое-как, давая себе поблажки, кажущиеся пресными. Каждый сад, стоящий того, чтобы его грабить, должен иметь сторожа, собак и высокую стену за колючей проволокой. Прочь от безрадостной безнаказанности!

Фейсал был натурой смелой, слабой, несведущей, он пытался сделать то, на что годен лишь гений, пророк или великий преступник. Я служил ему из сострадания, и этот мотив унижал нас обоих. Алленби стоял ближе всего к тому хозяину, о котором я мечтал, но мне приходилось избегать его, не смея склониться перед ним, из опасения, как бы он не оказался колоссом на глиняных ногах, дружеским словом разбив мою преданность. И все же, каким кумиром был этот человек для нас — как призма, с беспримесным, самостоятельным величием, инстинктивным и сконцентрированным.

Есть качества, например, смелость, которые не могут существовать в одиночестве, но должны быть смешаны с хорошим или дурным качеством, чтобы проявиться. Величие Алленби обнаруживалось по-другому: категориальное, самодостаточное, аспект характера, а не интеллекта. Это делало обычные качества в нем поверхностными: ум, воображение, проницательность, прилежание казались глупыми рядом с ним. О нем невозможно было судить по нашим стандартам — нельзя ведь остроту носа корабля сравнивать с остротой бритвы. Он обходился без всего этого за счет своей внутренней силы.

Слыша, как хвалят других, я испытывал жгучую зависть и отчаяние, потому что принимал эти похвалы за чистую монету; в то же время, если обо мне говорили в десять раз лучше, я ни во что это не ставил. Я неизбежно был сам для себя трибуналом, потому что для меня внутренние пружины действий были обнажены, и я знал, что просто пользовался удачей. То, что надежно, должно быть придумано наперед, предусмотрено, приготовлено, разработано. Мое «я» было вынуждено оценивать себя низко из-за чужих некритических похвал, зная об их вредоносности. Это была расплата за приобретенные навыки историка, когда знаешь, что общественное мнение — это наименьший общий знаменатель, но он ничего не стоит, ибо мир широк.

Когда что-то было в пределах моей досягаемости, я больше не желал этого; только в стремлении была для меня радость. Все, чего мог хотеть мой дух в течение сколько-нибудь продолжительного времени, было достижимо, как и желания всех людей в здравом рассудке, и, когда я добивался своего, обычно продолжал свои усилия, пока мне не оставалось всего лишь протянуть руку и взять. И тогда я отворачивался, довольный тем, что это было в моих силах. Я собирался доказать это только себе, и ни на йоту не заботился, чтобы другие об этом знали.

Была особая привлекательность в начинаниях, которая вела меня в вечном дерзании освободить свою личность от наростов и спроецировать ее на свежего посредника, чтобы насытить мое любопытство и увидеть его обнаженную тень. Невидимое «я» показывалось яснее, отраженное в спокойных водах еще нелюбопытного ума другого человека. Суждения, что были в них в прошлом и в будущем, ничего не стоили по сравнению с раскрывающим первым взглядом, инстинктивным открытием или закрытием человека при встрече с незнакомцем.

Многое я совершал именно из этого эгоистического любопытства. В новой компании я ставил себе ничтожные задачи по управлению, пробуя воздействие того или иного подхода на моих слушателей, рассматривая своих товарищей как множество объектов для изобретательности ума: и вот уже я не мог сказать самому себе, где начинается или кончается мистификация. Эта мелочность создавала мне неудобства среди других людей, как бы моя прихоть вдруг не увлекла меня прибавить их к своей коллекции трофеев. К тому же их интересовало столько всего, что было противно моему самосознанию. Они говорили о еде и болезнях, о забавах и удовольствиях, со мной — а я считал, что признать наше обладание телами уже достаточно унизительно, чтобы дополнять это подробностями и недостатками. Я стыдился за себя, когда видел их, погрязших в физическом мире, который мог служить лишь для прославления креста человечества. На самом деле, правда состояла в том, что мне не нравился тот «я», которого я видел и слышал.

На этой полезной стадии моих размышлений от палаток товейха послышался шум. Люди, стреляя, бежали ко мне. Я собрал себя воедино, чтобы усмирять драку между арабами и Верблюжьим корпусом, но оказалось, что это был призыв о помощи против налета из Шаммара за два часа до того, умчавшегося к Снайнирату. Увели восемьдесят верблюдов. Чтобы не казаться совсем неблагодарным, я посадил на своих свободных верблюдов четыре-пять из моих людей, у которых пострадали друзья или родственники, и послал их.

Бакстон и его люди выступили в полдень, а я задержался до вечера, проследив, как мои люди нагружали шесть тысяч фунтов нашего пироксилина на тридцать египетских вьючных верблюдов. Моя охрана с большой неохотой сопровождала в этой поездке груз взрывчатки.

Мы рассудили, что Бакстон будет ночевать прямо под Хади, и поехали туда, но не увидели ни лагерных костров, ни следов на дороге. Мы осмотрели гребень хребта, резкий северный ветер дул с Хермона в наши взволнованные лица. Склоны внизу были черными и молчаливыми, а для нас, горожан, привыкших к запаху дыма, пота, свежевскопанной земли, было что-то неспокойное, тревожное, почти опасное в этом стальном ветре пустыни. И вот мы отступили назад и спрятались под губой хребта, чтобы спокойно уснуть там в уединении.

Наутро мы осмотрелись на пятьдесят миль в пустой местности и удивились, не обнаружив наших товарищей; но внезапно со стороны Хади закричал Дахер, увидев нашу колонну, вьющуюся вверх с юго-востока. Они рано сбились с пути и разбили лагерь до рассвета. Мои люди потешались над шейхом Салехом, их проводником, который умудрился заплутать между Тляйтакват и Баиром: с таким же успехом можно было заблудиться между Мраморной аркой и Оксфордской площадью[122].

Однако утро было чудесное, солнце согревало нам спины, а ветер освежал лица. Верблюжий корпус во всем блеске ехал через замерзшие вершины трех пиков в глубокие ущелья Дирвы. Они не были похожи на твердое, уважительное общество, прибывшее в Акабу, потому что гибкий ум Бакстона и его дружеское наблюдение сообщили ему опыт иррегулярной войны, заставив пересмотреть свои правила ради новых потребностей.

Бакстон изменил строй их колонны, отказавшись от формального разделения на два четких подотряда: он изменил порядок похода, и вместо нерушимых линий они шли комковатыми группами, которые немедленно рассыпались или собирались, стоило только измениться дороге или местности. Он уменьшил поклажу и распределил ее по-новому, таким образом удлиняя шаг верблюдов и дневное расстояние. Он ввел в свою пехотную систему, расписанную по часам, как можно больше привалов (чтобы дать верблюдам помочиться!), а уход за верблюдами отошел на второй план. Раньше верблюдов прихорашивали, холили, как пекинесов, и на каждом привале слышались шумные хлопки, когда попонами массировали горбы верблюдов; теперь же свободное время использовалось на то, чтобы они паслись.

Таким образом, наш Имперский Верблюжий корпус теперь стал подвижным, гибким, выносливым, бесшумным; за исключением случаев, когда они все вместе садились в седло, так как тогда три сотни верблюдиц ревели все вместе, и волна звука в ночи разносилась на мили. С каждым переходом они становились все более искусными, все больше приспосабливались к животным, становились тверже, тоньше, быстрее. Они вели себя, как мальчишки на каникулах, и то, что офицеры легко смешивались с солдатами, создавало замечательную атмосферу.

Мои верблюды были приучены идти по-арабски, на полусогнутых ногах, раскачивая лодыжками, чуть длиннее и чуть быстрее, чем обычно ходят верблюды. Верблюды Бакстона шагали своей естественной поступью, на них не влияли их седоки, которым не давали прямого контакта с ними подкованные ботинки и манчестерские седла из дерева и стали.

Поэтому, хоть я выходил каждый раз рядом с Бакстоном в авангарде, я упорно вырывался вперед со своими пятью дозорными; особенно когда подо мной была Баха, необычайно высокая, широкая в кости, величавая, получившая свое имя за хриплый голос, которому она была обязана ранением навылет в подбородок. Она была прекрасно обучена, но отличалась дурным характером, была наполовину дикой, и у нее никогда не хватало терпения идти, как все. Вместо этого, подняв нос, с взъерошенной на ветру шерстью, она скакала в неудобном танце, ненавистном моим аджейлям, потому что это напрягало их поясницы, но для меня не лишенном забавности.

Вот так мы обгоняли британцев на три мили, искали клочок травы или сочные колючки, лежали среди теплого свежего воздуха и отпускали наших животных пастись, пока нас не догоняли; а Верблюжий корпус, приходивший к нам, представлял собой прекрасное зрелище.

Сквозь знойное марево, в котором вспыхивали сияющие камни на хребтах, мы сначала видели только тяжелую коричневую массу колонны, витающую в дымке. Когда она подходила ближе, то обычно разделялась на небольшие изгибающиеся группы, они распадались и сходились друг с другом. Наконец, совсем близко, мы могли различить отдельных всадников, как крупных водоплавающих птиц, по пояс в серебристой дымке, и атлетическую фигуру Бакстона, с прекрасной посадкой, ведущего своих загорелых, смеющихся людей в хаки.

Странно было видеть, насколько по-разному они держались в седле. Кто-то сидел естественно, несмотря на неудобные седла; кто-то выставлял заднюю часть и наклонялся вперед, как деревенские арабы; другие припадали к седлу, как австралийцы на лошадях. Мои люди, судя по внешнему виду, едва удерживались от насмешки. Я сказал им, что из этих трехсот я могу выбрать сорок людей, которые дадут фору в скачке, в бою и в выносливости любым сорока из армии Фейсала.

В полдень у Рас Мухайвер мы остановились на час или два, потому что, хотя жара сегодня была меньше, чем в Египте в августе, Бакстон не хотел вести своих людей без перерыва. Верблюдов отпустили, а мы лежали, обедали и пытались заснуть, не обращая внимания на тучи мух, которые проделали вместе с нами путь от Баира, обжившись на наших потных спинах. Тем временем моя охрана бродила вокруг, ворча на то, что перевозить грузы ниже их достоинства, они уверяли, что никогда прежде не знали такого стыда, и божились, что никто не узнает о том, как я их тираню.

Это было для них двойной горестью, поскольку вьючные верблюды были из Сомали, и величайшей скоростью для них было около трех миль в час. Отряд Бакстона делал почти четыре, я — больше пяти, так что переходы были для Зааги и его сорока разбойников медленной пыткой, когда единственным развлечением было подгонять упиравшихся верблюдов или перевешивать груз.

Мы усугубляли их положение, звали их гуртовщиками и кули, предлагая купить их товар, когда они придут на рынок, пока волей-неволей они не начинали смеяться над своей ролью. После первого дня они держались рядом с нами, удлиняя переходы ночью (лишь немного, потому что эти животные в темноте слепли из-за офтальмии), урывая время от утренних и полуденных привалов. Они привели свой караван, не потеряв ни одного из своих подопечных; прекрасная работа для таких расфранченных господ, возможная лишь потому, что, несмотря на все франтовство, в Аравии было не найти лучших мастеров в обращении с верблюдами.

Эту ночь мы проспали в Гадафе. Бронемашина догнала нас на привале, проводник-шерари торжествующе ухмылялся со своей башенки. Через час-два прибыл Зааги, доложив, что все в сборе и все в порядке. Он просил, чтобы Бакстон не убивал верблюдов, которые не выдерживали похода, прямо на дороге, потому что его люди превращали каждое новое тело в повод для пира и для задержки.

Абдулла никак не мог понять, зачем британцы пристреливают своих брошенных животных. Я напомнил, как мы, арабы, пристреливаем друг друга, если тяжело ранены в бою, но Абдулла возразил, что так мы избавляем друг друга от таких мучений, которые могли бы опозорить нас. Он считал, что вряд ли кто-нибудь из живущих не предпочел бы постепенную смерть от слабости в пустыне внезапному пресечению жизни; поистине, на его взгляд, самая медленная смерть была и самой милосердной, ведь отсутствие надежды уберегает от досады за проигранный бой и оставляет естество человека раскрепощенным, чтобы он мог вручить его и себя воле Бога. Довод англичан, что всех, кроме человека, гуманнее убивать быстро, он не принимал всерьез.

Утро было похоже на вчерашний день — тяжелый нудный переход на сорок миль. Следующий день был последним перед атакой на мост. Я взял половину моих людей из вьючного каравана и броском вывел их вперед, на нашу линию марша, чтобы расположить на вершине каждого холма. Это было сделано хорошо, но не принесло нам пользы, потому что, когда кончалось утро, и мы шли уверенно, с надеждой, при полной видимости с Муагсара, нашей засады, с юга появился турецкий аэроплан, облетел нашу колонну и отправился, обогнав нас, в Амман.

Мы тяжелой рысью пришли в Муаггар к полудню и спрятались среди фундамента римской храмовой площади. Наши часовые заняли места на гребне, оглядывая равнины Хиджазской железной дороги, на которых был собран урожай. По этим склонам холмов, когда мы смотрели в бинокль, серые камни, казалось, сгрудились, как стада овец на пастбищах.

Мы послали моих крестьян вниз, в деревни, чтобы разведать новости и предупредить людей, чтобы не высовывали носа из домов. Они вернулись и сказали, что судьба против нас. Вокруг обвеянного зерна и молотилок стояли турецкие солдаты — сборщики налогов измеряли урожай под охраной отрядов верховой пехоты. Три таких отряда, по сорок человек, ночевали в трех деревнях, ближайших к крупному мосту — в деревнях, через окрестности которых мы неизбежно должны были прийти и уйти.

Мы спешно собрались на совещание. С аэроплана могли нас увидеть, а могли и не увидеть. В худшем случае это усилило бы охрану моста, но я не слишком этого опасался. Турки могли поверить, что мы — авангард третьего рейда на Амман, и скорей бы стали сосредоточиваться, чем распылять войска. Люди Бакстона были известными бойцами, планы его были достойны восхищения. Нас ждала верная победа.

Вопрос был в ценности моста, или скорее — во сколько британских жизней он обойдется, если помнить о запрете Бартоломью нести потери.

Присутствие этих всадников на мулах значило, что наше отступление легко не пройдет. Верблюжий корпус должен был спешиться примерно за милю до моста (ведь от верблюдов столько шума!) и продвигаться пешком. Шум от их атаки, не говоря уже о трех тоннах пироксилина для подрыва пирса, разбудит всю округу. Турецкие патрули в деревнях могут наткнуться на стоянку наших верблюдов, что будет для нас несчастьем — или, по меньшей мере, настигнут нас на неровной земле, когда мы будем наступать.

Люди Бакстона не смогли бы рассыпаться, как стая птиц, взорвав мост, и сами искать дорогу назад в Муаггар. В ночном бою некоторые будут отрезаны и потеряются. Мы должны будем их ждать, возможно, потеряв еще больше. Все это могло стоить нам пятидесяти человек, а я оценивал мост менее чем в пять. Его разрушение должно было напугать и встревожить турок, чтобы они оставили нас в покое до тридцатого августа, когда наша длинная колонна выйдет на Азрак. Сегодня было двадцатое. Опасность казалась тяжелой в июле, но теперь почти миновала.

Бакстон с этим согласился. Мы решили пойти на попятный и тотчас же отступить. В этот момент появилось еще больше турецких аэропланов из Аммана, которые стали прочесывать холмы к северу от Муаггара, разыскивая нас.

Люди застонали от разочарования, когда услышали, что наши планы изменились. Они гордились этим нашим походом и сгорали от желания рассказать недоверчивым египтянам, что в точности выполнили свою программу.

Чтобы выиграть хоть что-нибудь, я послал Салеха и других вождей вниз, и они распустили среди населения преувеличенные слухи о нашей численности и о том, что мы вышли на разведку для армии Фейсала, чтобы атаковать Амман в новолуние. Турки страшились именно этих известий, эту операцию воображали, этого удара опасались. Они осторожно двинули кавалерию в Муаггар, где нашли подтверждение диким слухам среди местных жителей; потому что вся вершина холма была усеяна пустыми консервными банками, а склоны долины изрезаны глубокими следами огромных машин. Признаков было более чем достаточно! Эта тревога задержала их, и, не пролив ни капли крови, мы выиграли неделю. Разрушение моста дало бы нам две недели.

Мы ждали, пока сгустились сумерки, и выехали в Азрак, в пятидесяти милях отсюда. Мы притворялись, что наша вылазка стала прогулкой, разговаривали о римских развалинах и об охотничьих угодьях Гассанидов. Верблюжьи войска имели опыт, уже почти привычку, путешествовать ночью, и их шаг был почти таким же, как днем. Отделения не сбивались с пути, не теряли друг друга из вида. Ярко сияла луна, и мы шли, пока она не стала бледнеть с наступлением утра, и мы прошли одинокий дворец Харана около полуночи, но нам было все равно, и мы не обернулись, чтобы увидеть его странный вид. Отчасти это было влияние луны, в белом сиянии которой наши умы так же, как она, застывали, не отражая на себе тени; мы просто сидели в седле, недвижно и спокойно.

Наконец я почувствовал страх, как бы мы не повстречались с арабами на вылазке, ведь те могли по неведению напасть на Верблюжий корпус; и я выехал вперед примерно на полмили перед колонной, вместе со своими людьми. Скользя вперед, мы постепенно замечали множество ночных птиц, вылетающих у нас из-под ног, больших и черных. Их становилось все больше, наконец, уже казалось, что земля была сплошь покрыта птицами, так близко они вспархивали, но в мертвой тишине, окружая нас, как перья, бесшумным вихрем. Извивы их безумного полета кружились в моем уме. То, что их было так много, и они не издавали ни звука, пугало моих людей, они выхватывали винтовки и пускали пулю за пулей в этот вихрь. Через две мили ночь снова опустела; и наконец мы легли и уснули в душистой полыни, пока солнце вновь не разбудило нас.

Днем, усталые, мы пришли в Кусаир эль Амра, небольшой охотничий домик Харита, пастушеского короля и покровителя поэтов; здание было прекрасно на фоне шуршащего кустарника. Бакстон определил штаб в его прохладном полумраке, и мы улеглись там, разгадывая стершиеся фрески на стене, что доставляло нам больше веселья, чем интеллектуального удовольствия. Некоторые из людей укрылись в других комнатах, а большинство вместе с верблюдами растянулись под деревьями, подремывая днем и вечером. Аэропланы не нашли нас — здесь они и не могли нас найти. Завтра будет Азрак, и свежая вода взамен этой дряни из Баира, которая, чем больше проходит дней, тем хуже на вкус.

К тому же Азрак был известным местом, королем среди этих оазисов, прекраснее, чем Амра, с его зеленью и текущими ручьями. Я пообещал, что все смогут выкупаться; англичане, которые не мылись с самой Акабы, желали этого всей душой. Впрочем, пока что и Амра была прекрасна. Они удивленно спрашивали меня, кто были эти короли, Гассаниды, с такими непривычными им дворцами и картинами. Я мог рассказывать им туманные истории об их поэзии и о жестоких войнах; но все это казалось таким далеким, покрытым блестками времени.

На следующий день мы не спеша пошли в Азрак. Когда мы были за последним гребнем каменной лавы и увидели кольцо гробниц Меджабера, это прекраснейшее из кладбищ, я рысью выехал вперед с моими людьми, чтобы не допустить происшествий, и чтобы снова почувствовать его уединение, прежде чем придут остальные. Эти солдаты казались такими уверенными, что я опасался, не потеряет ли Азрак свою редкостность и не затопит ли его волна жизни, отхлынувшая от него тысячу лет назад.

Однако оба страха были глупыми. Азрак был покинут арабами, прекрасен, как всегда, и стал даже прекраснее, когда в его сияющих прудах засверкали белые тела наших пловцов, когда ветер, медленно веющий сквозь тростник, подхватывал их веселые крики и брызги, разлетавшиеся эхом от воды. Мы вырыли огромную яму и закопали там тонны пироксилина для экспедиции на Дераа в сентябре, и затем, бродя вокруг Саа, собирали алые сладкие ягоды на кустах. Мои спутники по какой-то прихоти звали их «шерарский виноград».

Мы отдыхали там два дня, так велико было облегчение от купания в прудах. Бакстон съездил со мной в крепость, чтобы осмотреть алтарь Диоклетиана и Максимиана, собираясь добавить к нему слово в честь короля Георга Пятого; но наш привал был отравлен серыми мухами, а потом испорчен трагическим происшествием. Один араб, стреляя рыбу в пруду, уронил винтовку. Она взорвалась и убила на месте лейтенанта Роуэна из шотландской конницы. Мы похоронили его на небольшом кладбище Меджабер, по незапятнанной тишине которого я так долго тосковал.

На третий день мы прошли мимо Аммара через Джешу и приблизились к Тляйтакват, старой местности, почти неразличимые изгибы которой я уже изучил. В Хади мы были как дома и сделали переход ночью, и резкие выкрики: «Сытно ли мы едим? — Нет! — Славно ли мы живем? — Да!» гремели позади меня по длинным склонам. Когда им надоедало повторять эту истину, я слышал скрежет сбруи, которую они подтягивали над деревянными седлами, от одиннадцати до пятнадцати сцепок, каждый раз, когда они нагружались, вместо бездонных седельных сумок арабов, которые перекидывали их одним движением.

Я был так привязан к их темной колонне позади меня, что и сам заблудился между Хади и Баиром. Однако до рассвета мы следовали по звездам (еда ждала людей в Баире, так как вчера их железный паек был исчерпан), и день застал нас в долине среди деревьев, и это определенно была вади Баир, но ни за что на свете не мог бы я сказать, были мы выше или ниже колодцев. Я признался в этом Бакстону и Маршаллу, и мы некоторое время блуждали, пока Сагр ибн Шаалан, один из наших старых союзников в далекие дни Веджха, случайно не выехал на дорогу и не вывел нас. Через час у Верблюжьего корпуса был новый паек и старые палатки у колодцев, и мы обнаружили, что Салама, предусмотрительный египетский врач, рассчитывая сегодня на наше возвращение, уже наполнил резервуары водой в достаточном количестве, чтобы напоить половину их жаждущих верблюдов.

Я решил идти в Аба эль Лиссан с бронемашинами, ведь Бакстон был теперь в надежном месте, среди друзей, и мог обойтись без моей помощи. И мы быстро поехали вниз, по крутому откосу равнины Джефера и перебрались через нее скачками, на скорости шестидесяти миль в час, в головной машине. Мы подняли такую тучу пыли, что потеряли из вида вторую машину, и, когда добрались до южного края равнины, ее нигде не было видно. Возможно, у них спустила шина, и мы сели ждать, оглядываясь в пестрых миражных волнах, которые струились над землей. Эти темные испарения на фоне бледного неба (которое, чем выше, становилось все синее), колебались по двенадцать раз в час, обманывая нас, что наши друзья на подходе; но наконец в сером мраке, кружась, возникло черное пятно, за которым тянулся длинный хвост сверкающей на солнце пыли.

Это рвался вперед «гринхилл», несущийся через сухой воздух, который вихрился вокруг его раскаленной металлической башенки, такой горячей, что обнаженная сталь обжигала голые руки и колени команды, когда огромная машина скакала по мягкой, припорошенной жаром земле, где ковром лежала пыль, ожидая низкого осеннего ветра, чтобы взметнуть ее в слепящей, удушливой буре.

Наша машина стояла, утопая по колеса в пыли, и, пока мы ждали, люди подожгли бензин на пыльном холме и вскипятили нам чай — армейский чай, в котором листьев было столько же, сколько и в проточной воде, желтый от консервированного молока, но приятный для обожженного горла. Пока мы пили, остальные подъехали и доложили, что две камеры шин «белдэм» взорвались на жаре, когда они неслись по раскаленной равнине. Мы поделились с ними чаем, и они, смеясь, сбивали пыль со своих лиц руками, перепачканными машинным маслом. Они казались стариками, как будто их выбеленные брови и ресницы были седыми, а на красных лицах струйки пота прочертили глубокие морщины.

Они пили торопливо (солнце садилось, а нам предстояло еще пятьдесят миль), роняя последние капли на землю, где они падали врозь, как ртуть, на пыльную поверхность, пока не становились комками и не тонули в отверстиях сквозь текучую серость. Затем мы поехали через разрушенную железную дорогу в Аба эль Лиссан, где Джойс, Доуни и Янг доложили, что все идет чудесно. И правда, приготовления были завершены, и они уезжали: Джойс — в Каир, к зубному врачу, Доуни — в генеральный штаб, чтобы рассказать Алленби. что у нас все идет успешно, и мы к его услугам.

Из Джидды пришел корабль Джойса и привез почту из Мекки. Фейсал открыл «Киблу», газету короля Хуссейна, и прямо на него глядела королевская прокламация, гласившая, что только глупцы называют Джаафар-пашу генералом, командующим Арабской Северной армией, между тем нет такого чина, как и вообще чинов выше капитана, в арабской армии, где шейх Джаафар, наряду со всеми, исполняет свой долг!

Прокламацию опубликовал король Хуссейн (прочитав о том, что Алленби представил к отличию Джаафара), и не оповестил Фейсала, чтобы насолить северным городским арабам, сирийским и месопотамским офицерам, которых король презирал за их слабость и в то же время боялся их достижений. Он знал, что они сражаются не для того, чтобы дать ему власть, но чтобы освободить собственные страны для самоуправления, и старик не мог сдерживать свою жажду власти.

Джаафар пришел к Фейсалу и вручил ему свой рапорт об отставке. За ним последовали наши дивизионные офицеры и их штабы, а за ними — командиры полков и батальонов. Я просил их не обращать внимания на заскоки семидесятилетнего старика, удаленного от мира в Мекке, которого они сами возвеличили; а Фейсал отказался принять их отставку, подчеркнув, что приказы о назначении он издал сам (поскольку его отец этого не одобрил), и эта прокламация оскорбляет только его.

Исходя из этого, он телеграфировал в Мекку и получил в ответ телеграмму, называвшую его предателем и беззаконником. Он ответил, что слагает с себя командование фронтом Акабы. Хуссейн назначил ему на смену Зейда. Зейд сразу же отказался. Шифровки Хуссейна были разъедены гневом, и военная жизнь в Аба эль Лиссане внезапно остановилась. Доуни, прежде чем вышел пароход, позвонил мне из Акабы и уныло спросил, неужели надежды нет. Я ответил, что все висит на волоске, но, возможно, мы справимся.

