Население Тейи составляет около шести тысяч человек. Этот городок входит в так называемый золотой треугольник области Маресме. Почти слившиеся воедино Тейя, Алелья и Масноу представляют собой один из самых богатых и дорогих жилых районов в окрестностях Барселоны. В какой-то момент многие жители столицы Каталонии, разбогатевшие на волне экономического роста, решили переселиться сюда из шумных центральных кварталов большого города.

Мои родители также принадлежали к этой волне переселенцев, которых прозвали новыми испанцами и которым удалось сменить довольно скромную квартирку в центре города на двухэтажный дом с небольшим собственным садиком. В общем, «американскую мечту» можно было считать сбывшейся. Все шло просто замечательно до тех пор, пока в один кошмарный день не случилась трагедия, полностью разрушившая и переломавшая всю жизнь нашей семьи.

Несмотря на то что наш поселок находится всего в двадцати километрах от огромного города, ему каким-то непонятным образом пока что удается сохранять атмосферу некоторой провинциальности, я даже сказал бы, своего рода медвежьего угла. Наверное, причиной этому было то, что городок наш располагался чуть в стороне от моря, в котловине между гор. Даже шоссе, которое вело к нам из Барселоны, было тупиковым и заканчивалось буквально в считаных километрах выше нас по склону долины. Местные жители, запертые в своем небольшом мирке, даже поездку, в общем-то, к недалекому морскому побережью воспринимали как серьезное предприятие: этакое путешествие в далекие и чужие края.

Такая оторванность от большого мира была мне по душе. Впрочем, поначалу, когда мы только переехали в Тейю, и вплоть до того трагического дня я придерживался иной точки зрения. Дело в том, что мы переехали сюда, когда мне было четырнадцать лет, и я, вполне современный, продвинутый подросток, уже успел привыкнуть ко многим благам, в основном развлекательного толка, которые столичный город, несомненно, предоставляет в большем объеме, чем маленький поселок. Мне казалось диким, что по соседству нет кинотеатра, где можно было бы посмотреть фильмы, только что вышедшие в прокат. Да что говорить о развлечениях, когда даже продуктовый магазин в ближайших окрестностях был всего один! Что же касается немногих баров и кафе, расположенных в ближайших кварталах, то я не просто старался в них не появляться, а избегал этих заведений как чумных бараков. Мне казалось, что их посетители будут рассматривать меня как под микроскопом, а становиться предметом наблюдения местной публики в мои планы никак не входило. В общем, если выразиться коротко и начистоту, то меня попросту тошнило от перспективы жить в этой деревне.

Потом в один прекрасный день случилось то, чего предположить никто не мог. В то злосчастное воскресенье родители уехали на море с утра пораньше. Мы же с моим братом-двойняшкой Хулианом отказались от совместной поездки с родителями и выспались в свое удовольствие. Дело было летом, и ни в какую школу идти не требовалось.

Спали мы долго и спустились в столовую позавтракать уже после полудня.

Мы с Хулианом родились не близнецами, а двойняшками. Разумеется, внешне мы с ним все равно выглядели очень похожими, но трудно было придумать двух более несхожих людей с абсолютно противоположными характерами. Меня с детства частенько называли циником и эгоистом, Хулиан же вполне вписывался в образ этакой сестры милосердия. Смыслом своей жизни он, сам того не замечая, сделал стремление помогать окружающим его людям. Все трудные дела, от которых любой нормальный человек бежал как от огня, он выполнял даже не безропотно, а легко, естественно и с явным удовольствием.

Иногда я возмущался его манерой поведения и жизненной позицией. По правде говоря, мне не очень-то нравилось, что многие попросту пользуются безотказностью и добротой моего брата. Хулиан, не повышая голоса, но с полной уверенностью в своей правоте отвечал, что высочайшее предназначение человека в этом мире заключается в том, чтобы делать жизнь других людей более осмысленной и по возможности легкой.

Не случись в нашей жизни то, что произошло в то черное воскресенье, я уверен, рано или поздно Хулиан уехал бы куда-нибудь в Индию или какую-нибудь другую экзотическую страну в качестве миссионера. Впрочем, куда бы его ни забросила жизнь, он везде нашел бы себе важные дела, которые нужно было бы делать для других людей и ради их блага, — таким уж он уродился.

Всякий раз, задумываясь о том, как все получилось, я лишний раз убеждаюсь, что в этом мире нет ни справедливости, ни даже элементарного порядка. Любому нормальному человеку понятно, что в той аварии, когда на нас налетел грузовик, должен был погибнуть я, но никак не мой брат.

Самое страшное заключается в том, что именно я как раз и затеял все то, что закончилось столь трагически.

В тот день после завтрака я вдруг предложил брату:

— А не прокатиться ли нам на мотоцикле?

Хулиан удивленно посмотрел на меня, хотя прекрасно понимал, о чем идет речь. В гараже стоял четырехсоткубовый мотоцикл фирмы «Санглас», который отец купил совсем недавно. Этот мотоцикл семьдесят пятого года выпуска был полностью отреставрирован практически до состояния музейного экспоната. В общем, настоящий бриллиант в короне.

— Ты же прекрасно понимаешь, что папа очень рассердится, если узнает, что мы даже хотя бы заводили этот мотоцикл, пусть и не катались на нем, — возразил мне Хулиан. — Кроме того, далеко мы не уедем, — добавил он. — Полиция сразу же остановит нас, как только увидит двух подростков на четырехсоткубовом мотоцикле.

— Никто нас не остановит. Мы же не поедем куда-нибудь далеко — прокатимся вокруг поселка и вернемся. Я ведь уже пробовал ездить на этом мотоцикле. Уверяю тебя, ничего сложного. Он послушный, как ягненок.

Этот довод оказался решающим. Хулиан согласился поучаствовать в авантюре с тем условием, что все ограничится парой кругов по окрестностям.

Мы зашли в гараж и надели шлемы, даже не подозревая о том, что уже вышли на сцену в прологе грядущей трагедии. Отцу, разумеется, и в голову не приходило, что мы осмелимся прокатиться на этом мотоцикле, поэтому ключи были оставлены прямо в замке зажигания.

Автоматические ворота гаража поднялись, и старый «санглас», рыча как рассерженный зверь, выкатился на улицу.

Мы и предположить не могли, что буквально в ста метрах впереди нас поджидает смерть. Впрочем, ей удалось забрать жизнь лишь одного из нас — к огромному моему сожалению.

Разумеется, я не увидел ни предупреждающего сигнала, ни знака, требующего остановиться и пропустить грузовой транспорт, выезжающий с территории промышленной зоны, прилегающей к дороге. Я успел разогнаться до восьмидесяти километров в час и чувствовал себя не просто королем дороги, а властелином мира.

Все кончилось мгновенно и неожиданно.

Еще секунду назад дорога была абсолютно пустой и свободной, и железная стена на нашем пути выросла словно из-под земли. В мгновение, остававшееся до неизбежного столкновения, я не успел толком ничего рассмотреть и уж тем более понять. Запомнилась мне лишь красная тень, стремительно надвигающаяся на меня. Именно так был выкрашен тот фургон, в который врезались мы с братом.

Я очнулся в тот момент, когда два санитара перекладывали меня с асфальта на носилки. В состоянии шока я, естественно, плохо понимал, что происходит, но, по крайней мере, мог сравнительно безболезненно шевелить руками и ногами.

Когда меня несли к «скорой помощи», я спросил:

— А Хулиан как?

Мне никто не ответил.

Со смертью брата кончилась и моя жизнь, по крайней мере, она изменилась до неузнаваемости и уже никогда не была такой, какой я привык ощущать ее до той трагедии.

Родители изо всех сил старались доказать мне и самим себе, что жизнь продолжается, но, вернувшись домой из больницы — две недели в гипсе и всего три сломанные кости, — я почувствовал, что в доме раз и навсегда повисла неловкая и напряженная тишина. Чтобы хоть как-то заполнить эту пустоту и развеять молчание, отец купил огромный плазменный телевизор, занявший едва ли не половину стены в гостиной.

Он не выключался у нас целыми днями, вне зависимости от того, что шло по программе — футбол, какое-нибудь кино, развлекательные передачи… Отец постоянно сидел в кресле перед этой огромной панелью, не придавая значения ни тому, что происходит на экране, ни тому, что делается вокруг него. Тяжесть понесенной утраты и упорное нежелание смириться с нею надолго вывели его из строя.

На работе ему дали длительный отпуск за свой счет. Отец считал себя ответственным за то, что случилось. Он полагал, что только по его небрежности ключи от этого смертельно опасного вида транспорта оказались в моих руках, я же со своей стороны считал самого себя единственным виновником произошедшего. Я надолго перестал хотеть чего бы то ни было в этой жизни, продолжал существовать и выполнять какие-то обязанности просто по инерции. Каждый день я уходил в школу, а затем возвращался домой — все, больше мне ничего не было нужно. Я превратился в живого мертвеца.

Мама как ни старалась, так и не смогла скрыть от нас с отцом своего отношения к случившемуся. С ее точки зрения, вина лежала на нас обоих. Хулиан был ее любимцем, светом в окошке и главной надеждой. Время от времени мы с отцом ловили на себе суровый взгляд матери, который говорил сам за себя: прощения нам нет и не будет.

Через четыре месяца после трагедии она перебралась к своей сестре, жившей в Америке. В качестве дежурного объяснения мать сказала, что ей нужно было на время отключиться от всего, что случилось, и сменить обстановку, чтобы все вокруг ежесекундно не напоминало ей о смерти сына.

От этого дополнительного удара отец, похоже, так до конца и не оправился. Нет, через некоторое время он, конечно, все-таки вышел на работу, но, возвращаясь домой, все свое время по-прежнему проводил перед телевизором, рассеянно глядя в мерцающий экран.

Общались мы с ним предельно мало, но я, чувствуя свою вину, считал своим долгом по мере возможности заботиться о нем. Я научился готовить что-то съедобное из полуфабрикатов, варил для нас обоих кофе по утрам и прибирался в доме. В общем, я превратился в некое подобие Беллы Свон[3], вот только на мою долю не хватило даже какого-нибудь завалящего вампира, который полюбил бы меня.

Разговоров о Хулиане мы с отцом старательно избегали.

Единственным положительным следствием этой трагедии стала произошедшая во мне перемена по отношению к соседям. Я с искренним удивлением обнаружил, что все вокруг относятся ко мне с заботой и при этом ведут себя предельно тактично. Выяснилось, что такое поведение не являлось для обитателей Тейи чем-то особенным. Здесь было принято помогать друг другу в тяжелых ситуациях, и многие местные жители действительно воспринимали чужое горе как свое.

Слабое и, должен сказать, грустное утешение.

Одноклассники, которым, как мне казалось, я всегда был безразличен, вдруг стали приглашать меня в свою футбольную команду или же настойчиво звали поиграть с ними в баскетбол. Лучшая ученица, едва ли не самая красивая девчонка в школе, сама предложила мне свои конспекты для того, чтобы я смог нагнать пропущенный материал.

Я искренне благодарил всех за проявленное участие, но упорно отказывался от какой бы то ни было помощи. Я как-то привык к царившей в нашем доме тишине, а бормотание и мерцание телевизора стали для меня просто-напросто еще одной ее формой. Я привык к долгим прогулкам по полям, простиравшимся вокруг, в общем-то, небольшой и компактно застроенной Тейи.

Больше всего мне нравилась дорога, которая вела к кладбищу. Я поднимался на этот холм почти каждый день и подолгу смотрел на необъятное море, раскинувшееся передо мной. В эти минуты в моей душе появлялось чувство, хотя бы отдаленно напоминавшее покой и умиротворение. Если ворота кладбища оказывались открыты, я подолгу прогуливался в полной тишине и покое между могилами и стенами колумбария.

«Настанет день, и я окажусь среди вас», — повторял я про себя.

От этой мысли мне вовсе не было страшно. Смерти я не боялся, да и живым-то мог назвать себя лишь с некоторой натяжкой. То, что со временем меня сожгут и поставят урну с моим прахом в нишу колумбария, было для меня не просто очевидностью, а представлялось скорее лишь как некая формальность, получившая отсрочку.

Со временем окружающие привыкли к моему образу жизни и оставили меня в покое. У меня не было друзей среди одноклассников и однокурсников по институту. С людьми я общался и взаимодействовал лишь по мере необходимости.

Кроме занятий я помногу слушал классическую музыку и читал книги, в особенности английских романтиков. Мне нравились стихи о невероятно сильной и безответной любви, готические романы и потусторонние видения метущихся умов, обращавшихся ко мне через столетия.

Вот они-то и оказались моими лучшими друзьями, именно им я мог доверить свои мысли и чувства. Они стали моей настоящей семьей, потому что, как и я, жили когда-то, упираясь ногами в твердую землю этого мира, но уносясь мыслями куда-то в совершенно иную реальность.

Лишь изредка я нарушал бесконечную череду своих долгих одиноких прогулок, заглядывая в гости к Жирару, местному художнику. Я испытывал к этому человеку глубокое уважение хотя бы за тот факт, что в возрасте сорока лет у него хватило духу и решимости на то, чтобы бросить привычную работу и реализовать давнюю юношескую мечту — стать художником. Добиться этого ему удалось при поддержке жены. С того времени он жил, что называется, случайными заработками. Что-то ему платили за выставки, что-то продавалось через аукционы и магазины при посредничестве агентов по всей Европе, какие-то деньги приносили уроки рисования, которые он давал у нас в Тейе.

Как-то раз, когда я бесцельно слонялся по Ла-Униону — культурному центру нашего городка, Жирар заметил меня через стеклянную дверь аудитории, где он вел урок, прервал занятие и вышел в холл, чтобы спросить меня:

— Тебе сколько лет?

— Шестнадцать.

— Пора что-то делать, нельзя всю жизнь просто так бродить по городу и окрестностям, уподобляясь какому-нибудь печальному привидению.

Я лишь молча пожал плечами, и художник постарался полнее раскрыть свою мысль:

— Я в твои годы уже начал работать в ювелирной мастерской. Пусть я посвятил этому ремеслу больше двадцати лет, но оно так и осталось чужим для меня. Окончательно я понял это, когда мне передали заказ от одного из клиентов, чтобы ему сделали обручальные кольца «не как у всех». Я никак не мог взять в толк, что он имел в виду. Обручальное кольцо — оно и есть обручальное кольцо. Ничего особо оригинального здесь не придумаешь. В общем, я из чувства противоречия взял да и смастерил пару квадратных колец. Что мне потом за это было — лучше не рассказывать. В конце концов после большого скандала с начальством я был вынужден отправить это золото в переплавку и сделать для клиента самые обыкновенные обручальные кольца. В общем, после этой истории я сказал себе: «Все. Хватит».

Я стоял на месте и смотрел на него, не зная, что ответить. Некоторые женщины из тех, что находились в аудитории, оставили свои недописанные холсты, подошли к стеклянным дверям и пристально посмотрели на меня. В их взглядах читалось самое искреннее сочувствие.

Прежде чем вернуться обратно в аудиторию, художник подытожил свою мысль:

— Если тебе запрещают изготавливать квадратные кольца, нужно искать другой, твой собственный мир, где ты сможешь не только делать, но и носить их.

Спустя два месяца после того, как я подобрал черную перчатку — я по-прежнему носил ее с собой в кармане как фетиш, — произошло событие, которое в очередной раз круто изменило мою жизнь.

Шел февраль. После нескольких дней сравнительно хорошей и спокойной погоды в Тейе вновь стало холодно, пошел снег. Эта ненастная промозглая погода как нельзя лучше подходила под мое настроение. Я даже ушел из института на час раньше конца занятий, чтобы спокойно погулять в позолоченных закатом сумерках.

Мое тихое исчезновение из аудитории не прошло незамеченным для Альбы, моей соседки по парте. В свое время я сам подсел к ней, потому что был в курсе того, что она обладает редкой добродетелью — умением не задавать лишних вопросов. Альба была спокойной и простой, самой обыкновенной девушкой. Сначала за глаза, а затем в открытую одноклассники называли ее хиппи. Светлые волосы Альбы были неизменно убраны в хвост на затылке, одевалась она почти всегда в джинсы и свободные, даже чуть великоватые ей свитера. От нее всегда довольно сильно пахло даже не духами, а одеколоном. Однако у девушки был невероятно ровный, каллиграфически красивый и аккуратный почерк.

По тем ее взглядам, которые я порой ловил на себе, мне стало понятно, что я Альбе не безразличен. Тем не менее в силу свойственной ей скромности она никогда не ставила меня в неловкое положение и вообще никак не проявляла своих чувств. За это я, несомненно, ценил ее больше, чем любого другого товарища по группе. Но сказать, что мы стали друзьями, было бы преувеличением.

В тот вечер Альба, против своего обыкновения, пошла следом за мной по институтскому коридору по направлению к выходу.

Нагнала она меня уже на пороге и спросила:

— На английский не останешься?

— У меня дела. Кроме того, сама знаешь, что английский — это единственный предмет, на который я вообще могу не ходить. Моего английского с запасом хватит на то, чтобы сдать экзамен.

Вроде бы ответ был для Альбы исчерпывающим. Тем не менее она так и осталась стоять в дверях, словно желая проследить за тем, в какую сторону я пойду.

Я решил смутить ее прямым вопросом:

— Тебе что-то от меня нужно?

Альба поправила очки, корректировавшие ее близорукость — у нее были очень красивые голубые глаза, — и, заметно волнуясь, неуверенным голосом ответила:

— Да, в общем-то… Просто я хотела тебе кое-что предложить. Я имею в виду, что сегодня в «Ла-Пальме» концерт, как обычно, вечером. Ты желал бы?.. Я хотела сказать, что мы могли бы сходить туда вместе.

Я никак не мог взять в толк, о чем она говорит. «Ла-Пальма» — так называлось кафе, где обычно собирались мои однокурсники. По четвергам — а дело происходило именно в этот день недели — там обычно яблоку было негде упасть.

— А я думал, что там теперь живой музыки не бывает, — сказал я, чтобы выиграть время. — Кто, кстати, выступает?

— Да какая-то группа из Барселоны, — ответила Альба, и в ее глазах мелькнул восторженный блеск. — Они исполняют пауэр-поп или что-то в этом роде. Начало в одиннадцать, вход свободный.

— Я, пожалуй, попытаюсь прийти.

— Вот и отлично, я тогда тоже буду.

С этими словами Альба посмотрела на часы и стремительно скрылась за дверью. Было видно, что такой ход дела ей по душе.

Прогулка до кладбища и обратно оказалась безнадежно испорчена. Меня мучила совесть. Я прекрасно понимал, что не пойду ни на концерт, ни даже просто в кафе. Меньше всего на свете мне хотелось оказаться в прокуренном баре, битком набитом людьми, громко разговаривающими, порой переходящими на крик. К тому же я на дух не переносил ни поп, ни рок.

Зачем я ей соврал?

С неба падали редкие, но крупные снежинки, почти прозрачные, как крылья ангела. Чтобы продлить удовольствие от прогулки в такую замечательную погоду, я даже специально замедлил шаг и, желая совсем отвлечься от мыслей, лишних в такие минуты, включил на своем ай-поде «Алину» — изящную малоизвестную пьесу эстонского композитора Арво Пярта.

К кладбищенским воротам я подходил уже под впечатлением от фортепианных аккордов, поверх которых звучал печальный стон виолончели.

В состоянии, близком к трансу, я присел на ступеньку лестницы, ведущей к воротам кладбища. Прямо передо мной выстроились, как на параде, четыре вековых кипариса, кроны которых в тот час посеребрила снежная седина.

Холода я практически не чувствовал. Поплотнее застегнув воротник куртки, я достал из сумки антологию стихов лорда Байрона. Пожалуй, даже больше, чем сама его поэзия, меня привлекала биография автора, помещенная в начале книги.

Хромой от рождения, Байрон познал сексуальные утехи уже в возрасте девяти лет. Его первой учительницей в этом деле стала молодая шотландка, которую мать мальчика наняла для того, чтобы та объясняла ребенку Священное Писание. Подростковые годы Байрона были полны всякого рода излишеств и переездов с одного места на другое. В конце концов он поступил в Кембриджский университет, где тотчас же привлек к себе внимание экстравагантными нарядами и таким же образом жизни.

В качестве провокации он, например, поселил в университетском общежитии взрослого медведя — и это там, где категорически запрещалось держать даже самых маленьких и безобидных домашних животных.

Университет он был вынужден бросить, так как ему просто не хватило денег для оплаты учебы. В дальнейшем в безумной жизни Байрона было множество возлюбленных и участие в самых разных войнах и революциях. Умер Байрон в Греции, куда он приехал воевать за то, чтобы добиться ее независимости от турок.

Байрон писал:

«То, что называется смертью, заставляет людей проливать слезы. Тем не менее они проводят треть жизни во сне».

Прочитав эти строки, я оторвал взгляд от книги, чтобы посмотреть на море. К своему удивлению, я обнаружил, что между мной и голубой линией горизонта появились три темных силуэта.

Судя по всему, эти люди уже некоторое время наблюдали за мной.

На моем месте любой нормальный человек в тот момент испугался бы. Я же был настолько изумлен случившимся, что попросту не успел или забыл это сделать. Пока я слушал «Алину» и читал Байрона, эти трое, оказывается, успели подняться по склону холма к самому кладбищу. Теперь они стояли передо мной и бесцеремонно, даже с вызовом, рассматривали меня.

Это были две девушки и парень примерно моего возраста. Все трое были одеты в черное, у всех на лацканах виднелся фиолетовый цветок. Их губы были подкрашены темно-фиолетовой помадой, а неестественная бледность лиц наводила на мысль о том, что вся троица наложила себе на физиономии белый театральный грим.

Я встал и принялся рассматривать незнакомцев, не испытывая при этом абсолютно никакого страха. Стоявший передо мной парень был высоким, но каким-то нескладным и неуклюжим. Его довольно длинные, непослушные вьющиеся волосы выглядели так, словно он никогда даже не пытался расчесать их. Волосы одной из девушек были короткими и явно выкрашенными в неестественно рыжий, скорее даже красный, цвет. Овал ее лица и слегка вздернутый нос наводили на мысль о даме из какой-то другой эпохи.

Ее подруга сразу же привлекла меня своей необычной красотой. Лицо девушки обрамляли длинные темные шелковистые волосы, большие глаза были черными, как два кусочка угля. Ее полные, я бы даже сказал, чуть припухлые губы изогнулись в слегка презрительной усмешке. Именно она первая и заговорила со мной. Голос ее звучал негромко, но властно и уверенно.

— Проваливай отсюда, пока еще не поздно. Не вздумай рассказать кому-нибудь о том, что видел нас. За болтливость ты заплатишь очень дорого.

Ее спутники подтвердили свое согласие с высказанными пожеланиями столь же суровыми и неприветливыми взглядами.

Вместо того чтобы перепугаться и поспешить убраться оттуда подобру-поздорову, я словно закипел изнутри. Во мне как будто проснулся дремавший до этого вулкан. В первый раз с тех пор, как наша семья переехала сюда, в Тейю, я почувствовал себя местным жителем, готовым защищать свою территорию от чужаков.

— Сами пошли вон отсюда, клоуны! Да я по этому кладбищу гулял, когда вы еще пешком под стол ходили.

Эти слова я произнес для того, чтобы зацепить, спровоцировать своих оппонентов. Восприняты слова были правильно.

Девушки презрительно усмехнулись, а рыжая поспешила заявить хриплым низким голосом:

— Опасное это дело — дерзить незнакомым людям, когда даже не догадываешься о том, с кем тебя свела судьба.

Патлатый парень сделал шаг вперед, явно желая напугать меня. Теперь стоявший передо мной выбор свелся к простой дилемме: бежать отсюда, поджав хвост, или же нападать и бить первым. Удивляясь самому себе, я понял, что готов пойти в наступление, перейти от словесных угроз и запугивания к драке с непредсказуемым исходом.

Я бросился на своего оппонента, намереваясь свалить его с ног, но прежде, чем мне удалось схватить его, сильная боль пронзила мне ноги, и я упал на землю. Оказывается, одна из этих ведьм, кстати более симпатичная, изо всех сил врезала мне носком ботинка по лодыжке. За первым ударом незамедлительно последовал второй.

Оказавшись на снегу на четвереньках, я в первый момент прикинул, как бы поудачнее схватить свою обидчицу за ноги и повалить ее на землю. После этого можно будет переключиться на оставшихся двоих. Тем не менее воспитание не позволило мне ввязываться в драку с девчонками, и я переключился на лохматого парня, уже нависшего надо мной.

Я воспользовался тем, что он протянул ко мне руку — вполне вероятно, лишь для того, чтобы помочь мне встать на ноги, — и дернул его изо всех сил так, что он, не удержавшись на ногах, рухнул на меня. Спустя секунду мы покатились по засыпанной снегом лестнице, обмениваясь короткими, не слишком сильными и точными ударами.

Противник, как выяснилось, не отличался богатырской силой, и я понял, что мой первый же точно проведенный боковой удар поставит точку в этом поединке. Оставалось лишь подловить парня в тот момент, когда он не сможет защититься от прицельного выпада, направленного в нос или в челюсть. Я уже занес было руку, но в этот момент брюнетка с черными глазами схватила меня за волосы и потянула назад с такой силой, что я чуть было не закричал.

— Если ты сейчас же не отпустишь Роберта, останешься без зубов — я их тебе сапогами выбью!

Я был вынужден разжать хватку и отпустить противника. Оставалось только ждать его мести в виде предательского удара по безоружному оппоненту. К моему немалому удивлению, он не воспользовался такой возможностью и ограничился тем, что пристально посмотрел мне в глаза. При этом в его взгляде читалось явное изумление.

В очередной раз я удивился в следующую секунду, когда почувствовал, что брюнетка, державшая меня за волосы, неожиданно разжала пальцы. Я медленно осел на землю. Тем временем мой противник поднялся на ноги и стал отряхивать от снега свое длинное черное пальто.

— А ты смелый парень, — сказала рыжая, когда я, в свою очередь, встал на ноги.

— Может быть, немного импульсивный и несдержанный, но, похоже, воспитанный и знающий, что такое хорошие манеры, — заметила вторая девушка, — Как ты думаешь, он нам пригодится?

Подружки заговорщицки переглянулись и вдруг в унисон рассмеялись. В своем черно-белом гриме они больше всего походили на каких-то злых клоунов. Парень, который буквально только что катался со мной по снегу, рискуя получить хорошую взбучку, смотрел на своих спутниц не слишком приветливо и любезно.

Устав от этого спектакля и от полного непонимания происходящего, я отряхнул куртку от снежной пыли и заявил:

— Я ухожу, но прошу учесть, что делаю это только потому, что мне так хочется, а не потому, что кто-то меня выгнал.

— Жаль, — сказала в ответ черноволосая вампирша. — Мы только-только начали привыкать к тебе, скажу больше — нам даже стало нравиться твое общество.

— Отвяжитесь от него, пусть проваливает, — заявил парень, которого, как я теперь понял, звали Робертом.

Девушки продолжали в упор разглядывать меня. Похоже, им нравилось испытывать мое терпение и наблюдать за тем, как я пытаюсь выпутаться из этой странной ситуации. Несколько секунд они хранили молчание, и я даже успел заметить облачка пара, которые срывались с их губ и таяли в морозном воздухе.

— Меня зовут Лорена, — наконец соизволила представиться рыжая, — а имя этой дикарки — Алексия.

Красавица брюнетка слегка согнула ногу в колене, изобразив нечто вроде книксена, полагающегося придворной даме. При этом она протянула мне руку ладонью вниз, судя по всему полагая, что я соображу наклониться и поцеловать ее. Мне же все эти игры с маскарадами уже изрядно надоели, кроме того, еще окончательно не угасла злость, кипевшая совсем недавно. В общем, я ограничился тем, что сухо и коротко представился.

— Вчетвером, по-моему, веселее, чем втроем, — по крайней мере, будут две пары, — вновь заговорила Лорена и обратилась с вопросом к своей подруге: — Как ты думаешь, выдержит он всю ночь напролет?

— А ты его сама спроси.

Именно в тот момент я вдруг осознал, что долговязый приятель девушек куда-то пропал. Я окинул взглядом площадку, на которой росли кипарисы, и дорожку, ведущую вниз по склону.

Его там не было.

Очередной сюрприз вновь вывел меня из равновесия, и я замешкался, оказавшись на какое-то время не в силах исполнить то, о чем только что сам говорил. Вместо того чтобы развернуться и уйти, я продолжал как истукан стоять на одном месте.

Этого времени Алексии хватило на то, чтобы как ни в чем не бывало поинтересоваться у меня:

— Ночевал когда-нибудь на кладбище?

Вконец сбитый с толку, я лишь покачал головой.

Наконец мне стало понятно, куда подевался долговязый.

Если по этому поводу у меня и оставались какие-то сомнения, то Лорене удалось вчистую развеять их. Девушка явно привычно подошла к почти двухметровой кладбищенской стене, слегка подпрыгнула, чтобы зацепиться за верхнюю кромку, и явно отработанным, по-кошачьи грациозным движением стремительно перебралась на другую сторону.

Я остался один на один с Алексией. Холодный ветер трепал кроны кипарисов. Огромные черные глаза рассматривали меня в упор.

Помолчав несколько секунд, Алексия сказала:

— Это испытание. Если хочешь стать одним из нас, тебе придется провести ночь там, за оградой. Всю целиком — от заката до рассвета. Причем одному.

Договорив, она взмахом руки попрощалась со мной и направилась к кладбищу вслед за своими друзьями.

Прежде чем не то запрыгнуть, не то взлететь на каменную ограду, она на мгновение оглянулась и сказала:

— Ты уж извини, досталось, по-моему, тебе от меня.

— Ничего, все в порядке.

— Я уж постараюсь как-нибудь загладить свою вину… если, конечно, ты завтра пройдешь испытание.

Я непроизвольно сделал пару шагов вслед за Алексией, и, прежде чем она скрылась по другую сторону стены, мне удалось разглядеть ее руки. Та, которая несколько минут назад была протянута мне для поцелуя, ярко выделялась в сумеречном освещении, прямо как луна на фоне ночного неба. Вторую же почти до самого локтя сковала тонкая черная перчатка.

Дома я почувствовал себя как дикий зверь, запертый в клетку. Я был слишком взволнован и не мог ни читать, ни заниматься, ни слушать музыку. Я даже не удосужился подняться к себе в комнату.

Именно в этот вечер отец впервые за много месяцев решил выключить телевизор на время ужина. Он стоял перед микроволновкой и ждал, когда разогреется замороженная лазанья из супермаркета. В другой ситуации я не стал бы придавать этому большое значение: подумаешь, человек решил сам приготовить себе ужин, к тому же вознамерился поесть без фонового сопровождения телевизионной программы. При этом, учитывая то состояние, в котором пребывал отец в последнее время, я воспринял все происходящее как хороший знак.

— Поужинаешь со мной? — спросил он у меня.

— Вообще-то есть я не хочу, но чайку попью с удовольствием.

— Дело твое, — сказал отец.

Разогреть лазанью, вскипятить чайник и накрыть на стол — все эти нехитрые дела заняли у нас не более пяти минут. Мы сели ужинать в тишине, в самой настоящей, не подправленной вечно включенным ящиком для дураков, как называл телевизор сам отец. По правде говоря, в какой-то момент мне даже стало немного не по себе от этой тишины. Я почувствовал себя обязанным как-то заполнить молчание, повисшее в доме.

— Вроде бы сегодня в «Ла-Пальме» какой-то концерт…

— В «Ла-Пальме», — задумчиво повторил отец, дожидаясь, пока немного остынет поддетый на вилку кусок лазаньи, — Там вроде бы сейчас какие-то аргентинцы хозяйничают. Не знаю почему, но именно это заведение постоянно переходит из рук в руки. Ты, кстати, знаешь, что пятьдесят лет назад в этом помещении был кинотеатр?

Мне, по правде говоря, было абсолютно наплевать на столь значимый исторический факт, но я чувствовал себя обязанным изобразить любопытство. В конце концов, столь обстоятельно мы с отцом не говорили с того самого дня, когда случилась катастрофа, переломавшая жизнь всей нашей семьи.

— Это мне художник рассказывал, — продолжил отец. — В те годы в «Ла-Пальме» и в «Ла-Каландрии» — кинотеатре, расположенном в Масноу, — обычно шли одни и те же фильмы. Представляешь себе, на два кинотеатра завозили по одному комплекту рулонов пленки. В те времена ее было мало, и на все небольшие кинозалы копий фильмов не хватало. В итоге по выходным в двух кинотеатрах города почти всегда шла одна и та же программа.

— Как же все это устраивали?

— Очень просто. Фильм, который шел первым в Масноу, стоял вторым в Тейе. Ну и соответственно — наоборот. Когда сеанс заканчивался, пленку отвозили на мотоцикле из одного кинотеатра в другой.

Неожиданно отец замолчал и нахмурился. В следующую секунду я понял причину перемены его настроения: прозвучало злосчастное слово «мотоцикл». Отец растерянно и печально посмотрел мне в глаза.

Не зная, чем отвлечь его, но при этом больше всего на свете не желая продолжения очередного акта этой бесконечной драмы, я брякнул первое, что пришло мне в голову:

— Раз уж больше кино там не показывают, может быть, сходишь со мной туда сегодня вечером на концерт?

Предложение повисло в воздухе. Отец никак не отреагировал на мои слова.

Я уже подумал, что он меня даже не услышал, но в конце концов отец все же нашел в себе силы дать мне ответ:

— Сынок, ты иди один, я что-то устал сегодня.

В следующую секунду он привычным движением нащупал пульт дистанционного управления и включил телевизор.

Я шел по центру нашего городка и удивлялся самому себе: я ведь не был в «Ла-Пальме» уже два года. Увидев меня, Альба, конечно, обрадуется, но я прекрасно понимал, что таким образом невольно обману ее в лучших ожиданиях. Мое появление в кафе никак не было связано с этой девушкой. Мне просто нужно было отвлечься, и я выбрал для этой цели посещение концерта в довольно шумном заведении. В конце концов, чем я хуже отца, который постоянно сидит перед включенным телевизором?..

Встреча с незнакомцами у входа на кладбище, короткая стычка и загадочное испытание — все это не давало мне покоя. Я, впрочем, еще не решил для себя, стоит ли идти туда на следующий день, хотя в глубине души уже представлял самого себя, перелезающего через кладбищенскую ограду. Кроме того, я никак не мог упустить возможность попытаться раскрыть тайну одинокой черной перчатки. Неужели тот комочек лайкры, который я ношу в кармане вот уже два месяца, действительно принадлежит Алексии?

Не слишком ли много впечатлений, событий и неразрешимых вопросов для одного вечера?

Я в очередной раз вдохнул тонкий аромат, исходивший от перчатки, и с замиранием сердца вспомнил это странное создание неземной красоты. Нет, с принятием каких угодно решений в любом случае нужно было подождать как минимум до утра.

Перед входом в «Ла-Пальму» мне пришлось немного покрутиться и посмотреть по сторонам. Альбу я узнал далеко не сразу. Она была в узком приталенном пальто, неожиданном для ее привычного образа, к тому же ей пришло в голову накраситься. Надо сказать, что получилось это у нее весьма неумело.

Альба в знак приветствия поцеловала меня в обе щеки, и этот факт заставил меня насторожиться. На занятиях мы обычно лишь кивали друг другу и обменивались парой приветственных фраз. По всему выходило, что, с точки зрения Альбы, у нас сегодня не приятельская встреча, а самое настоящее свидание. Только этого мне сейчас не хватало!

— Пойдем! — поторопила она меня. — Скоро начнется.

Для того чтобы пройти в концертный зал, смежный с кафе, нужно было отстоять очередь и заказать себе что-нибудь в баре. В этом кафе-клубе собирались сливки институтского общества. Естественно, наше с Альбой совместное появление не прошло незамеченным. Дожидаясь своей очереди у стойки бара, я поймал на себе, наверное, не меньше полудюжины изучающих и заинтересованных взглядов.

Я вполне представлял себе эту горячую новость, занимающую достойное место в рутинной текучке институтских слухов и сплетен. Мол, Кристиан и Альба были застуканы с поличным в «Ла-Пальме». Учитывая метаморфозы, которые происходят с новостями при многократной передаче из уст в уста, мы вполне могли рассчитывать на то, что уже через сутки стали бы для большей части нашей светской тусовки этакой парой сезона.

Студенты, оккупировавшие зал, уделяли основное внимание автоматам по продаже разливного пива. Ощущение было такое, что компании, собравшиеся за столиками, объявили негласное соревнование на предмет того, какая команда употребит пенный напиток в большем количестве, чем другие.

Мы с Альбой не стали присоединяться ни к кому из знакомых, рассчитались за пиво у стойки бара и получили пластиковые стаканчики, которые были своеобразным пропуском в концертный зал.

В темном помещении, где вскоре должен был начаться концерт, находилось едва ли три десятка человек, в основном знакомые и приятели музыкантов, готовившихся к выступлению. Относились ребята к своему делу со всей серьезностью. Инструменты эта команда, исполняющая пауэр-поп, настраивала столь тщательно, что можно было предположить, будто выступать им предстоит как минимум в нью-йоркском Карнеги-холле.

Неожиданно я заметил в полумраке знакомый взъерошенный чуб, приближающийся ко мне, и понял, что вечер окончательно испорчен. Дело в том, что этот неизменно взбитый и набриолиненный клок волос принадлежал Хавьеру — первейшему зануде во всей школе и по совместительству брату моей сегодняшней спутницы. Хулиан, общаясь с Хавьером, проявлял просто чудеса терпения и, судя по заискивающему выражению, застывшему на лице брата Альбы, он еще не окончательно потерял надежду на то, что я смогу заменить ему своего покойного брата.

На всякий случай, во избежание какого-то ни было недопонимания, я поздоровался с Хавьером преувеличенно холодно. К счастью — в первую очередь для меня, — именно в эту минуту зазвучала музыка. В микрофон кто-то объявил название группы — кажется, ребята именовали себя «Плоу», — и шоу началось. Вокалист во весь голос проорал: «Айн, цвай, драй», — и обрушившаяся в зал лавина децибелов заставила зрителей вздрогнуть. Впрочем, через мгновение публика пришла в себя и громкими криками и восторженными прыжками выразила свое одобрение такой завязке вечера. Хавьер с его чубом куда-то исчез, судя по всему сметенный волной новых зрителей, которых привлек в зал грохот, доносившийся со сцены.

Вскоре большая часть присутствующих затряслась в каком-то сумасшедшем танце, подчиненном ритму некоего подобия мелодии. Танцевала и Альба. К моему немалому удивлению, получалось это у нее не только изящно, но и весьма женственно, я даже сказал бы, чувственно и раскованно. Это шло вразрез с привычным мне образом скромной и чуть скучноватой девочки-отличницы с идеально ровным почерком. Ее светлые волосы разлетались в разные стороны и переливались в свете дискотечных прожекторов. От Альбы еще сильнее, чем обычно, исходил такой знакомый мне запах резкого, дешевого, продающегося на розлив одеколона.

Разумеется, такую музыку я слушал, прямо сказать, нечасто. Но в тот вечер мне по-своему даже нравилось быть в этом полутемном зале, ощущать, как энергия музыкантов, вложенная в ритм, заставляла вибрировать все помещение. Эта тряска передавалась от пола мне в ноги и доходила по позвоночнику до самого затылка. Я в два глотка допил свое пиво, выронил пластмассовый стаканчик и зажмурился. По своему опыту я прекрасно знал, что одна и та же песня звучит совершенно по-разному, когда слушаешь ее с открытыми или же, наоборот, с закрытыми глазами.

Вокалист объявил название следующей песни: «Стокгольм». Вступление к этой композиции оказалось на удивление негромким, решенным в минималистском духе. Оно представляло собой простой гитарный перебор, который гипнотически подействовал на большинство слушателей. Я тоже заинтересовался тем, что звучало со сцены, и постарался разобрать слова песни.

На следующий день, в пятницу, Альба пришла на занятия сердитой и явно обиженной на меня. Для начала я решил не предпринимать никаких шагов ради того, чтобы загладить свой некрасивый поступок, и коротко объяснил свое исчезновение тем, что «Стокгольм» меня зацепил. Я не без оснований полагал, что подобное объяснение можно считать хотя бы минимально достаточным, а посвящать соседку по парте в мучившие меня проблемы и сомнения в мои планы не входило. Но ближе к концу первой половины занятий я написал на листке бумаги пару строчек и подсунул его прямо к тетради Альбы.

Куртка-анорак показалась мне слишком прозаичным предметом гардероба для того, чтобы совершать в нем подвиги, исполненные подлинного романтизма. Немного подумав, я, не спросив разрешения у отца, взял из шкафа его длинное серое пальто.

Тот, естественно, даже не заметил, когда я ушел из дома. Впрочем, я полагаю, что он не видел ничего сверхъестественного или неприемлемого в том, что шестнадцатилетний парень куда-то исчезает в пятницу вечером. Думаю, что если бы оказался дома под утро, к тому времени, когда отец обычно просыпался, то не последовало бы никаких вопросов по поводу того, где я провел вечер и большую часть ночи.

Чтобы вконец не окоченеть февральской ночью, я надел под пальто специальную двухслойную зимнюю подстежку. Набор для выживания в экстремальных условиях включал также пару хороших теплых перчаток, шарф и носки из шотландской шерсти.

От нашего дома до кладбища было каких-то двадцать минут ходу. Поначалу я чувствовал себя несколько странно, если не сказать глупо, направляясь ближе к полуночи к своей цели, в то время как за моей спиной раздавались веселые крики посетителей, развлекавшихся в «Ла-Пальме» и в кафе «Абахо». Но по мере того как я удалялся от центра города, голоса постепенно ослабевали, а затем и вовсе пропали.

Было тихо. Ненастье кончилось, и свежий снег едва слышно поскрипывал под моими ногами. С ясного небосклона светила луна — единственный свидетель того героического поступка, который я собирался совершить. По крайней мере, в тот момент я думал именно так. Подойдя к кладбищенской стене, я похлопал себя по карману, чтобы убедиться в том, что черная перчатка по-прежнему со мной. Мой талисман оказался на месте. Глупо, конечно, но я почему-то решил, что наличие у меня предмета, принадлежащего одному из тех, кто уже прошел предстоявшее мне испытание — пусть даже и не один, а в компании с приятелями, — облегчит мою задачу, быть может, даже защитит меня от неприятностей, возможно грозящих мне. Я вынужден был признаться себе в том, что те трое поддерживали себя в лучшей физической форме, чем я. Перемахнуть через ограду в одно движение мне не удалось. Подыскав в ограде подходящий выступ, я поставил на него правую ноту, резко разогнул ее и постарался подпрыгнуть как можно выше.

Мне удалось лишь зацепиться за верхнюю часть ограды. Повиснув на ней, я бессильно дрыгал ногами, пытаясь найти снаружи хоть какую-нибудь опору. Со стороны я, несомненно, представлял собой весьма жалкое зрелище, а самому мне пришлось смириться с мыслью о том, что перспективы покорителя кладбищ у меня не блестящие, по крайней мере на данный момент.

Я уже готов был разжать пальцы и спрыгнуть вниз, как вдруг носок моего левого ботинка нащупал спасительную щель между двумя камнями. Воспользовавшись этой точкой опоры, я все-таки сумел подтянуться и зависнуть на гребне ограды.

Здесь я решил осмотреться и выбрать точку приземления. Во-первых, я не хотел бы расквасить физиономию или переломать ноги, во-вторых, в мои планы вовсе не входило перевернуть или сломать какой-нибудь могильный памятник. Предосторожность оказалась не лишней. Помимо гравийных дорожек, присыпанных снегом и выглядевших вполне подходящими «посадочными полосами», я увидел прямо под собой несколько могил с коварно торчащими памятниками.

Опираясь на руки, я сдвинулся по ограде на пару метров, подобрал подходящую ровную площадку и спрыгнул вниз. Полет, как мне показалось, несколько затянулся, а приземление произошло на редкость мягко и безболезненно. Я без труда успел сгруппироваться и приземлился, смягчив удар ногами, согнутыми в коленях. Впрочем, должен сказать, что в тот момент я не списал это на свою физическую подготовку, скорее был готов признать, что здесь, в этом городе мертвых, законы физики действовали несколько иначе, чем во всех других местах.

Вот я и на кладбище.

Оглянувшись и осмотрев стену ограды, я обратил внимание на то, что ее поверхность с внутренней стороны абсолютно гладкая. Это, надо признать, заставило меня заранее заволноваться по поводу вполне вероятного отступления. Можно было, конечно, забраться по стене колумбария, вплотную примыкавшей к ограде, но опыт просмотра множества фильмов ужасов подсказывал мне, что лучше этого не делать. Я не раз и не два видел, как всякого рода мертвецы и зомби начинают кусать за ноги и за пальцы тех, кто столь бестактно обходится с местами их упокоения.

Впрочем, думать о путях отхода было еще рановато. Я только что попал на кладбище, и главный вопрос сейчас заключался в том, как мне здесь переночевать.

Освещенные луной кипарисы отбрасывали длинные тени. Стояла абсолютная тишина. Я вдруг вспомнил давно знакомую строчку из стихотворения Беккера: «Боже, как же одиноки мертвецы!» Разумеется, эта цитата не добавила мне присутствия духа.

Я призвал на помощь все рациональные составляющие собственного сознания, стараясь раньше времени не превращать это ночное бдение в кошмар. Я решил, что первым делом нужно подыскать себе мало-мальски удобное место, где можно будет спокойно посидеть и даже вздремнуть, если получится.

Осторожно пробираясь между стеллажами колумбария и немногими традиционными могилами с горизонтально лежащими плитами, я вдруг осознал, какое маленькое, оказывается, у нас в Тейе кладбище: всего несколько коротких дорожек да с полдюжины кипарисов. В общем, не самое перспективное и воодушевляющее место для того, чтобы провести здесь вечность.

В центральной, особенно плотно населенной части города мертвых переночевать было абсолютно негде, и я решил обратить внимание на «спальный район» — часть кладбища, расположенную у дальней ограды, где между отдельно стоящими склепами еще оставалось довольно много неиспользованного места.

Бродя по кладбищу как какое-нибудь обиженное привидение, ищущее пристанище, я вдруг всерьез призадумался вот над каким вопросом: а как эти трое узнают, что я здесь провел всю ночь? Если они будут ждать меня снаружи, то что, спрашивается, помешало бы мне прийти сюда незадолго до рассвета, с первыми лучами солнца перебраться через ограду и заявить своим новым знакомым, что вот, мол, я — герой, вернувшийся после ночевки в царстве теней. Сколько именно времени я здесь провел, они точно ни за что не узнали бы.

Прогулка по местным достопримечательностям убедила меня и в том, что я на кладбище абсолютно один, если, конечно, не считать за живые души постоянное местное население, которое — кто их знает, этих покойников, — возможно, внимательно следит за мною из своих могил и ниш в колумбарии.

Занятый такими мыслями, я отвлекся от поисков логова, подходящего для ночлега, и вдруг остановился, когда неожиданно для самого себя понял, что лучшего места, чем та могильная плита, с которой мне довелось подобрать черную перчатку, здесь не сыскать.

Я заявил себе, что у этого милого уголка есть по крайней мере два преимущества. Одно — мистического свойства. По моим догадкам, в этой могиле, скорее всего, покоилась какая-нибудь красавица вампирша. Второе было связано с тем, что памятник над захоронением представлял собой одну из немногих больших и абсолютно плоских могильных плит. К тому же это место находилось в той части кладбища, которая была расположена ближе всего к дорожке, ведущей в город. В общем, по всему выходило, что здесь мне будет более-менее удобно. Кроме того, отсюда проще услышать и, быть может, даже увидеть любого, кто подойдет к кладбищу со стороны Тейи.

Принятие решения о месте ночлега не заняло у меня много времени. Вполне довольный своей рассудительностью и решительностью, я направился в сторону выбранного памятника, даже не догадываясь о том, что кое-кто уже предугадал мое появление в этом углу кладбища.

На нужной мне могиле я обнаружил не то покрывало, не то расстеленный плед и небольшую корзинку, прикрытую куском материи. Сокрушенно признавшись в своей полной предсказуемости для новых знакомых, я осторожно приподнял ткань, готовый к любого рода сюрпризам.

Ничего сверхъестественного и уж тем более неприятного в корзине не оказалось. Наоборот, мне даже стало как-то теплее от заботы, проявленной по отношению ко мне. В корзине лежали несколько яблок и бутылка с водой. Тогда я переключил свое внимание на плед. Пощупав его, я убедился в том, что он достаточно плотный и приятно-теплый на ощупь.

Тронутый таким вниманием, я принялся за яблоко и задумался над тем, кто именно из этой троицы решил облегчить мне прохождение назначенного испытания. Мне бы, конечно, хотелось, чтобы это была Алексия, хотя с тем же успехом идея как-то ободрить меня могла прийти в голову и ее приятельнице. Впрочем, я не исключал возможности того, что заботу обо мне проявил и Роберт, который, кстати, показался мне самым приличным и любезным человеком в этой банде.

Съев яблоко чуть больше чем наполовину, я перебросил оставшийся увесистый огрызок через кладбищенскую ограду. Если эти ребята караулят меня снаружи, то пусть знают, что я не только уже забрался внутрь, но и успел приложиться к фруктам, оставленным по мою душу. Впрочем, что-то мне подсказывало, что ни здесь, на кладбище, ни за его стенами не было в тот момент никого, кто принадлежал бы к этому миру.

Я снова прикрыл корзинку тканью и поставил ее на землю рядом с могилой. Затем я расстелил плед и плотно завернулся в него. Главным для меня было сделать как можно более толстую прокладку между собственным телом и влажным, стылым гранитом могильной плиты. Мысленно я убеждал себя в том, что при наличии этого плотного пледа, теплого пальто и двойной зимней подкладки я смогу досидеть здесь до утра и не подхватить пневмонию.

Луна, висевшая в небе, показалась мне в ту ночь особенно крупной и нестерпимо яркой. Чтобы ее свет не мешал мне, я закрыл глаза и постарался заснуть.

Сколько времени я так продремал, по правде говоря, не знаю. Скорее всего, в этом странном забытьи между сном и бодрствованием я провел около двух часов. К реальности меня вернули звуки, донесшиеся до моего слуха, — не то какой-то гул, не то жужжание. Со сна я первым делом подумал, что разбудили меня какие-то надоедливые насекомые. Еще не до конца проснувшись, я механически попытался спрятать от них голову под покрывалом. Впрочем — это я понял довольно быстро, — никаким комарам и мухам взяться посреди зимы было неоткуда. Кроме того, раздававшиеся явно где-то неподалеку звуки, которые теперь казались мне больше всего похожими на хрипы или фырканье, явно представляли собой нечто вроде диалога, происходившего между какими-то странными, загадочными и пока что невидимыми существами.

Я высунул голову из-под пледа — и от увиденного у меня кровь застыла в жилах. Большая часть территории кладбища была освещена россыпью небольших язычков пламени, которые поднимались от земли, исполняя при этом какой-то замысловатый танец.

Блуждающие огни.

Я слышал про эти огни, но никогда не предполагал, что увижу их воочию, к тому же столь близко и в таком количестве. Насколько мне было известно, это свечение являлось следствием протекания сложных химических реакций, связанных с разложением костей. Кальций, содержащийся в них, при определенных условиях образует соли, которые способны самопроизвольно воспламеняться при взаимодействии с кислородом воздуха наподобие соединений фосфора. Толкин назвал эти огни трупными свечами.

Впрочем, яркие пятнышки, мелькавшие вокруг меня, вели себя слишком уж упорядоченно для сугубо природного явления. Я заметил, как некоторые язычки пламени передвигались над самой землей по два таким образом, чтобы создалось впечатление, будто по дорожкам между могилами ходит какое-то невидимое, явно потустороннее существо.

Завороженный этим мрачноватым, но не лишенным привлекательности зрелищем, я машинально попытался схватить огонек, который кружился совсем рядом со мной. Словно угадав мои намерения, язычок пламени вздрогнул и в последний момент успел отпрянуть прямо из-под моей руки.

Этот танец маленьких огненных дьяволов продолжался, наверное, минуты две, после чего кладбище вновь погрузилось во тьму. В воздухе ощущался отчетливый запах серы.

Вернувшись на свое жесткое ложе, я стал вспоминать, что еще мне доводилось читать об этом таинственном явлении. У меня в памяти вдруг всплыли обрывки кельтских легенд, в которых говорилось, что блуждающие огни — это души младенцев, умерших не крещенными или родившихся мертвыми. Эти создания, не успевшие пожить, продолжали страдать и после смерти, так и не найдя себе место между адом и раем. Такое объяснение показалось мне не слишком убедительным.

Будь мой брат похоронен на этом кладбище, я подумал бы, что он пытается таким образом привлечь мое внимание — достучаться, докричаться до меня с того света. К сожалению, прах Хулиана покоился не здесь, а довольно далеко, на одном из кладбищ Барселоны.

В общем, кто бы из покойников ни организовал для меня это огненное шоу, я должен был признаться себе в том, что не имел чести знать этих людей при их жизни.

Я снова плотнее закутался в плед, но уснуть мне уже не удалось. Увиденное взволновало меня до глубины души. С одной стороны, этот огненный хоровод пробудил во мне горькие воспоминания о Хулиане и о невосполнимой потере. С другой — я, сам того не ожидая, почувствовал себя как никогда сильным и смелым. В конце концов, я пришел на кладбище ночью, сам перебрался через ограду, подремал немного на могиле и даже оказался свидетелем весьма необычного и достаточно пугающего зрелища. При этом мне не пришлось собирать в кулак всю силу воли, чтобы не перепугаться до смерти и не убежать отсюда.

Поняв, что в ближайшее время уснуть не смогу, я сел и решил съесть еще одно яблоко из корзины. Покончив с ним, я открыл бутылку с водой и практически залпом опустошил ее наполовину.

Окончательно проснувшись, я вдруг задумался о том, что, наверное, невежливо спать на могильной плите, не удосужившись даже выяснить имя того, кто покоится под этим куском гранита. Я решил исправить свой промах, встал с плиты и направил на нее луч фонарика, который прихватил с собой из дому.

Слабый свет вырвал из темноты надпись, располагавшуюся по центру плиты. Прочитав короткий текст, я, признаться, похолодел от ужаса. Там было начертано мое имя — лишь оно, без фамилии. Место для даты рождения оставалось пустым, зато там, где полагалось фиксировать дату смерти, стояло число. Сегодняшнее.

Я почувствовал, что силы оставляют меня, но не испытывал при этом никакого страха.

На меня вдруг мгновенно напала непреодолимая сонливость. Уже падая на могильную плиту, я успел пожалеть отца, которому, судя по всему, предстояло стать в этом мире еще более одиноким. В общем-то, если бы не это, я чувствовал бы себя вполне готовым к отправлению в последний путь.

Я очнулся и услышал гитарные аккорды. Мелодия звучала вполне отчетливо, тем не менее у меня возникло ощущение, что сам инструмент и исполнитель находятся где-то далеко от меня. К печальному перебору струн добавились ноты, издаваемые плохо настроенной скрипкой. Звучавшая мелодия почему-то напомнила мне танец блуждающих огней.

Эта песня была мне знакома.

Пока я силился разомкнуть слипающиеся веки, высокий тонкий голос пропел:

Лихо перебравшись через кладбищенскую ограду, они втроем сели на ступеньках, ведущих к кованым воротам, и стали снимать макияж.

Меня поразило, насколько естественными были их движения, как легко они понимали друг друга, обмениваясь флакончиками с жидкостью для снятия грима и пачками салфеток. Две девушки и парень в этот момент походили на труппу профессиональных актеров, собравшуюся в гримерке. Впрочем, в какой-то мере они и были настоящими артистами.

Я, естественно, не удержался от вопросов:

— Зачем снимать грим?

— В бледном виде мы появляемся только на кладбище, — ответил мне Роберт, который, похоже, был самым здравомыслящим и терпеливым человеком из всей этой компании. — Ты что, хочешь, чтобы нас в городе приметили и стали узнавать? Нет, нам лишние проблемы не нужны.

Договорив, он повернулся к Лорене и стал помогать ей салфеткой стирать с лица остатки грима. Я завороженно следил за тем, как из-под мертвенно-белой маски постепенно проступала нормальная загорелая кожа, отчего овал лица девушки становился менее контрастным, но гораздо более естественным. Она по-прежнему оставалась на редкость красивой, но уникальность ее образа в какой-то мере померкла. Лорена прямо на моих глазах все больше начинала походить просто на одну из тех симпатичных девчонок, которые вполне осознают свою красоту и привлекательность и гордо проходят по коридорам школ и институтов.

— Не поможешь?.. — попросила Алексия, глядя мне прямо в глаза.

Я сел рядом с нею, не в силах скрыть охватившее меня волнение.

— Хорошо, если нас теперь будет четверо, — сказала она, протягивая мне флакончик с очищающим зельем и пачку салфеток. — Вдвоем легче грим смывать. Кому-то одному не придется ждать, когда освободятся другие.

Действуя несколько неуклюже, я попытался воспроизвести те движения, которыми, как мне только что довелось видеть, Роберт помогал смыть белый грим с лица Лорены. Кстати, к этому времени они успели поменяться ролями. Мне почему-то все время казалось, что я слишком сильно давлю на смятую салфетку или ватный шарик и могу сделать Алексии больно.

— Что ты там возишься? — нетерпеливо произнесла она. — Не бойся, нажимай сильнее.

Я стал энергичнее водить ватой по ее щекам, и моему взгляду предстала нормальная живая кожа, по которой были небрежно рассыпаны редкие веснушки.

Мне понадобилось четыре ватных шарика, для того чтобы снять весь грим с этого лица, которое, оставшись без защитной раскраски, по-прежнему излучало невероятную, завораживающую красоту. Огромные глаза Алексии подчеркивала окантовка черным карандашом, и мне почему-то показалось, что эта часть макияжа не является элементом сценического грима.

— Теперь губы! — требовательно заявила она, — Сотри помаду.

Я снова замер в нерешительности, потому что понятия не имел, как стирается с губ помада, наложенная к тому же весьма густо. В конце концов я решил, что лучше всего будет сделать это с помощью влажной салфетки, нашедшейся в футляре с гримом. Я аккуратно протер ею полные губы Алексии, которые вознаградили меня за это благодарной улыбкой.

Впервые за очень долгое время мне захотелось кого-то поцеловать. Эта веснушчатая девчонка с копной черных волос, весело улыбаясь, разглядывала меня так, словно читала мои мысли, видела меня насквозь.

Выдержав паузу, она сказала:

— Можешь быть доволен. Пусть ты еще не прошел ритуал посвящения, но уже можешь считать себя одним из наших. Ни одному чужому человеку мы, бледные, не дозволяем прикасаться к маске, если, конечно, он не желает отправиться на тот свет в момент, когда позволит себе такую дерзость.

Без маски из белил на лице Алексия уже не выглядела так грозно, ее слова прозвучали скорее как подростковая бравада. Да и вся компания, сняв грим, больше походила теперь на детишек, выросших в хороших семьях и развлекающихся тайком от родителей весьма странными играми. Впрочем, должен признаться, что мне было безумно интересно узнать, в чем эти игры заключаются, какие в них установлены правила.

Чтобы подвести разговор к этой теме, я спросил:

— Так когда вы намереваетесь произвести этот ритуал обретения бледности?

Алексия переглянулась с подругой, затем немного подумала и сказала:

— Например, завтра вечером. Что скажешь?

Я, конечно, насквозь промерз и внутренне не горел желанием провести еще один вечер, а то и всю ночь на холоде, но, не желая выглядеть слабаком, решительно кивнул.

В этот момент в разговор вновь вступила Лорена:

— Отлично, только не на этом кладбище. Для ритуала нам потребуется какой-нибудь известный, лучше даже выдающийся покойник. Предлагаю поехать в Аренис-де-Мар.

— Кладбище Синера, — объявил Роберт с улыбкой на губах.

— Вот и договорились, — подытожила Алексия. — Встречаемся на станции Аренис в одиннадцать вечера.

Мы согласно закивали, хотя я, конечно, понятия не имел, во что ввязываюсь. Знай я заранее, чем все это обернется, в тот же миг поспешил бы разорвать все связи, только-только начинавшие устанавливаться между мною и этой компанией, потому что ребята втянули меня в такую историю, которую смело можно было бы разыгрывать в одном из кругов ада.

Пока мы спускались с кладбищенского холма, мои новые приятели вели себя вполне нормально. Они болтали о чем-то своем и перешучивались друг с другом. Я шел чуть позади, чтобы не мешать им и, конечно же, иметь возможность понаблюдать за каждым из этой троицы.

Роберт — действительно очень высокий и при этом худющий — заметно сутулился. Не добавляли гармоничности его облику и черные эластичные джинсы, буквально обтягивавшие длинные тонкие ноги, похожие на ходули. В этих прилипших штанах и в долгополом черном пальто, развевающемся на ветру, он выглядел весьма комично. При этом парень постоянно вертел головой, внимательно слушая то одну, то другую девушку, которые шли по обе стороны от него и постоянно о чем-то говорили.

У меня сложилось впечатление, что этот бедолага здорово попал. Скорее всего, он был безнадежно влюблен в одну из них, а то и в обеих сразу. Девчонки же явно воспринимали его только как хорошего приятеля и, безжалостно раня чувства Роберта, с удовольствием встречались с другими парнями, да еще и обсуждали при нем свои сердечные дела.

Затем я повнимательнее пригляделся к Лорене. Ее покачивающиеся бедра хорошо просматривались даже под кожаным пальто — благо оно было сшито так, что буквально обтягивало фигуру. По тому, насколько решительно она шла по заснеженной дорожке, я сделал вывод, что Лорена — девушка с характером, причем сильным и, быть может, не самым приятным. Я легко мог представить себе, как она на повышенных тонах разговаривает с родителями, пытающимися ее урезонить, а то и вовсе переходит на крик в ходе какой-нибудь домашней ссоры.

Алексию я, естественно, оставил на десерт. На ней было короткое пальто с капюшоном, отороченным синтетическим мехом. Утреннее солнце отражалось в роскошных волосах, как в черном зеркале. Не могу сказать, что я оставил без внимания короткую юбку и видневшиеся из-под нее ноги в плотных зимних колготках. Шагала Алексия так легко и уверенно, что мне казалось, будто ее сапоги, те самые, которые топтали меня еще совсем недавно, не касаются земли.

Я не знал, что и думать о ней, о ее характере.

В семь утра все кафе и бары города были закрыты. Работало только одно заведение, находящееся на бульваре Риера — центральной улице Тейи. Платаны, росшие по обеим сторонам бульвара, в это время года были по-зимнему голыми. Такая деталь пейзажа еще больше усиливала ощущение холода на этой улице, переходящей в шоссе, которое заканчивалось тупиком буквально за ближайшей горой.

Столиков на улице, разумеется, еще не было, и официант пригласил нас пройти в зал, стены которого были украшены натюрмортами со всякого рода продуктами и гастрономическими изысками. Сложив руки на груди, он ждал, пока мы разберемся с меню, при этом не без интереса разглядывая троих чужаков. Если бы в Тейе проводился конкурс на специалиста по различению своих и чужих, то Мерфи — официант, успевший поработать едва ли не во всех барах и ресторанах городка, — выиграл бы это почетное звание по праву. Он был просто классическим официантом — внимательным, расторопным и, разумеется, себе на уме.

Девчонки заказали по кофе с молоком и один большой кекс на двоих. Роберт удивил меня, попросив себе лимонад, да не какой-нибудь, а «Биттер Кас» — напиток, который, как мне всегда казалось, предпочитали скорее не юноши готического вида, а немолодые дамы, имеющие обыкновение играть в лото «Бинго».

При этом он так любезно улыбнулся мне, что я рискнул обратиться к нему с вопросом:

— А вы, ребята, откуда будете?

— Кто как. Я, например, живу ближе всех отсюда. У моих родителей дом в Алелье. Лорена — из Бадалоны, а Алексия вообще живет где-то в заднице этого мира.

— Это уж ты загнул, — возразила Алексия. — На данный момент я обитаю в Сант-Кугате.

— «На данный момент», говоришь, — повторил я, мысленно относя ее к категории изрядных пижонок, к которой, как мне казалось, принадлежали почти все девушки, жившие в этом маленьком городке в районе Вальеса.

— Именно так, — кивнув, сказала мне она. — Просто я могу переехать куда-то в любой день. Я там, конечно, выросла, но мне с детства казалось, что моя душа родилась где-то в другом месте.

— Это в каком же?

Глотнув кофе, Алексия заявила:

— Я тебе сразу же скажу, как только найду его.

Вот за такой мирной беседой и протекал наш завтрак.

Я к этому времени успел здорово проголодаться — ведь со вчерашнего вечера за всю бессонную ночь мне удалось подкрепиться только парой яблок — и заказал себе огромный сэндвич с тунцом. Остальные же, потягивая кофе и газировку, обменивались шутками и воспоминаниями о каких-то смешных случаях, происходивших в местах, мне неведомых, и с людьми, мне незнакомыми.

Многократно услышав одно и то же название, я спросил:

— А что такое это ваше «Неграноче»?

Все трое почему-то ехидно переглянулись, затем Лорена презрительно скривила губы и ответила:

— Из всех доступных нам развлекательных заведений этот клуб больше всего походит на то, где мы хотели бы проводить время. Понимаешь, там, конечно, собирается немало лицемеров и ханжей, но музыку играют иногда вполне достойную.

— Особенно когда за пультом Рыжий, — добавила ее подруга. — Он ставит те композиции, которые заведомо должны понравиться кое-кому из гостей, а потом внимательно смотрит, клюнули ли на эту наживку и остальные. В общем, получается это у него очень неплохо.

— По-моему, этот парень просто дает возможность развлечься, когда делать совсем нечего, — несколько обиженно заявила Лорена, которую, судя по всему, зацепили слова подруги. — Я начинаю его замечать, только когда уже совсем скучно становится и делать просто нечего.

В следующую секунду она выразительно посмотрела в мою сторону, чем заставила меня призадуматься. Означают ли эти слова и взгляд, что я могу оказаться интереснее диджея из неизвестного мне клуба? Должен ли я, в свою очередь, обидеться на девчонок за такие сравнения?

Тем временем их долговязый спутник поспешил вернуть разговор в более мирное и спокойное русло.

— «Неграноче» — действительно какое-то особенное место. Мы, между прочим, там и познакомились. Или вы, девочки, уже об этом забыли?

— Да уж, забудешь такое, — явно погрустнев, заметила Лорена, из чего я сделал вывод, что тот вечер в клубе был отмечен не только приятным знакомством, но и какими-то другими событиями, часть из которых Лорена с удовольствием стерла бы из памяти.

— Слушай, наверное, мы тебе уже надоели бесконечными разговорами о тех местах, где ты никогда не был, — вдруг заявила Алексия. — Вот когда станешь одним из нас, сводим тебя в клуб. Я даже сказала бы, что тебе обязательно придется побывать в «Неграноче», если мы тебя к себе примем.

— Много там народу… таких, как вы?

Это «вы» я произнес таким тоном, чтобы сразу дать понять, что вовсе не собираюсь униженно напрашиваться на членство в этом якобы закрытом обществе и что мне вообще нет дела до того, как в их компании принято развлекаться. На самом же деле любопытство разгоралось во мне все сильнее, и я рассчитывал пройти этот чертов ритуал обретения бледности как можно скорее.

— Знакомых у нас там, конечно, хватает, — ответила на мой вопрос Лорена. — Есть ребята, которые слушают ту же музыку, что и мы, разделяют нашу любовь к черному цвету. Но к ордену бледных большая часть из них не имеет никакого отношения. Понимаешь, для них все зловещее и потустороннее — это что-то вроде хобби, способ занятно провести выходные. Для нас же это образ жизни, что-то вроде религии, если так тебе будет понятнее.

После этих слов в нашем разговоре опять воцарилось неловкое и достаточно напряженное молчание. Мне показалось, что настала моя очередь попытаться вернуть беседу в нейтральное русло.

Немного подумав, я поспешил задать, как мне показалось, совершенно безобидный вопрос:

— А фиолетовый цветочек на лацкане — это что-то вроде отличительного знака?

— Не только. Бери выше, — загадочно глядя мне в глаза, ответила Алексия. — Самое важное не цветок, а то, что скрывается под ним.

Я попытался вспомнить эти скромные цветочки и представить себе то, что может под ними скрываться. Получалась какая-то ерунда. Из этого я сделал вывод, что в словах Алексии скрыта некая метафора и их не следует понимать буквально.

Ближе к восьми часам мы вышли на бульвар Риера, уже заполнявшийся первыми пешеходами, любителями встать в выходной день с утра пораньше и прогуляться по еще пустынному городку. Моим бледным товарищам предстояло спуститься пешком по шоссе практически до побережья, где проходила железнодорожная ветка и можно было сесть на электричку, связывавшую наш уединенный городок с остальным миром.

Лорена и Роберт стали о чем-то спорить, постаравшись отойти на достаточное расстояние, чтобы я не понял, о чем идет речь.

Алексия тем временем, наоборот, подошла ко мне, совершенно неожиданно провела холодными пальцами по моей щеке и заявила:

— Крис, а ты красивый. Кстати, можно я так тебя буду называть?

— Можно, — ответил я, вдруг почувствовав, что у меня почему-то перехватывает дыхание.

— Помнишь, что я тебе сказала, когда мы познакомились там, у кладбищенских ворот? Я обещала рассчитаться с тобой за тот пинок, если ты пройдешь испытание. Ты с ним справился, как мы видим.

Она чуть подалась в мою сторону, и я вместо ответа просто закрыл глаза, ожидая, что на моей щеке, а то и на губах будет запечатлен короткий поцелуй. Со мной часто случалось нечто подобное, в основном давно, еще до той страшной аварии. Почему-то вокруг меня всегда крутились девчонки, которым, понимаете ли, обязательно нужно было поцеловаться со мной. Что их так во мне привлекало — честное слово, понятия не имею. Порой я им это позволял, просто чтобы они не обижались и не злились на меня. Разумеется, после первого же навязанного поцелуя я старался как можно быстрее оборвать знакомство с этой девушкой, если, конечно, она сама не нравилась мне по-настоящему.

С того дня, как жизнь для меня разделилась на «до» и «после», я совсем потерял интерес к подобным развлечениям. До меня даже стали доходить слухи, что в институте поговаривают, будто я не только похож на ожившего мертвеца, но и отличаюсь от нормальных парней тем, что девушки меня совершенно не интересуют. Мне было настолько наплевать на так называемое общественное мнение, что я не стал предпринимать ровным счетом никаких усилий, для того чтобы развеять это заблуждение относительно моей сексуальной ориентации.

Сейчас, спустя два года, я вдруг впервые почувствовал желание ощутить прикосновение женских губ. Должен признаться, что Алексии удалось и на этот раз удивить меня, поступить совершенно неожиданно. В общем, никакого поцелуя не было.

— Это тебе, — услышал я ее голос и почувствовал, как она кладет мне в карман какой-то небольшой предмет, судя по всему, прямоугольной формы, — Это твой пропуск в другой мир.

С этими словами она быстрым шагом направилась вслед за своими друзьями по дороге, ведущей к побережью. Из всей троицы только долговязый Роберт соизволил оглянуться и махнуть мне рукой на прощание.

Дома мне, естественно, здорово влетело. Отец проснулся часа за два до моего возвращения, изрядно переволновался и уже готов был звонить в полицию, чтобы сообщить о пропавшем сыне.

Я стоически перенес первый эмоциональный натиск, прекрасно понимая, что отец во многом прав. Взбесился же я в тот момент, когда он потребовал, чтобы я запрокинул голову, а сам раздвинул мне веки и стал заглядывать в глаза. В юности отец отучился пару лет на медицинском факультете и время от времени — обычно совершенно неожиданно для меня — вдруг решал попробовать применить на практике обрывки знаний, полученных в незапамятные времена.

— Отец, перестань, я ничего не принимал, даже пива не пил. Поверь, я трезвый как стеклышко.

— Что же ты тогда делал неизвестно где всю ночь напролет? — задал он вполне логичный вопрос, удивленно разглядывая при этом свое пальто, которое я, естественно, снять еще не успел.

— Заболтался с друзьями, сам знаешь, как это бывает. Слово за слово, а смотришь — уже и утро.

— Что за друзья? Наши, из Тейи?

Я прекрасно понимал, что скрывается за этим вопросом. Больше всего на свете отец боялся, что я уеду с друзьями куда-нибудь далеко от города. На мотоцикле. Пассажиром.

— Да нет же, мы всю ночь дома просидели, здесь неподалеку. Наоборот, к нам даже гости приезжали. Одна из девушек была из Сант-Кугата…

— А, девушки…

Это слово отец произнес с явным облегчением. Ощущение было такое, что оно, как короткое заклинание, объяснило ему суть происходящего. Тем не менее он взял себя в руки и продолжал смотреть на меня как нельзя более сурово.

Отец явно хотел, чтобы я воспринял все сказанное им абсолютно всерьез;

— В следующий раз, если тебе вдруг заблагорассудится проторчать где-нибудь в гостях до утра, будь любезен как-нибудь известить меня об этом. Между прочим, мне будет вполне достаточно, если ты пришлешь хотя бы эсэмэс. И еще: я настаиваю на том, чтобы ни при каких обстоятельствах ты…

— Папа, никаких мотоциклов, — закончил я за него эту фразу, — Я все понимаю.

Решив, что отец на некоторое время успокоился, я развернулся и поднялся к себе в комнату. Уже забравшись в душ, я услышал, как в гостиной привычно забубнил телевизор.

«Ну вот, у кого-то день только начинается, а кто-то уже и спать ложится», — подумал я.

К этому времени я действовал практически на автопилоте — бессонная ночь и яркие впечатления сделали свое дело. В общем, про подарок Алексии я до поры до времени благополучно забыл. Уже почти проваливаясь в сон, я вдруг вспомнил про то, что в кармане отцовского пальто лежит какой-то небольшой прямоугольный предмет. Я достал его и обнаружил, что таинственный сувенир завернут в черную папиросную бумагу.

Я нетерпеливо сорвал с подарка несколько слоев темного савана и, к своему немалому удивлению, обнаружил в руках аудиокассету. Под прозрачной крышкой футляра нашлась аккуратно вставленная бумажка с рисунком, на котором цветными мелками была изображена человеческая рука на темном фоне. Я, в общем-то, уже и не удивился, увидев, что эта рука аккуратно сжимает фиолетовый цветок. Я почему-то сразу подумал, что нарисовала эту композицию та самая девушка, которая и сделала мне этот странный подарок.

Под картинкой на темном фоне белыми буквами было выведено название альбома: «Night Shift» [6].

На обороте обложки я увидел перечень из пятнадцати песен, написанный тонким черным фломастером, судя по всему, чуть-чуть дрожащей, но абсолютно точно узнаваемой женской рукой.

Разглядывая кассету, я предположил, что, скорее всего, стал обладателем подборки музыкальных произведений, которые больше всего нравятся Алексии. С одной стороны, я был польщен таким подарком, а с другой — меня весьма заинтересовал тот факт, что в качестве носителя девушка выбрала не что-нибудь, а уже практически антикварную аудиокассету. Интересно, почему она не записала музыку на компакт-диск или просто не принесла мне ее на флешке? На дворе ведь двадцать первый век. Кто, спрашивается, в наше время слушает кассеты?

Аккуратно вставляя «Максвелл» в футляр, я подумал, что, судя по всему, ретро — такой же отличительный признак компании моих новых друзей, как и их эмблема в виде таинственного фиолетового цветка.

Я уже завалился на кровать и был готов уснуть, невзирая на неудовлетворенное любопытство по поводу музыки, записанной на кассету, как вдруг вспомнил, что несколько лет назад видел у отца на антресолях старый кассетный магнитофон, который он зачем-то хранил аккуратно упакованным в обувную коробку.

Дожидаться более подходящего момента я не стал, тихо открыл дверь своей комнаты и так же беззвучно пробрался в отцовскую спальню. Снизу, с первого этажа, по-прежнему доносился приглушенный гул телевизора — по-моему, передавали очередные новости. В общем, у меня были все шансы на то, что моя вылазка пройдет незамеченной. Прежде чем переставить стул поближе к шкафу с антресолями, я непроизвольно посмотрел на столик, приткнувшийся рядом с отцовской кроватью. Там, естественно, по-прежнему стояли в рамочках фотографии Хулиана и мамы, двух привидений, которые не покидали наш дом ни днем ни ночью. Я ничуть не удивился, обнаружив, что антресоли над платяным шкафом сплошь забиты вещами, принадлежавшими когда-то моему брату.

Мне повезло. Я довольно быстро нашел нужную обувную коробку. Сняв с нее резинки, держащие крышку, я обнаружил настоящее ретросокровище: кассетный магнитофон марки «Калифон», которому стукнуло лет двадцать пять, не меньше. Он был сделан из бежевой пластмассы, на его верхней стороне ярко выделялись пять крупных кнопок — четыре черные и одна красная для записи. Уровень громкости можно было регулировать с помощью специальной рукоятки, больше всего напоминающей сделанную из пластмассы шестеренку.

Я аккуратно засунул коробку на ту полку, где она до этого лежала, поставил стул на место и все так же тихо вернулся в свою комнату. Мне просто не терпелось как можно скорее прослушать «Ночную смену», составленную для меня Алексией.

Воткнув вилку магнитофона в розетку, я нажал на клавишу «STOP/ EJECT», и в ответ на мои действия с легким скрипом открылась полупрозрачная пластмассовая крышка. Покрутив кассету в руках, я вставил ее нужной стороной в приготовленные для нее салазки и закрыл крышку. Оставалось лишь нажать кнопку «PLAY». Кассета завертелась, из динамика послышалось легкое шуршание. Мне оставалось только ждать, когда зазвучит музыка.

Если не обращать внимания на непрекращающееся фоновое шипение, качество записи можно было считать вполне приемлемым. Первой на кассете шла песня группы «Siouxsie& theBanshees», по которой, собственно говоря, и был назван весь альбом. Сначала зазвучали три ритмично повторяющиеся низкие ноты, а затем к ним подключились жалобные завывания терзаемой гитары. Наконец мрачный женский голос запел:

До полудня я так и не уснул. Эти старые песни меня просто покорили. Многие из них относились к совершенно доисторическим временам — к эпохе панк-рока. Прослушав очередную композицию на магнитофоне, я останавливал кассету и начинал искать на YouTubeвидеоролики по названию песни и группы, исполнявшей ее.

Вокалистка «Ночной смены» Сиокси на одном из концертов 1983 года вышла на сцену в длинных черных перчатках. Эта деталь гардероба, естественно, напомнила мне про Алексию. Тот концерт проводился в лондонском Королевском Альберт-холле. Вместе с группой в качестве гитариста выступал не кто иной, как Роберт Смит из «Сиге».

Я прокрутил этот ролик несколько раз, остановил его на заинтересовавшем меня месте и с помощью электронного зума сильно увеличил изображение. Мои подозрения подтвердились. Алексия, оказывается, красилась, подражая Ледяной богине, как иногда называли эту певицу. Глаза, подведенные таким образом, чем-то напоминали египетскую маску. Некоторое время я развлекался, выводя черным карандашом на листе бумаги некое подобие этих загадочных глаз. Результат творческих усилий был повешен на стену в изголовье кровати.

Сидя в отцовской машине, неспешно, но уверенно уносившей меня на север к Аренису, я был вынужден признаться себе в том, что попал в весьма щекотливую ситуацию. Плохи были мои дела. Отец не вызвался бы везти меня на ночь глядя в соседний город просто для того, чтобы предоставить мне полную свободу развлекаться так, как я считаю нужным.

Нужно было отдавать себе отчет в том, что он никуда не уедет до тех пор, пока не познакомится с моей, скажем так, избранницей. Я представил себе, что его ждет. Вместо предполагаемой гламурной девочки из Сант-Кугата ему предстояло встретиться с тремя привидениями. Да отец, говоря откровенно, просто охренел бы от такого знакомства.

Я мысленно прикидывал, как можно разрешить эту ситуацию сравнительно безболезненно, но ни один из вариантов, приходивших мне в голову, нельзя было назвать хоть сколько-нибудь удачным. К тому же отец подлил масла в огонь, заговорив на тему, которой я постарался бы избежать в общении с ним.

Его слова заставили меня насторожиться еще больше.

— Я, кстати, до сих пор помню стихотворение, которое нас заставляли учить наизусть в школе. Это про кладбище в Аренисе. Знаешь эти стихи? Их сочинил Сальвадор Эсприу. Это он придумал написать название Арениса наоборот — вот и получилось стихотворение под названием «Кладбище в Синере».

— Я вроде бы слышал что-то про эти стихи, — осторожно ответил я.

— Начало, по правде говоря, я плохо помню, а вот вторую половину, наверное, и сейчас смог бы прочитать наизусть, — заявил отец. — Кажется, оно звучит так: «В благородном молчании под сенью прекрасных благородных деревьев я ухожу в забвение. Позади меня остается любовь, позади долгие дороги, позади страдания — последние свидетели моих шагов».

— Грустные стихи, — заметил я.

Отец тяжело вздохнул и сказал:

— Не грустнее, чем жизнь.

В Аренис-де-Мар мы приехали без пяти одиннадцать. На станции не было никого, за исключением девушки лет двадцати, стоявшей у выхода с платформы. Она курила и время от времени нервно поглядывала на уходившие вдаль рельсы. Одета эта особа была, надо сказать, весьма рискованно, а высоченные каблуки-шпильки лишь дополняли этот дерзкий образ. Я предположил, что она, судя по всему, ждет своего парня, который должен приехать сюда на последней электричке.

Я понял, что эта девушка — мой последний шанс на спасение. Упускать его было нельзя.

— Слушай, отец, не ходи со мной, — взмолился я, — Сам подумай, как по-дурацки буду я выглядеть, если приду на свидание с папочкой. Я тебе потом ее представлю, если, конечно, мы и дальше будем с ней встречаться.

— А не слишком ли она для тебя взрослая? — поинтересовался он, несколько удивленный моим выбором.

— Девчонка только так выглядит, — продолжал я врать. — На самом деле она не старше меня, а оделась довольно экстравагантно просто потому, что мы собрались в компанию, где будет много гостей постарше. Там все серьезно: шведский стол, бар и все такое…

— Ладно, тебе виднее. Будем надеяться на то, что остатки благоразумия тебя не покинут. Да, кстати, хочешь, я заеду за тобой попозже — когда ты устанешь отдыхать и веселиться?

— Нет, папа, огромное спасибо, но я, наверное, лучше дождусь первой электрички. Что-то мне подсказывает, что веселиться мы будем долго. Наша вечеринка закончится только под утро.

Распрощавшись с отцом, я решительным шагом направился к девушке, курившей на платформе. При этом я больше всего боялся, что именно в этот момент появятся мои новые друзья и тогда все просто пойдет прахом. Я прекрасно понимал, что отец продолжает наблюдать за мной с другого края перрона, и у меня не оставалось иного выхода, кроме как действовать решительно и по возможности убедительно.

Я подошел к девушке, которая оказалась значительно выше меня, и совершенно неожиданно чмокнул ее в щеку. Одновременно с этим дурацким поступком я пустился в сбивчивые объяснения:

— Ради бога, извини. Выручи меня, пожалуйста! Сделай вид, что мы знакомы и что ты рада меня видеть. Тут такое дело — мой отец сейчас смотрит на нас и…

Она непроизвольно оттолкнула меня и вполне ожидаемо начала кричать. К счастью, все это происходило под шум подъезжающего поезда. Отец точно уже не слышал, что именно говорила мне незнакомая девушка.

— Пошел вон, придурок! — кричала она— Совсем охренел! Да как ты смеешь соваться ко мне со своими поцелуями?! Молокосос, напугал меня!

— Я прошу прощения.

— Да катись ты в задницу со своими извинениями! — все так же на повышенных тонах продолжала она. — Значит, придумал какую-то чушь — и дело сделано? Подцепить меня вздумал? Да за кого ты меня вообще принимаешь?

Я оглянулся и, к своему огромному облегчению, увидел, что отца на старом месте уже нет.

В этот момент к нам подошли три парня в кожаных куртках. Выглядели они даже старше девушки и были, конечно, куда сильнее меня. Самый мелкий из этой троицы схватил меня за шкирку и практически отшвырнул в сторону.

— Что случилось? Этот щенок пристает к тебе? — поинтересовался он у девушки.

— Представляешь, этот сопляк подошел ко мне и стал меня целовать! Я его первый раз в жизни вижу, а он, даже не поздоровавшись, с поцелуями лезет, да еще и несет какую-то чушь. У него явно в голове каких-то шестеренок не хватает.

— А вот мы ему сейчас их вправим, — заявил второй парень, поднося к моему лицу здоровенный кулак.

Я понял, что дело плохо, и приготовился получить первую оплеуху, как вдруг на перроне показались три мрачные, но уже знакомые мне фигуры.

Первой перешла в наступление Лорена.

— А ну отпусти его! — закричала она, — Что, самые храбрые — четверо на одного?

Этот окрик несколько сбил с толку любителей подраться.

Присмотревшись к моим защитникам, парни удивились еще больше, и тот, которой держал меня за воротник пальто, изумленно воскликнул:

— Откуда только взялись эти пугала огородные?

Я воспользовался этим замешательством, вырвался из ослабевшей хватки незнакомца, подошел к своим бледнолицым друзьям. Теперь, когда я стоял с ними рядом, мне было не так страшно. Формально говоря, противостояние теперь стало равным: четверо на четверо. При этом я, конечно, прекрасно понимал, что достаточно было пары ударов со стороны противника, чтобы сбить с ног всю нашу компанию.

Не откуда, а куда, — неожиданно вступила в разговор Алексия. — Мы на кладбище идем, у нас сегодня похороны.

Парни, противостоявшие нам, удивленно переглянулись и с уважением посмотрели на Алексию. Ее выходка явно пришлась им по душе.

Затем вдруг заговорила девушка, якобы обиженная мною, которой явно была не по душе перспектива избиения подростков ее защитниками:

— Слушайте, ребята, отпустите вы их, пусть проваливают. Вы на них посмотрите: дети малые, да и только.

Когда стало ясно, что угроза драки миновала, мы перевели дух и двинулись по аллее, идущей вдоль берега моря. Через несколько сот метров мы свернули с нее на дорожку, которая уводила нас к местному кладбищу, расположенному, как и в Тейе, на вершине прибрежного холма.

Шли мы молча, и я воспользовался этими минутами для того, чтобы присмотреться к Алексии в свете фонарей. Ее глаза действительно были подведены на манер Сюзи, отчего лицо приобретало выражение египетской маски с мрачным, глубоким, как смерть, взглядом.

Примерно через полчаса после начала подъема мы решили передохнуть и присели на газон в небольшом сквере. Мои приятели подумали, что лучше поужинать прямо сейчас, чтобы потом — на кладбище — сразу приступить к исполнению ритуала обретения бледности.

Несколько пакетов с бутербродами стали основой нашего ночного пикника. Приготовила их Лорена, она же прикрепила к ним бумажки с нашими именами. На мою долю было припасено то же самое, что и для всех остальных. Чтобы не жевать бутерброды всухомятку, ребята прихватили с собой большой пакет с грейпфрутовым соком и пару банок довольно крепкого пива.

— Я вам никогда не рассказывал историю о маэстро Серхио? — спросил нас Роберт, вытянув длинные ноги и положив их на какую-то кочку в траве.

Мы были слишком заняты поглощением бутербродов, и вопрос Роберта повис в пустоте. Впрочем, самый робкий из известных мне бледных братьев воспринял это молчание как своего рода согласие выслушать его рассказ.

— Это приключилось с моим отцом, когда он был еще совсем молодым. Жил он тогда в Мехико, так уж получилось. Был у него однокурсник-мексиканец, он и пригласил отца к себе в гости сразу после того, как они получили дипломы. Отцу в Мехико очень понравилось. В итоге он там завис года на три, нашел себе работу в какой-то фирме, занимавшейся графическим дизайном, а друг подыскал ему подходящее жилье. В общем-то, дом как дом, единственная проблема заключалась в том, что в этом здании отцу пришлось сосуществовать с привидением.

Последние слова явно пришлись по вкусу Алексии, и она широко улыбнулась. В почти полной темноте, царившей в пригородном парке, ярко сверкнули ее идеально ровные белоснежные зубы.

— Дело обстояло так, — продолжил рассказывать Роберт. — Был среди знакомых друга моего отца один учитель. Я уж не помню, как его полностью звали, но все соседи именовали этого человека учителем Серхио или — из уважения — маэстро Серхио. Он был одиноким и скончался, не оставив наследников. Государственная машина в Мексике работает не слишком быстро и эффективно. Могут пройти долгие годы, прежде чем власти спохватятся и попытаются официально оформить имущество, оказавшееся бесхозным. Когда речь идет о доме, здание может много лет простоять пустым. Если кто-нибудь захочет в нем поселиться, то, в общем-то, не встретит никаких возражений. Более того, с точки зрения окружающих, этот человек как бы становится хозяином помещения. Друг отца хорошо знал этого учителя и посчитал себя вправе предложить моему папаше пожить в доме, оставшемся без хозяина. Разумеется, брать с него деньги за пользование домом было некому. Не по душе вся эта затея пришлась только ближайшему соседу покойного, который сам собирался присоединить участок, принадлежавший учителю Серхио, к своей усадьбе и завладеть освободившимся домом.

— Действительно не зря говорят: бойся живых больше, чем мертвых, — глубокомысленно изрек я.

— Не говори, верно подмечено. Так вот, прежде чем в дело вмешался призрак маэстро Серхио, моему отцу пришлось потрепать себе нервы, разбираясь с соседом, у которого, кстати, была собака — здоровенный и очень злой доберман. Участки в том районе отделялись один от другого металлической оградой, но сосед втихаря проделал в заборе дырку, достаточную для того, чтобы пес мог пролезть в нее и освоиться на новой территории. В общем, когда отец возвращался с работы, его прямо на пороге встречала здоровенная псина, которая воспринимала этот дом уже как свою собственность и пыталась защитить ее так, как умела. К этому надо добавить, что сосед уже давно дрессировал свою собаку именно как сторожа.

— Ничего себе, вот это ситуация! — воскликнула Лорена. — Как же твой отец избавился от этого добермана?

— Он у меня человек не робкий, умеет быть резким, даже грубым, а в молодости, естественно, и вовсе за словом в карман не лез. В общем, отец зашел к соседу и сказал: «Либо ты сейчас же заберешь свою собаку, либо я хватаю мачете и перерезаю ей глотку!» Сосед, видимо, тоже был парень горячий, и в ответ отец услышал: «Если с моей собакой что-нибудь случится, я тебе башку прострелю!»

— Как же поступил твой отец? — вновь спросила Роберта рыжая девчонка.

— Я так понял, что он поспешил рассказать всем соседям, что ему угрожают расправой и убийством. В Мексике люди часто вынуждены так поступать. Если все вокруг знают о вашем конфликте и о том, что тебе угрожали оружием, то человек, у которого есть пистолет, пусть даже и официально зарегистрированный, сто раз подумает, прежде чем нажать на курок.

— Подожди, все это, конечно, интересно, но ты нам обещал не детектив, а рассказ с привидениями, — вступил в разговор я, потому что мне действительно было интересно узнать историю про призрака школьного учителя.

Хлебнув сока, Роберт продолжил:

— Я к этому и веду. Только для начала мне придется рассказать, в каком состоянии находился тот дом, когда отцу отдали ключи от него. Это было одноэтажное строение, каких полным-полно в ближайших пригородах мексиканской столицы. Районы, застроенные такими домишками, местные жители традиционно называют колониями. Так вот, этот дом был очень запущен и едва не разваливался. О чем там говорить, если над двумя комнатами не имелось даже крыши. Ночью можно было лечь на кровать и смотреть на звезды.

При этих словах все мы непроизвольно отвлеклись от рассказа и посмотрели на небо. После нескольких пасмурных дней впервые выдался ясный вечер, и теперь — уже ночью — звезды ярко горели над нашими головами. Неожиданно одна из них словно сорвалась с крепления, прочертила по небосводу стремительную огненную дугу и скрылась за горизонтом.

За ту долю секунды, пока она пролетала над нами, я не только вспомнил о примете, но и успел загадать желание.

«Хочу узнать Алексию лучше и ближе», — произнес я про себя, пока хвост несущегося метеора вспарывал звездную пыль.

В следующую секунду мне стало почти стыдно за такое несерьезное, я бы даже сказал, детское желание. Впрочем, что поделаешь — именно оно первым пришло мне в голову. Оторвав взгляд от неба, я обнаружил, что Алексия внимательно смотрит на меня, едва заметно улыбается, и взволновался еще больше.

Неужели она сообразила, какое желание я загадал? Вдруг девушка задумала то же самое? Тогда получается, что мое желание начинает сбываться!

От этих мыслей, заставлявших мое сердце биться в ритме военного барабана, меня отвлек голос Роберта.

— Ни в одной комнате — ни в тех, что были с крышей, ни в тех, что оставались под открытым небом, — не было ровным счетом ничего. Добрые люди основательно вычистили дом умершего учителя, почему-то оставив нетронутым лишь один сундук, стоявший посередине небольшой комнатушки. Никто не мог сказать, почему мародеры обошли его своим вниманием.

— Что же было в этом сундуке? — спросил я, заинтригованный таким поворотом сюжета.

— Фотографии, сделанные учителем Серхио, и любительские фильмы на восьмимиллиметровой пленке, снятые им же. Сразу хочу сказать, что на снимках и в кадрах самого маэстро не было. Отцу, естественно, стало интересно, что фиксировал на кинопленке и фотографировал бывший хозяин дома; в конце концов он даже раздобыл где-то старый проектор. Увиденное немало удивило его. На всех пленках были запечатлены пейзажи либо интерьеры каких-то необычных зданий. Например, там была короткая зарисовка про прогулку по парку в предрассветных сумерках. На другой кассете обнаружился интерьер церкви, снятый при одних лишь свечах. Но самое главное заключалось в том, что ни на пленке, ни на фотографиях не было людей. Никого! Складывалось такое ощущение, словно маэстро Серхио жил в каком-то необитаемом безлюдном мире. Должен отметить, что ему, по всей видимости, пришлось изрядно постараться, чтобы ни один человек из восьмимиллионного населения Мехико — это не считая пригородов — не попал в кадр.

К этому времени в парке, где мы ужинали, повис густой туман. Если бы не воображение, рисовавшее нам встречу с призраком покойного учителя, мы давно стучали бы зубами от холода. Дождя не было, но, несмотря на это, вся моя одежда отсырела насквозь.

— С того дня маэстро Серхио стал для моего отца кем-то вроде соседа по дому, — продолжил Роберт. — Возвращаясь с работы, он почти каждый вечер садился за проектор и просматривал то, что учитель успел наснимать при жизни. Надо сказать, что катушек с этими пленками там была целая груда. За год отец так до конца и не досмотрел.

— Что же он снимал? Что еще было в этих фильмах? — спросила Алексия.

— Да подождите вы, сейчас все расскажу. Для начала нужно упомянуть о том, как проявлялось присутствие призрака маэстро Серхио в том доме. Естественно, в первую очередь следует назвать фотографии и любительские фильмы, оставленные им отцу в наследство. Кроме того, в доме творились разные странные вещи. Так, например, время от времени на автоответчике появлялись записанные кем-то сообщения, причем происходило это в те часы, когда отец был дома и мог поклясться, что никаких звонков не было. При этом на автоответчике не фиксировалось ровным счетом ничего, кроме нескольких минут тихого, плохо слышного, но явно усталого дыхания.

— Как же твой отец жил в таком доме?! — перебив Роберта, воскликнула Лорена. — Не страшно ему было?

Роберт добродушно и вместе с тем чуть снисходительно улыбнулся:

— Мой отец никогда не верил в приведения. Впрочем, со временем он смирился с тем, что из всякого правила бывают исключения и что призрак учителя Серхио действительно существует. Похоже, его, человека, уверенного в том, что все в этом мире материально, никакие пришельцы с того света не пугали. Убедившись в реальности существования своего бесплотного соседа, отец даже решил привлечь его на свою сторону в противостоянии с хозяином добермана. После очередной порции требований немедленно покинуть незаконно занятый дом отец как-то вечером заметил, что сосед вышел из дома, приставил к стене стремянку и стал ремонтировать крышу. Тогда отец обратился к призраку маэстро Серхио примерно с такими словами: «Уважаемый маэстро, если вы сейчас находитесь где-то здесь и слышите меня, то я обращаюсь к вам с просьбой. Помогите мне как-нибудь избавиться от этого психопата». Буквально в следующую секунду лестница под соседом покачнулась и стала заваливаться набок. Тот рухнул на землю с высоты примерно трех метров. При этом он, похоже, переломал себе пару костей, в общем, дней на десять его уложили в больницу. Вот тогда-то отец испугался по-настоящему.

Ближе к полуночи туман стал настолько густым, что мы с трудом видели друг друга, хотя и сидели совсем рядом. С той точки, откуда я наблюдал за Робертом, он воспринимался как какое-то расплывчатое пятно, продолжавшее рассказывать свою историю уже знакомым мне голосом.

— Все то время, что сосед провел в больнице, отцу пришлось заботиться о его собаке. Всякий раз, когда он приносил доберману еду и воду, тот из чувства долга пытался покусать его. Именно в эти дни отец добрался до последней не просмотренной катушки с пленкой. К его удивлению, судя по дате на бобине, этот фильм был снят покойным учителем совсем незадолго до его смерти. На пленке был запечатлен проспект Инсурхентес не то глубокой ночью, не то ранним утром. Должен сказать, что этот проспект — одна из основных транспортных артерий Мехико, которая пересекает весь город и тянется чуть ли не на тридцать километров.

— Так что именно было заснято на этой пленке? — донесся из тумана голос уже почти невидимой Алексии.

— Практически ничего, как и на всех прочих. Хотя эта немного отличалась от остальных. На ней были видны автомобили, движущиеся по проспекту. Машины — да, но водители — ни в коем случае. Снимал покойный учитель, стоя на перекрестке проспекта с одной из улиц, идущих перпендикулярно ему. Так вот, большая часть машин проносилась мимо него без остановки, за исключением одного такси, которое вдруг затормозило прямо перед камерой. Дверь машины открылась, и из нее вышел пассажир — первый человек, которого отец увидел на пленках, снятых его покойным соседом. Впрочем, на сюжет это особенно не повлияло. Дело в том, что фильм кончился как раз в ту самую минуту, когда в кадре появился этот человек.

— Кто же это был? — с беспокойством спросил я.

— Мой отец. — Помолчав несколько секунд, Роберт подытожил свой рассказ: — В тот же вечер папаша на скорую руку побросал все свои вещи в чемодан и сбежал из этого дома куда глаза глядят. Он никогда больше туда не возвращался.

К аренисскому кладбищу мы подошли в час ночи. Небо по-прежнему было ясным, но туман, клубившийся над холмом, придавал окружающему нас пространству несколько потусторонний вид.

Ограда вокруг местного кладбища была гораздо выше, чем в Тейе. Зато эти стены в некоторых местах обвалились, кое-где в них образовались трещины, через которые худощавый человек, наверное, мог пролезть, повернувшись боком.

Первым, извиваясь, как резиновая кукла, в расщелине в стене скрылся Роберт. За ним так же легко и по-своему грациозно исчезли Лорена и Алексия.

Настала моя очередь. Для начала я вставил ногу в пролом в стене и примерился к трещине, которая, по-моему, не превышала в ширину двадцати сантиметров. Я, конечно, никогда не считал себя толстым, но проникновение на огороженную территорию через узкую щель получилось у меня не столь изящным, как у моих бледнолицых товарищей. Мне пришлось буквально протаскивать самого себя, упираясь локтями и коленями, в итоге я просто вывалился из пролома в стене по другую сторону ограды.

Чует мое сердце, не миновать бы мне как минимум пары синяков или ссадин, если бы у самой земли меня не подхватили чьи-то руки.

Я сам не понял, как так получилось, но уже стоял на ногах и при этом обнимал Алексию, весело разглядывающую меня. Мое сердце бешено заколотилось, когда я осознал, что чувствую, как упирается в меня ее грудь, как мое обоняние ловит исходящий от нее восхитительный аромат.

— Ладно, пошли уж, успеете еще насмотреться друг на друга, — Голос Лорены вернул нас к реальности, причем мне показалось, что подруге Алексии эта сцена явно пришлась не по душе.

Мы молча шли по кладбищу, которое, как я понял, было гораздо больше, чем место упокоения усопших в Тейе, к тому же оно разительно не походило на него по стилю. В отличие от довольно скромных колумбариев на кладбище нашего городка, здесь, в Аренисе, по всей видимости, было принято хоронить покойников торжественно и напоминать о них потомкам в монументальной форме. Может быть, именно это скульптурное и архитектурное великолепие и вдохновило известного каталонского поэта на стихи, которые так хорошо запомнились даже моему отцу. Чего здесь только не было: от огромных мраморных ангелов, оплакивавших покойников, до весьма внушительных по габаритам мрачных склепов-павильонов в стиле модернизма.

Во всей этой роскоши неожиданно выделялась могила самого Сальвадора Эсприу. Меня потрясла нагота обычной гладкой каменной плиты, лишенной каких бы то ни было украшений. Я мысленно предположил, что поэт, воспевший Синеру, по всей видимости, не испытывал особых восторгов по поводу пышного увековечивания памяти об умерших.

Мы присели на ступеньках одной из самых пышных гробниц в этой части кладбища. На более чем внушительном постаменте была установлена скульптура, изображавшая печальную девушку в натуральную величину. Неизгладимое впечатление на меня произвели длинные вьющиеся мраморные волосы, отлично удавшиеся мастеру.

— Знаешь, кто автор этой скульптуры? — спросила меня Алексия, погладив грустную девушку по каменной щеке. — Жозеп Лимона. В эпоху модернизма он был не просто известен, а по-настоящему знаменит.

— Сейчас ты разглядишь ее получше, — сообщил мне Роберт, словно желая подтвердить правоту слов Алексии.

Он порылся в своем рюкзаке, вытащил из него несколько толстых восковых свечей, зажег их и расставил по периметру могилы. Движение ночного воздуха заставляло язычки пламени колыхаться, но не гасило их. В этом пляшущем освещении пространство вокруг нас выглядело уже совсем нереальным и призрачным.

Пляска ночного огня эффектно отражалась в глазах и на выбеленных лицах моих спутников.

— Что ж, учитывая, что испытание на ночном кладбище он выдержал достойно и изъявил желание быть одним из нас, я, пожалуй, вручила бы ему наш волшебный бальзам, — с самым серьезным видом произнесла Лорена.

Роберт без лишней пафосности в движениях вытащил из рюкзака какую-то склянку и протянул ее мне. Присмотревшись, я увидел, что мне вручают какой-то старинный стеклянный флакончик в стиле барокко. Его серебряная крышка была зеленовато-серой от времени. В общем, выглядела эта посудина как вещь весьма почтенного возраста. Мне оставалось надеяться только на то, что косметическое снадобье, содержащееся во флакончике, было приготовлено значительно позднее, чем сам эффектный сосуд.

Пока я все это продумывал, долговязый парень сунул пузырек мне в руки, проникся торжественностью момента и важно объявил:

— Держи. Теперь этот бальзам бледности твой. Каждый из нас всегда носит при себе частицу этого посмертного грима. Так мы отдаем дань уважения всем усопшим. Лорена вручит тебе темную губную помаду, и тогда ты должен будешь только обзавестись черной шапкой или шляпой и, разумеется, чем-то вроде длинного черного пальто, которое…

— Считай, что оно у меня уже есть, — перебил я Роберта, — Со дня на день я отдам в перекраску вот это отцовское.

Алексия, словно спохватившись, что время уходит, вдруг решительно вырвала у меня из рук флакончик с гримировальным кремом и аккуратно открыла серебряную крышку.

Она обмакнула в зелье длинные белые пальцы и стала размазывать его по моему лицу, попутно объясняя происходящее:

— Сегодня я сделаю это за тебя, но ты должен будешь научиться наносить бальзам бледности сам, без посторонней помощи. Потренируйся дома перед зеркалом.

— Не думаю, что это так уж сложно, — возразил я для порядка, внутренне наслаждаясь прикосновениями пальцев Алексии к своему лицу.

— Каждый раз, когда ты будешь приходить на какое-нибудь кладбище, не забывай надевать чёрное, — продолжала нашептывать она. — Прежде чем перебраться через ограду, обязательно нанеси грим на лицо и не забудь накрасить губы. Так поступаем все мы, члены ордена бледных.

— Что я с этого буду иметь?

— Подожди, узнаешь. Очень скоро, уверяю тебя, — загадочно улыбаясь, ответила Алексия. — Еще одна ночь — и тебе откроется наша главная тайна.

После этих слов я некоторое время стоял молча, наслаждаясь работой прекрасной гримерши. Наложив первый слой крема, она стала размазывать его по моим щекам ладонями, чтобы добиться равномерности распределения маски.

— Дай мне свою помаду, — попросила Алексия у Лорены, которая в ответ заявила:

— Я сама ее покупала для него, так что дай-ка сама и чмокалки ему подведу.

По правде говоря, прикосновение помады к губам вызвало у меня не самые приятные ощущения. Меня просто передернуло от отвращения. Кто бы мог подумать, что я когда-нибудь стану красить губы!.. Так я и стоял — с изящным флакончиком в одной руке и с губной помадой в другой. Что же, теперь у меня был полный набор атрибутов… за исключением того, на который я обратил внимание еще во время нашей первой встречи. Именно он интересовал меня больше всего.

— Как насчет цветка на лацкан?

— Не волнуйся, уж про это мы точно не забыли, — заверила меня Алексия.

С этими словами она аккуратно вынула из кармана маленький фиолетовый цветок, протянула мне его в аккуратно сложенных ладонях и сказала:

— Ты — счастливый парень, тебе повезло. Ты сейчас стоишь на пороге другого мира и готов распахнуть дверь, преграждающую путь.

Она протянула мне булавку, помогла аккуратно и вместе с тем надежно закрепить цветок на отвороте воротника моего пальто.

Удостоверившись в том, что тонкий стебелек держится надежно и никуда не денется, я вновь задал давно мучивший меня вопрос:

— Так что же все-таки означает этот ваш цветок?

Девушки выразительно посмотрели на Роберта, и я понял, что именно ему — скорее всего, самому терпеливому из этой троицы — было доверено право посвятить меня в главную тайну их ордена.

— Для того чтобы осознать важность фиолетового цветка — обычно мы используем для этого фиалку, — ты должен сначала постичь философию «Retrum». Именно так на самом деле называется орден бледных.

— Что означает слово «retrum»? — спросил я.

— Пока что это не важно. Куда серьезнее другое. Наша главная задача — учиться у мертвых. Происходит это дело так: мы ходим по кладбищам и ищем могилы тех людей, которые при жизни чем-то прославились, чего-то добились или просто во многом отличались от других. Обнаружив захоронение такого человека, мы пишем вопрос на листочке бумаги и прикрепляем эту записочку под фиалку на лацкане. Тот, кто сформулировал вопрос и больше других хочет узнать ответ, должен провести целую ночь на кладбище, на выбранной могиле.

От этих слов я, что называется, выпал в осадок. Туман к этому времени почти рассеялся, но при мечущихся огоньках свечей наша маленькая компания выглядела, наверное, как группа привидений, договорившихся о встрече у приметного и хорошо знакомого им памятника.

Немного поразмыслив над услышанным, я попытался сформулировать тот вопрос, который напрашивался сам собой:

— Но все-таки… как покойник будет отвечать?

Роберт понимающе кивнул и вновь гордо взял слово:

— Мы уверены в том, что никто, ни один человек на этом свете, не умирает совсем. Каким бы далеким ни был путь в иной мир, какая-то часть души умершего остается в том мире, где прошла его жизнь. В этом смысле кладбище является местом не только упокоения, но и встречи мертвых и живых.

— Понимаешь, это своего рода зал приемов того света, что-то вроде справочного бюро, — пояснила слова Роберта Лорена. — Каждая могила — некий аппарат, передающий информацию от живых в то место, где находится покойник. Разумеется, поток идет и в обратную сторону. В конце концов, не зря ведь люди приходят на кладбище с цветами и записками. Этой традиции, сам знаешь, не одна тысяча лет. Покойникам нравится получать эти записки, читать их. Если они узнают, что ты попал в трудную ситуацию, то, вполне возможно, придут тебе на помощь. Там, в вечности, времени хватает на все, даже на то, чтобы помогать нам, смертным, еще не перешедшим в другой мир…

— Подожди-подожди, — перебил я Лорену. — Давай посмотрим, правильно ли я все понимаю. Итак, вы подбираете себе мертвеца по вашему вкусу и обращаетесь к нему с вопросом, записанным на клочке бумаги и прикрепленным к лацкану под фиалкой. Вроде бы до этого места все понятно. Но вот скажите на милость: зачем после этого нужно спать на могиле того самого человека, у которого вы хотите что-то узнать?

— Понимаешь, таким образом мы как бы братаемся с ним, — ответил на мой вопрос Роберт. — Покойникам бывает очень одиноко, они всегда с благодарностью принимают любой знак внимания со стороны живых и очень радуются, когда те составляют им компанию. Ночь, проведенная вместе с мертвецом, успокаивает его, делает загробное существование менее одиноким и более теплым. Он же в ответ отдает нам частицу своей мудрости.

— Вопрос спрятан под воротником и цветочком. Это не мешает усопшему прочитать и понять его? Да и как именно обитатель того света сможет дать на него ответ, пусть даже и самый мудрый?

— На следующий день после ночи братания душа покойного найдет способ передать тебе свой ответ.

— А что, у тебя уже есть какой-нибудь вопрос? — вдруг вступила в разговор Алексия, которая все это время стояла чуть поодаль от нас с каким-то отсутствующим видом. — Мне кажется, мы могли бы подыскать тебе подходящего советчика среди почтенных дам и кавалеров, лежащих здесь.

Я неспешно обвел взглядом кладбище, хорошо освещенное яркой луной и звездами. Это место внушало мне печаль и уныние, но никак не страх.

Тем не менее я решил не торопиться и в ответ на предложение Алексии сказал:

— Давай повременим с этим. Думаю, мне нужно собраться с мыслями, чтобы правильно сформулировать вопрос.

— Что же, тогда мы можем переночевать здесь все вместе, — предложила Алексия. — Роберт притащил огромное одеяло, в которое мы сможем завернуться даже вчетвером.

Роберт молча достал из рюкзака и развернул на свободном участке земли рядом с могилой большое одеяло. Он первым лег на край огромного полотнища, рядом с ним, к моему глубокому разочарованию, пристроилась Алексия, после нее настала очередь Лорены, и лишь затем дело дошло до меня. Мы немного поворочались, устраиваясь поудобнее, а затем Роберт набросил на нас вторую половину одеяла, остававшуюся свободной.