Перед нами лежало три возможных пути. Первый — нажать на короля Хуссейна, чтобы он взял свои слова обратно. Второй — продолжать, не обращая на него внимания. Третий — поставить Фейсала в положение формальной независимости от отца. У каждого пути были свои защитники, как среди англичан, так и среди арабов. Мы связались с Алленби, прося его сгладить инцидент. Хуссейн был упрям и хитер, и могли потребоваться недели, чтобы принудить его отказаться от своих предубеждений и извиниться. Обычно мы могли бы позволить себе три недели, но сейчас мы были в несчастливом положении, через три дня должна была начаться наша экспедиция на Дераа, если ей вообще было суждено начаться. Мы должны были найти какое-нибудь средство продолжать войну, пока Египет ищет решения.

Первым моим долгом было послать гонцов к Нури Шаалану и сообщить, что я не смогу встретить его на сборе племен в Кафе, но буду в Азраке в первый же день новолуния, в его распоряжении. Это было печальной необходимостью, так как Нури мог заподозрить меня в измене и не прийти вообще; а без руалла исчезла бы половина наших сил и значения в Дераа шестнадцатого сентября. Однако нам приходилось выбирать из двух зол меньшее, поскольку без Фейсала, регулярных войск и пушек Пизани никакой экспедиции вообще не было бы, и, чтобы изменить их настрой, я должен был задержаться в Аба эль Лиссан.

Вторым моим долгом было отправить караваны в Азрак — багаж, продовольствие, бензин, боеприпасы. Янг приготовил все это, как обычно, бунтуя против того, во что его втянули помимо желания. Он был сам себе первым препятствием, но никто другой не способен был его остановить. Я никогда не забуду сияющего лица Нури Саида после совместной конференции, когда он встретил группу арабских офицеров радостными словами: «Ничего, ребята — он разговаривает с англичанами точно так же, как и с нами!» Теперь он проследил, чтобы вышел каждый эшелон — да, не вовремя, но с задержкой всего на день — под началом назначенных офицеров, согласно программе. Нашим принципом было отдавать приказы арабам только через их собственных начальников, и у них прежде не было случая проявить повиновение или неповиновение; и вот они вышли послушно, как ягнята.

Третьей задачей было справиться с мятежом в войсках. Они услышали ложные слухи о кризисе. Особенно неправильно все поняли артиллеристы, и однажды днем они порвали со своими офицерами и помчались нацеливать пушки на их палатки. Однако Расим, комендант артиллерии, предвосхитил их и собрал в своей палатке пирамиду из пулеметных затворов. Я воспользовался этим комическим моментом, чтобы встретиться с людьми. Они сначала были в напряжении, но чисто из любопытства согласились со мной поговорить, ведь я был для них всего лишь странным именем, англичанином-полубедуином.

Я рассказал им о той буре в чашке кофе, которая бушевала в высших кругах, и они весело посмеялись. Их лица были обращены к Дамаску, а не к Мекке, и им не было дела ни до чего, выходящего за пределы их армии. Они боялись, что Фейсал дезертировал, потому что он целыми днями не показывался. Я пообещал привести его тотчас же. Когда он, вместе с Зейдом, такой же, как обычно, прокатился вдоль рядов в «воксхолле», который Болс специально для него выкрасил в зеленый цвет, они собственными глазами убедились в своей ошибке.

Четвертым моим долгом было, чтобы войска выступили в Азрак в назначенный день. Чтобы повлиять на это, следовало восстановить их уверенность в уверенности их офицеров. На помощь был призван такт Стирлинга. Нури Саид стремился, как и любой солдат, как можно больше извлечь из имеющихся возможностей, и с готовностью согласился дойти до Азрака, ожидая извинений Хуссейна. Если эти извинения не будут удовлетворительными, они вернутся назад или откажутся от послушания; если будут такими, как положено, как я их в том убедил, временно недооцененная служба Северной Армии заставит старика покраснеть.

Рядовые прислушались к этому блефу. Мы дали понять, что такие важные вопросы, как пища и оплата, полностью зависят от сохранения организации. Они уступили, и отдельные колонны верховой пехоты, пулеметчиков, египетских саперов, гуркхов, артиллеристов Пизани двинулись по своим путям, согласно расписанию Стирлинга и Янга, задержавшись всего на два дня.

Последней обязанностью было восстановить верховенство Фейсала. Пытаться без него совершить что-либо серьезное между Дераа и Дамаском было бы напрасно. Мы могли предпринять атаку на Дераа, которую ожидал от нас Алленби, но взятие Дамаска — то, чего я ожидал от арабов, то, ради чего я присоединился к ним на поле боя, прошел десять тысяч мук, тратил свой ум и силы — зависело от того, будет ли Фейсал с нами на линии огня, не отвлекаясь на военные обязанности, но готовый взять власть и использовать политическую ценность того, что мы завоюем для него. Таким образом, он предложил поступить под мое командование.

Что до извинений из Мекки, Алленби и Вильсон делали все возможное, посылая множество телеграмм. Если бы им это не удалось, я пообещал бы Фейсалу прямую поддержку британского правительства и ввел бы его в Дамаск как суверенного принца. Это было возможно, но я хотел бы избежать этого, пока не наступит крайняя необходимость. До сих пор арабы вершили чистую историю своим восстанием, и я не желал, чтобы наши дела пришли к жалкому расколу перед самой победой и миром, который она должна была принести.

Король Хуссейн был верен себе, ловко возражал, вечно ходил вокруг да около и, казалось, совсем не понимал тяжелых последствий его вмешательства в дела Северной армии. Чтобы прочистить ему мозги, мы послали ему прямые заявления, на которые последовали оскорбительные, но заинтересованные ответы. Его телеграммы шли через Египет и по радио сообщались нашим операторам в Акабе, после чего их присылали ко мне машиной для доставки Фейсалу. Арабский шифр был простым, и я изменял нежелательные места, переставляя цифры до бессмыслицы, прежде чем вручить их Фейсалу для расшифровки. Эта простая увертка позволяла не раздражать без нужды его окружение.

Такая игра продолжалась несколько дней. Сообщения из Мекки, объявленные искаженными, не повторялись, но каждый раз по телеграфу приходили новые версии, тон которых становился все скромнее. Наконец пришло длинное послание, содержавшее в первой половине шаткие извинения и отзыв вредоносной прокламации, а во второй повторявшее оскорбления в новой форме. Нижнюю часть я отрезал, а верхнюю, с пометкой «очень срочно», отнес в палатку Фейсала, где в полном составе собрались офицеры его штаба.

Секретарь обработал депешу и вручил расшифровку Фейсалу. Мои намеки вызвали ожидание, и все взгляды были прикованы к нему, пока он читал. Он был удивлен и вопросительно поглядел на меня, ведь смиренные слова не вязались со склочным упрямством его отца. Затем он взял себя в руки, прочитал извинения вслух и под конец взволнованно сказал: «Телеграф спас нашу честь».

Среди хора восхищенных голосов он наклонился в мою сторону и прошептал мне на ухо: «Я имею в виду честь почти всех нас». Это было так хорошо сказано, что я засмеялся и скромно сказал: «Не понимаю, о чем вы». Он ответил: «Я предлагал в этом последнем походе встать под ваше начало: почему этого было недостаточно?» «Потому что это несовместимо с вашей честью». Он пробормотал: «Вы всегда ставите мою честь превыше вашей», — после чего энергично поднялся на ноги со словами: «Теперь, господа, восславим Бога, и за работу».

За три часа мы наметили расписание и сделали приготовления для наших преемников здесь, в Аба эль Лиссане, с их полномочиями и обязанностями. Я попросил об отлучке. Джойс только что вернулся к нам из Египта, и Фейсал обещал, что придет с ним и с Маршаллом в Азрак, чтобы присоединиться ко мне по меньшей мере двенадцатого числа. Весь лагерь был счастлив, когда я забрался в тендер «роллс» и отправился на север, еще надеясь догнать руалла во главе с Нури Шааланом, чтобы повести атаку на Дераа.

Наша подвижная колонна аэропланов, бронемашин, арабских регулярных войск и бедуинов собралась в Азраке, чтобы отрезать три ветки железной дороги от Дераа. Южную линию мы перерезали под Мафраком, северную — в Араре, западную — под Мезерибом. Мы окружили Дераа и собрались там, несмотря на атаки с воздуха в пустыне.

На следующий день Алленби атаковал и в несколько часов непоправимо разбил турецкую армию.

Я полетел в Палестину за аэропланами нам в помощь и получил приказ предпринять вторую фазу — бросок на север.

Мы двинулись за Дераа, чтобы ускорить его падение. К нам присоединился генерал Барроу; в его обществе мы продвинулись до Кизве и там встретились с Австралийским Верховым корпусом. Наши объединенные силы вошли в Дамаск без боя. В городе проявилось некоторое смятение. Мы постарались его смягчить; прибыл Алленби и сгладил все сложности. После этого он отпустил меня.

Было невыразимым удовольствием оставить туманы позади. Мы радовались друг другу, пока ехали — Уинтертон, Насир и я. Лорд Уинтертон недавно был завербован нами; опытный офицер из Верблюжьего корпуса Бакстона. Шериф Насир, который был острием меча арабской армии с первых дней в Медине, был выбран нами для полевой работы и в последнем нашем деле. Он заслужил такую честь, как Дамаск, потому что стяжал честь Медины, Веджха, Акабы и Тафиле; и множество бесплодных дней помимо того.

Выносливый маленький «форд» пылил за нами, а наша великолепная машина покрывала знакомые мили. Когда-то я гордился тем, что доехал от Азрака до Акабы за три дня; но теперь мы прошли это расстояние за два и хорошо выспались ночью, после мертвого спокойствия, легко передвигаясь в «роллс-ройсах», как важные военачальники.

Мы снова отметили, как проста их жизнь; нежное тело и неистощенные жилы помогали мозгу сосредоточиться на сидячей работе, тогда как наши умы и тела укладывались в ступор только на час сна, в миг рассвета и в миг заката — время, непригодное для верховой езды. Не раз мы проводили в седле двадцать два часа из двадцати четырех, и каждый по очереди вел нас сквозь тьму, пока остальные клевали носом, бессознательно наклоняясь к передней луке седла.

Но это было не более чем кажущаяся потеря сознания, ведь даже когда такой сон был самым глубоким, ноги все еще нажимали на плечи верблюдов, чтобы они шли по неровной местности шагом, и всадник просыпался, если равновесие сбивалось от одного неверного шага или поворота. Потом, нас осаждали дожди, снег и солнце, у нас было мало пищи, мало воды и никакой защиты ни от турок, ни от арабов. Но эти напряженные месяцы среди племен позволяли мне строить планы с уверенностью, которая казалась безумной опрометчивостью людям новым, но на самом деле исходила из точного знания моих подручных материалов.

Теперь пустыня не была такой, как подобает пустыне; по правде говоря, она была неприлично оживленной. Мы никогда не теряли из вида людей; растянутые колонны верблюдов, солдат и кочевников, и грузы, медленно двигались к северу по бескрайней равнине Джефера. Сквозь это многолюдье (добрый знак для нашего своевременного сосредоточения в Азраке) мы ехали с ревом; мой превосходный водитель, Грин, достигал иногда шестидесяти семи миль в час. Насир чуть не задохнулся, сидя на кузове и успевая только помахивать рукой каждому, кого мы перегоняли, за целый фарлонг[123] от него.

В Баире мы услышали от встревоженных бени-сахр, что турки прошлым днем внезапно выступили к западу, от Газы в Тафиле. Мифлех думал, что я сошел с ума или охвачен неуместным весельем, когда я расхохотался над этими новостями, которые за четыре дня до того могли задержать экспедицию на Азрак: но теперь, когда мы уже вышли, враг может брать Аба эль Лиссан, Гувейру, даже Акабу — милости просим! Наши грандиозные слухи о наступлении на Амман дурачили их почти до последнего момента, и эти простаки вышли навстречу нашему отвлекающему маневру. Каждый человек, которого они посылали на юг, был для них потерян, и скорее всего означал потерю еще десяти человек.

В Азраке мы нашли новых слуг Нури Шаалана и машину Кроссли с офицером авиации, летчиком, запчастями и полотняным ангаром для двух машин, защищающих наше сосредоточение. Мы провели первую ночь на их аэродроме, за что и пострадали. Растревоженные слепни в своей блестящей броне, которые кусались, как шершни, оккупировали наши незащищенные места до заката. Затем пришло благодатное облегчение, когда зуд стал тише в вечерней прохладе — но ветер переменился, и нас обдавало горячей, слепящей, соленой пылью в течение трех часов. Мы легли и натянули на головы покрывала, но спать не могли. Каждые полчаса нам приходилось сбрасывать с головы песок, иначе мы были бы погребены под ним. Наконец ветер прекратился. Мы выбрались из своих потных укрытий и спокойно приготовились ко сну — и вдруг на нас накатила поющая туча комаров: с ними мы воевали до рассвета.

Поэтому на рассвете мы сменили место лагеря на высоту хребта Меджабер, в миле к западу от воды и в сотне футов над болотами, открытую всем ветрам. Мы немного отдохнули, затем поставили ангар, а потом вышли искупаться в серебристой воде. Мы разделись у сверкающих прудов, жемчужно-белые берега и дно которых отражали небо, как лунный свет. «Красота!» — воскликнул я, когда плюхнулся в воду и поплыл. «Но почему вы все время держитесь под водой?» — спросил Уинтертон немного погодя. Тогда слепень ужалил его сзади, он все понял и прыгнул вслед за мной. Мы плавали, изо всех сил стараясь держать головы мокрыми, чтобы отпугнуть серый рой; но они слишком расхрабрились от голода, чтобы бояться воды, и через пять минут мы с трудом выбрались и торопливо закутались в свою одежду, а из двадцати укушенных мест текла кровь, как от ударов кинжалом.

Насир стоял рядом и смеялся над нами; потом мы вместе совершили путешествие до лагеря, чтобы отдохнуть там в полдень. В прежней угловой башне Али ибн эль Хуссейна — единственное место под крышей в пустыне — была приятная прохлада. Ветер ерошил листья пальм снаружи, с морозным шорохом: это были запущенные пальмы, растущие слишком далеко на севере, чтобы грозди их красных фиников были вкусными; но стебли у них были толстые, ветви низкие, и они бросали приятную тень. В этой тени, на ковре, в тишине сидел Насир. Серый дымок от его брошенной сигареты вился в теплом воздухе, вспыхивая и тая в солнечных пятнах, светившихся между листами. «Я счастлив», — сказал он. Мы все были счастливы.

Днем подошла бронемашина, завершая необходимую оборону, хотя риск повстречаться с врагом был минимальным. Между нами и железной дорогой стояло три племени. В Дераа было всего сорок всадников: в Аммане — ни одного: и турки до сих пор не прослышали о нас. Один из их аэропланов прилетал утром девятого числа, сделал небрежный круг и улетел, видимо, не заметив нас. Наш лагерь на ветреной вершине давал нам превосходный обзор дорог на Дераа и Амман. Днем мы, двенадцать англичан, вместе с Насиром и его рабом, прохлаждались, бродили, купались на закате, оглядывали окрестности, размышляли; и спокойно спали ночью: или скорее спал я; наслаждаясь драгоценным перерывом между общением с завоеванными друзьями в Аба эль Лиссан и с врагами в следующем месяце.

Ценность этого, казалось, частично находилась во мне самом, ибо в этом походе на Дамаск (а в моем воображении это уже был поход на Дамаск) изменилось мое обычное равновесие. Я чувствовал за собой упругую силу подъема арабов. Пришла высшая точка после многолетних проповедей, и объединенная страна стремилась к своей исторической столице. Убежденный, что это оружие, закаленное мною самим, было способно осуществить мои самые заветные желания, я, казалось, забывал о своих английских товарищах, оставшихся вне моей идеи в тени обычной войны. Мне не удалось заставить их разделить мою уверенность.

Много времени спустя я слышал, что Уинтертон каждый день вставал на рассвете и изучал горизонт, опасаясь, как бы моя беспечность не подвергла нас внезапной опасности: и в Умтайе, и в Шейх-Сааде британцы в эти дни думали, что мы ввязались в безнадежное дело. А я в это время знал (и, видимо, высказывал вслух), что мы в безопасности настолько, насколько вообще можно быть в безопасности на войне. Благодаря их гордости я никогда не замечал, что они сомневаются в моих планах.

Эти планы включали отвлекающий маневр против Аммана, а на деле — обрыв железной дороги в Дераа: дальше мы вряд ли заходили, так как я привык, изучая возможности, решать вопрос по стадиям.

Все заслуги часто приписывают генералам, потому что видят только приказы и результаты: даже Фош говорил (прежде чем стал командовать войсками), что битвы выигрывают генералы: но ни один генерал на самом деле так не думал. Сирийская кампания в сентябре 1918 года была, возможно, самой совершенной с научной точки зрения в английской истории, когда меньше всего решала сила, и больше всего — ум. Все вокруг отдавали честь победы Алленби и Бартоломью, а особенно те, кто служил им: но эти двое никогда не видели дело в нашем свете, зная, как зачатки их мыслей раскрывались в применении, и как их люди разрабатывали эти мысли, часто не понимая этого.

Укрепившись в Азраке, мы решили первую часть плана — отвлекающий маневр. Мы послали наших «всадников Святого Георгия», золотые соверены, тысяче бени-сахр, скупив у них весь овес на токах: и умоляли никому не говорить, что он потребуется для наших животных и британских союзников в эти две недели. Дхиаб из Тафиле — дерганый, незрелый, неуклюжий парень — вмиг разнес эти сплетни до самого Керака.

К тому же Фейсал привлек на службу племя зебн в Баире; и Хорнби, теперь надевший арабскую одежду (может быть, несколько преждевременно), активно готовился к крупной атаке на Мадебу. Он планировал двинуться около девятнадцатого числа, когда услышал, что Алленби выступил; теперь его надежды были связаны с Иерихоном, чтобы, если мы потерпим поражение при Дераа, наш отряд мог вернуться и укрепить его продвижение: которое уже будет не маневром, но затянет нашу петлю с другой стороны. Однако турки нанесли удар по этим планам, довольно шатким, атаковав Тафиле, и Хорнби пришлось защищать от них Шобек.

Что касается второй части, Дераа, нам приходилось планировать атаку как следует. В качестве пролога к ней мы решили перерезать рельсы под Амманом, чтобы оттуда не могло выйти подкрепление на Дераа, и чтобы поддержать их убеждение, что мы действительно собираемся атаковать Амман. Я предполагал, что этот пролог осуществят гуркхи[124] (вместе с египтянами, которые проведут подрывные работы), и не придется отвлекать наши основные силы от главной цели.

Эта главная цель была: разрушить железную дорогу в Хауране и не допускать ее починки по меньшей мере неделю; и это можно было сделать тремя путями. Первый — пойти к северу от Дераа к Дамасской железной дороге, как в моей зимней поездке с Таллалом, перерезать ее; а затем пробраться к Ярмукской железной дороге. Второй — пойти к югу от Дераа на Ярмук, как с Али ибн эль Хуссейном в ноябре 1917 года. Третий — ринуться прямо на Дераа.

Третий план возможно было осуществить, только если Военно-Воздушные Силы пообещают так плотно бомбить днем станцию Дераа, что эффект будет равнозначен артиллерийской бомбардировке и предоставит нам возможность атаковать ее нашими малыми силами. Сальмонд надеялся, что сделает это: но это зависело от того, сколько тяжелых машин он мог получить или собрать к этому времени. Доуни прилетит к нам и сообщит последнее слово одиннадцатого сентября. До тех пор мы должны иметь в виду все планы в равной степени.

Из подкрепления первыми прибыли мои охранники, прискакав по вади Сирхан девятого сентября: счастливые, отъевшиеся даже больше, чем их верблюды, отдохнувшие после месяца пиров среди руалла. Они доложили, что Нури почти готов и принял решение присоединиться к нам. Первоначальная энергия нового племени заразила их, пробудив энергию и дух, и это радовало нас.

Десятого числа из Акабы прилетели два аэроплана. Мерфи и Джунор, пилоты, привыкли к слепням, которые набрасывались с воздуха на их сочное мясо. Одиннадцатого приехали другие бронемашины и Джойс, вместе со Стирлингом, но без Фейсала. Маршалл остался, чтобы организовать ему прием на следующий день; а там, где был Маршалл, всегда была надежность — способная душа, он управлял с выработанным юмором, не столько мятежным, сколько упорным. Прибыли Янг, Пик, Скотт-Хиггинс и багаж. В Азраке стало людно, и его озера снова отзывались голосами и всплесками тел, загорелых и худых, или загорелых и сильных, или цвета меди, или белых, в прозрачной воде.

Одиннадцатого прибыл и аэроплан из Палестины. К несчастью, Доуни снова был болен, а офицер штаба, занявший его место, еще новичок, сильно пострадал от качки в воздухе и забыл о том, что должен доставить нам сведения. Его довольно ясная уверенность, взгляд из мира законченного англичанина, не устояла перед потрясениями, самым ощутимым из которых была наша незащищенная беспечность здесь, в пустыне: никаких пикетов, наблюдательных постов, сигнальщиков, часовых, ни телефонистов, ни очевидного резерва, ни линий обороны, ни убежищ, ни баз.

Поэтому он забыл самую важную новость — что шестого сентября Алленби озарила новая идея, и он сказал Бартоломью: «А зачем мы будем возиться с Мессудие? Пусть кавалерия идет прямо в Афуле и в Назарет», — и так весь план был изменен, и огромная неопределенная атака заменила фиксированную цель. Мы не получили сведений об этом; но, расспросив пилота, которому сообщил это Сальмонд, получили ясный ответ о возможностях применить бомбардировщики. До минимума, необходимого для Дераа, этого не хватало: так что мы просили только об отвлекающей бомбардировке, пока не обойдем его с севера, чтобы разрушить рельсы на Дамаск наверняка.

На следующий день прибыл Фейсал, а за ним — войска: Нури Саид, как новенький, Джемаль — артиллерист, похожие на уличных торговцев алжирцы Пизани, и все, кто входил в наш план «трое мужчин и мальчишка». Серые слепни получили теперь в свое распоряжение две тысячи верблюдов и, пресыщенные, отвернулись от Джунора и его почти что высосанных механиков.

Днем появился Нури Шаалан с Традом и Халидом, Фарисом, Дарзи и Хаффаджи. Прибыл Ауда абу Тайи с Мохаммедом эль Дейланом, также Фахад и Адхуб, вожди зебн, с ибн Бани, вождем серахин, и ибн Генджем из сердийе. Маджид ибн Султан из Адвана под Сальтом приехал к нам узнать правду о нашей атаке на Амман. Тем же вечером с севера раздалась пальба винтовок, и Таллал эль Харейдин, мой старый товарищ, красуясь, прискакал шумным галопом, а за ним — сорок-пятьдесят всадников из крестьян. Его румяное лицо светилось радостью от нашего долгожданного прибытия. Друзы и сирийцы-горожане, иссавийе и хаварне увеличивали нашу компанию. Даже овес для обратного пути, если наше предприятие провалится (эту возможность мы редко предполагали) начал приходить стройными рядами на вьючных животных. Все вокруг было крепким и здоровым. Кроме меня. Толпа испортила мне все удовольствие от Азрака, и я сошел по долине к дальнему Аин эль Эссаду, и пролежал там весь день на моей старой стоянке среди тамариска, где ветер играл пыльными зелеными ветвями, и этот шорох напоминал о деревьях в Англии. Он говорил мне, что я до смерти устал от этих арабов, мелочных, воплощенных семитов, достигавших таких высот и бездн, какие были недоступны нам, хоть и доступны нашему взгляду. Они олицетворяли наш абсолют в своей способности к добру и злу, никем не сдерживаемой; и целых два года я удачно притворялся их товарищем!

Сегодня мне окончательно было ясно, что терпеть фальшивое положение, в которое я был поставлен, мне уже не под силу. Еще неделя, две, три недели, и я буду требовать отставки. Мое мужество сломлено, и мне сильно повезет, если это так и не обнаружат.

Тем временем Джойс принял на свои плечи ответственность за все, что осталось в опасности из-за моего уклонения от обязанностей. По его приказу Пик с египетским Верблюжьим корпусом, теперь ставшие саперным отрядом, Скотт-Хиггинс, со своими боевыми гуркхами, и две бронемашины им в подкрепление, вышли перерезать рельсы у Ифдейна.

Предполагалось, что Скотт-Хиггинс атакует блокгауз, когда наступит темнота, со своими проворными индийцами — проворными, надо сказать, если они шли пешком, потому что на верблюдах они сидели неуклюже. Пик вместе с ними должен был вести подрывные работы до рассвета. Машины прикрывали бы их отступление утром на восток, по равнине, где мы, основные силы, пойдем маршем от Азрака до Умтайе, к большой яме с дождевой водой, в пятнадцати милях ниже Дераа, и нашей передовой базе. Мы дали им проводников из руалла и с надеждой проводили на этот важный предварительный этап.

Как только рассвело, наша колонна выступила. Тысяча человек была из контингента Аба эль Лиссана: триста — конные кочевники Нури Шаалана. Также у него было две тысячи всадников руалла на верблюдах: их мы попросили держать в вади Сирхан. Казалось, что не слишком умно перед решительным днем окружать деревни Хаурана беспокойными бедуинами. Конники же были шейхами или слугами шейхов, людьми значительными и управляемыми.

Дела с Нури и Фейсалом задержали меня на весь день в Азраке: но Джойс оставил мне тендер, «голубой туман», на котором следующим утром я нагнал армию и нашел их за завтраком среди заросших травой неровностей Гиаан эль Хана. Верблюды были рады вырваться из пустынных окрестностей Азрака и спешили набить желудки вкусной пищей.

У Джойса были дурные вести. Пик присоединился к нам, доложив, что ему не удалось добраться до рельсов из-за трудностей с арабскими лагерями по соседству с местом предполагаемых подрывных работ. Мы делали ставку на разрушение железной дороги в Амман, и промедление было вызовом. Я оставил машину, взял груз пироксилина и оседлал своего верблюда, чтобы пробиться вперед. Остальные двинулись в обход, чтобы избежать жестких языков лавы, проходивших к западу от железной дороги: но мы, аджейли, и все, у кого были хорошие животные, срезали путь напрямик разбойничьими тропами на открытую равнину вокруг развалин Ум эль Джемаль.

Я ломал голову, как провести подрывные работы в Аммане, и какие средства позволят им пройти быстрее и лучше, и к моим заботам добавился вопрос об этих развалинах. Они казались воплощением тупости в этих пограничных романских городах — Ум эль Джемаль, Ум эль Сураб и Умтайе. Такие несуразные здания, которые и тогда, и теперь были ареной борьбы в пустыне, выдавали бесчувственность своих строителей: они были почти что грубым утверждением права человека (то есть римлянина) жить, не изменяясь, везде, где находится его собственность. Здания итальянского образца, оплатить расходы на которые можно было только налогами с более покорных провинций, на этом краю света, обнаруживали прозаическую слепоту к тому, что политика — дело преходящее. Дом, настолько переживший цели своего строителя, был слишком тривиальной гордостью, чтобы даровать честь тому, кто его замыслил.