Несмотря на то что ночь был а достаточно холодной — по-моему, около ноля градусов, — четыре плотно прижатые друг к другу тела, укрытые довольно теплой одеждой и общим одеялом, должны были согревать друг друга в достаточной мере, чтобы не замерзнуть и не простудиться. Мне так казалось.

Я отвернулся в сторону и почувствовал, как Лорена придвинулась ко мне поближе и даже слегка обняла меня. Я сразу же с сожалением подумал о том, что двое на другом конце одеяла также наверняка лежат обнявшись. Жалея о том, что мне не доведется поспать в объятиях Алексии хотя бы сегодня, я вдруг с удивлением отметил, что Лорена — уже вторая девушка, которая за последние несколько дней обнимает меня сзади.

Был ли в этом какой-то особый смысл, стоило ли искать некую закономерность? Этот вопрос в любом случае явно не заслуживал того, чтобы беспокоить из-за него мертвых.

Проснулся я, когда только-только начало светать. От холода у меня зуб на зуб не попадал. Я инстинктивно обернулся, чтобы посмотреть, как переносят такие суровые условия мои товарищи.

Рядом со мной никого не было. Меня оставили здесь одного.

Закоченевшими руками я не без труда вытащил из кармана мобильник. Часы на экране показывали что-то около шести. Еще до конца не понимая, что случилось, я встал и огляделся. Какого черта, куда, спрашивается, могла подеваться эта компания? Интересно, является ли все это составной частью обряда инициации?

До моего слуха донеслись крики стаи чаек, круживших на фоне сереющего предрассветного неба.

«Да-да-да».

В утреннем свете кладбище выглядело особенно красивым. Именно в этот час статуи над могилами казались не изваяниями, а живыми существами, готовыми проснуться в любую минуту. Даже девушка, опиравшаяся на могильную плиту, под утро выглядела не такой грустной.

Я свернул одеяло, удостоверился в том, что никто из нас ничего не потерял и не оставил у могилы, и направился к уже знакомому мне проходу в стене.

«Надо же! — подумал я. — Всего-то две ночи провел на кладбище, а это дело кажется мне уже довольно привычным и даже обыденным».

Для начала я перебросил свернутое одеяло через ограду, затем туда же последовало и мое пальто. Без него, как я полагал, пролезать в узкую щель будет гораздо легче.

Так оно и получилось. В считанные секунды я оказался за стеной.

Отойдя от кладбищенской ограды на несколько шагов, я обернулся. Это место действительно показалось мне очень красивым. Вдруг я обратил внимание на то, что у ворот ограды виднеется какое-то светлое пятно. Я подошел поближе и понял, что это несколько изразцовых плиток, вмурованных в стену. На них были выведены строки из стихотворения Эсприу.

Самая бледная весна в моей жизни пришла, облаченная в саван какого-то непривычного мне и оттого особенно сладостного спокойствия. В тот день, когда меня приняли в «Retrum», я ощутил, что перешел некий рубеж и теперь нахожусь за гранью добра и зла.

Я даже стал позволять себе вспоминать покойного брата, не чувствуя при этом угрызений совести. В конце концов, все мы рано или поздно умрем. Моя дурацкая затея — покататься на отцовском мотоцикле — лишь приблизила неизбежный конец. В последний путь, туда, откуда нет возврата, мой брат действительно отправился раньше, чем этого ожидали все окружающие.

Привыкнув проводить свободное время на кладбище в компании покойников, я стал воспринимать и собственную жизнь как некий короткий промежуток между двумя вечностями, о которых никто ничего не ведает и, по всей видимости, знать не будет. Никто и никогда еще не возвращался оттуда и ничего не рассказывал о том мире нам, живущим здесь, на земле.

Я еще не братался ни с кем из усопших, но собирался попробовать сделать это в самое ближайшее время.

Дни шли за днями. Вернувшись из института и выполнив домашнее задание, я заваливался на кровать и раз за разом слушал кассету с «Ночной сменой», подаренную мне Алексией. Эта девушка, самая загадочная из моих бледных друзей, стала для меня не просто одним из товарищей по нашим странным и мрачным играм. Она, наверное, даже не догадывалась — впрочем, кто знает, — что я вспоминал ее, думал о ней практически каждую ночь.

Я с большим уважением относился к Роберту и точно так же высоко ценил Лорену, несмотря на сложный, импульсивный характер этой девушки. Но Алексия… к ней я испытывал совершенно иные чувства, хотя должен сразу сказать, что между нами абсолютно ничего не было. Когда я ее видел, больше всего на свете хотел подойти и крепко обнять ее. Тем не менее что-то мне подсказывало, что делать этого не следует.

В нашей четверке установились какие-то особые, очень трогательные и вместе с тем хрупкие отношения. Меньше всего на свете я хотел испортить их, закрутив роман с одной из своих бледных подруг. Я уверен, что случись такое — и Лорена никогда не простила бы мне этого. Она и сама как-то призналась, что все было бы проще, если бы Роберт начал ухаживать за ней, а она согласилась бы принимать эти ухаживания. Вот только наш долговязый приятель упорно продолжал позиционировать себя в качестве друга — и для меня, и для обеих девчонок. Мы проводили на кладбищах все выходные уже на протяжении двух месяцев, но ни разу не перешли черту того, что было дозволено рамками нашей суровой, почти потусторонней дружбы.

Я был в отчаянии.

В тот вечер, думая обо всем этом, я включил на магнитофоне песню, которая шла в списке под номером три. Эта композиция в свое время стала визитной карточкой группы «Баухаус». Называлась песня «Бела Лугоши умер». Записана она была в 1979 году и стала заглавной темой первого готического альбома в истории музыки.

Эта песня продолжительностью аж девять минут тридцать семь секунд начиналась с соло ударных, отбивавших какой-то гипнотизирующий слушателей ритм, на который накладывались немыслимые, пронзительные, как молния, завывания электрогитары. Слушая глуховатый голос Питера Мерфи, я вспоминал то, что когда-то читал о таинственном актере Беле Лугоши — классическом исполнителе роли Дракулы.

Этот артист, родившийся в Трансильвании и перебравшийся в Америку, всю жизнь исполнял роли в фильмах ужасов. Со временем с ним произошло то, что и должно было случиться. Он превратился в одного из своих персонажей.

На склоне лет Бела обустроил себе спальное место в гробу. Свидетели его смерти все как один утверждают, что в этот момент от его тела отделилось и стремительно вылетело в окно легкое, едва различимое облачко.

Это можно было бы, конечно, воспринимать как некую современную легенду, но в книгах, посвященных истории кино, вполне убедительно описываются и весьма мрачные похороны Белы Лугоши, организованные по сценарию, который он включил в свое завещание. Так, например, кремировали его в сценическом костюме вампира и лишь после этого захоронили прах на одном из калифорнийских кладбищ.

Поток моих воспоминаний был прерван осторожным стуком в дверь.

Я сперва нажал кнопку «STOP» и лишь затем отозвался:

— Да, папа, заходи.

Отец, как всегда, сначала просунул голову в щель, образовавшуюся между приоткрытой дверью и косяком, словно желая убедиться в том, что в комнате нет какого-нибудь страшного и свирепого зверя, готового растерзать незваного гостя в клочья. Видимо, с его точки зрения, я вполне подходил на роль подобного чудовища.

Отец внимательно посмотрел на висевшее в углу старое пальто, перекрашенное в черный цвет, затем — на стоявший у кровати магнитофон. Что ж, этот натюрморт действительно оставался неизменным день за днем.

Отец присел на край моей кровати и спросил:

— Скажи, я могу тебе как-нибудь помочь?

Этот вопрос, должен признаться, застал меня врасплох. Я понятия не имел, как на него отвечать.

— Может быть, стоит сходить к врачу. Нет, я хотел сказать — к специалисту-психологу, — высказал предположение отец. — Понимаешь, такие вещи нельзя запускать, это как отрава, попавшая в кровь. Если не применить противоядие, она разойдется по всему организму, и потом будет слишком поздно что-либо делать.

— Папа, о чем ты? Какая отрава? Я тебя не понимаю.

— Видишь ли, человек не всегда отдает себе отчет в том, что с ним происходит. Со стороны бывает виднее. Так вот, мне кажется, что ты впал в депрессию. Я хотел бы помочь тебе, вот и подумал, что, может быть, нужно подыскать подходящего…

Прежде чем прозвучало слово «психолог», я перебил отца и заявил:

— Пойми, папа, ты ведь мне и так очень помогаешь. Никакой врач или специалист-психолог нам не нужен.

— Правда? — недоверчиво переспросил он. — Честно говоря, я не очень понимаю, чем именно помогаю тебе сейчас и как еще могу поддержать.

— Папа, ты ведь позволяешь мне быть таким, какой я есть. Вот она — величайшая помощь, которую отец может оказать сыну, — заявил я наставительным тоном пожилого профессора, поучающего неразумного ученика.

Отец встал с кровати и, устало покачивая головой, направился к двери.

Прежде чем выйти из комнаты, он пристально посмотрел на меня и спросил:

— Ты действительно уверен, что тебе не нужна помощь?

— Папа, успокойся, я еще никогда не чувствовал себя так хорошо, как сейчас.

Когда дверь за отцом закрылась, я нажал на «PLAY», чтобы позволить Питеру Мерфи дотянуть до конца припев, оборванный на полуслове:

Последним уроком в расписании пятницы был английский. На этих занятиях я мог позволить себе расслабиться и посвятить высвободившийся час своему черному блокнотику. В нем я собирал тексты, так или иначе связанные с моим новым увлечением, и когда выдавалась свободная минута, снабжал эти фрагменты иллюстрациями.

Для начала я пририсовал к тексту песни «Бела Лугоши умер» стилизованного вампира, а оставшуюся часть урока посвятил более тщательному наброску могильщика с лопатой в руках. Этот несчастный, измученный тяжелой работой человек вполне мог сойти за того самого Лоренцо — могильщика, согласившегося помогать Тедиато в реализации его безумного замысла. Впрочем, вдохновение для изображения похоронных дел мастера я искал вовсе не в «Кладбищенских ночах».

Вообще-то я собирался нарисовать иллюстрацию к одному из стихотворений Уильяма Блейка — совершенно нетипичного английского романтика, казавшегося мне в немалой степени трагикомическим персонажем.

Заинтересовавшее меня стихотворение звучало так:

Нужный мне клуб находился в мрачном, сыром переулке в районе Побле-Ноу. Заведение занимало довольно большое трехэтажное здание, где раньше, судя по всему, располагался магазин по продаже всякого дешевого барахла.

Дело шло к полуночи.

Я появился в переулке, одетый в свое пальто, теперь уже черное, и сразу же обратил внимание на толпу, собравшуюся перед входом в клуб. Кое-кто из самых нетерпеливых уже дубасил в закрытую дверь кулаками. На многих парнях, стоявших в этой компании, были черные, очень узкие джинсы, такие же, как у Роберта. Волосы почти у всех уложены явно с помощью какого-то геля. Девушки также одеты во все черное, на многих чулки в сеточку и ботинки либо сапоги на шпильках. Прически некоторых напоминали ту, что носила Сюзи. Я порадовался, что предусмотрительно наложил на лицо грим, полагающийся в этом заведении, уединившись в каком-то темпом сквере. Теперь мне было гораздо легче смешаться с толпой — по крайней мере, я не буду привлекать к себе лишнего внимания. С моими бледнолицыми друзьями я договорился встретиться уже внутри, но, судя по всему, в эту пятницу попасть в клуб было не так-то легко. На входе в дверном проеме стоял великан-вышибала с браслетами в шипах. В тот момент, когда я подобрался поближе, он как раз спорил с компанией готов, которым во что бы то ни стало нужно было пройти внутрь здания.

— У вас есть приглашения?

— Нет, но мы друзья Костлявого. Он сказал, что будет ждать нас внутри.

— Какого черта, что еще за Костлявый?!

— Официант со второго этажа. Он сказал, что нас к нему пропустят.

— Он вам приглашения выдал?

— Нет.

— Тогда никуда вы не пройдете. Сказано же: вход только по приглашениям.

Это заявление было встречено хором разочарованных стонов и протестующих выкриков. Недовольство усилилось еще больше, когда толпа обиженных заметила, как три девушки-эмо, одетые в японском стиле, миновали фейсконтроль без каких бы то ни было сложностей.

Я пробрался к двери, не испытывая особых надежд на то, что мне удастся преодолеть этот кордон.

— Приглашения у меня лично нет, но мои друзья уже там, в клубе.

Великан с шипастыми браслетами посмотрел на меня сверху вниз. Было заметно, что я явно оказался для него чем-то вроде новой зверушки в богатой фауне, обитавшей в окрестностях «Неграноче».

— А ты откуда знаешь, что они уже там? У тебя что, рентген в голове установлен? Сквозь стены видишь?

— Рентгена в голове у меня, конечно, нет, зато есть мобильник. Ребята только что прислали мне сообщение, что уже прошли внутрь, — с самым невинным выражением лица соврал я. — Можно пройти?

Вышибала молча преградил мне путь и стал смотреть куда-то вдаль, поверх наших голов. Нет ничего хуже физически сильного кретина, которому дали хоть какую-то маленькую власть. Издеваясь над людьми, он испытывает величайшее наслаждение.

Один из парней, так же оставшихся за порогом клуба, подлил масла в огонь:

— Мужик, я с тебя хренею. Еще не хватало, чтобы ты бортанул нас и при этом пропустил какого-то клоуна деревенского.

По всей видимости, парень рассчитывал лишить меня последнего шанса на положительное решение по моему запросу. Однако он просчитался. В громиле, стоявшем в дверях, взыграло чувство противоречия. Он чуть сдвинулся в проеме, позволив тем самым мне пройти, и громогласно объявил:

— А вот он пройдет, потому что мне так захотелось. Вы же здесь хоть до утра стойте — вам сегодня клуба ни хрена не видать.

В спину мне неслись проклятия и угрозы, которые я с полным на то основанием мог не воспринимать всерьез.

«Руки у вас коротки», — подумал я и начал обследовать новое место.

Проходя по темному коридору и холлу, я подумал было, что мне сегодня, по всей видимости, крупно повезло. Впрочем, я не мог не удивиться тому, что такая глупая мысль вообще могла родиться в моей голове, учитывая тот факт, что никакие клубы и дискотеки мне никогда не правились. Другое дело, что посещение данного конкретного заведения я рассматривал скорее не как форму отдыха, а как познание еще одной стороны того мира, который теперь связывал меня с вечностью. Здесь мне действительно многое было любопытно. Пройдя кладбищенские испытания и обряд инициации, я считал себя вправе знать, как развлекаются эти живые мертвецы, пока находятся не на том, а на этом свете.

Первый этаж клуба был целиком отдан под танцпол. При этом помещение оставалось погруженным в практически полную темноту. Лишь время от времени ее разрывали вспышки какого-то странного голубоватого света, выхватывавшие из темноты бледные и явно уставшие лица обслуживающего персонала. В тот момент, когда я зашел в зал, из динамиков звучала песня «Сестер милосердия», которую я прекрасно знал по антологии, собранной для меня Алексией на кассете.

— А где остальные? — спросил я.

Разумеется, проявленный мною интерес по поводу местонахождения прочих членов компании был абсолютно фальшивым. На самом деле для меня сейчас было важно лишь то, что Алексия оказалась здесь, рядом со мною. Тем не менее между нами было принято всегда говорить о «Retrum» как о чем-то едином и неделимом.

— Подойдут попозже, часа в два наверное, — продолжая танцевать, ответила мне Алексия, — Они в кино пошли.

— В такое время?

— А что такого? Ночной сеанс — для влюбленных и всяких гопников. Эх ты, деревенщина, не знаешь столичных модных трендов!

В другой ситуации я, наверное, обиделся бы на такие слова, но в тот вечер мне было не до того. Два ближайших часа мне не придется делить Алексию ни с кем. Моему восторгу не было предела.

Но я взял себя в руки и попытался поддержать нормальный приятельский разговор:

— На какой фильм они пошли?

— На «Антихриста» Ларса фон Триера. Если тебе так интересно, можешь еще успеть, сеанс начинается через двадцать минут, а до кинотеатра-мультиплекса отсюда рукой подать. Специально из-за меня можешь не оставаться тут. Мне здесь хорошо, я люблю танцевать.

Я промолчал.

«Сестры милосердия» уступили место декадентской балладе Дэвида Боуи «WildistheWind» [12]. Эту композицию я знал по одному из отцовских дисков, всегда воспринимал ее как нечто изрядно затасканное и уже потому неинтересное. Тем не менее то, что произошло в ту ночь, заставило меня навсегда изменить свое мнение.

Алексия приобняла меня за шею и произнесла то волшебное, миллионы раз сказанное слово, от которого я непроизвольно вздрогнул:

— Танцуешь?

— Вообще-то да, с удовольствием, только боюсь, что получается у меня не очень, — промямлил я, сам не заметив, как мои руки легли на ее талию.

— Учти, если наступишь мне на ногу, я буду кричать — улыбаясь, предостерегла меня Алексия.

Некоторое время мы молча кружили по танцполу, слушая давно заученные наизусть слова Боуи, от которых мнев тот момент становилось чуть неловко: «Loveme, loveme, sayyoudo…»

Посмотреть на свою партнершу я не осмеливался, словно чувствовал, что нашим взглядам нельзя встречаться. Иначе я не удержусь и поцелую ее. Этот поступок, вполне понятный и предсказуемый в других ситуациях, мог поставить под угрозу все то, что нас связывало. Один поцелуй положил бы конец нашим не то детским, нето слишком взрослым играм и — что было еще страшнее — поставил бы крест на моих надеждах на то, что чувства к Алексии когда-нибудь станут взаимными.

В тот момент я впервые признался сам себе в том, что влюблен в Алексию. Это случилось, когда я впервые обнял ее, если, конечно, не считать того краткого случайного объятия во время нашей первой прогулки на кладбище.

Не зная, что сказать партнерше, я просто прижался щекой к ее щеке и, кружась с нею под медленную музыку, стал наблюдать за другими танцующими. По правде говоря, было странно видеть романтически обнявшиеся парочки с панковскими хайрами на головах. Впрочем, почти все парни и девчонки, собравшиеся на танцполе, времени даром не теряли. Танцуя, они целовались взасос и весьма недвусмысленно давали волю рукам.

«А не веду ли я себя как полный дурак и тормоз?» — промелькнуло у меня в голове.

— Почему ты молчишь? — прошептала мне Алексия на ухо.

В неверном мертвенном свете дискотечных фонарей я все-таки посмотрел ей в глаза. Алексия казалась каким-то неземным существом. Вот она, моя сумеречная фея! Дожидаясь, что я скажу в ответ, она призывно разомкнула губы.

Мне приходилось сдерживать себя изо всех сил.

— По-моему, сейчас не время для разговоров, — смущенно сказал я.

— Да что ты говоришь? — с притворным невинным удивлением переспросила Алексия. — Что же ты собираешься делать? Я имею в виду, помимо того, что мы будем танцевать?..

Песня Боуи закончилась, но невидимому диджею удалось нагнать в атмосферу нашего разговора еще больше напряжения, когда он буквально в следующую секунду поставил еще более унылую и печальную композицию. Судя по хрупкости голоса, исполняла эту песню совсем молодая девушка-сопрано, причем делала она это практически без музыкального аккомпанемента. Речь в песне, насколько я успел услышать, шла о чем-то вроде грамматики любви.

— Ты не ответил на мой вопрос! — настойчиво повторила Алексия.

Ее глаза, как два маяка, вели меня к моей судьбе — туда, куда я покорно позволял себя увлечь.

Откуда-то из глубин подсознания у меня в памяти всплыли образы первых любовных фантазий, в которых девушки просто не давали мне прохода, а я же, в свою очередь, гордо делал вид, что мне на них наплевать. Как ни странно, эта ложная уверенность в себе дала мне силы для того, чтобы продолжить сей сладостный и мучительный для меня разговор.

Описывая вместе с Алексией очередной медленный круг, я прижал ее к себе чуть сильнее и признался:

— Помимо танцев я хотел бы поцеловать тебя. Можно?

— Кто же спрашивает о таких вещах! — с недовольной улыбкой воскликнула она— Если хочешь — целуй, и точка. Но на свой страх и риск.

С головой погрузившись в древнейшую игру, известную человечеству, я вдруг почувствовал непреодолимое желание зависнуть в этом мгновении, задержать его, насколько возможно.

— А если второму человеку не придется по душе этот поцелуй?

— Я же сказала, что в таком случае тебе придется отвечать за свои необдуманные действия.

— Рискованное дело, — прошептал я и прикоснулся губами к ее щеке.

Алексия не отодвинула голову, что я воспринял как хороший знак. Затем она все так же шепотом сказала:

— Жизнь вообще рискованное дело. Только покойники ничем не рискуют. Сам знаешь — для них уже нет ни угроз, ни опасностей.

Слова про покойников я воспринял как своего рода завуалированную команду мне, пока еще живому. Выполняя этот приказ, я перешел в решительное наступление. В полумраке мои губы отправились на разведку — на поиски губ Алексии. К этому времени мы остановились, потому что нам было уже не до танцев.

Алексия чуть наклонила голову и закрыла глаза. Мне казалось, что время замерло.

Наши губы едва успели ощутить прикосновение друг к другу, когда вдруг какая-то неведомая сила резко отбросила меня назад. Я чуть было не рухнул прямо на пол.

Восстановив равновесие, я оглянулся и увидел Роберта, который вскинул руки, явно намереваясь обнять меня, и улыбался при этом так, словно мы с ним не виделись сто лет. Скорее всего, он не знал и не успел понять, что должно было вот-вот произойти между мной и Алексией, но, даже учитывая эти смягчающие обстоятельства, я в какую-то секунду почувствовал, что ненавижу его всем сердцем.

Лишь после этого я увидел рядом с Робертом Лорену, которая уже лихо танцевала в ритме электронного ударника. Какая-то энергичная композиция сменила унылые, печальные баллады.

— Протормозили мы, — объявил Роберт, положив руку мне на плечо, — Пришли к шапочному разбору.

— Не понял. Ты про что? — спросил его я, всячески стараясь подавить кипевшую во мне злость.

— Билетов уже не было.

Исступленно протанцевав целый час, мы всей компанией перебрались на второй этаж клуба. Здесь помещения были оформлены в стиле средневекового монастыря, а столы заменяли самые настоящие гробы.

Звукоизоляция между первым и вторым этажом заслуживала самой высокой оценки. По крайней мере, музыка, звучавшая внизу, не мешала церковным песнопениям звучать под сводами этого заведения. Прислушавшись, я узнал тот самый хор Силосского монастыря, запись которого была и у меня дома.

Официант с кислым лицом зажег свечи, вставленные в канделябр, висевший над нашим гробом. Когда дело дошло до заказа напитков, девушки попросили себе по водке с тоником, я — пиво «Делириум тременс», а Роберт остановил свой выбор на имбирном эле. Я, в общем-то, не очень удивился, когда он поспешил сразу же рассчитаться по счету за всех.

«Вот ведь чмо, подкаблучник!» — подумал я.

В общем-то, я уже на него не злился, хотя после несостоявшегося поцелуя у меня в животе словно образовалась дыра, ведущая куда-то в пустоту. Алексия же весело болтала о всякой ерунде с таким видом, словно то, что едва не произошло между нами, было всего лишь одним из прикольных моментов этого вечера.

— Много народу в кино было?

— Да просто к кассе не протолкнуться, — ответила Лорена, — Хотя, с другой стороны… может быть, и хорошо, что нам билетов не хватило. Сэкономили себе пару часов нормального веселого времяпрепровождения. Почти все европейские фильмы — это такая тоска!..

— Нет, «Антихрист» — совсем другое дело, — возразил Роберт. — Новая, совершенно гениальная трактовка библейского сюжета об изгнании Адама и Евы из рая. Разница заключается в том, что в Библии рай показан этаким очаровательным местечком, прямо как в диснеевских мультиках. У фон Триера же все наоборот. Он рисует всю чудовищность мироустройства, в котором одни животные неизбежно пожирают других. Колесо чередования жизни и смерти раскручивается со все большей скоростью. Жалости и пощаде в этом раю не место. Вы только представьте себе сюжет!.. Главные герои, мужчина и женщина, находят себе убежище в доме, который так и называется — Эдем. Стоит он посреди дикого леса. Эта парочка больше всего на свете хочет жить так, как и подобает праведникам. Вот только в садах Эдема жизнь поворачивается к ним не самой лучшей стороной. Есть в этом фильме просто гениальный эпизод, когда Уиллем Дефо осознает, что происходит вокруг, и говорит: «Природа — вот настоящая церковь Сатаны». Именно в тот момент, когда герои решают, что настало время жить в согласии с природой, они и превращаются в антихристов. Вот где и начинается подлинная драма. В общем — шедевр.

Эти слова Роберта были встречены аплодисментами Алексии. Я, со своей стороны, тоже не мог не признать, что его рассуждения наводили всех нас на весьма интересные мысли.

— Браво! Мои поздравления! — заявила Роберту Алексия, — Твой критический анализ фильма имеет особую ценность с учетом одной маленькой детали: ты ведь картину еще не видел.

— Как это не видел? — возмутился Роберт, — Я ее два раза прокручивал на DVD. Просто мне хотелось поглядеть ее на большом экране, как и положено смотреть настоящее кино.

— Конечно, настоящее кино ему понадобилось! — заговорщицки подмигивая, заявила Лорена, — Ты просто хотел посмотреть на большом экране, как мастурбирует Шарлотта Генсбур. Слышала я про этот эпизод. Да ты, Роберт, у нас извращенец!

— Ерунда все это, — заявил Роберт, покраснев при этом до ушей. — Честно говоря, мне не нравится, что ты воспринимаешь меня в таком свете.

Этот разговор, протекающий к тому же при свечах вокруг гроба, используемого в качестве стола, показался мне настолько странным и, по правде говоря, дурацким, что я едва не рассмеялся. Удержало меня лишь нежелание еще больше затравить Роберта.

— Да ладно, это же шутка, — сказала Лорена, но все-таки надавала Роберту несколько едва ощутимых шутливых пощечин кончиками пальцев.

«Чмо и подкаблучник!» — повторил я про себя.

— А мне Ларе фон Триер нравится, — присоединилась к обсуждению Алексия. — Представляя свою картину в Каннах, он сказал — за точность цитаты не ручаюсь — примерно следующее: «Я — лучший режиссер в мире, просто остальные, в отличие от меня, сильно переоценены».

— Да он просто придурок, — прокомментировала слова подруги Лорена.

— Нет, он настоящий гений. Неужели не понятно, что Ларе просто прикалывается над всеми критиками, которые пытаются раздраконить его фильмы.

Эта дискуссия любителей кино была неожиданно прервана, когда на наш стол-гроб вдруг упала тень какого-то человека.

Мы замолчали и посмотрели в его сторону. Это оказался молодой парень — года на два старше меня — крепкого телосложения, с бритой наголо головой. Одет он был во все черное, как того требовал дресс-код этого заведения, а под расстегнутым воротником рубашки виднелась на редкость волосатая, я бы даже сказал, шерстяная грудь.

Алексии это явление явно пришлось не по вкусу. Лорена же сориентировалась быстрее и встретила подошедшего парня с улыбкой на лице.

— Доброй ночи, Морти! Сколько лет не виделись!

Человек по имени Морти с явным любопытством — осмотрел меня, затем ответил:

— Что-то вас в последнее время здесь совсем не видно. Куда вы запропастились?

Девушки синхронно пожали плечами. Мне было видно, что им обеим не по себе в компании этого человека-медведя.

— Да все учимся, — объяснил ситуацию Роберт, — Нам же всем на следующий год в университет поступать. Так что заниматься приходится по полной программе. Если не поступишь, как же тогда карьера и все такое?

Морти довольно бесцеремонно покрутил в руках длинную прядь волос нашего друга и заявил:

— Хрень это все голимая! Какая карьера, какое будущее? Его нет! Разве не об этом пели «SexPistols»: «Nofuture». Впрочем, ты, парень, всегда мне нравился, — сказал он, обращаясь не то к Роберту, не то ко мне, затем слишком пристально, на мой взгляд, посмотрел на Алексию и добавил: — Ты, кстати, отлично выглядишь.

С этими словами он отошел от нашего стола. Моя ночная фея с облегчением вздохнула.

— Это еще кто? — спросил я.

— Да так, старая история. Как-нибудь при случае мы тебе ее расскажем.

Покончив с заказанными напитками, мы по настойчивому предложению Лорены поднялись на третий этаж клуба. Нашей подруге, видите ли, позарез захотелось посмотреть документальный фильм о лидере «Полного паралича» — таинственной, почти забытой группы эпохи восьмидесятых.

— Их солист был просто невероятно похож на Эдварда Калена[14]. Сами увидите, — убеждала нас рыжая. — Только он, пожалуй, какой-то совсем болезненный был, словно чахоточный. Зато пел — заслушаешься. Да и звали его, кстати, тоже Эдуардо.

Последний этаж клуба «Неграноче» представлял собой что-то вроде огромного чил-аута с разбросанными по полу большими подушками. В неверном свете, исходившем от экрана, я сумел разглядеть, что большая часть немногих зрителей, собравшихся на просмотр, просто спит, явно хлебнув лишнего, зато некоторые парочки пользуются этой относительной уединенностью для того, чтобы, не раздеваясь, позаниматься любовью.

По-моему, только мы действительно пришли сюда посмотреть кино.

Мы быстро расселись по свободным подушкам и постарались включиться в то, что происходит на экране. На фоне старых черно-белых кадров шла запись последнего интервью Эдуардо Бенавенте, данного незадолго до смерти. В двадцать лет он разбился на машине, возвращаясь из Леона после концерта.

В тот момент, когда мы подключились к просмотру, журналист Мануэль Диуменхо как раз задавал музыканту очередной вопрос:

— Как так получилось, что ты сменил ударные на гитару?

— Все просто. С гитарой я могу сочинять собственные песни. Впрочем, я в любом случае никогда не научусь хорошо играть ни на одном инструменте. Слишком уж я нервный для этого дела.

— Мне рассказывали, что после вашего концерта в барселонском клубе «Селесте» ты со всей группой отправился в «Багдад» — самый известный и вместе с тем низкопробный порноклуб города. Вообще-то у нас принято считать, что в «Багдад» ходят только те, кто хочет таким образом эпатировать окружающих или просто порисоваться.

— Порисоваться, говоришь. Не знаю. Может быть, в этом и было какое-то позерство, но на самом деле в тот момент мне просто очень захотелось полапать какого-нибудь трансвестита. Впрочем, какая разница!.. Когда мы туда добрались, там уже все было закрыто.

В зале послышались редкие смешки немногих зрителей, действительно следивших за ходом фильма. На экране тем временем пошли первые кадры самого известного клипа группы, снятого по песне «Самодостаточность». Эдуардо Бенавенте играл на гитаре в каком-то длинном коридоре, зачем-то водрузив себе на голову фуражку ночного портье. В конце клипа он появлялся в ванне, полной крови.

Снято все было скромненько, без затей, зато клип и в самом деле оказался полностью аутентичным.

В тот момент, когда я почувствовал, что к моей руке прикоснулась чья-то холодная ладонь, мне стало совершенно не до фильма. Я нащупал в темноте протянутую ко мне руку, поднял глаза и встретился взором с Алексией, зрачки которой едва заметно искрились в полумраке.

Финальный аккорд этого вечера меня, прямо сказать, не порадовал. У выхода из клуба нас уже поджидал тот самый бритый наголо тип, успевший за то время, что мы смотрели кино, здорово накачаться алкоголем. Теперь его явно тянуло на подвиги.

На этот раз он отказался от светской беседы, а сразу дал понять, что пришел по мою душу.

— На кой черт вы притащили сюда этого придурка? Он же ни хрена в наших делах не понимает!

— У каждого есть право на то, чтобы учиться и понимать что-то новое, — сказал Роберт самым примиряющим гоном.

Усталость и эмоции, накопившиеся за столь насыщенный вечер, несколько затормозили мою реакцию. В другой ситуации я, наверное, не раздумывая бросился бы на обидчика с кулаками, несмотря на то что он явно был физически значительно сильнее меня.

Словно прочитав эти мысли, Алексия прошептала мне на ухо:

— Не надо, ничего не делай, просто стой спокойно. Посмотри на него — он же сумасшедший. К тому же в кармане у него наверняка есть нож.

Эта демонстрация нашей близости, похоже, окончательно взбесила бритого типа. Лорена почти силком вытолкала нас с Алексией на улицу, но уже за порогом Морти догнал меня и схватил за плечо.

Роберт мгновенно влез между нами, чтобы предотвратить уже фактически начинавшуюся драку.

Неожиданно для всех нас Морти заговорил практически спокойным, я бы даже сказал, извиняющимся тоном:

— Ребята, я только хотел бы пару слов новичку сказать. Без вас, наедине. Никакого рукоприкладства Вы сами сказали, что человек имеет право учиться, вот я и хочу тоже поучаствовать в его воспитании.

С этими словами он взял меня за плечо и отвел в сторону на несколько шагов. При этом нам пришлось практически перешагнуть через какую-то мертвецки пьяную девчонку, лежавшую на ступеньках, над которой колдовали приятели, пытаясь привести ее в чувство.

Едва я отвлекся на это не слишком приятное и оптимистичное зрелище, как Морти вплотную приблизил потное лицо к моему и высказал свое «воспитательное» пожелание:

— Держись подальше от Алексии, не то пожалеешь.

С той бурной ночи прошло уже две недели, а у меня так и не было никаких вестей о «Retrum», следовательно, и об Алексии.

Она будто догадалась об угрозе Морти и, как истинная ночная фея, словно растворилась в воздухе, исчезла без следа. Она улетела ради того, чтобы не подвергать меня опасности, по крайней мере, мне хотелось так думать после того, как Алексия перестала отвечать на мои звонки и текстовые сообщения.

Это была довольно болезненная развязка романа, который, собственно говоря, даже и не успел толком начаться.

Я, человек, в общем-то, закаленный более страшными и долгими расставаниями, держался вполне достойно и не падал духом. Апрельские дни, проходившие один за другим, я воспринимал как сухие листья, отслужившие свое и опадающие с вскормившего их дерева.

Каждый день был похож на все предыдущие. Я ходил на занятия, но практически не общался ни с кем из однокурсников. К счастью, к этому времени все уже смирились с моими странностями и перестали приглашать меня куда бы то ни было. После обеда я пару часов посвящал домашним заданиям, которые почти всегда делал под довольно громкую музыку. Затем наступала очередь прогулки на кладбище, где я проводил долгие часы. Порой я оставался там до позднего вечера и встречал восход луны, стоя у кованых ворог или каменной ограды.

Иногда я перебирался через забор и совершал дежурный обход по любимому маршруту между блоками колумбария и несколькими могилами. Каждый раз, сам того не желая, я почему-то оказывался у той самой плиты, где несколько месяцев назад нашел перчатку, до сих пор лежавшую у меня в кармане.

Мне нравилось сидеть рядом с этой могилой, а то и лежать на том камне, на котором я когда-то умер и родился вновь под музыку, исполнявшуюся тремя моими друзьями, исчезнувшими бесследно, без всякого предупреждения.

Я, наверное, не признался бы себе в этом, но в глубине души все-таки надеялся, что, скорее всего, встречусь с ними именно там — на том самом месте, где мы когда-то познакомились. Я очень тосковал по своим бледнолицым друзьям. В первые дни, подходя к кладбищу, я даже старался соблюдать все правила их игры и наносил на лицо маску из белого крема. Поняв, что никто не собирается приходить ко мне на встречу, я перестал гримироваться, а потом и вовсе стал оставлять флакончик с тональным кремом дома.

Как-то раз в субботу в середине апреля ко мне в гости пришел человек. Более неприятного визитера я и представить себе не мог.

Все утро я провалялся в постели, слушая уже изрядно натертую кассету. В последнее время я все больше проникался песней под номером десять. Эту строчку в списке явно не случайно заняла группа под названием «Десятая жертва» — страшно мрачный и депрессивный испанско-шведский квартет, о котором сам Эдуардо Бенавенте как-то раз сказал: «Эти ребята наводят на меня ужас».

Песня, выбранная из всего их творчества для моей антологии исчезнувшей феей, называлась «Одинокий человек». Речь в ней шла о мрачной судьбе канатоходца.

Вполне понятно, что такого гостя я принял с вымученной улыбкой на лице и искусственной ледяной вежливостью. По правде говоря, поначалу я испугался худшего. Мне показалось, что этот тормоз Хавьер наметил меня в заместители Хулиана, чтобы грузить своими проблемами и дурацкими размышлениями.

Впрочем, по ходу разговора я стал понимать, что у этого неожиданного визита явно есть какая-то вполне конкретная цель. Слишком уж расплывчатым и неубедительным выглядело все то, что плел мне Хавьер, пытаясь как-то мотивировать причину своего появления в моем доме.

Я решил взять быка за рога.

— Хавьер, я так понимаю, ты хочешь что-то мне сказать. Давай выкладывай, зачем пришел.

Подыскивая нужные слова, Хавьер непроизвольно стал обшаривать свои карманы, будто проверяя, не украли ли у него бумажник. Когда он наконец-то извлек на свет и протянул мне маленький голубенький конверт, я не на шутку насторожился.

— Вот, сестра просила тебе передать. Сделать это лично она не решилась. Говорит, что ты в последнее время какой-то совсем странный.

Я понял, что дело плохо и серьезных проблем мне не избежать, но поспешил прояснить ситуацию:

— Твоя сестра ошибается. Я не в последнее время странный, а по жизни такой.

— Вы, ребята, как-нибудь между собой разбирайтесь. Мое дело — письмо передать.

Посчитав свою миссию выполненной, Хавьер просто насильно всучил мне конверт и направился к дверям. Я почувствовал, что у меня в руках бомба, готовая взорваться в любой момент.

Мы с Хавьером вежливо попрощались. Как только за ним закрылась дверь, я рухнул на кровать как подкошенный. Я прекрасно понимал, что если обнаружу в конверте признание в любви, то мне придется наговорить Альбе такого, от чего она, в свою очередь, прольет немало слез.

Такой ответ невозможно смягчить, сформулировать как-то изящно и деликатно. Отказ, равно как и забвение, всегда переживается болезненно, неизменно ранит душу.

Я приготовился к худшему из возможных сценариев. Вот почему, внимательно прочитав письмо, написанное от руки, от первой до последней строчки, я даже вздохнул с облегчением.

В ту же субботу, уже ближе к вечеру, у меня неожиданно случился приступ страшной меланхолии. Я, как обычно, пошел прогуляться на кладбище, чтобы заодно перечитать в тишине и покое «Беренику» — рассказ Эдгара Алана По, где в который уже раз сопрягались любовь и смерть.

Дочитав рассказ, я посмотрел вверх, на небо. С каждым днем темнело все позднее. По розоватому небосводу летела куда-то стая птиц. Вот тут-то мне и стало невыносимо грустно, потому что я вдруг осознал, что даже эти птицы знают, куда летят, а я, похоже, окончательно сбился с курса в этой жизни.

В тот самый день, когда прервались мои отношения с «Retrum», точнее сказать, с того дня, когда они прекратили общаться со мной, то единственное, что наполняло смыслом мою жизнь, бесследно улетучилось.

Уже в сумерках я спустился с кладбищенского холма на бульвар Риера, где вскоре заметил на тротуаре знакомый силуэт. Прямо перед входом в культурный центр художник установил видеокамеру на штативе. Я предположил, что он, по всей видимости, решил запечатлеть смену цветов и света в сумерках, при переходе от вечера к ночи.

По его улыбке я понял, что он догадался, откуда я иду.

— Не надоедает тебе наматывать круги по кладбищу? — спросил Жирар.

Вместо ответа я нагнулся и посмотрел через видоискатель на то, что раз и навсегда фиксировала включенная камера.

— Зачем вам это? — поинтересовался я, чтобы сменить тему разговора.

— Да вот решил подготовить учебное пособие по цветопередаче для своих учениц. На следующем занятии покажу им двадцать минут заката. Выберу отдельные фрагменты, чтобы они увидели именно те цветовые сочетания, которые самым естественным образом передаются, когда пишешь маслом. Это не так легко, как может показаться.

— Да уж догадываюсь…

— А ты не хотел бы попробовать себя в живописи? Будет желание — приходи на пробное занятие.

— Спасибо за предложение, но, боюсь, у меня на это не хватит терпения. Иногда я, конечно, что-то черчу карандашом или ручкой, но только для того, чтобы убить время. Перемешивать же краски на палитре, подбирать цвет и тратить по многу дней для того, чтобы, в общем-то, покрыть слоем краски один холст… Нет, я просто уверен, что это не по мне.

— Значит, говоришь, тебя интересует только текущий момент и скорейший результат? — по-своему интерпретировал мои слова художник, — Тогда почему же ты теряешь столько времени там, на границе мира мертвых и живых?

Я посмотрел на Жирара, не зная, как ответить на этот вопрос. Мне всегда нравился этот человек. Элегантные седые волосы, немного восточные черты лица — все это придавало ему вид театрального актера. Он постоянно носил свободную одежду светлых тонов, в то время как я по-прежнему оставался верен черному цвету.

Не знаю, откуда и почему на меня снизошло желание исповедаться, но я без долгих размышлений признался художнику:

— По правде говоря, дела у меня сейчас не очень. Я бы даже сказал, что так плохо мне еще никогда не было.

— Это как раз ясно. Понимаешь, Кристиан, пережить такой удар нелегко. На то, чтобы оправиться от него, требуется много времени. Но ведь ты вовсе не должен…

— Да поймите вы, от этого-то мне по-настоящему и плохо! — перебив художника, воскликнул я. — Оттого, что я не из-за брата переживаю.

— Из-за девушки? — не столько спросил, сколько уточнил Жирар.

— Как вы догадались?

— Мы, люди, существа предсказуемые. Когда приходит время, каждый из нас исполняет главную роль в одних и тех же фильмах, из которых и состоит сериал нашей жизни. Тебе, как я понимаю, на данный момент выпало амплуа несчастного влюбленного.

Мне не понравилось такое механистическое видение того, что для меня было невероятно сильным и болезненным чувством. Об этом я сразу же напрямую и заявил художнику.

Тот посмотрел на меня и совершенно серьезным голосом сказал:

— Я вовсе не пытаюсь обесценить твое отношение к этой девушке. Мне важно другое. Ты должен понять природу любви, если не хочешь сгореть в ее пламени. Но для начала расскажи мне о той особе, из-за которой ты так переживаешь.

«Гореть в пламени любви» — вот это уже другое дело, такие обороты мне всегда были по душе.

Несколько секунд помолчав, я начал рассказывать:

— Я прекрасно понимаю, что звучит это глупо. Так, наверное, все говорят. Но она действительно необыкновенная.

— Ты тоже не такой, как все, — заметил художник.

— И красивая. Я бы даже сказал, очень…

— Как и ты. Хотя такие слова, сказанные мною, наверное, могут быть неправильно истолкованы.

— Больше всего меня привлекает ее таинственность, — признался я, — Вот уж кого невозможно просчитать наперед! Она совершенно непредсказуема, то сама нежность, то просто оживший лед. Никогда не знаешь, о чем думает, что сейчас сделает. Я, наверное, от этого с ума сойду.

Художник непроизвольно улыбнулся, затем вновь посерьезнел и спросил меня:

— А тебе не кажется, Кристиан, что ты рассказываешь о себе самом? Я серьезно. Все те качества, которые ты видишь в этой девушке, присутствуют и в тебе. Так вот, уверяю, в этом и состоит природа любви.

— Что вы хотите сказать?

— В твоем возрасте влюбиться в почти незнакомого человека — обычное дело. Так получилось и с тобой. Ты же ее совсем не знаешь, вот почему создал ее для себя такой, какой хотел бы видеть. Ты сотворил ее по своему образу и подобию. Знаешь, что за этим стоит?

Я лишь пожал плечами.

— Нестерпимое желание любить самого себя. Более того, в отношении твоего случая у меня есть некая гипотеза. Вплоть до последнего времени ты во многом недооценивал и не понимал себя, поэтому подсознательно решил использовать эту таинственную девушку как зеркало. Ты приписал ей собственные добродетели и просто хорошие черты своего характера — и сделал это в основном для того, чтобы полюбить себя через ее образ.

«Замечательное, просто блестящее объяснение, — подумал я. — Вот только уже поздновато проводить сеансы психоанализа прямо на улице».

В общем, я решил перевести разговор в более практическое русло и сказал:

— Все это, конечно, замечательно, но выбраться из ямы, в которую я угодил, эти объяснения мне не помогут. Зеркало моей души куда-то исчезло и, судя по всему, не желает обо мне ни знать, ни слышать. Что вы сделали бы на моем месте?

— Постарайся найти себе другого близкого человека.

— Не пойдет просто потому, что я люблю ее.

Жирар похлопал меня по плечу.

— Влюбленность — она ведь как корь. Когда ею заболеваешь, ни за что не подумаешь, что это не навсегда, а ведь рано или поздно и она проходит. Наберись терпения и жди. В этом случае время действительно оказывается лучшим врачом и лекарством. Пока ждешь, постарайся не впадать в хандру, развлекайся, веселись, как только можешь. Ну а теперь я, пожалуй, буду собираться. — Он весело подмигнул мне. — Меня ведь ждут дома жена и две дочери.

Дом Альбы находился в Сант-Бержере, самом дорогом районе Тейи, застроенном действительно эксклюзивными домами. Дорогу туда я помнил после того, как однажды — уже достаточно давно — помог дотащить Альбе до дому компьютер. Впрочем, тогда она не слишком настойчиво предлагала мне зайти, а я не очень-то и рвался. Так что бывать у Альбы мне еще не доводилось.

Подойдя к внушительному кирпичному особняку с огромными окнами и стеклянными стенами, я даже задумался над тем, стоит ли звонить в эту дверь. Несколько успокоила мои подозрения музыка, доносившаяся из окон. Звучал какой-то легкий джаз. Это хотя бы косвенно указывало на то, что вечеринка будет не из самых шумных. Вполне вероятно, до фейерверков и петард дело вообще не дойдет. Учитывая тот факт, что перспектива провести субботний вечер дома вгоняла меня в еще большую тоску, я все же решился нажать на кнопку звонка.

За дверью раздалось негромкое, едва слышное снаружи жужжание, известившее хозяйку о приходе очередного гостя, мне же оставалось только ждать.

Прошло несколько секунд, дверь открылась, и на пороге появилась Альба, причем совершенно ослепительная. Такой я ее еще не видел. На ней были джинсовые шорты, зрительно удлинявшие ноги, и обтягивающая маечка без рукавов, сшитая из тонкой белой ткани. Под ней отлично просматривалось отсутствие бюстгальтера и все то, что, в общем-то, должно было скрываться от посторонних глаз.

Волосы Альбы были распущены. Судя по четко сфокусированному взгляду, очки она сменила на линзы.

Похоже, Альба не зря написала мне, что стала другим человеком, совсем не той девушкой, которую я знал раньше. Вполне возможно, что этот персонаж был не в моем вкусе, но в привлекательности обновленной Альбе отказать было нельзя.

Мы поцеловались в обе щеки, и Альба пригласила меня пройти в дом. Следуя за нею, я непроизвольно обратил внимание на то, как эффектно и вместе с тем не вульгарно она покачивает бедрами. Похоже, что это движение ей пришлось долго отрабатывать перед зеркалом, чтобы довести до такого совершенства.

Я чувствовал себя совершенно не в своей тарелке. Впрочем, деваться мне было некуда, и я вошел вслед за Альбой в гостиную. Первым делом я обратил внимание на то, что музыку воспроизводил самый настоящий проигрыватель с виниловой пластинки. Вот уж не ожидал такого ретро от Альбы. Джазовый квартет эффектно импровизировал на тему какой-то баллады, которая показалась мне знакомой.

— Это «LoveHasBeenGoodtoMe», — развеяла Альба мои сомнения и жестом предложила сесть на шикарный кожаный диван.

Сама она устроилась в огромном мягком кресле, приткнувшемся к дивану в углу гостиной. Перед нами на небольшом мраморном столике стояло блюдо с бутербродами-канапе и открытая бутылка шампанского. «Моэ и Шандон», — отметил я про себя столь качественную и дорогую марку. Альба плеснула мне шампанского в бокал, затем разулась и положила ноги прямо на мраморный стол.

Наскоро прожевав канапе с лососем, попавшееся мне под руку, я пригубил шампанское.

«А что, — мелькнуло у меня в голове. — Похоже, вечеринка по поводу дня рождения не такое уж страшное дело».

Вот только одна деталь внушала мне некоторое беспокойство. Судя по всему, на этом празднике я был единственным гостем.

— А где остальные? — спросил я как бы невзначай.

— Наверное, в «Ла-Пальме», — ответила Альба, удивив меня своей искренностью, — Я пригласила только тебя, поскольку ты у нас парень не самый компанейский. Мне показалось, что так будет лучше, тебе не придется подстраиваться под общее настроение. Что скажешь? Может быть, я зря так поступила?

Прежде чем ответить, я не поленился взять себе еще одно канапе и запить его шампанским. На этот раз я даже прочувствовал его вкус. Оно было более сладким и насыщенным разными фруктовыми нотами, чем то игристое вино, которое обычно подавали у нас дома.

— Нет-нет, что ты! Спасибо за заботу. Вот только боюсь, что день рождения не станет самым веселым праздником в твоей жизни. Сама знаешь, что я не лучший специалист по этой части, не умею веселиться сам и уж тем более развлекать окружающих.

На этом месте музыка стихла, проигрыватель щелкнул, игла приподнялась с пластинки и возвратилась на место. Наступила тишина.

— Поменяешь пластинку? — предложил я.

— Потом.

Альба села по-турецки и весело посмотрела прямо мне в глаза. Только в этот момент я ощутил тяжесть увесистого квадратного предмета, лежавшего у меня на коленях, и вспомнил, что принес имениннице подарок. Ничуть не удивившись своей забывчивости, я протянул Альбе том «Песен Мальдорора» графа Лотреамона, тщательно завернутый в подарочную бумагу.

— С днем рождения! — сопроводил я подарок дежурными поздравлениями.

— Он у меня в понедельник.

— Да, я помню, но ведь отмечаем мы его сегодня. Кстати, что у нас в программе праздника?

Судя по всему, готового ответа на этот вопрос у Альбы не было. Чтобы отвлечь мое внимание и выиграть время, она стала аккуратно разворачивать подаренную книгу.

На обложке была изображена кованая решетка, за которой угадывался силуэт какого-то большого таинственного здания. Этот роман был главным произведением в творчестве таинственного и весьма зловещего персонажа — графа Лотреамона. Сам я эту вещь еще не читал, но запомнил, как один англичанин с нашего курса утверждал, что осилить и тем более понять данную книгу абсолютно невозможно.

— Праздник продолжится наверху, — неожиданно нарушила молчание Альба. — В моей комнате.

Я поднимался по лестнице вслед за Альбой и чувствовал, что совершаю непростительную ошибку. Тем не менеевыпитое шампанское и слова Жирара: «Веселись, как только можешь» — не позволили мне прервать развитие этого праздника для двоих.

Альба шла впереди с бутылкой шампанского в руках. Я следовал за нею с двумя пустыми бокалами и остатками бутербродов.

Мне было интересно, где мы все это будем есть и пить. На ее кровати? И хотя вела себя Альба очень свободно и даже рискованно, я все равно не мог поверить, что семнадцатилетняя девушка пригласит молодого человека к себе домой сразу ради этого самого — несмотря на то что парень ей очень нравится. Тем более не представлял себе такого развязного поведения со стороны хорошо воспитанной тихони Альбы, пусть и нарядившейся столь провокационно.

Соседка по парте в любом случае не зря писала мне о том, что сильно изменилась. Новых черт в ее образе и характере вполне хватило на то, чтобы запутать меня и совсем сбить с толку.

В отличие от моей комнаты, где не без труда помещались лишь кровать, книжный стеллаж и небольшой письменный стол, помещение, выделенное Альбе, занимало весь верхний этаж их большого дома. Это была огромная мансарда с окнами в наклонной крыше, через которые по ночам, наверное, виднелись звезды.

Помимо кровати, стоявшей в углу, в просторной мансарде хватило места для уютного дивана, кабинетного рояля, даже для экрана, подвешенного к стене, и видеопроектора, направленного на него. Центр этой комнаты занимал большой рабочий стол.

— Нравится? — спросила меня Альба, ступая босиком по паркетному полу.

— Просто шикарно! — искренне ответил я, — Будь эта мансарда моей, я вообще не выбирался бы отсюда — хотя бы по выходным.

— Хочешь, она может быть твоей.

— Не понял. В каком смысле?

— Я хотела сказать, что ты можешь приходить сюда, когда захочешь, как к себе домой. На двоих тут места с лихвой хватит.

Я поставил блюдо с канапе и бокалы на стол, за которым, наверное, можно было усадить дюжину гостей. Альба в третий раз налила нам шампанского. У меня, по правде говоря, уже начинала кружиться голова.

— Не думаю, что твои родители придут в восторг, если мне вздумается здесь обосноваться, — заявил я, чтобы как-то вывести разговор в более здравое и безопасное русло. — Да и мой отец вряд ли это одобрит. Принято считать, что нам в наши годы нужно больше думать об учебе — получать аттестат, поступать в университет и так далее.

— А моим родителям до моей учебы нет особого дела. Отец все время проводит на работе. У меня есть подозрение, что он завел себе любовницу, поэтому даже не каждый вечер домой ночевать приходит. Я его вообще порой по несколько дней не вижу.

— А мама?

— Да никак. Не складываются у нас с ней отношения. Впрочем, она ведь мне и не мать, а вторая жена отца. Впрочем, это ничего не меняет.

Я вдруг проникся не только симпатией, но и уважением к этой еще недавно серой мышке, сумевшей радикальным образом изменить себя и даже отказаться от столь привычного образа девочки-хиппи. Вот уж точно прав был Платон, когда сказал, что каждый из нас в этом мире ведет свой тяжелый бой. Альба заслуживала уважения за мужество и решительность. Еще у нее имелись как минимум два неоспоримых достоинства. Во-первых, она, конечно же, была человеком добрым и отзывчивым. Во-вторых, ей за короткое время удалось стать очень симпатичной и привлекательной.

Сидя на шикарном диване и глядя на Альбу, стоявшую передо мной и рассказывающую о своих жизненных неурядицах, я вдруг признался себе в том, что она мне нравится. Как минимум в тот вечер ей действительно удалось заинтересовать меня собой. Вопрос заключался лишь в том, хорошо ли я поступаю, пытаясь воспользоваться ее теплыми чувствами, учитывая, что на самом деле влюблен в другую девушку?

Альба с легкостью развеяла мои сомнения, всего-навсего разлив нам остатки «Моэ». Едва подняв бокал, я почувствовал, что он, пожалуй, будет уже лишним, и, несмотря на то что вино было действительно вкусным, нашел в себе силы отставить его в сторону.

— Ну и крепкое же у вас шампанское! — заявил я.

— Ага, значит, ты все-таки почувствовал? — с радостью в голосе откликнулась Альба, и я заметил, как в ее глазах засверкали искорки. — Оно и вправду необычное. Поколдовала над этим я: добавила в бутылку чуть-чуть виски. Хорошего, односолодового.

Эта новость окончательно вогнала меня в ступор. Я смотрел на Альбу так, словно видел ее впервые.

— Ты решила напоить меня?

Неожиданно белые, как фарфор, щеки Альбы покрылись румянцем. Ощущение было такое, что внутри нее вспыхнул огонь. В первый раз за весь вечер эта соблазнительница-стажерка вновь предстала передо мной в образе нормальной стеснительной девушки.