Ум эль Джемаль казался агрессивным и наглым, а железная дорога за ним была такой вызывающе нетронутой, что из-за них я пропустил воздушный бой между Мерфи на нашем истребителе «бристоль» и вражеским двухместным самолетом. «Бристоль» был тяжело подбит, прежде чем турок взорвался. Наши люди были восхищенными зрителями, но Мерфи, обнаружив, что повреждения слишком крупные, а в Азраке мало запчастей, отбыл утром в Палестину на ремонт. И теперь от нашего крошечного воздушного флота остался один В.Е.12, настолько устаревшая модель, что от него совсем не было толку в бою и мало толку на разведке. Это мы обнаружили днем; а тогда мы радовались, как только может радоваться армия, когда кто-то из наших побеждает.

До Умтайе мы добрались незадолго до заката. Войска были за пять-шесть миль, и, как только напились наши животные, мы двинулись к путям, четыре мили под гору к западу, собираясь провести разрушения урывками. Закат позволил нам подойти незамеченными и, к нашей радости, мы обнаружили, что сюда могут добраться бронемашины: а прямо перед нами — два хороших моста.

Это подвигло меня на решение вернуться утром, с машинами и большим запасом пироксилина, чтобы снести самый большой мост с четырьмя арками. Разрушив его, мы вынудим турок несколько дней его ремонтировать и избавим себя от Аммана на все время первого рейда в Дераа; так мы добьемся того, чего не добился Пик, когда были сорваны его подрывные работы. Это было радостное открытие, и мы отъехали, обыскивая местность, чтобы наметить лучшую дорогу для машин, пока собиралась темнота.

Пока мы взбирались на последний хребет, высокий ровный водораздел, который полностью скрывал Умтайе от железной дороги и, возможно, от часовых, в лицо нам задул свежий северо-восточный ветер, принося теплый запах и пыль от десятка тысяч ног; и с гребня развалины выглядели такими поразительно непохожими на то, как они выглядели три часа назад, что у нас дух перехватило. Пустая местность была украшена созвездиями вечерних костров, только что зажженных, еще мигающих сквозь дым отражениями пламени. Вокруг них люди готовили хлеб или кофе, а другие водили своих шумных верблюдов на водопой и обратно.

Я приехал в темный британский лагерь и сидел там с Джойсом, Уинтертоном и Янгом, рассказывая им, что следует начать завтра утром. Возле нас лежали и курили британские солдаты, спокойно рискуя собой в этой экспедиции, потому что так приказали мы. Это было типичной, инстинктивной реакцией для нашего национального характера, так же как булькающий смех и суматоха позади — для арабов. В критической ситуации один народ собирался, другой — распускался.

Утром, когда армия завтракала и согревала свои мышцы на солнце после рассветной прохлады, мы объяснили на совете арабским вождям, что к рельсам можно подойти на машине: и было решено, что две бронемашины спустятся к мосту и атакуют его, пока главные силы продолжат свой поход в Телль Арар вдоль Дамасской железной дороги, в четырех милях к северу от Дераа. Они возьмут там пост, завладеют путями завтра утром, семнадцатого сентября; и мы на машинах, покончив с этим мостом, присоединимся к ним еще до того.

Около двух часов дня, когда мы ехали к железной дороге, мы увидели великолепное зрелище — гудящий рой наших бомбардировщиков, которые направлялись к Дераа на свою первую вылазку. До сих пор это место тщательно охранялось от атаки с воздуха, поэтому для непривычного, незащищенного, безоружного гарнизона ущерб был тяжелым. Моральный дух людей пострадал не меньше, чем железнодорожное движение: и до тех пор, пока наш натиск с севера не вынудил их встретиться с нами, все их силы уходили на рытье бомбоубежищ.

Мы, переваливаясь, ехали через участки, заросшие травой, между скалами и полями грубого камня, в наших двух тендерах и двух бронемашинах; но успешно прибыли за последний хребет со стороны нашей цели. На подъеме, к югу от моста, стоял каменный блокгауз.

Мы расположились там, оставив тендеры в укрытии. Я переместился со ста пятьюдесятью фунтами приготовленного пироксилина, с приделанными взрывателями, в одну из бронемашин, собираясь спокойно ехать вниз по долине к мосту, пока под его арками, закрывающими нас от огня с поста, не смогу заложить и поджечь запалы. Между тем другая, активная, боевая машина вовлечет блокгауз в короткую перестрелку, чтобы прикрыть мою операцию.

Обе машины вышли одновременно. Увидев их, изумленный гарнизон, состоявший из семи-восьми турок, выбрался из траншей и с винтовками в руках атаковал нас открытым порядком: ими двигала не то паника, не то неведение, а может быть, нечеловеческая храбрость без всяких примесей. Через несколько минут вторая машина вступила с ними в бой: а еще четыре турка появились у моста и стали стрелять в нас. Наши пулеметчики прицелились и дали короткую очередь. Один упал, другой был ранен; остальные отбежали, но передумали и вернулись, делая дружелюбные знаки. Мы забрали у них винтовки и послали вверх по долине, к тендерам, где водители зорко следили за ними со своего хребта. В это же время сдался блокгауз. Мы были очень довольны, что захватили мост и участок путей в пять минут без потерь.

Джойс бросился в свой тендер, где был еще пироксилин, и мы поспешно расположились у моста, красивой постройки, в восемьдесят футов длиной и пятнадцать — высотой, увенчанного сияющей белой мраморной плитой с именем и титулами султана Абд эль Хамида. В пазухах надсводных строений зигзагом были вставлены шесть небольших зарядов и, когда они взорвались, все арки согласно науке раскололись; прекрасный пример изящного исполнения подрывных работ, когда скелет моста остался нетронутым, но шатким; поэтому сначала врагу приходилось при ремонте разрушить его, прежде чем пытаться строить заново.

Когда мы закончили, вражеские патрули были достаточно близко, чтобы у нас был предлог скрыться. Несколько пленных, которые были нужны нам для целей разведки, получили место на тюках: и мы удалились. К несчастью, мы на радостях рванули вперед слишком неосторожно, и на первом водоразделе под моим тендером раздался треск. Одна сторона кузова накренилась вниз, пока весь вес не пришелся на шину заднего колеса, и мы застряли.

Передний кронштейн ближайшей задней рессоры раздробился до самой ходовой части, и с такой поломкой могла справиться только мастерская. Мы в отчаянии глядели на это, потому что были всего за триста ярдов от железной дороги и теряли машину, когда через десять минут должен был приблизиться враг. «Роллс-ройс» в пустыне ценился дороже рубинов: и, хотя мы восемнадцать месяцев проездили на нем, не по тем гладким дорогам, для которых его изобрели, а по отвратительнейшей местности, на полной скорости, днем и ночью, с тоннами груза, по четыре-пять человек, это была первая поломка в моей команде.

Роллс, водитель, самый сильный и самый находчивый среди нас, прирожденный механик, благодаря мастерству и советам которого в основном держались на ходу наши машины, чуть не плакал над этой незадачей. Мы, офицеры и солдаты, английские, арабские и турецкие, обступили его, тревожно заглядывая ему в лицо. Когда он осознал, что он, рядовой, в этой опасности стал командующим, казалось, даже щетина у него на подбородке затвердела в угрюмой решимости. Наконец он сказал, что шанс есть. Мы можем поднять домкратом упавший конец рессоры и вбить клин балками под провалившуюся доску, укрепив ее почти на прежнем месте. С помощью веревок тонкие угловые стремена подножки автомобиля, может быть, удержат дополнительный вес.

У нас на каждой машине было несколько досок, чтобы подкладывать их под шины, если машина увязнет в песке или в грязи. Трех досок хватило до нужной высоты. У нас не было пилы, но мы простреляли их пулями крест-накрест, а потом отломили. Турки услышали стрельбу и осторожно замерли. Джойс тоже услышал и примчался на помощь. В его машину мы свалили груз, бросили рессору и ходовую часть, прикрепили деревянные балки, опустили на них машину (держалось великолепно), завели мотор и тронулись. На каждом камне и выбоине Роллс снижал скорость до шага, а мы, и пленные тоже, бежали рядом с ободряющими криками, расчищая путь.

В лагере мы прикрутили блоки захваченными телеграфными проводами, связали их между собой и с шасси, привязали к шасси рессору, пока на вид все это не стало достаточно крепким, и тогда мы вернули груз на место. Подножка, сделанная нами, была такой крепкой, что мы пользовались машиной, как всегда, еще три недели, в итоге она так и въехала в Дамаск. Великолепен был Роллс, и великолепен «роллс-ройс»! Они оба в этой пустыне стоили сотен людей.

Пока мы латали машину, прошли часы, и наконец мы заснули в Умтайе, уверенные, что, выйдя до рассвета, не слишком опоздаем на встречу с Нури Саидом завтра на Дамасской дороге и сможем ему рассказать, что линия Аммана с потерей главного моста парализована на неделю. С этой стороны к Дераа могло быстро подойти подкрепление, и его разрушение обеспечивало нам спокойный тыл. Мы даже помогли бедному Зейду позади нас, в Аба эль Лиссане, так как турки, собравшись в Тафиле, задержат атаку на него, пока снова не будут открыты их коммуникации. Наша последний поход начинался при добрых предзнаменованиях.

Мы, как следует, до рассвета уже держали путь по следам машин Стирлинга, готовые соединиться с ним прежде чем они начнут бой. К несчастью, дорога была нелегкой. Сначала у нас был трудный спуск, а затем — местность из зазубренного долерита, через которую мы мучительно ползли. Затем мы шли по распаханным склонам. Земля была трудной для машин, так как от летней жары красная почва потрескалась на ярд в глубину и на два-три дюйма в ширину. Пятитонные бронемашины сбавили скорость до первой передачи и чуть не прилипали к земле.

Мы нагнали Арабскую армию около восьми утра на гребне склона перед железной дорогой, когда она разворачивалась, чтобы атаковать небольшой редут, охраняющий мост, между нами и курганом Телль-Арар, с вершины которого открывался вид до Дераа.

Конники руалла, ведомые Традом, ринулись вниз с длинного склона, через дно долины, заросшее лакрицей, к водоразделу рядом с рельсами. Джойс выскочил за ними на своем «форде». С гребня мы рассчитывали взять железную дорогу без единого выстрела, но, пока мы смотрели, турецкий пост, который мы не принимали в расчет, вдруг стал плеваться в нас яростным огнем, и наши храбрецы, стоявшие в великолепных позах на рельсах (и ломавшие голову, что же делать дальше) исчезли.

Нури Саид двинул вниз пушки Пизани и произвел несколько выстрелов. После этого руалла и войска мигом налетели на редут, убит был только один. Итак, десять миль железной дороги к югу от Дамаска в девять утра были в нашем полном распоряжении. Это была единственная железная дорога на Палестину и Хиджаз, и я никак не мог опомниться от нашей удачи, не в силах поверить, что мы так легко и так скоро сдержали слово, данное Алленби.

Арабы потоком обрушились вниз с хребта и обступили круглую вершину Телль Арар, чтобы оглядеть свою равнину, лежащую, как в оправе, которую обманчиво оживляло утреннее солнце, и было еще больше тени, чем света. Наши солдаты невооруженным глазом видели Дераа, Мезериб и Газале, три ключевые станции.

Я же видел дальше: турецкую базу к северу от Дамаска, единственное связующее звено с Константинополем и Германией, которое теперь было сломано: Амман, Маан и Медину на юге, теперь отрезанные: Лимана фон Сандерса[125] на западе, запертого в Назарете: Наблюс: долину Иордана. Было шестнадцатое сентября, условленный день; через сорок восемь часов Алленби бросит вперед свои главные силы. За сорок восемь часов турки еще могли принять решение изменить диспозицию, чтобы встретить нашу новую угрозу: но они не могли ее изменить до самого удара Алленби. Бартоломью говорил: «Скажите мне, будет ли он на линии Ауджи за день до того, как мы начнем, и я скажу, победим ли мы». И вот он здесь, значит, мы победим. Вопрос был, какой ценой.

Я хотел разрушить всю линию тотчас же: но, казалось, все вокруг застыло. Армия сделала свое дело: Нури Саид размещал пулеметы вокруг холма Арар, чтобы удерживать любую вылазку из Дераа: но почему не шли подрывные работы? Я бросился вниз и обнаружил египтян Пика за приготовлением завтрака. Это напомнило мне Дрейка и его игру в шары[126], и я потерял дар речи от восхищения.

Однако через час они были готовы и начали методичные разрушения; а французские артиллеристы, которые тоже везли пироксилин, уже спустились, имея виды на следующий мост. Они были не слишком удачливы, но со второй попытки все-таки его повредили.

С вершины Телль Арар, прежде чем перед глазами заплясала дымка, мы тщательно изучили Дераа через мой сильный бинокль, высматривая, что приготовили нам сегодня турки. Первое открытие было тревожным. На аэродроме было оживление — отряды выкатывали машину за машиной. Я насчитал восемь или девять, выстроенных в ряд. В остальном все было, как мы и ожидали. Несколько пехотинцев ходили беглым шагом по оборонительной позиции, и пушки палили в нашу сторону, но мы были от них за четыре мили. Локомотивы набирали пар: но поезда не были бронированными. Позади нас до самого Дамаска местность была гладкой, как карта. От Мезериба, справа, движения не было. Инициативой владели мы.

Мы собирались заложить снаряды по методу «тюльпан» и вывести из строя шесть километров рельсов. Этот метод был придуман Пиком и мной именно для таких случаев. Тридцать унций пироксилина помещались под центр средней шпалы через каждые десять метров путей. Шпалы были стальные и квадратной формы, так что оставалось воздушное пространство, которое заполнял взорвавшийся газ, чтобы вырвать середину шпалы наверх. Если заряд был заложен правильно, металл не лопался, а вставал горбом на два фута в воздухе, как бутон. Он поднимал за собой рельсы на три дюйма вверх; а они сходились вместе на шесть дюймов, и, поскольку рельсовые подушки охватывали нижние фланцы, это серьезно искривляло их внутрь. Тройное искривление делало их не подлежащими ремонту. Три-четыре шпалы разрушались таким же образом, а в насыпи появлялась брешь, и все это — одним зарядом, с таким коротким запалом, что первый взрывался, когда зажигали третий, и он отбрасывал обломки вверх, над головой, исключая опасность.

Шестьсот таких зарядов, и туркам понадобится добрая неделя, чтобы все это поправить. Это было щедрое прочтение фразы Алленби о «трех мужчинах и мальчишке с пистолетами». Я повернул назад, к войскам, и в эту минуту произошло два события. Пик поджег свой первый заряд, черный дым поднялся, как тополь, затем последовал низкий звук взрыва; и первый турецкий аэроплан вылетел по направлению к нам. Нури Саид и я прекрасно устроились под выступом скалы, в щели глубоких природных траншей на южной стороне холма. Там мы спокойно ждали бомбы; но это была всего лишь разведывательная машина, «пфальц», которая оглядев нас, вернулась в Дераа с новостями.

Должно быть, новости эти были не лучшими, потому что вскоре по очереди вылетели двухместный самолет, четыре разведывательных и старый желтобрюхий «альбатрос», и все закружили над нами, бросая бомбы или накрывая нас пулеметным огнем. Нури поставил своих пулеметчиков с «хочкисами» в расщелины скал, и они строчили без умолку. Пизани поднял четыре своих орудия, и полетела бодрая шрапнель. Это привело врагов в замешательство, они сделали круг и взяли несколько выше. Теперь цель была для них неверной.

Мы рассредоточили войска и верблюдов, иррегулярные же войска рассредоточились сами. Превратиться в мельчайшую цель — было нашим единственным шансом, так как на равнине негде было укрыться даже кролику; и сердца наши дрогнули, когда мы увидели, сколько тысяч людей у нас, рассыпавшихся внизу. Странно это было — стоять на вершине горы, глядя на эти две квадратные мили, плотно заполненные людьми и животными, где постоянно взрывались ленивые, неслышные столбы дыма, когда падали бомбы (очевидно, далеко от источника шума), или брызги пыли, когда вниз лупили пулеметы.

Было жарко, но египтяне продолжали трудиться так же методично, как раньше завтракали. Четыре отряда закапывали «тюльпаны», а тем временем Пик и один из его офицеров зажигали каждый заложенный заряд. Два куска пироксилина в заряде не могли произвести эффектный взрыв, и с самолетов, видимо, не замечали, что происходит: по крайней мере, их не слишком осыпали бомбами, и, пока продолжались подрывные работы, отряд постепенно удалялся из зоны обстрела к северу, теряясь среди пейзажа. Мы следили их путь по падению телеграфных столбов. В нетронутых местах они стояли аккуратно, и проволока была туго натянута, но там, где прошел Пик, они гнулись и кривились, или же падали.

Нури Саид, Джойс и я держали совет, прикидывая, как попасть в ярмукскую часть палестинской дороги, чтобы завершить обрыв Дамасской и Хиджазской железных дорог. Учитывая, что там, по донесениям, следует ждать противостояния, мы должны взять почти всех наших людей, но вряд ли это будет мудро при таком обзоре с воздуха. С одной стороны, бомбы могут нанести нам большой ущерб, если мы пойдем по открытой равнине; с другой — подрывной отряд Пика окажется предоставленным на милость турок в Дераа, если те наберутся мужества выйти. Сейчас они напуганы, но время может вернуть им храбрость.

Пока мы медлили, все чудесным образом разрешилось само собой. Джунор, пилот В.Е.-12, теперь один в Азраке, услышал от Мерфи, стоящего на ремонте, о вражеских машинах вокруг Дераа и сам решил занять место истребителя «бристоль», выполнив воздушную программу. И когда дела наши были плохи, он внезапно вступил в игру.

Мы глядели на него со смешанными чувствами, ведь на своей безнадежно устаревшей машине он был легкой добычей для любого из вражеских самолетов; но для начала он привел их в изумление, открыв по ним огонь из двух пулеметов. Они рассредоточились, чтобы как следует осмотреть нежданного противника. Он полетел к западу от железной дороги, и они пустились в погоню; симпатичная слабость летчиков к погоне за враждебной машиной, как бы ни была важна наземная цель.

Нас совершенно оставили в покое. Нури воспользовался тишиной, чтобы собрать триста пятьдесят солдат регулярной армии с двумя пушками Пизани, и спешно отвел их за седловину, позади Телль Арара, на первом переходе пути до Мезериба. Если бы аэропланы дали нам полчаса, они, наверное, не заметили бы ни уменьшения людей у холма, ни рассредоточенных групп, продвигающихся по каждому уступу и лощине к западу, где лежали уже скошенные поля. Эта вспаханная земля с воздуха казалась лоскутным одеялом: к тому же она заросла высокими стеблями кукурузы, а колючки росли вокруг на высоте седла.

Мы послали крестьян вслед за солдатами, и через полчаса я собирал свою охрану, чтобы попасть в Мезериб раньше других, когда мы снова услышали рев моторов, и, к нашему изумлению, вернулся Джунор, еще живой, хотя обстреливаемый пулями вражеских машин с трех сторон. Он великолепно уворачивался и ускользал, стреляя в ответ. Сама их численность мешала им, но, конечно, исход дела казался предрешенным.

В слабой надежде, что он уйдет невредимым, мы кинулись к железной дороге, полосе земли, где было меньше валунов. Все в спешке помогали ее расчистить, пока Джунор снижался. Он сбросил записку, что у него кончился бензин. Мы лихорадочно работали пять минут, и затем выбросили сигнал к приземлению. Он нырнул туда, но в это самое время ветер переменился и задул под острым углом. Расчищенная полоса в любом случае была слишком мала. Он приземлился прекрасно, но от следующего порыва ветра его шасси сломались, и самолет перевернулся.

Мы бросились на помощь, но Джунор уже выбирался, не задетый, только порезав подбородок. Он вытащил свой «льюис» и «виккерс», и барабаны трассирующих снарядов к ним. Мы побросали все в «форд» Юнга и скрылись, а в это время один из турецких двухместных самолетов злобно нырнул вниз и сбросил бомбу на обломки.

Через пять минут Джунор уже просил новой работы. Джойс дал ему в распоряжение «форд», и он дерзко выехал к путям под самым Дераа и проделал брешь среди рельсов, прежде чем турки его увидели. Они нашли такое рвение чрезмерным и открыли по Джунору огонь из пушек: но он со скрежетом ушел на «форде», уцелев в третий раз.

Моя охрана ждала, выстроившись в две длинные шеренги у холмов. Джойс оставался в Телль Арар в качестве прикрытия с сотней людей Нури Саида, руалла, гуркхами и машинами; а мы тем временем проскользнули, чтобы разрушить Палестинскую железную дорогу. Мой отряд выглядел бедуинами, поэтому я решил открыто двинуться в Мезериб кратчайшим путем, ведь мы и так сильно запаздывали.

К несчастью, мы привлекли внимание врага. Над нами выполз аэроплан, разбрасывая бомбы: одна, две, три, все мимо: четвертая прямо в середину. Двое из моих людей упали. Их верблюды, окровавленные, бились на земле. Люди не получили ни царапины и вскочили на верблюдов позади своих товарищей. Другая машина проплыла над нами с выключенным двигателем. Еще две бомбы, и мой верблюд завертелся на месте, я наполовину сполз из седла, правый локоть обожгло, и он начал неметь. Я подумал, что тяжело ранен, и заплакал от досады: выйти из строя, когда еще день может принести верный успех! По руке стекала кровь: наверное, если бы я не взглянул на нее, то мог бы и не заметить эту рану.

Мой верблюд увернулся от града пулеметных пуль. Я вцепился в луку седла и обнаружил, что поврежденная рука на месте и может действовать, а я думал, что ее уже оторвало. Левой рукой я отбросил покрывало, чтобы осмотреть руку — это был всего лишь маленький осколок металла, очень горячий, слишком легкий, чтобы причинить серьезный вред, проникнув сквозь складки покрывала. Этот пустяк показал, на каком пределе было сейчас мое мужество. Любопытно, что это был первый раз, когда меня ранило с воздуха.

Мы, развернувшись, величественно ехали, зная местность, как свои пять пальцев, и останавливаясь, только чтобы рассказывать встречным молодым крестьянам, что теперь дело начнется в Мезерибе. Поля были полны людьми, которые стекались пешком изо всех деревень нам на помощь. Они все горели жаждой деятельности, но наши глаза так привыкли к смуглым, худощавым жителям пустыни, что эти веселые деревенские парни с румяными лицами, пышными волосами, незагорелыми и пухлыми руками и ногами казались похожими на девушек. Чтобы двигаться быстрее, они подоткнули свои халаты выше колен: и самые активные бежали по полю рядом с нами, подшучивая над моими ветеранами.

Когда мы достигли Мезериба, нас встретил Дарзи ибн Дагми с новостью, что солдаты Нури Саида всего в двух милях отсюда. Мы напоили верблюдов и сами напились до отвала, потому что день был долгим, жарким, и до вечера было еще далеко. Затем из-за старой крепости мы оглядели озеро и увидели движение на французской железнодорожной станции.

Некоторые из белоногих парней рассказали нам, что турки держат там отряд. Однако подступы к станции чересчур искушали нас. Абдулла вел нашу атаку, потому что моим приключениям подходил конец — под вялым предлогом, что мне следует поберечь свою шкуру для оправданной опасности. Другими словами, я хотел вступить в Дамаск. Эта же работа была слишком простой. Абдулла нашел зерно, муку, а также кое-какую поживу — оружие, лошадей, украшения. Это пробудило интерес моих приближенных. Новообращенные выбежали по траве, привлеченные сюда, как мухи на мед. Прибыл Талал, как всегда, галопом. Мы перешли ручей и вместе пошли до дальнего берега, по колено в траве, пока не увидели турецкую станцию в трехстах ярдах впереди. Мы могли занять ее, прежде чем пойти в атаку на крупный мост под Телль эль Шехабом. Талал беспечно шел вперед. Справа и слева показались турки. «Ничего, — сказал он, — я знаком с начальником станции», — но когда мы подошли на двести ярдов, двадцать винтовок разразились выстрелами в нашу сторону. Мы невредимыми скрылись в траве (большей частью колючей) и осторожно поползли назад, Талал чертыхался.

Мои люди услышали его брань, а может быть, выстрелы, и хлынули к нам от реки: но мы повернули их обратно, опасаясь пулемета в здании станции. Здесь нужен был Нури Саид. Он прибыл вместе с Насиром, и мы обсудили дела. Нури отметил, что задержка с Мезерибом может стоить нам моста, то есть мы потеряем более крупную цель. Я согласился, но счел, что нам может хватить и синицы в руках, ведь разрушения Пика на главной линии будут чинить неделю, а за неделю может измениться все.

И вот Пизани расчехлил свои приготовленные пушки и произвел несколько взрывов наудачу. Под этим прикрытием, с нашими двадцатью пулеметами, Нури пошел вперед, в перчатках и при мече, и сорок оставшихся в живых солдат сдались ему в плен.

Сотни хауранских крестьян в неистовстве бросились к этой богатейшей станции, чтобы грабить. Мужчины, женщины и дети грызлись, как собаки, за каждый кусок. Двери, окна, дверные и оконные рамы, даже лестничные ступеньки — все было сметено. Один оптимист дорвался до сейфа и нашел внутри почтовые марки. Другие распотрошили длинную цепочку вагонов, стоящих на запасном пути, и нашли там все, что душе угодно. Добычу уносили тоннами. Но еще больше добра осталось на земле поломанным.

Мы с Янгом обрывали телеграфные провода — здесь была важная сеть сообщений и местных линий, основная связь палестинской армии с родиной. Приятно было представлять, как Лиман фон Сандерс в Назарете разражается проклятиями всякий раз, когда провод распадается под кусачками. Мы делали это медленно и с удовольствием, чтобы как следует его побесить. Безнадежный недостаток инициативы у турок делал их армию «управляемой», и, разрушая телеграф, мы делали шаг к тому, чтобы превратить их в стадо без вожака. После телеграфа мы взорвали стрелочный перевод и посадили «тюльпаны»: немного, но достаточно, чтобы вывести их из себя. Пока мы работали, со стороны Дераа подошел патрульный легкий паровоз. Взрыв и облака пыли от наших «тюльпанов» насторожили его. Он тихо исчез. Затем нас посетил аэроплан.

Среди захваченного подвижного состава на платформах для перевозки стояли два грузовика, набитые деликатесами для какой-нибудь немецкой столовой. Арабы, не доверяющие банкам и бутылкам, перепортили почти все; но нам досталось немного супов и мяса, а потом Нури Саид раздобыл нам консервированную спаржу. Он увидел араба, который открывал ящик, и, когда его содержимое показалось на свет, с ужасом воскликнул: «Свиные кости!» Крестьянин плюнул и бросил ящик, а Нури поскорее набил свои седельные сумки до отказа.