— Да ну тебя! — отмахнулась она. — Зачем ты меня смущаешь? Есть такой коктейль, я рецепт в журнале прочитала. На бутылку французского шампанского добавляется три чайные ложечки односолодового виски. Тебе не понравилось?

— Нет, как раз наоборот, — ответил я, разглядывая собеседницу с уже нескрываемым желанием, — Вот только хотелось бы знать, что ждет меня дальше.

Судя по всему, Альба на мгновение испугалась того, что увидела в моих глазах.

Впрочем, она быстро взяла себя в руки, чуть подумала и сказала:

— Ты прав, пора переходить к следующему номеру программы. По-моему, пришло время смотреть кино.

Передвигая экран и стойку с проектором поближе к дивану, Альба пару раз споткнулась. Когда мы наконец-то убедились в том, что вся техника работает нормально, хозяйка погасила свет и села рядом со мной.

Я же тем временем раздумывал над вопросом, какой смысл смотреть кино в два часа ночи, когда у тебя при этом голова идет кругом от выпитого алкоголя.

Вполне здравый ответ я получил, когда на экране появился первый титр — название фильма:

На этом, собственно говоря, мы и остановились. Когда получасовой фильм подошел к концу, я осторожно, преодолевая все еще не закончившееся головокружение от шампанского, встал с дивана.

Не знаю, ждала ли от меня хозяйка дома еще каких-нибудь действий, но я почему-то почувствовал, что настало время прощаться. В три часа ночи у меня в душе был намешан сложный коктейль из противоречивых, в основном весьма горьких эмоций. Грусть по поводу ушедшей навсегда жизни, слепок которой я только что наблюдал на экране, смешивалась с ощущением пустоты, которое возникло во мне после того, как я не ответил на призывное послание Алексии.

Похоже, что именно тогда я опоздал на последний поезд, который мог бы отвезти меня к счастью. Может быть, я совершил ошибку, продемонстрировав нежность и даже некоторую симпатию по отношению к Альбе, которая будет теперь тешить себя надеждами и рано или поздно переживет горькое разочарование. С другой стороны, вполне вероятно, что было бы правильным воспользоваться тем, что само идет в руки, отказаться от призрачной влюбленности и ответить на чувства, которые испытывала ко мне эта милая девочка из хорошей семьи, к тому же явно одинокая в этом мире точно так же, как я сам.

Пожалуй, в ту ночь на меня обрушилось слишком много вопросов, всяких «возможно», «наверное» и «с другой стороны».

— О чем ты думаешь? — спросила Альба, глядя мне прямо в глаза.

Она стояла передо мной, и я видел, что ее бьет мелкая дрожь. Было понятно, что Альба не знает, как быть дальше. Судя по всему, джазом на виниловой пластинке, шампанским, бутербродами и фильмом программа, которую она запланировала на этот вечер, исчерпывалась. Теперь, по совести говоря, инициатива должна была перейти ко мне.

Прежде чем ответить, я несколько секунд молча смотрел на нее. Фигура у Альбы была просто великолепная, а растрепавшиеся за вечер волосы делали ее еще более симпатичной и, главное, домашней и близкой. Она действительно мне нравилась. Но, несмотря на все это, я не хотел грубо и цинично воспользоваться ее чувствами.

Чтобы избежать тяжелых для обоих разговоров, я сразу же воспользовался аргументами главного калибра:

— Да, засиделись мы с тобой. Поздно уже, отец, наверное, с ума сходит, не зная, где я и что со мной происходит. С того времени, как погиб мой брат, он не ложится спать, пока я не вернусь домой. Представляешь себе, больше всего на свете отец боится, что я сяду к кому-нибудь на мотоцикл в качестве пассажира и со мной что-то случится.

— Я его понимаю, — сказал Альба, обнимая меня.

Она прижималась ко мне, и я чувствовал, как часто бьется ее сердце. Кроме того, Альба, по всей видимости, даже не подозревала, какой еще побочный эффект вызвал в моем теле наш столь близкий контакт. Я, по правде говоря, вздохнул с облегчением, когда она отодвинулась от меня и сказала:

— Ладно, уходи. Я… еще никогда не была такой счастливой. Все благодаря тебе!

На прощание я поцеловал ее в лоб.

— С днем рождения!

Я открыл дверь и направился к калитке в окружавшей особняк изгороди.

В свежем ночном воздухе надрывались сверчки и цикады.

Я оглянулся и помахал рукой Альбе, стоявшей в дверях. По правде говоря, я полагал, что это будет последним жестом прощания.

Однако у нее для меня был заготовлен еще один вопрос:

— Как тебе все это?..

Голос ее звучал тревожно. Я понял, что она и сама не понимает, о чем говорит.

— Ты имеешь в виду сегодняшний вечер? Праздник по случаю твоего дня рождения?

— Нет, не только это.

— Тогда позволь мне высказать в твой адрес одно критическое замечание, — заявил я демонстративно наставительным учительским тоном, желая сбить напряженность, повисшую между нами. — В следующий раз, когда будешь делать коктейль, возьми в качестве основы шампанское подешевле. Грех экспериментировать над «Моэ и Шандоном».

— Просто дома другого не нашлось. Но я, в общем-то, не об этом тебя спрашивала…

Даже с расстояния в несколько шагов я видел, как Альба кусает губы, не решаясь сказать самое важное. Наконец она вздохнула и произнесла:

— Как тебе я?

— В каком смысле?

Ситуация осложнялась прямо на глазах, именно в тот момент, когда я уже готов был попрощаться и уйти.

— До сих пор ты знал меня только как одноклассницу, приятельницу по школе. Между нами ведь ничего не было, ну, может быть, за исключением того вечера, когда ты сбежал с концерта. Я бы хотела знать… В общем, что ты обо мне думаешь? Я тебе нравлюсь?

Сам не понимаю, как в эту минуту — в полусне, с играющим в крови шампанским, к тому же после такого необычного для меня вечера, — я нашел подходящий ответ:

— Ты просто замечательная!

Альба рассеянно посмотрела на меня и робко улыбнулась. Судя по всему, она ожидала чего-то более содержательного и убедительного. Помахав мне рукой и послав на прощание воздушный поцелуй, она закрыла дверь.

В этот момент по черному ночному небосводу пронеслась падающая звезда. Я тотчас же вспомнил, какое желание загадал несколько недель назад на том кладбище, которое было теперь от меня невероятно далеко — словно на другом конце земли.

Сказать, что мое тогдашнее желание сбылось, означало бы погрешить против истины. Судя по всему, падающие звезды тоже порой ошибаются.

На обратном пути из Сант-Бержера к дому я испытал приступ уныния и меланхолии. Ощущение было такое, словно ночная мгла погрузила в беспросветную темноту и мою душу. Мне становилось все хуже и хуже, как будто какой-то невидимый, но жестокий зверь выгрызал мою душу изнутри. Я вдруг почувствовал себя сиротой в этой жизни.

На самом деле все обстояло иначе. Если бы в один прекрасный день я смог простить себе ту страшную глупость, из-за которой погиб мой брат, то в остальном в глазах окружающих моя жизнь скорее была похожа на роскошный цветник, чем на терновые кусты. С того времени, как мама переехала от нас на другой конец света, я остался на попечении отца, практически впавшего в летаргический сон. Он позволял мне делать все, что мне заблагорассудится. Учеба шла легко, я был во цвете лет, в меня влюбилась очаровательная девушка. В общем, я имел все основания не жаловаться на судьбу, но в глубине души чувствовал, что нет мне ни покоя, ни спасения.

Любой мой шаг означал лишь приближение к зияющей бездне. В этой жизни меня ничто не удерживало. Я не понимал, зачем нужно продолжать существовать в этом мире, с которым у меня сложилось полное непонимание.

В общем, домой я пришел в самом мрачном настроении. Встретило меня, естественно, чуть приглушенное бормотание телевизора.

Я тихо прошел в гостиную и увидел отца, дремавшего на диванчике под аккомпанемент заклинаний какого-то культуриста из телемагазина, настоятельно рекомендовавшего всем зрителям приобрести очередной тренажер для эффективного накачивания мышечной массы прямо дома. Если верить этому парню, то пяти минут занятий в день будет достаточно для того, чтобы стать таким же, как он. Меня просто затошнило от этой мерзости.

Я выключил телевизор, набросил на спящего отца плед и поднялся к себе в комнату. Мне становилось все хуже и хуже.

Я рухнул на кровать и закрыл глаза, надеясь, что смогу забыться, вырваться на время из водоворота мыслей и переживаний. К сожалению, ни уснуть, ни забыться мне не удалось. Мир продолжал кружиться вокруг меня. Чтобы уменьшить головокружение, я сел и включил настольную лампу.

На полу около кровати лежал толстый том антологии латинских текстов, посвященных похоронам и загробной жизни. В последнее время я не раз и не два заглядывал в эту книгу. Открыв ее наугад, я наткнулся на размышления Лукреция — поэта, которому, судя по всему, не пошел впрок испитый им нектар любви. Поняв, что его чувства остаются неразделенными, он в конце концов покончил жизнь самоубийством.

Его словам я внимал как предсказанию оракула.

Мы уставились друг на друга так, будто каждый из нас только что увидел привидение. Алексия, конечно же, полагала, что только что вырвала меня из лап смерти. Я, со своей стороны, имел полное право удивляться тому, как это потустороннее создание — а на лице Алексии была привычная, не слишком жизнеутверждающая бледная маска — сумело пробраться в дом незамеченным.

— Ты как здесь оказалась? — прошептал я в темноте. — Откуда ты знаешь, где я живу?

— Ты дверь оставил открытой, — дрожащим голосом ответила Алексия, — Я от самой Риеры за тобой иду. Ты куда пропал? Почему?..

Судя по всему, в этот момент в ее сознании мелькнула какая-то особенно мрачная и пугающая мысль. Алексия замолчала, оборвав свой вопрос на половине. Ее бледное лицо исказилось, под глазами на белом фоне проступили две темные дорожки — слезы, побежавшие по щекам, испортили безупречно наложенный грим.

Я впервые видел ее не сдержавшейся, поддавшейся натиску эмоций.

Она не на шутку рассердилась как на себя, так и на меня за то, что я увидел ее в таком состоянии. Издав какой-то нечленораздельный возглас, Алексия отошла в сторону, села на кровать и отвернулась. До меня доносились только ее всхлипывания. Я не знал, что делать и как себя вести. Чтобы утешить сентиментальную Альбу, много ума не требовалось. Алексия же оставалась для меня девушкой-загадкой.

Решив зря не рисковать, я лишь перебрался к кровати поближе и облокотился на нее, продолжая сидеть на полу. Затем я сказал:

— То, что ты увидела с улицы, — это просто игра. Считай, обман зрения. Вешаться я в любом случае не собирался. Представь себе, я просто играл в Яна Кертиса, изображая певца в последний день его жизни. Ты сама знаешь…

— «Lovewilltearusapart», — пробормотала она сквозь слезы с безупречным английским произношением. — Любовь разлучит нас.

Затем Алексия повернулась ко мне и вытерла слезы. В темноте в ее глазах уже засверкали знакомые мне искорки.

— Ты это к чему? — спросил я, все еще не в силах осознать, что Алексия действительно здесь, рядом со мной, в этой комнате, на моей кровати.

— Эх ты, серость! Неужели не знаешь самую известную песню «JoyDivision»? Вдова Кертиса распорядилась выгравировать эти слова на могильном камне, после того как был захоронен прах ее мужа.

— «Любовь разлучит нас», — повторил я чуть слышно. — Как это понимать? Любовь ведь объединяет. Если ты любишь человека, то не захочешь расставаться с ним.

— Ты к себе присмотрись, — сказала мне Алексия, — По-моему, ты являешься отличным подтверждением правоты этих слов. Есть подозрение, что ты меня любишь, при этом сидишь на полу в тот миг, когда я оказалась у тебя на кровати. Вот так бывает, Крис. Любовь нас разлучила.

Несмотря на то что было уже пять утра, а удар головой об пол нисколько не облегчил симптомов начинающегося похмелья, я все же нашел в себе силы, чтобы попытаться поиграть в древнейшую игру.

— Это легко объяснить, — выдвинул я свои аргументы, — Достаточно провести эксперимент. Я забираюсь в свою постель, а ты веди себя как угодно. Вот и посмотрим, что нас разлучает, а что объединяет.

Алексия встретила мои слова молчанием, истолковать которое сколько-нибудь внятно и убедительно я не смог.

Несмотря на такую неопределенность, я разулся и лег на кровать рядом с Алексией. Мое ложе было достаточно широким для того, чтобы мы поместились на нем, не прикасаясь друг к другу. Я, впрочем, не испытывал особого желания рисковать своей репутацией и достоинством после всего того, что только что произошло.

— Ты лучше скажи, как у тебя ума хватило зайти в чужой дом в таком виде? — обратился я к Алексии, — Увидел бы тебя мой отец, у него инфаркт случился бы от твоей бледной физиономии.

— Он меня не видел. Перед тем как подняться по лестнице, я разулась. Твой отец, кстати, храпит на весь дом. Ты тоже?

Учитывая обстоятельства, при которых мы с Алексией встретились, этот разговор смело можно было назвать дурацким. Не желая и дальше продолжать глупую игру, я решил вернуться к серьезным вопросам.

— Почему ты плакала? Это я тебя так напугал?

— Нет, что ты. Я просто вспомнила… то, что пытаюсь забыть уже много лет, но не могу.

— Самоубийство.

— Да.

— Кто? — мрачно спросил я. — Кто-то из близких?

— Так близка может быть только сестра-двойняшка.

На этом объяснения Алексии были исчерпаны. Она парураз глубоко вздохнула, словно пытаясь усилием воли привести в порядок свои чувства.

Я понял, что больше задавать вопросов не следует. Я всегда не любил, если мне начинали сочувствовать по поводу трагедии, пережитой мной. Почему-то особенно сильно это фальшивое чувство проявлялось в тех случаях, когда соболезновать начинали люди, пережившие незадолго до этого потерю близких. Услышав в очередной раз: «Я прекрасно понимаю твои чувства», — я начинал злиться.

Никто не может знать, что думает и чувствует другой человек. Никому не дано познать глубину чужих страданий и переживаний после перенесенной трагедии.

Нагрянувшая столь неожиданно девушка, с которой я теперь, фигурально выражаясь, делил ложе, продолжала молчать. Впрочем, по ее дыханию я понял, что она понемногу успокаивается. Судя по всему, в эти минуты Алексия вспоминала то, что объединяло ее с покойной сестрой, с тем человеком, который был очень близок ей.

Осознав, что нас с Алексией действительно связывает общее горе, я вдруг ощутил, как меня захлестывает горячая волна подлинного счастья.

При этом я попытался остудить в себе это возгоревшееся чувство. По правде говоря, я просто боялся влюбиться в Алексию слишком сильно. Пусть она и была всего лишь зеркалом любви, в которой я отказывал самому себе, стоило мне поддаться эмоциональному порыву, как то немногое, что нас объединяло, было бы потеряно навсегда. Если же Алексия вдруг вновь исчезла бы из моей жизни из-за глупости, проявленной мною, я считал бы, что совершил самую большую и непростительную ошибку в своей жизни, достойную только потерявшего разум героя какого-нибудь романтического фильма или книги.

На этот раз уже мне пришлось глубоко дышать, чтобы привести в порядок чувства.

Немного успокоившись, я сказал Алексии:

— Похоже, что сегодня у меня был едва ли не самый странный день в жизни. Со мною столько всего происходило. Представляешь себе, я даже почувствовал, что это мой последний день. Прожить его нужно ярко, так, чтобы запомнить, не забыть о нем даже после смерти. Более того, я успел представить себе собственную гибель, от которой, впрочем, ты успела меня спасти.

Поняв, что Алексия никак не реагирует на мой монолог, я наклонился над нею, чтобы посмотреть, что она делает.

Уткнувшись бледной щекой в подушку, девушка спала — как посланец, явившийся ко мне из другого мира.

Проснулся я около одиннадцати. Алексии рядом со мной уже не было, хотя над постелью по-прежнему витал ее ни с чем не сравнимый аромат.

Вдыхая этот запах, словно обнимая отсутствующую Алексию, я размышлял над тем, когда моя ночная фея в очередной раз покинула меня. Неужели она уехала на первой утренней электричке? Если так, то из Масноу ей пришлось бы ехать до площади Каталунья и уже оттуда пересаживаться на электричку до Сант-Кугата. Немаленький получался крюк.

Еще мне было очень интересно, что это за родители, которые позволяют еще совсем молодой дочери так часто не ночевать дома. Впрочем, в этом отношении мне самому не на что было жаловаться, хотя именно в тот день, спустившись к отцу в гостиную, я понял, что не все мои ночные шалости и приключения остались незамеченными. По крайней мере, заглянув ко мне в комнату, отец имел полное право удивиться, заметив рядом со спящим сыном кусок альпинистской веревки.

— Как ты себя чувствуешь?

Отец явно собирался куда-то уходить, хотя по мешкам под его глазами было видно, что отдохнуть по-настоящему этой ночью ему не удалось.

— Все в порядке, — соврал я ему.

— Тогда одевайся, выходим через десять минут.

— Сегодня же воскресенье. Куда мы пойдем?

— В Вилассар. Я давно собирался посидеть там и выпить чего-нибудь. Заодно и пообщаемся. Есть у меня к тебе один разговор.

Ну вот, оставалось только, чтобы он сказал, что ему нужно поговорить со мной как мужчине с мужчиной. Это выражение я всегда терпеть не мог. Я вздрогнул так, словно мне только что зачитали приговор.

«Хорошо еще, что отец собирается только посидеть и выпить чего-нибудь», — подумал я.

Подобные посиделки в любом случае не должны были сильно затянуться, как, например, семейный обед со всеми полагающимися закусками и десертами.

Я сослался на то, что мне нужно переодеться, и вновь поднялся в комнату. На самом деле меня здорово подташнивало. Вчерашнее шампанское — исправленное и улучшенное — выставило мне счет.

Постояв под холодным душем, я почувствовал себя лучше. Хотя при одной мысли о мидиях и других моллюсках, украшающих канапе, на меня вновь накатывал приступ тошноты. Хорошо еще, что вряд ли отец будет заказывать себе под аперитив этих морских гадов.

Небо тяжелым серым покрывалом нависло над морем, разбушевавшимся под порывами сильного ветра. Шоссе, уводившее нас на север, было практически пустым. Может быть, многие отказались от воскресных прогулок из-за надвигающегося шторма.

В общем, для важного разговора, который запланировал отец, фон был просто идеальным.

— Понимаешь, Кристиан, я не хочу, чтобы ты и дальше жил так, как теперь, — приступил он к делу. — Это неупорядоченное существование мне не по душе. Мне кажется, ты несколько путаешь свободу с бесконтрольностью.

Я ожидал чего-то в этом духе и подготовил доводы в свою защиту.

— А ты хочешь, чтобы все было как раньше?.. Чтобы я по выходным носа не высовывал из своей комнаты?

— Разумеется, нет. Просто у меня сложилось впечатление, что ты совсем потерял меру. Одно дело — гулять и веселиться, как и подобает молодым людям в твоем возрасте, другое — не приходить домой ночевать. Если честно, я перестаю тебя уважать.

— Но, папа…

— Что за девушка спала в твоей постели? Кристиан, мне кажется, ты перешел все границы.

— Признаю, что был не прав, — с готовностью согласился я. — Приношу свои извинения. Я прекрасно понимаю, что должен был хотя бы спросить у тебя разрешения. В конце концов, это ведь твой дом.

— Не в этом дело.

— Тогда в чем же?

Отец не ответил. Мы надолго замолчали и практически не проронили больше ни слова до тех пор, пока не доехали в Вилассар-де-Мар, где в такую погоду припарковались без проблем.

Последнюю часть пути до места назначения мы прошли пешком. Считается, что во всем районе Маресме лучшие аперитивы подают именно в бодеге «Эспинале». В хорошую погоду в это заведение вообще не попасть. Но в то мрачное утро у нас с отцом была возможность даже выбирать себе столик. Посетителей в кафе практически не было.

Отец попросил официанта принести нам по дежурному блюду с закуской, фактически два комплексных обеда. Себе он заказал вермут, а мне попросил газированной воды.

Я не стал возражать.

Наконец настало время объявить основную тему импровизированных переговоров в формате «отец — сын».

— Я тут подумал, что по окончании учебного года тебе будет лучше уехать в Америку и уже там получать диплом бакалавра. Поживешь с мамой — она почти все время дома, и у нее будет больше времени, чтобы поддержать тебя в трудные моменты жизни.

Дела шли совсем хреново. То, что я поначалу воспринял как угрозу, демонстрацию готовности отца загнать меня обратно в стойло, оказалось уже спланированным и решенным делом. Они с мамой, видите ли, сошлись во мнении по поводу моего будущего. Не удивлюсь, что инициатива вообще исходила не от отца, а оттуда — из Бостона, куда, судя по всему, мне предстояло переехать в сентябре. Жить я должен был с мамой и тетей.

Перспектива вырисовывалась просто удручающая.

Меньше всего на свете мне хотелось покидать мой собственный маленький мир, каким бы мрачным и неуютным он ни был.

Мне и в кошмаре не могло привидеться, что от меня потребуют вписываться в американское общество, совершенно чуждое мне, основанное на конкуренции между личностями. Я приходил в ужас от одной только мысли о том, что придется вариться в компании любителей бейсбола и развязных девушек-чирлидеров.

Единственным утешением был тот факт, что до сентября оставалось еще целых четыре месяца, следовательно, у меня было время на то, чтобы спланировать компанию протеста и выбить у родителей из головы эту дурацкую мысль. Я решил, что для начала нужно будет почаще звонить маме и как бы невзначай постараться убедить ее и в том, что ее сын ведет себя вовсе не так странно и развязно, как это видит отец.

Самое тяжелое в этом деле заключалось в том, что, по правде говоря, я не мог не согласиться с тем, что отец во многом прав.

Над всеми этими проблемами я размышлял, в основном валяясь на кровати. Этот предмет мебели давно стал для меня чем-то вроде добровольно выбранной гробницы. Я, конечно, понимал, что такая жизнь ни до чего хорошего не доведет. С другой стороны, представить самого себя живущим как-то иначе я в тот момент просто не мог.

Я бросил взгляд на часы, горевшие на экране моего мобильного телефона. Было шесть вечера.

Я встал с кровати, умылся холодной водой и сел за компьютер. В понедельник нужно было сдавать реферат по европейскому авангарду, а у меня еще конь не валялся. Разумеется, не способствовала продуктивной работе и головная боль, мучившая с самого утра.

Прежде чем пуститься в долгое плавание по интернет-справочникам и энциклопедиям, я решил заглянуть в с вою электронную почту. Обычно как раз по воскресеньям после обеда я получал очередное письмо от мамы.

На это раз меня ждало нечто совсем иное и, надо сказать, неожиданное. Едва открыв почтовый ящик, я обнаружил в папке «Входящие» два значка с нераскрытыми конвертами. Рядом были указаны имена отправителей. Одно письмо послала Альба, другое — Алексия.

Начал я с послания от моей соседки по парте.

Для того чтобы попасть на встречу в Побле-Ноу, мне пришлось дать отцу слово, что к ужину я вернусь домой. В будний день это означало, что мне нужно будет оказаться на пороге родного дома не позже половины одиннадцатого.

Разумеется, все это не освобождало меня от перспективыпереезда в Бостон. Отец и мама считали это дело решенным. Меня даже предварительно записали в highschool, расположенную поблизости от моего нового дома. Первого сентября я мог приступать к занятиям.

От этих неприятных мыслей я попытался отвлечься, присмотревшись к пейзажу за окном. Серая в этот непогожий день Барселона угадывалась на горизонте за вспарывавшими небо трубами огромной теплоэлектроцентрали. Я в очередной раз удивился тому, насколько близко от нас находится этот огромный двухмиллионный город, в котором мы оказываемся столь далекими и чужими. Было странно осознавать себя чуть ли не пришельцем из другого мира после короткой двадцатиминутной поездки на пригородной электричке. В Тейе я был знаком с некоторыми людьми, которые совершали подобную одиссею раз-два в году — не чаще. Для них большой город действительно представал в облике чужого, полного опасностей мира, в котором путешественнику постоянно нужно быть начеку, что, впрочем, все равно не избавляло его от всякого рода неприятностей.

В нужное место я приехал за полчаса до назначенного срока. Мне хотелось просто погулять одному по этому кладбищу, а сделать это после встречи, судя по всему, не представлялось возможным. У меня на все было меньше двух часов — при том условии, что я действительно собирался сдержать слово, данное отцу.

Вход на кладбище Побле-Ноу украшен внушительным портиком с колоннами, чем-то напоминающими ворота какого-нибудь египетского храма. Пройдя под низким сводом, я столкнулся с группой из полутора десятков человек. Экскурсию для этой компании вел мужчина, державший в руках факел. Темнеть при этом еще даже не начинало.

Он на мгновение прервал свою речь и обратился ко мне с вопросом:

— А вы, молодой человек, откуда? Вы записаны на вечернюю экскурсию?

— Нет, я пришел просто так, сам по себе.

— Вынужден огорчить вас: кладбище закрыто. На территории могут находиться только участники организованных экскурсий.

— Значит, я записываюсь на вечернюю экскурсию.

По недовольным возгласам присутствующих я понял, что записываться на экскурсию следовало заранее. Вдобавок она была платной. Неожиданно на мою сторону встала немолодая полная женщина, которая, судя по всему, имела определенное влияние на остальных членов группы.

Выслушав все доводы против моего присутствия на кладбище, она вдруг сказала:

— Да пусть остается, если хочет. В конце концов, надо же учить молодежь уму-разуму. Пускай постепенно привыкает к мысли, что все мы рано или поздно здесь будем.

Человек в костюме и с факелом молча согласился с этими доводами и кивком предложил нам всем следовать за ним. Кладбище сразу же произвело на меня впечатление своими размерами. Оно показалось мне просто огромным.

Мрачный гид подтвердил правоту моих впечатлений, приведя в ходе экскурсии соответствующие цифры и факты:

— На этом кладбище, кстати старейшем из сохранившихся в Барселоне, расположено более тридцати тысяч захоронений. Сейчас в это трудно поверить, но поначалу данная территория считалась горожанами опасной для посещения. Дело в том, что основано кладбище было примерно в двух километрах от ближайших городских кварталов, и долгое время волки считали эту территорию своей. В общем, никому, даже Святой Церкви, не удавалось в те годы проконтролировать, кого, когда и как здесь хоронят.

День клонился к вечеру, сгущались сумерки. В свете факела посетители восхищенно рассматривали роскошные склепы и пантеоны, воздвигнутые над захоронениями, принадлежащими знатным семьям, в основном владельцам некогда крупных текстильных предприятий.

Экскурсовод продолжил свой рассказ:

— Представители буржуазии в те времена словно соревновались друг с другом, приглашая для обустройства своих последних пристанищ лучших скульпторов и архитекторов своей эпохи. Тщеславие и неуемная фантазия заказчиков зачастую доходили до абсурда. Так, например, среди этих захоронений есть склеп с лифтом. Его построили, по всей видимости, с мыслью о том, чтобы покойный не устал, спускаясь в глубины ада. К сожалению, данное захоронение является частной собственностью, и посторонним отказано в доступе к нему.

Затем экскурсовод остановился прямо у нужной мне могилы Францеска Каналя. Меньше чем через полчаса мне предстояло встретиться здесь с моими бледнолицыми приятелями. Я решил отстать и затеряться среди окрестных склепов, как только группа пойдет по маршруту дальше. Вся могильная плита была уставлена свечами, фигурками святых и портретами. Ко всему этому прилагался целый ворох записок, оставленных посетителями.

— Вы можете удивиться, почему могиле девятнадцатилетнего юноши уделяется так много внимания. Я расскажу вам историю данного захоронения. Францеск Каналь скончался двадцать седьмого июля тысяча восемьсот девяносто девятого года. Незадолго до этого он предсказал дату своей смерти и сообщил о ней товарищам по работе в одном из первых в нашей стране универмагов, который назывался «Эль-Сигло».

Накануне вечером, просматривая информацию о человеке, могилу которого мне предстояло найти, я тоже обнаружил свидетельства этой истории. Сам же универмаг «Эль-Сигло» позднее, в тридцатых годах двадцатого века, сгорел дотла в ходе крупного городского пожара.

— Этот молодой человек, несмотря на свой возраст, успел прославиться среди современников умением предсказывать будущее, — продолжил рассказ экскурсовод — Его пророчества сбывались столь часто, что местные жители стали приходить и приезжать к нему, чтобы узнать, что ждет их и близких им людей в тот или иной день. Помимо редкого дара предсказателя юноша успел прославиться как человек добрый и отзывчивый. В общем, после смерти к его имени само собой добавилось прозвище Маленький Святой. Чуть позднее появилось поверье, что он с того света исполняет желания тех, кто приходит поклониться его могиле. Судя по всему, слух не был лишен какой-то реальной почвы, потому что люди шли на кладбище беспрерывным потоком. Немало посетителей приходит к этой могиле и сейчас, спустя сто лет.

Человек с факелом закончил очередную часть экскурсии и погрузился в почтительное молчание. Я с замиранием сердца рассматривал десятки портретов незнакомых мне людей, которые, как я понял, ждали от Каналя какой-то милости или помощи. Записки с прошениями были повсюду, даже на ветвях ближайших деревьев. Похоже, Маленькому Святому на том свете не приходилось скучать без работы.

— Внимание, еще одно маленькое объявление, — продолжил лекцию наш гид. — Это касается тех, кто хочет попросить святого о какой-то помощи. Согласно поверью, делать это нужно, обязательно подходя к могиле с правой стороны. Как я понимаю, это может вызвать некоторые проблемы у тех, кто традиционно голосует за левые партии социалистического толка.

Экскурсанты с готовностью и радостью восприняли эту дурацкую шутку и пошли вслед за экскурсоводом к очередной местной достопримечательности, естественно обойдя могилу с правой стороны.

Я сделал вид, что нагнулся к земле для того, чтобы поправить развязавшийся шнурок, выиграл время, немного отстал и остался наконец-то наедине с Маленьким Святым.

К моменту появления моих друзей та часть кладбища, на которой находилась могила Маленького Святого, уже совсем опустела. Повисшую здесь полную тишину, столь необычную для большого города, нарушало лишь потрескивание горевших у могилы свечей.

Мне хватило времени на то, чтобы подготовиться к встрече. Я успел намазать белилами лицо и подвести губы помадой. В этой боевой раскраске я сел на землю и стал ждать появления остальных членов «Retrum».

Первыми к могиле Каналя подошли Лорена и Роберт. Об их приближении я услышал издалека. Они шли по дорожке, о чем-то болтая между собой и время от времени хихикая. Затем произошло явление — другого слова не подберу — Алексии. В тот момент я почувствовал, как меня словно укололи длинной острой иглой прямо в сердце.

По поводу чего-то личного, касающегося только нас двоих, я не строил особых планов.

В знак приветствия мы, как всегда, поцеловали друг друга в щеки и расселись на площадке перед столь популярной могилой. Все трое моих приятелей, по крайней мере на первый взгляд, пребывали в отличном настроении. Причина этого мне стала понятна, когда они поделились со мной той самой обещанной новостью. Роль гонца, приносящего хорошую весть, взяла на себя Лорена.

— Мы хотим куда-нибудь съездить, — объявила она. — План уже разработан. Значит, так! Едем в августе, на целый месяц, причем все вместе. Твое присутствие является не просто желательным, а обязательным.

— Даже не знаю. Я, конечно, постараюсь. Кстати, куда мы едем-то? Каков будет наш пункт назначения?

— Не пункт, а пункты, — уточнил Роберт, глаза которого горели несвойственным ему энтузиазмом, — Мы уже все придумали. Купим себе единый билет на целый месяц по железной дороге, составим маршрут. Если закажем все вовремя, к тому же на четверых сразу, то скидка будет огромная. Представляешь себе, сядем в поезд и поедем в путешествие по самым интересным кладбищам Европы. У нас будет возможность побрататься с покойными художниками, писателями и прочими интеллектуалами — в общем, с самой элитой западной цивилизации, отошедшей в лучший мир.

Мои друзья пустились в обсуждение деталей предстоящей поездки, а я воспользовался этой передышкой, чтобы поразмыслить над тем, насколько осуществим этот план. Само предложение, разумеется, показалось мне интересным, хотя с момента вступления в «Retrum» я еще не побратался ни с кем из мертвецов. Может быть, мне просто еще не довелось оказаться рядом с могилой человека, от которого захотелось бы получить частицу его загробной мудрости. Впрочем, тот самый Маленький Святой, у могилы которого проходило наше собрание, казался мне неплохим кандидатом. Предстоящее путешествие в любом случае стало бы для меня отличной возможностью ознакомиться с этим, как мне казалось, весьма интересным ритуалом.

Омрачила ситуацию всего лишь одна, но весьма серьезная проблема. У меня не было денег. Разумеется, отец с удовольствием оплатил бы мне поездку на каникулы. Я даже представил бы ему честно составленный маршрут и расписание поездки, не указывая разве что подлинных целей и мотивов. Но в этом случае по возвращении мне уже будет не отвертеться от практически насильственной отправки в Бостон, вне зависимости от того, буду я этого хотеть или нет. Я понял, что придется подыскивать себе работу.

Я словно очнулся и постарался вписаться в общую беседу.

Лорена рассказывала о том, как читала в каких-то новостях сообщение об открытии в Голландии кладбища совершенно нового типа:

— Там впервые в мире используются цифровые могильные таблички. В мраморные плиты врезаны небольшие плазменные панели, на которых воспроизводятся фотографии усопшего или даже видеокадры, на которых он был запечатлен при жизни.

— Все прямо как у учителя Серхио! — воскликнул Роберт.

— С той лишь разницей, что в этих фильмах усопший как раз и является главным действующим лицом.

— Если хотите знать мое мнение, то мне эта затея не по душе, — заявил вдруг Роберт, — Я сказал бы, что это дурной вкус. Интересно было бы знать, от какого источника энергии работает этот монитор. Сколько же электричества потребуется, если экран будет включен постоянно?

— Да нет же, обычно он не работает, — объяснила Лорена, — Родственники и близкие приносят с собой специальную батарейку, которую подключают к памятнику. В общем, какая разница!.. Вместо свечей они зажигают экран с образами, запечатлевшими жизнь покойного.

За этими странными разговорами мы постепенно перешли к обсуждению деталей маршрута.

По поводу некоторых городов разногласий у нас не возникло. Так, например, наш маршрут непременно должен был включать Геную, старинное кладбище которой традиционно считалось красивейшим в мире. Единогласно были одобрены Венеция, еврейское кладбище в Праге и парижское Пер-Лашез, где помимо множества других знаменитостей были похоронены Шопен, Эдит Пиаф и Мольер.

— Слушайте, ребята, а ведь мы чуть не забыли про кладбище Хайгейт в Лондоне, — встрепенулась вдруг Лорена, — Его нельзя пропускать. Я уверена, это будет просто кульминацией всей поездки.

— А кто похоронен в Хайгейте? — поинтересовался я.

— Много интересных людей, но главный среди них — Маркс. Судя по тому, что я видела в альбомах, это потрясающе красивое, очень романтическое кладбище с покосившимися крестами и могилами, заросшими мхом.

Такое описание вызвало у нас самые положительные эмоции. Мы увлеклись разговорами и даже не заметили, что начинает темнеть.

Собрание «Retrum» было неожиданно прервано появлением того самого типа, который вел экскурсию с факелом. Теперь вместо древнейшего известного человечеству осветительного прибора он держал в руке мощный электрический фонарик, заодно полностью сменил и манеру вести разговор. Торжественная речь, изобилующая цветистыми, в общем-то ненужными оборотами, уступила место разговору в телеграфном стиле.

Все было изложено коротко и предельно содержательно:

— Какого черта вы здесь расселись? А ну пошли вон отсюда, если не хотите, чтобы я полицию вызвал!

В начале мая я нашел себе работу, причем там, где меньше всего ожидал. К моему немыслимому изумлению, мне теперь предстояло проводить выходные не где-нибудь, а в кафе-клубе «Пальма-де-Тейя». Я должен был стоять за стойкой по вечерам в пятницу, весь день в субботу и до обеда в воскресенье.

Если сложить почасовую оплату и рассчитывать на чаевые, то выходило, что мне удастся заработать достаточно денег на то, чтобы купить единый проездной на месяц по железной дороге и раз в два-три дня переночевать где-нибудь в хостеле. В основном же мы с друзьями предполагали ночевать в поездах или же на кладбищах.

Мне пришлось распрощаться со старыми привычками. Теперь у меня уже не было возможности долгими часами валяться на кровати, слушать музыку, видеться с друзьями из «Retrum», и в первую очередь с Алексией. На выходные мне теперь рассчитывать не приходилось.

Отец воспринял мое решение устроиться на работу как хороший знак. Его, конечно, беспокоило, не скажется ли это на учебе, но он понял, что в будние дни по вечерам я по-прежнему в основном сижу дома, и перестал волноваться.

То, что мне приходится работать по выходным, когда остальные развлекаются, меня не огорчало. Если честно, мнене было никакого дела до того, кто, где и как проводят свое свободное время. Не задевали меня и шутки и приколы одноклассников по поводу моего места работы и внешнего вида. Чаще всего меня теперь называли Черным Официантом, потому что одевался я по-прежнему только во все черное.

Главная проблема заключалась в другом. Как только информация о том, где я работаю, стала известна всему институту, в «Ла-Пальму» зачастила Альба. Порой она просиживала здесь по нескольку часов кряду, за столиком или у стойки. Девушка делала вид, что читает или просматривает конспекты, но я прекрасно понимал, что приходит она сюда для того, чтобы увидеть меня.

В первый раз, когда я заметил ее на табурете у стойки — такую симпатичную, ухоженную и опрятную, — мне показалось, что это произошло случайно, и я с удовольствием поболтал с соседкой по парте в неформальной обстановке. Когда же выяснилось, что она готова торчать здесь все выходные с утра до ночи, мне, чтобы избежать долгих разговоров, пришлось изображать, что я страшно занят. Мол, у меня куча всяческих дел и работы, отложить исполнение которой я никак не могу. Я закладывал стаканы и тарелки в посудомоечную машину и вынимал их оттуда, натирал полотенцем бокалы до блеска, драил кофеварку. Несмотря на то что это не входило в мои обязанности, я частенько брал подносы и выходил в зал, чтобы собрать со столов освободившиеся бокалы и рюмки.

Эти приступы трудового рвения не прошли незамеченными для управляющего заведением, веселого и шутливого аргентинца, который время от времени говорил мне:

— Да сядь ты, отдохни немного. Ведь из-за тебя нас скоро уволят. Ты же один всю работу делаешь. Посиди поболтай со своей подружкой, а я тебя позову, когда что-то будет нужно.

Обычно я просто отшучивался или отделывался от своего благодетеля ничего не значащими фразами. Управляющий, похоже, смирился с тем, что я какой-то странный, а мне только это и было нужно. Тем не менее как-то раз, в воскресенье утром, когда Альба сидела в кафе, старательно изображая, что читает газету, он положил руку мне на плечо и строго сказал:

— Слушай, ты уже достал меня своим трудолюбием. Смотри, в баре все сделано, работы нет, поэтому я приказываю тебе взять что-нибудь выпить и посидеть за столиком вон с той девушкой. Хорошо, просто сделай это ради меня.

И вот через минуту мы с Альбой сидели за столиком, потягивая кофе со льдом. Дни стояли уже по-летнему жаркие.

— Я надеюсь, тебя не будут из-за меня ругать, — взволнованно сказала Альба, — Может быть, твоему начальству не нравится, что к тебе приходит знакомая? Как ты думаешь, я здесь не помешаю?

Проще всего, конечно, было бы подтвердить ее подозрения и по возможности грубо попросить ее не появляться в баре в те часы, когда я там работаю. Но я просто не мог поступить так жестоко с этой доброй и отзывчивой девушкой, которая когда-то так трогательно играла в пинг-понг со своим дедушкой.

— Никому ты не мешаешь, — отмахнулся я, — Просто работы много. Здесь такой режим, что особо не расслабишься, все время нужно что-то делать.

— Понятно, — сказала Альба, положила подбородок на руки и предложила: — Слушай, а давай как-нибудь в кино сходим, например вечером в будний день. В «Каландрии» идет последний фильм Аменабара.

Я представил себе нас с Альбой в темном зале старого уютного кинотеатра. Вот мы сидим рядом и держимся за руки, а потом начинается самое интересное.

Не скажу, что такая перспектива была лишена привлекательности, но я вспомнил о том, что дал зарок не причинять никому боли и зла, за исключением, разумеется, самого себя.

— Давай подождем до конца месяца, — взмолился я. — До экзаменов осталось всего две недели, а я еще толком ник чему не готовился. С тех пор как я устроился на эту работу, на выходные в смысле учебы рассчитывать не приходится.

— Да, конечно. На самом деле я тобой просто восхищаюсь. Я точно не смогла бы одновременно учиться и работать. А ты почему так сделал? Хочешь отцу помочь?

— Нет. Ему было бы проще и удобнее, если бы я сидел дома. Просто мне деньги нужны. Я запланировал съездить кое-куда.

— Да ты что? И куда же?

Я вдруг осознал, что совершил большую ошибку. Естественно, в мои планы не входило рассказывать Альбе о намеченном путешествии по кладбищам всей Европы и уж тем более посвящать ее в подробности своей дружбы с представителями ордена бледных. Впрочем, на этот вопрос у меня нашелся ответ, который заставил Альбу всерьез заволноваться.

— Разве я тебе еще не рассказывал? — переспросил я. — Дело такое. По окончании учебного года мне придется съездить в Америку — к маме. Я и сам пока с этой мыслью свыкнуться не могу.

Альба выслушала меня и с дрожью в голосе спросила:

— Надолго ты уезжаешь?

— Сам не знаю. Пока что меня уже записали в какой-то бостонский институт, чтобы я мог доучиться там и получить диплом бакалавра. Потом посмотрим, как дело пойдет.

Глаза Альбы заблестели сильнее обычного. В какой-то момент мне показалось, что она готова вот-вот расплакаться прямо здесь, в кафе.

Но девушка взяла себя в руки и спросила:

— А ты?.. Ты сам-то хочешь туда ехать?

Я лишь пожал плечами. Мне было ясно, что любой ответ на этот вопрос будет ложью или же окажется неправильно истолкованным.

В конце концов я просто встал из-за стола, направился к стойке, обернулся и процитировал часть фразы художника, некогда высказанной в мой адрес:

— Ты уж извини, я пойду. Меня ждут. А ты не грусти, развлекайся в свое удовольствие.

Эта мысль пришла мне в голову в среду, ближе к вечеру. В тот день с самого утра отец улетел в Мадрид — их фирма участвовала в какой-то коммерческой ярмарке. Вернуться он должен был только в пятницу. Следовательно, у меня появлялось некоторое пространство для маневра.

Оставшись один, я, вместо того чтобы готовиться к экзаменам, не без удовольствия впал в привычную для меня меланхолию. Я валялся на кровати и в который уже раз слушал заезженную кассету. Мне было грустно, причем это чувство усиливалось с каждой минутой. Все мои мысли были поглощены проблемой никак не складывавшихся отношений с Алексией. Мы с нею изредка обменивались электронными письмами, но с того вечера на кладбище в Побле-Ноу не виделись ни разу.

Сердце, сотканное из ее волос, по-прежнему лежало у меня под подушкой, но взаимности испытываемых мною чувств это явно не способствовало.

Я прекрасно помнил, о чем говорил мне учитель живописи. Но полюбить себя в эти тяжелые минуты у меня как-то не получалось. Я думал, что это всегда успеется, сейчас же гораздо более важным мне представлялось добиться любви Алексии. Не будет преувеличением сказать, что в тот момент для меня это было вопросом жизни и смерти.

Мне требовалась не столько моральная поддержка или душевные напутствия, сколько практический совет по поводу того, за какую ниточку подергать, где что-то потянуть или ослабить. Я должен был понять, что делать дальше.

Из динамиков магнитофона звучала последняя песня с кассеты. Это была «DiggingaGrave»[15] Мики Хинсона. Она завершилась, кассета докрутилась до самого конца, кнопка «PLAY» с клацающим, как затвор, звуком вернулась из нажатого положения в исходное. В это мгновение я понял, куда мне нужно идти.

К воротам кладбища Орты я подошел, когда на часах было почти восемь. Чтобы добраться туда, я сначала доехал на электричке до Барселоны, а затем почти час меня толкали и мяли в переполненном душном метро. Но все это было сущей ерундой по сравнению с постигшим меня разочарованием. Судя по всему, столь долгий путь я проделал напрасно.

Это кладбище считалось самым маленьким в городе. Несмотря на это, его окружала высоченная ограда, перебраться через которую у меня не имелось никакой возможности. Вход на территорию был закрыт два часа назад, и вокруг не оказалось ни души.

Я уже приготовился смириться с поражением, когда произошло маленькое чудо. Я воспринял его как первую помощь со стороны того, кто покоился там, за высокой, почти крепостной стеной. Одна створка кованых ворот с громким скрипом приоткрылась, и из-за нее вышел работник какого-то похоронного агентства, сгибавшийся под тяжестью мешка с цементом.

Пока он брел к своему фургончику, открывал его и укладывал цемент в кузов, я успел незаметно проскочить в открытые ворота. На все это ушло буквально несколько секунд, а спустя примерно полминуты до меня донесся лязг закрывающихся ворот и звон связки ключей. Я понял, что заперт снаружи.

Дело шло к июню, и в это время было еще достаточно светло. Я позволил себе побродить по кладбищу, прежде чем вернулся к нужному мне месту. Помимо небольшой церкви в неоклассическом стиле, стоявшей в самом центре кладбища, здесь размещались и несколько пантеонов — склепов, которые, по правде говоря, внушали мне страх и трепет. Впрочем, еще большее впечатление на меня произвела роскошная гробница, украшенная барельефами и скульптурными фигурами. На подходе к ней я прямо на дорожке наткнулся на разбитого на куски каменного ангела и перевернутый постамент. Судя по всему, это произведение кладбищенского искусства пострадало от рук вандалов.

Я сделал круг по рядам ниш колумбария и подошел к нужной мне могиле. Ее украшала скромная черная плита с выгравированным крестом. Здесь покоились останки моего брата.

Я не приходил сюда со дня похорон, которые запомнилисьмне родственниками и друзьями семьи, падающими в обморок. Я просто не имел сил возвращаться в то место, которое было связано у меня в памяти с самым страшным кошмаром в жизни. Несмотря на все это, в тот вечер я чувствовал себя там абсолютно спокойно и умиротворенно.

Я поцеловал начертанное на камне имя Хулиана, и мне стало еще лучше.

Затем я нанес на лицо белую маску и подвел губы помадой.

«Если брат сейчас наблюдает за мной с того света, то он, конечно же, надрывается от смеха», — пронеслось у меня в голове.

Оставалось сделать самое важное. Я вытащил из кармана заранее приготовленный лист бумаги, взял ручку и написал:

Разбудила меня дождевая капля, упавшая прямо на лицо. За первой последовали еще две. Они скатились по моей щеке, оставив темные влажные дорожки на белом макияже.

Я посмотрел на часы на своем телефоне: восемь утра.

«Ничего себе, — подумал я, — Надо же было столько проспать на жесткой каменистой земле!»

Встав на ноги, я посмотрел на небо. Оно было сплошь затянуто тучами. Судя по всему, первые капли дождя были лишь предвестницами настоящего ливня.

Я отстегнул булавку и вытащил из-под лацкана записку с вопросом. На всякий случай я даже развернул ее и поймал себя на том, что расстроился, не обнаружив на бумаге ни единого нового слова.

«Впрочем, удивляться нечему, — мысленно подбадривал я себя, — Покойники ведь не умеют писать».

Кроме того, я действительно хорошо помнил, как Лорена объясняла мне механизм взаимодействия с обитателями потустороннего мира: «Он найдет способ передать тебе смысл своего ответа».

От этих мыслей меня отвлекло появление кладбищенского уборщика. Маленький человечек, едва ли выше полутора метров, увидел меня, сначала не на шутку перепугался, затем подумал, закурил и скрылся вместе со своим ведром и щетками за ближайшим блоком колумбария. Судя по его поведению, не было похоже, чтобы он собирался звонить в полицию или просто звать на помощь. Наверное, за годы работы здесь, на этом пригородном кладбище, он повидал всякого — от экстравагантно выглядящих юнцов, ночующих на могилах, до тех мерзавцев, которые громят кувалдами каменных ангелов и надгробные плиты.

Главные ворота кладбища в любом случае должны были вот-вот открыться для свободного доступа, и я направился к выходу, надеясь успеть проделать как можно большую часть пути до метро, пока не пошел дождь. По дорожкам кладбища уже метался влажный грозовой ветер. В воздух взлетали старые опавшие листья, мелкий мусор и песчинки.

Именно тут я и увидел что-то вроде длинного черного флага, вьющегося на ветру. Кусок ткани, по всей видимости, зацепился за подставку под цветы, установленную перед одной из ниш четвертого ряда. Этот черный лоскут чем-то заинтересовал меня. Я подошел поближе, понял, что именно вижу, и почувствовал, как у меня внутри все оборвалось. Это была длинная тонкая перчатка, так хорошо мне знакомая.

Я судорожно сунул руку в карман. Я подобрал эту перчатку на могильной плите в Тейе и с того вечера все время носил ее с собой как амулет. На этот раз в кармане ничего не оказалось.

Я отцепил перчатку от металлической подставки для цветов и поднес ее к носу. Несмотря на то что она провела еще одну ночь на влажном ветру, от нее по-прежнему исходил едва уловимый и такой знакомый мне аромат. Я аккуратно свернул перчатку Алексии и засунул ее поглубже в карман. При этом я не переставал удивляться, как могло получиться, что этот скомканный кусочек ткани сумел выпасть из кармана пальто, и почему он отправился в свободный полет. Скорее всего, когда ночью у меня замерзли руки, я сунул их в карманы, затем, ворочаясь во сне, непроизвольно вытащил и при этом выронил перчатку. Потом порыв ветра подхватил ее и стал играть ею, швыряя из одного конца кладбища в другой. Я привстал на цыпочки, чтобы разглядеть имя того, кто был захоронен в той нише, у которой решила задержаться сбежавшая от меня перчатка. Судя по надписи на могильном камне, там лежали останки семейной пары, причем муж и жена скончались в один и тот же день. В качестве причины смерти мне первым делом пришла в голову автомобильная авария. Этих людей смерть не только не разлучила, но, наоборот, объединила навсегда.

В мраморную плиту была инкрустирована фотография, сделанная в день свадьбы. На невесте было белое платье с длинным шлейфом, а на женихе костюм густого синего цвета. Я невольно обратил внимание на то, как счастливо они улыбаются, глядя на меня с давней фотографии.

Любовь.

Снимок, судя по всему, был сделан в саду какого-то романского монастыря. По периметру небольшого ухоженного сквера шла сводчатая галерея. Каждый свод поддерживали две безупречно отреставрированные колонны. Мне показалось, что я где-то уже видел это место. Наверное, в каком-то альбоме по истории искусства.

Когда сзади меня раздался резкий, словно каркающий голос, я чуть не подпрыгнул от испуга и неожиданности:

— Что, парень, пришел воровать покой у мертвых?

Я оглянулся и увидел все того же уборщика, который словно жевал прилипший к губам окурок и смотрел на меня при этом с явным неодобрением. Я понял, что если мне не удастся чем-то отвлечь его, то серьезных проблем не избежать.

— Мне просто стало интересно, где была сделана эта фотография.

Маленький человечек недоверчиво посмотрел на меня снизу вверх. Затем он подошел к стенке колумбария, и стало ясно, что с этой точки фотография явно выпадет из поля его зрения. Тогда уборщик принес лестницу, которой, судя по всему, пользовался для того, чтобы убирать грязь и натирать до блеска могильные плиты на нишах в верхних рядах колумбария.

Он забрался на необходимую высоту и с важным видом объявил:

— Бывал я там. Лет десять назад, наверное. Такие монастыри знать полагается, если ты, конечно, считаешь себя человеком культурным. Ты вот, вместо того чтобы мазаться, как пугало, и людей пугать, взял бы да и съездил туда, посмотрел бы на шедевр архитектуры.

— А где находится этот монастырь?

— В Сант-Кугате.

Эта связь казалась мне очевидной. Алексия живет в Сант-Кугате, а ее перчатка долетела как раз до фотографии монастыря, находящегося именно в этом городке.

У меня не было сомнений в том, как интерпретировать это послание моего брата. Ответ на мой вопрос следовало искать в этом монастыре. Оказаться там мне нужно было как можно скорее.

Смыв макияж с лица в одном из баров неподалеку от кладбища, я наскоро позавтракал и поехал на метро на площадь Каталонии. Там я пересел на электричку, идущую через Сант-Кугат в район Автономного университета и дальше — в Сабадей.

Железная дорога проходила по местности, поросшей неожиданно буйной растительностью. Как только поезд вышел за линию городских кварталов Барселоны, за окнами потянулся совершенно идиллический сельский пейзаж с зелеными холмами и умытыми дождем маленькими деревнями. Я назвал бы такой ландшафт типичным, скорее, для австрийской глубинки. Как ему удалось сохраниться буквально в двух шагах от огромного грязного города, оставалось для меня нераскрытым секретом.

Четверть часа на электричке — и я уже в родном городке Алексии. Дождь шел по-прежнему. Проходя по центральным улицам Сант-Кугата в сторону знаменитого монастыря, я успел основательно промокнуть.

Когда-то я здесь уже бывал, но всего один раз и давно — еще в детстве. Нас тогда вывезли из школы целым классом на верховую прогулку, очевидно для того, чтобы привить вкус к верховой езде. Продумано это мероприятие было, судя по всему, плохо. Дело кончилось тем, что почти все дети перепугались и стали плакать. Мои одноклассники боялись, что лошади начнут брыкаться и сбросят их на землю. Стоило какой-нибудь из них заржать или даже просто громко фыркнуть, и малолетних всадников охватывала самая настоящая паника.

С того дня прошло много лет, и теперь Сант-Кугат казался мне совершенно незнакомым городом. Он действительно здорово изменился. За последнее время здесь, как и в Тейе, были построены новые, добротные и явно дорогие дома.

Дорога до главной церкви монастыря не заняла у меня много времени. Вскоре я оказался на площадке перед входом, а с фронтона на меня и на весь окружающий мир взирало огромное одинокое око витражной розетки. Позади церкви вздымалась к небу тысячелетняя башня-колокольня.

Я дважды обошел вокруг церковного кладбища, которое, как выяснилось, было гораздо больше по размеру, чем это могло показаться на первый взгляд. Дождь шел все сильнее, и я решил на время спрятаться под колоннадой монастыря. К моему немалому удивлению, за вход в эту жемчужину архитектуры денег не брали.

Мне показалось, что во всем дворе и под колоннадой нет ни души.

Сам не зная, что именно мне здесь нужно, я стал прогуливаться по крытой сводчатым потолком галерее. Из-под арок, образованных парными колоннами, я время от времени выглядывал в сад, поливаемый дождем, где когда-то фотографировались в день свадьбы двое счастливых, любящих друг друга людей.

Я уже почти завершил обход по периметру сада, как вдруг заметил у одной из ближайших колонн силуэт человека в капюшоне. Прислонившись спиной к каменному столбу, незнакомец читал какую-то очень толстую и явно тяжелую книгу. Я предположил, что это монах, живущий здесь, и в знак приветствия махнул ему рукой.