В грузовиках были полные баки бензина. Рядом — платформа, наполненная дровами. На закате мы все это подожгли, когда закончилось разграбление, и солдаты вместе с кочевниками разлеглись у озера на мягкой траве.

Великолепное пламя от вагонов освещало наш ужин. Дерево горело ровным светом, а огненные языки взрывающегося бензина высились башнями над резервуарами для воды. Мы отпустили людей готовить хлеб, ужинать и отдыхать, прежде чем ночью пойти на мост Шехаб, лежащий в трех милях к западу. Мы собирались атаковать в темноте, но голод останавливал нас, а потом, к нам толпой шли посетители, потому что наши огни привлекли, как маяк, половину Хаурана.

Эти люди были нашими глазами, и их надлежало встретить хорошо. Моим делом было отслеживать каждого, кто приносил новости, и выуживать из него все, что можно, а затем собрать и разложить по полочкам то, что в их словах было правдой, создавая целостную картину. Целостную, насколько она давала мне уверенность в суждениях, но это не значило — продуманную и логичную, потому что источников информации было слишком много, их сведения сбивали меня с толку, и мой ум просто захлебывался в потоке всех этих заявлений.

Люди приходили с севера толпами, на лошадях, на верблюдах, пешком, сотнями и сотнями, в ужасающем величии энтузиазма, думая, что наконец-то мы займем всю местность, а Насир утвердит свою победу, ночью захватив Дераа. К нам пришел даже магистрат Дераа, чтобы открыть нам свой город. Согласившись на это, мы должны были перекрыть водоснабжение на станции, которая неизбежно после этого сдастся: но позже, если турецкую армию будут добивать медленно, на нас могут снова напасть, и мы потеряем жителей равнин между Дераа и Дамаском, в чьих руках находится наша решающая победа. Хороший расчет, если и не первой свежести, но в целом все еще говорило против взятия Дераа. И снова нам приходилось отделываться от наших друзей под предлогами, доступными их пониманию.

Работа шла медленно; когда наконец мы были готовы, появился новый гость — юный вождь Телль эль Шехаба. Его деревня была ключом к мосту. Он описал позицию, большую охрану и ее размещение. Очевидно, задача была труднее, чем мы предполагали, если он говорил правду. Мы в этом сомневались, так как его отец, недавно умерший, был враждебен нам, и его сын, казалось, слишком внезапно перешел на нашу сторону. Однако он закончил на том, что предложил вернуться через час вместе с офицером, командующим гарнизоном, его другом. Мы послали его привести своего турка, приказав нашим ожидающим людям лечь и немного отдохнуть.

Скоро мальчишка вернулся вместе с капитаном, армянином, жаждавшим навредить своему правительству, чем только сможет. Однако он сильно волновался. Нам было непросто убедить его в нашей просвещенности. Его младшие офицеры, по его словам, были турками, преданными своей стороне, так же, как и некоторые из сержантов. Он предложил нам близко подойти к деревне и тайно там залечь, в то время как трое-четверо самых горячих укроются в его комнате. Он будет вызывать своих подчиненных по одному, и, когда они будут входить, наша засада будет их связывать.

Это звучало в лучших традициях приключенческих книжек, и мы в восторге согласились. Было девять часов вечера. Ровно в одиннадцать мы должны были выстроиться вокруг деревни и ждать, когда шейх покажет самым сильным из нас дом коменданта. Два заговорщика, довольные, удалились, а мы разбудили нашу армию, заснувшую усталым сном рядом со своими нагруженными верблюдами. Вокруг была кромешная тьма.

Моя охрана подготовила гремучий студень для подрыва моста. Я набил карманы детонаторами. Насир послал людей в каждый отряд Верблюжьего корпуса, чтобы рассказать им о предстоящем приключении, и чтобы они приготовились поднять его на высоту, появившись в тишине, и чтобы ни один верблюд не взревел. Они держались хорошо. Длинной сдвоенной линией наше войско ползло по извилистой дороге, рядом с оросительным каналом, к гребню разделенного хребта. Если впереди ждало предательство, эта открытая дорога была бы для нас смертельной ловушкой, узкая, извилистая и скользкая от воды, не имеющая путей к отступлению ни вправо, ни влево. Поэтому мы с Насиром вышли первыми с нашими людьми, их опытные уши ловили каждый звук, а глаза были постоянно настороже. Перед нами был водопад, и на фоне его рева вспоминалась та незабываемая ночь, когда мы вместе с Али ибн эль Хуссейном пытались атаковать этот мост с обратной стороны ущелья. Только сейчас мы были ближе, поэтому шум настойчиво заполнял наши уши.

Теперь мы ползли очень медленно и осторожно, бесшумно продвигаясь босиком, а за нами змеилась цепочка более тяжелых солдат, затаивших дыхание. Они тоже не производили ни звука, потому что верблюды всегда ночью двигались тихо, и мы так упаковали снаряжение, чтобы оно не звякнуло, а седла — чтобы не скрипнули. В этой тишине темнота казалась еще темнее, и тяжелее казалась угроза, исходящая от этих шелестящих долин с каждой стороны. Волны сырого воздуха с реки встречали нас и холодили нам лица; и вдруг Рахейль быстро соскользнул вниз слева от нас и схватил меня за руку, показывая на медленный столб белого дыма, поднимавшийся из долины.

Мы бросились к краю обрыва и вгляделись: но в глубине стоял серый туман, поднявшийся от воды, и мы видели только муть и бледные испарения от туманной равнины. Где-то там, внизу, была железная дорога, и мы остановили всех, опасаясь, нет ли там западни. Трое из нас шаг за шагом спустились вниз по скользкому холму, и вот уже мы не могли расслышать их голоса. Затем внезапно дым рассеялся и заколебался от пыхтения открытого дросселя, а затем — визг тормозов, как будто паровоз снова встал. Должно быть, внизу ждал длинный поезд; успокоенные, мы зашагали вновь, до самой шпоры под деревней.

Мы растянулись в линию вдоль перешейка и стали ждать — пять минут, десять. Время тянулось медленно. Мрачная ночь, пока еще не взошла луна, убаюкивала нас своей незыблемостью и, видимо, внушила терпение нашим беспокойным товарищам, не было ни предупреждающего лая собак, ни попеременного звона часовых вокруг моста. Наконец мы позволили людям тихо соскользнуть с верблюдов на землю, сами удивляясь промедлению и настороженности турок, не понимая, что значит этот безмолвный поезд, стоящий под нами в долине. Наши шерстяные покрывала задубели и отяжелели от тумана, и мы дрожали.

Прошло много времени, когда из темноты вспыхнул свет. Это был маленький шейх, раскрывший свое коричневое покрывало, показывая нам рубашку, как белый флаг. Он прошептал, что его план провалился. Поезд (тот, который стоял в ущелье) только что привез немецкого полковника, немецкие и турецкие резервные войска от Афуле, посланные Лиманом фон Сандерсом, чтобы спасти охваченный паникой Дераа.

Они посадили армянина под арест за отсутствие на посту. Они привезли множество пулеметов, и часовые неутомимо патрулировали подступы. Действительно, на тропе был сильный пикет, не больше, чем в сотне ярдов от того места, где сидели мы. Странность нашего совместного положения вызвала у меня смех, правда, приглушенный.

Нури Саид предложил взять это место главными силами. У нас было достаточно бомб и сигнальных ракет, численность и подготовка были на нашей стороне. Это был хороший шанс, но в моей игре счет ценности объекта велся на жизни, и, как обычно, я находил цену слишком высокой. Конечно, большинство из того, что делается на войне, обходится слишком дорого, и мы бы последовали доброму примеру, если бы двинулись дальше и прошли через это. Но я тайно, не объявляя этого вслух, гордился планированием наших кампаний: поэтому сказал Нури, что я против. Мы уже сегодня дважды перерезали железную дорогу Дамаск-Палестина: и перевод сюда гарнизона Афуле — третье дело, полезное для Алленби. Сотрудничество наше было почтено весомыми делами.

Нури, подумав с минуту, согласился. Мы попрощались с пареньком, который честно пытался так много для нас сделать. Мы прошли вдоль линии, прошептав каждому, что надо тихо отступать. Затем мы сели рядом со своими винтовками (у меня была трофейная «ли-энфилд» Энвера с Дарданелл, подаренная им Фейсалу за годы до того), ожидая, пока все наши люди выйдут из опасной зоны.

Довольно странно, но это был самый тяжелый момент за всю ночь. Теперь, когда работа была окончена, мы едва могли устоять перед искушением поднять на ноги немцев, испортивших нам все удовольствие. Это было легко — стоит только дать залп по их бивуаку сигнальной ракетой, и важные персоны устроят смехотворную кутерьму, паля в белый свет по туманным безмолвным холмам, лежащим внизу. Одна и та же мысль сразу пришла в голову Насиру, Нури Саиду и мне. Мы высказали ее вместе, и каждый сейчас же устыдился за подобное ребячество своих товарищей. Совместными предосторожностями нам удалось сохранить свою респектабельность. В Мезерибе после полуночи мы почувствовали, что в отместку за потерянный для нас мост надо что-нибудь такое совершить. И вот два отряда моих товарищей, с проводниками из людей Таллала, вышли за Шехаб и подорвали рельсы дважды позади него на пустынных склонах. Эхо от взрывов испортило немецкому подразделению всю ночь. Зажглись огни, и началось прочесывание окрестностей, чтобы отыскать, где назревает атака.

Мы были рады, что у них будет такая же беспокойная ночь, как и у нас, ведь тогда они тоже к утру будут сонными. Наши друзья все еще подходили с каждой минутой — целовать нам руки и клясться в своей верности. Их жилистые пони в тумане пробирались по нашему лагерю между сотнями спящих людей и беспокойными верблюдами, всю ночь жующими жвачку из травы, которую заглатывали днем.

Перед рассветом из Телль Арара прибыли остальные пушки Пизани и войска Нури Саида. Мы написали Джойсу, что назавтра вернемся к югу, к Нисибу, чтобы окончательно взять Дераа в кольцо. Я предложил, чтобы он двинулся прямо назад в Умтайе и там ждал нас: так как это отличное пастбище, с обильной водой, одинаково удаленное от Дераа, от Джебель Друз и от пустыни Руалла, идеальное место, где мы могли собраться и ждать известий о судьбе Алленби. Удерживая Умтайе, мы все равно что отрезали Четвертую турецкую армию в окрестностях Иордана от Дамаска (нашу специальную цель): и скоро были на месте, чтобы возобновить подрывные работы на главной линии, когда враг уже почти починил пути.

Неохотно мы собрали себя воедино для еще одного напряженного дня, созвали армию и двинулись по огромной беспорядочной местности мимо станции Мезериб. Наши костры догорели, и эти места остались взъерошенными. Мы с Янгом спокойно заложили «тюльпаны», пока войска исчезали среди ломаной местности по направлению к Ремте, скрываясь из вида как от Дераа, так и от Шехаба. Турецкие самолеты гудели над головой, выслеживая нас, и мы послали наших крестьян через Мезериб обратно в их деревни. Вследствие этого летчики доложили, что наша численность очень велика, возможно, восемь-девять тысяч, и что наши движения, видимо, расходятся, как центрифуга, по всем направлениям сразу.

Чтобы усугубить их удивление, французские артиллеристы разнесли из дальнобойных орудий водонапорную башню в Мезерибе, с громким шумом, через несколько часов после нашего ухода. Немцы как раз вышли из Шехаба на Дераа, и необъяснимый взрыв послал их, упавших духом, обратно на стражу, до конца дня.

Тем временем мы были уже далеко, упорно продвигаясь к Нисибу, вершины холма которого мы достигли к четырем часам дня. Мы дали конной пехоте короткую передышку, а тем временем двинули наших артиллеристов и пулеметы на гребень первого хребта, с которого земля обрывалась вниз, к станции.

Мы разместили там в укрытии пушки, и попросили открыть огонь специально по строениям станции с двух тысяч ярдов. Отряды Пизани работали, соревнуясь друг с другом, и скоро в крышах и навесах появились неровные бреши. В это же время мы побудили наших пулеметчиков впереди, с левой стороны, стрелять длинными очередями по траншеям, откуда отвечали жарким упорным огнем. Однако наши войска были в естественном укрытии, и к тому же дневное солнце светило им в спину. Поэтому мы не понесли потерь. Враг тоже. Конечно, все это была только игра, и захват станции не входил в наш план. Истинным нашим объектом был крупный мост на севере. Хребет у нас под ногами изгибался длинным рогом к насыпи, служа одним из берегов долины, которую этот мост перекрывал. Деревня стояла на другом берегу. Турки удерживали мост силами небольшого редута и поддерживали связь с ним, разместив в деревне стрелков под прикрытием ее стен.

Мы нацелили две пушки Пизани и шесть пулеметов на маленький, но глубоко зарытый пост у моста, надеясь выбить оттуда его защитников. Пять пулеметов направили огонь на деревню. Через пятнадцать минут к нам вышли старейшины, весьма обеспокоенные. Нури поставил условием прекращения огня немедленное изгнание турок из домов. Они обещали это. Так станция и мост были разделены.

Мы удвоили свои усилия против них. Огонь с четырех крыльев стал яростным, благодаря нашим двадцати пяти пулеметам, у турок тоже было полно снаряжения. Наконец мы выставили против редута все четыре пушки Пизани, и, после нескольких батарейных очередей нам показалось, что его охрана выскальзывает из своих окопов через мост в укрытие под железнодорожной насыпью.

Эта насыпь была двадцати футов высотой. Если бы охрана моста решила защищать его из арки, они были бы на дорогостоящей позиции. Однако мы сочли, что если привлечем их товарищей на станции, то заставим их отойти. Я созвал половину моей охраны, везущей взрывчатку, чтобы двинуться вдоль гребня, где стояли пулеметы, пока мы не подойдем вплотную к редуту.

Был благородный вечер, в мягких желтых тонах, неописуемо мирный, подчеркивающим нашу непрестанную канонаду. Закатный свет играл на горах, мягкие лучи преображали их, и малейшие детали их контуров складывались в сложную картину нежных оттенков. Затем, через секунду, зашло солнце, и на поверхность легли тени, среди которых на мгновение застывали бесчисленные камешки, усыпающие ее, каждая их грань, отражающая свет с запада, вспыхивала пламенем, как черный бриллиант.

В такие дни не хочется умирать, как, видимо, считали и мои люди; в первый раз им изменило мужество, и они отказались покидать укрытие, чтобы подставлять себя под грохочущие вражеские пули. Они устали, и их верблюды так находились, что могли идти только шагом: к тому же они знали, что попади одна пуля в гремучий студень — и они взлетят на небеса.

Растормошить их шуткой не удалось; наконец я отослал их, выбрав только Хемейда, самого молодого и смирного среди них, чтобы пойти со мной на вершину. Он трясся, как в дурном сне, но тихо последовал за мной. Мы доехали до самого дальнего края, чтобы посмотреть на мост вблизи.

Там стоял Нури Саид, посасывая трубку и подбадривая артиллеристов, которые держали огневой вал между темнеющими дорогами вокруг моста, деревни и станции. Нури с радостью развернул передо мной планы атаки и альтернативных нападений на эту станцию, на которую мы не хотели нападать. Мы вели теоретический спор десять минут, стоя на линии горизонта, и все это время Хемейд пригибался в седле от пуль, которые пролетали мимо нас, некоторые слишком высоко, некоторые рикошетировали, жужжа, как медлительные сердитые пчелы, у нас над ухом. Некоторые из них громко ударялись о кремень, поднимая меловую пыль, которая на мгновение повисала прозрачным облачком в отраженном свете.

Нури согласился прикрыть мое продвижение к мосту, насколько сможет. Тогда я повернул Хемейда назад с моим верблюдом — сообщить остальным, что от меня они пострадают хуже, чем от пуль, если не последуют за ним через опасную зону навстречу мне: так как я собирался идти в обход, пока не смогу убедиться, что пост покинут.

Когда они замешкались, вмешались Абдулла, невозмутимый, недальновидный, не ведающий страха авантюрист, и Зааги. Они, взбешенные тем, что меня бросили, накинулись на малодушных, и те перевалили через выступ, получив всего шесть царапин от пуль. Редут действительно был оставлен: и все мы спешились, дав Нури сигнал прекратить огонь. В тишине мы незаметно ползли через арки моста и обнаружили, что там тоже никого нет.

Мы спешно сложили в кучу пироксилин вокруг быков, которые были около пяти футов толщиной и двадцати пяти — высотой; хороший мост, для меня — семьдесят девятый, и стратегически — поворотный, так как мы собирались жить напротив него в Умтайе, пока Алленби не подойдет вперед, снимая с нас бремя. Поэтому я порешил не оставить от него камня на камне.

Нури тем временем торопил к рельсам пехоту, артиллеристов и пулеметчиков, так как ночь сгущалась; он приказал им на милю зайти в пустыню, построиться в колонну и ждать.

Но переход такого множества верблюдов через пути утомительно растянулся. Мы сидели, взвинченные, под мостом, со спичками в руках, чтобы зажечь мост сразу же (несмотря на наши войска), если возникнет тревога. К счастью, все обошлось, и через час Нури дал мне сигнал. Через полминуты (слишком я любил шестидюймовые заряды!), едва я выскочил к турецкому редуту, восемьсот фунтов пироксилина взорвались разом, и черный воздух засвистел летящими камнями. С двадцати ярдов взрыв поверг меня в оцепенение, и его, должно быть, слышали на полпути до Дамаска.

Нури, в сильном беспокойстве, разыскивал меня. Он отдал сигнал «путь свободен», а потом обнаружил, что не хватает одного отряда конной пехоты. К счастью, моя охрана горела желанием сослужить какую-нибудь службу, чтобы оправдаться. Талал эль Харейдин взял их с собой в горы, пока Нури и я стояли у зияющего провала, где был мост, и светили электрическим фонарем, чтобы дать им ориентир для возвращения.

Через полчаса вернулся Махмуд, торжествующе ведя за собой потерянный отряд. Мы выстрелами собрали всех, кто занимался поисками, и затем прошли две-три мили по открытой местности до Умтайе. Дорога стала очень неровной, через морены скользкого долерита, поэтому мы с радостью объявили привал и легли рядом на честно заслуженный отдых.

Однако, похоже, мы с Насиром потеряли привычку ко сну. Наш шум в Нисибе заявил о нас так же широко, как пламя в Мезерибе. Немного досталось покоя на нашу долю, когда посетители текли рекой с трех сторон, чтобы обсудить последние события. Шли слухи, что мы только налетаем и ничего не занимаем; что затем мы сбежим, как британцы из-под Сальта, и оставим наших здешних друзей за все расплачиваться.

Так, час за часом, всю ночь нас прерывали новоприбывшие, которые бродили вокруг наших бивуаков, взывая к нам, как неприкаянные души, и по-крестьянски слюнявили нам руки, уверяя, что мы — их высочайшие господа, а они — наши нижайшие слуги. Возможно, принимать их было отступлением от наших стандартов жизни, но взамен они подвергали нас пытке бессонницей, нелегкой бессонницей. Мы провели в напряжении три дня и три ночи, мыслили, приказывали, исполняли, а теперь, когда близок был отдых, досадно было потратить и четвертую ночь среди привычного сумрака на сомнительную игру в приобретение друзей.

Их моральное разложение влияло на нас все хуже и хуже, пока Насир не отозвал меня в сторону, прошептав, что очаг недовольства где-то рядом. Я отпустил своих охранников из крестьян, чтобы те смешались с толпой и выяснили правду; из их докладов прояснилось, что причина недоверия лежала в первом отсюда поселении Тайибе, потрясенном вчера возвращением бронемашин Джойса, несколькими случайными инцидентами и справедливыми опасениями, что в случае нашего отступления они — самое уязвимое место.

Я позвал Азиза, и мы поехали прямо в Тайибе, через пространства жесткой лавы, где не было ни одного следа, вдоль сваленных стен разбитого камня. В хижине вождя сидел конклав, заражавший своими настроениями наших посетителей. Они как раз обсуждали, кого послать к туркам, чтобы молить их о милости; мы свалились на них без доклада. Одно это их ошеломило, как утверждение полной безопасности. Мы беззаботно поговорили около часа о стадах и о деревенских ценах, выпили кофе; а затем поднялись, чтобы уйти. За спиной у нас снова загалдели, но теперь их непостоянный дух уловил, что с нашей стороны ветер дует сильнее, и они не послали врагу ни слова, хотя на следующий день их обстреляли бомбами и снарядами за упрямое соучастие на нашей стороне.

Мы вернулись перед рассветом и растянулись на земле, чтобы выспаться; вдруг раздался громкий взрыв со стороны железной дороги, и рядом с нашим спящим воинством разорвался снаряд. Турки выслали бронепоезд с полевым орудием. Лично я не слишком бы возражал, чтобы оказаться их целью, я только начал засыпать и хотел бы поспать подольше: но армия уже проспала шесть часов и задвигалась.

Мы поспешили по ужасной дороге. Над нами появился аэроплан и закружил, чтобы помочь артиллеристам. Снаряды стали ложиться точно вдоль нашей линии марша. Мы прибавили шагу и превратились в беспорядочную процессию, движущуюся очень открытым порядком. Направляющий аэроплан вдруг зашатался, вильнул к рельсам и, казалось, пошел на посадку. Пушка произвела еще один удачный выстрел, которым убило двух верблюдов, но затем потеряла точность: и еще через пятьдесят залпов мы выбрались из зоны обстрела. Они начали карать Тайибе.

Джойс в Умтайе был поднят на ноги стрельбой и вышел нам навстречу. За его высокой фигурой на развалинах угнездился смешанный отряд из представителей каждой деревни и каждого племени Хаурана, пришедший отдать нам дань уважения и служить нам хотя бы на словах. Я оставил их Насиру, несмотря на его усталое отвращение, а сам отправился вместе с Джойсом и Уинтертоном рассказать их о приземлившемся аэроплане, предложив, чтобы бронемашина разбила его на стоянке. Как раз в этот момент еще две вражеские машины появились и приземлились в том же месте.

Однако уже готовили завтрак, первый раз за долгое время. И вот мы сели, и Джойс заметил, что в Тайибе жители обстреляли его, когда он проезжал мимо, очевидно, чтобы показать свое мнение о чужаках, которые разворошили осиное гнездо турок, а теперь удирают!

Мы позавтракали. Потом вызвали добровольцев в машину, чтобы раскрыть вражеский аэродром. Каждый выступил вперед, полный молчаливой решимости и доброй воли, и это взяло меня за душу. Наконец Джойс выбрал две машины — одну для Джунора, другую для меня — и мы проехали пять миль по долине, в устье которой, видимо, приземлился самолет.

Мы приглушили двигатели и поползли вдоль по долине. Около двух тысяч ярдов от железной дороги она перешла в ровный луг, на дальней стороне которого стояли три самолета. Это было великолепно, и мы бросились вперед, прямо в глубокую канаву с отвесными берегами растрескавшейся земли, совершенно непроходимую.

Мы изо всех сил выбирались из нее по кривой, пока не оказались в двенадцати сотнях ярдов. Когда мы остановились, два аэроплана взлетели. Мы открыли огонь, определяя направление по струям пыли, но они уже вышли из-под обстрела и улетали, виляя и грохоча у нас над головами.

Третья машина угрюмо стояла. Пилот и штурман с остервенением крутили пропеллер, пока мы приближались. Наконец они бросились в кювет, когда мы начали всаживать пулю за пулей в фюзеляж, пляшущий под этим градом. Мы выпалили в нашу цель пятнадцать сотен пуль (днем этот аэроплан сожгли) и повернули назад.

К несчастью, два спасшихся самолета успели слетать в Дераа и вернулись, злорадствуя. Один был не слишком умен и сбросил все четыре бомбы с большой высоты, здорово промазав. Другой снизился и аккуратно клал бомбы одну за другой. Мы медленно ползли, беззащитные среди камней, чувствуя себя сардинами в обреченной банке, когда бомбы падали все ближе. Одна обдала ливнем камешков ветровое стекло, но нам только порезало пальцы. Другая порвала переднюю шину и чуть не перевернула нам автомобиль.

Из всех опасностей дайте мне ту, которую можно встретить в одиночку. Однако мы добрались до Умтайе целыми и доложили Джойсу об успехе. Мы доказали туркам, что этот аэродром им не годится, а Дераа был равным образом открыт для атаки бронемашин. Затем я лег в тени машины и заснул; все арабы в пустыне и все турецкие аэропланы, бомбившие нас, не могли помешать моему отдыху. Среди потока событий люди становились лихорадочно неутомимыми: но сегодня мы удачно завершили первый раунд, и необходимо было отдохнуть, чтобы прочистить мозги и подумать о дальнейших движениях. Как обычно, я отключился, лишь только прилег, и проспал до полудня.

Нашей стратегической задачей было удержаться в Умтайе, оттуда мы могли управлять тремя железными дорогами на Дераа по своему усмотрению. Если мы продержимся еще неделю, то задушим турецкие армии, как бы мало ни удалось сделать Алленби. И все же тактически Умтайе было опасным местом. Внешние силы исключительно регулярной армии, не прикрываемой партизанами, не могли спокойно удерживать ее: но скоро мы окажемся именно в таком положении, если останемся такими беспомощными в воздухе.

У турок было, по меньшей мере, девять аэропланов. Мы стояли лагерем в двенадцати милях от их аэродрома, в открытой пустыне, у единственно возможного источника воды, с огромными стадами верблюдов и множеством лошадей, пасущихся вокруг. Стоило туркам начать бомбежки, и сразу иррегулярные войска, наши глаза и уши, потеряли покой. Скоро они все бросят и уйдут по домам, и кончится наша полезность: а Тайибе, первая деревня, прикрывающая нас со стороны Дераа — она падет, беззащитная, трепеща перед повторными атаками. Если мы хотим остаться в Умтайе, в Тайибе должны быть нами довольны.

Ясно, что первым нашим долгом было получить подкрепление с воздуха от Алленби, который отрядил на послезавтрашний день новую машину в Азрак. Я рассудил, что мне будет полезно отправиться к нему и переговорить. Двадцать второго я буду снова на месте. До этих пор Умтайе продержится, потому что мы всегда можем провести аэропланы, двинувшись в Ум эль Сураб, следующую римскую деревню.