Чтобы посмотреть на меня, человек откинул капюшон, и его взгляд сверкнул в сумрачной монастырской галерее, как свет, посланный с неба высшими силами.

— Значит, ты все-таки меня нашел, — тихим, спокойным голосом произнесла Алексия.

У меня перехватило дыхание. Я молча поблагодарил Хулиана за то, что он привел меня сюда, к тому единственному человеку в этом мире, ради которого мне, быть может, еще и стоило жить.

— Это мое тайное убежище, — сказала Алексия. — Я часто прихожу сюда, чтобы почитать в тишине, — добавила она и сбросила с себя монашеский плащ с капюшоном.

Под ним на ней было лишь тонкое черное платье без рукавов. Правую руку Алексии, как обычно, до локтя закрывала длинная черная перчатка — точь-в-точь такая же, как та, что лежала у меня в кармане.

Я хотел было спросить, зачем она одевается так раскованно, я бы даже сказал, фривольно, когда приходит сюда, в монастырь? Впрочем, что-то мне подсказало, что лучше пока не задавать Алексии лишних вопросов, тем более таких провокационных.

Немного подумав, я решил коснуться более нейтральной темы.

— Разве ты сейчас не должна быть на занятиях?

Алексия изучающе посмотрела мне в глаза и ответила:

— Понятия не имею. А что, думаешь, должна?

С учетом того, что мы с нею встретились в этом монастыре после того, как я пообщался с собственным покойным братом, мой вопрос можно было смело назвать вершиной глупости и абсурда. Некоторое время мы с Алексией молча смотрели друг на друга. Я очень редко видел ее без белого грима, и сейчас с наслаждением разглядывал лицо и веснушки на скулах и щеках. Они просто сводили меня с ума.

Затем мой взгляд скользнул по обнаженным плечам и рукам, прикрытым лишь одной перчаткой.

— Замерзнешь и простудишься, — сказал я Алексии, — По-моему, настало время вернуть тебе кое-что.

Не без некоторого сожаления я достал из кармана перчатку, которая была со мной все это время, с того самого Рождества, которое, как мне теперь казалось, было очень-очень давно, наверное несколько веков назад.

— Надень ее мне на руку, — попросила меня Алексия. От волнения я с трудом смог исполнить эту просьбу. Лишь с третьей попытки мне удалось добиться того, чтобы пальцы Алексии попали в перчатку так, как нужно. Затем я медленно раскатал тонкую лайкру по ее руке, прямо как вторую кожу.

Когда это священнодействие было наконец-то завершено, Алексия положила руки мне на плечи, притянула меня к себе и поцеловала. Мир в этот миг замер.

Наше траурное путешествие подходило к концу. Сидя в поезде, мчавшемся по английским полям в сторону Лондона, я вспоминал лучшие мгновения этой прекрасной поездки, насыщенной открытиями, так или иначе связанными с потусторонним миром. Кроме того, это путешествие было озарено светом любви, проявлявшейся все ярче и взрослеющей на глазах.

Поначалу мы с Алексией решили не демонстрировать перед товарищами нахлынувшие на нас чувства, чтобы не разрушать такую замечательную компанию и не делить ее на пары. Когда же друзей поблизости не было, наступал черед бесконечных обещаний вечной любви, поцелуев и объятий. Я чувствовал себя на седьмом небе от счастья, Алексия тоже просто сияла. Тем не менее в ходе поездки постепенно становилось все более очевидным, что мы с Алексией не просто друзья-приятели. Роберт, человек деликатный и чуткий, без труда угадывал то, в чем даже мы с возлюбленной не всегда отдавали себе отчет. Лорена то и дело хмурилась и дулась, словно не одобряя те отношения, которые рано или поздно должны были открыться всем окружающим.

Несколько последних ночей мы с ребятами провели под открытым небом, и теперь Роберт с Лореной, сидевшие напротив меня, крепко спали в уютных креслах поезда. Других пассажиров, кроме нас, в купе не было.

Алексии не спалось. Она прижала щеку к оконному стеклу и рассеянно наблюдала за тем, как проносится мимо спокойный, чуть грустный, я бы даже сказал, унылый пейзаж юга Англии.

— Я люблю тебя, — прошептал я ей на ухо.

В качестве ответа губы Алексии изогнулись в едва заметной улыбке, что на нашем с нею тайном языке означало: «I loveyoutoo».

Я взял фотоаппарат Роберта, чтобы посмотреть на маленьком экранчике снимки, сделанные за время поездки.

Повосторгавшись красотой некрополей Генуи и Венеции, мы съездили в Рим, чтобы побывать на так называемом кладбище поэтов. В фотоаппарате сохранилось несколько снимков этого заросшего сада, в котором в восемнадцатом веке многие английские и немецкие литераторы завещали захоронить их останки.

Среди знаменитых писателей и поэтов, упокоившихся на протестантском участке этого кладбища, Роберт нашел и удачно сфотографировал могилу Джона Китса. Эпитафия на этой плите гласила: «Здесь покоится поэт, имя которого было написано на воде».

На следующей фотографии была запечатлена гробница Перси Шелли — другого романтика, женатого на Мэри Уолстонкрафт, создательнице «Франкенштейна», насколько известно, Шелли утонул во время путешествия на корабле, совершавшем круиз вдоль итальянского побережья. Его тело нашли на берегу и похоронили на излюбленном кладбище английских писателей.

Лорене удалось, как мы говорили, побрататься с этим романтиком, который был одним из ее кумиров, но только наполовину. Дело в том, что посреди ночи мы попались на глаза охраннику, совершавшему обход территории, и нам пришлось рвать когти. Несмотря на это неприятное происшествие, наша подруга на следующее утро заявила, что успела получить некий ответ от избранного ею покойника.

— Он предсказал мне что-то ужасное, — заявила Лорена.

— Что же именно? — поинтересовался у нее Роберт.

— Я пока не хотела бы рассказывать вам об этом. Вот вернемся домой, и я посвящу вас во все подробности, если предсказание не сбудется.

Больше мы на эту тему не заговаривали.

Я смотрел одну фотографию за другой, погружаясь мыслями то в прогулку по еврейскому кладбищу в Праге, то по окрестностям Пер-Лашез на окраине Парижа. У нас была мысль переночевать там на могиле Джима Моррисона, но это кладбище охранялось настолько тщательно, что нам пришлось смириться и провести ночь в ближайшем к нему парке. Вид этой могилы, заваленной банками из-под пива и окурками от косяков с марихуаной, произвел на меня сильное впечатление.

В путеводителе я прочитал о том, что лидер «Doors» побывал на этом кладбище за неделю до своей смерти, более того, он ясно выразил желание быть похороненным именно здесь. Пророчество сбылось, и последняя воля музыканта была исполнена после того, как он скончался от передозировки наркотиков в ванной своего гостиничного номера.

Эта могила пробуждала в среде поклонников Джима Моррисона такие бурные чувства, что за несколько лет самые преданные фанаты сумели украсть с гробницы четыре могильные плиты. В конце концов родители Джима поставили ему гораздо более скромный памятник, на котором по-гречески было начертано: «KataTonDaimonaEaytoy». Эти слова имеют разное значение в древнегреческом языке и его теперешнем варианте. Наш современник-грек прочтет эту фразу примерно так: «Посвящается божественному духу, присутствующему в нем». На древнегреческом эти же слова означают, скажем так, нечто иное: «Он сам создал своих собственных демонов».

Насколько это было возможно, я увеличил на маленьком мониторе эту надпись, которая приводила меня в восхищение. В этот момент Алексия оторвала взгляд от пейзажа за окном и положила голову мне на плечо.

Прямо перед нами сидели Лорена и Роберт. Лорена тяжело и шумно дышала, полулежа на коленях друга, парень же откинулся в кресле и спал с полуоткрытым ртом.

Я воспользовался этой ситуацией, чтобы спросить свою возлюбленную:

— Как ты думаешь, а они?.. Может быть, у них?..

— У них ничего не будет, — прошептала она мне на ухо. — Это просто невозможно.

— Не понимаю, почему так?

— Невозможно, и все. Лорена навсегда останется его лучшей подругой, но ничего такого между ними никогда не будет.

Вот тогда-то я наконец понял, что Роберт вовсе никакой не подкаблучник и не робкий ухажер. Все объяснялось гораздо проще. Девушки ему вообще не нравились.

В город, некогда называвшийся столицей мира, мы прибыли в субботу, ближе к вечеру. Так как до этого у нас несколько дней не было возможности даже принять душ, мысль о том, чтобы найти себе какое-нибудь пристанище с водопроводом и крышей над головой, вовсе не казалась нам кощунственной. Нужно было привести себя в человеческий вид перед тем, как отправляться на экскурсию в последний пункт нашей программы — кладбище Хайгейт.

Мы решили, что съездим туда на следующий день, в воскресенье, и переночуем прямо там, если все сложится нормально. Это должно было стать финальным аккордом нашего потрясающе интересного кладбищенского путешествия. Затем нам нужно было прямым ходом двигать на вокзал и садиться на поезд, потому что срок действия единых проездных билетов подходил к концу.

Устроились мы в хостеле «Пикадилли» — здании, битком набитым такими же, как мы, небогатыми туристами, находившемся, впрочем, действительно в двух шагах от знаменитой одноименной площади. За пятнадцать фунтов с каждого нам предоставили четыре койки в восьмиместной комнате и право пользования коммунальными удобствами. Выполнив все необходимые формальности и отдав должное душу, мы стали прикидывать, чем стоит заняться в наш первый лондонский вечер.

— Я с удовольствием сходила бы на «Призрак Оперы», — сказала Лорена, уже успевшая переодеться в свой лучший, если так можно выразиться, вечерний наряд. — Театр здесь совсем рядом. Я видела на афише, что есть билеты по двадцать фунтов.

У меня к тому времени оставалась на руках как раз примерно такая сумма, вот только этих денег мне должно было хватить на пару дней — до возвращения домой. Поэтому я поддержал идею Лорены, но предложил друзьям сходить в театр без меня. Я предпочел бы потратить этот вечер на прогулку по Сохо, затем вернулся бы в хостел, воспользовался бы его малолюдностью в субботний вечер, немного отдохнул бы и что-нибудь почитал.

— Я, наверное, сегодня не в форме для мюзикла, — сообщила нам Алексия. — Я устала, а эти спектакли обычно очень длинные. Впрочем, если честно, мне этот жанр никогда особо не нравился.

Роберт, как всегда, заботливый и тактичный, поспешил поддержать Лорену:

— А я, пожалуй, с тобой схожу. Если спектакль действительно идет на сцене уже двадцать пять лет, то это чего-нибудь да стоит.

Пробродив по центру Лондона несколько часов, мы с Алексией вернулись в хостел «Пикадилли» где-то в начале двенадцатого. Я умирал от усталости, но прекрасно видел, что Алексия страшно нервничает и из-за чего-то переживает. Что ее волновало — я не знал. При этом на обратном пути в хостел девушка несколько раз заходила в телефонные будки, при этом не считая нужным сказать мне, что происходит и кому она собирается звонить.

Я предположил, что речь идет о самой обыкновенной семейной ссоре — поругалась, наверное, из-за чего-то с родителями, — и не стал обращать внимание на несколько странное поведение подруги.

В хостеле нас ждал неприятный сюрприз. Четыре места на верхнем ярусе в нашей комнате оккупировали типичные английские хулиганы, явно приехавшие откуда-то из глубинки. Их кровати были превращены в склады с банками пива, которым они немедленно поспешили с нами поделиться. Развлекались эти ребята, надо сказать, весьма «интеллектуально». В тот момент, когда мы появились, они устроили соревнование по громкости рыгания. Дальше все шло в том же духе.

Мы завалились на свои кровати, лелея надежду на то, что попозже ребята уйдут веселиться куда-нибудь в другое место. Впрочем, вскоре нам стало понятно, что, по всей видимости, наши страдания продолжатся. В это время пабы уже закрывались, а парни явно не собирались ложиться спать, не опорожнив все имевшееся в их распоряжении пиво до последней банки.

Не слишком веря в успех этого предприятия, я все же попытался воззвать к их совести и здравому смыслу и попросил вести себя чуть потише. Результат моих скромных попыток навести в комнате хоть какой-то порядок оказался вполне предсказуемым. Меня освистали, осмеяли, а один из участников веселья свесился с верхней койки и погрозил мне кулаком.

Алексия не сдержалась и весьма эмоционально вмешалась в эту дискуссию, которая вот-вот грозила перейти в сеанс рукоприкладства. В ответ посыпались оскорбления, ребята, не стесняясь, стали демонстрировать нам самые неприличные жесты. Один из них спустился с кровати и нарочито медленно, с расстановкой произнося каждое слово — так, чтобы я обязательно понял весь глубокий смысл пожелания, сформулированного на его родном языке, — сказал:

— Слушай ты, скотина, проваливай обратно в свою гребаную страну и там устанавливай собственные порядки.

Из этой ситуации было три выхода. Первый состоял в том, чтобы поддаться на явную провокацию, следовательно, ввязаться в драку с заведомо проигрышным для себя финалом. Можно было пожаловаться администратору, что, впрочем, грозило схожими последствиями. Прежде чем дежурный отреагировал бы на мое заявление, нам с Алексией досталось бы здесь по полной.

Оставался еще один вариант: попытаться найти другое место для ночлега. Алексия выбрала именно эту возможность.

— Слушай, давай не будем тратить время на этих придурков. Есть у меня одна мысль. Я, кажется, знаю, куда мы сейчас пойдем.

На Пикадилли мы вышли уже в половине первого ночи. Алексия бодрым шагом тащила меня за собой к метро, где мы как раз успели на последний поезд.

— Куда едем-то? — спросил я ее. — Ночь ведь на дворе!

— В Кенсал-Грин, самое древнее из всех действующих британских кладбищ. Я думаю, что просочиться туда нам будет нетрудно.

Минут через двадцать или, быть может, чуть позже мы уже стояли перед воротами кладбища Викторианской эпохи. От него веяло каким-то запустением. Впрочем, скорее всего, это впечатление своим происхождением было обязано той дурной славе, которую этот район приобрел именно в последние годы.

Даже в путеводителе было сказано, что название «Кенсал-Грин» частенько мелькало в прессе в хронике криминальных происшествий. Порой здесь происходили самые настоящие перестрелки. Так, например, в ноябре 2001 года пятеро посетителей, сидевших на террасе одного из пабов в этом районе, получили тяжелые ранения, когда трое неизвестных в масках открыли беспорядочную стрельбу по заведению. Два года спустя неподалеку от этого места были найдены трупы семилетнего ребенка и его отца. Обоих убили выстрелами в голову. С тех пор цепочка насилия, совершавшегося в этом районе Лондона, не прерывалась.

В общем, данное место, несмотря на всю мою любовь к кладбищам, я никак не мог назвать безопасным, и ночевать здесь, с моей точки зрения, было бы по меньшей мере неразумно. Впрочем, учитывая тот факт, что метро уже закрылось, другого выхода у нас не оставалось.

Как и предполагала Алексия, на территорию кладбища мы проникли без особого труда. Один из секторов ограды был несколько ниже, чем все остальные. Алексия даже не забралась на него, а легко, по-кошачьи влетела на гребень стены. Оттуда она протянула мне руку, и с ее помощью я тоже сумел забраться на каменную стену. Мы огляделись и одновременно спрыгнули на дорожку, шедшую вдоль ограды. Дожди, постоянно идущие в Лондоне, превратили эту тропку в своего рода водосточную канавку.

Впрочем, в ту ночь над городом мертвых ярко светила почти полная луна. Было жарко, так что перспектива провести еще одну ночь на свежем воздухе нас с Алексией не пугала. Гораздо неприятнее было бы ночевать в полицейском участке, попадись мы сейчас на глазах охране, и еще хуже — повстречаться с местными вандалами, которые, как я читал в путеводителе, частенько заглядывали сюда по ночам.

Кладбище в этот час было пустынным и выглядело в лунном свете почти заброшенным. Это впечатление создавали поваленные могильные памятники, ставшие жертвами корней деревьев, растущих вокруг. Алексии всегда нравились подобные романтические пейзажи, и вид этого почти заброшенного погребального парка привел ее в полный восторг.

Мы прошли в глубь кладбища и в изумлении остановились перед участком, на котором почти не осталось целых захоронений. Могилы были вскрыты, а склепы и памятники практически полностью разрушены. Судя по густому плющу, покрывавшему эти руины, чудовищноенадругательство над гробницами произошло не в последнее время, а много лет назад.

— Я читала, что это кладбище сильно пострадало от немецких бомбардировок во время Второй мировой войны, — завороженно разглядывая развалины, произнесла Алексия. — Как ты думаешь, мы видим следы тех бомбежек?

— Вполне возможно. Только мне кажется странным, что родственники покойных не восстановили памятники или хотя бы не привели в порядок сами могилы.

— Может быть, у них просто никого не осталось?

— В каком смысле?

— Допустим, здесь были похоронены те, кто умер, не оставив наследников. В конце концов, во время войны всякое бывает. Порой люди погибают или пропадают целыми семьями.

Чтобы не попасться на глаза охране, мы старались держаться подальше от главных аллей кладбища и передвигались в основном по узким проходам между могилами, явно проигрывавшими сражение с сорняками и кустами, буйно растущими повсюду.

Убедившись в том, что забрались в самый глухой уголок этого города мертвых и что нас здесь, скорее всего, никто не увидит, мы выбрали себе в качестве ложа большую каменную плиту, поросшую мхом. Ничего иного, что походило бы на кровать, кладбище Кенсал-Грин предложить нам не могло.

— Мы, кстати, не накрасили себе лица, — заметил я.

— Нет, оставим это на завтра, — возразила Алексия, — Сегодня у меня нет ни малейшего желания брататься с покойниками, вне зависимости от того, кто лежит под этой плитой.

— Чего же тогда тебе хочется?

— Заняться любовью прямо здесь и сейчас.

Алексия жестом попросила меня подождать ее и скрылась из виду за ближайшим высоким памятником.

Восхищенный такой перспективой — столь далеко мы на кладбище еще никогда не заходили, — я весь горел от страсти. Дожидаясь Алексию, я поспешно разделся и сидел совершенно голый на могильной плите, мягкой от слоя мха, покрывавшего ее.

Чтобы хотя бы немного успокоиться, я попытался сосредоточиться на луне, висевшей почти в зените, и стал искать знакомые кратеры на ее поверхности. В серебристом свете моя кожа приобрела какой-то странный молочно-белесый оттенок.

Алексия вернулась к нашему ложу тоже обнаженной, тотчас же бросилась ко мне, осыпала ласками и поцелуями. Там, в этом саду смерти, мы и предались прекрасному танцу жизни.

Тихий, безветренный рассвет застал нас обнаженными, укрывшимися, как одеялом, моим пальто.

Вдалеке уже слышался шум проснувшегося большого города. Наступивший день был выходным, но многочисленные машины уже пробирались по бесконечному лабиринту лондонских улиц.

Обнимая Алексию, я подумал о том, что в эту ночь мы, наверное, познали нечто большее, чем просто единение наших тел. Наслаждаясь близостью с возлюбленной прямо на могильной плите, я обещал ей любить ее всегда — и при жизни, и после смерти.

Когда все закончилось, Алексия выразила мне практически те же самые чувства, но другими словами:

— Когда не стало моей сестры, я поняла, что и сама наполовину умерла. Но моя живая часть теперь воссоединилась с твоей — с той, которая уцелела после смерти твоего брата.

Алексия энергично потянулась и столкнула меня с могилы.

Я упал на траву, затем поднялся и решил, что раз уж мы все равно проснулись, то будет лучше одеться, чтобы в таком вот виде не попасться на глаза сотрудникам кладбища или первым посетителям. Затем я сходил за одеждой Алексии, которая к тому времени села в изящной позе на ту же плиту и больше всего теперь напоминала лесную фею с какого-нибудь романтического холста.

Мы уже совсем было собрались отправиться на поиски выхода, как вдруг моя возлюбленная остановилась и сказала:

— Хотелось бы знать, чья могила послужила нам сегодня ложем любви.

Ради Алексии я был готов на все, а уж содрать голыми руками ковер мха с плиты было для меня и вовсе сущим пустяком. Вскоре нашим взглядам предстали вырезанные на камне имя покойного, даты его рождения и смерти.

Выяснилось, что нас ждал весьма мрачный сюрприз.

Несмотря на то что и сама могила, и плита, лежавшая на ней, были достаточно большими, там, в глубине, покоился человек, проживший на этой земле всего один день.

Алексия с ужасом посмотрела на меня и воскликнула:

— Мы, оказывается, спали на могиле ребенка! Нет, даже не ребенка — младенца!

— Что в этом такого? — спросил я, чувствуя, что моя возлюбленная испугалась не на шутку.

— Я слышала про такое поверье. В общем, это к большому несчастью.

С нашими друзьями мы встретились только после обеда, пили чай в кафе на рынке Кандем и рассказывали, чем кончился вчерашний вечер в хостеле «Пикадилли».

Лорена очень рассердилась на нас.

— Что, трудно было послать нам эсэмэс и сообщить, где вы находитесь? Мы присоединились бы к вам.

По вполне очевидным причинам мы не собирались посвящать Лорену и Роберта в то, чем занимались на кладбище в Кенеал-Грин.

Я старательно подыскивал правильные слова, пытался погасить разгоравшуюся ссору, грозившую испортить всем нам конец такого замечательного путешествия.

— Мы просто подумали, что спектакль затянется надолго. Мюзиклы — они все такие. Потом вы наверняка захотели бы прогуляться по Сохо и где-нибудь посидеть.

— Так оно и было. Мы пошли в какой-то клуб и протанцевали до двух часов ночи. Но вы все равно могли бы предупредить, что вас дома не будет, и сообщить о том, куда отправились. Вернувшись в хостел, мы застали в комнате только храпящих орангутангов и, по правде говоря, здорово перепугались, не случилось ли с вами что-то плохое. Какого черта вас вообще понесло в Кенсал-Грин? И главное, если уж вы туда поехали, то чем занимались там без нас?

Было очевидно, что Лорену ничуть не волновала пропущенная экскурсия по старинному кладбищу. Гораздо больше ее занимало то, что могло произойти там между мной и Алексией.

— Ладно вам, хватит ругаться, — как всегда, примирительным голосом произнес Роберт. — Давайте лучше настроимся на умиротворяющий лад и эмоционально подготовимся к вечерней прогулке по одному из самых романтических, таинственных и зловещих некрополей Европы. Вы только представьте себе!.. На этом кладбище происходит действие одной из самых жутких сцен «Дракулы» Брэма Стокера! А сколько старых фильмов про графа-вампира было там снято — наверное, и не сосчитать.

Благоговение, с которым мы даже вслушивались в то, как звучит само название Хайгейтского кладбища, немного погасило пылавшие в нас эмоции, хотя нотки упрека по-прежнему слышались в голосе Лорены на протяжении всего вечера.

Ближе к закату мы выбрали себе наблюдательный пост на площади неподалеку от мощных, как у старинного замка, стен кладбища с готическими башенками по углам.

— Как будем входить? — поинтересовался я, — По-моему, этот бастион штурмом не возьмешь.

— С другой стороны стены гораздо ниже, — ответил Роберт. — Я думаю, там мы без особого труда через них перелезем. Только я подождал бы еще пару часов. Пусть охранники закончат вечерний обход.

— Я не против. Только чем мы до этого времени заниматься будем?

В ответ Роберт протянул мне небольшую брошюрку, как оказалось, целиком посвященную истории Хайгейтского кладбища. В желтом свете уличного фонаря я прочитал одну главу, рассказывающую об этом таинственном месте.

Стемнело. Роберт стоял у стены дома и смотрел в небо, на звезды. Лорена отдыхала, сидя на уличной скамейке.

— Слушай, а куда подевалась Алексия? — спросил я ее.

— Красится, — недовольно ответила Лорена, махнув рукой в сторону ближайшего общественного туалета. — Потом мы пойдем.

Я вернулся к чтению.

Мы по очереди провели над собой ритуал обретения бледности и все вместе направились к той части кладбищенской стены, которую Роберт назвал самой слабой точкой в обороне этой крепости. Время шло к полуночи, и в окрестностях кладбища не было ни души.

Пока мы искали место, где можно было бы перебраться через стену, произошли два события, странные и вместе с тем пугающие, понять суть и подлинный смысл которых я сумел далеко не сразу.

Во-первых, во время поиска нужного участка стены я вдруг почувствовал, как у меня в кармане завибрировал телефон. Судя по короткому сигналу, мне прислали эсэмэс-сообщение. Первым делом я, естественно, предположил, что пишет отец. Впрочем, не в его обыкновении было связываться со мной в столь поздний час. Оказалось же, что сообщение было отправлено мне совершенно другим человеком — тем, с кем я не связывался ни по почте, ни по телефону уже больше месяца.

Я, по правде говоря, вовсе не обрадовался, получив от Альбы такое признание:

Мы даже не заметили, как плотная пелена туч закрыла от нас луну и звезды. В качестве источника света мы теперь располагали лишь фонариком Роберта. С его помощью нам предстояло найти обратный путь к выходу с кладбища. Мы просто предположили, что являемся здесь не единственными живыми душами, а потому сразу же отбросили мысль о том, чтобы переночевать среди этих могил и встретить рассвет на Хайгейтском кладбище. Единственной нашей целью на данный момент было найти выход. Мы старались идти обратно той же дорогой, но туман, сгустившийся над Хайгейтом, совсем запутал нас, и в какой-то момент мы поняли, что заблудились. В тумане от фонарика толку было мало, и пробираться приходилось практически на ощупь.

— Слушай, а ты уверен, что за нами действительно кто-то следит? — шепотом спросил я Роберта, стараясь ступать за ним след в след и не спотыкаться о могильные плиты.

— Я видел, как какая-то тень промелькнула в кустах, но не уверен, что это человек, — ответил он.

— Может быть, какое-нибудь животное? — предположил я.

— Мне кажется, что нет. Это что-то иное. Подожди, тихо!

Мы замерли как вкопанные, поняв при этом, что стоим на берегу маленького заболоченного пруда с дурно пахнущей гнилой водой. Похоже, Роберт оказался прав. С той стороны, откуда мы с ним пришли, до моего слуха донесся звук торопливых шагов. Между прочим, Лорена и Алексия двигались впереди нас, на расстоянии, наверное, нескольких метров.

— Пойдем. Сейчас самое важное — держаться вместе, — сказал я Роберту и потянул его за собой, — Рано или поздно мы отсюда выберемся, главное, чтобы никто не потерялся.

Мы ускорили шаг, но не прошло и минуты, как нам обоим стало понятно, что девчонок мы потеряли. Мы попробовали окликнуть их, но, судя по всему, тот самый туман, который скрывал от нас путь к выходу, глушил и звуковые волны. В этом густом влажном воздухе мой крик звучал как приглушенный гул голосов за толстой стеной.

Я достал из кармана мобильный телефон, но выяснилось, что здесь, на территории кладбища, нет связи.

Изо всех сил стараясь не поддаться накатывающей волне паники, мы с Робертом зачем-то пригнулись и одним броском добежали до какой-то высокой стены. Судя по всему, она ограничивала кладбище, в темноте и тумане мы вышли к ней.

Роберт запрокинул голову и внимательно оглядел стену. Мне сразу показалось, что перебраться через нее у нас не получится, и его выводы лишь подтвердили мои интуитивные подозрения.

— Невозможно, — сказал Роберт, — Слишком высоко, и зацепиться совершенно не за что.

— Лично я не собираюсь уходить отсюда, — гордо заявил я, — Лезь один, если хочешь. Я без девчонок никуда не пойду.

— Я, в общем-то, тоже не собирался, — перебил меня Роберт. — Просто пытался понять, могли ли они уже перелезть через ограду и ждать нас там, снаружи. Я заметил, что Алексия явно чего-то очень боится. Никогда ее такой не видел. Теперь мы хотя бы уверены в том, что девчонки где-то здесь. Через стену в этом месте они не смогли бы перебраться.

Совершенно сбитые с толку, мы замолчали и стали прислушиваться, надеясь на то, что нам удастся услышать звук шагов или голоса наших подруг. Все напрасно. Над кладбищем висела тишина, густая и плотная, как окутавший его туман.

— Нельзя здесь больше оставаться, — сказал Роберт, вытирая пот со лба. — Особенно учитывая тот факт, что где-нибудь за ближайшей могилой может прятаться какой-нибудь псих. Выбраться с кладбища сейчас можно только одним способом. Нужно идти вдоль стены и смотреть, нет ли места, где через нее можно перелезть. Предлагаю разделиться и пойти в разные стороны. По ходу дела будем звать девчонок. Тот, кто найдет их, бегом возвращается обратно и зовет второго. Соберемся вместе, тогда и будем думать, что делать дальше.

Задумка Роберта не была образцом гениального тактического решения, но предложить что-нибудь лучшее я не мог. Мы пожали друг другу руки, пожелали удачи, сделали буквально по два шага в разные стороны — и пропали в тумане.

Я шел, прижимаясь к кладбищенской ограде, и то и дело выкрикивал во весь голос имена Алексии и Лорены. Если Роберт был прав и здесь, на Хайгейтском кладбище, действительно спрятался какой-нибудь безумец, то эти крики непременно должны были привлечь его внимание ко мне. Впрочем, я готов был идти на любой риск, лишь бы поскорее найти свою напуганную возлюбленную.

Пробираясь вдоль ограды практически на ощупь, я постепенно стал понимать, что периметр кладбища представляет собой не отрезки прямых, а причудливо извивающиеся, весьма замысловатые линии. Очередной изгиб стены вывел меня на круговую аллею, на которой располагались подземные гробницы-катакомбы. Входы в них были построены в форме стилизованных древнегреческих храмов.

Я вконец запутался и заблудился, к тому же вспомнил, что гробы с покойниками взрывались в основном именно в усыпальницах такого типа. Разумеется, бодрости духа эти воспоминания мне не прибавили. Затем я услышал звук куда более страшный, чем любой взрыв. У меня волосы встали дыбом, когда я услышал этот протяжный девичий крик.

Он раздавался где-то совсем рядом.

Почти обезумев, я бросился бежать в том направлении, откуда доносился голос, поочередно выкрикивая имя то одной, то другой пропавшей девчонки. Ответа не было. Именно в это время легкий дождь понемногу стал рассеивать висевший над кладбищем туман.

В какой-то момент сизая пелена как-то разом спала.

Вот тут-то я ее и увидел. Алексия, явно перепуганная, неподвижно сидела на какой-то могиле, чуть поодаль от меня. Я бросился бежать к ней, не понимая, почему она не хочет сделать хотя бы шаг мне навстречу. В чуть рассеявшейся темноте ее бледное лицо звало меня к себе, помогало ориентироваться во мгле не хуже маяка.

Я уже чувствовал себя на седьмом небе от счастья, думал, что наконец-то нашел ее и теперь нам ничего не страшно. Я подбежал к Алексии, крепко обнял ее и вдруг почувствовал, как внезапно потяжелевшее стройное тело моей возлюбленной выскальзывает у меня из рук и падает на землю. В следующую секунду я с ужасом увидел рукоять ножа, торчавшую у нее между лопаток.

— Господи, да что же это творится! — простонал я, опускаясь перед Алексией на колени.

У нее изо рта забил фонтан горячей крови.

Алексия была мертва.

О том, что происходило в следующие несколько часов, у меня остались лишь смутные обрывочные воспоминания.

В какой-то момент я потерял сознание. Последнее, что мне запомнилось перед этим, — вкус крови Алексии на моих губах, который я почувствовал, целуя ее остывающее тело.

Следующая картина, сохранившаяся в моей памяти, возвращает меня в машину «скорой помощи», где я лежу на носилках весь в крови, пролитой не мною, а человеком гораздо более дорогим для меня, чем я сам. Я помню, как закричал и продолжал стонать и вопить до тех пор, пока укол успокоительного не вернул меня в ту пустоту и мглу, откуда я не хотел бы вновь возвращаться в этот мир.

Я стал свидетелем смерти возлюбленной, осознал это в полубреду, очнувшись в машине, но не это оказалось для меня самым страшным. Оно ждало меня впереди. Чудовищным, непереносимым кошмаром обернулось для меня пробуждение спустя несколько часов, уже при свете дня.

Очнулся я в больничной палате, и сидевшая рядом медсестра тотчас же протянула мне стакан с апельсиновым соком. Все как в той песне, которую я слушал целую зиму. Вот только когда это было, в каком году? Мне казалось, что очень давно. Медсестра спросила, хорошо ли я спал, но я не смог ей ничего ответить.

Мой разум был просто раздавлен осознанием того, что мир без Алексии станет для меня теперь не пустым серым пространством, а настоящим адом.

Появление в палате строгого мужчины в костюме на время вырвало меня из этого мрачного полубеспамятства. Несмотря на то что формы на посетителе не было, я сразу понял, что он из полиции, пришел, естественно, для того, чтобы допросить меня. Этого следователя явно назначили вести именно наше дело по той простой причине, что он отлично говорил по-испански. У меня в тот момент не было ни малейшего желания проявлять по отношению к нему вежливость и любезность.

— По-моему, нет смысла желать тебе «доброго дня», — сказал следователь, — Мы с тобой прекрасно понимаем, что ничего доброго он нам не принес. Нам известно, что погибла шестнадцатилетняя девушка, разбита жизнь целой семьи — ее родителей и других родственников. В мои обязанности входит выяснение всех обстоятельств случившегося. Я должен прояснить степень ответственности каждого из вас за то, что случилось, степень участия в этом преступлении.

Я с изумлением посмотрел на следователя. То есть как? Я не только потерял единственного близкого человека, последнее звено, связывавшее меня с этой жизнью, но еще и оказался в роли подозреваемого?

— Любой из вас троих мог совершить убийство, но все улики свидетельствуют о том, что именно ты оказался рядом с трупом, более того, твои отпечатки пальцев обнаружены на рукоятке ножа. Так что помимо чистосердечного признания я хотел бы получить информацию о том, какова была роль твоих приятелей в этом чудовищном ритуальном убийстве.

Услышанное настолько потрясло меня, что на какое-то мгновение я даже обрел способность рассуждать и логично формулировать свои мысли:

— Отпечатки моих пальцев на рукоятке ножа остались после того, как я в ужасе пытался вытащить его из спины Алексии. Что же касается остальных, то это ее лучшие друзья. У них не было никаких причин желать ей смерти.

Едва я договорил эту фразу, как у меня на глаза навернулись слезы. Я замолчал, чтобы не разрыдаться при этом неприятном человеке. Следователь молча, не изменившись в лице, протянул мне бумажный носовой платок. Я понял, что он воспринимает мою реакцию на происходящее как спектакль, разыгрываемый убийцей, считает делом профессиональной чести разобраться в хитросплетениях моей драматургии и, разумеется, собирается вывести меня на чистую воду.

Для того чтобы сбить с него спесь и заставить по-новому посмотреть на случившееся, я сказал:

— Там, на кладбище, был кто-то еще. Почувствовав, что за нами кто-то крадется, мы испугались и побежали прочь. Ничего удивительного в том, что в темноте мы заблудились и отстали друг от друга. Это была самая страшная наша ошибка. Не разделились бы мы, не разбежались бы в разные стороны — ничего бы не произошло. А так мы потеряли друг друга из виду в темноте и тумане. Потом…

— Что потом?

Я замолчал. Зато следователь, как оказалось, заготовил по мою душу целый список вопросов.

— Ладно, все, что ты рассказываешь, — это, конечно, замечательно, — так же бесстрастно сказал он. — Есть только одна маленькая деталь, о которой ты почему-то не стал упоминать. Так вот, давай расставим все по своим местам: Хайгейтское кладбище закрывается в четыре часа дня. Теперь скажи мне, ради чего вы пришли туда глухой ночью, что вам там было нужно? Я прекрасно понимаю, что ты сейчас плохо себя чувствуешь, поэтому сам расскажу, как все было. Тебе останется только сказать, прав я или нет. Результатов анализов у меня пока на руках нет, но что-то мне подсказывает, что вы принимали что-нибудь крепкое или сильнодействующее для того, чтобы было веселее играть в фильм ужасов наяву. Хайгейт — место известное, но при этом опасное, заслуженно пользующееся дурной славой. Я не говорю о реальных преступлениях, совершавшихся здесь, но всяких историй про вампиров и оборотней, действие которых разворачивается именно за этой кладбищенской оградой, написано и снято столько, что не сосчитаешь. Опасаясь за свои шкуры, вы и взяли с собой нож. Просто так, на всякий случай. Вот только игра пошла не по тому сравнительно безобидному сценарию, который вы для себя наметили, сюжет вышел из-под контроля, в результате бедная девочка получила удар ножом в спину. Что скажешь?.. Я прав?

Отвечать ему я не стал.

Допросы продолжались весь понедельник до позднего вечера. В конце концов, устав отвечать на одни и те же вопросы, я решил, что больше не пророню ни слова.

Во вторник врачи сказали, что в дальнейшем пребывании в больнице я не нуждаюсь. К моему удивлению, меня посадили в полицейский фургон, где уже находились мои товарищи. Лорена, вся в слезах, бросилась ко мне навстречу, Роберт не шевелился, погруженный в свои мысли.

С нами в машине ехал знакомый следователь. Как ни странно, на этот раз он мне показался человеком не злым и даже в чем-то симпатичным. Полицейский даже представился нам — звали его не то Моррис, не то как-то похоже.

Некоторое время он просто загадочно улыбался, а затем вдруг огорошил нас действительно неожиданной новостью, хорошей для всех нас, может быть, даже спасительной для моих друзей, но не способной выцарапать меня из бездны отчаяния:

— Ребята, спешу вас обрадовать, что с сегодняшнего дня вы больше не подозреваемые. Я, конечно, не должен был этого говорить, потому что на данный момент процессуальное решение передано для ознакомления только нам, сотрудникам полиции. Но я почему-то думаю, что вам от этого будет легче, учитывая, что обвиняли вас в убийстве подруги. Подозрения же с вас снимаются в силу того, что в деле появились новые улики. Мы нашли на кладбище следы еще одного человека. Так что той ночью в Хайгейте вас действительно было не четверо, а пятеро. Более того, отпечатки этого неизвестного были обнаружены на ноже вместе с пальчиками вот этого парня, который схватился за рукоятку уже после того, как преступление было совершено.

С этими словами он по-отечески положил мне руку на плечо.

Слабый, едва заметный огонек жизни вновь затеплился внутри меня. Нет, я по-прежнему был готов умереть в любую секунду и даже обрадовался бы, случись это со мной прямо сейчас. С другой стороны, в моем существовании в этом мире появился какой-то смысл. Каждую секунду жизни я был намерен потратить на то, чтобы разыскать убийцу Алексии где угодно, хоть на другом конце света.

Лорена вытерла слезы и спросила:

— Если нас больше не подозревают в убийстве, то зачем и куда вы нас везете?

— Мы едем в Хайгейт. Я понимаю, что вам это будет тяжело, но вынужден привлечь вас к расследованию как главных свидетелей случившегося. Я хочу, чтобы вы во всех подробностях воспроизвели передо мной каждый шаг, любое ваше движение, все, что делали там, на кладбище, в ночь с воскресенья на понедельник. Это позволит нам проследить перемещения убийцы и, быть может, понять логику его поступков. Вполне возможно, что именно ваши показания станут самой важной информацией, которая поможет нам задержать преступника.

От одной мысли о том, что мне придется вернуться к могиле, на которой я в последний раз обнял умирающую Алексию, мне стало дурно. Меня тошнило, руки и лицо покрылись холодным потом, я чуть не упал в обморок.

— А что потом? — спросила Лорена, продолжая всхлипывать и шмыгать носом.

— Сегодня днем приезжают ваши родители. Сами понимаете, то, что произошло, заставило их изрядно переволноваться. Домой вы поедете вместе с ними. Только учтите, что при необходимости вас могут снова вызвать в полицию для дачи показаний. Более того, при крайней необходимости мы будем вынуждены даже обратиться с запросом о возможности вашего приезда сюда для участия в каких-то следственных действиях.

Роберт не вмешивался в разговор и вообще сидел с таким видом, словно не слушал, о чем мы говорим. Я подумал, что он по-прежнему находится в состоянии, близком к ступору, либо думает о чем-то важном и старается отвлечься от того, что происходит вокруг, чтобы не сбиться с мысли.

Неожиданно машина резко затормозила, и через приоткрытые окна до нас донеслись какие-то крики. Я непроизвольно посмотрел вперед и увидел, что улица, по которой мы ехали, перекрыта толпой людей с плакатами в руках.

— Какого хрена?.. — недовольно произнес водитель, но и эта фраза осталась незаконченной.

Из задних рядов толпы в лобовое стекло нашей машины швырнули какой-то тяжелый предмет. Стекло тотчас покрылось сетью мелких трещин.

Следователь поправил висевшую на поясе кобуру и приказным тоном сказал нам:

— От меня не отходить. Похоже, что мы напоролись на какую-то демонстрацию, к тому же не самую мирную.

В следующую секунду он резким движением распахнул боковую дверь и жестом показал, чтобы мы шли за ним.

Я увидел, что узкая улица от одного тротуара до другого перекрыта группой людей в рабочих комбинезонах. Их было человек пятьдесят, не меньше. Демонстранты что-то синхронно выкрикивали и грозно размахивали плакатами, которые держали в руках. Мне, в общем-то, было не до того, чтобы разбираться в деталях происходящего, но, по-моему, они протестовали по поводу закрытия своего предприятия или значительного сокращения числа рабочих мест.

Я увидел, как в нескольких шагах перед нами кто-то из водителей, точно так же, как и мы, вынужденный остановиться перед манифестантами, с угрожающим видом взял на изготовку толстый железный прут — по-моему, кусок арматуры — и подошел к ним.

С этой секунды события начали развиваться очень быстро. К тому месту, где было перекрыто движение, сверкая проблесковыми маячками, подъехали два полицейских фургона. Это вызвало у манифестантов настоящий взрыв возмущения. В представителей власти полетели бутылки и камни.

Напряжение достигло высшей точки. Двери фургонов резко распахнулись, и на проезжей части шеренгой выстроились полицейские из спецподразделения по подавлению массовых беспорядков.

Их натиск заставил нарушителей общественного порядка податься назад, прямо к нам. Буквально в считанные секунды толпа разметала нас по всей улице, и мы потеряли из виду следователя. Поток людей несся вместе с нами по улице под аккомпанемент автомобильных клаксонов.

Когда прямо на наших глазах какой-то водитель выскочил из машины и изо всех сил ударил одного из манифестантов кулаком по лицу, Роберт словно очнулся, схватил Лорену и меня за руки и потащил в какой-то не то переулок, не то просто проход между домами. По всей видимости, он решил вытащить друзей из этой заварухи во что бы то ни стало.

— Здесь нас тоже в покое не оставят, — попыталась протестовать Лорена, — Давайте лучше попробуем прорваться обратно к фургону.

— Судя по тому, что здесь творится, у полицейских и своих забот хватит, — возразил Роберт. — Следователю сейчас тоже не до нас. Пускай разбирается с демонстрацией, а через пару часов мы сами явимся в комиссариат и объясним, что были вынуждены спрятаться где-то в тихом месте и ждать, пока на улице все не успокоится.

— Какие два часа, о чем ты? — переспросил я, — Что ты собираешься делать здесь столько времени?

Роберт сунул мне под нос свой мобильный телефон и сказал:

— Мне тут эсэмэс прислали с одним адресочком. Номер отправителя, естественно, не определился.

Мы с Лореной одновременно нагнулись к маленькому экранчику и увидели адрес — улицу и дом, по которому располагалось нечто, называвшееся по-английски IsleofDogs, то есть Собачий квартал.

— Это в районе порта и доков. Насколько мне известно, территория если не заброшенная, то уж точно малолюдная. Похоже, кто-то пытается с нами связаться.

— Думаешь, нам хотят что-то рассказать?.. — Я замолк.

— Вполне вероятно. Может быть, кто-то хочет навести нас на след. Похоже, эта демонстрация нам пришлась как нельзя кстати. Не зря говорят, что в любом хаосе есть какой-то скрытый порядок и смысл. Ладно, посмотрим, куда нас все это заведет и чем закончится.

Основную часть пути мы проехали на метро, затем поймали такси, заплатить за которое вызвался Роберт. Шофер довольно быстро доставил нас на то место, адрес которого был указан в анонимном сообщении.

Мы действительно оказались в портовом квартале, почти полностью застроенном новыми жилыми многоэтажными домами и высоченными офисными центрами, почти небоскребами. Тем не менее, поплутав по району, таксист остановил машину перед каким-то старым и на первый взгляд давно заброшенным ангаром. Дверь в это странное и, я бы даже сказал, подозрительное сооружение была открыта.

Мы осторожно вошли в помещение, оказавшееся огромным, абсолютно пустым складом. В воздухе пахло пылью и кошачьей мочой. Все указывало на то, что здание давно никем по-настоящему не использовалось.

— Что теперь? — спросил я, из последних сил борясь с убийственной головной болью.

Лорена махнула рукой в сторону винтовой лестницы, расположенной в одном из углов склада и ведущей на второй этаж.

Мы поднялись по ступенькам и оказались в небольшом кабинете, окно которого выходило прямо на Темзу. За ним обнаружился небольшой решетчатый балкончик, через который проходила металлическая пожарная лестница.

— Похоже, здесь кто-то живет, — сказал Роберт, прикрывая оконную раму.

Рядом с балконом мы увидели довольно приличный матрас, а на нем — одеяло и нераспечатанную бутылку с водой.

— Наверное, какой-нибудь бродяга, — предположила Лорена, — Думаешь, это он отправил тебе сообщение?

— Нет, это, наверное, какая-то ошибка.

Пока они говорили, я понял, что просто не в состоянии терпеть дикую мигрень.

С трудом шевеля языком, я произнес:

— Ребята, что-то мне совсем нехорошо. Ощущение такое, что голова сейчас расколется. Я должен немного полежать.

— Хорошо, побудь здесь, — предложил Роберт. — Отдохни, постарайся прийти в себя. Мы пока сделаем кружок здесь по округе и примерно через час зайдем за тобой.

Они пошли вниз по лестнице, и я услышал, как Лорена спросила Роберта:

— Как думаешь, полиция нас уже ищет?

— Само собой, — ответил он.

Мне было так плохо, что я не раздумывая опустился на матрас, принадлежавший какому-то незнакомому мне бродяге. Более того, не слишком понимая, что делаю, я открыл бутылку с водой и пару раз отхлебнул из нее. Затем мои глаза сами собой закрылись, но, прежде чем отключиться, я воспользовался тем, что рядом никого нет, и расплакался в полный голос.

Проснулся я оттого, что по крыше склада забарабанили первые капли вновь начавшегося дождя. Бросив взгляд на телефон, я понял, что прошло уже больше полутора часов, а моих друзей все не было. Не вставая с матраса, я посмотрел на окно, покрывшееся снаружи слоем влаги, поднимавшейся с Темзы. Небольшой навес над балконом не позволял каплям дождя бить в стекло.

В этот момент произошло то, от чего у меня внутри все похолодело от ужаса.

Прямо на моих глазах кто-то, оставшийся для меня невидимым, пальцем вывел на влажном стекле одно слово:

Сентябрь и октябрь прошли без особых событий.

После того как отцу пришлось лететь в Лондон и забирать меня оттуда, я жил в режиме жесткого ограничения свободы, практически под домашним арестом. Отец лично проверял, посещаю ли я все занятия, и внимательно отслеживал каждый мой выход из дома. Мне было строго приказано никогда больше не встречаться с Лореной и Робертом, которых отец считал виноватыми в том, что именно под их влиянием я пустился в эту дурацкую авантюру, закончившуюся страшной смертью моей возлюбленной.

— Слушай, через три дня у меня день рождения. Мне исполняется семнадцать лет, — напомнил я отцу, — Еще год, и ты уже не сможешь мною командовать.

С этими словами я заперся в своей комнате и поставил музыку на полную громкость, чтобы отец сразу же понял всю бесполезность любых попыток поговорить со мной через дверь.

В динамиках мощно звучала Пятая симфония Малера, я же лежал на кровати и вспоминал день за днем все то, что случилось со мной с момента возвращения в Тейю. Не могу не признать, что эти дни казались мне абсолютно одинаковыми, похожими друг на друга как две капли воды.

Поначалу я совершенно ничего не ел и за первые две недели после смерти Алексии похудел на шесть килограммов. Еда просто не лезла мне в горло. Врачи уже готовы были поставить мне диагноз «анорексия», и отец потребовал, чтобы я раз в неделю ездил в Барселону к психологу.

Таковым оказалась очень приветливая и деликатная женщина, которая совершенно не настаивала на том, чтобы я рассказывал ей о своих проблемах. Она показывала книги, которые написала в соавторстве с мужем, в основном антологии детских сказок. Я из вежливости рассматривал цветные иллюстрации, но на душе у меня от этого светлее не становилось.

— Не держи в себе боль и эмоции, — как-то раз посоветовала мне она. — Если хочется плакать — плачь, можешь даже кричать. Понимаешь, горе и печаль — они как нефть, конечны и невозобновимы. В один прекрасный день то и другое иссякнет, и тебе придется искать иной источник энергии для того, чтобы поддерживать свое существование.

Я слушал ее и толком не понимал, о чем она говорит. Душой и мыслями я был бесконечно далек как от ее консультаций, так и от каких бы то ни было надежд на спокойное, умиротворенное существование.

Тем не менее в этих визитах к психологу был и один положительный момент. Врач категорически не рекомендовала отцу отправлять меня в Америку, если я сам этого не хочу. Свое решение она объяснила так: я, с ее точки зрения, по-прежнему находился под эмоциональным воздействием того, что мне пришлось пережить. Если вырвать меня из привычного маленького мирка, в котором я последние годы существовал, то можно было спровоцировать у меня настоящую, уже клиническую депрессию.

На самом деле мое состояние не слишком отличалось от того, какого так опасалась психолог. Я действительно был страшно подавлен и близок к помешательству. Я возвращался с занятий домой, закрывался в своей комнате, но больше не слушал кассету, подаренную Алексией. Мне было достаточно увидеть футляр, название альбома «NightShift», написанное ее рукой, и из моих глаз сплошным потоком непроизвольно текли слезы.

То же самое происходило, когда я брал в руки сердечко, сплетенное из волос Алексии.

Я вновь стал слушать и читать классику. Как-то раз, поставив диск с «Адажиетто» Малера — произведением, получившим всемирную известность, после того как оно было включено в фонограмму фильма «Смерть в Венеции», — я взял с полки томик стихов Эдгара Аллана По. Книгу я открыл на давно заложенной странице с моим любимым произведением этого поэта. Речь в нем идет о говорящем вороне, который появляется в комнате юноши, оплакивающего смерть возлюбленной. Начало произведения звучит несколько высокопарно и напыщенно.

С этого места несчастный влюбленный начинает задавать вопрос за вопросом невесть откуда взявшейся говорящей птице. На все обращения ворон отвечает практически одними и теми же словами. Юноша хочет узнать, обнимет ли он когда-нибудь вновь красавицу, пленившую его сердце, пусть даже это случится на небесах, после того как подойдет к концу его унылое, полное печали земное существование.

На этот вопрос ворон отвечает коротко и ясно: «Больше никогда». В конце произведения несчастный молодой человек вынужден признаться себе в том, что, по всей видимости, тень печали уже не сойдет с чела, в его жизни никогда больше не будет светлых дней.

Я закрыл книгу и посмотрел в окно. На улице в этот ноябрьский вечер было сыро и холодно. Оконные стекла начали запотевать.

С тех пор как я в последний раз увидел божественное лицо Алексии в окне лондонского портового склада, прошло уже три месяца. Я надеялся на то, что с наступлением холодов эта мятущаяся душа станет хотя бы время от времени возвращаться туда, где прошла земная часть ее жизни. Впрочем, что-то мне подсказывало, что жду и надеюсь я напрасно.

Говорят, когда человек умирает, его душа три дня остается где-то неподалеку, покойный словно прощается со своими близкими. Алексия рассталась со мной там, в Собачьем квартале. Более того, она явно пыталась мне что-то сказать, но смысл ее послания остался для меня нераскрытой тайной.

Я с тоской смотрел на побелевшее оконное стекло. Когда отзвучали последние аккорды Малера, я в отчаянии спросил вещего ворона, сидевшего в моем сознании: «Неужели больше никогда?»

Мой день рождения выпал на четверг. К этой дате я подошел действительно на грани нервного кризиса Я осознал всю тяжесть своего психического состояния с самого утра, еще на первой лекции. Преподавательница философии решила, что ее слова будут нам понятнее, если она напишет на доске несколько принципиально важных цитат из произведений Канта. Я смотрел на эти строчки, и вдруг цепочки букв, выведенных мелом, стали рассыпаться прямо у меня на глазах. Так древние окаменевшие змеи превращаются в прах от одного лишь прикосновения.

Выполняя настойчивые требования отца, я в последнее время старательно запихивал в себя и обед, и ужин. Несмотря на это, вот уже несколько дней я чувствовал себя совсем больным и слабым, даже с утра с трудом держался на ногах. Часть вины за это, несомненно, лежала на мучившей меня бессоннице. Порой я не мог забыться почти до рассвета, а когда проваливался в сон, меня, вплоть до минуты пробуждения, мучили чудовищные кошмары. В них я раз за разом возвращался на Хайгейтское кладбище.

Говорят, что повторяющиеся сны — это своего рода сигнал, исходящий из подсознания, требующий от человека выполнить то или иное важное дело. Если это действительно так, то мой внутренний гид и диспетчер явно считал необходимым, чтобы я съездил на место преступления. Увы, для того чтобы выполнить это настойчивое пожелание, мне пришлось бы в буквальном смысле убежать из дома.

Кроме того, моя бессонница не ограничивалась невозможностью забыться с вечера и мучительными кошмарами в короткие часы отдыха. Я давно заметил, что каждую ночь неизменно просыпаюсь в одно и то же время, после чего уже не могу уснуть вплоть до того часа, на который у меня обычно поставлен будильник. Делать что-либо здравое и полезное в эти бессонные ночи я не мог. Мне оставалось только лежать, думая о чем-то своем и впадая время от времени в забытье, близкое к бреду. Из этого состояния меня обычно выводил стук в дверь и голос отца, звавшего завтракать.

Обо всем этом я размышлял, сидя за столом и наблюдая за тем, как классная доска прямо на моих глазах превращается в неспокойное море, а преподавательница — в какое-то смазанное пятно, больше всего напоминающее неведомое фантастическое существо-тотем. Этот расплывчатый мир, раскрашенный в какие-то странные цвета, стал раскручиваться вокруг меня как карусель. На моем лбу и затылке выступил холодный пот. Мне стало трудно сохранять равновесие, несмотря на то что я не стоял, а сидел. Голос преподавательницы доносился до меня откуда-то издалека, словно какое-то приглушенное неразборчивое бормотание.

Я был на грани обморока.

Я смутно помню, как моя голова не смогла больше держаться на шее, стала запрокидываться назад, и вдруг в этот момент чья-то легкая прохладная ладонь легла на мою руку.

Это прикосновение сыграло роль якоря, не позволившего сознанию покинуть меня. Я вздрогнул и постарался сесть прямо. Зрение постепенно возвращалось ко мне. Я кое-как сумел разглядеть и узнать сначала руку Альбы, а затем и ее ясные голубые глаза. В тот момент они смотрели на меня с нескрываемым беспокойством.

— Ничего-ничего, все нормально, — сказал я, не дожидаясь, пока Альба начнет меня расспрашивать.