Но будь то в Умтайе или в Ум эль Сурабе, чтобы быть в безопасности, мы должны владеть инициативой. Со стороны Дераа нам временно закрывали путь подозрения крестьян: остается Хиджазская дорога. Мост на 149 километре почти уже починили. Мы должны снести его опять, и еще один — на юге, чтобы ремонтные поезда не добрались до него. Вчерашняя попытка Уинтертона показала, что первый мост был целью для войск и артиллерии. Второй — объектом для вылазки. Я вышел посмотреть, сможет ли это сделать моя охрана вместе со мной по пути в Азрак.

Что-то было не так. Они стояли с красными глазами, в нерешительности, дрожа — наконец я выяснил, что, пока меня утром не было, Зааги и другие командиры беспощадно рассчитались с теми, кто смалодушничал у Нисиба. Это было их право, так как со времен Тафиле я оставил дисциплину в отряде на их собственное усмотрение; но в данный момент это означало, что они не годятся для моей цели. Таким наказаниям предшествовал страх: но память о нем среди самых сильных из пострадавших провоцировала их на еще большую необузданность, и вызывала подражание в преступлениях и насилии среди свидетелей. Они будут опасны для меня, или для самих себя, или для врага, смотря что им взбредет в голову и какие представятся возможности, если мы отправимся на дело этой ночью.

И вот вместо того я предложил Джойсу, чтобы египтяне и гуркхи вернулись в Акабу; а потом чтобы он выделил мне бронемашину, я доехал с ними до железной дороги, первой остановки, и сделал все, что можно сделать. Мы пошли к Насиру и Нури Саиду, рассказали им, что двадцать второго числа я вернусь с боевыми самолетами, чтобы обезопасить нас от воздушной разведки и бомбежек. Тем временем мы деньгами смягчим урон в Тайифе, нанесенный турками, а Джойс приготовит место для посадки здесь и в Ум эль Сураб, когда я вернусь с авиационным подкреплением.

Подрывные работы этой ночью были фантастически беспорядочными. Мы вступили на закате в открытую долину, легко прошли три мили от железной дороги. Угроза могла исходить от станции Мафрак. Моя бронемашина в сопровождении Джунора на его «форде» охраняла эту сторону от вражеской атаки. Египтяне должны были двигаться прямо к рельсам и запалить свои заряды.

Я сбился с пути. Мы блуждали три часа в запутанных долинах и не могли найти ни рельсов, ни египтян, ни места, откуда вышли. Наконец мы увидели огни и поехали к ним, и очутились прямо перед Мафраком. Мы повернули назад, чтобы добраться до места, и услышали лязг паровоза, идущего со станции на север. Мы преследовали его прерывистым огнем, надеясь поймать между нами и разрушенным мостом: но, прежде чем мы его нагнали, вдалеке показались вспышки, раздались взрывы: это Пик подорвал свои тридцать зарядов.

Какие-то всадники пронеслись мимо нас к югу. Мы выстрелили по ним, а затем вернулся патрульный поезд, задним ходом на полной скорости, уходя от угрозы Пика. Мы мчались рядом и открыли огонь по путям из «виккерса», а Джунор послал в темноту зеленый ливень трассирующих пуль из своего «льюиса». После стрельбы и шума паровоза мы услышали, как турки воют в ужасе от этой атаки с иллюминацией. Они беспорядочно палили в ответ, и наша большая машина вдруг чихнула и застыла. Пуля прошла сквозь незащищенный край бензобака, единственную уязвимую точку во всей нашей команде машин. Чтобы заделать течь, нам потребовался час.

Затем мы поехали вдоль безмолвных путей к изгибам рельсов и зияющим кульвертам, но не могли найти наших друзей. И мы отъехали на милю назад, и наконец мне удалось вздремнуть три прекрасных часа перед рассветом. Проснулся я бодрым и узнал местность вокруг. Видимо, из-за пятой ночи без сна мозги у меня были как ватные. Мы прошли вперед, обошли египтян с гуркхами и добрались до Азрака в начале дня. Там были Фейсал и Нури Шаалан, которые горели желанием услышать наши новости. Мы все подробно объяснили, и затем я отправился к Маршаллу, в его временный госпиталь. Он собрал всех тяжелораненых, чтобы заботиться о них, но их было меньше, чем мы ожидали, и он смог выделить мне спальное место.

На рассвете неожиданно прибыл Джойс. Он решил, что в этом затишье его долг — идти прямо в Аба эль Лиссан на помощь Зейду и Джаафару у Маана, и пробиваться к Хорнби среди бени-сахр. Затем прибыл самолет из Палестины, и мы услышали первую удивительную хронику победы Алленби. Он произвел среди турок невообразимый разгром, взрывы и разрушения. Очертания нашей войны менялись, и мы поспешно изложили все слово Фейсалу, посоветовав извлечь выгоду из этой ситуации для общего восстания. Через час я был в Палестине, в безопасности.

ВВС дали мне машину из Рамле, чтобы попасть в штаб; и там я нашел великого человека невозмутимым, только глаза его вспыхивали, когда каждые пятнадцать минут врывался Болс, чтобы доложить об очередном успехе. Алленби был так уверен еще до того, как начал, что для него эти новости были почти скучными: но ни один генерал, какими бы научными ни были его взгляды, не мог без внутренней радости видеть, как сложный план выполняется на огромнейшем поле с абсолютным успехом в каждой мелочи: особенно, когда он чувствовал (а он, должно быть, чувствовал), что это награда за широту ума и рассудительность, побудившую его принять такие неортодоксальные движения, отбросив ради них учебники своей административной службы, и поддержать их всеми духовными и материальными, военными и политическими средствами, что были в его распоряжении.

Он набросал мне план своих дальнейших намерений. Историческая Палестина была в его власти, и разбитые турки в горах ожидали, что преследование ослабнет. Как бы не так! Бартоломью и Эванс готовились совершить еще три броска: один — через Иордан к Амману, силами новозеландцев Чейтора, другой — через Иордан на Дераа, силами Барроу и его индийцев, третий — через Иордан на Кунейтру, силами австралийцев Шовеля. Чейтор останется в Аммане; Барроу и Шовель, добившись ближайших целей, соединятся в Дамаске. Мы должны помогать всем трем: и мне не следует дерзко бросаться на Дамаск, пока мы не соединимся все вместе.

Я объяснил наши перспективы, и что все упирается в наше бессилие в воздухе. Он нажал кнопку звонка, и через несколько минут с нами совещались Сальмонд и Бортон. На их машины была возложена важная задача в плане Алленби (каково же было превосходство этого человека, который мог использовать пехоту и кавалерию, артиллерию и воздушный флот, бронемашины и суда, обманные маневры и иррегулярные войска, и все — наилучшим образом!), и они выполнили ее. В небе больше не было турок — только с нашей стороны, поспешил добавить я. Тем лучше, сказал Сальмонд; они пошлют два «бристоля» в Умтайе, и те останутся с нами, пока будут нам нужны. Есть ли у нас запчасти? А бензин? Ни капли? А как туда добраться? Только по воздуху? Боевое подразделение на самолетах? Неслыханно!

Однако Сальмонд и Бортон были людьми жадными до новшеств. Они рассчитывали груз для DH-9 и «хэндли-пейджа», в то время как Алленби сидел рядом, слушал и улыбался, уверенный, что все будет сделано. Сотрудничество в воздухе с его развернутым планом было таким подготовленным и гибким, служба связи — такой полной, быстрой и информированной. Именно ВВС разбили турок наголову и заставили отступить, лишили их телефонной и телеграфной связи, блокировали колонны грузовиков, рассеяли соединения пехоты.

Начальники авиации повернулись ко мне и спросили, годится ли местность для посадки «хэндли-пейджа» с полным грузом. Я видел эту большую машину один раз под навесом, но, не колеблясь, ответил — да, только лучше будет завтра выслать со мной эксперта на «бристолях» и убедиться в этом. Он может вернуться к полудню, а «хэндли» прибудет к трем часам. Сальмонд поднялся: «Хорошо, сэр, мы сделаем все необходимое». Я вышел и позавтракал.

Штаб Алленби был идеальным местом: прохладный, свежий, выбеленный дом, защищенный от мух, а вокруг ветер пел в кронах деревьев. Я чувствовал себя бесчестным, наслаждаясь белыми скатертями, кофе и обслуживающими солдатами, когда наши в Умтайе лежат, как ящерицы, среди камней, едят непропеченный хлеб, и ждут, когда очередной самолет прилетит их бомбить. Я неуютно чувствовал себя, когда пыльный солнечный свет бросал узоры на тропинки сквозь листья; потому что, после долгого времени в скудной пустыне цветы и трава, казалось, суетливо колыхались, и зеленые бутоны среди возделанной почвы были вульгарны в своем плодородии.

Однако Клейтон, Дидс и Доуни были воплощением дружелюбия, как и команда Военно-Воздушных Сил; а бодрость и сознательная сила главнокомандующего были бальзамом на душу для усталого человека после долгих напряженных дней. Бартоломью передвигал карты, объясняя, что они собираются делать. Я кое-что добавил к его знаниям о противнике, так как был офицером его разведки, обслуживаемым лучше всех: а в ответ его перспективы показали мне впереди верную победу, что бы ни случилось с этой небольшой напряженной задержкой. Но мне казалось, что в руках арабов находится решение, будет ли эта победа еще одной победой, или, рискнув собой еще раз, они сделают ее окончательной. Не то чтобы это утверждение было решительным: но когда тело и дух так устают, как мои, они почти инстинктивно ищут благовидный предлог избежать опасных путей.

Перед рассветом на австралийском аэродроме стояли два «бристоля» и один DH-9. На одном был Росс Смит, мой прежний пилот, которого подобрали, чтобы облетать новый «хэндли-пейдж», единственную машину подобного класса на весь Египет, которую Сальмонд берег, как зеницу ока. То, что он выделил ее для полета за линию фронта на такой низкой высоте, чтобы можно было перевезти груз, красноречиво говорило о его доброй воле по отношению к нам.

Мы добрались до Умтайе через час и увидели, что армия ушла; поэтому я взял назад, в сторону Ум эль Сураба; там они и были, оборонительная группа машин и арабы, которые прятались от нашего подозрительного шума повсюду, здесь и там; смышленые верблюды поодиночке рассеялись на равнине, вдоволь наслаждаясь пастбищем. Янг, когда увидел нашу разметку, поставил сигналы для приземления и подорвал бомбы на торфе, который заботами его и Нури Саида был расчищен из-под камней.

Росс Смит озабоченно мерил шагами длину и ширину посадочной площадки, изучая ее несовершенство: но присоединился к нам, в том месте, где водители готовили завтрак, с просиявшим лицом. Место подходило для «хэндли-пейджа». Янг рассказал нам о вчерашних повторных бомбардировках, когда убило несколько солдат, несколько артиллеристов Пизани и подорвало дух остальных, так что ночью они перебрались в Ум эль Сураб. Турки, идиоты, продолжали бомбить Умтайе, хотя люди заходили туда только в полдень и по ночам, чтобы набрать воды.

Еще я услышал, что Уинтертон недавно подорвал железную дорогу; забавная ночь, когда он встретил незнакомого солдата и объяснил ему на ломаном арабском, как хорошо идут у него дела. Солдат вознес хвалу Богу и исчез во тьме; и, не прошло минуты, слева и справа открыли огонь из пулеметов! Однако Уинтертон поджег все свои заряды и удалился в стройном порядке без потерь. Пришел Насир и доложил, что этот ранен, а тот убит, этот клан уже готовится, а тот уже присоединился, но другие ушли домой — все окрестные слухи. Три блестящих аэроплана во многом восстановили боевой дух арабов, которые прославляли британцев, их смелость и выносливость, когда я рассказывал им почти невероятный эпос об успехах Алленби — Наблюс взят, Афуле взято, взят Бейсан, Семах, Хайфа. Умы моих слушателей воспламенялись. Таллал так и загорелся, хвастаясь; а руалла кричали, что сейчас же надо идти на Дамаск. Даже мои охранники, все еще несущие следы суровости Зааги на своих напряженных лицах и в помутневших глазах, воспряли духом и начали красоваться перед толпой, когда им забрезжило счастье. Лагерь дрожал от напора и уверенности. Я решил собрать Фейсала и Нури Шаалана для окончательного усилия.

Тем временем подошел час завтрака, в воздухе запахло сосисками. Мы, полные предвкушения, сели в круг; но часовой на разрушенной башне крикнул: «Аэроплан!», увидев, как он приближается от Дераа. Наши австралийцы, бросившись со всех ног к еще горячим машинам, сразу же их завели. Росс Смит со своим штурманом вскочил в свою и стал взбираться по небу, как кошка. За ним шел Питерс, а третий пилот стоял рядом с «DH-9» и, не отрываясь, сверлил меня взглядом.

Я делал вид, что не понимаю его. Пулеметы «льюис» вмонтированы под уклоном, их надо поднимать и опускать на параллельных панелях; а чтобы стрелять, следует целить надо с одной стороны кольца или с другой, учитывая скорость и направление как своего, так и вражеского самолета. Мне рассказывали теорию, я мог кое-что из этого повторить: но это было только в голове, а правила — всего лишь ловушки, пока они не перейдут из головы в пальцы через практику. Нет, я не собирался вступать в воздушный бой, и неважно, уроню ли я себя этим в глазах пилота. Он австралиец, а этому народу лишь бы рисковать, к тому же он не араб, и я не обязан разыгрывать перед ним роль.

Он был слишком почтителен, чтобы говорить; но смотрел на меня с упреком, пока мы наблюдали за воздушным боем. Со стороны врага здесь был один двухместный самолет и три разведчика. Росс Смит напал на большой, и после пятиминутной жестокой стрельбы пулеметов немец внезапно нырнул вниз, к железной дороге. Вспыхнув позади низкого хребта, вырвался флажок дыма, и с места, где он упал — мягкое, темное облако. Среди арабов за нашей спиной прошел вздох. Через пять минут Росс Смит вернулся и весело выпрыгнул из машины, уверяя, что арабский фронт — это место как раз для него.

Сосиски были еще горячие; мы их съели и выпили чаю (последние наши английские запасы были распечатаны для гостей); но, не успели мы приступить к винограду из Джебель-Друз, как часовой снова сорвал с себя покрывало и завопил: «Аэроплан!» На этот раз первым был Питерс, Росс Смит вторым, а безутешный Трилл запоздал; но смущенный враг ретировался так скоро, что Питерс не мог догнать его до самого Арара, там он в бою сбил свою добычу. Затем, когда война докатилась до тех мест, мы нашли самолет, безнадежно разбитый, и два обугленных тела немцев.

Росс Смит мечтал только об одном — остаться на арабском фронте навсегда, и чтобы враг прилетал каждые полчаса; он до глубины души завидовал Питерсу и тем дням, что ждут его здесь. Однако сам он должен был возвращаться за «хэндли-пейджем» с бензином, продовольствием и боеприпасами. Третий самолет предназначался для Азрака, чтобы преградить путь самолету-разведчику, и я отправился туда же, чтобы повстречаться с Фейсалом.

Для тех, кто в полете, время сокращается: мы были в Азраке через тридцать часов после того, как его покинули. Гуркхов и египтян я послал назад, чтобы они присоединились к армии с целью новых подрывных работ на севере. Затем с Фейсалом и Нури Шааланом я сел в зеленый «воксхолл», и мы отправились в Ум эль Сураб, чтобы увидеть, как садится «хэндли-пейдж».

Мы катили на полной скорости по гладкому камню или глине, позволяя сильной машине работать на полную мощность; но случай был против нас. Нам доложили, что в лагере местных серахин завязались споры, и нам пришлось свернуть туда. Однако мы извлекли выгоду из неудачи, направив их бойцов в Умтайе, и они понесли через железную дорогу весть о победе — что дороги через холмы Аджлина могут быть закрыты разбитым турецким армиям, которые пытаются скрыться в безопасное место.

Затем наша машина снова помчалась на север. За двадцать миль до Ум эль Сураба мы завидели одинокого бедуина, бегущего к югу, взбудораженного, его седая борода и седые волосы развевались на ветру, рубаха (которую он подобрал под пояс) вздувалась за спиной. Он свернул с пути, нагнал нас и, воздев костлявые руки, прокричал: «Самый большой аэроплан в мире!», — а потом устремился на юг, чтобы распространить свои великие новости среди палаток.

В Ум эль Сурабе «хэндли» величественно располагался на траве, а «бристоли» и «девятка», как птенцы, пристроились под его крыльями. Вокруг восхищенные арабы говорили: «Наконец-то нам прислали АЭРОПЛАН, чьими жеребятами были все прежние». До наступления ночи слухи об укреплении сил Фейсала перешли через Джебель Друз и пустыню Хаурана, оповещая народ, что соотношение сил изменилось в нашу пользу.

Сам Бортон прилетел на своей машине, чтобы договориться о помощи. Мы беседовали с ним, пока наши люди вытаскивали из его помещений для бомб и фюзеляжа тонны бензина, масло и запчасти для истребителей «бристоль»: чай, сахар и паек для наших людей: письма, телеграммы «Рейтера» и лекарства для нас. Затем крупная машина поднялась в раннее закатное небо, к Рамле, планируя разбомбить ночью Дераа и Мафрак, чтобы довершить обрыв движения по железной дороге, начатый нашим пироксилином.

Мы, с нашей стороны, продолжали оказывать давление с помощью пироксилина. Алленби предписал нам преследовать и задерживать Четвертую турецкую армию, пока Чейтор не вытеснит ее из Аммана, и затем подрезать ее на отступлении. Отступление было вопросом лишь нескольких дней и было верным, как только может что-то быть верно на войне, что мы должны поднять на следующей неделе равнины между нами и Дамаском. Поэтому Фейсал решил добавить к нашей колонне верховых руалла Нури Шаалана на верблюдах из Азрака. Тогда наши силы составят около четырех тысяч, из которых больше трех четвертей — иррегулярные части; но они — надежный инструмент в руках Нури, упорного, молчаливого и циничного старика.

Он был редкостью для пустыни — лишен инстинкта спорщика. Он изволил или не изволил, и все тут. Когда другие заканчивали говорить, он объявлял свою волю в нескольких простых фразах и спокойно ожидал повиновения; ему повиновались, ибо его боялись. Он был старым и мудрым, а значит — усталым и разочарованным: таким старым, что я непрестанно удивлялся, как он мог связать себя с нашим энтузиазмом.

На следующий день я оставался в палатке Нури среди его посетителей-крестьян; сортировал слишком обильные новости, имея в распоряжении их быстрый ум и добрую волю. В этот день, когда я отдыхал, Нури Саид вместе с Пизани и двумя пушками, Стирлинг, Уинтертон, Янг, их бронемашины и внушительные войска открыто пошли к железной дороге, очистили ее испытанными военными средствами, разрушили километр рельсов и сожгли пробные деревянные леса, с помощью которых турки чинили мост, взорванный мной и Джойсом перед первой атакой на Дераа. Нури Шаалан в черном суконном покрывале самолично вел всадников руалла галопом, рядом с лучшими из них. Перед его взором племя проявило отвагу, вызвавшую похвалу даже у Нури Саида.

Сегодняшняя операция Нури нанесла последний удар по туркам, после которого они забросили попытки восстановить железную дорогу между Амманом и Дераа. Мы этого не знали, но этот призрак все еще был с нами, и нам не терпелось распространить наши действия на еще большее расстояние. Поэтому назавтра, на рассвете, Уинтертон, Джемиль и я вышли на машинах изучить полотно к югу от станции Мафрак. Нас встретили пулеметным огнем, и огня такой живости, точности и интенсивности мы раньше не знали. Позже мы взяли в плен экспертов и выяснили, что это немецкое пулеметное подразделение. А пока мы, озадаченные, отступили и продвинулись к соблазняющему нас мосту. Я планировал проехать под ним в машине, пока мы не скроемся под сводом и не сможем в этом укрытии заложить заряд под опоры. Поэтому я переместился в бронемашину, положил за спинку сиденья шестьдесят фунтов пироксилина и велел водителю двигаться под арку.

Уинтертон и Джемиль шли на машине сзади в качестве поддержки. «Жарко», — простонал Джемиль. «Будет еще жарче там, куда мы собираемся», — ответил Уинтертон, пока мы медленно ехали по равнодушной земле, а вокруг падали бесцельные снаряды. Мы пробирались вперед, около пятидесяти ярдов от берега, и пулеметные пули — их хватило бы на неделю боя — трескались о нашу броню, и вдруг кто-то сзади кинул в нас ручную гранату.

Это новое условие сделало невозможным мой план пробраться под мост. Во-первых, попадание в заднюю часть машины могло подорвать наш пироксилин и разнести нас в клочья; во-вторых, наша машина была беспомощна против высоко подброшенной гранаты. И вот мы отступили, затрудняясь понять, зачем столько сил тратят на оборону клочка рельсов, даже позабавленные тем, что после долгого везения мы нашли достойное противодействие. В нашем воображении Труд был резким, собранным, яростным мужчиной, он бросал взгляды по сторонам из-под насупленных бровей, стараясь увидеть, когда же препятствия кончатся; рядом с ним Победа казалась дамой вялой, бледной и довольно ленивой. Мы должны еще раз попробовать в темноте. В Ум эль Сураб мы узнали, что Насир хочет снова разбить лагерь в Умтайе. Это был первый этап нашего путешествия в Дамаск, поэтому его намерение привело меня в восторг, и мы двинулись, получив отличный предлог ничего не делать этой ночью с рельсами. Вместо этого мы сидели, и рассказывали о пережитом, и ждали полуночи, когда «хэндли-пейдж» начнет бомбить станцию Мафрак. Так и случилось, и, одна за другой, стотонные бомбы врезались в тесно стоящие запасные пути, пока те не занялись огнем, и турки не прекратили стрельбу.

Мы спали, потратив ночь на рассказ об Энвер-паше, после того, как турки отбили Шаркейю. Он приехал туда с инспекцией на дрянном пароходишке, с принцем Джемилем и пышным штабом. Болгары, которые при вступлении устроили туркам резню, отступая, увели с собой крестьян-болгар. Поэтому туркам было трудно найти кого-нибудь, чтобы расправиться с ним. На борт к главнокомандующему, как в насмешку, привели одного седобородого старика. Наконец Энверу это надоело. Он дал знак двум своим адъютантам-головорезам и, распахнув дверь топки, сказал: «Толкайте его туда». Старик закричал, но офицеры были сильнее, и дверь захлопнулась за его извивающимся телом. Нам стало дурно, и мы повернулись уйти, но Энвер, склонив голову набок и прислушиваясь, остановил нас. И вот мы слушали, пока внутри не раздался взрыв. Он улыбнулся, кивнул и сказал: «Вот так у них всегда головы лопаются».

Всю ночь и следующий день разгорался огонь на грузовых платформах. Это было доказательство падения турок, о котором арабы разносили молву со вчерашнего дня. Это означало, что Четвертая армия растекается от Аммана беспорядочной толпой. Бени-хассан, которые преграждали путь отставшим и слабым отрядам, сравнивали их с цыганским табором.

Мы провели совет. Наше выступление против Четвертой армии было завершено. Остатки, которые спасутся от рук арабов, придут в Дераа беззащитными беглецами. Нашим новым намерением будет форсировать быструю эвакуацию из Дераа с целью предотвратить формирование арьергарда из бегущих турок. Итак, я предложил выйти на север, через Телль Арар, и через рельсы, завтра на рассвете, в деревню Шейх-Саад. Она располагалась в знакомой местности, где полно воды, отличный обзор и надежный путь к отступлению на запад, на север и даже на юго-запад, если нас прямо атакуют. Она отрезала от Дамаска Дераа, и Мезериб тоже.

Таллал горячо подхватил мои слова. Нури Шаалан кивнул, согласились Насир и Нури Саид. И вот мы приготовились разбить лагерь. Бронемашины не могли отправиться с нами. Им следовало лучше остаться в Азраке, пока не падет Дераа и нам не понадобится их помощь на пути в Дамаск. Истребители «бристоль» также сделали свое дело, очистив воздух от турецких аэропланов. Они должны вернуться в Палестину с новостями о нашем передвижении в Шейх-Саад.

И они улетели. Мы, следя за их полетом, увидели крупное облако пыли, которое добавилось к тягучему дыму от разрушенного Мафрака. Одна машина вернулась и сбросила записку, что большая часть вражеской кавалерии выходит от железной дороги по направлению к нам.

Это было нежелательно, поскольку мы не были готовы к бою. Автомобили ушли, аэропланы ушли, один отряд верховой пехоты уже выступил, мулы Пизани были навьючены и построены в колонну. Я ушел к Нури Саиду, стоящему вместе с Насиром на груде шлака у вершины горы, и мы колебались, уходить или остаться. Наконец мы сочли, что умнее будет уходить, так как Шейх-Саад был более удачной стоянкой. И мы поторопили солдат.

Но вряд ли следовало оставить все просто так. Поэтому Нури Шаалан и Таллал повели всадников руалла и хауран назад, чтобы задержать преследователей. У них появился неожиданный союзник, так как наши бронемашины по пути в Азрак заметили врага. В конечном счете, турки были не кавалерией, высланной нас атаковать, а рассеянными остатками, искавшими короткий путь домой. Мы взяли несколько пленных, измученных жаждой, и много транспорта; и посеяли такую панику, что основная часть бегущих перерезали постромки и скрылись на лошадях без сбруи. Ужас заразил всю линию, и, за мили от любого возможного вмешательства арабов войска бросали все, что у них было, вплоть до винтовок, и бешено мчались к предполагаемому укрытию, в Дераа.

Однако это вмешательство задержало нас, потому что едва ли мы могли послать войска в форме, регулярные верблюжьи части, ночью через Хауран, не имея достаточно местной кавалерии, чтобы оповещать его подозрительных жителей, что мы не турки. Поэтому в конце дня мы остановились, чтобы Таллал, Насир и Нури Шаалан догнали нас.

Этот привал дал некоторым время бросить взгляд на наше продвижение, и возникли новые вопросы: умно ли будет пересекать рельсы снова, ставить нас на опасную позицию в Шейх-Сааде, поперек отступления основных турецких сил. Наконец, около полуночи, когда я лежал на ковре посреди армии и не спал, появился Сабин. Он предполагал, что мы сделали достаточно. Алленби назначил нас присматривать за Четвертой армией. Мы только что видели ее беспорядочное бегство. Наш долг исполнен; и мы должны почетно отступить в Босру, за двадцать миль от дороги на восток, туда, где друзы собираются под начало Несиба эль Бекри на помощь нам. Мы должны там ждать, пока британцы возьмут Дераа, и нас вознаградит победное завершение кампании.

Меня такое отношение не устраивало, поскольку, если бы мы отступили в Джебель-Друз, то закончили бы нашу активную службу, прежде чем игра была выиграна, оставляя новый удар Алленби. Я очень ревностно относился к доле арабов, ради которых я готов был идти вперед во что бы то ни стало. Они вступили в войну, чтобы завоевать свободу, и, если их старинная столица будет освобождена их собственной армией, это будет знак, который они хорошо поймут.