Постепенно мир вокруг меня приобретал привычные очертания.

Альба, все так же держа меня за руку, положила другую ладонь мне на лоб и через мгновение сказала:

— Да ты весь горишь.

Несомненно, лучше всего в ответ на эти слова было бы промямлить что-то вроде: «Да я уже давно горю в аду», но так получилось, что мне не дали поупражняться в мрачном остроумии.

Преподавательница строго посмотрела на меня и громко, на весь класс, заявила:

— Похоже, что сегодня Кристиану есть чем заняться помимо философии. Я так понимаю, по этому предмету ты уже все знаешь.

Я промолчал.

— Если так, то, может быть, ты соизволишь объяснить одноклассникам, что имел в виду Кант, когда говорил о нравственном законе? — продолжила раздраженную речь учительница.

Альба незаметно ткнула меня в бок локтем и обвела ручкой нужный абзац в своем конспекте.

Я в очередной раз не только удивился, но и порадовался аккуратности ее почерка, затем как мог бодро прочитал вслух:

— «Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, — это звездное небо надо мной и нравственный закон во мне».

— Иди-ка к доске! — все так же строго распорядилась учительница, — Постарайся объяснить товарищам, что Кант хотел этим сказать. В конце концов, вам скоро в университет поступать, так что привыкайте сдавать устные экзамены и выступать перед аудиторией.

Я аккуратно высвободил руку из-под ладони Альбы и медленно пошел к доске по проходу между столами. Перед глазами у меня все плыло, фрагменты окружающего мира не стыковались друг с другом, напоминая плохо собранную головоломку.

Несмотря на все это, я сумел добраться до первого ряда столов, даже поднялся на кафедру и встал рядом с преподавательницей, не зря считавшейся одной из самых строгих во всем институте.

— Нравственный закон, о котором говорил Кант, некоторое время уже не существует, — начал я импровизировать. — Нет, звездное небо, быть может, по-прежнему одно на всех, но лично у меня нет никаких сомнений в том, что у каждого из нас в голове собственная вселенная.

— То, что ты говоришь, конечно, интересно, — недовольно поводя крысиной мордочкой, заметила учительница— Но не мог бы ты попытаться выразить свою мысль более четко и определенно.

Именно в эту секунду я не столько понял, сколько ощутил, что силы окончательно покинули меня, и стал проваливаться в какую-то сумеречную пустоту. Я попытался ухватиться за кафедру, но не удержался, сильно ударился головой и рухнул навзничь. Гулкий звук, раздавшийся в момент соприкосновения головы с полом, стал последним, что сохранилось у меня в памяти о том мире, который я покидал, как мне тогда казалось, навсегда, без какого бы то ни было сожаления.

Затем — лишь сумерки и пустота.

Разбудило меня дребезжание оконного стекла под порывами ветра. В помещении, где я находился, было душно. Я приоткрыл глаза и понял, что лежу на кровати в своей комнате практически голый. На улице к тому времени уже успело стемнеть.

Я попытался вспомнить, что со мной случилось на занятиях. Мне удалось восстановить в памяти отдельные фрагменты этого утра. Вот я поднимаюсь из-за стола, иду к кафедре, встаю рядом с преподавательницей и поворачиваюсь к аудитории. Как я отвечал на ее вопросы — мне вспомнить не удалось. Затем вокруг меня все потемнело, и я провалился в бездонную сумеречную мглу.

Как я оказался в своей постели и сколько времени прошло с тех пор, оставалось для меня неизвестным. Судя по всему, одноклассников я здорово напугал и рассмешил одновременно. Переживать по этому поводу я не собирался. От погруженного в печаль готичного парня из Тейи можно было ожидать и не таких выходок.

Я вроде бы снова стал отключаться и проваливаться в сон, как вдруг скрипнула приоткрываемая дверь. Этот звук вновь вернул меня к реальности.

В дверном проеме, как и следовало ожидать, стоял отец. Впрочем, меня удивило, что выглядел он не расстроенным и не озабоченным.

«Странное дело, — подумал я. — Сын, значит, в обморок падает, а отец, заглядывая к нему в комнату, выглядит таким довольным, каким я его давно не видел».

— К тебе гости, — бодрым голосом объявил он, — Будешь в постели лежать или оденешься?

С одной стороны, я вовсе не был намерен принимать каких бы то ни было гостей. С другой — мне было интересно, кто же это сподобился проведать меня на ночь глядя. Немного подумав, я решил, что ни сил, ни желания одеваться у меня нет. Приму гостя — кто бы это ни был, — не вставая с постели. Так будет еще понятнее, что я нездоров, и визит надолго не затянется. Лежачий больной всегда имеет право сказать, что устал и хочет побыть один.

— А кто там? — спросил я — Впрочем, пусть проходит.

Отец вышел.

Не прошло и минуты, как дверь вновь распахнулась, и в мою сторону сквозь темноту стала двигаться яркая горящая звезда, рассыпавшая вокруг себя искры.

— Это что еще за хрень? — пробормотал я.

Искрящаяся звезда зависла рядом с моей кроватью, и в ее неверном свете я разглядел силуэт человека, державшего в руках пиротехническую игрушку.

Это явно была девушка.

Загипнотизированный фонтаном искр бенгальского огня, я молча смотрел на этот огненный цветок и очнулся, лишь когда он догорел и вместо искр в воздухе на время повисла красная точка раскаленного металла.

— Свет включить не хочешь? — раздался в комнате знакомый голос.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы нашарить на стене выключатель бра, висевшего у меня в изголовье.

Наконец зажегся свет, и на некоторое время я словно ослеп. Дело было, разумеется, не в яркости привычной лампы. Ослепила меня Альба, стоявшая перед кроватью. В алом платье, с распущенными по плечам светлыми волосами, она сама словно сияла.

Я чуть опустил взгляд. Альба держала в руках малиновый торт, на котором взбитыми сливками было выведено «17». Из самого центра этого произведения кулинарного искусства торчал обугленный металлический прутик — все, что осталось от бенгальского огня, буквально минуту назад поливавшего мою комнату дождем ослепительных искр.

— С днем рождения! — поздравила меня гостья, продолжавшая стоять с тортом в руках и явно не знающая, что делать дальше.

С того места, откуда я наблюдал за Альбой, мне лучше всего были видны ее длинные стройные ноги. Заставив себя отвлечься от этого зрелища, я вдруг вспомнил, что несколько месяцев назад был в такой же роли — единственного гостя на ее дне рождения. Ситуация повторилась в зеркальном отражении.

— Не знаю, полезет ли мне в горло что-то сладкое, — заметил я, разглядывая густой толстый слой малинового желе, покрывавшего торт. — Но признаюсь, что бокал шампанского мне не повредил бы.

— Шампанское уже охлаждается в морозилке, — гордо доложила Альба, — Где у тебя бокалы?

— В серванте в гостиной. Спроси у отца и скажи ему, пусть он тоже к нам присоединится. Я, конечно, не уверен, но вполне возможно, что мой родитель тоже захочет пригубить шампанского за здоровье доходяги, который достался ему в качестве сына.

В этот момент я услышал звук закрывающейся двери.

Альба поймала мой удивленный взгляд и, явно стесняясь, прояснила ситуацию:

— Он уже предупредил меня, что не сможет с нами посидеть. Твой отец договорился с друзьями поужинать в Барселоне и сказал, что, судя по всему, засидятся они довольно поздно. Нет, он, конечно, сначала отменил эту встречу, чтобы побыть с тобой, но я сказала, что вполне в состоянии подменить его в качестве сиделки и не оставлять тебя одного, пока отец не вернется. Завтра, кстати, пятница, но день нерабочий. Или ты забыл?

Это обстоятельство действительно вылетело у меня из головы, причем напрочь.

Все еще толком не понимая, что происходит, я смотрел вслед Альбе, вышедшей из комнаты за шампанским. Невзирая на свое состояние, я не мог не обратить внимания на то, как эффектно и вместе с тем не вульгарно она покачивает бедрами. Как только Альба скрылась за дверью, я присел на кровати, пытаясь сообразить, где может лежать моя одежда. Если уж на то пошло, прием гостей в день рождения в одних трусах вряд ли можно считать проявлением хороших манер. Ни одеться, ни даже отыскать свои вещи я не успел. Альба очень быстро вернулась в комнату с подносом, на котором стояли два высоких бокала и бутылка «Моэ и Шандона». Шампанское она явно позаимствовала у своих родителей. Девушка поставила поднос на столик у кровати, и я, несколько стесняясь такой близости с одноклассницей, натянул одеяло по самую шею.

Альба продолжала стоять у кровати как прекрасная статуя. Судя по всему, она тоже не совсем понимала, что делать дальше.

— Ты присаживайся, — сказал я ей, показывая на край своего ложа. — Кровать широкая, оба поместимся.

Все так же закутанный в одеяло, я чуть подвинулся в сторону. Альба сбросила туфли и села на кровать с ногами. Надо сказать, что вела она себя совершенно естественно — ни дать ни взять, старая подружка, если не невеста, привыкшая находиться в непосредственной близости со своим молодым человеком.

Пока Альба открывала шампанское, я поинтересовался у нее:

— Раз уж такое дело, может быть, ты мне по секрету расскажешь, как я здесь оказался?

Альба рассказала, что мой обморок вызвал в классе страшный переполох. По правде говоря, первым делом все подумали, что я умер. Падал я, как выяснилось, достаточно эффектно — лицом вниз, — к тому же довольно ощутимо ударился головой об пол. Увидев меня лежащим ничком и совершенно неподвижно, учительница чуть было не последовала моему примеру. Чтобы она не упала, двое наших ребят подхватили ее под руки и усадили на стул.

Естественно, сразу же вызвали «скорую». Врач пощупал мне пульс, послушал стетоскопом и сказал, что не видит необходимости везти меня в больницу. По его словам получалось, что я не то чтобы окончательно потерял сознание, скорее был в состоянии, близком к бреду.

Кто-то позвонил моему отцу, и тот отвез меня домой. Проспал я после этих событий долго, чуть ли не двенадцать часов. Теперь я, значит, лежу в своей постели практически голый, а со мной рядом сидит замечательная девушка, которая к тому же уже успела открыть шампанское и теперь разливает его по бокалам.

— А тебе от шампанского хуже не будет? — спросила Альба, когда мы чокнулись с нею первый раз за мое здоровье.

Я сделал хороший глоток, чтобы ощутить приятный сладковатый вкус холодного шампанского, и лишь затем ответил:

— Скорее наоборот, несколько пузырьков не помешают. Может быть, именно благодаря им у меня на душе не будет так тяжело.

— Смотри, напьешься — хулиганить начнешь.

— Ну и что? В конце концов, сегодня у меня день рождения. Если уж даже мой отец уехал куда-то, оставив нас одних, то, судя по всему, он считает, что это должно случиться.

— Что ты хочешь сказать? Какое событие должно случиться? — спросила Альба, просто впившись в меня взглядом.

— А что тут непонятного? — переспросил я ее. — Мы одни в доме, у меня сегодня день рождения. Мы сидим на моей кровати и пьем шампанское. Отец, скорее всего, вернется далеко за полночь. Учитывая все вышеизложенное, я считаю, что сценарий сегодняшнего вечера написан абсолютно прозрачно и недвусмысленно.

Румянец, проступивший на щеках Альбы, мгновенно сорвал с нее маску роковой соблазнительницы. Она, по- моему, несколько торопливее, чем нужно, осушила свой бокал, подлила шампанского себе и мне.

Лишь затем, вновь напустив на себя беззаботный и даже несколько развязный вид, Альба поинтересовалась:

— Что же, по-твоему, должно произойти? Чего ты сам хочешь?

Я растерянно смотрел на нее, не зная, что сказать. Наверное, в эти мгновения я был похож на актера, вышедшего на сцену не в том спектакле, в котором собирался участвовать, и теперь не понимавшего, что происходит вокруг и как себя нужно вести.

Чтобы выиграть время, я ответил по возможности уклончиво:

— Спросишь меня об этом, когда допьем шампанское.

От этих слов Альбу вновь бросило в краску. Тем не менее она справилась с волнением и вдруг, явно вспомнив о чем-то важном, потянулась к своей сумке, стоявшей у кровати. На свет был извлечен небольшой пакет, завернутый в подарочную бумагу в блестящих звездочках.

— Держи, это тебе.

— А я думал, что подарок — торт и шампанское, — сказал я, взвешивая в руках пакет, в котором явно была какая-то книга.

— Всего подарков четыре, — вновь уверенно и даже игриво объявила мне Альба. — После торта и шампанского это третий.

Под блестящей упаковкой обнаружился том «Пены дней» Бориса Виана. На обложке была изображена водяная лилия, цветущая посреди заросшего пруда. Я поднес книгу к носу и вдохнул в себя аромат свежей — недавно из типографии — бумаги. Эта привычка появилась у меня не так давно.

Альба явно ждала от меня какой-то реакции, и я стал вспоминать, какие книги этого автора, который, кстати, к тому же был и джазовым музыкантом, попадались мне в руки. Читать его произведения мне не доводилось, но названия написанных им романов не могли не привлекать моего внимания: «Я приду плюнуть на ваши могилы», «Уничтожим всех уродов», «Волк-оборотень».

— О чем книга? — спросил я Альбу.

— Если честно, я ее не читала, — призналась она. — Просто подумала, раз уж тебе нравятся всякие странные вещи, то, может быть, и этот роман покажется интересным.

Я стал листать книгу, а внутренне при этом от души порадовался своей удачной шутке. Я был уверен в том, что Альба ничего не поняла в «Песнях Мальдорора», если даже старательно проштудировала первые несколько страниц.

В аннотации, напечатанной на оборотной стороне обложки, говорилось о том, что главная героиня «Пены дней» Хлоя тяжело заболевает, потому что у нее в легких начинает расти водяная лилия. Что ж, судя по краткому описанию, роман был действительно достаточно странным для того, чтобы понравиться не менее странному парню, такому, как я.

Вопрос, который вдруг, совершенно неожиданно для меня, прозвучал из уст моей соседки по постели, резко, я бы даже сказал, жестоко вернул меня к реальности:

— Что там с тобой случилось? Я имею в виду — в Лондоне?

Альба внимательно смотрела на меня, зажав третий, еще не допитый бокал шампанского между коленями. Поскольку сидела она с согнутыми ногами, то и коленки вместе с бокалом оказались как раз на уровне ее подбородка. Стремясь как можно дольше не отвечать на заданный вопрос, я просто впился взглядом в белоснежную кожу ног Альбы.

В конце концов мне все же пришлось разжать зубы и сказать:

— Мне не хотелось бы сейчас говорить об этом.

— Но почему? Нельзя носить все в себе. Тебе же будет лучше, если ты выговоришься. Можешь на меня рассчитывать. Я, естественно, постараюсь тебе помочь, но самое главное в другом. Будь уверен, я умею хранить тайны.

— Это долгий и тяжелый разговор. Уверяю тебя, если мы затронем эту тему, вечер будет испорчен.

— Хорошо, тогда в другой раз, — согласилась Альба, поднося к губам пенистое вино ночи. — Поставишь какую-нибудь музыку?

Только вскочив с кровати, я вспомнил, что на мне нет ничего, кроме трусов. Такой прокол с моей стороны, естественно, вызвал смех у гостьи. Впрочем, к этому времени мне уже было не до соблюдения приличий и формальностей. Чувствуя, как играет в крови алкоголь, пришедшийся на практически пустой желудок — кусок торта за весь день можно было не считать, — я подбежал к музыкальному центру и поставил в режиме повторяющегося воспроизведения инструментальную композицию «Кью-Гарденс».

Вернувшись к кровати, я сел рядом с Альбой прямо поверх одеяла. Отопление в комнате работало на полную мощность. Если с точки зрения приличий мне и стоило бы что-то на себя накинуть, то температурный режим делал какую бы то ни было дополнительную одежду абсолютно ненужной. Альба тем временем, не скрывая интереса, разглядывала мое тело.

Я, конечно, часто бываю изрядным тормозом, но в тот момент мне не пришлось долго сомневаться в правоте своей догадки насчет того, что между мной и Альбой вот-вот должно что-то произойти.

— Шампанское кончилось, — объявил я, поднимая пустую бутылку.

— Между прочим, мы у тебя дома, — заметила Альба— Ты лучше меня знаешь, где у вас тут можно взять еще бутылку, чтобы продолжить праздник.

— Я не об этом хотел сказать. Если честно, то мне на сегодня пить хватит.

— Тогда что же ты имел в виду?

За разговором мы даже не заметили, что время подошло к двум часам ночи.

В районе полуночи мне позвонил отец, чтобы поинтересоваться, как я себя чувствую. Тот факт, что девушка, заглянувшая в гости, все еще у меня, почему-то не только успокоил, но и, похоже, обрадовал его. Он сообщил мне, что ночевать дома не будет, но при этом настоятельно рекомендовал не делать глупостей. В этот момент Альба вырвала у меня телефон и сообщила ему, что готова сидеть со мной столько, сколько понадобится. Она, мол, в общем-то, не собирается уходить до утра, потому что родители куда-то уехали, встретить или забрать ее некому, а идти одной по ночному городу в Сант-Бержер было бы как раз той самой глупостью, от которой отец нас и предостерегал.

Не знаю, насколько всерьез он давал мне инструкции по поводу того, что постелить подруге я могу в родительской спальне, но именно на этом наш разговор и свернулся. Под конец я пообещал ему, что непременно позвоню, если почувствую себя хуже, и повесил трубку.

— Ты, кажется, спрашивала меня, чего бы я хотел этой ночью? — напомнил я Альбе, которая, прямо как самая настоящая принцесса, лежала на моей кровати, величаво откинувшись на подушки.

— Да, и ты мне, кстати, обещал все честно рассказать, когда мы допьем шампанское. Так что же? Вино-то мы допили!

Я не знал, как решиться начать разговор на интересовавшую меня тему, и вдруг вспомнил, что у меня осталась еще одна зацепка, позволяющая выиграть немного времени.

— Да, кстати, если я не ошибаюсь, ты что-то говорила про четыре подарка. Если честно, я столько за весь год не получал. Итак, торт, шампанское и книга — это три. Какой же тогда будет четвертый?

Альба закрыла глаза, смущенно улыбнулась и ответила:

— Четвертый подарок — это я сама. Можешь делать со мной все, что хочешь. Я твоя вплоть до того момента, когда ночь возьмет себе мое имя[17].

Воодушевленный таким предложением, я даже не сразу понял, что имела в виду Альба, когда говорила про свое имя и ночь. Я ей об этом так прямо и сказал.

— До тех пор, пока не придет рассвет, — пояснила мне она. — Альба — это рассвет, вот что я имела в виду.

Договорив, она вновь прикрыла глаза, вытянула руки вдоль тела и откинулась на подушки. В таком положении она была похожа на куклу, не умеющую ни ходить, ни поступать самостоятельно и ожидающую, когда кто-нибудь начнет дергать ее за ниточки и указывать, куда идти и что делать.

Я сгорал от смущения, вместе с тем меня неудержимо влекло к ней.

В этот момент я сказал Альбе первое, что пришло мне в голову, особо не задумываясь над смыслом своих слов:

— Слушай, я уже несколько часов сижу тут рядом с тобой почти голый. По правде говоря, мне немного не по себе, но одеваться я не хочу, потому что у меня, наверное, еще не спал жар, к тому же отопление работает слишком сильно. Если же открыть окно, то мы здесь с тобой точно замерзнем.

— Эту проблему решить не так уж трудно, — сказала Альба, открывая глаза, — Хочешь, чтобы я разделась, как и ты?

— По-моему, это было бы справедливо.

Альба как будто только и ждала подобной провокации. Она одним движением вскочила с кровати и встала передо мной.

Я тоже приподнялся, чтобы посмотреть, что будет дальше, но Альба замерла на месте и лишь загадочно посматривала на меня, хитро улыбаясь при этом.

— Если хочешь, чтобы я станцевала для тебя стриптиз, поставь другую музыку.

Такое поведение девушки, которая еще полгода назад была воплощением добропорядочности, строгости нравов и какого-то странного сочетания хипповости и асексуальности, не переставало меня изумлять.

Я встал и, продолжая мысленно поражаться тому, насколько неожиданным оказалось завершение столь тяжело начинавшегося дня, начал искать что-нибудь подходящее на полке с дисками. Я вспомнил, что в записи одного из вариантов альбома «CatPower» была песня, отлично подходящая к такому случаю. Называлась она «NakedifIWantto».

Совершенно не думая о том, который сейчас час, я вставил диск в слот музыкального центра и добавил громкость. Затем я вновь сел на кровать, чтобы отсюда — из первого ряда партера — полюбоваться обещанным мне танцевальным номером, исполнявшимся в честь моего дня рождения. Артистка тем временем выдвинула новое требование.

Как только зазвучали первые аккорды электрогитары, она нажала кнопку «PAUSE» и сказала:

— Мне этот свет не нравится. У тебя нет какой-нибудь другой лампы?

Удивленный столь требовательным подходом к декорациям и оборудованию сцены, я внимательно посмотрел на люстру под потолком. Нет, этот осветительный прибор давал свет еще более резкий и неприятный, чем бра или настольная лампа. Я обвел глазами комнату, и мой взгляд словно зацепился за вешалку, с которой свисал длинный оранжевый шарф.

— Оберни им лампу, — сказал я, показав Альбе на шарф.

Она не заставила себя долго упрашивать. После того как оранжевая шерсть в несколько слоев укутала абажур моего светильника, в комнате словно повисло мягкое приглушенное свечение апельсинового цвета.

— Теперь погаси настольную лампу, — распорядилась Альба.

После этого она нажала на «PAUSE», и электрогитара вместе с ударными вновь стали выводить мелодию и ритм. Под голоса «CatPower», затянувшие «NakedifIWantto», моя гостья и соседка по парте стала медленно снимать с себя платье. Продолжалось это действо недолго, потому что в какой-то момент у нее заела молния на спине.

— Поможешь?

Я, не вставая с кровати, на четвереньках подобрался к ней и протянул руки к молнии. При этом я прекрасно понимал, что стриптиза как такового сегодня мне не видать. Помимо неопытности и некоторой неловкости Альбы для этого существовала и еще одна вполне объективная причина. Долго дразнить ей меня было нечем, потому что, сняв платье, она осталась бы передо мной практически голой.

Немного повозившись, я сумел расцепить молнию и опустить замок до самого низа. Перед моими глазами была спина Альбы — от ее гладкой шелковистой кожи исходил божественный аромат. С трудом удержавшись от порыва впиться в эту спину поцелуем, я отодвинулся и вновь сел в изголовье кровати.

Как и следовало ожидать, шампанское и, прямо скажем, небольшой опыт Альбы в исполнении стриптиза вместе дали не самое привлекательное зрелище. Стоя спиной ко мне, она позволила платью упасть к ее ногам, но, сделав шаг в сторону, споткнулась об него и чуть не упала.

Тем не менее Альба явно не собиралась сдаваться. Она изо всех сил старалась двигаться в такт музыке, оставшись при этом в одном лишь белье. Комплект был бирюзового цвета и, похоже, совсем новый. Судя по всему, Альба, пусть и подсознательно, была готова к тому, что вечер закончится чем-то в этом духе, По всей видимости, она где-то прочитала, что только женщине дано право выстраивать сценарий романтического вечера, лишь она решает, как все пойдет и чем кончится.

Я чувствовал себя явно не в своей тарелке, но не мог не обратить внимания на длинные ноги Альбы, ее плоский спортивный живот и шикарную грудь, обтянутую бюстгальтером. Умом я прекрасно понимал, что серьезные, обязывающие к чему-то отношения с Альбой мне не нужны, но шампанское и гормоны, игравшие во мне, заглушали доводы разума. У меня было ощущение, что мы как раз в эти мгновения пересекаем ту черту, за которой уже нет возврата.

Когда песня закончилась, Альба объявила:

— Вот и все. Тебе понравилось?

— Еще бы! — ответил я, — Вот только есть у меня ощущение, что мне чего-то недодали.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Альба, усаживаясь на кровать по-турецки совсем рядом со мной.

Посмотрев сначала мне в глаза, а потом на мой обнаженный торс, она, по всей видимости, поняла, к чему я клонил. Заливаясь румянцем, девушка молча нащупала руками застежку бюстгальтера, и на этот раз моя помощь ей не понадобилась. Бирюзовый лифчик соскользнул на кровать, открыв моему взгляду роскошную высокую грудь Альбы.

Почувствовав, что я смущаюсь не меньше, чем она сама, Альба с притворной неуверенностью в голосе спросила:

— Я тебе нравлюсь?

— Конечно да. Если хочешь знать, то в том, что касается бюста, популярности среди наших одноклассников тебе не занимать. Если бы они знали, какая ты без одежды, то тебе от ухажеров проходу бы не было.

— Так воспользуйся выпавшим тебе счастливым билетом, — томно произнесла она, наклоняясь ко мне всем телом, — Мы ведь договорились, что сегодня я твоя на всю ночь, до тех пор, пока не придет…

Прежде чем она успела произнести свое имя, раздался громкий взрыв, оранжевое свечение погасло, и комната погрузилась в темноту.

У меня внутри все оборвалось.

Я нашарил провод, шедший от розетки к настольной лампе, провел по нему ладонью до выключателя, щелкнул им, но свет не зажегся. Судя по всему, в тот момент, когда взорвалась укутанная шарфом лампочка, во всем доме сработали предохранители.

Нормальный парень на моем месте расстроился бы оттого, что, находясь рядом с красивой обнаженной девушкой, не может видеть ее. Меня же в тот момент беспокоило совсем другое.

— Ты куда? — спросила Альба, догадавшись на слух, что я встаю с кровати и направляюсь к двери.

— Попробую снова включить свет. В холодильнике и морозилке полно продуктов, отец очень расстроится, если все испортится.

Пробираясь фактически на ощупь — от слабого света, исходившего от экрана моего телефона толку было мало, — я вышел из комнаты и стал спускаться по лестнице. В прихожей я нашарил на стене металлическую крышку, за которой находился электросчетчик. Обычно для того, чтобы вернуть в дом свет после срабатывания предохранителей, достаточно было перекинуть в другое положение основной тумблер под счетчиком. На этот раз знакомая манипуляция результата не дала.

Наверх мне пришлось возвращаться по-прежнему в потемках. Медленно поднимаясь по лестнице, я мысленно проводил инвентаризацию скоропортящихся продуктов и прикидывал, что из запасов пропадет в первую очередь. Впрочем, как выяснилось, меня поджидали гораздо более серьезные неприятности и страхи, чем еда, испортившаяся в холодильнике.

От унылых, но вместе с тем вполне мирных и спокойных рассуждений о судьбе замороженного и охлажденного продовольствия меня оторвал дикий крик, раздавшийся в доме.

От неожиданности я пошатнулся и даже схватился руками за перила, чтобы не упасть. Буквально в следующую секунду я понял, что крик доносился из моей комнаты.

Рискуя переломать себе ноги, я взлетел по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки, и буквально ворвался в комнату. Подняв над головой включенный мобильник, в его слабом свете я увидел Альбу, сидевшую на кровати, обхватив колени, и при этом безутешно рыдавшую.

Вместе со светом в доме выключилось и электрическое отопление, и я непроизвольно обратил внимание на то, что в комнате уже стало гораздо прохладнее.

Первым делом я набросил Альбе на плечи одеяло, а затем спросил ее, что случилось.

— Это ужас какой-то! — сквозь слезы произнесла она, — Страшное лицо!.. Какое-то чудовище!

— Не понимаю, о чем ты говоришь? — ласково обнимая Альбу, спросил я.

— Там, в окне, — дрожащим голосом произнесла она. — Лицо появилось там буквально несколько секунд назад.

Взглянув на окно, выходящее на улицу, я похолодел от ужаса Ночью снаружи было намного прохладнее, чем в доме, и, вполне естественно, стекло с внешней стороны сильно запотело. Вот только на этой молочно-матовой поверхности появилось нечто вроде импровизированной форточки, неровного горизонтального участка прозрачного чистого стекла.

Кто-то протер стекло снаружи для того, чтобы заглянуть в комнату. Или же это было сделано чем-то неодушевленным.

Адреналин во мне просто бурлил. Я осторожно взял Альбу за подбородок и приподнял ее лицо так, чтобы ей было видно окно.

— Лицо, про которое ты говоришь, появилось там, в этом квадратике?

— Сначала я увидела руку, протирающую стекло, затем появились эти глаза. Они смотрели на меня с убийственной ненавистью, — Альба замолчала на несколько секунд, а затем осторожно спросила: — Ты думаешь, я сошла с ума?

— Ну уж это ты загнула, — с преувеличенной бодростью заявил я, — Впрочем, бессонная ночь и неумеренное потребление алкоголя могут сыграть злую шутку с человеческой психикой, — Иронизируя, я пытался успокоить Альбу, хотя сам не слишком верил в то, что говорил. — Например, Эдгару По привидения и чудовища мерещились на каждом шагу. Особенно часто они попадались ему после очередных обильных возлияний. Подобное явление хорошо известно медицинской науке и даже имеет свое название: Deliriumtremens.

— Может быть, ты и прав, но оно выглядело совершенно реальным.

— Расскажи, что это было за лицо? На что или на кого оно было похоже?

— Ты знаешь, я успела разглядеть его. Во-первых, оно было освещено. Вот только не пойму, то ли свет исходил откуда-то изнутри этого создания, то ли оно так удачно попало под луну. Это было лицо девушки. Ее глаза оказались большими, какими-то невероятно глубокими. Губы накрашены…

— Помадой темно-фиолетового цвета, — закончил я за нее, непроизвольно вздрогнув при этом.

— Таких подробностей я, конечно, не разглядела, но губы у нее действительно выглядели очень темными. Слушай, ты и вправду считаешь, что у меня крыша поехала?

Я подошел к окну, уже вновь сплошь покрытому слоем сконденсировавшейся влаги, распахнул раму и выглянул на улицу. Расстояние до земли составляло не меньше трех метров. Забраться на такую высоту теоретически можно было лишь по водосточной трубе.

Я прислушался, надеясь, что до меня из темноты донесется тот самый голос, который я уже слышал на причале в Собачьем квартале. Увы, на этот раз окрестности заполняли только завывания ветра.

Прежде чем идти обратно к кровати, я плотно закрыл окно. Альба за это время надела какую-то футболку, забралась под одеяло и уткнулась лицом в подушку. Ей явно хотелось уснуть, чтобы отвлечься от неприятных воспоминаний.

— Знаешь, может быть, это мне действительно показалось. Вероятно, ты прав, у меня на самом деле начался Deliriumtremens, но перепугалась я до смерти, — сказала она. — У меня до сих пор сердце колотится как бешеное.

Чтобы подтвердить правоту своих слов, она взяла мою руку и положила ее себе на грудь. Несмотря на массу роскошных тактильных ощущений, полученных в этот момент, и на то, что мне пришлось преодолевать вполне очевидные инстинктивные порывы, я сумел почувствовать учащенное сердцебиение Альбы.

Я убрал руку, чуть отодвинулся от девушки и укрылся одеялом. Лег я таким образом, чтобы видеть окно. Буквально через несколько секунд я разглядел то, что окончательно положило конец, быть может, имевшимся у меня еще надеждам на то, что эта ночь, проведенная с очаровательной девушкой из Сант-Бержера, будет переполнена любовью.

Крупными размашистыми штрихами кто-то невидимый там, снаружи, стремительно написал на запотевшем стекле:

ОТОМСТИ ЗА МЕНЯ.

Затянувшийся, полный событий четверг сменило серое и дождливое утро пятницы. Первые капли, забарабанившие в стекло, и лучи восходящего солнца разбудили меня довольно рано. Я, наверное, не проспал и четырех часов.

Я посмотрел на Альбу. Она спала крепко и спокойно, прямо как ребенок.

Аккуратно, чтобы не разбудить девушку, я провел кончиками пальцев по ее роскошным светлым волосам и подумал: что же будет между нами теперь, после такой ночи? Как воспримет Альба столь необычный день рождения? Решит ли она, что имеет на меня больше прав, чем просто хорошая подруга и соседка по парте? Как-никак мы ведь провели ночь вместе, более того, даже спали — правда, в самом буквальном и узком смысле этого слова.

Вопрос о том, было ли лицо в окне обычной галлюцинацией или же действительно привидением, явившимся с того света, не казался мне столь уж серьезным и неразрешимым по сравнению с логически необъяснимой реальностью того, что между нами в эту ночь ничего не произошло. Она станцевала для меня стриптиз — признаемся, неблестяще. Оставшуюся часть ночи мы провели совсем рядом друг с другом. Более того, я держал в руках ее грудь, но при всем этом — ничего более значимого и рискованного между нами не случилось.

Мы с Альбой даже не целовались, то есть не исполнили тот практически обязательный ритуал, закрепляющий некие особые отношения между двумя людьми, которым не терпится усложнить себе жизнь. Впрочем, разглядывая сейчас спящую Альбу и вспоминая о том, что случилось ночью, я радовался тому, что последнюю черту мы с нею так и не переступили.

Если ночное явление на самом деле служило доказательством того, что Алексия, от которой не было никаких известий после той поездки на Собачий остров, действительно зачем-то вернулась ко мне с того света, то изменять ей в этот самый день было бы, прямо скажем, не слишком красиво с моей стороны.

Возможно ли такое? Обожать покойника и, в свою очередь, быть любимым тем, кто уже умер?

На этот вопрос ответа у меня не имелось. Но я был практически уверен в том, что Алексия где-то рядом и что ей нужна моя помощь. Одного этого было достаточно, чтобы моя жизнь хотя бы на время обрела смысл.

Мобильный телефон чуть вздрогнул и едва слышно звякнул, оторвав меня от этих размышлений. Кто-то прислал мне эсэмэс-сообщение.

Я поднял с пола свой заслуженный потертый айфон и открыл почту. Отправителем числился Роберт. Учитывая тот факт, что до этого больше месяца ни от него, ни от Лорены не было никаких новостей, я сразу же насторожился, предчувствуя неладное.

Текст сообщения гласил:

Режиссируемый мной фарсовый спектакль шел полным ходом. Я продумывал все до последних деталей, к примеру даже переворошил постель в отцовской спальне, чтобы тот поверил, что мы выполнили все его указания. Мол, Альба спала там.

Впрочем, если бы отец нам и не поверил, это все равно сыграло бы мне на руку. Я думаю, он посчитал бы вполне достойным снисхождения неисполнение отцовских рекомендаций спать с девушкой врозь. Куда труднее было бы объяснять ему, как так получилось, что мы провели ночь в одной постели, практически не прикоснувшись друг к другу.

Отец вернулся домой лишь утром, часов в десять. Нас с Альбой он застал мирно завтракающими в столовой — ни дать ни взять, семейная пара, прожившая вместе как минимум несколько лет. Этот налет некой буржуазности в нашем с Альбой романе, судя по всему, отцу понравился.

Заглянув в столовую, он покачал головой и весело заявил:

— Ну и ну! Одно из двух! Вчерашний праздник закончился, не начавшись, и вы теперь догоняете или же просто-напросто не ложились. Кристиан, как ты себя чувствуешь?

— Гораздо лучше, — ответил я, сосредоточенно макая бисквит в чашку с горячим шоколадом.

Альба, державшая в руках стакан с апельсиновым соком, весело улыбалась моему отцу. Она как раз успела принять душ, а потом еще чуть ли не двадцать минут приводила в порядок свои волосы. Зато теперь девушка просто сияла от удовольствия, наслаждаясь новой для себя, почти семейной атмосферой.

— Еще бы ты чувствовал себя хуже рядом с такой красавицей, — заметил отец, а затем сурово сдвинул брови и поинтересовался у Альбы: — Твои родители в курсе, что ты здесь?

— Пока нет, — не теряя спокойствия, призналась Альба, — Но когда они вернутся, я им все объясню. Они мне доверяют, и у меня от них секретов нет. Мы друг другу вообще все рассказываем.

— Так оно и должно быть…в нормальной семье, — произнес отец, явно покоренный рассудительностью этой юной дамы.

Настало время переходить к активной фазе разработанного мной плана.

— Папа, я хотел сказать… В общем, как ты посмотришь на то, если я схожу куда-нибудь сегодня вечером? Сам посуди, чувствую я себя гораздо лучше, и сидеть дома уже нет смысла. Мне хотелось бы съездить с Альбой в Масноу. Говорят, там, в районе порта, открылась новая пиццерия. Мне ее очень рекомендовали.

— Новая пиццерия? — переспросил отец недоверчиво. — С трудом себе представляю человека, который стал бы открывать кафе или ресторан в курортном городке в середине ноября. Там ведь сейчас народу совсем нет.

Это был прокол. К счастью, Альба что-то почувствовала, увидела, что я попал в затруднительное положение и поспешила мне на помощь.

— Она не совсем новая. По-моему, открыли ее еще в сентябре. Хозяин — настоящий итальянец. Впрочем, вы правы, сейчас там посетителей практически не бывает.

Этот поток откровенного вранья, похоже, навел на отца скуку. Он зевнул и махнул рукой. Было очевидно, что отец не имеет ничего против моего отсутствия дома, по крайне мере до тех пор, пока в качестве гаранта алиби выступает Альба. Теперь нужно было срочно придумывать, как перейти от просьбы отпустить меня поужинать в ближайшем городке на побережье к необходимости смотаться в Барселону на всю ночь.

Уже поймав кураж и почувствовав поддержку со стороны Альбы, я решил сыграть по крупному.

— Слушай, есть еще одно дело, — обратился я к отцу, как мужчина к мужчине. — Родители Альбы вернутся только в воскресенье утром, а ночевать дома одной ей немного страшно, — продолжал врать я. — В Сант-Бержере за последнее время воры в два дома залезали.

Альба вытаращила на меня глаза, но при этом сделала все, что было в ее силах, чтобы скрыть то удивление, которое вызвали у нее мои слова.

— Что это ты задумал? — поинтересовался отец, которого мои попытки как-то обосновать вторую подряд ночь с девушкой явно забавляли.

— Просто сегодня ты ведь ночуешь дома. А у Альбы места много. Есть даже специальная комната для гостей.

— Здесь тоже места хватает, можешь постелить ей в комнате Хулиана.

Запретное имя было произнесено, причем не мной, а самим отцом. Тем не менее я обратил внимание на то, что в этот раз он даже не побледнел, как это с ним обычно происходило при упоминании моего погибшего брата. Комната Хулиана за эти годы превратилась в подобие мемориального музея, куда мы старались лишний раз не заходить. Там все оставалось как в то утро перед трагедией. Не то поняв, что погорячился с этим предложением, не то согласившись с тем, что я уже, в общем-то, парень взрослый, отец довольно неожиданно для меня принял то решение, которое вполне устраивало нас обоих.

— Ладно, если хочешь, оставайся ночевать у Альбы. Только смотрите, ребята, не привыкайте к этому. Нехорошо, когда…

— Нет, я только провожу ее и сразу же вернусь, — перебив отца, сказал я. — Если уж вечером в кафе идти, то перед этим придется весь день заниматься.

Уже на улице, когда мы свернули на бульвар, идущий к центру городка, Альба довольно ощутимо ткнула меня локтем в бок и сердито сказала:

— Я из-за тебя была вынуждена наврать твоему отцу. Зачем тебе это нужно? Я привыкла жить честно и не хочу никого обманывать. А вся эта история с пиццерией!.. Ну ты и мастер сказки рассказывать!

— Перестань. Поверь мне, так было нужно.

Воображаемая пиццерия, под предлогом посещения которой мне удалось улизнуть из дома, обернулась для нас с Альбой весьма посредственной придорожной забегаловкой, изрядно провонявшей пригоревшим маслом. В ту пятницу ближе к вечеру в баре не было ни души, за исключением нас и какой-то пьяной женщины, сидевшей в дальнем углу и негромко говорившей о чем-то сама с собой. Два наскоро разогретых официантом хот-дога украсили наш стол.

Альба разлила по стаканам плохо охлажденное пиво. Она, конечно же, не понимала, что мы здесь делаем и зачем вообще пришли в это странное заведение, но было похоже, что проводить время со мной ей было хорошо в любом месте. Кроме того, Альба, по-моему, воспринимала посещение этой вонючей забегаловки как своего рода приключение, потому что по доброй воле сюда ни за что не заглянула бы.

Вскоре выяснилось, что я ошибался относительно познаний Альбы в области придорожного фастфуда.

Намазывая горячую сосиску толстым слоем горчицы, она поинтересовалась у меня:

— Знаешь, что говорил мой дедушка об этом кафе? Он его всегда нахваливал и утверждал, что во всей Барселоне не сыскать ресторана с таким полным обслуживанием. Он сюда приходил чуть ли не каждый день, съедал комплексный обед и неизменно восторгался тем, что официанты обязательно стелили перед ним свежую скатерть, пусть и бумажную. Вот как воспринимали окружающий мир люди с послевоенным менталитетом, десятилетиями не выезжавшие из нашей глуши.

Я обвел взглядом это странное вытянутое помещение с пятнами сырости на стенах. В качестве живой музыки здесь сегодня давала концерт та самая старая алкоголичка, одновременно ухитрявшаяся вести беседу сама с собой, курить и заходиться в приступах кашля.

— Так твой дедушка и тебя с собой приводил в это замечательное место? — спросил я.

— А как же! Раз в неделю — обязательно. Мне здесь очень нравилось, вот почему я так обрадовалась, когда ты решил заглянуть сюда Можешь называть меня инфантильной и сентиментальной барышней, но я по-прежнему сильно скучаю по дедушке, мне его очень не хватает.

Я, естественно, тотчас же вспомнил кадры, на которых пожилой мужчина с козлиной бородкой играл в пинг-понг с внучкой.

У меня в жизни ничего подобного не было. Родители моей мамы умерли, когда она была еще совсем молодой, а отец не виделся со своей семьей давным-давно, с тех пор, как я был еще совсем маленьким. Они с братьями что-то не поделили, и этот семейный конфликт затянулся на долгие годы. Мне, впрочем, не было никогда никакого дела до дедушки и бабушки, теоретически имевшихся у меня.

Я вновь посмотрел на Альбу, с аппетитом уплетавшую хот-дог с неимоверным количеством горчицы. На ней был гранатовый свитер с высоким воротником. Ленточка точно такого же цвета перехватывала волосы, убранные в хвост на затылке. Этот наряд — словно пример стиля кэжуал со страницы дорогого глянцевого журнала — совершенно естественным образом дополняли джинсы ценой как минимум в полторы сотни евро. Как будто желая компенсировать столь дорогую одежду, обувь Альба себе подобрала более демократичную — кеды «Конверс», разумеется в тон свитеру и ленточке.

Несмотря на то что Альба могла позволить себе столь шикарную обертку, она явно не кичилась этим. Лицо ее, как всегда, излучало умиротворенность и даже некоторое простодушие. Судя по всему, то обстоятельство, что Альбу угораздило родиться и жить в шикарном квартале Сант-Бержер, оказалось чистой случайностью. В отличие от меня, этой не самой компанейской, но доброй и отзывчивой девушке для счастья нужно было совсем немного. Чтобы ощутить удовольствие, ей хватало, например, поиграть в пинг-понг с дедушкой или посидеть в грязной, вонючей забегаловке с таким разгильдяем, как я. В этом Альбе можно было только позавидовать.

— А почему ты решил заглянуть именно сюда? — спросила она, вытерев губы бумажной салфеткой, — Мы могли бы поужинать, например, в «Антиго». — Альба упомянула ресторан с самой большой в Тейе террасой, — Или же просто перекусили бы бутербродами дома под какой-нибудь хороший джаз. В конце концов, у нас сегодня последний вечер такой свободы. Еще неизвестно, когда мои родители снова уедут куда-нибудь на выходные.

Настало время переходить к главной части моего плана. Я решил, что будет лучше не обманывать Альбу во всем, а частично посвятить ее в мои планы, естественно не раскрывая деталей.

Поэтому я и выдал ей на одном дыхании:

— Понимаешь, мне еще нужно успеть на последнюю вечернюю электричку.

Альба довольно улыбалась, явно приняв мои слова за какую-то хитрую шутку.

Осознав, что я, судя по всему, говорю всерьез, она на глазах побледнела.

— Вот почему я решил поужинать здесь, неподалеку от станции, — продолжил я, чтобы хоть как-то смягчить удар, полученный Альбой. — Так мы сможем дольше побыть вместе. До последней электрички у нас с тобой еще почти полчаса.

— По-моему, своему отцу ты сказал что-то другое, — растерянно и вместе с тем несколько сердито заметила Альба.

— Верно подмечено, — с усмешкой сказал я. — Ничего не поделаешь, пришлось навешать ему лапши на уши. Он, видите ли, не разрешает мне ездить в Барселону по вечерам и уж тем более задерживаться там до утра.

— Так, значит… — В глазах Альбы появились слезы, — Получается, что ты просто использовал меня для того, чтобы получить возможность прошвырнуться в город. В таком случае хрен тебе, а не вольная жизнь. Я поеду с тобой, ясно?

Мне очень понравился этот выплеск простых и понятных эмоций. По правде говоря, я даже не ожидал таких заявлений от вроде бы простодушной и покладистой девочки из Сант-Бержера.

Я взял в руки ее ладонь, поднес к своим губам, поцеловал пальцы и сказал:

— Думаю, что сегодня тебе со мной ехать не следует. Понимаешь, я пойду в такое место, где собираются сплошь преступники и наркоманы — Произнося эти слова, я прекрасно понимал, что несколько преувеличиваю и сгущаю краски, — Я-то худо-бедно умею общаться с ними и выходить сухим из воды. Ты станешь для этих ребят легкой добычей. Пойми, у меня там серьезное дело. Мне нужно помочь друзьям, которые попали в неприятную ситуацию. Понимаешь, я им сегодня очень нужен.

— Мне тоже, — отозвалась Альба, не замечая слезинки, уже катившейся по ее щеке. — Но ты не постеснялся обмануть меня. Я-то, дура, думала, что ты собираешься провести вечер со мной.

— Я бы с удовольствием. Честно говоря, такая перспектива порадовала бы меня куда больше, чем необходимость ехать в Барселону и выручать друзей, — примирительно сказал я. — Более того, если ты разрешишь мне заглянуть к тебе позднее, когда вернусь, я буду просто счастлив. Какой смысл отправляться домой среди ночи, если у меня есть возможность побыть с тобой эти несколько часов. С утра проснемся и вместе позавтракаем под наш любимый джаз. Идет?

Альба едва заметно улыбнулась сквозь слезы, подумала и сказала:

— Ладно, на этот раз я тебя прикрою. Но больше на такое не рассчитывай. Я настаиваю хотя бы на том, чтобы ты посвящал меня в свои дела и рассказывал, во что ввязываешься. Тогда я буду во всем тебе помогать. Поверь, я сделаю все, что в моих силах. А теперь иди, а то опоздаешь на поезд.

Прежде чем отойти к стойке, чтобы рассчитаться за ужин, я крепко поцеловал Альбу в губы.

Уже выйдя на улицу, я в последний раз обернулся и заглянул в окно бара, где за моей спиной на этой странной сцене оставались два воплощения одиночества: заплаканная Альба и старая пьянчужка, разговаривающая сама с собой.

На подходе к клубу я понял, что с моей памятью приключилось нечто странное. Прошло, наверное, полгода, после того как я был здесь с моими бледными друзьями, но мне казалось, будто мы встречались буквально вчера.

В столь поздний час у входа уже не было толпы, жаждущей попасть внутрь. У дверей я увидел лишь двух девчонок с вьющимися волосами, которые о чем-то болтали с вышибалой, дымившим при этом какой-то дрянью не хуже паровоза.

Само собой, отсутствие толпы у входа вовсе не означало, что охранник упустит возможность показать свою власть.

— Молодой человек, прошу прощения, ваше приглашение?

Столь вежливое обращение звучало как откровенное издевательство перед входом в клуб, обычными посетителями которого были не слишком сведущие в изящных манерах парни в коже и девчонки в дырявых чулках и старых потрепанных кружевах.

— Не могу вспомнить, куда подевал, — соврал я, — Впрочем, нет проблем — я могу заплатить за вход.

— Вынужден вас огорчить, но так не пойдет. К сожалению, молодой человек, вход сюда только по приглашениям.

— Дело в том, что мы с друзьями договорились встретиться в вашем клубе. Я полагаю, что они уже там.

Наигравшись в вежливость и обходительность, вышибала не стал мне хамить, а просто отвернулся и продолжил болтать с девчонками-готами, дав тем самым понять, что я для него просто не существую. Кстати, одна из его собеседниц, на редкость невзрачная и, я бы даже не побоялся сказать, страшненькая, то и дело искоса поглядывала на меня.

Я был одет во все черное, но не стал накладывать на себя боевой макияж. Я так давно не встречался с ребятами из «Retrum», что, честно говоря, не помню даже, куда подевал старую пудреницу, подаренную ими.

До часа ночи — обозначенного времени встречи — оставалось еще около получаса. Поэтому я присел на край бетонной клумбы, стоявшей у входа в клуб, и стал ждать приятелей. Возможно, они смогли бы произвести на охранника благоприятное впечатление и убедили бы его пропустить нас.

Я отключился от происходящего и лишь случайно краем глаза заметил, что одна из девчонок-готов, та самая, что все время посматривала на меня, наклонилась к охраннику и стала шептать ему что-то на ухо, непроизвольно показывая пальцем в мою сторону. Тот в ответ лишь отрицательно покачал головой. Тогда девчонка стала дергать его за рукав. Так капризная и упрямая дочка настойчиво выпрашивает что-то у отца.

Я даже не слишком удивился, когда эта стратегия дала свои результаты. Человек-горилла подозвал меня свистом, прямо как собаку.

Когда я подошел к дверям, он просто молча слегка отодвинул тяжелую штору, давая понять, что путь в клуб мне открыт. В темный холл я заходил под довольный и даже чуть снисходительный смех девчонок. Было понятно, что они пройдут в зал следом за мной, мне еще предстоит встретиться и, быть может, даже пообщаться с ними.

Я танцевал уже два часа, а Лорены и Роберта все не было. Впрочем, я без них особо не скучал.

Я, словно в гипнотическом трансе, двигался в такт зловещим хитам, лившимся из динамиков, и впервые за много времени понимал, что нахожусь в том месте, где чувствую себя легко и непринужденно. Я действительно был своим в этом темном зале, где звучали песни о боли, страданиях и смерти. Эта музыка была бальзамом на душу такого мрачного ворона, как я, — ночного жителя, которого слишком долго держали под слепящими лучами солнца.

Отсюда, из этого крысиного гнезда, скрытого где-то в дебрях Побле-Ноу, моя жизнь в Тейе казалась чем-то далеким и нереальным. Более того, я начал чувствовать себя виноватым. Притворно корректное сосуществование с отцом, занятия в институте и даже полный фальши роман с Альбой — все это казалось мне непростительным обманом.

Если смотреть на вещи объективно, то Альба действительно оказалась замечательной девушкой с просто золотым сердцем. Вот только мне все ее достоинства были не нужны. Моя душа блуждала по самым темным катакомбам этого мира. Я ворвался в жизнь Альбы лишь для того, чтобы навлечь на нее страдания и боль. Рано или поздно она должна была все осознать. По-моему, этот час уже наступил.

Медленно двигаясь в ритме мрачной и депрессивной музыки группы «JoyDivision», я твердо решил, что сегодня выполню свое обещание, данное Альбе, но это случится в последний раз. Я действительно собирался вернуться к ней ближе к утру, вместе позавтракать, а затем вернуться домой. Я твердо решил для себя, что после этого мне нужно будет держаться от нее подальше и ни в коем случае не подпускать Альбу к себе.

Так будет лучше для нее самой.

После того как я сформулировал для себя это решение, у меня словно гора с плеч свалилась. Я почувствовал, как моя душа наполняется пусть и мрачным, но все же покоем. Особенно в тему была в тот вечер музыка, звучавшая на танцноле. Манчестерских патриархов готики сменила гораздо менее известная композиция из первого альбома группы «Аляска у LosPegamoides». Я впервые стал вслушиваться в слова этой песни, и вдруг в какой-то момент у меня кровь застыла в жилах.

Мы крепко обнялись и втроем пошли на второй этаж, где оказалось светлее и можно было просто поглядеть друг другу в глаза. Мы сели вокруг одного из столов-гробов, и я при огоньках свечей посмотрел в лица тех людей, которые были со мной в самые счастливые дни моей жизни, вплоть до той страшной ночи на Хайгейтском кладбище.

Роберт практически не изменился, оставался все таким же нескладным, тощим, с черными как смоль, вечно непослушными волосами.

Прическа Лорены за то время, что мы не виделись, успела измениться. Вместо короткой стрижки у нее теперь были достаточно длинные волнистые волосы, смягчавшие довольно резкий контур вытянутого лица. Она уже не походила на девушку, сошедшую со страниц книги о девятнадцатом веке. Улыбаясь темно-лиловыми губами, казавшимися почти черными на белой маске лица, передо мной сидела весьма привлекательная ведьма, явно производившая эффектное впечатление на печальных, унылых созданий, обитавших в этом вертепе.

Судя по всему, ей тоже было что сказать по поводу моего внешнего вида.

— Крис, ты, похоже, совсем дошел. Таким я тебя еще не видела.

— Ты серьезно?

— Во-первых, ты изрядно похудел — просто ходячий скелет.

— Что тут такого? — как всегда, вступился за меня Роберт. — Зато ты посмотри, какая у нас замечательная композиция складывается! Двое тощих доходяг и пышечка-толстушка.

В ответ рыжая ведьма толкнула своего верного спутника локтем в бок и гордо заявила:

— Да, я девушка с формами, есть за что подержаться, не то что вы — кожа да кости.

В знак примирения Роберт запечатлел на ее белой щеке лиловый поцелуй.

Меня просто потрясло, что они дурачатся, шутят легко и непринужденно, точь-в-точь как раньше. Именно такая атмосфера обычно царила в нашей компании до гибели Алексии. Как же можно продолжать вести себя так же, после того как один из нас стал жертвой убийцы?!

Роберт, судя по всему, если не прочитал мои мысли, то, по крайней мере, почувствовал мое настроение. Он мгновенно посерьезнел, попросил официанта принести нам выпивку, а потом начал легко, едва слышно постукивать ладонью по крышке гроба. Это неспешное соло импровизированного тамтама возвещало о том, что настало время сообщить мне последние новости.

Официант принес заказанные напитки: неизменный имбирный эль для Роберта, пиво «Делириум тременс» для меня и водку с тоником для Лорены. Почему-то в этот вечер здесь, в этой своеобразной монастырской трапезной, не звучали церковные песнопения.

Мы немного посидели молча, потом Роберт взял слово:

— Нельзя это так оставлять.

При огоньках свечей я разглядел большие черные круги под глазами парня. Было видно, что это не результат эффектно наложенного грима, а следствие множества бессонных ночей. Я задумался, продолжают ли они по-прежнему ходить по ночам на кладбища.

— Прошло уже три месяца со смерти Алексии, — продолжил Роберт. — А мы до сих пор ничего не сделали. Мне за нас стыдно.

— Что же, по-твоему, мы должны предпринять? — возразила Лорена. — Мы можем породниться с мертвецами, но вернуть покойника к жизни — это выше наших сил.

Было видно, что Лорена, обычно веселая и неунывающая, вот-вот расплачется.

Чтобы этого не допустить, я сказал:

— Нам придется отомстить за нее. Только эта месть должна быть продуманной и подготовленной. Как я понимаю, разработка такого плана и стала поводом для нашей встречи. Что скажете? Я прав?

Над нашим столом-гробом вновь повисло тягостное молчание. В дальнем от нас углу зала зажегся одинокий прожектор, вырвавший из темноты небольшую сцену.