«Долг», как и люди, превозносившие этот долг, был не Бог весть чем. Очевидно, что сделав бросок под Дераа, в Шейх-Саад, мы будем оказывать на турецкую армию давление больше, чем любое британское подразделение в этих местах. Это перекроет туркам отвоевание этой стороны Дамаска: и несколько наших жизней не будут слишком высокой ценой за это. Дамаск означал конец войны на Востоке, и, мне виделось, конец всей войны: потому что центральные силы зависели друг от друга и, если будет сломано их слабейшее звено — Турция, может распасться вся цепь. Поэтому все разумные доводы, стратегические, тактические, политические и, наконец, моральные, говорили в пользу продвижения.

Упрямый ум Сабина было невозможно переубедить. Он вернулся вместе с Пизани и Уинтертоном, и начал дебаты, медленно произнося слова, поскольку Нури Саид лежал рядом на ковре и дремал, а он хотел включить его в совещание.

Поэтому он напирал на военный аспект: наша задача выполнена, а железная дорога опасна. Мы слишком задержались, чтобы успеть перейти ее ночью. Пытаться это сделать завтра будет безумием. Дорога охраняется от края до края десятками тысяч турок, разбегающимися из Дераа. Если они нас и пропустят, то мы попадем только в большую опасность. Джойс, сказал он, назначил его военным советником экспедиции; и его долг, хочет он того или не хочет — показать, что он, офицер регулярных войск, знает свое дело.

Будь я офицером регулярных войск, я мог бы объявить поведение Сабина, сбивающего с толку остальных, не соответствующим регулярным войскам. А так я просто сносил его жалобы, терпеливо вздыхая каждый раз, когда думал, что это затронет упрямца. Наконец я небрежно сказал, что хочу спать, потому что нам придется вставать рано, чтобы пересечь рельсы, а мне отправляться первым с моей охраной среди бедуинов, где бы они ни были, потому что удивительно, как Нури Шаалан с Таллалом нас еще не перегнали. В любом случае, сейчас я собираюсь спать.

Пизани, долгая военная жизнь которого прошла в положении подчиненного, вежливо сказал, что принял приказ к сведению и последует ему. Я почувствовал симпатию к нему за это и постарался смягчить его честные сомнения, напомнив ему, что мы работаем вместе уже восемнадцать месяцев, и у него ни разу не было повода назвать меня опрометчивым. Он ответил, с французской усмешкой, что считает все это очень опрометчивым, но он же солдат.

Уинтертон инстинктивно был всегда на стороне самого слабого и самого рискового, если дело не касалось охоты на лис. Нури Саид все это время лежал тихо, притворяясь спящим; но, когда Сабин ушел, он повернулся и прошептал: «Это правда?» Я ответил, что не вижу необычайного риска в том, чтобы пересечь рельсы в середине дня, и, если мы будем осторожны, то избежим ловушек в Шейх-Сааде. Он лег, успокоенный.

Насир, Нури Шаалан и Таллал нагнали нас в темноте. Наши объединенные силы выступили, при свежем встречном ветре, на север, через жирные, счастливые деревни земледельцев. Вдоль полей, с которых был собран урожай, где солома была скорее выдернута, чем срезана, росли колючки, в рост ребенка, но теперь желтые, сухие и безжизненные. Ветер срывал их с мелких корней и гонял их ветвистые верхушки по ровной земле, одна колючка сцеплялась с другой, между ними застревали шипы, и вот они уже катились по земле огромными мячами, как бродячие копны сена.

Арабские женщины, вышедшие со своими ослами набрать воды, прибежали к нам, крича, что где-то рядом только что приземлился аэроплан. На фюзеляже были нанесены круглые кольца, такие же, как клеймо на верблюдах шерифа. Пик съездил туда и нашел двух австралийцев, их «бристоль» был подбит в область радиатора над Дераа. Они были рады, хоть и удивлены, что встретили друзей. После того, как поломку залатали, мы набрали воды у женщин, чтобы заполнить им бак, и они в безопасности улетели обратно.

Каждую минуту прибывали люди и присоединялись к нам, а из каждой деревни молодые искатели приключений бежали, пешие, чтобы вступить в наши ряды. Когда мы двигались, так близко друг к другу, под золотым солнечным светом, то наконец, как никогда прежде, смогли увидеть себя как единое целое; мы быстро стали одним образом, организмом, гордость которого возвышала каждого из нас. Мы отпускали непристойные шуточки, чтобы уравновесить окружающую нас красоту.

В полдень мы вошли в арбузные поля. Армия разбежалась по ним, пока мы разведывали железнодорожные пути, которые лежали, покинутые, впереди, дрожа под солнечным светом. Пока мы оглядывали их, прошел поезд. Только прошлой ночью железную дорогу починили; и это был третий поезд. Мы двинулись, не встречая преград, всей ордой вдоль путей, на две мили, и торопливо начали взрывать — все, у кого была взрывчатка, использовали ее, как кому заблагорассудится. Сотни наших новичков были полны рвения, и разрушения были хоть беспорядочными, но обширными.

Наше возвращение явно удивило ошарашенного врага; нам следовало распространиться и улучшить эту возможность. Поэтому мы пришли к Нури Шаалану, Ауде и Талалу, и спросили, что каждый предпринял бы со своей стороны. Энергичный Талал хотел атаковать Эзраа, большой зерновой склад на севере: Ауда стоял за Хирбет эль Газала, соседнюю станцию к югу: Нури двинул бы своих людей по главной дороге, к Дераа, на случай появления турецких отрядов.

Все три идеи были хороши. Вожди ушли воплощать их в жизнь, а мы, снова собрав колонну, продолжали путь через разрушенную колонию Шейх-Мискин, очень мрачную в лунном свете. Водные каналы стали преградой тысячам наших людей, и мы разбили привал рядом, на стерне, до рассвета. Кто-то развел костры в пробирающем до костей тумане этой глинистой местности Хаурана, другие заснули, где были, на склизкой от росы земле. Те, кто потерялся, ходили вокруг, взывая к своим друзьям резким кличем арабских крестьян, во все горло. Луна зашла, вокруг было холодно и черно.

Я поднял свою охрану, которая ехала так живо, что мы добрались до Шейх-Саада к рассвету. Пока мы проходили между скал, к полю за деревьями, земля снова оживилась с восходом солнца. Утренний ветерок посеребрил оливы во дворах, и люди в огромной палатке из козьей шерсти позвали нас в гости. Мы спросили, чей это лагерь, и они ответили: «Ибн Смеира». Это грозило осложнениями. Рашид был врагом Нури Шаалана, непримиримым, внезапно встреченным. Мы сразу же послали предупреждение Насиру. К счастью, Ибн Смеир отсутствовал. Поэтому его семья временно стала нашими гостями, и Нури, как хозяин, должен был держаться правил.

Это было облегчением, так как в наших рядах и без того были сотни смертельных врагов, чьи распри находились в подвешенном состоянии только благодаря перемирию Фейсала. Напряжение, чтобы держать их в игре, занимать их горячие головы в раздельных сферах, держать равновесие между инициативой и повиновением, чтобы наше руководство ценилось выше личной зависти — все это было достаточно тяжело. Насколько труднее было бы вести войну во Франции, если бы каждая дивизия, чуть ли не каждая бригада нашей армии ненавидела бы соседнюю лютой ненавистью, и, внезапно встретившись, они бросались бы в драку! Однако мы держали их в спокойствии два года, и теперь оставалось всего лишь несколько дней.

Ночные отряды вернулись не с пустыми руками. Эзраа слабо держал Абд эль Кадер, алжирец, со своими вассалами, несколькими добровольцами и войсками. Когда пришел Таллал, добровольцы перешли на его сторону, войска бежали, а вассалов было так немного, что Абд эль Кадер вынужден был покинуть свои позиции без боя. Наши люди были слишком нагружены добычей, чтобы его ловить.

Ауда пришел, похваляясь. Он взял Эль Газале штурмом, захватил брошенный поезд, пушки и двести человек, из которых некоторые были немцами. Нури Шаалан доложил о четырех сотнях пленных с мулами и пулеметами. Рядовые турки были сданы в отдаленные деревни, отрабатывать свое прокормление.

Над нами кружил английский аэроплан, выясняя, являемся ли мы арабскими войсками. Янг подал сигналы с земли, и они сбросили ему записку, что Болгария сдалась союзникам. Мы не знали, что на Балканах идет наступление, и эта сиротливая новость была для нас незначительной. Несомненно, близился конец войны, не только великой, но и нашей войны. Еще одно усилие, и наше испытание закончено, и все будут отпущены назад к своим делам, забыв об этом безумии: поскольку для большинства из нас эта война была первой, и мы ждали ее окончания как отдыха и покоя.

Армия прибыла. Рощи заполнились людьми, когда каждое отделение занимало свободные места и спешивалось — кто рядом с фиговыми деревьями, кто под пальмами, кто под оливами, из-под которых срывались испуганные тучи птиц, разражаясь криками. Наши люди вели животных к ручью, который вился через зеленые кусты, цветы и посаженные фруктовые деревья, странные для нас после годов блуждания в каменистой пустыне.

Люди Шейх-Саада застенчиво подходили поглядеть на армию Фейсала, о которой шептались, как о легенде, и вот она в их деревне, и ее ведут знаменитые или устрашающие имена — Талал, Насир, Нури, Ауда. Мы глядели на них, втайне завидуя их крестьянской жизни.

Пока люди разминали ноги, затекшие от езды, пять-шесть из нас бродили по развалинам, откуда через южную равнину мы могли видеть, насколько безопасным было наше местонахождение. К нашему удивлению, мы разглядели прямо за стенами небольшую группу солдат в форме — турок, австрийцев, немцев — с восемью пулеметами на вьючных животных. Они тащились из Галилеи в Дамаск после поражения, нанесенного им Алленби, без надежды, но и без забот, спокойно шагая и думая, что война от них за пятьдесят миль.

Мы не подняли тревогу, щадя наши усталые войска; только Дарзи ибн Дагми, с Хаффаджи и остальными из их рода, потихоньку взобрались в седло и напали на них с узкой тропинки. Офицеры вступили в бой и были сразу же убиты. Солдаты побросали оружие, их в пять минут обыскали, ограбили и согнали в колонну по дорожкам между садами к открытому загону, который казался подходящей тюрьмой. Шейх-Саад отплачивал нам быстро и хорошо.

Вдали, на востоке, появились три-четыре темные группы людей, направляющихся к северу. Мы выпустили на них ховейтат, и через час они вернулись со смехом, каждый вел мула или навьюченную лошадь; животные были бедные, усталые, все в ссадинах, слишком ясно показывающие, что собой представляют остатки разбитой армии. Их всадниками были безоружные солдаты, бегущие от англичан. Ховейтат считали ниже своего достоинства брать таких пленных. «Мы их отдали прислуживать деревенским мальчишкам и девчонкам», — усмехнулся тонкими губами Заал.

С запада пришли вести, что небольшие отряды турок отступают от атаки Шовеля в местные деревни. Мы послали против них вооруженные отряды наим, крестьянского племени, присоединившегося к нам прошлой ночью в Шейх-Мискине, Насир дал им задание сделать, что будет в их силах. Массовый подъем, который мы так долго готовили, теперь набрал полную силу, поднимаясь все выше с каждой победой, вооруженных повстанцев все прибавлялось. За два дня у нас было более шестидесяти тысяч вооруженных людей в движении.

Мы отметили еще некоторые пустяки на дороге в Дамаск; и затем увидели густой дым над холмом, скрывающим Дераа. К нам рысью прискакал человек, сообщив Таллалу, что немцы подожгли аэропланы и склады боеприпасов, готовые эвакуировать город. Британский самолет сбросил весть, что войска Бэрроу под Ремте, и две турецкие колонны, одна — в четыре тысячи человек, другая — в две, отступают в нашем направлении, соответственно к Дераа и Мезерибу.

По-видимому, эти шесть тысяч человек были всем, что осталось от Четвертой армии в Дераа и от Седьмой армии, которая сопротивлялась наступлению Бэрроу. С их сокрушением цель нашего пребывания здесь была бы исчерпана. Но пока что мы должны были удерживать Шейх-Саад. Поэтому большую колонну, в четыре тысячи, мы должны были пропустить, только пристегнуть к ним Хамда и его руалла, вместе с несколькими северными крестьянами, чтобы тревожить их с флангов и с тыла.

Ближайшие две тысячи, похоже, больше подходили нам по величине. Мы могли встретить их с половиной наших регулярных войск и двумя пушками Пизани. Таллал был обеспокоен, потому что их путь намечался через Тафас, его родную деревню. Он решил, что надо скорее двигаться туда и захватить хребет к югу от нее. К несчастью, когда люди так устали, «скорее» было понятием относительным. Я поскакал со своим отрядом в Тафас, надеясь занять позицию рядом, в тени, и вести бой, отступая, пока не подойдут остальные. На полпути нам встретились верховые арабы, которые гнали стадо раздетых пленных к Шейх-Сааду. Они гнали их безжалостно, их бледные спины были все в синяках, но я не вмешивался, потому что это были турки из полицейского батальона в Дераа, от чьих беззаконий крестьянство всей округи множество раз исходило слезами и кровью.

Арабы рассказали нам, что турецкая колонна — уланский полк Джемаль-паши — уже входит в Тафас. Когда мы увидели деревню, то обнаружили, что они ее взяли (оттуда слышались случайные выстрелы) и остановились вокруг. Небольшие столбы дыма поднимались между домами. На возвышении, заросшем колючками по колено, стояли оставшиеся старики, женщины и дети, рассказывая ужасные истории о том, что случилось, когда турки ворвались сюда час назад.

Мы залегли в дозор, и увидели, как вражеские войска уходят с места сбора за домами. Они выстроились правильным порядком по направлению к Мискину — уланы в авангарде и в арьергарде, соединенные в колонну силы пехоты с пулеметами на флангах, а пушки и весь транспорт были в центре. Мы открыли огонь по голове их колонны, когда они показались между домами. В ответ они обратили против нас две полевые пушки. Шрапнель как обычно, давала перелет и летала у нас над головами, не причиняя вреда.

Подошел Нури вместе с Пизани. Перед их рядами ехал Ауда абу Тайи, в предвкушении боя, и Таллал, сходивший с ума от рассказов его людей о бедствиях, разразившихся над деревней. Теперь ее покидали последние из турок. Мы проскользнули позади них, чтобы положить конец мучительному ожиданию Таллала, а наша пехота заняла позицию и открыла сильный огонь из «хочкисов»; Пизани двинул вперед половину своей батареи вместе с ними; и французская взрывчатка смешала их арьергард.

Деревня безмолвно лежала в медленных завитках белого дыма, когда мы подъехали на разведку. Среди высокой травы были видны какие-то серые груды, приникшие к земле, так, как лежат трупы. Мы отвернулись от них, понимая, что они мертвы; но от одной из них заковыляла прочь маленькая фигурка, как будто пытаясь скрыться от нас. Это было дитя трех-четырех лет, его грязная одежда была вся в пятнах крови, от плеча и по всему боку, вытекавшей из большой рваной раны, видимо, нанесенной пикой туда, где шея соединялась с туловищем.

Ребенок пробежал несколько шагов и крикнул, поразительно громко (все вокруг было в полном молчании): «Не бей меня, баба[127]». Абд эль Азиз, задыхаясь — это была его деревня, и дитя могло быть из его родни — бросился на землю со своего верблюда и замер рядом с ним в траве на коленях. Его внезапное движение напугало ребенка, потому что он протянул руки, силясь заплакать; но не заплакал, а повалился на землю, и кровь снова полилась по его одежде; потом, я думаю, он умер.

Мы ехали мимо тел других мужчин, женщин и еще четырех детей, очень грязных на вид при дневном свете, ехали к деревне; теперь мы знали, что ее безмолвие означало смерть и ужас. На окраине были низкие глиняные стены, загоны для овец, и на одной из них виднелось что-то красно-белое. Я пригляделся и увидел тело женщины, перекинутое через стену животом вверх и пригвожденное штыком, жутко торчащим наполовину между ее голыми ногами. Она была беременна, и вокруг лежали другие, наверное, человек двадцать, убитых разнообразными способами, но разложенных с извращенным вкусом.

Зааги разразился диким приступом смеха, еще более отчаянного под теплым солнцем и среди чистого горного полуденного воздуха. Я сказал: «Лучшие из вас принесут мне как можно больше турок мертвыми», — и мы обратились вслед за удаляющимся врагом, пристреливая по пути тех, кто отбился в дороге и умолял нас сжалиться. Один раненый турок, полураздетый, не мог стоять, он сидел и плакал перед нами.

Абдулла отвернул верблюда, но Зааги с бранью преградил ему путь и всадил три пули из автомата в его обнаженную грудь. Кровь брызгала, пока билось его сердце, тук, тук, тук, все медленнее и медленнее.

Таллал видел все, что видели мы. Он издал стон, как раненое животное, потом поскакал на возвышение и застыл там на своей лошади, весь дрожа и не сводя глаз с турок. Я двинулся, чтобы заговорить с ним, но Ауда поймал мои повода и остановил меня. Таллал медленно-медленно натянул вокруг лица головной платок, и вот, казалось, овладел собой, потому что, вонзив шпоры в бока лошади, поскакал очертя голову, пригнувшись и раскачиваясь в седле, прямо на главные силы врага.

Он долго скакал вниз по мягкому склону и через ущелье. Мы застыли, как каменные, пока он мчался вперед, цокот подков неестественно громко отдавался в наших ушах, потому что мы прекратили стрельбу, и турки тоже. Обе армии ждали; и он скакал в вечерней тишине, пока не приблизился к врагу. Тогда он выпрямился в седле и дважды прокричал свой боевой клич: «Таллал, Таллал!» оглушительным голосом. Сразу же загрохотали их винтовки и пулеметы, и он, вместе с лошадью, изрешеченный пулями, упал мертвым на острия пик.

Ауда был холоден и мрачен. «Да смилостивится над ним Бог; мы отплатим за него». Он дернул повода и медленно двинулся на врага. Мы созвали крестьян, опьяненных страхом и кровью, и послали их с двух сторон против отступающей армии. В сердце Ауды пробудился старый боевой лев, снова сделав его нашим природным, неизбежным вождем. Умелым маневром он загнал турок на неровную землю и расколол их на три части.

Третья часть, самая малая, в основном состояла из немецких и австрийских пулеметчиков рядом с тремя автомобилями, и горстки верховых офицеров и солдат. Они сражались великолепно и отбрасывали нас снова и снова, вопреки нашему упорству. Арабы бились, как дьяволы, пот слепил глаза, от пыли першило в горле; пламя жестокости и мщения, пылавшее в наших телах, так корчило их, что они были едва способны стрелять. По моему приказу мы не брали пленных, единственный раз за всю нашу войну.

Наконец мы прорвались через этот стойкий отряд и стали преследовать два оставшихся. Они были в панике; и к заходу солнца мы истребили всех, кроме ничтожных остатков, уцелевших за счет тех, кого они потеряли. Отряды крестьян вливались в нашу атаку. Сначала у них было одно оружие на пять-шесть человек; но затем один захватывал в бою штык, другой — саблю, третий — пистолет. Через час те, кто пришел пешком, были на ослах. Потом у каждого уже было по винтовке и по лошади. Когда наступила ночь, лошади были навьючены, а по плодородной равнине были разбросаны тела убитых людей и животных. В безумии, порожденном ужасами Тафаса, мы убивали, убивали, стреляя даже в головы упавшим и в животных, как будто их смерть и потоки крови могли утолить наши муки.

Только один отряд арабов, не слышавший наших вестей, взял пленными последние две сотни людей из центрального отряда. Они сопротивлялись недолго. Я подошел узнать, в чем дело, и был бы не слишком против того, чтобы оставить уцелевшим жизнь, как свидетелям расплаты за Таллала; но позади них человек на земле что-то истошно закричал арабам, и они, бледные, подвели меня к нему. Это был один из нас, с раздробленным бедром. Кровь хлынула, залив вокруг него всю землю, и он остался умирать; но даже тогда его не пощадили. В духе сегодняшнего дня, его мучили и дальше — плечо и вторую ногу ему пригвоздили штыками к земле, как у насекомого на булавках.

Он был в полном сознании. Когда мы спросили: «Хассан, кто это сделал?» — он поднял глаза на пленных, которые жались друг к другу, совершенно сломленные. Они ничего не сказали, прежде чем мы открыли огонь. Наконец их куча уже не двигалась; и Хассан был мертв; и мы снова сели в седло, и медленно поехали домой (домом для меня был ковер в трех-четырех часах езды отсюда, в Шейх-Сааде), во мраке, где теперь было так зябко, когда зашло солнце.

Но что мне было до ран, боли и усталости — я не мог отделаться от мыслей о Таллале, великолепном вожде, отличном наезднике, учтивом и сильном товарище в дороге; и через некоторое время мне привели другого верблюда, и я вместе с одним из своих охранников поехал сквозь ночь, чтобы присоединиться к нашим людям в погоне за более крупной колонной из Дераа.

Было совсем темно, сильные порывы ветра настигали нас с юга и с запада; и только по звукам выстрелов вокруг да по случайным вспышкам снарядов мы могли приблизиться к месту боя. На каждом поле, в каждой долине турки вслепую пробирались к северу. Наши не отставали от них. Ночная тьма прибавила им дерзости, и теперь они приближались к врагу. Каждая деревня, куда перекатывался бой, подхватывала его; и черный, ледяной ветер был безумным от огня винтовок, криков, турецких залпов и дикой скачки, когда в неистовстве схлестывались отряды с той и другой стороны.

Враг пытался остановиться и разбить лагерь на закате, но Халид снова поверг их в бегство. Кто-то двинулся, кто-то остался. Многие свалились на пути во сне от усталости. Они сбились со строя, потеряли связь и блуждали среди взрывов покинутыми группками, готовые стрелять или убегать, натыкаясь на нас или друг на друга; и арабы были так же разобщены и почти так же неуверенны.

Исключением были немецкие подразделения; и здесь впервые я почувствовал гордость за врага, убившего моих братьев. Они были за две тысячи миль от дома, без надежды, без провожатых, в условиях, достаточно безумных, чтобы сломить самые крепкие нервы. Но их отряды держались вместе, твердым строем, прокладывая путь посреди турецко-арабского крушения, как корабли-броненосцы, высокомерные и молчаливые. Когда их атаковали, они вставали, занимали позицию, стреляли по порядку. Ни спешки, ни плача, ни замешательства. Они были великолепны.

Наконец я нашел Халида и приказал ему отозвать руалла, оставляя этот путь времени и крестьянам. Возможно, более тяжелая работа ждала на юге. На закате по равнине прошел слух, что в Дераа пусто, и Трад, брат Халида, с доброй половиной аназе ускакал туда, чтобы это проверить. Я опасался, как повернется дело для него, поскольку там еще могли оставаться турки, а другие могли пробиваться туда вдоль железной дороги и через горы Ирбид. На самом деле, пока Бэрроу, о котором нам докладывали в последний раз, что он задержался в Ремте, не потеряв связь с врагом, там должен был быть еще сражающийся арьергард.

Я хотел, чтобы Халид пришел на подмогу своему брату. После того, как час или два вокруг вызывали добровольцев, за ним бросились сотни людей на лошадях и верблюдах. На пути в Дераа он настиг несколько подразделений турок под светом звезд и прибыл, обнаружив Трада в полном владении городом. Он пробился сюда в поздних сумерках, взял станцию с наскока, перемахнул через траншеи и стер в порошок скудные остатки турок, еще пытавшихся сопротивляться.

С помощью местного населения руалла разграбили лагерь, найдя особенно много добычи в полыхающих складах, с опасностью для жизни, когда обваливались крыши; но то была одна из таких ночей, когда человек теряет рассудок, когда собственная смерть кажется невозможной, сколько бы людей ни умирало справа и слева, и когда человеческие жизни — игрушки, которые ломают и выбрасывают.

Шейх-Саад пережил тревожный вечер среди волнений, стрельбы и криков; крестьяне угрожали перебить всех пленных, чтобы еще отомстить за Таллала и его деревню. Дееспособных шейхов здесь не было — они сражались с турками, и отсутствие их и их приближенных лишило арабский лагерь опытных вождей, их ушей и глаз. Проснулись дремавшие раздоры между кланами от жажды крови после этого дня убийств; Насир и Нури Саид, Янг и Уинтертон сохраняли мир неимоверными усилиями.

Я добрался до них после полуночи и нашел посланников Трада, только что из Дераа. Насир уехал, чтобы присоединиться к ним. Я хотел бы заснуть, ведь это уже четвертую ночь я проводил в седле; но мой ум не позволял мне чувствовать, как устало тело; и после двух часов утра я сел на третьего верблюда и бросился к Дераа, снова через Тафас, обойдя темнеющую деревню.

Нури Саид и его штаб ехали той же дорогой, наступая с конной пехотой, и наши отряды вместе торопились успеть до рассвета. Затем нетерпение и холод больше не позволяли мне ехать обычным шагом. Я дал волю своей верблюдице — это была величественная, своенравная Баха — и она широким шагом ринулась по полю, перегоняя моих усталых спутников на одну милю за другой, двигаясь, как поршень в машине; и так я вступил в Дераа на рассвете совершенно один.

Насир был в доме мэра, организуя военное правление, полицию и разведку местности; я дополнил его идею, поставив охрану у насосов, в депо и рядом с тем, что осталось от мастерских и складов. Затем, после часовой беседы, я публично выстроил программу того, что потребует ситуация, если они не хотят ее упустить. Бедный Насир глядел на меня, озадаченный.

Я навел справки о генерале Бэрроу. Человек, только что прискакавший с севера, сообщил нам, что его обстреляли англичане, когда те развертывались, чтобы атаковать город. Чтобы предотвратить подобные происшествия, Зааги и я поскакали по Бувейбу, на гребне которого можно было разглядеть сильный пост индийских пулеметчиков. Они испытали на нас свое оружие, гордясь такими великолепно одетыми мишенями. Однако показался офицер и несколько британских солдат, с ними я и объяснился. Действительно, они были в центре окружающего движения на Дераа, и, пока мы осматривались, их аэропланы бомбили злосчастного Нури Саида, подъезжавшего к станции. Это было наказание за проигранную скачку из Шейх-Саада: но, чтобы это остановить, я поспешил туда, где генерал Бэрроу инспектировал аванпосты на машине.

Я рассказал ему, что мы провели ночь в городе, и что стрельба, которую он слышал, была стрельбой в воздух. Он был резок со мной; но я не склонен был его щадить, потому что он целые сутки промешкал на водопое у скудных колодцев Ремте, хотя карта показывала ему впереди озеро и реку в Мезерибе, на дороге, по которой бежал враг. Однако ему приказали отправляться в Дераа, туда он и собирался.