Судя по всему, там вот-вот должно было что-то начаться. На сцену поднялась молодая печальная женщина, которая для начала привычно постучала пальцем по микрофону. Тот отозвался в динамиках грозной барабанной дробью. Рядом с ней появился мужчина такого же мрачного вида, державший в руках что-то вроде клавиатуры. От нее поднималась гибкая белая трубка, конец которой мужчина держал во рту. Он надул щеки, явно готовясь извлечь из своего инструмента какую-то мелодию.

— Думаю, нужно будет поговорить о деле где-нибудь в другом месте, — явно нервничая, заявила Лорена, — Здесь и у стен есть уши. Я в этом уверена.

Печальная певица тем временем затянула какую-то грустную мелодию, которую вслед за ней подхватил и аккомпаниатор.

Мы опять пошли на кладбище. С той кошмарной ночи в Хайгейте я и близко к ним не подходил, даже в Тейе старательно избегал тех маршрутов, которые пролегали через так хорошо знакомый мне кладбищенский холм. Мой мир вообще сузился практически до стен собственной комнаты, ставшей для меня и саваном, и могилой. Все, что было в моей жизни раньше, со смертью Алексии потеряло смысл.

Но на этот раз все оказалось иначе. «Retrum» вновь объединился для того, чтобы отомстить за смерть близкого человека. Перебравшись через стену в знакомом нам месте, мы при свете ноябрьской луны пробрались к могиле Маленького Святого. Сориентироваться нам помогли несколько еще не догоревших свечей, оставленных почитателями покойного с вечера

Ночь была достаточно теплой. Роберт с готовностью снял пальто, постелил его на землю и предложил нам сесть поудобнее. Что ж, он по-прежнему оставался настоящим джентльменом.

Лорена достала из кармана флакончик со знакомым белым зельем и привычными движениями быстро привела меня в надлежащий бледный вид.

Под треск свечей, догоравших на могиле Маленького Святого, я первым взял слово, чтобы не терять времени и сразу же перейти к теме, интересовавшей меня больше всех прочих:

— Так что, какой у вас план?

Отвечать взялся Роберт.

— Как и в расследовании любого преступления, первым делом нам нужно составить список возможных подозреваемых. Затем необходимо встретиться с каждым из них, чтобы определить степень вероятности совершения убийства тем или иным человеком.

— Как же, по-твоему, мы сможем это сделать?

— Будем использовать все имеющиеся у нас средства.

Лорена, похоже, прониклась и даже воодушевилась столь решительными словами нашего общего друга Я же, стараясь не терять головы, попробовал проанализировать то, что сейчас услышал.

— Давайте вернемся к подозреваемым. Лично я не совсем понимаю, как мы сможем составить этот список, потому что там, в Хайгейте, за нами мог следить кто угодно, любой местный сумасшедший. Да почему обязательно псих? Это мог быть, например, насильник, планы которого сорвались, и он, чтобы не быть узнанным и пойманным…

Одной лишь мысли о человеке, рука которого сжимала нож, оборвавший жизнь Алексии, хватило для того, чтобы у меня вскипела кровь. Я отдавал себе отчет в том, что моя встреча с этим выродком маловероятна. Если она действительно состоялась бы, я нисколько не сомневался бы в том, что билет в иной мир для этого мерзавца был бы заверен моей подписью. Меня не остановило бы даже то, что за такой самосуд я рисковал провести остаток своей жизни за решеткой.

— А что, по-моему, ты правильно рассуждаешь, — поддержал меня Роберт, — Прежде чем составлять список подозреваемых, нужно разобраться с возможным мотивом совершения этого преступления. Взять, например, того же потенциального насильника. Такой человек вполне мог заметить Алексию задолго до наступления ночи. Потом он, предположим, следил за нею и в конце концов увязался за нами на кладбище. Гипотеза вполне неплохая. Алексия была девушкой неземной красоты и обладала неотразимой привлекательностью.

— Ты забываешь, что я, между прочим, тоже находилась там, — обиженно возразила Лорена, — Или ты думаешь, что я недостаточно красива, чтобы насильник обратил на меня внимание?

— Сейчас неважно, за кем из вас стал следить этот человек, — сказал я. — Так уж получилось, что, забравшись на кладбище, он стал выслеживать девчонок, стараясь дождаться такого момента, когда одна из них отделится от группы. Так оно и вышло. Темнота и туман сделали свое дело. Мы разделились — и вот вам результат.

Обдумывая эту версию, я вдруг вспомнил, что мы с Робертом держались вместе очень долго, вплоть до того момента, когда сознательно решили обойти кладбище по периметру вдоль стены, двигаясь навстречу друг другу. Значит, для нашего расследования гораздо важнее было выяснить, в какой момент девчонки разошлись в разные стороны и потеряли друг друга из виду.

Я спросил об этом Лорену.

Она даже вздрогнула, вспоминая ту страшную ночь во всех подробностях, потом сказала:

— Знаете, перед тем как мы заблудились и разошлись в разные стороны, произошло что-то странное, чего я не поняла в тот момент. Дело было так. Я обратила внимание на могилу с памятником в виде каменной статуи спящего ангела и предложила Алексии подойти к этой гробнице поближе. Мне хотелось рассмотреть ее в подробностях и заглянуть ангелу в лицо. Так вот, Алексия не желала этого делать и осталась стоять на месте. Тогда я не поняла, что происходит, но потом догадалась. Похоже, Алексии…

— Было страшно, — закончил я за Лорену, чувствуя, как у меня перехватывает дыхание.

— Да, вполне возможно. Так вот, я подошла к ангелу, осмотрела его, а потом даже поцеловала в губы просто для того, чтобы рассмешить Алексию. Когда я обернулась, на том месте, где мы расстались, ее уже не было.

— Наверное, Алексию кто-то утащил, — предположил Роберт, — Человек, достаточно сильный для того, чтобы зажать ей рот и практически бесшумно утащить ее куда-то в сторону. Впрочем, все эти рассуждения имеют смысл, только если мы рассматриваем единственную гипотезу — попытку изнасилования.

— У тебя есть другие версии? — спросил я Роберта.

Наш мрачный друг внимательно посмотрел на последнюю догорающую свечу, сосредоточенно думая о чем-то, затем сказал:

— Вы оба знаете, что в свое время в Хайгейте собирались люди, называвшие себя охотниками на вампиров. Ребята крутые, скорые на расправу. Насколько я знаю, многие из них впоследствии были обвинены в совершении различных преступлений и отбывали длительные сроки в тюрьме. Предположим, что один из этих любителей острых ощущений по-прежнему заглядывает по ночам на кладбище и в один прекрасный вечер замечает на привычной ему территории нашу компанию. С учетом того, как мы выглядим в ритуальном гриме, нас вполне можно принять за вампиров. Представляете себе восторг этого охотника! Много лет его ночные дежурства были безрезультатны, а тут — целых четыре вампира из плоти и крови просто напрашиваются на то, чтобы их принесли в жертву. Он стал следить за нами, и то, что убита была именно Алексия, — просто дело случая. На ее месте мог оказаться любой из нас.

— Версия с охотником на вампиров принимается, — согласился я. — Звучит она достаточно убедительно. Но некоторые вопросы все равно остаются без ответа. Например, почему Алексия так испугалась, когда увидела эту могилу со спящим ангелом? Она ведь никогда ничего не боялась. Я тоже обратил внимание, что она очень нервничает и явно чего-то опасается. Это стало особенно заметно с того момента, как мы перебрались через ограду. Ощущение было такое, словно она знает…

— Что должно случиться что-то ужасное, — с дрожью в голосе договорила за меня Лорена, — Думаешь, Алексия знала о том, что кто-то или что-то поджидает нас за кладбищенской оградой, и не сказала нам об этом?

Карканье ворона, неожиданно прозвучавшее над ночным некрополем, заставило нас вздрогнуть. Кладбищенская птица будто ответила на вопрос, заданный Лореной: «Да! Да!»

Встреча на кладбище, посвященная планированию расследования гибели нашей подруги, закончилось в шестом часу утра. До первой электрички оставался еще почти час. Я попрощался с товарищами и неспешно пошел по пустынным улицам Побле-Ноу в направлении вокзала Клот.

Нельзя сказать, что мы далеко продвинулись в нашем расследовании. Более того, обмен мнениями и впечатлениями о той страшной ночи создал для всех нас еще одну загадку, о которой мы по отдельности даже не задумывались.

Мы решили продолжать обмениваться информацией по электронной почте и по телефону. Собираться вновь был смысл только в том случае, если каким-то образом будет сформулирована основная версия случившегося и потребуется обсуждение планов дальнейших действий. Я решил, что так даже лучше. Слишком уж трудно будет мне всякий раз добывать себе новое разрешение на отсутствие дома ночью. На Альбу в этом отношении, как я понял, рассчитывать больше не приходилось. Она довольно четко дала понять, что не собирается прикрывать мои таинственные дела, связанные с непонятными и обидными для нее ночными исчезновениями.

Вспомнив об Альбе в этой асфальтовой пустыне, я вдруг поймал себя на мысли, что, наверное, не стоит окончательно рвать с нею отношения. Да, конечно, мы абсолютно не походили друг на друга, представляли просто два противоположных полюса, но при всем этом именно Альба оказалась тем единственным человеком, с которым мне было легко и даже комфортно общаться с того времени, как в моей жизни произошла вторая трагедия. Отказаться от этого общения означало вновь остаться в этой жизни один на один с двумя смертями и одной местью, намеченной, но еще не спланированной. Я решил, что сегодня обязательно сдержу слово, данное Альбе, и загляну к ней еще до того часа, когда на предутреннем небе расцветет ее имя.

Первая электричка до Масноу отправлялась в шесть минут седьмого. Ехать нужно было двадцать минут, затем идти пешком до Сант-Бержера, наверное, чуть больше получаса. Выходило, что до дома Альбы я добрался бы никак не раньше семи.

В вагоне оказалось довольно много народу. Люди в столь ранний час ехали на работу и, к моему удивлению, выглядели достаточно выспавшимися и отдохнувшими. Я среди них наверняка выделялся как белая ворона — и это при том, что макияж с лица, естественно, успел стереть. Мне казалось, что основное различие между мной и остальными пассажирами утренней электрички вполне укладывалось в рамки различия между теми, кто куда-то едет, и теми, кто откуда-то возвращается.

Почти все пассажиры лениво перелистывали бесплатные утренние газеты, а я тем временем включил айфон, чтобы посмотреть кое-какую информацию в Интернете. К моему удивлению, я обнаружил на экране уведомление о пропущенном и до сих пор не прочитанном эсэмэс-сообщении. Оказывается, это Альба написала мне без двух минут четыре:

Судя по всему, от недостатка практики я совсем утратил навык проводить ночь без сна, а наутро продолжать вполне бодро взаимодействовать с окружающим миром. В общем, к дому Альбы я подходил уже с трудом. Кружилась голова, меня даже слегка подташнивало. Опрятный садик и безупречная дорожка, недавно присыпанная мелким гравием и ведущая к дому, напомнили мне о сосуществовании целого мира, населенного в основном моими антиподами, людьми, с которыми у меня практически не было ничего общего.

Почтовый ящик действительно оказался не заперт, и я достал из него ключ от особняка, который стоил, по моим прикидкам, никак не меньше миллиона евро.

Я вошел в этот дом тихо и скрытно, прямо как вор. За время, прошедшее со дня рождения Альбы, бывать здесь мне не доводилось.

Отопление в доме работало на полную мощность, и я сразу же снял с себя пальто и свитер. Прежде чем подняться в комнату Альбы, я заглянул в ванную и посмотрел в зеркало. По правде говоря, то, что я увидел, не привело меня в восторг, более того — несколько напугало. Белый крем с лица я, конечно, стер, когда выбрался с кладбища, но и без грима моя физиономия здоровым цветом не отличалась. Я был бледен как покойник, а темные круги у меня под глазами доходили почти до скул.

Я постарался хоть в какой-то мере привести себя в чувство, долго умывая лицо холодной водой. Взъерошенные, спутанные волосы я кое-как пригладил и расправил прямо ладонями.

Прежде чем подняться в чертог, где возлежала на ложе моя спящая красавица, я ненадолго присел на диван в гостиной, чтобы подумать о том, что со мной происходит. Через полностью застекленную стену этой комнаты открывался роскошный вид на море, густо-серое в этот ранний утренний час.

Образ Алексии, стоящей у железной дороги и высматривающей меня в окнах электрички, не выходил у меня из головы.

Находилась ли она там на самом деле? Был ли это ее призрак или же просто видение, порожденное моим измученным, воспаленным сознанием?

Я с готовностью признался бы себе в том, что у меня порой возникают зрительные и слуховые галлюцинации, но у некоторых моих кошмаров были и другие свидетели. Роберт и Лорена заметили послание, начертанное на запотевшем стекле, слышали пение, разносившееся над причалами Собачьего квартала. Альба достаточно четко описала лицо Алексии, мелькнувшее в окне. Затем последовало очередное сообщение. Теперь я увидел свою возлюбленную в декорациях какого-то полуразрушенного заброшенного завода.

Интересно, фигура Алексии была видна только мне? Или же ее могли заметить другие пассажиры утренней электрички?

Ответа на этот вопрос у меня, естественно, не было.

Другой человек на моем месте, наверное, впал бы в панику, я же, наоборот, почувствовал, что в моем сердце вновь затеплилась надежда. Осознание того, что моя возлюбленная где-то рядом — пусть и в образе призрака, требующего отмщения, — заполнило пустоту, которая пожирала меня изнутри с того дня, когда неведомый убийца оборвал жизнь Алексии.

Я бросил взгляд на часы, висевшие на стене и громко тикающие. Перевалило за половину восьмого.

Я прекрасно понимал, что информацию и впечатления, полученные за эту долгую насыщенную ночь, мне придется осмысливать еще очень долго, но думать о чем бы то ни было уже не мог. Я встал, сам не понимая, что и зачем делаю, медленно поднялся по лестнице на мансардный этаж и открыл дверь в комнату Альбы. Здесь было еще теплее, чем внизу, в гостиной.

Через окна в наклонной крыше в комнату проникало достаточно много света. Я сразу же увидел, что в этом помещении царит полный порядок, наскоро осмотрел комнату и непроизвольно задержал взгляд на кровати. Альба лежала, уткнувшись лицом в подушку. По медленному, размеренному дыханию девушки я понял, что она крепко спит.

На цыпочках, стараясь не производить лишнего шума, я подошел к кровати. Несмотря на то что почти все тело Альбы было накрыто плотной простыней, я понял, что спит она обнаженной. От ее спины, остававшейся открытой и представшей моим глазам, исходил легкий аромат каких-то цветочных духов. Я, по правде говоря, и не заметил, когда Альба сменила дешевый резковатый одеколон на нечто более утонченное. Это зрелище и прекрасный аромат сделали свое дело. Мне вновь безумно захотелось поцеловать эту потрясающе красивую спину — как тогда, когда я помогал Альбе расстегнуть молнию на платье. На этот раз у меня не хватило сил сдержаться.

Я прикоснулся губами к спине Альбы между лопатками. Она чуть вздрогнула и стала просыпаться. Переворачиваясь на спину, Альба аккуратно укрылась простыней до самой шеи. Она действовала явно рефлекторно, а не продуманно. Девушка открыла глаза. Поймав на себе ее несфокусированный взгляд, я вспомнил, что линзы, спасающие от близорукости, как и очки, на ночь принято снимать.

— Как прошла ночь? — спросила она меня.

— В общем-то, неплохо, — произнес я просто для того, чтобы что-то сказать. — Впрочем, все это несколько затянулось.

— Доделал то, что собирался?

— «Доделал» — это громко сказано. Скорее серьезно продвинулся в решении вопросов, интересовавших меня, — соврал ей я.

— После такой ночи ты, конечно же, валишься с ног от усталости.

— Замотался я, конечно, изрядно, но самое интересное в том, что спать мне уже не хочется. Видимо, организм пересилил сонливость, да и не привык я спать в это время суток. Ты лучше полежи еще пару часов, а потом проснешься, и мы вместе позавтракаем. Я пока что-нибудь почитаю. Например, те же «Песни Мальдорора». У тебя эта книга недалеко?

Альба смотрела на меня во все глаза. По выражению ее лица я понял, что она не верит тому, что слышит.

— Подожди, я что-то не понимаю. Ты собираешься сидеть с какой-то дурацкой книжкой, когда у тебя под боком в постели лежит обнаженная девушка?

— Почему бы и нет? — ответил я, старательно делая вид, что не понимаю, о чем идет речь. — По-моему, картина вырисовывается просто на редкость романтическая.

— Всей романтике придет конец, когда я отлуплю тебя подушкой за хамство и бесчувственность.

Должен признаться, что больше всего Альба мне нравилась именно в те мгновения, когда переставала быть послушной девочкой-тихоней и проявляла характер. Вот и на этот раз ее недовольство стало решающим аргументом в пользу того, чтобы на время отвлечься от привидений и мрачных мыслей. Я начал раздеваться. Альба с любопытством поглядывала в мою сторону, хотя старательно делала вид, что это зрелище ее нисколько не интересует.

Сбросив с себя всю одежду, я сразу же забрался под одеяло, где был встречен жаркими объятиями Альбы.

Я просто горел. Меня сжигали желание, возбуждение и страсть.

За первой дюжиной коротких поцелуев, словно подаренных друг другу украдкой, последовал еще один — долгий и страстный. От этого мое пылающее сердце забилось еще сильнее.

Когда наши губы разомкнулись, Альба испуганно посмотрела на меня и сказала:

— Я еще никогда… В общем, у меня этого не было. Боюсь, что…

— Успокойся и ничего не бойся, — перебил ее я, — Во-первых, вовсе не обязательно, чтобы все случилось сразу именно сегодня. Мне с тобой и так хорошо.

— Что значит «хорошо»? Хорошо — и только? — переспросила Альба, делая вид, что обижена столь низкой оценкой близости с нею.

Чтобы не продолжать этот дурацкий и абсолютно бессмысленный разговор, я просто крепко прижал ее к себе. Наши губы вновь встретились и впились друг в друга.

— Ты — лучшее, что было в моей жизни, — прошептала Альба, прижимаясь ко мне щекой.

Я постепенно просыпался. Сколько продолжался блаженный сон — сказать было невозможно. Это могли оказаться несколько прекрасных мгновений или же сто лет. Да что говорить о времени, если я с трудом начинал понимать, где нахожусь и как здесь оказался. Наконец я пришел в себя настолько, чтобы посмотреть на часы, и не без удивления обдумал то, что увидел. Было три часа дня.

Я ласково провел пальцем по ложбинке на груди Альбы.

До самого конца мы с нею не дошли. Если не считать этого, между нами произошло абсолютно все.

— Тяжело будет отпускать тебя, — продолжила Альба, поглаживая меня по животу.

— Положим, от одиночества тебе страдать не придется, — заявил я — Все парни будут у твоих ног, тебе останется только выбирать. Я же говорил, что со времени чудесного превращения ты занимаешь первую строчку в списке самых желанных и интересных девушек нашего класса. По крайней мере, для его мужской половины.

Альба ненадолго замерла, словно осмысливая то, что только что услышала, затем твердо и решительно заявила:

— Даже если у моих ног стояли бы на коленях все лучшие мужчины на свете, я не обратила бы на них внимания. Мужчина мне нужен только один — это ты.

Горячий душ в ванной Альбы постепенно возвращал меня к реальности, и я стал задумываться над тем, что произошло. Меня все больше начинало интересовать, насколько же низко я пал, переспав с одноклассницей-подружкой как с любимой женщиной. При этом я прекрасно понимал, что саму Альбу в этой ситуации занимает и волнует совершенно другое. После случившегося она, конечно же, считала нас женихом и невестой. По правде говоря, меня это несколько пугало.

Прислушиваясь к голосу здравого смысла, я спрашивал себя, что, собственного говоря, в этом плохого? Из всех моих одноклассников и одноклассниц Альба была единственным человеком, с которым я мог не просто общаться, но и получал от этого удовольствие. О том, что ей хорошо со мной рядом, можно было и не упоминать. В последние дни мы как-то вообще спелись. Время рядом с ней не тянулось уныло и печально, а пролетало легко и незаметно. Альба — девушка красивая, добрая и, что немаловажно, достаточно тактичная, чтобы не расспрашивать меня о том, что я не хотел бы ей рассказывать. Кроме того, она имела еще одно достоинство, значительно поднимавшее ее рейтинг в моих глазах: Альба была просто очаровательна, когда сердилась.

Выходя из душа, я поймал себя на том, что мысленно выступаю перед самим собой ее адвокатом. Впрочем, у меня были достаточно веские причины для такого отношения к Альбе. Я воспринимал ее как символ спасения, спокойной и светлой любви, более того — нормальной человеческой жизни. Призрак Алексии вел меня за собой в противоположную сторону — к тревогам, беспокойству, мучениям, мести и смерти.

Кто же из них выиграет сражение за мою душу?

Этот вопрос я задавал себе, спускаясь по лестнице в гостиную. Там меня ждала девушка, которая — по крайней мере, на этот день — стала моей возлюбленной.

На мраморном столе уже стояли кувшин с апельсиновым соком, блюдо с сухими хлебцами, масло и набор разных джемов.

— Что-то поздновато мы с тобой сегодня завтракаем, — сказал я, заменив этим замечанием дежурное пожелание доброго утра.

— Считай, что это десерт, — хитро улыбаясь, ответила мне Альба. — На завтрак мы с тобой пожирали друг друга — там, в спальне.

Этот обмен репликами почему-то вызвал во мне чувство неловкости, и я сделал вид, что больше всего на свете поглощен намазыванием масла на подогретые хлебцы. При этом я незаметно поглядывал на Альбу. На ней было очаровательное кимоно из красного шелка, а ее волосы, перехваченные двумя резинками, сбегали к ее плечам как два золотых водопада.

В общем, не девушка, а само совершенство. Вот только… нет ли в этом идеале какого-то изъяна? Должен же быть хоть один недостаток у той, которая отважно взялась за непосильную задачу — превратить во что-то сносное и приемлемое тот кошмар, которым долгое время была для меня эта жизнь. Вскоре выяснилось, что я не ошибся в своих предположениях.

— Я, конечно, в деталях не знаю, что у тебя случилось тогда, летом, — сказала Альба как бы невзначай, словно речь шла о чем-то малозначительном. — Но все равно рада, что благодаря этому ты остался здесь и не уехал в Америку.

От неожиданности я выронил недоделанный бутерброд на тарелку. Вообще-то отец утверждал, что никто в Тейе не знает о том, что произошло на Хайгейтском кладбище. Он дал мне честное слово, что это останется между нами.

— Кто тебе об этом рассказывал? — растерянно спросил я.

— Неважно. Я просто знаю — и все.

— Отец проговорился? — уже начиная закипать, поинтересовался я.

— Нет.

— Тогда выкладывай! Что именно тебе известно?

Альба густо покраснела, и мне стало понятно, что она уже сама не рада, что затронула эту тему.

Собираясь с мыслями, она сделала несколько глотков сока, наконец решилась и начала рассказывать:

— Я знаю, что ты поехал в Лондон с другом и двумя девушками. Одна из них умерла. Я даже представить себе не могу, что ты пережил. Это, наверное, просто ужасно.

— Она не умерла, а была убита, — уточнил я, все еще не понимая, откуда у Альбы могла появиться эта информация. — Что еще тебе известно?

— Довольно немногое.

После этих слов мы оба надолго замолчали. От атмосферы блаженства и влюбленности не осталось и следа. Впрочем, я понимал, что Альба сейчас соберется с мыслями и больше не расскажет мне ничего, просто опасаясь за судьбу наших с нею отношений. Нужно было допрашивать ее по горячим следам.

Постаравшись придать своему голосу как можно больше серьезности и взрослости, я сказал:

— Альба, если даже не брать в расчет то, что произошло между нами сегодня ночью, ты все равно остаешься моим единственным другом в этом городе, да и во всем проклятом мире. Вот почему я готов рассказать тебе о том, что произошло во время моей поездки в Лондон. Но сначала ты должна сообщить мне, от кого узнала обо всем этом.

Альба нахмурилась и закусила губы. Она явно сомневалась в том, стоит ли продолжать этот разговор, и, похоже, не была уверена в равноценности обмена секретами, предложенного мною.

В конце концов девушка глубоко вздохнула и на одном дыхании выпалила:

— Я знала Алексию.

Эта новость на время вогнала меня в состояние, близкое к ступору. Я как зомби подошел к стеклянной стене и стал смотреть вдаль, на море. Разглядеть с такого расстояния волны было невозможно, но мне все равно показалось, что оно потемнело и стало куда более беспокойным, чем рано утром.

На мое плечо робко и нерешительно легла рука Альбы.

— Ты, наверное, на меня рассердишься за то, что я не рассказывала тебе об этом. Твое право, можешь даже возненавидеть меня. Но сначала позволь мне объяснить, почему я хранила молчание. Я просто боялась, что, если ты узнаешь…

— Я вовсе не сержусь, — сказал я, почти физически ощущая, как мою душу заполняет мрачная, тягостная пустота. — Мне только нужно, чтобы ты рассказала все, что знаешь об Алексии.

Прежде чем начать говорить, Альба убрала — нет, даже скорее отдернула руку, словно почему-то решила, что не имеет права ко мне прикасаться. Ее голос дрожал, казалось, она вот-вот расплачется.

— Саму Алексию я видела буквально пару раз. Мы ходили на занятия по танцам вместе с ее сестрой. С нею мы, кстати, тоже особо никогда не дружили. Иногда Алексия заходила за сестрой ближе к концу занятий, и они вместе уходили домой. Вот откуда я ее знаю.

— Это, наверное, уже давно было, несколько лет назад, до того, как умерла ее сестра-близняшка?

Альба изумленно посмотрела на меня. Мои слова ее явно ошеломили.

— Вообще-то еще в июне мы виделись в танцевальном классе, — осторожно, словно опасаясь сказать что-то не то, произнесла Альба. — Впрочем, потом она действительно перестала ходить на занятия. А ты точно знаешь, что девушка умерла? Это… было бы просто ужасно!

На время меня вырвал из состояния прострации звонок телефона. Как раз незадолго до этого, прямо перед завтраком, я перевел его из беззвучного в обычный режим. Я не сразу взял трубку, потому что никак не мог прийти в себя от потока информации, категорически не совпадавшей с теми сведениями, которые имелись у меня. Интуиция мне подсказывала, что все это только начало и на распутывание огромного клубка лжи мне потребуется немало сил и времени.

На экране мобильного телефона высветился номер отца. Я решил, что самым здравым вариантом будет ответить и попытаться смягчить его праведный гнев, вызванный моим долгим отсутствием. Судя по голосу, отец действительно был, скажем так, не в лучшем настроении.

— Какого черта? Где ты шляешься?

— Я у Альбы, как мы с тобой и договаривались.

— А мне кажется, что ты где-то в другом месте. Если ты у своей девушки, то дай-ка ей трубку. Я хочу с ней поговорить.

Я перестал понимать, что происходит, и послушно протянул телефон Альбе. Конца этому лабиринту из лжи и взаимного недоверия не предвиделось.

Альба повела себя вполне уверенно, как человек, привыкший говорить неправду.

«Еще одна профессиональная врунья в моей жизни», — подумал я.

Впрочем, Альбе удалось немного успокоить моего отца. Она заверила его в том, что я провел ночь у нее, более того, решила, что испытывать родительское терпение не следует, и пообещала немедленно выпроводить меня со строжайшим наказом отправляться прямиком домой. Затем Альба вернула мне телефон.

— Значит, врут эти два огородных пугала, которые дожидаются тебя у нас дома, — услышал я и не поверил своим ушам. — Они, кстати, утверждают, что ты всю ночь где-то шлялся с ними, и категорически не желают уходить, пока не повидаются с тобой.

Я представил себе эту сцену — Роберта и Лорену, спорящих с моим отцом, — и мне стало нехорошо. Я подумал, что только этого мне и не хватало именно сейчас. Теперь, когда я вплотную приблизился к разгадке главной тайны своей жизни, вскрывшаяся ложь о моей ночной вылазке в Барселону могла окончательно подрезать мне крылья и лишить меня свободы передвижения.

— Скажи им, что я скоро приду, — попросил я отца и отключил телефон.

Альба вопросительно посмотрела на меня. Хаос и смятение повели в эту пятницу решительное наступление по всем фронтам. Я вдруг осознал, что не обойдусь без этой девушки, с которой еще накануне вечером собирался безжалостно расстаться. Выбора у меня не имелось. Нужно было продлить иллюзию нашего с Альбой романа как минимум еще на один вечер.

Слишком много накопилось у меня вопросов без ответов.

— Вечером увидимся? — спросил я Альбу.

Она вскинула брови и радостно закивала, явно приятно удивленная моими словами.

— Конечно… если ты захочешь.

— Понятное дело, захочу, — сказал я, — Иначе и спрашивать бы тебя об этом не стал. Только боюсь, что на этот раз выбраться из дома мне не удастся, и придется нам с тобой посидеть у меня. Чует мое сердце, что достанется мне от отца, и только твое появление сможет хотя бы немного успокоить его.

— Ладно, постараюсь сыграть роль приличной девочки, — сказала Альба, озорно подмигнув мне. — Думаю, что моя репутация еще не настолько пострадала, чтобы твой отец на это не клюнул. Во сколько приходить?

— Когда захочешь. Давай, наверное, часов в восемь. Я, кстати, приготовлю что-нибудь типа пиццы, мы сможем спокойно посидеть и поужинать у меня в комнате.

— По-моему, план просто отличный.

Альба на глазах становилась той сияющей от счастья девушкой, какой была совсем недавно — перед нашим поздним завтраком.

— Ладно, тогда до вечера.

Уже перешагнув порог, я обернулся, следуя законам жанра, обнял Альбу и даже чмокнул ее в губы.

К калитке я направился практически бегом, и все-таки моя любовница из Сант-Бержера успела произнести мне в спину те слова, которых я в тот день боялся больше всего на свете:

— Крис, я люблю тебя!

Тут я подумал, что угроза столь серьезного отношения Альбы к моей персоне является, пожалуй, наименьшей из навалившихся на меня проблем.

Прекрасно понимая, чего требует сценарий от героя-любовника в подобной ситуации, я оглянулся и сказал в ответ:

— Я тебя тоже люблю.

Видеть в гостиной нашего дома Лорену и Роберта — как всегда, во всем черном и в армейских шнурованных ботинках — казалось мне чем-то более странным и невероятным, чем лицезреть посреди ночи очередное привидение. К тому времени как я появился на пороге дома, отец успел угостить их кофе и теперь сидел перед телевизором, не обращая на столь странных гостей особого внимания.

Увидев меня, он тотчас же встал с дивана и сказал, чтобы я проходил на кухню, потому что нам нужно, как он выразился, кое о чем поговорить. Мне на руку сыграл тот факт, что я был причесан и явно принимал душ. По сравнению с приятелями из «Retrum», выглядевшими на редкость неопрятными и потертыми, я смотрелся просто молодцом. От внимания отца явно не ускользнула эта разница между мною и «огородными пугалами», заявившимися по мою душу. Кроме того, у меня в рукаве был припрятан козырной туз, которым я намеревался в подходящий момент окончательно сбить волну отцовского праведного гнева.

— Папа, я первым делом хотел бы попросить у тебя разрешения пригласить Альбу сегодня вечером к нам в гости. Мы тебе мешать не будем, я приготовлю пиццу, и мы посидим у меня в комнате — поболтаем, а заодно и немного подготовимся к декабрьским экзаменам.

План сработал. Как только было произнесено имя Альбы, отец прямо на глазах подобрел и успокоился.

— Насчет подготовки к экзаменам — это ты, сынок, загнул. Что-то мне подсказывает, что до учебы у вас сегодня дело не дойдет. Но не могу не признать, что эта девушка мне по душе. Она какая-то взрослая, спокойная, рассудительная и очень милая. Ты, может быть, и сам того не понимаешь, но общение с нею явно идет тебе на пользу. Кроме того, по ней сразу заметно, что она из приличной семьи, не то что эти двое…

— Папа, я прошу тебя…

— Я прекрасно понимаю, что перед тем, как вступить в новый для себя мир, человек рвет связи с тем, что окружало его раньше. Иногда это проходит очень болезненно. Тем не менее, чтобы получить что-то новое, нужно отказаться от старого. Сделай одолжение, постарайся распрощаться со своими приятелями, и чем быстрее — тем лучше. По правде говоря, я не в восторге от того, что ты продолжаешь поддерживать с ними отношения. После трагедии, случившейся в Лондоне, ты же сам убедился, что бывает с теми, кто попадает в дурную компанию. Повторяю, я настойчиво рекомендую тебе не общаться больше с этими людьми.

Этот разговор продолжался достаточно долго, из дома мы с Лореной и Робертом вышли уже около пяти часов вечера. Спустя еще двадцать минут мы поднялись на вершину холма к городскому кладбищу, где когда-то познакомились. Эта почти ритуальная прогулка наполнила мою душу невыносимой тоской.

Две стаи ворон пролетели над нашими головами по серому небу, сливавшемуся вдали с таким же свинцовым ноябрьским морем. Длинные пальто неплохо защищали нас от холода, и мы присели на небольшом возвышении, с которого открывался вид на бесконечное море, простиравшееся, как нам казалось, от самых наших ног до горизонта.

Мы довольно долго просидели молча, затем Роберт, который, похоже, взял на себя обязанности неформального лидера «Retrum», обратился ко мне:

— Мы приехали к тебе домой, потому что на телефонные звонки ты не отвечал.

— Да я просто отключил на мобильнике звук и не знал, что вы звонили. Потом я увидел пропущенный вызов от отца и уже от него узнал, что вы меня ждете. Кстати, как вы выяснили, где я живу?

— Алексия показала нам твой дом, когда мы приезжали сюда и гуляли по вашему городку.

— Ладно, что же случилось такого важного? Почему вы не поленились разыскать меня лично, не дожидаясь, пока я вам перезвоню? Мы ведь расстались всего несколько часов назад. Что произошло с тех пор, как мы вместе ушли с кладбища в Побле-Ноу?

Лорена взлохматила огненно-рыжие волосы и сказала:

— Ты сам все знаешь, причем лучше нас.

Я решительно ничего не понимал.

— Где ты проспал все утро? — поинтересовалась Лорена. — Дома тебя не было.

— Я так полагаю, что это не ваше дело, — раздраженно ответил я. — Мне, например, ничего не известно о вашей жизни, за исключением того, что касается нашего общего пребывания в «Retrum». Я в ваши личные проблемы не лезу, какое вам, спрашивается, дело до того, как живу я?

Договорив, я молча, словно заторможенный, отвернулся от ребят, и моим глазам вместо морской панорамы предстало местное кладбище.

Призрак Алексии сидел на кладбищенской ограде. Судя по выражению лица привидения, оно явно было мною недовольно.

Действуя скорее интуитивно, чем рационально, я не стал дожидаться, пока страх привычно парализует меня, и со всех ног бросился бежать в сторону Алексии. В ту же секунду она ловко и проворно спрыгнула со стены и оказалась за оградой. Я потерял ее из виду.

— Не ходи туда, — раздался у меня за спиной крик Лорены.

Было уже поздно. Подбежав к ограде, я по инерции буквально взлетел на нее и перемахнул на другую сторону. Не знаю, откуда во мне взялись силы, но приземлился я даже не у ограды, а чуть дальше, на той самой могильной плите, которая послужила мне ритуальным ложем прошлой зимой.

Убедившись в том, что при жесткой посадке ничего себе не сломал, я вскочил на ноги и стал во весь голос звать Алексию. Ответом мне был лишь шум ветра.

Едва успев мысленно порадоваться тому, что не покалечился при прыжке с ограды на каменную плиту, я вдруг вспомнил, что кладбище в это время еще открыто. Ворота обычно затворялись в шесть, и смотритель неминуемо должен был услышать мои крики. В моем распоряжении оставалось не больше нескольких минут. Я пробежался по ближайшим к месту приземления дорожкам и аллеям, но никого не увидел. Вернувшись к исходной точке поисков, я обнаружил, что на все той же могильной плите уже сидят Лорена и Роберт.

— Не догнал, — сказал я, с трудом переводя дыхание. — Она опять исчезла.

— А чему ты, собственно говоря, удивляешься? — рассудительно произнес Роберт. — Привидения, они такие — то появляются, то исчезают.

— Тебе, считай, еще повезло, что ты ее не догнал, — сухо и даже чуть презрительно добавила Лорена. — Наша подруга в гробу переворачивается, видя, как ты развлекаешься с другой девушкой. Неужели не понятно, что ты обязан хранить ей верность… как минимум до того дня, когда мы за нее отомстим? Думай, что делаешь, Крис, потому что никто — ни ты, ни мы с Робертом — не знает, на что способно жаждущее мести привидение.

Судя по тому, как хорошо они были информированы о том, что происходит у меня в жизни, я сделал вывод, что приятели из «Retrum» следят за мной, причем достаточно давно. Зато у меня по сравнению с ними было другое преимущество. Они и не подозревали, насколько далеко я зашел в постижении искусства открывать чужие секреты.

— А вот тут ты, Лорена, не права. В отличие от вас, я прекрасно знаю, как может отомстить рассерженное привидение.

Лорена и Роберт выжидающе и даже несколько растерянно посмотрели на меня. Они явно удивились, услышав такой ответ, и даже предположить не могли, что самое интересное ждет их впереди.

— Учитывая тот факт, что покойники не могут физически воздействовать на живых людей, они ищут среди нас сообщника, человека, который будет здесь, в нашем мире, выполнять желания и требования озлобленной, не упокоившейся души. Ребята, уверяю вас, так называемый призрак, который следил за нами с кладбищенской стены, на самом деле живой человек из плоти и крови.

По беспокойным взглядам, которыми обменялись Роберт с Лореной, я понял, что двигаюсь в правильном направлении.

— Это тот же человек, который писал пальцем на запотевших стеклах. Я видел его из окна электрички. Так что можете меня больше не парить. Никакой это не призрак Алексии, а ее сестра-двойняшка.

— Крис, но ведь мы… — попыталась перебить меня явно нервничающая Лорена.

— Вы просто лжецы, которые решили использовать меня, — перебил ее я. — Вот только не знаю, зачем и почему вам это понадобилось. Алексия тоже меня обманывала. Ее сестра жива и абсолютно здорова. Судя по всему, ловкости ей, как и Алексии, не занимать. Через ограду она перемахнула как ни в чем не бывало. Думаю, что есть в этом заслуга и занятий танцами. Уж кто-кто, а балерины и танцовщицы не только хорошо прыгают, но и вообще отлично двигаются, а с координацией у них и вовсе полный порядок. Да, кстати, как ее зовут?

По лицам своих приятелей я понял, что полностью их обезоружил. Теперь им ничего не оставалось, кроме как выложить карты на стол. Если учитывать обстоятельства, в которых происходил наш разговор, то не на стол, а на могильную плиту, на которой мы с ними сидели.

— Ее зовут Мирта, — едва не задыхаясь, произнесла Лорена. — Мы действительно знали, что она жива. Ты только постарайся понять нас правильно и не воспринимай все как обман. Просто это дело гораздо более сложное и запутанное, чем ты себе можешь представить. Алексия сказала, что ее сестра умерла, только потому, что ей хотелось стать тебе ближе. Ты понимаешь, я имею в виду твоего покойного брата. Кроме того, для нее Мирта и в самом деле как будто не существовала. Они ведь даже жили в разных домах. В общем, как видишь, Алексия тебе не врала, а, скажем так, не сообщила всей правды, и у нее действительно были на то основания.

Меня, по правде говоря, удивило, что Лорена, которой при жизни Алексии явно не нравилась наша близость, теперь с таким жаром взялась за защиту чувств, которые испытывала ко мне ее покойная подруга. Этого я не понимал.

— На сегодняшний день точно знаю лишь одно, — сказал я, — Эта ваша Мирта преследует меня, судя по всему, для того, чтобы я придумал, как отомстить за ее убитую сестру, и реализовал этот план.

— Это-то как раз и есть самое странное, — вступил в разговор Роберт. — Не понимаю, зачем ей такое нужно, ведь при жизни они с Алексией смертельно ненавидели друг друга.

Переварить эту информацию я уже не успел, потому что наш напряженный разговор был прерван появлением кладбищенского сторожа. Тот факт, что мы выбрали в качестве сиденья могильную плиту, явно показался ему кощунством.

Терпеть такое поведение он, естественно, намерен не был и во весь голос закричал на нас:

— Пошли вон отсюда, пока я полицию не вызвал!

Наша беседа продолжилась в «Ла-Пальме», где, как обычно по вечерам в пятницу, было многолюдно. Среди посетителей мелькало немало знакомых лиц. Само собой, это кафе было не лучшим местом для того, чтобы скоротать вечер, но на улице уже здорово похолодало, к тому же поднялся сильный ветер. Опавшие листья, которые дворники не успели убрать с газонов, теперь разлетелись по всем улицам и тротуарам.

Мы выбрали себе столик как можно дальше от центра общего веселья — той части зала, где уже началось традиционное соревнование по количеству выпитого пива.

Из чувства противоречия мы заказали себе большой — на троих — чайник с настоем ройбуша, красного, как кровь, южноафриканского чая. Прежде чем продолжить разговор, я положил в свою чашку мед, помешал его ложкой и дождался, пока он окончательно не растает в горячем настое.

— Почему Алексия и Мирта так ненавидели друг друга?

— Вообще-то у близнецов такое часто бывает, — ответила на мой вопрос Лорена, — Они, естественно, во многом связаны друг с другом, но если между ними вдруг возникает соперничество, то взаимной любви и привязанности быстро приходит конец. Насколько я знаю, отношения между Алексией и Миртой не всегда были такими плохими. Периоды мирного сосуществования сменялись у них долгими ссорами и нежеланием видеть друг друга. Впрочем, в последнее время их вражда зашла так далеко, что родители решили, что девчонкам нужно пожить врозь. Алексия осталась дома, а Мирту отправили учиться и получать диплом бакалавра где-то за границей.

— Но, насколько я понимаю, сейчас она снова здесь, — сказал я, уверенный в том, что роль призрака Алексии неизменно исполнялась ее сестрой.

— Похоже на то, — согласился со мной Роберт. — Все указывает на то, что смерть Алексии примирила ее с сестрой настолько, чтобы просить с того света о помощи и отмщении.

— С учетом того, что мне, по всей видимости, придется иметь с ней дело, хотелось бы знать, какая она, эта ваша Мирта, — заметил я.

— Они с Алексией очень похожи, просто как две капли воды. Я знаю только один признак, по которому сестер всегда можно было отличить друг от друга. Там, где у Алексии родинка на шее, у Мирты ничего нет — просто ровная гладкая кожа.

Я вздрогнул при этих словах, потому что прекрасно помнил, как целовал эту черную точку, делавшую тонкую шею моей возлюбленной еще более прекрасной.

— За исключением этой родинки, других отличительных признаков я не знаю, — продолжил Роберт. — Когда девчонки еще и причесывались одинаково, разобраться, кто есть кто, становилось просто невозможно. Вот уж действительно как две капли воды, по-другому не скажешь.

— Это я уже усвоил, — сказал я. — Мне другое понять нужно. Что она за человек, какой у нее характер? Судя, например, по тому, как эта Мирта влезает на второй этаж по водосточной трубе и заглядывает в окна, смелости ей не занимать. Отчаянная девчонка, к тому же отлично понимающая, чем и как можно напугать кого угодно до смерти. А сегодня утром! Мне, например, было бы не по себе идти одному через заброшенный полуразрушенный завод, а уж девушке гулять одной по таким неприятным местам и вовсе не стоило бы. В общем, в этом отношении она ничем не отличается от Алексии. Та тоже ничего не боялась. Впрочем, разве что в тот раз…

В этот момент в непосредственной близости от нашего столика в воздухе замелькал так хорошо знакомый мне чуб. Я был вынужден замолчать, не договорив начатую фразу, просто для того, чтобы зануда Хавьер, брат Альбы, не услышал того, что ему знать не полагалось. Только с его появлением я осознал, что, к моему счастью, он довольно долгое время оставался вне зоны видимости.

— Ребята, к вам можно подсесть? — спросил Хавьер, уже укладывая свою весьма увесистую задницу на стул за нашим столиком.

— Не знаю, какой смысл спрашивать о том, что ты все равно уже сделал, — презрительно усмехнувшись, ответила за нас всех Лорена.

Бывший подопечный Хулиана встретил это замечание каким-то идиотским смехом. Я раньше как-то не замечал, что в плане тактичности и ненавязчивости он был полной противоположностью Альбы.

— Раз уж парень моей сестры не удосужился представить меня своим друзьям, то я сам это сделаю, — к моему ужасу, заявил этот тип. — Так вот, меня зовут Хавьер.

С этими словами он протянул руку совершенно обалдевшему Роберту. Тот почувствовал холодное, неприятное прикосновение потной ладони нового знакомого и непроизвольно отдернул руку. Лорена, в свою очередь, была настолько поражена услышанным, что даже не стала сопротивляться, когда Хавьер запечатлел на ее щеках два приятельских поцелуя.

Впрочем, главный удар был еще впереди.

Хавьер нанес его мне, нисколько не задумываясь о том, какую реакцию и последствия могут вызвать его слова:

— Слушай, Кристиан, ты ведь, наверное, мне пиво должен или даже два, — Он заговорщицки усмехнулся и подмигнул. — Это ведь из-за тебя я два раза был вынужден ночевать у соседей. Я, впрочем, не в обиде. По крайней мере, есть ощущение, что Альбе было по кайфу проводить ночь с тобой.

Я не на шутку встревожился, когда этот придурок произнес во всеуслышание имя своей сестры. До тех пор пока окончательно не выяснилось, какую роль играет каждый из нас в этой кошмарной пьесе, я считал себя обязанным защищать Альбу от всех неприятностей и опасностей, которые могли ей грозить, окажись она втянутой в эти интриги. На мое счастье, за благородное дело изгнания из-за нашего столика непрошеного собеседника взялась Лорена. Одним резким движением она вынула из кармана зажигалку «Зиппо» и щелкнула ею прямо перед лицом Хавьера. Тот от неожиданности отпрянул и испуганно посмотрел на Лорену. В воздухе почувствовался резкий аромат бензина.

— Проваливай отсюда, да поскорее! — скомандовала Хавьеру рыжая ведьма. — Не то я тебе чуб подожгу!

У меня было такое ощущение, что я попал на показательное разрушение карточного домика, построенною над бездонным колодцем. Может быть, в тот момент, когда, не устояв перед натиском разума, рухнет последняя карта-загадка, смотреть больше будет не на что? Глазам зрителей предстанет лишь черная глубокая дыра в земле, в которой, быть может, суждено пропасть навсегда кому-то из разрушителей этого красивого, но непрочного сооружения.

Бестактное и вместе с тем абсолютно глупое вмешательство Хавьера в нашу беседу просто взбесило Лорену, которая по совершенно непонятным для меня причинам продолжала с пеной у рта отстаивать ценность нашей с Алексией посмертной любви.

— Я даже представить себе не могла, насколько ты можешь оказаться бездушным, — заявила она мне, когда мы выходили из кафе. — После смерти Алексии прошло всего три месяца, а ты уже нашел себе какую-то дуру из вашей деревни, чтобы развлекаться в свое удовольствие.

Я сжал зубы и остановился как вкопанный. Мне было понятно, что, если я скажу то, что вертится у меня на языке, обратной дороги мне уже не будет.

Тем не менее я все-таки решился произнести эти слова:

— Да что ты знаешь о том, что творится у меня в душе? Как ты можешь понять чувства и мысли другого человека? Да ты куда глупее и примитивнее, чем любая девчонка, живущая в этой деревне! Как ты вообще смеешь судить о тех людях, которых в глаза никогда не видела?

Роберт взял нас обоих за руки в безнадежной попытке вернуть ситуацию под контроль.

Лорена пронзила меня таким страшным, полным ненависти взглядом, какого я не видел со дня нашего с нею знакомства. Ощущение было такое, словно пламя, плясавшее в рыжих волосах, на мгновение вспыхнуло у нее в зрачках, как две жуткие огненные точки.

Восходящая спираль напряжения, возникшего между мной и Лореной, начала закручивать очередной виток, когда на перекрестке, где я обычно прощался с ребятами из «Retrum», показалась та, кого я меньше всего ожидал здесь увидеть. Появление Альбы с рюкзачком в цветочек за спиной и с улыбкой на лице стало той искрой, которой нам с Лореной только и не хватало, чтобы развязать полномасштабную войну.

Завидев меня с друзьями, Альба в силу свойственной ей скромности остановилась в нерешительности на расстоянии нескольких шагов, словно раздумывая, стоит ли здороваться со мной или же, быть может, лучше пройти мимо как ни в чем не бывало.

Поняв, что происходит, Лорена нарочито громко, так, чтобы услышала Альба, сказала:

— А это что за новогодняя елка?

Роберт схватил Лорену за рукав и изо всех сил потащил в сторону, явно опасаясь еще больших неприятностей.

Альба растерянно и удивленно смотрела на меня. Для нее эта ситуация, конечно же, оказалась неприятным сюрпризом. Она явно не ожидала, что люди, с которыми я общаюсь, могут начать ни с того ни с сего оскорблять незнакомого им человека.

Роберт совершенно неожиданно для меня поспешил перехватить инициативу и постарался хоть как-то разрядить эту ситуацию. Отпустив свою подругу, он медленно, но решительно направился к Альбе, которую, похоже, в эти мгновения просто парализовало от ужаса. Роберт, впрочем, не изменил себе и постарался по возможности загладить неприятное впечатление, которое произвела на скромную девушку из Сант-Бержера эта рыжая ведьма.

— Я прошу прощения за эти слова, — сказал Роберт. — У нас просто был очень трудный день, да и нервы у всех троих давно на пределе.

Договорив, он развернулся, взял Лорену под руку и потащил за собой по дороге, уходившей вниз по склону. Сама Лорена была просто в ярости.

Прежде чем они с Робертом скрылись за поворотом, она оглянулась, посмотрела на меня и прокричала:

— Может быть, ты еще этого не понял, но у нас в «Retrum» для предателей есть только одно наказание — смерть.

По выражению лица Альбы было понятно, что она потрясена тем, что ей довелось увидеть и услышать. Всю дорогу до моего дома она молчала.

В гостиной мы обнаружили записку от отца, в которой он предупреждал, что вернется поздно. Это было своего рода приглашение чувствовать себя свободно и «готовиться к экзаменам» так, как нам заблагорассудится. Впрочем, судя по все еще испуганным глазам Альбы, особых развлечений я мог сегодня не ждать.

Мне было страшно стыдно за ту сцену, свидетелем которой стала Альба. Смущаясь и стыдясь себя и своих друзей, я предложил ей снять пальто, повесил его на вешалку в прихожей и поставил на комод рюкзак. Затем я провел Альбу в гостиную и предложил сесть на диван. Эта комната в нашем доме была раза в три меньше, чем в особняке у Альбы, ее окна выходили не на бескрайнее море, а на крохотный садик.

Я зажег теплый, уютный свет и стал рыться в отцовской коллекции дисков. Поиски затянулись. Ничего, что подходило бы к атмосфере этого вечера или же, наоборот, могло бы ее улучшить, мне не попадалось.

— Ты лучше просто посиди со мной рядом, — сказала Альба, — Музыку, наверное, ставить не надо, давай просто поговорим.

«Да неужели! — подумал я. — Прямо вот сейчас она возьмет да и решит за меня половину моих проблем. Впрочем, почему бы и нет? После того, что она увидела, ей в самый раз будет счесть, что нам лучше расстаться. Пообщавшись с моими друзьями, она вполне могла сделать кое-какие выводы, и я в ее глазах уже не тот тонкий и ранимый юноша, каким она считала меня раньше. В конце концов, после этой сцены Альба имеет полное право решить, что мы друг другу не подходим или — так будет честнее — что я ее не достоин».

Вероятность того, что эта встреча будет для нас последней, несколько успокаивала меня. Как-никак, а при таком раскладе Альба будет в большей безопасности. В то же время в глубине души я не мог не признаться себе в том, что оказался не готов к расставанию с этой замечательной девушкой. По крайней мере, прямо сейчас — окончательно и бесповоротно. Ведь Альба действительно была единственным лучом света в моем сумеречном мире.

Мысленно пообещав себе с пониманием и уважением отнестись к любому решению, принятому Альбой, я подсел к ней на диван, как преступник, ожидающий приговора на скамье подсудимых.

Альба тяжело вздохнула, взяла меня за руку, слегка сжала ладонь и сказала:

— Если хочешь, чтобы я тебе помогла, расскажи, что у тебя стряслось. Пойми, мне обязательно нужно знать, что с тобой происходит.

Рассказ о том, что происходило со мной с того дня, как я вступил в «Retrum», дался мне нелегко и занял довольно много времени. Альба слушала меня как завороженная. Такие ужасы ей и в кошмарном сне не могли привидеться. В общем, если она до этого момента еще не решила, расставаться со мной или нет, то я непроизвольно делал ее выбор все более легким и очевидным. Аргументы в пользу того, что от меня нужно бежать как от огня, сыпались один за другим.

Когда я наконец-то договорил и замолчал, Альба надолго задумалась. Через окно мы увидели, как к нам в сад от соседей пробралась серая кошка, которая, в свою очередь, тоже стала внимательно следить за нами через стекло. В этот момент Альба тепло, по-доброму улыбнулась, а затем…

Ее лицо вновь приобрело мрачное выражение, и она осторожно спросила:

— Так, значит, ты и Алексия?..

— Да, мы были вместе, — честно ответил я.

Альба положила голову мне на плечо. Цветочный аромат ее духов заполнял тишину в гостиной, заменяя собой слова.

— А я ведь и не знала, что тебе так тяжело, — произнесла Альба чуть позже. — Намучился ты за это время — больше некуда. Не знаю, смогла бы я такое выдержать или нет. Знаешь, я хотела бы задать тебе один вопрос, но не знаю, можно ли.

— Конечно можно, задавай.

— Я хочу знать… Понимаешь, мне очень нужно понять, ты до сих пор…

Она так и не договорила эту фразу. По всей видимости, какая-то мысль, промелькнувшая в голове, заставила ее отказаться от вопроса, уже готового слететь с языка.

— Ты хочешь знать, люблю ли я ее по-прежнему? — договорил я за Альбу.

Она лишь молча кивнула.

Я с самого начала разговора решил, что не буду ничего от нее скрывать, и ответил так, как думал:

— Знаешь, сказать, что я забыл Алексию, перестал ее любить, было бы неправдой. Она единственная девушка, в которую я смог влюбиться с тех пор, как погиб мой брат. Кто знает, может быть, именно потому, что мы с нею так похожи, причем в худших, самых темных сторонах наших характеров, ей удалось заполнить ту пустоту, которая сжирала меня изнутри с четырнадцати лет. Вот почему, когда ее убили, я даже подумывал о том, чтобы свести счеты с этой жизнью. Но потом как-то так получилось… В общем, я понял, что мне нужно продолжать жить, чтобы найти преступника и отомстить за Алексию. Как я об этом узнал — лучше не рассказывать. И вот в самый разгар этих мрачных событий появляешься ты.

Альба убрала голову с моего плеча и заглянула мне в глаза. Я с удивлением увидел, что от ее зрачков по-прежнему исходит какое-то теплое умиротворяющее сияние.

Немного помолчав, она сказала:

— Но ведь мы уже были знакомы. Я стала твоим единственным другом во всей Тейе, правда?