Он сказал, чтобы я ехал рядом; но его лошадям не понравился мой верблюд, и генеральский штаб жался к канаве, в то время как я спокойно ехал посреди дороги. Он сказал, что должен поставить в деревне часовых, чтобы держать население в порядке. Я мягко объяснил, что арабы поставили своего военного губернатора. У колодцев он сообщил, что его саперы должны осмотреть насосы. Я ответил, что с радостью приму их помощь. Мы разожгли топки и через час надеемся напоить его лошадей.

Он фыркнул, что мы здесь устроились как дома; на его попечении остается только станция. Я указал, что паровоз движется к Мезерибу (где наш маленький шейх не дал туркам взорвать мост Телль эль Шехаб, который был теперь во владении арабов), и попросил, чтобы его часовым дали инструкции не вмешиваться в работу нашей железной дороги.

У него не было приказов относительно статуса арабов. Эту службу сослужил нам Клейтон, считавший, что мы достойны того, чего сумеем добиться: и вот Бэрроу, который пришел, считая их завоеванным народом, хоть и был ошеломлен моим спокойным заверением, что он мой гость, не мог ничего поделать и должен был примириться с этим. Моя голова в эти минуты работала изо всех сил, чтобы ради нашей общей пользы предупредить те роковые первые шаги, которыми британцы, лишенные воображения, действуя из самых лучших побуждений, обычно лишали уступчивых местных жителей дисциплины, порождаемой ответственностью, и создавали ситуацию, исправление которой требовало нескольких лет волнений, попеременных реформ и бунтов.

Я изучил Бэрроу и был к нему готов. За несколько лет до того он опубликовал свой символ веры в Страх как главное побуждение человека к действиям на войне и в мирное время. Я же теперь считал страх низким и переоцененным мотивом, это средство не могло удерживать свое действие, хоть и возбуждающее, но ядовитое, и каждая его инъекция поглощала все больше от той системы, к которой применялась. Я не собирался вступать в союз с его педантичным убеждением, что людей стоит только запугать, и они поднимутся до небес; лучше было бы нам с Бэрроу разойтись сразу же. Мой инстинкт сразу бы это спровоцировал. Поэтому я был колючим и высокомерным.

Бэрроу сдался, попросив меня найти ему фураж и провиант. И действительно, скоро дела пошли на лад. На площади я показал ему на шелковое знамя Насира, вывешенное на балконе обугленного здания правительства, охраняемое внизу зевающими часовыми. Бэрроу вытянулся и резко отдал честь; одобрительная дрожь прошла по рядам арабских офицеров и солдат.

Вернувшись, мы постарались держать наше самоутверждение в границах политической необходимости. Всем арабам мы внушили, что эти индийские войска — наши гости, и им следует позволять, если не помогать, делать все, что они пожелают. Эта доктрина привела нас к неожиданным последствиям. Из деревни исчезли все цыплята, а три конных ординарца утащили знамя Насира, прельстившись серебряными гвоздями и острием на изящном древке. Вот так проявилось различие между английским генералом, который салютует знамени, и индийским солдатом, который его ворует: что лишний раз поощряло расовую неприязнь арабов к индийцам.

Тем временем мы везде захватывали людей и пушки. Мы считали пленных на тысячи. Некоторых мы препоручали британцам, и те их снова пересчитывали: большинство оседало в деревнях. До Азрака дошли новости о полной победе. Фейсал прибыл день спустя, колонна бронемашин сопровождала его «воксхолл». Он утвердился на станции. Я пришел к нему с докладом о нашей службе: когда рассказ был окончен, в комнате было чуть ли не землетрясение.

Бэрроу, у которого были теперь вода и еда, должен был отлучиться, чтобы встретиться с Шовелем у Дамаска и вместе вступить в город. Он просил нас взять правый фланг, и это мне подходило, потому что там, вдоль Хиджазской дороги, стоял Насир, преграждая путь основному отступлению турок, уменьшая их число постоянными атаками днем и ночью. У меня было еще много работы, и я ждал в Дераа еще одну ночь, наслаждаясь тишиной после того, как ушли войска; поскольку станция стояла на краю открытой равнины, и индийцы бесили меня своей неуместностью. Сущность пустыни была в движении одинокой личности, сына дороги, удаленного от мира не меньше, чем в могиле. Эти войска, как стада медлительных овец, казались недостойными привилегии этих просторов.

Мой дух чувствовал в индийских рядовых что-то хилое и стесненное; склонность ставить себя низко; почти намеренное подобострастие, считаемое достоинством, не похожее на резкую прямоту бедуинов. Обращение британских офицеров со своими солдатами привело в ужас моих охранников, которые прежде никогда не видели личного неравенства.

Я чувствовал здесь людскую несправедливость: и так ненавидел Дераа, что каждую ночь устраивался вместе со своими людьми на старом аэродроме. Рядом с обугленными ангарами мои охранники, переменчивые, как море, по своему обыкновению ссорились, и в эту ночь Абдулла в последний раз принес мне вареный рис в серебряном котелке. Поужинав, я попытался продумать, что ждет впереди, в пустоте; но пустым был мой ум, резкий ветер победы задувал мои мечты, как свечи. Впереди была наша цель, слишком осязаемая; но позади — двухлетние усилия, а невзгоды были забыты или озарены славой. В моей голове звенели названия, каждое со своим эпитетом: Рамм великолепный, блестящая Петра, Азрак уединенный, Батра чистейшая. Но люди изменились. Мягких забрала смерть; и жесткость, обретенная оставшимися, ранила меня.

Сон не шел ко мне, и до рассвета я разбудил Стирлинга и своих водителей, мы вчетвером забрались в «голубой туман», наш «роллс-ройс», и вышли к Дамаску, по грязной дороге, которая сначала была вся в бороздах, а затем ее преградили транспортные колонны и арьергард дивизии Бэрроу. Мы срезали путь к французской железной дороге, старая щебенка которой была для нас чистой, хоть и неровной, тропой, а затем прибавили скорость. В полдень мы увидели знамя Бэрроу у ручья, где он поил лошадей. Моя охрана была поблизости, поэтому я взял своего верблюда и поравнялся с ним. Как и многие убежденные лошадники, он относился к верблюдам с некоторым презрением, и в Дераа высказывал предположения, что мы вряд ли догоним его кавалерию, которая собирается в Дамаск тремя форсированными маршами.

Поэтому, увидев, что я как ни в чем не бывало подъезжаю к нему, он был удивлен и спросил, когда мы покинули Дераа. «Этим утром». Его лицо вытянулось. «Где вы остановитесь на ночь?» «В Дамаске», — весело ответил я и поскакал дальше, нажив очередного врага. Меня несколько мучила совесть за такие шутки, ведь он великодушно отзывался на мои желания; но ставки были высоки, выше, чем он видел, и мне было безразлично, что он подумает обо мне, ведь мы побеждали.

Я вернулся к Стирлингу, и мы поехали дальше. В каждой деревне мы оставляли записки для британских авангардов, сообщая, где мы, и на каком расстоянии от нас враг. Нас со Стирлингом раздражали предосторожности при наступлении Бэрроу: разведчики разведывали пустые долины, оглядывали каждый заброшенный холм, отвлекающие отряды пробирались так осторожно по дружественной местности. Это отражало разницу между нашими уверенными путями и движением на ощупь в ходе нормальной войны.

Осложнений не могло быть до Кизве, где мы должны были встретить Шовеля, и где Хиджазская дорога приближалась к нашему пути. На железной дороге были Насир, Нури Шаалан и Ауда, вместе с племенами; они все еще гнали эту четырехтысячную колонну (на самом деле в ней было тысяч семь), замеченную нашим аэропланом под Шейх-Саадом за три напряженных дня до того. Они бились без отдыха все это время, пока мы расслаблялись.

Подъезжая, мы услышали стрельбу и увидели шрапнель за хребтом справа от нас, где была железная дорога. Скоро появилась голова турецкой колонны, около двух тысяч человек, беспорядочными группами, останавливаясь то и дело, чтобы стрелять из горных орудий. Мы бросились, чтобы опередить их преследователей, наш огромный «роллс», ярко-голубой, выделялся на открытой дороге. Какие-то арабы на лошадях, преследующие турок, подскакали к нам галопом, неуклюже поспешая через оросительные каналы. Мы узнали Насира по его гнедому жеребцу, великолепному животному, еще бодрому после ста миль скачки и боя; а также старого Нури Шаалана, и около тридцати их слуг. Они рассказали нам, что эти немногие — все, что осталось от семи тысяч турок. Руалла отчаянно нападали на оба фланга, а Ауда абу Тайи в это время ускакал за Джебель Маниа, чтобы собрать вальд-али, его друзей, и поджидал там эту колонну, которую они надеялись загнать через холмы в его засаду. Неужели наше появление наконец означает помощь?

Я сказал им, что войска британцев идут прямо за нами. Если бы они смогли задержать врага всего на час… Насир глянул вперед и увидел поместье, окруженное стенами и деревьями, на краю равнины. Он обратился к Нури Шаалану, и они поспешили туда, чтобы задержать турок.

Мы отъехали на три мили назад, к ведущим индийцам, и рассказали их старому, угрюмому полковнику, какой подарок приготовили им арабы. Он явно был недоволен, что придется разрушать прекрасный порядок его строя, но наконец выделил эскадрон и послал их не спеша через равнину к туркам, которые обратили в их сторону свои пушки. Один-два снаряда взорвались почти рядом с колоннами, и тогда, к нашему ужасу (ведь Насир подвергал себя опасности, надеясь на смелую помощь) полковник приказал отступать и быстро вернуться на дорогу. Стирлинг и я бешеными скачками ринулись вниз и стали упрашивать его не бояться горных орудий, которые сейчас не опаснее ракетницы: но ни доброта, ни гнев не заставили старика сдвинуться с места. В третий раз мы рванули назад по дороге в поисках вышестоящей инстанции.

Адъютант сказал нам, что здесь генерал Грегори. Мы возблагодарили его, Стирлинг чуть не плакал от профессиональной гордости и стыда за дурное управление. Мы затянули нашего друга в машину и нашли его генерала, которому одолжили нашу машину, чтобы майор бригады мог отдать срочный приказ кавалерии. Посыльный понесся назад, к конной артиллерии, которая появилась первой, как только последний луч света исчез вверху на холме и затерялся на его вершине, среди облаков. Появилась добровольческая часть из Миддльсекса и пробивалась среди арабов, преследуя турок с тыла, и, когда спустилась ночь, мы увидели падение врага, который, покинув свои пушки, транспорт, все свое имущество, хлынул вверх по горной седловине туда, где были два пика Мании, чтобы скрыться, как они надеялись, в безлюдную пустыню.

Однако в этой безлюдной пустыне был Ауда, и этой ночью, в своей последней битве, старик убивал и убивал, грабил и захватывал, пока рассвет не завершил все. Таков был конец Четвертой армии, которая два года была нам преградой.

Счастливая бодрость Грегори воодушевила нас, чтобы встретиться с Насиром. Мы поехали в Кизве, где договорились встретиться с ним до полуночи. За нами пришли индийские войска. Мы искали уединенного места; но везде были уже тысячи людей.

Движение в перекрестных потоках среди такого количества переполненных умов влекло меня беспокойно блуждать, подобно им. В ночи нельзя было разглядеть, какого цвета у меня кожа. Я мог ходить, где угодно, неприметным арабом; и я странным образом был одинок, оказавшись среди своих сородичей, но отрезанный от них. Персонал наших бронемашин был для меня личностями — их было мало, и наше товарищество было долгим, и они сами за эти месяцы, под пылающим солнцем и задиристым ветром, приобрели выработанную и отточенную индивидуальность. Среди этой толпы неопытной солдатни, британцев, австралийцев и индийцев, они были такими же непохожими и робкими, как я, отличаясь и по грязи, потому что неделями носили свою одежду; потная и поношенная, она прилипала к ним, и становилась скорее обрывками, чем укрытием.

Но эти, другие, были действительно солдатами, новичками после двух лет вольности. И снова мне пришло в голову, что тайное назначение униформы — сделать толпу плотной, наполненной достоинством, безличной, придать ей единство и подтянутость, как будто выпрямить всем спины. Эта ливрея смерти, ограждавшая ее носителей от обычной жизни, была знаком, что они продали свою волю и свое тело Государству: завербовались на службу, не менее презренную от того, что начало ее было добровольным. Кто-то из них следовал необузданному инстинкту: кто-то голодал: другие жаждали блеска, воображаемой красоты военной жизни: но из всех добивались своего только те, кто искал способа опуститься, ибо для мирного взгляда они были ниже человеческого достоинства. Только похотливых женщин могла возбуждать их обтягивающая одежда; и солдатское жалованье — это не средства к существованию, как для рабочих, а карманные деньги, которые разумнее всего, по-моему, потратить на то, чтобы напиться и забыться.

Над осужденными тяготеет насилие. Рабы могут стать свободными, если могут, в своих намерениях. Но солдат сдает внаем своему владельцу двадцатичетырехчасовое использование своего тела и единоличное управление своим умом и страстями. Осужденный вправе ненавидеть власть, приговорившую его, и все человечество в придачу, если у него хватит ненависти: но унылый солдат — плохой солдат, и даже вовсе не солдат. Его привязанности должны быть наемными фигурами на шахматной доске короля.

Странная власть войны — она делает нашим долгом самоуничижение! Эти австралийцы, бесцеремонно толкавшие меня с грубыми шутками, сбросили вместе с цивильной одеждой половину своей цивилизованности. Они властвовали этой ночью, слишком самоуверенные, чтобы осторожничать: и все же — когда они лениво расхаживали, их гибкие тела состояли из сплошных изгибов, ни одной прямой линии, но глаза были постаревшими и разочарованными — и все же я чувствовал, что они неуравновешенны, мелки, подвержены инстинктам; все время готовятся совершить что-нибудь великое; в них была беспокоящая гибкость клинков, наполовину вынутых из ножен. Беспокоящая: но не устрашающая.

Английские парни не были подвержены инстинктам, не были небрежными, как австралийцы, они держались с медлительной, почти робкой осторожностью. Они были аккуратными в одежде, тихими и застенчиво ходили парами. Австралийцы стояли группами и ходили поодиночке; британцы разбивались по двое, в холостяцкой дружбе, выражавшей общий уровень рядовых, общность их армейских одежд. Они называли это «держаться вместе»: побуждение военного времени — хранить меж четырех ушей мысли, достаточно глубокие, чтобы ранить.

Вокруг солдат слонялись арабы: люди из другой сферы, и важно оглядывали их. Мой извращенный долг приговорил меня к ссылке среди них на два года. В эту ночь я был ближе к ним, чем к войскам, и не мог принять это чувство, потому что стыдился его. Ощущение их непохожести, смешанное с тоской по дому, обостряло мои способности и подпитывало мою неприязнь; я уже не просто видел различия во внешности, слышал различия языка, но научился различать даже запах: тяжелый, стойкий, кислый запах сухого пота и хлопка среди толпы арабов и грубый запах английских солдат; горячие испарения массы людей в шерстяной одежде, пропахшей мочой, едкий, острый, удушливый, аммиачный запах горячего керосина.

Наша война была закончена. Даже несмотря на то, что мы проспали эту ночь в Кизве, так как арабы рассказали нам, что дороги опасны, и мы не горели желанием глупо умирать в темноте у ворот Дамаска. Для азартных австралийцев кампания была гонкой, а Дамаск — финишным столбом; но в действительности мы все были подчинены Алленби, и победа логически вытекала единственно из его гения и из усилий Бартоломью.

Их тактический план предусматривал, что следует поставить австралийцев к северу и к западу от Дамаска, поперек рельсов, прежде чем южная колонна вступила бы в город, и мы, арабские вожди, ожидали более медлительных британцев еще и потому, что Алленби никогда даже не спрашивал, будут ли его приказы выполнены нами. Его власть заключалась в спокойной убежденности, что он получит настолько совершенное подчинение, насколько будет доверять людям.

Он надеялся, что мы будем здесь, у входа, отчасти — потому, что знал, насколько больше, чем обычный трофей, значит для арабов Дамаск: отчасти — из соображений безопасности. Движение Фейсала сделало вражескую страну дружественной для союзников, когда они наступали, конвои могли передвигаться без эскорта, городами можно было управлять без гарнизонов. Окружая Дамаск, австралийцы могли вынужденно, вопреки приказам, вступить в город. Если бы кто-нибудь стал им сопротивляться, это испортило бы все будущее. Нам была дана одна ночь, чтобы жители Дамаска смогли принять Британскую армию как союзников.

Это означало переворот в поведении, если не в мышлении; но дамасский комитет Фейсала за месяцы до того готовился принять бразды правления после крушения турок. Мы должны были только наладить с ними связь, сообщить им о движениях союзников и о том, что требуется от них. Поэтому, когда сгустилась темнота, Насир послал всадников руалла в город, чтобы найти Али Ризу, председателя нашего комитета, или Шукри эль Айюби, его помощника, рассказать им, что утром в их распоряжении будет подкрепление, если они сразу создадут правительство. Фактически это было сделано в четыре утра, прежде чем мы начали действия. Али Риза отсутствовал, в последний момент турки поставили его командовать отступлением своей армии от Галилеи перед Шовелем: но Шукри нашел неожиданную поддержку со стороны алжирских братьев, Мохаммеда Саида и Абд эль Кадера. С помощью их приближенных арабский флаг появился на городской палате, когда последние эшелоны немцев и турок маршировали мимо. Говорят, что идущий последним генерал иронически отдал ему честь.

Я убедил Насира не входить в город. Это будет ночь смятения, и для его достоинства будет лучше, если он спокойно вступит на рассвете. Они с Нури Шааланом задержали второй корпус руалла на верблюдах, вышедший со мной из Дераа этим утром, и послали их вперед, в Дамаск, поддержать шейхов руалла. Так к полуночи, когда мы отправились отдыхать, у нас было четыре тысячи вооруженных людей в городе.

Я хотел спать, потому что назавтра мне предстояла работа; но не мог. Дамаск был вершиной двух лет наших сомнений, и мой ум отвлекали обрывки всех идей, что были использованы или отвергнуты в это время. К тому же в Кизве было душно, стояли испарения от слишком многих деревьев, слишком многих растений, слишком многих людей: микрокосм переполненного мира, что ждал впереди.

Оставляя Дамаск, немцы подожгли полевые склады и склады боеприпасов, поэтому через каждые несколько минут нас оглушали взрывы, от вспышек которых небо белело пламенем. Земля, казалось, сотрясалась с каждым таким разрывом; мы поднимали глаза к северу и видели, как бледное небо вдруг пронзали снопы желтых искр, когда снаряды, подброшенные на огромную высоту из каждого взрывающегося магазина, поочередно взрывались, как пучки ракет. Я повернулся к Стирлингу и прошептал: «Дамаск горит», — с болью думая о том, что платой за свободу будет великий город, обращенный в руины.

Когда пришел рассвет, мы приблизились к вершине хребта, стоявшего над городом-оазисом, боясь взглянуть на север и увидеть развалины; но вместо этого, среди безмолвных садов, в зеленых пятнах дрожащего речного тумана лежал город, прекрасный, как всегда, подобный жемчужине под утренним солнцем. О ночной сумятице напоминал только плотный, высокий столб дыма, поднимавшийся угрюмой чернотой над складом Кадема, вокзала Хиджазской дороги.

Мы проехали в машине по прямой дороге, защищенной стеной, через орошаемые поля, на которых крестьяне только что начали трудовой день. Галопом с нами поравнялся всадник, увидев наши головные платки в машине, весело поздоровался, держа в руке кисть желтого винограда: «Добрые вести: Дамаск приветствует вас». Он прибыл от Шукри.

Насир был прямо за нами; мы доставили ему известия, чтобы его вступление было почетным, он заслужил это в пятидесяти битвах. Рядом с Нури Шааланом, в последний раз он заставил свою лошадь перейти на галоп и исчез на длинной дороге в облаке пыли, неохотно висевшем в воздухе среди брызг воды. Чтобы дать ему начать как следует, мы со Стирлингом нашли небольшой ручей, холодный на глубине крутого дна. Там мы остановились помыться и побриться.

Какие-то индийские солдаты углядели нас, нашу машину, оборванные армейские шорты и мундир водителя. Я был полностью в арабском платье; Стирлинг, не считая головного убора, выглядел военным офицером британского штаба. Сержант, тупой и несдержанный, решил, что взял нас в плен. Освободившись из-под его ареста, мы рассудили, что должны идти за Насиром.

Довольно спокойно мы проехали по длинной улице к зданию правительства на берегу Барады. Дорога была забита людьми, которые выстраивались у обочины, на дороге, высовывались из окон, стояли на балконах, на крышах. Многие плакали, некоторые слабо аплодировали, самые смелые выкрикивали наши имена: но в основном они глядели, глядели, и глаза их сияли радостью. Движение, как долгий вздох, от ворот до центра города, отмечало нам путь.

В палате дела обстояли иначе. Ступени были заполнены волнами людей: они вопили, обнимались, плясали, пели. Толпа пробила нам дорогу в вестибюль, где были сияющий Насир и Нури Шаалан, они сидели. Окружая их с двух сторон, стояли Абд эль Кадер, мой давний враг, и Мохаммед Саид, его брат. Я онемел от изумления. Мохаммед Саид выскочил вперед и прокричал, что они, внуки Абд эль Кадера, эмира, вместе с Шукри эль Айюби из рода Саладина, вчера сформировали правительство и объявили Хуссейна «королем арабов», перед лицом присмиревших турок и немцев.

Пока он витийствовал, я обернулся к Шукри, который не был государственным мужем, но был любим народом, почти мученик в его глазах после того, что он претерпел от Джемаля. Он рассказал мне, что оба алжирца, одни во всем Дамаске, стояли за турок, пока не увидели их бегство. Затем со своими соотечественниками они ворвались в комитет Фейсала, на его секретное заседание, и грубо захватили власть.

Они были фанатиками, идеи их были теологическими, а не логическими. Я обратился к Насиру, собираясь через его посредство пресечь их дерзость с самого начала; но нас отвлекли. Воющая толпа вокруг нас разделилась, как будто ее прорезало лезвие, распалась направо и налево среди сломанных стульев и столов. И сразу трубой взревел знакомый оглушительный голос, заставив всех замереть на месте.

На пустом пространстве оказались Ауда абу Тайи и Султан эль Атраш, вождь друзов, вцепившись друг в друга. Их приближенные рванулись вперед, а я бросился их разнимать, столкнувшись с Мохаммедом эль Дейланом, полным тех же намерений. Вместе мы расцепили их и заставили Ауду отступить на шаг, в то время как Хуссейн эль Атраш втолкнул более легкого Султана в толпу и увлек в боковую комнату.

Ауда был слишком ослеплен гневом, чтобы быть в здравом уме. Мы доставили его в большой зал здания, необъятную, помпезную, раззолоченную комнату, тихую, как могила, так как все двери, кроме нашей, были заперты. Мы втолкнули его в кресло, где он с пеной на губах кричал в припадке, пока голос его не сорвался; его тело выгибалось и дергалось, руки судорожно хватались за любое ближайшее оружие, лицо набухло кровью, голова была непокрыта, и длинные волосы закрывали глаза.

Султан первым напал на старика, и неуправляемый дух Ауды, всю жизнь опьяненного вином своеволия, рвался смыть оскорбление кровью друзов. Пришел Заал с Хабзи, и четверо-пятеро из нас вместе укрощали его: но прошло полчаса, прежде чем он достаточно успокоился, чтобы нас слышать, и еще полчаса — до того, как он пообещал оставить свое требование удовлетворения на три дня в руках Мохаммеда и моих. Я вышел и велел убрать Султана эль Атраша из города как можно скорее, а затем стал искать Насира и Абд эль Кадера, чтобы привести в порядок их правительство.

Их не было. Алжирцы убедили Насира зайти к ним в дом освежиться. Это было нам на руку, потому что были более срочные общественные дела. Нам следовало доказать, что старые времена кончились, и у власти национальное правительство; для этого Шукри, как действующий губернатор, был бы лучшим моим орудием. Поэтому мы отправились на «голубом тумане», чтобы показать себя, и возвышение Шукри во власть само по себе было для горожан знаменем революции.

Когда мы вышли в город, нас приветствовал народ на мили вокруг: раньше были сотни, теперь — тысячи. Каждый мужчина, женщина и ребенок в этом городе с населением в четверть миллиона душ, казалось, вышли сегодня на улицы, ожидая только вспышки нашего появления, чтобы их души воспламенились. Дамаск сходил с ума от радости. Мужчины в знак приветствия срывали с голов фески, женщины — покрывала. Жители швыряли цветы, ткани, ковры на дорогу перед нами: их жены наклонялись через перила балконов, крича от радости, и обливали нас из ковшиков благовониями.

Нищие дервиши взяли на себя роль глашатаев, они бежали спереди и сзади, завывая и царапая себя в неистовстве; а сквозь выкрики и пронзительные вопли женщин пробивалась волна ревущих мужских голосов, скандирующих: «Фейсал, Насир, Шукри, Оренс», которая начиналась здесь, катилась по площадям, вдоль по рынку, по длинным улицам, к Восточным воротам, вокруг стены, и назад, в Мейдан; и вырастала стеной крика вокруг нас, у крепости.

Мне рассказали, что Шовель на подходе; наши машины встретились у южной окраины. Я описал возбуждение в городе, и что наше новое правительство не может до следующего дня гарантировать административную службу, но завтра я буду ждать его, чтобы обсудить его и мои нужды. Тем временем я принял на себя ответственность за общественный порядок, только просил его не впускать своих людей, ведь сегодняшней ночью городу предстоит такой карнавал, какого здесь не видели шестьсот лет, и это гостеприимство может подорвать их дисциплину.

Шовель неохотно последовал моему совету, моя уверенность одержала верх над его сомнениями. Как и Бэрроу, он не имел инструкций, что делать с захваченным городом, и, когда мы вступили во владение, сознавая свой путь, ясную цель, подготовленные процессы и средства, которые есть в нашем распоряжении, ему не оставалось ничего иного, как позволить нам продолжать. Годвин, начальник его штаба, выполняющий техническую работу, как солдат, был в восхищении, что не он отвечает за гражданское правительство. Его заступничество подкрепило мои уверения.

На самом деле их подкрепили следующие же слова Шовеля, в которых он просил позволения лично объехать вокруг города. Я дал ему позволение с такой радостью, что он спросил, будет ли ему уместно официально вступить с войсками в город утром. Я сказал — конечно, и мы немного обсудили маршрут. Мне пришло в голову, как были обрадованы наши люди в Дераа, когда Бэрроу отдал честь их знамени — и я привел этот случай как пример, которому неплохо было бы последовать, проходя мимо городской палаты. Это была с моей стороны случайная мысль, но он увидел в этом смысл: и серьезную ответственность, если отдаст честь какому-либо флагу, кроме британского. Я хотел скорчить рожу над его причудой: но вместо этого любезно составил ему компанию, усматривая равную сложность, если он пройдет мимо арабского флага, нарочито не замечая его. Мы запнулись на этой проблеме, а вокруг радостная, ничего не подозревающая толпа приветствовала нас. В качестве компромисса я предложил оставить в покое палату и придумать другой маршрут, скажем, мимо почтамта. Я сказал это в насмешку, поскольку терпение у меня кончалось; но он принял это всерьез, как ценную мысль; и в ответ решил сделать уступку ради меня и арабов. Вместо «вступления в город» он предпримет «проход через город»: то есть будет находиться не в середине, а во главе войска; или наоборот, я не запомнил или не расслышал. Мне было все равно, хоть бы он полз под своим войском, летел над ним по воздуху или разорвался бы надвое, чтобы одновременно быть в обоих местах.

Пока мы обсуждали церемониальные тонкости, каждого из нас ждала куча работы, внутренней и внешней. Было досадно разыгрывать подобную роль: а потом, выигранная игра в роли захватчика оставила во мне противный привкус, испортивший мне вступление в город не меньше, чем я испортил его Шовелю. Легкие птицы обещаний, так свободно рассылаемые нами по Аравии, когда Англия была в нужде, теперь, к ее смущению, возвращались обратно. Однако курс, который я наметил для нас, на поверку оказывался правильным. Еще двенадцать часов, и мы будем в безопасности, а арабы — на такой сильной позиции, что смогут, протянув руку сквозь неразбериху и алчность политиков, удержать от нас свою сладкую добычу.

Мы пробрались назад в палату, чтобы вступить в схватку с Абд эль Кадером, но он до сих пор не вернулся. Я послал за ним, за его братом и за Насиром; и получил отрывистый ответ, что они спят. Мне бы тоже поспать не мешало; но вместо этого четверо-пятеро из нас перекусили в вычурном зале, сидя на золотых покосившихся стульях вокруг золотого стола, тоже с неприлично покосившимися ножками.

Я объяснил и рассказал посланнику, что собираюсь делать. Он исчез, и через несколько минут вошел родич алжирцев, очень встревоженный, и сказал, что они идут. Это была неприкрытая ложь, но я ответил, что это хорошо, ведь еще полчаса — и мне придется собрать британские войска и присматривать за ними как следует. Он торопливо убежал; и Нури Шаалан спокойно спросил, что я собираюсь делать.

Я сказал, что смещу Абд эль Кадера и Мохаммеда Саида, чтобы до прихода Фейсала назначить на их место Шукри; и сделаю это тактично, потому что мне было отвратительно оскорблять чувства Насира, и у меня не хватило бы сил, если бы мне противостояли. Он спросил — разве англичане не придут? Я ответил: «Конечно, придут», но беда была в том, что потом они могли не уйти. Он немного подумал и сказал: «Руалла в твоем распоряжении, если ты сделаешь все, что собираешься, и сделаешь быстро». Без промедления старик вышел собрать для меня свое племя. Алжирцы пришли на встречу со своими охранниками и с жаждой убийства в глазах; но по пути увидели множество угрюмых соплеменников Нури Шаалана; Нури Саид и его регулярные войска на площади; а внутри моя беспокойная охрана прогуливалась по вестибюлю. Они ясно увидели, что игра окончена: но встреча была бурной.

Силой полномочий, данных мне как посланнику Фейсала, я объявил их гражданское правительство Дамаска смещенным и назвал Шукри-пашу Айюби действующим военным губернатором. Нури Саид назначался комендантом войск; Азми — генерал-адъютантом;, Джемиль — начальником общественной безопасности. Ответ Мохаммеда Саида был язвительным — он заклеймил меня как христианина и англичанина, призвав Насира утвердить себя.

Бедный Насир, которому было очень не по себе, мог только сидеть и бессильно смотреть на ссору своих друзей. Абд эль Кадер вскочил и стал обливать меня ядовитой бранью, распаляя себя до белого каления. Его мотивы были догматическими, иррациональными: и я не прислушивался к ним. Это взбесило его еще больше: внезапно он прыгнул вперед, выхватив кинжал.

Как молния, Ауда оказался рядом с ним, старик ощетинился яростью, которую удалось подавить утром, и рвался в бой. Для него было бы счастьем разорвать кого-нибудь в клочья, на этом самом месте, собственными ручищами. Абд эль Кадер был укрощен, и Нури Шаалан положил конец препирательствам, сообщив собранию (а собрание было огромным и разъяренным), что руалла на моей стороне, и больше вопросов не было. Алжирцы встали и удалились из зала в высокую башню. Меня убеждали, что их следует схватить и застрелить; но я не мог заставить себя бояться их злости, а также подать арабам пример предупредительного убийства как части политики.

Мы перешли к работе. Нашей целью было арабское правительство с достаточно обширными и местными корнями, чтобы обратить к делу энтузиазм и самопожертвование восставших, переведенные в термины мирного времени. Нам пришлось оставить в стороне некоторых из прежних личностей-пророков, на фундаменте, способном выдержать те девяносто процентов населения, что были слишком устойчивыми для восстания, и на их устойчивости должно было теперь покоиться новое государство.

Повстанцы, особенно победившие повстанцы, неизбежно являются плохими подчиненными и еще худшими правителями. Печальным долгом Фейсала было избавиться от своих боевых товарищей и заменить их элементами, которые были больше всего полезны турецкому правительству. Насир был слишком в малой степени политическим философом, чтобы почувствовать это. Нури Саид знал это, знал и Нури Шаалан.

Они быстро собрали ядро штаба и выступили вперед командой. История говорила, что следует предпринять обыденные шаги: назначения, канцелярия и департаментский распорядок. Сперва — полиция. Были выбраны комендант и помощники: распределены участки: временная оплата, ордера, униформа, функции. Машина заработала. Затем пришла жалоба на водоснабжение. Водопроводная труба была испорчена из-за трупов людей и животных. Инспекторат вместе с рабочими отрядами решил эту проблему. Были набросаны указания на случай чрезвычайной ситуации.

День все тянулся, люди были на улицах, мятежные. Мы выбрали инженера для руководства электростанцией, настаивая, чтобы любой ценой город был этой ночью освещен. Возобновление света на улицах было бы самым значительным доказательством того, что пришел мир. Это было сделано, и этому сияющему покою был многим обязан порядок в первый вечер победы; хотя наша новая полиция была исполнена рвения, и важные шейхи из многих кварталов помогали в их дозоре.

Затем — санитария. Улицы были полны мусора от разбитой армии, брошенных тележек и машин, грузов, материалов, трупов. Тиф, дизентерия и пеллагра[128] свирепствовали среди турок, и, когда я проезжал по улицам, в каждой тени умирали страдальцы. Нури подготовил отряды уборщиков, чтобы провести первую чистку забитых дорог и открытых мест, распределил своих врачей по госпиталям, обещая на следующий день лекарства и пищу, если они найдутся.

Далее, пожарная бригада. Местные машины были разбиты немцами, и армейские склады боеприпасов все еще горели, угрожая всему городу. Бросили клич в поисках механиков; и обученные люди, призванные на службу, были посланы локализовать возгорание. Теперь тюрьмы. Стража и заключенные исчезли из них одновременно. Шукри обратил это в нашу пользу, объявив гражданскую, политическую и военную амнистию. Граждан следовало разоружить — или, по крайней мере, убедить не носить винтовок. Средством к этому была прокламация, за которой последовали добродушные шутки, соединенные с деятельностью полиции. Это помогло нам сделать все, не вызвав злобы, в три-четыре дня.

Общественные работы. Бедняки целыми днями почти голодали. Было организовано распределение поврежденной пищи из армейских складов. После этого продовольствие следовало обеспечить в целом. Столица через два дня могла быть охвачена голодом: в Дамаске припасов не было. Наладить временное снабжение из ближних деревень было просто, если бы мы восстановили доверие, обеспечили охрану дорог и заменили вьючных животных, которых забрали турки, другими, из числа захваченных. На содействие британцев рассчитывать не следовало. Мы расстались с собственными животными, нашим армейским транспортом.

Налаживание продовольственного обеспечения требовало железной дороги. Стрелочников, машинистов, кочегаров, рабочих, железнодорожников требовалось найти и немедленно нанять. Затем телеграф: младший персонал был в нашем распоряжении: директоров надо было найти, а также выслать рабочих на линию, чтобы починить систему. Почта могла день-два подождать: но квартиры для нас и для британцев были срочным делом: а также возобновление торговли, открытие лавок, и как следствие, рынок и приемлемое денежное обращение.

Денежное обращение было в ужасном состоянии. Австралийцы нахватали миллионы турецких банкнот, единственных, что были в ходу, и обесценили их до нуля, швыряясь ими направо и налево. Один солдат дал банкноту в пятьсот фунтов парню, который три минуты подержал его лошадь. Янг попробовал свою руку в том, чтобы поддержать обращение последними остатками нашего золота из Акабы; но надо было установить новые цены, включив печатный станок; и едва с этим справились, возникла потребность в газете. К тому же, как преемники турецкого правительства, арабы должны были поддерживать его отчетность о налогах и собственности: а также реестр населения. А старые служащие в это время участвовали в триумфальном празднестве.

Реквизиции имущества осаждали нас, а мы были еще полуголодными. У Шовеля не было фуража, зато было сорок тысяч лошадей, которых надо было кормить. Если ему не прибудет фураж, он отправится его искать, и вновь зажженная свобода будет задута, как спичка. Статус Сирии зависел от удовлетворения его нужд: а мы не могли ожидать большой благосклонности от его суда.

В общем, вечер был занятой. Мы достигли очевидной цели, делегировав управленческую работу (слишком часто, среди нашей спешки, в недостойные руки) и резко сократив эффективность. Учтивый Стирлинг, даровитый Янг и быстрый Киркбрайд как нельзя лучше прикрывали открытую властность арабских офицеров.

Нашей целью был скорее фасад, чем завершенное здание. Дела шли так бешено и так хорошо, что, когда я покинул Дамаск четвертого октября, у сирийцев было de facto свое правительство, продержавшееся два года без помощи иностранцев, в захваченной стране, опустошенной войной, вопреки противодействию важных составляющих среди союзных сил.

Позже я сидел один в комнате, работая и продумывая твердый путь, насколько позволяли воспоминания лихорадочного дня, муэдзины начали воссылать призывы к последней молитве во влажной ночи, над огнями праздничного города. Один, звучным голосом, особенно приятным, взывал над моим окном с ближайшей мечети. Я поймал себя на том, что невольно разбираю его слова: «Един Бог велик; свидетельствую, что нет богов, кроме Бога, и Мохаммед пророк его. Придите на молитву; придите под защиту. Един Бог велик; нет бога — кроме Бога».[129]

В завершение он понизил голос на два тона, почти до разговорной речи, и мягко добавил: «И Он очень добр сегодня к нам, о народ Дамаска!» Шум утих, как будто каждый внял призыву к молитве в эту первую ночь их совершенной свободы. И тогда мое воображение среди этой ошеломляющей тишины показало мне мое одиночество и недостаток разума в этом порыве: поскольку лишь для меня из всех, услышавших эти слова, событие было печальным, и слова не имели смысла.

Дрожащий житель города разбудил меня со словами, что Абд эль Кадир готовит бунт. Я послал к Нури Саиду, радуясь, что алжирский глупец сам роет себе яму. Он созвал своих людей, объявил им, что все эти шерифы — всего лишь английские ставленники, и заклинал их нанести удар во имя религии и халифа, пока еще не поздно. Они, простые прихлебатели, в которых въелась привычка к послушанию, последовали его словам и готовили нам войну.

Друзы, запоздалые услуги которых я этой ночью резко отказался вознаграждать, вняли ему. Это были сектанты, которым не было дела ни до ислама, ни до халифа, ни до турок, ни до Абд эль Кадера: но бунт против христиан означал поживу и, возможно, погромы среди маронитов. Поэтому они схватились за оружие и принялись крушить открытые лавки.

Мы до этого момента сдерживались, потому что не были настолько многочисленны, чтобы отбросить наше превосходство в оружии и драться в темноте, где равны дурак и настоящий мужчина. Но когда наметился рассвет, мы двинули людей в верхний пригород и вытеснили бунтовщиков к прибрежным районам в центре города, где улицы пересекали мосты, и легко было удержать контроль.

И тогда мы увидели, как ничтожна была проблема. Нури Саид прикрывал выступление отрядами пулеметчиков, которые длинной очередью заградили путь и притиснули мятежников к пустым стенам. К ним загнали их наши отряды по расчистке. Ужасный шум заставил друзов побросать награбленное и обратиться в бегство по боковым улицам. Мохаммед Саид, не такой храбрый, как его брат, был взят в своем доме и заключен в городской палате. У меня снова чесались руки расстрелять его, но я ждал, пока у нас не окажется второй.

Однако Абд эль Кадер скрылся в глубь страны. В полдень все было кончено. Когда дело начиналось, я связался с Шовелем, который сразу предложил свои войска. Я поблагодарил его и попросил, чтобы второй отряд кавалерии был у турецких бараков (на ближайшем посту) и стоял, ожидая вызова; но сражение было слишком мелким, чтобы их вызывать.

Самые громкие последствия все это имело среди журналистов в гостинице, стена которой послужила одной из преград. Им не довелось еще как следует окунуть свои перья в кровь за всю кампанию, которая летела быстрее, чем их машины; но вот Бог послал происшествие прямо под окна их спален, и они писали и телеграфировали, пока Алленби в Рамле не встревожился; он направил мне их депешу, в которой были помянуты две балканские войны и пять армянских боен, но автор не мог припомнить мясорубки, подобной сегодняшней: улицы были вымощены трупами, по канавам бежала кровь, и разбухшая от крови Барада[130] окрасила в багровый цвет все городские фонтаны! В ответ я послал список жертв, насчитывающий пять убитых и десять раненых, с указанием ранений. Трое из этих жертв пали от беспощадного револьвера Киркбрайда.

Друзы были изгнаны из города, оставив лошадей и винтовки в руках жителей Дамаска, которых мы поставили на случай тревоги в охранные патрули. Они придали городу воинственный вид, патрулируя до полудня, когда все снова успокоилось, и уличное движение восстановилось; и разносчики снова повезли свои сладости, ледяные напитки, цветы и маленькие хиджазские флажки.

Мы вернулись к организации общественных служб. Лично для меня забавным событием стал официальный вызов от испанского консула, лощеной англоговорящей персоны, который представился поверенным в делах семнадцати наций (включая всех сражавшихся, кроме турок) и тщетно искал легитимно утвержденные власти в городе.

За обедом доктор-австралиец умолял меня ради человечности обратить внимание на турецкий госпиталь. Я окинул в уме три наших госпиталя, военный, гражданский и при миссии, и сказал ему, что о них заботятся, насколько позволяют наши средства. Арабы не могут приготовить лекарства, и Шовель тоже не может нам их дать. Врач настаивал, описывая огромное число мерзостных помещений без единого офицера-медика или дежурного, набитых мертвыми или умирающими; в основном дизентерия, но, по меньшей мере, есть случаи брюшного тифа, и остается только надеяться, что нет сыпного тифа или холеры.

По его описанию я узнал турецкие бараки, занятые двумя австралийскими отрядами городского резерва. Там, где часовые у ворот? Да, сказал он, именно там, но там полно больных турок. Я пришел туда и вступил в переговоры с часовыми, которым показалось подозрительным, что я пришел один и пешком. Им дали приказ держать местных жителей отсюда подальше, а то как бы они не перебили пациентов — полное непонимание того, как арабы ведут войну. Наконец моя английская речь помогла мне пройти мимо небольшой будки, где в саду были две сотни несчастных пленных, истощенных и в отчаянии.

Я крикнул сквозь массивную дверь барака в пыльный гулкий коридор. Никто не ответил. Огромный заброшенный двор, наполненный солнцем, был запущен и завален мусором. Часовой сказал мне, что тысячи пленных отсюда вчера ушли в лагерь за городом. С тех пор никто не входил и не выходил. Я прошел к дальнему проходу, слева от которого был коридор, закрытый ставнями, черный после ослепительного солнца оштукатуренного двора.

Я шагнул и почувствовал тошнотворную вонь: и, когда мои глаза привыкли к темноте, увидел тошнотворное зрелище. Каменный пол был покрыт мертвыми телами, лежащими в ряд, кто-то в полной форме, кто-то в нижнем белье, кто-то совсем голый. Их было, кажется, около тридцати, и по ним ползали крысы, прогрызавшие в их толще влажные красные дорожки. Несколько трупов были почти свежими, может быть, однодневной или двухдневной давности: другие, видимо, были здесь долго. Плоть некоторых вздулась и была желто-сине-черной. Многие уже распухли вдвое или втрое, их раздутые головы скалились черными ртами сквозь челюсти, заросшие щетиной. У кого-то самые мягкие части отвалились. Некоторые трупы были открытые и жидкие от разложения.

За ними виднелась огромная комната, из которой мне послышался стон. Я пробрался к ней по мягкому ковру тел, одежда на которых, желтая от испражнений, сухо потрескивала у меня под ногами. Внутри палаты воздух был сырой и застоявшийся, и одетый батальон на переполненных кроватях лежал так тихо, что я подумал — они тоже мертвы. Они застыли на зловонных тюфяках, жидкие экскременты с которых капали и застывали на цементном полу.

Я прошел немного между их рядами, придерживая свою белую одежду, чтобы не запачкать босые ноги в лужах: когда внезапно услышал вздох и резко повернулся, встретив открытые слезящиеся глаза человека, протянувшего ко мне руки; искривленные губы его шелестели: «Аман, аман» (пощады, пощады, сжальтесь). По палате прошла коричневая волна, когда некоторые попытались поднять руки, и слабый шорох, как от опадающих листьев, когда они бессильно роняли их обратно на кровати.

Ни один из них не был в силах говорить, но что-то вызвало у меня смех от этого одновременного шепота, как по команде.

Несомненно, все последние два дня им предоставлялся случай повторить эту мольбу, каждый раз, когда любопытный солдат заглядывал в их зал и уходил.

Я побежал через арку в сад, по которому австралийцы были размещены рядами, и потребовал у них отряд рабочих. Они отказали. Инструменты? У них нет. Врачи? Заняты. Пришел Киркбрайд; наверху, как мы слышали, были турецкие врачи. Мы вломились в дверь и нашли семь человек в ночных халатах, сидящих на неприбранных кроватях в большой комнате и кипятивших кофе. Мы быстро им внушили, что следует разделить живых и мертвых и подготовить мне через полчаса список их номеров. Могучее телосложение и тяжелые сапоги Киркбрайда помогали ему наблюдать за этой работой, а я тем временем пришел к Али Риза-паше и попросил его выделить нам одного из четырех армейских врачей.

Когда он пришел, мы собрали пятьдесят самых пригодных пленных в будке в качестве рабочего отряда. Мы купили печенья и накормили их: потом вооружили турецкими инструментами и поставили копать общую могилу на заднем дворе. Австралийские офицеры запротестовали, утверждая, что это место не годится, от него пойдет запах и вынудит их покинуть сад. Я резко ответил, что, дай-то Бог, так оно и будет.

Было жестоко заставлять работать таких изнуренных и больных людей, как наши несчастные турки, но в спешке не было выбора. Под пинками и ударами своих сержантов, готовых служить победителям, они наконец стали послушны. Мы начали работу с углубления в шесть фунтов с одной стороны сада. Эту яму мы попытались углубить, но внизу был цемент, и тогда я сказал, что достаточно расширить края. Рядом была негашеная известь, которая покрыла бы тела как следует.

Доктор сообщил, что у нас пятьдесят шесть мертвых, двести умирающих, семьсот больных вне опасности. Мы составили отряд — носить на носилках трупы, из них некоторые было легко поднимать, другие приходилось собирать по кускам на лопаты. Носильщикам едва хватало сил на работу; прежде чем все закончилось, мы прибавили тела двух из них к груде мертвецов в яме.

Могила была для них мала, но их масса была такой жидкой, что каждое новое тело, брошенное туда, падало мягко, и края немного расползались под его весом. Прежде чем работа была завершена, настала полночь, и я отпустил себя в кровать, измотанный, поскольку не проспал и трех часов с тех пор, как мы покинули Дераа четыре дня назад. Киркбрайд (годами мальчишка, он в эти дни работал за двоих мужчин) остался, чтобы закончить погребение и забросать могилу землей и известью.

В гостинице ждала связка срочных дел: несколько смертных приговоров, новый судебный чиновник, предстоящий утром дефицит овса, если поезд не заработает. А еще — жалоба от Шовеля, что кое-кто в арабских войсках неохотно отдает честь австралийским офицерам!

Утром, как это часто бывает с проблемами, они вдруг закончились, и наш корабль вошел в спокойные воды. Пришли бронемашины, и радость увидеть степенные лица наших людей согрела мне душу. Прибыл Пизани и рассмешил меня, так озадачен был добрый солдат политической возней. Он держался за свой военный долг, как за руль, которым правил. В Дамаске шла нормальная жизнь, лавки были открыты, уличные торговцы торговали, электрические трамваи ходили, зерно, овощи и фрукты поступали как положено.

Улицы поливали водой, чтобы прибить ужасную пыль, поднятую грузовиками за три года войны. Толпа была медлительной и счастливой, и множество британских солдат бродило по городу без оружия. Было восстановлено телеграфное сообщение с Палестиной и Бейрутом, который арабы заняли ночью. Давно, еще в Веджхе, я предупреждал их, что, когда они возьмут Дамаск, пусть оставят в покое Ливан, чтобы задобрить французов, и вместо этого возьмут Триполи, так как в качестве порта он перевешивает Бейрут, а англичане честно сыграют со своей стороны на мирных переговорах. Поэтому я был огорчен их ошибкой, но рад, что они достаточно встали на ноги, чтобы обходиться без меня.

Даже в госпитале было лучше. Я настаивал, чтобы Шовель его принял, но он не собирался. Тогда я думал, что он хочет перегрузить нас, чтобы оправдать низложение нашего правительства в городе. Однако с тех пор я пришел к выводу, что раздоры между нами были заблуждением издерганных нервов, которые были расстроены до предела в эти дни. Конечно же, Шовель выиграл последний раунд и заставил меня устыдиться, потому что, услышав о моем отъезде, он прибыл вместе с Годвином и открыто поблагодарил меня за помощь в его трудностях. И все же дела в госпитале улучшались сами по себе. Пятьдесят пленных вычистили двор и сожгли вшивые матрасы. Второй отряд вырыл еще одну крупную могилу в саду и старательно пополнял ее, когда позволяла возможность. Другие прошли по палатам, обмыв каждого пациента, положив его на более чистые простыни и перевернув матрас более-менее приличной стороной вверх. Мы нашли питание приемлемым для всех, кроме критических случаев, и в каждой палате был дежурный, говорящий по-турецки, который мог услышать, не зовет ли кто из больных. Одну комнату мы очистили, вымыли и продезинфицировали, собираясь переместить в нее наименее тяжелых, и использовать эту комнату по очереди.

За три дня, таким образом, все могло быть приведено в порядок, и я с гордостью окидывал взглядом другие улучшения, когда вошел майор-медик и резко спросил меня, говорю ли я по-английски. Нахмурившись на мой длиннополый наряд и сандалии, он спросил: «Вы здесь дежурный?» Я скромно ухмыльнулся и ответил, что в некотором роде да, и тогда он взорвался: «Скандал, позор, расстрелять мало…» После такого разгрома я зашелся диким нервным смехом, похожим на цыплячий писк; невероятно смешно было попасть под огонь проклятий, когда я только что кичился тем, как улучшил очевидно безнадежное положение.

Майор не заходил во вчерашнюю мертвецкую, не нюхал всего этого, не видел, как мы хоронили тела на последней стадии разложения, воспоминания о которых заставляли меня просыпаться в холодном поту несколько часов спустя. Он сверкнул на меня глазами, пробормотав: «Скотина чертова!» Я снова расхохотался, он ударил меня в лицо и гордо удалился, оставив во мне больше стыда, чем злости, потому что в душе я понимал, что он прав, и каждый, кто пробился к победе восстания слабых против своих хозяев, должен выйти из этого настолько запятнанным, что потом уже ничто его не очистит. Однако все уже почти кончилось.

Когда я вернулся в гостиницу, ее осаждала толпа, и у двери стоял серый «роллс-ройс», в котором я узнал машину Алленби. Я вбежал туда и нашел его вместе с Клейтоном, Корнуоллисом и другим благородным обществом. В двух словах он одобрил мое дерзкое учреждение арабских правительств здесь и в Дераа, посреди хаоса победы. Он подтвердил назначение Али Риза Рикаби своим военным губернатором под началом Фейсала, командующего его армией, и разделил сферы полномочий арабов и Шовеля.

Он согласился принять мой госпиталь и работу железной дороги. В десять минут все трудности, сводившие нас с ума, отпали. Я смутно осознал, что тяжкие дни моей одинокой борьбы прошли. Рука одиночки выиграла в распрях мира, и я могу расслабиться рядом с уверенностью, решительностью и добротой, которые воплощал Алленби, и о которых я мечтал.

Затем нам сказали, что специальный поезд Фейсала только что прибыл из Дераа. Ему было срочно послано сообщение через Янга, и мы ждали, пока он не пришел, а волна приветствий билась в наши окна. Было символично, что два вождя впервые встретятся посреди победы; и я все еще буду выступать между ними переводчиком.

Алленби отдал мне телеграмму из Министерства иностранных дел, в которой за арабами признавался статус воюющей державы, и приказал мне перевести ее эмиру: но ни один из нас не понимал, что это означает по-английски, не говоря уже об арабском: и Фейсал, улыбаясь сквозь слезы, вызванные приветствиями его народа, отложил ее в сторону, чтобы поблагодарить главнокомандующего за доверие, оказанное ему и его движению. Они были странно непохожи: Фейсал, большеглазый, бледный и утомленный, похожий на тонко сработанный кинжал; Алленби, румяный, веселый великан, достойный представитель власти, которая обвила мир гирляндой юмора и силы.

Когда Фейсал ушел, я обратился к Алленби с последней (а также, я думаю, и первой) личной просьбой — отпустить меня. Некоторое время он не хотел этого; но я убеждал, напоминая ему об обещании, данном год назад, и указывая, насколько проще пойдут новые порядки, если прекратится мое давление на народ. Наконец он согласился; и вдруг сразу же я почувствовал, как мне этого жаль.