— Да, но тогда между нами еще ничего не было.

— А сейчас? Кто я для тебя?

— Ты тот человек, ради которого и благодаря которому я еще живу, — ничуть не кривя душой, признался я.

— Звучит, конечно, красиво, но я хочу знать, как ты ко мне относишься, какие чувства испытываешь.

— Я все сказал тебе еще вчера, когда выходил из твоего дома.

— Тогда повтори эти слова еще раз. Я хочу снова это услышать! — потребовала Альба.

Обычно мне нравилось, когда она начинала упрямиться и настаивать на своем, но в этот момент я не хотел ни обнадеживать, ни ранить ее сердце произнесением пустых, ничего не значащих словесных формул.

— Если говорить начистоту, то вся моя душа скрыта под густой пеленой тумана. Разобраться в том, что чувствую и как к кому отношусь, я в этой мгле просто не в силах. Должен признаться, что в каком-то виде Алексия по-прежнему жива в моем сердце. Именно она удерживает меня там, в потемках моей собственной души. Зато когда я с тобой, мне открываются все новые уголки моего внутреннего мира, в котором почему-то тепло. Там сияет солнце. Этот другой человек со светлой душой тоже я.

Серая кошка протяжно мяукнула и исчезла в дальнем конце сада.

— Давай лучше я задам тебе один вопрос, — сказал я, обращаясь к Альбе. — Ты готова принять меня таким, каков я сейчас: со всем грузом, навалившимся на меня, со шлейфом темноты, тянущимся за мной из прошлого?

Альба как-то ловко повернулась, чуть привстала, и я сам не понял, как она в мгновение ока оказалась у меня на коленях и стала гладить по голове. Почувствовав эту восхитительно приятную тяжесть, я прижал ее к себе, и на мгновение наши губы встретились.

Затем она сказала:

— Давай разберемся, правильно ли я все поняла. Итак, ты хочешь знать, готова ли я делить тебя с той девушкой, которая погибла, но продолжает жить в твоем сердце и за смерть которой ты считаешь своим долгом отомстить. Все так?

— Типа того.

— Знаешь… боюсь, это будет нелегко, — произнесла она, глядя на меня обезоруживающими влюбленными глазами.

Эта фраза, как я понял, была безоговорочным, лишь по-женски слегка замаскированным «да». Впервые за все время нашего знакомства я захотел поцеловать Альбу за то, что она такая, какая есть, а не только мое алиби, пропуск на свободу или просто симпатичная девушка, за которой можно слегка поухаживать, провести с ней какое-то время. Я понимал, что начинаю любить ее, и это чувство крепло во мне с каждой секундой. Я обожал ее за то, что она сумела проникнуть в самые светлые уголки моей души.

На этот раз самые важные слова пришли сами собой:

— Альба, я люблю тебя.

Я почувствовал, как по ее щеке стекает слеза, и осушил губами эту горячую каплю.

Затем я глубоко вздохнул и в какой-то момент непроизвольно посмотрел в окно. Серой кошки в саду уже не было, но мы с Альбой оказались не одни.

Там, за окном, стояла она.

Все произошло так стремительно, что я практически ничего не успел сделать. Сначала, словно от удара молнии, окно, выходившее в сад, с оглушительным звоном рассыпалось на тысячи осколков. Практически в ту же секунду упал на пол торшер, стоявший возле него.

Какая-то невидимая страшная сила вырвала Альбу из моих объятий и унесла куда-то прочь, снося по дороге тяжелые вещи и сдвигая мебель. Я рванулся вдогонку за нею, но не успел сделать и двух шагов, как получил сильнейший удар в грудь, который просто швырнул меня на пол.

Я упал навзничь и ударился головой. Мир вокруг меня погрузился в густую ватную темноту и тишину.

Придя в себя после удара и падения, я сразу же вспомнил страшное видение в саду — Мирту с горящими от ярости глазами. Как и предсказывала Лорена, Мирта обрушила на меня всю свою ненависть, когда увидела, что я больше не храню верность ее сестре и встречаюсь с другой девушкой.

По темной гостиной метался ледяной ветер, от которого время от времени шуршали и звякали осколки разбитого стекла.

Я не без труда встал на ноги и попытался сориентироваться в темном помещении.

Мне было страшно, но боялся я не за себя.

— Альба! — позвал я. — Ты здесь?

Мне никто не ответил.

Я добрался до выключателя и включил люстру, висевшую под потолком в гостиной. К моему ужасу, в комнате, кроме меня, действительно никого не было. Я увидел лишь груду осколков стекла и разбитый торшер, лежащий на ковре у самого окна.

Я выбежал в сад, откуда похитители Альбы начали штурм моего дома, и стал звать ее, срывая голос.

Тишина.

Что же произошло? Неужели ее унесла с собой Мирта? Что же теперь с ней будет?

Я был на грани помешательства от горя, когда вдруг до моего слуха донесся тихий плач. Я прислушался и понял, что эти звуки доносились из кухни. Более того, я узнал голос Альбы.

С замирающим сердцем я вбежал в кухню.

Альба лежала на полу в луже крови. Она не понимала, что происходит вокруг, и дрожала всем телом. От страха она продолжала закрывать лицо ладонями.

Мне стало нехорошо. В тот момент я и сам был на грани обморока. Нагнувшись над Альбой, я услышал, как она, словно в бреду, дважды произнесла мое имя. Я был вне себя от ярости и вместе с тем испытывал невероятное облегчение оттого, что все-таки нашел Альбу живой. Я схватил ее руки, перепачканные кровью, и со слезами на глазах стал целовать их. Увидев ее лицо, я едва сдержался, чтобы не закричать от ужаса.

Глубокий порез, из которого продолжала течь кровь, рассек кожу на левой щеке Альбы от скулы до самого подбородка.

— Господи, да что же это такое!..

— Это она… осколком стекла, — едва слышно произнесла Альба. — Но ты не волнуйся, уже почти не болит.

В следующую секунду она потеряла сознание.

В этот момент я услышал, как открывается входная дверь. Отец вернулся домой.

Я понимал, что, рассказав ему всю правду, наткнусь лишь на стену непонимания и на серьезные неприятности. Скандала и еще больших ограничений свободы будет не избежать. Впрочем, в тот момент меня больше всего волновало состояние Альбы. Я не отказывался от планов нанесения ответного удара, но действовать нужно было предельно осторожно, чтобы окончательно не лишить себя такой возможности. В данный момент мне нужно было наплести что-нибудь правдоподобное по поводу случившегося, чтобы еще больше не осложнить свое положение.

Увидев разбитое стекло и перевернутую мебель в гостиной, отец стал ругаться и звать меня во весь голос. Он вошел в кухню, увидел меня с окровавленной Альбой на руках, замолчал и моментально побледнел от ужаса.

— Господи, да что у вас здесь случилось?

— Кто-то вломился в дом, — соврал я, — Обокрасть, наверное, нас хотели. Я так думаю, что вор решил, что в доме никого нет, потом когда увидел нас…

— Ничего, я найду мерзавца! Этот козел у меня еще поплачет! — грозно произнес отец, затем спохватился и добавил: — Но это потом, сейчас главное — вызвать «скорую» и отвезти Альбу в больницу.

Я чувствовал, как силы оставляют меня. В тот момент я воспринимал себя не как взрослого человека, а как ребенка, который дождался отца, переложил на него всю ответственность за происходящее и теперь считал себя вправе просто ждать помощи. Пока отец говорил по телефону с диспетчером «скорой», я сел на пол рядом с Альбой и через какое-то время потерял сознание.

После того, что случилось у нас дома в ту пятницу, события стали разворачиваться стремительно и лавинообразно, нагромождаясь друг на друга. Разумеется, жизнь моя от этого легче не стала. Более того, я вынужден согласиться с тем, что ситуация, в которой я находился, с каждым днем становилась все более напряженной и сложной.

Для начала нас обоих, меня и Альбу, отвезли на «скорой» в Бадалону, в больницу Кан-Рути.

В приемном покое я быетро пришел в себя. Судя по всему, сознание я потерял при виде лужи крови на полу. Осмотрев и обработав мои ссадины, врачи отпустили меня домой. Я отказывался уезжать из больницы до тех пор, пока мне не скажут, в каком состоянии находится Альба и что с нею будет дальше. Отец не стал меня слушать, почти силой вывел на улицу и усадил в машину. Нам нужно было ехать в полицейский комиссариат в Масноу подавать заявление. Врать в полиции мне, конечно, пришлось, но совсем немного. Отвечая на вопросы офицера, принимавшего заявление, я умолчал лишь о том, что видел в саду Мирту буквально за мгновение до того, как все случилось. В остальном же мои объяснения были недалеки от истины. Кто-то разбил стекло в гостиной, затем упал и погас торшер, а еще через пару секунд меня в темноте сильно ударили. Я упал и ненадолго потерял сознание. Хуже пришлось Альбе. Преступник сильно рассек ей щеку, и еще неизвестно, чем для девушки обернется подобная рана.

Я был уверен, что это прекрасное лицо больше никогда не будет таким, как прежде.

Когда меня спросили, что я думаю о причинах столь жестокого поведения грабителя по отношению к Альбе, я предположил, что преступник, вероятно, подумал, что именно женщина может знать, где в доме хранятся драгоценности, деньги и другие ценные вещи. Увидев же, что ситуация вышла из-под контроля и что девушка может даже умереть от потери крови, негодяй или же все они вместе — сколько их было, я не видел — сочли за лучшее покинуть место преступления как можно скорее.

Такова была моя версия случившегося. Оставалось ждать, когда Альба придет в себя и будет в состоянии дать показания. Если же полицейские, обследовав место преступления, выяснят, что единственной нападавшей была девушка не более пятидесяти килограммов весом, то повторных допросов нам явно будет не избежать. Даже спустя три дня после случившегося мне все еще не разрешали увидеться с Альбой и поговорить с нею. Ее родители ни видеть, ни слышать меня не хотели. Узнав о том, что я выбрался из этой передряги практически невредимым, они возложили на меня часть вины за случившееся. С их точки зрения, я был виноват в том, что не смог защитить Альбу. Разумеется, они раз и навсегда запретили ей встречаться со мной. Когда я звонил, Альбе даже не передавали трубку.

Все новости я узнавал от отца. С ним, к счастью, родители Альбы разговаривать не отказывались, он звонил им каждый день, чтобы поинтересоваться, как она себя чувствует и быстро ли идет процесс выздоровления.

Я же, как и раньше в тяжелые для меня времена, заперся в своей комнате, будто в склепе, и практически не выходил оттуда. Вот только даже в самые трудные дни в прошлом мне никогда не было так плохо.

Лишь днем во вторник я наконец-то смог дозвониться до Альбы. Во время большого перерыва между занятиями в институте я по привычке поднялся на кладбищенский холм, прихватив с собой «Вампира» Полидори, чтобы полистать книгу на скамеечке под кипарисами.

Прежде чем возвращаться обратно на занятия, я без особой надежды на успех в очередной раз набрал номер Альбы.

— Алло, это ты?

Ее голос звучал слабо и тихо, как будто издалека:

— Конечно я, кто же еще. Успокойся, я не умерла.

— Успокоишься тут. Я тебе десять сообщений отправил, а звонил, наверное, раз двадцать, не меньше… Знаешь, говорить с туго перебинтованным лицом практически невозможно. Еще хуже становится, если пытаешься улыбнуться. Швы расходятся. Впрочем, причин для веселья у меня здесь, прямо скажем, не много.

Я никогда не слышал, чтобы ее голос звучал так горько и вместе с тем безразлично. Я вновь почувствовал себя страшно виноватым перед нею. В конце концов, она ведь действительно пострадала только из-за меня, выражаясь иначе — из-за своей любви ко мне.

— Твои родители запретили мне даже подходить к вашему дому. Но мне все равно очень хотелось бы повидаться с тобой.

На эти слова она не ответила. Я почувствовал, как прямо сейчас рвется последняя ниточка, связывавшая меня с этой жизнью. Мне стало невыносимо грустно, но буквально в считанные секунды печаль и уныние уступили место ненависти по отношению к тем, кто убил мою последнюю надежду на счастье в этом мире.

Я поспешил поделиться с Альбой своими планами:

— В полиции я сказал, что это, скорее всего, было ограбление. Но поверь, я не собираюсь оставлять все как есть. Может быть, ты больше никогда не захочешь меня видеть, но я все же прошу тебя о помощи. Мне нужно разыскать Мирту. Ты знаешь, где она живет?

— Нет, не знаю, — сухо ответила Альба.

Я вдруг представил себе девушку — двойника Алексии рядом с Альбой. Брюнетка и блондинка, обе в балетных пачках. Это была моя единственная зацепка.

— Тогда скажи хотя бы, где находится ваша балетная студия?

— Чаще всего мы занимались в помещении театра в Сант-Кугате.

Прежде чем отключить телефон, я посчитал необходимым задать Альбе последний вопрос:

— Я прекрасно понимаю, что у тебя нет ни малейшего желания говорить на эти темы, но обратиться мне больше не к кому. Расскажи мне, пожалуйста, про Мирту. Какой у нее характер? Как она обычно к тебе относилась? Ругались ли вы с нею, не вела ли она себя агрессивно по отношению к тебе?

— Да что ты! Ничего подобного никогда не было. Она ведь человек совсем мирный, мухи не обидит. Все, кто знал и ее, и Алексию, всегда говорили, что именно Мирта — хорошая сестра, а злая и плохая — сам понимаешь кто.

Эти слова Альбы просто поразили меня. Я хотел спросить ее о чем-то еще, но она опередила меня. Я услышал короткое бесстрастное «пока», и Альба отключилась. Больше на мои звонки она не отвечала.

Подумав, я решил не ходить на послеобеденные занятия и стал спускаться с холма по направлению к железнодорожной станции. Отец сказал, что вернется домой около восьми. К этому времени я также непременно должен был оказаться дома. Опоздай я хотя бы на несколько минут — и меня тотчас же отправили бы в Бостон, прямо как почтовую посылку, не спрашивая, хочу я того или нет.

Часы на экране телефона показывали двенадцать минут четвертого.

По моим прикидкам, до Сант-Кугата я должен был добраться меньше чем за час, даже с учетом пересадки с одной электрички на другую в центре Барселоны. Я полагал, что войти в муниципальный театр, в котором проходят занятия балетной школы, будет нетрудно. Кто и на каком основании выдаст мне там адрес Мирты — этот вопрос пока что не имел сколько-нибудь внятного ответа. Но я решил, что подумаю над ним уже по дороге, чтобы не терять времени. Мне в любом случае нужно было начинать действовать, чтобы хоть как-то приблизиться к разгадке главной тайны.

Сидя в электричке, я почти всю дорогу разглядывал мрачное ноябрьское море, обрушивавшее на берег тяжелые серые волны.

Перед самым въездом в привокзальный тоннель электричка проехала мимо того самого полуразрушенного завода, где я, как мне тогда казалось, видел призрак Алексии. Вспомнив то утро, я испытал прилив странного чувства; смеси растерянности, смятения и едва сдерживаемого гнева.

Как же могло так получиться, что эта самая хорошая сестра ворвалась в мой дом не хуже отъявленного бандита и исполосовала лицо Альбы, словно зачинщица какой-нибудь тюремной драки с поножовщиной?

Нет, во всей этой головоломке явно недоставало какого-то важного элемента, без которого процесс ее сборки превращался в бесконечно долгое, бессмысленное действие.

Я с тоской посмотрел на экран айфона. Ни звонков, ни сообщений от Альбы по-прежнему не было. Мы не виделись каких-то четыре дня, а я испытывал практически физическую боль от тоски по ней. Неужели я снова влюбился? Как же глупо все получилось! Самыми горячими чувствами по отношению к Альбе я проникся именно тогда, когда ей изуродовали лицо фактически по моей вине. Я-то, безусловно, готов был любить ее такой, какая она теперь есть, вне зависимости от того, насколько некрасивым и уродующим ее красоту будет этот шрам. Вот только, судя по всему, ей моя любовь уже не требовалась.

Чтобы отвлечься от этих печальных размышлений, я стал листать черный блокнот, прихваченный с собой в поездку, который пролежал без дела в ящике моего письменного стола несколько месяцев. После нападения на наш дом меня вновь стала мучить бессонница. Не зная, чем заняться по ночам, я решил пересмотреть стихи, отрывки из книг и короткие рассказы, когда-то записанные в блокнот и теперь вновь как нельзя более подходившие к моему мрачному настроению.

Прав был Ницше, который утверждал, что тот, кто водит знакомство с чудовищами, рано или поздно сам станет одним из них. К отчаянию и унынию в моем настроении добавилась свежая, все более отчетливо ощущающаяся нота жажды мщения.

Стальная змея поезда неспешно извивалась, петляла по окраинным кварталам Барселоны, а я, не отрываясь, перечитывал свой блокнот.

Последняя запись в нем касалась истории литературы готического толка и включала в себя биографию одного из столпов этого жанра. Здесь говорилось и о том, что произошло с ним в Женеве в 1816 году.

В Сант-Кугате шел довольно сильный дождь, который быстро промочил меня до нитки. Кутаясь в черное длинное пальто, я прошелся по центру этого милого городка, рассчитывая на то, что театр мне удастся найти, не спрашивая ни у кого дорогу. Судя по тому, что сказала мне Альба, именно в здании театра проходили занятия балетной студии, которые она посещала вместе с Миртой.

Увидев над крышами ближайших домов шпиль монастырской башни, я вспомнил другой дождливый день. Тогда я приехал сюда и вошел в монастырский дворик. Покойный брат дал мне знак сделать это, связавшись со мной с того света. Там, в галерее с колоннадой, я встретил Алексию и отдал ей перчатку. У одной из колонн мы в первый раз поцеловались.

Воспоминания о том, чему уже не суждено повториться, наполнили мою душу резкой жгучей болью. Меня словно кто-то ударил невидимым ножом в спину… или же полоснул по лицу осколком стекла, прямо как Альбу.

Я обрекал себя на страдания и безумства, но в те минуты готов был идти до конца.

Театр — современное здание кубической формы с прогулочной галереей — я действительно нашел очень быстро. Не составило труда выяснить и расписание занятий в балетной студии. Администратор с готовностью сообщил мне, что репетиции начинаются в половине седьмого. Ждать оставалось еще почти два часа.

В этот момент я услышал мощные аккорды электрогитары, от которых, казалось, завибрировали стены театра.

— Если хочешь послушать, как ребята репетируют, то проходи, — по-отечески сказал мне администратор. — Только не шуми. Думаю, они не будут против. У нас сегодня вечером фестиваль молодых талантов. Всякие там рок-группы и прочая ерунда. В общем, если хочешь — иди, двери в зал открыты. Там, кстати, несколько человек уже слушают, как парни репетируют.

Особого желания побывать на репетиции самодеятельной рок-группы у меня не имелось, с другой стороны, это был неплохой вариант убить время, остававшееся в моем распоряжении, и, главное, отличная альтернатива прогулке под дождем.

Добрый администратор не поленился даже проводить меня до зала. Мы прошли по безупречно чистой лестнице, приоткрыли дверь и оказались в просторном помещении мест на пятьсот, не меньше. Кресла в этом зале были установлены полукругом и слегка поднимались амфитеатром от партера к ложам бенуара. На просторной сцене я увидел троих музыкантов, которые к этому времени прервали репетицию и о чем-то беседовали. Стояли они достаточно далеко друг от друга, и гитарист, обращаясь к ударнику, даже говорил в микрофон, чтобы поберечь голос. В какой-то момент он прервал разговор, повернулся к залу и окинул взглядом случайных слушателей, оказавшихся свидетелями этого творческого процесса.

Взгляд музыканта на долю секунды остановился на моей персоне, затем парень кивнул, улыбнулся мне и помахал рукой. Мне его лицо тоже показалось знакомым.

В следующую секунду он дал коллегам отмашку, прокричал: «Айн, цвай, драй!» — и стал яростно терзать гитару. Исполнив весьма впечатляющее вступление, парень взялся за первый куплет:

Я вспомнил, это была та самая группа, исполняющая пауэр-поп, которую мне довелось слушать в клубе «Ла-Пальма» у нас в Тейе прошлой зимой.

«Как же давно это было! — мелькнуло у меня в голове. — С тех пор прошла, наверное, целая вечность».

Я непроизвольно включился в музыку и вспомнил тот вечер, когда мы с Альбой, если можно так выразиться, назначили друг другу свидание. Уже тогда в ее облике стали проявляться первые, еще беспорядочные и малозаметные, признаки грядущего превращения из скромницы-неохиппи в просто шикарную и привлекательную девчонку.

Услышав знакомые аккорды «Стокгольма», я вспомнил и тот момент, когда соседка по парте подошла ко мне сзади и обняла. Вот уж был сюрприз так сюрприз!

Под музыкальное сопровождение воспоминания становились на редкость яркими, точными, словно живыми. Почти ощутив на плечах прикосновение рук Альбы, я непроизвольно обернулся.

Вот тогда-то я и увидел ту особу, которую так хотел разыскать.

В зале во время репетиции был оставлен дежурный свет, и мне удалось заметить в первом ряду амфитеатра ту самую вампиршу с фиолетовыми губами и глазами, накрашенными так же, как у Сюзи.

На занятия в танцевальной студии она, может быть, действительно не ходила с мая или июня, но здесь, на репетиции знакомой мне группы, я ее застал. Передо мной оказалась Мирта — ошибиться было невозможно.

Парень с гитарой, стоявший на авансцене, наверняка немало удивился, увидев, как я вскочил со своего места и со всех ног бросился бежать в сторону выхода.

Балерина, обернувшаяся вампиршей, двигалась стремительно, прямо как молния. Когда я добежал до лестницы, ведущей на амфитеатр, она уже была в холле перед залом. Я побежал следом за ней, едва успев увидеть, как она выскочила через входную дверь театра прямо под дождь. В мои планы не входило упускать ее, и я помчался следом, едва не сломав по дороге тяжелую дверь, ведущую на улицу. Преследуемая мною девушка отважно и, я бы даже сказал, безрассудно перебежала через дорогу, полную машин. В качестве реакции на столь неожиданное и опасное появление бегущего пешехода на проезжей части послышалась целая симфония автомобильных клаксонов. Этот аккомпанемент усилился едва ли не вдвое, когда следом за бегущей девчонкой на проезжей части оказался парень в длинном черным пальто. По моей вине на перекрестке чуть не столкнулись два развозных фургона. Меня окатило ледяной водой из лужи, а вслед мне понеслись ругательства и проклятия.

От той персоны, которую я наметил себе в жертвы, меня отделяло не больше пятнадцати метров. В какой-то момент она неожиданно свернула в переулок, примыкающий к центральной улице, едва не сбив с ног при этом старика на костылях. Увидев, как я черной кометой несусь вслед за нею прямо на него, пожилой мужчина отпрянул, ткнулся спиной в стену дома и вслед за водителями осыпал меня проклятиями, причем звучали эти слова на каком-то незнакомом мне языке.

Я запыхался, но по-настоящему дыхание у меня перехватило, когда я понял, куда мы бежим. Промчавшись по рамбла дель Сельер и по проспекту Франсеска Масии, девушка-вампир прямиком направилась в сторону монастыря. Отставал я от нее уже метров на двадцать, если не больше. Если бы она скрылась от меня в лабиринте монастырских коридоров и галерей, то погоню можно было бы считать оконченной. Там я ее ни за что не нашел бы. Любой подросток, неважно, мальчишка или девчонка, поживший в Сант-Кугате какое-то время, естественно, лучше чужака знал всякие укромные места в этом шедевре прованской архитектуры.

Вдруг произошло непредвиденное. Девушка, убегающая от меня, совершила ошибку.

Обернувшись, чтобы посмотреть, далеко ли я от нее отстал, она не увидела, как из смежной галереи ей наперерез вышел юноша индейского вида, толкавший перед собой тележку с тремя газовыми баллонами. Налетев на тележку, она споткнулась и упала на каменный пол. Ее даже слегка придавили баллоны, выпавшие из тележки.

Разумеется, на то, чтобы понять, что произошло, и вскочить на ноги, ей потребовалось какое-то время. Этих нескольких секунд мне хватило для того, чтобы догнать ее.

Индеец вновь издал изумленный крик, увидев, как на девушку, упавшую перед ним, фактически набросился парень в длинном черном пальто. Мне в тот момент, разумеется, было не до объяснений по поводу своего поведения. Прежде чем моя жертва успела встать на ноги, я схватил ее за обе руки, навалился всей тяжестью своего тела и придавил к полу. Судя по взгляду, она была готова убить меня в эту секунду.

— А ведь привидения не спотыкаются, — сказал я ей, не отводя взгляда. — Так что, Мирта, давай знакомиться. Тебе придется ответить на кое-какие накопившиеся у меня вопросы. Начнем с самого волнующего: за что ты изувечила мою подругу? На кой черт тебе это сдалось? Как ты посмела?

Мирта молчала. Дождевые капли по-прежнему сбегали по ее волосам, спадали на лоб и скатывались по лицу, всеми чертами напоминавшему лицо Алексии. Как же знакома была мне эта красота, от которой перехватывает дыхание!

Когда же она наконец заговорила, я просто оцепенел: это был тот самый голос:

— Она — волчица, хитрая лиса, а ты — предатель хренов!

Выкрикнув эти оскорбительные слова, Мирта обмякла, словно отказалась от всякой борьбы, опустила голову и легла щекой на камни, мокрые от дождя. В эту же секунду я увидел то, от чего мое и без того дрожавшее, промокшее тело свело судорогой. На правой стороне шеи девушки темнела знакомая родинка.

Перепутать ее с чем бы то пи было я не мог, в изумлении разжал руки, отпустил свою пленницу и сказал:

— Значит, ты не Мирта, но если не она, то кто?..

В этот момент чей-то кулак промелькнул у меня перед глазами и влетел мне прямо в челюсть. Я едва не ударился головой о каменный пол, но все же сумел избежать этой травмы и, более того, проворно вскочил на ноги. Второй удар я готов был встретить уже во всеоружии.

Передо мной с занесенным кулаком стоял тот самый индеец. Его глаза пылали праведным гневом.

— Ну-ка отпусти девушку! Немедленно! Я кому сказал! Не то тебе же хуже будет.

Упомянутая девушка воспользовалась этой возможностью, встала и, слегка прихрамывая, покинула место столь нежеланной для нее встречи со мной. По лицу и глазам ее защитника я понял, что идти за ней нет смысла. Один шаг — и этот парень набросится на меня, тогда драка начнется уже всерьез.

Впрочем, я вдруг сообразил, что не особо стремлюсь догонять ее. Я очень устал и, главное, запутался в происходящем, предчувствовал, что, даже догнав ее, не получу ответа на мучающие меня вопросы. По-настоящему интересовало меня теперь лишь одно. С кем же я воюю и с кем я только что встретился?

Стоять мне было тяжело, и я по-приятельски положил руку на плечо индейца, который, почувствовав мою слабость и беззащитность, сразу как-то подобрел. Я, наверное, действительно выглядел весьма жалко: запыхавшийся, потертый, в ссадинах, к тому же промокший до нитки.

Внимательно осмотрев меня с ног до головы, парень даже позволил себе дать мне не то дружеский, не то отеческий совет:

— Если хочешь, чтобы она тебя простила, скажи ей, что все это ты натворил в приступе безумия, которому обязан столь же безрассудной любовью к ней. Вот увидишь, это сработает. Женщины способны почувствовать очень многое. Во всей вселенной нет ничего более емкого и всеохватывающего, чем женское сердце.

Страшное подозрение, родившееся в моей голове, привело меня на кладбище Сант-Кугата. Такого количества пошлых и безвкусных памятников одновременно мне видеть еще не приходилось. Несколько скрашивали общее впечатление от места последнего упокоения, похожего на парк аттракционов, высоченные сосны, росшие как на самом кладбище, так и вокруг него. К воротам я подошел за полчаса до того, как их должны были закрыть в строгом соответствии с зимним расписанием впуска посетителей.

Я рассудил, что если семья Алексии живет в Сант-Кугате, то и семейный склеп или просто могилы должны находиться на этом кладбище. Скорее всего, и сама Алексия нашла здесь свое последнее пристанище. Интуиция подсказывала мне, что именно в этом месте я найду ответ на мучающий меня вопрос, по крайней мере на один из возможных, который станет ключом к постепенному разгадыванию этой кошмарной головоломки.

Алексия никогда не говорила мне, где живет. Она упоминала Сант-Кугат, но точного адреса я так и не узнал. Мало того, даже ее фамилию я услышал совершенно случайно. К счастью, Бодель — французская по происхождению фамилия. Она была достаточно редкой, и вероятность наткнуться на однофамильцев семьи Алексии в этом маленьком городке оказалась минимальной. Попав на кладбище, я понял, что мне еще раз повезло. Оно было достаточно маленьким, и я решил, что успею обойти блоки колумбариев, разделенные на сектора, ниши в которых были зарезервированы для членов одних и тех же семей.

Время шло, у меня в глазах рябило от табличек с именами и датами, я обошел уже большую часть кладбища — и все безрезультатно. Постепенно надежда в моей душе опять стала сменяться отчаянием и беспокойством.

До закрытия ворот оставалось каких-то несколько минут, и я уже собирался возвращаться обратно к выходу. Неожиданно где-то на периферии зоны видимости промелькнула нужная мне табличка — та самая фамилия, выгравированная на черном мраморе. Я вздрогнул и вернулся к интересовавшему меня склепу. Судя по всему, семья Алексии поселилась в Сант-Кугате сравнительно недавно. Из нескольких ниш, зарезервированных для ее родственников, была занята пока только одна. На мраморной плите, закрывавшей нишу, было выгравировано:

До дома я добрался ровно за пять минут до того, как ко мне в комнату, будто спецназовец во время штурма, ворвался отец, желавший удостовериться в том, что я никуда не подевался и ограничения свободы передвижения, наложенные им на меня, неукоснительно соблюдаются. Он застал сына валяющимся на кровати с таким видом, словно я уже давно здесь и никуда из комнаты не выходил. При этом я продолжал обдумывать ситуацию, сложившуюся после того, как выяснилась правда о смерти Алексии, оказавшейся вымыслом.

В качестве аккомпанемента к своим размышлениям я включил музыкальный центр и поставил диск-сборник независимых и альтернативных исполнителей инди-рока, называвшийся «Ночь была темной».

Отец подошел к музыкальному центру и сделал звук потише. Впрочем, полностью выключить музыку он все же не решился.

Затем родитель пристально посмотрел на меня, заметил свежую ссадину, челюсть, опухшую от удара, и поинтересовался:

— С кем ты на этот раз подрался?

За последние месяцы я действительно успел собрать небольшую коллекцию всякого рода синяков, ссадин и ушибов. Впрочем, все это не шло ни в какое сравнение с тем градом ударов, который обрушился на мою душу.

Пока я раздумывал над ответом, отец сам сменил тему, перейдя к основной части намеченного им разговора:

— Сегодня вечером к нам на ужин заглянет Жирар.

— С чего бы это вдруг? — поинтересовался я.

Слова отца меня удивили. Насколько мне было известно, они с художником никогда напрямую не общались, если вообще были знакомы.

— Я его сам пригласил. Я знаю, что ты относишься к нему с уважением, и полагаю, что он может тебе в чем-то помочь.

— Сколько можно повторять, что ни в какой помощи я не нуждаюсь?! — гордо заявил я.

— Хорошо, тогда считай этот ужин просто проявлением вежливости, формой общения между добрыми соседями.

Отец, посчитав тему исчерпанной, а разговор законченным, вышел из моей комнаты, спустился в гостиную и, разумеется, тотчас же включил телевизор.

Через некоторое время я тоже спустился вниз и заглянул на кухню, чтобы поинтересоваться, чем мы собираемся угощать моего единственного в этом городе друга — если, конечно, вычеркнуть Альбу с первой позиции в коротком списке. Вспомнив про однокурсницу, я не без удивления обнаружил, что воспринимаю ее как какой-то далекий образ, не имеющий прямого отношения к реальности, в которой мне приходилось жить. Возвращение Алексии полностью перевернуло и разрушило то подобие устойчивого и спокойного мира, который я без особого успеха пытался выстроить для себя в последнее время. Впрочем, я подумал, что это и к лучшему. Моей возлюбленной из Сант-Бержера уже хватило неприятностей и потрясений, пережитых по моей вине. Пусть пока поживет мирно и спокойно, хотя бы до тех пор, пока я не сведу счеты с той, кто посмел напасть на нее.

На кухне я обнаружил три упаковки с готовыми блюдами. Приоткрыв одну из алюминиеввых коробочек, я увидел кусок рыбы под зеленым соусом. Стол показался мне пустоватым; чтобы не подавать рыбу всухомятку, я решил покопаться в холодильнике и поискать то, из чего можно сделать салат или подать как закуску.

Мне удалось разыскать немного латука, пару помидоров и полбанки маслин. Не густо, прямо скажем, и, главное, абсолютно неоригинально. Но я решил, что на столе будет не так пусто.

Я как раз заканчивал резать салат, когда негромкий мелодичный звуковой сигнал мобильника известил меня о получении текстового сообщения. Я отложил нож на мраморную столешницу и достал из кармана телефон. Умеренная радость по поводу предстоявшего визита художника мгновенно куда-то испарилась, как только я прочел имя отправителя. Это был Роберт.

Ужин прошел для меня как-то странно. Я толком ничего не запомнил. В другой ситуации я был бы рад видеть Жирара, но в тот вечер, естественно, не мог сосредоточиться на чем бы то ни было, кроме предстоявшей мне смертельно опасной встречи на кладбище. Кстати, сама возможность выйти из дома в столь поздний час у меня появилась именно благодаря художнику, заглянувшему к нам в гости.

— У меня для тебя есть небольшой подарок, — сообщил Жирар, доставая из сумки вертикально вытянутый параллелепипед, завернутый в бумагу. — Думаю, тебе понравится.

К этому времени мы уже разделались с десертом, который любезно принес с собой наш гость, и неспешно потягивали выставленное мной на стол вино. Несмотря на все мои тревоги и беспокойства, подарок Жирара заинтересовал меня, и я с нетерпением стал срывать с него оберточную бумагу. Вскоре моим глазам предстала прозрачная коробочка, внутри которой на аккуратной подставке была закреплена небольшая статуэтка. Увидев ее, я просто онемел от изумления.

Это был юноша в длинном черном пальто, развевающемся под порывами ветра. Его густые черные волосы были отброшены назад, и взгляду зрителя открывалась неестественно бледное, неживое лицо, на котором выделялись губы, ярко подведенные темно-лиловой помадой.

«Похоже, он видел меня в этом маскарадном наряде», — подумал я, глядя на довольно улыбающегося Жирара.

Отцу, похоже, подарок художника пришелся не по душе.

— Зря ты ему эту куклу притащил, — заявил он Жирару. — У парня и так крыша едет. Возомнил себя чуть ли не вампиром, того и гляди, совсем свихнется.

— Ничего, даже когда поправится, пусть хранит эту статуэтку как напоминание о том, каким он был, — возразил художник, потягивая густое вино из бокала. — Не зря Герман Гессе писал: «Каждый из нас хранит в своей душе частичку скорлупы яйца того первобытного, изначального мира, из которого мы все вылупились».

Отец удивленно вскинул брови. По выражению его лица было видно, что он ничего не понял из цитаты, озвученной Жираром.

В этот самый миг художник произнес фразу, которая стала для меня пропуском на свободу, к моей судьбе:

— Такая статуэтка у меня не одна. Их целая коллекция, штук двадцать. Я собираюсь сделать выставку в нашем культурном центре. Все персонажи из этой серии — жители Тейи. Хочешь посмотреть на остальную часть? — спросил он меня.

— Конечно, с удовольствием! А когда? Можно прямо сейчас?

— Не нравится мне эта затея, — перебил меня отец. — Кристиан, у тебя завтра занятия в институте, ложись лучше спать пораньше.

— Да мы ненадолго, — успокоил отца художник — К полуночи Кристиан будет дома.

Я убрал со стола и попрощался с отцом, абсолютно не уверенный в том, что нам с ним еще суждено увидеться.

Мастерская Жирара представляла собой целый мир, полный маленьких сюрпризов. Статуэтки, которые он готовил к выставке, были расставлены по столам в разных углах помещения. Работа над большей частью из них еще не была закончена, и прозрачные колпаки не отделяли их от зрителя.

Разумеется, среди выбранных художником персонажей были классические типажи нашего городка — официант Мерфи, продавщица фруктов с рынка, местный полицейский.

Другая группа представляла собой скульптурные изображения дам, посещавших занятия по живописи, которые вел сам Жирар. Эти статуэтки художник расположил так, как если бы дело происходило на уроке. Более того, на холсте, закрепленном на крохотном мольберте, стоявшем перед одной из начинающих художниц, я разглядел гротескный, больше похожий на шарж портрет самого Жирара.

— А твоя статуэтка должна была находиться здесь, — сказал он, показывая мне на группу из трех силуэтов в черном и фигурку в голубом, стоявшую чуть поодаль.

Я с ужасом подошел к столу, чтобы получше разглядеть этот своеобразный рождественский вертеп, представляющий собой толкование и, быть может, даже предсказание последней драмы моей жизни. Первым делом, еще издали, я узнал Лорену — по ярко-рыжим волосам и скрипке у плеча. На ее лице застыло благостное, умиротворенное выражение, не имевшее ничего общего с тем, как она выглядела, когда сыпала угрозами в мой адрес во время нашей последней встречи.

Рядом с Лореной увлеченно играл на гитаре долговязый, худющий черноволосый парень. Выражение лица этого персонажа было на редкость печальным, я бы даже сказал, трагическим.

Прежде чем перейти к последней черной фигуре, я удивленно посмотрел на художника. Судя по всему, он на протяжении какого-то времени следил за нами и оказался непрошеным свидетелем как минимум части наших кладбищенских похождений. Естественно, я без труда узнал девушку-вампира с длинными черными волосами и большими глазами.

Четвертая скульптура в этой группе — а если брать в расчет и мою статуэтку, оставшуюся дома, то пятая — попросту привела меня в ужас. Передо мной стояла девочка-блондинка в голубом платье. Во избежание каких бы то ни было разночтений и двусмысленностей ее лицо пересекал длинный, отчетливо видимый шрам.

Любой нормальный человек на моем месте воспринял бы эту композицию как не слишком удачную мрачную шутку. Я же в тот момент был так потрясен, что не знал, что и думать.

— Я попытался изобразить твой мир, — объяснил мне Жирар как ни в чем не бывало. — Вот почему ты должен был находиться рядом с блондинкой. О том, что случилось с твоей девушкой, я узнал от отца.

— Она не моя девушка, — уточнил я. — Уже нет. Вот только… вы действительно собираетесь выставлять эту фигурку прямо так — со шрамом на лице?

— По правде говоря, еще не знаю, — ответил мне художник, — Дело в том, что мачеха Альбы занимается у меня в студии. По ее словам, врачи утверждают, что рана оказалась не такой глубокой, как они подумали сначала, скорее всего, шрама через некоторое время вообще не будет видно. Просто когда это случилось, натекло много крови, и всем показалось, что дело совсем плохо.

До меня стало доходить, что мой старший друг-художник, которого мне всегда хотелось считать человеком необычным, на самом деле еще более эксцентричен и нестандартен, чем я полагал. При этом главный сюрприз от Жирара был еще впереди.

Художник положил мне руку на плечо, задумчиво улыбнулся и сказал:

— Я хотел включить в эту композицию еще одну статуэтку, но полагаю, что на это мне нужно спросить разрешение, причем именно у тебя.

С этими словами он снял шелковый платок с работы, которая даже издали казалась более крупной и сложной по форме, чем остальные. Моим глазам предстал мальчишка-подросток, как две капли воды похожий — нет, не на меня, а на моего брата Хулиана. Он был изображен в седле мотоцикла. Я сразу же узнал тот самый «Санглас-400», который вспарывал колесами поверхность пышного кучевого облака.

«Охренеть, да и только!» — подумал я.

Разглядывая статуэтку как завороженный, я простоял неподвижно несколько секунд. Затем мои губы непроизвольно расплылись в улыбке, после чего я, сам того не желая, начал смеяться. Это продолжалось долго, я хохотал и все никак не мог остановиться. В тот момент я был уверен, что мой брат, доведись ему увидеть эту статуэтку из папье-маше, непременно одобрил бы такую затею и от души посмеялся бы, наблюдая за моей изумленной физиономией.

— А что, мне нравится, — заявил я. — Вот только… есть у меня ощущение, что композиция еще не закончена. Давайте договоримся так. Если мы с вами больше не увидимся, посадите и меня на этот мотоцикл, несущийся по просторам того света. Только на этот раз я буду сзади, а за рулем пусть окажется Хулиан. Договорились?

Я протянул Жирару руку, и он с веселым и добродушным выражением на лице крепко пожал ее. Занятый творческими поисками, он явно даже представить себе не мог, какую участь выбрал я себе с подачи судьбы и что еще ждало меня в тот вечер.

Прощаясь, я совершенно искренне сказал художнику:

— Жирар, если бы вы только знали, как я был рад познакомиться и дружить с вами.

Когда я увидел Роберта, сидящего на земле и прислонившегося спиной к кладбищенской ограде, у меня возникло ощущение дежавю. Можно было подумать, что он все время так и торчит там, у входа на кладбище, а я, в свою очередь, живу только ради того, чтобы время от времени встречаться с ним на этом месте.

К ритуальной встрече я подготовился подобающим образом. Уговор так уговор, игра так игра. На подходе к кладбищенскому холму я задержался и натер лицо белой мазью, которую не без труда нашел дома, а также накрасил губы темно-фиолетовой помадой. Более того, к лацкану моего пальто был приколот крохотный фиолетовый цветок, хотя накопившиеся у меня вопросы были обращены отнюдь не к обитателям потустороннего мира.

Да, и, разумеется, в моем кармане лежал нож.

Когда я поднялся на холм, луна вышла из-за туч и высветила росшие вокруг кладбища кипарисы. Я шел спокойным, уверенным шагом, как настоящий рыцарь, много повидавший на своем веку, познавший все смертельные опасности и переставший испытывать какой бы то ни было страх перед смертью.

Роберт махнул мне рукой в знак приветствия, а затем, словно в глубоком раздумье, вновь склонил голову на грудь.

Внимательно осмотревшись, я сел с ним рядом. Сверчки и цикады стрекотали сильнее, чем обычно, — вполне возможно, так на них действовало полнолуние.

Я задал Роберту вопрос, который в других обстоятельствах прозвучал бы на редкость глупо:

— Ты один?

Он поднял глаза и ответил словами так хорошо знакомой мне песни:

— Why are you alone in here, so far and near…

Затем Роберт посмотрел на меня с таким видом, словно только что проснулся, вырвался из объятий мучившего его кошмара.

Немного помолчав, он произнес:

— В таком месте никогда не остаешься в полном одиночестве. Сам знаешь…

— Конечно, все они — мертвецы, — перебив Роберта, договорил за него я.

Над самой поверхностью земли стала конденсироваться легкая дымка. Она на глазах становилась все гуще, и я подумал, что если так пойдет дальше, то вскоре туман скроет от нас не только кипарисы, но и саму луну.

Роберт говорил медленно, с большими паузами, так, словно у него впереди была даже не вся жизнь, а целая вечность:

— Знаешь, как тибетцы избавляются от страха перед смертью? Время от времени они организуют церемонию, в ходе которой человека хоронят заживо, то есть исполняют все погребальные ритуалы, проводят обряды, а потом покойник как бы оживает. Считается, что так человек набирается нужного опыта и перестает бояться. В общем, то же самое, что и с велосипедом: сначала страшно, а потом привыкаешь. Еще у них принято, что, когда человек умирает по-настоящему, с ним рядом садится кто-то живой и нашептывает ему на ухо, куда идти и что делать. Такому нашептыванию специально учатся, это помогает душе покойного не сбиться с пути в потустороннем мире. Представляешь себе, как было бы неприятно, прожив жизнь, наполненную праведными делами, заблудиться на том свете и забрести по ошибке не в рай, а в ад! Чтобы такого не случилось, тибетцы и написали свою знаменитую «Книгу мертвых». Это своего рода путеводитель по тому свету.

Я слушал и мысленно спрашивал себя, к чему Роберт затеял этот разговор. Нужны ли такие слова и рассуждения после всего того, что с нами случилось? Неужели нет ничего более важного и срочного, такого, о чем действительно нужно было бы поговорить?!

Роберт на некоторое время замолчал и тоже стал всматриваться в густеющий на глазах туман. Луна уже выглядела не как четко очерченный диск, а как светлое пятно в небе, размытое дымкой.

Помолчав, Роберт продолжил:

— Встретив смерть и познав ее, ты навсегда останешься молодым, сможешь жить, не сгибаясь под тем грузом страха, который давит на плечи всем смертным. Ты, кстати, знал, что монахи дзен-буддисты заранее, задолго до смерти, сами сочиняют эпитафии, которые затем помещаются на их могильных памятниках? Когда они чувствуют, что конец жизни близок, наступает черед последнего по счету редактирования надписи, которая должна будет появиться над погребением. Так, например, один восточный поэт завещал написать на своей могиле: «Я ушел, потому что у меня накопились дела на том свете».

— Зачем ты мне все это рассказываешь? — напрямик спросил я его.

Не теряя спокойствия, Роберт ответил:

— Я предполагал, что тебя это заинтересует. Ты, кстати, уже задумывался над тем, какую эпитафию себе заказать?

— Да как-то не до этого было, — с вызовом в голосе отозвался я. — По-твоему, уже пора?

— Этого нам знать не дано. Просто лучше заготовить себе подходящую надпись на могилу просто так, на всякий случай. Это же нетрудно, достаточно просто записать ее на листке бумаги. Например, вместе с завещанием. Надо же как-то сформулировать свою последнюю волю. Неплохо для начала хотя бы определиться, хочешь ли ты, чтобы тебя похоронили в могиле или кремировали. Если же ты выбираешь кремацию, то возникает вопрос, где захоронить урну или в каком месте развеять твой пепел.

— Положим, что касается моего праха, то пусть его выкинут в мусорный бак. Даю на это свое разрешение. Что-то перестал я верить в загробную жизнь. В качестве эпитафии пусть напишут: «Он умер, потому что оказался не в том месте, не в то время и не с теми, с кем нужно».

— Не слишком-то поэтично получается, — сказал Роберт, положив при этом руку мне на плечо.

Несмотря на то что между его и моей кожей оставалась толстая ткань пальто, я почувствовал, что пальцы у него просто ледяные.

— Зачем, собственно говоря, выпендриваться? — продолжил я. — К чему расписывать могилы поэтическими завещаниями, если на кладбище все равно, кроме нас, больше никто не ходит? Если честно, в последнее время я стал понимать, что мы попросту переоцениваем смерть, придаем ей слишком много значения. На самом деле все просто и понятно. Вот ты еще жив, а на следующий день — уже нет. Точка. Никаких проблем.

Роберт кивнул, и на некоторое время мы замолчали. Густой плотный туман окутал нас и заполнил все окружающее пространство. Кипарисов давно уже не было видно, а от луны осталось лишь легкое свечение где-то там, высоко над нашими головами.

Я, фигурально выражаясь, решил взять быка за рога и заявил:

— Есть ощущение, что ты вытащил меня сюда вовсе не для того, чтобы поговорить о поэзии. Я так понимаю, ты просто тянешь время. Давай раскалывайся — кого ждем?

— Твою судьбу. Она уже на подходе.

— Вот и отлично, — ответил я, зажмуривая глаза и крепко сжимая ладонью рукоять ножа.

Когда я открыл глаза, Роберта рядом уже не было. Ночные цикады затихли, словно ощутив невидимую опасность, грозившую всему живому в окрестностях кладбища.

Туман закрыл от меня весь мир. Я вдруг подумал, что смерть, наверное, похожа на эту непрозрачную пелену. Тебя обволакивает что-то мягкое, холодное и враждебное, а все остальное попросту исчезает. Ты попадаешь в мир, где замолкают цикады, и легкий, едва различимый свет слепит тебя сильнее, чем самое яркое солнце.

Вот тут-то она и появилась — буквально из ниоткуда.

Алексия медленно подходила ко мне, словно подметая густой туман полами длинного пальто. Выше фиолетового цветка виднелся воротник белой шелковой рубашки. Волосы она заплела в косу, как подобает настоящей жрице, приступающей к священному ритуалу сочетания браком жизни и смерти.

Я встал на ноги. Полные пурпурные губы Алексии загадочно улыбались.

Я шагнул навстречу ей, сжимая оружие в кармане. Тот из нас, кто первый выхватит нож и вонзит его в грудь другого, победит в этом поединке. Я не сомневался в том, что Алексия тоже пришла на встречу не с пустыми руками.

Я долго молча смотрел на нее и вдруг со всей отчетливостью осознал, что никогда не смогу совершить задуманное, несмотря на то что Алексия своей опрометчивостью и безрассудностью погубила собственную сестру, скрыла тот факт, что осталась жива, и чуть не довела меня до самоубийства.

Пусть она вселила в меня жажду мести в том деле, которое касалось только ее, ворвалась в мой дом и ранила Альбу. Да, эта «плохая сестра» была подлинным чудовищем, ее грехи оказались гораздо тяжелее, чем те, о которых было известно мне. Но я вдруг со всей отчетливостью понял, что люблю ее всем сердцем и душой, истерзанной болью. Пусть она — лживая и изворотливая преступница, но какая-то темная, непознаваемая магия заставила мое сердце учащенно биться в тот момент, когда я почувствовал ее приближение.

Нет-нет, я, конечно, понимал, что Альба подходит мне куда больше, но в то же время осознавал, что она стала для меня лишь пластырем, целительной повязкой, которая на время закрыла кровоточащую рану, зиявшую в моей душе и оставленную исчезновением Алексии. Противостоять этому обворожительному чудовищу было выше моих сил. Я смотрел в эти темные глаза, наполняющие ночь беспроглядной тоской, и понимал, что любое сопротивление этой мрачной и жестокой красоте попросту бессмысленно.

Все это я уразумел, пока мы с Алексией неподвижно стояли и смотрели друг другу в глаза сквозь туман. Я хотел унести с собой в могилу этот прекрасный образ. Пусть он останется навеки передо мной, в той вечности, которую я сам для себя выбрал.

Не задумываясь над тем, что говорю и делаю, я вынул из кармана нож, протянул его Алексии и сказал:

— Можешь убить меня. Я не хочу больше жить.

Алексия машинально подняла руки, но не сделала ни малейшего усилия, чтобы удержать нож. Он выскользнул из ее безвольных пальцев, упал и вонзился в землю прямо между нами.

Я сразу не понял, как все это произошло. Вроде бы мы только что стояли и глядели друг на друга, и вдруг я уже лежу, поваленный на землю сильнейшим толчком.

Помотав головой, я стал вставать, вспоминая при этом, как мы с Алексией познакомились. В тот день она точно так же свалила меня на землю и угостила хорошим пинком, когда я осмелился перечить ей и ее друзьям. К моему удивлению, вплоть до этого мгновения единственным применяемым ею оружием оставались пинки, удары и слова.

— Я должна была убить тебя собственными руками! — почти прошипела Алексия.

— Теми самыми, которыми ты чуть не изувечила девушку, нисколько не виноватую в наших несчастьях.

— Она сама себя покалечила! — возмущенно воскликнула Алексия. — Эта папенькина дочка недостойна даже того, чтобы я потратила на нее хоть каплю злости, накопившейся во мне. Я хотела проучить тебя, сделать так, чтоб ты ужаснулся тому, что натворил. Так оно и вышло. А до нее мне нет никакого дела.

— Но шрам… рана на лице!.. — напомнил я ей, опять переставая понимать, что происходит.

— Это она сама себя зацепила осколком стекла. Уверяю тебя, у нее всего лишь царапина. Альба знала, что я жива, и таким вот образом решила добиться того, чтобы ты меня возненавидел. Она манипулировала тобой, потому что знала, что ты вновь будешь со мной, когда я вернусь. Это далеко не все, что Альба от тебя скрыла.

Я просто онемел. Такая трактовка событий вполне совпадала с тем, что рассказал мне Жирар. Мол, у падчерицы одной из его учениц не останется на лице никакого шрама. Я отчетливо вспомнил все, что происходило в момент нападения, и осознал, что новая версия толкования того, что тогда случилось, выглядит гораздо более убедительной.

Вырвав Альбу из моих объятий, Алексия продолжала нападать только на меня. В общем-то, Альба была крупнее и, наверное, тяжелее. Вряд ли у Алексии хватило бы сил утащить ее на кухню, по крайней мере сделать это тихо и незаметно, так, чтобы Альба не вырвалась и не кричала. Гораздо логичнее было предположить, что Алексия, напугав нас чуть ли не до смерти, постаралась поскорее скрыться с места преступления, не тратя времени на долгую борьбу с соперницей, тем более что результат такой стычки оказался бы абсолютно непредсказуемым.

Я был настолько потрясен услышанным, что даже не замечал, как влажный ночной воздух, пропитанный туманом, заползал ко мне под одежду, уже промокшую насквозь.

— Что же она еще от меня скрыла?

— Альба не сказала тебе, что хорошо знакома с основателем «Retrum». Впрочем, вначале эта группа называлась «Redrum», то есть «Murder». Так получается, если слово «убийство» написать задом наперед. Знаешь, почему этот человек так назвал наш тайный орден? Он поклялся убить меня, если я когда-нибудь позволю себе завести роман с другим парнем. Так вот, он считает, что добился своего и наказал меня за неверность. Это одна из причин, по которым я вынуждена скрываться и поддерживать легенду о том, что погибла там, на лондонском кладбище. Если он узнает, что я жива, то вновь начнет охотиться за мной. Я же хочу сама выследить и разыскать его, пусть он и пытается спрятаться от меня в самых грязных и мерзких сточных канавах этого мира.

Я вдруг все понял. В моей памяти мгновенно всплыл образ Морти, бритого наголо великана, который угрожал мне у выхода из «Неграноче». Он тогда клялся убить меня, если я хотя бы прикоснусь к Алексии.

Да, это он убил Мирту.

У меня на языке вертелись тысячи вопросов.

— Какое право имел Морти требовать от тебя такой покорности? Что между вами было?

Эти воспоминания явно оказались тяжелыми для Алексии. Она немного помолчала, затем взяла меня за руку и кивком предложила пройтись но дорожке, окружавшей кладбище и затянутой густым туманом. Мир вдруг неожиданно вновь показался мне тем местом, существование в котором имеет какой-то смысл.

— Он был одним из четверых первых членов ордена, — произнесла потом Алексия. — Мы вместе создавали и оттачивали наши ритуалы, традиции посещения кладбищ. Поначалу, не скрою, Морти был мил и любезен, кроме того, мне очень нравилась его храбрость. Иногда я с ним встречалась. Мне, тогда еще совсем молодой, было интересно с этим парнем. Все шло нормально, но в один прекрасный день он вдруг закатил мне пощечину, потому что ему, видите ли, показалось, что я улыбнулась другому парню. В ответ я не задумываясь врезала ему кулаком по губам. В тот раз все так и закончилось, но я дала себе зарок больше не оставаться с ним один на один. Морти ждал, что я передумаю, мы снова будем вместе. Когда же стало ясно, что этого не произойдет, он покинул нашу группу. Впрочем, перед тем как исчезнуть, этот тип пригрозил убить меня, если я попадусь ему на глаза с другим молодым человеком.

Мы дошли до задней стороны кладбища, где дорожка разветвлялась и одна ее часть уходила в лес вниз по склону. Я вдруг интуитивно почувствовал, что нам лучше держаться подальше от тех мест, где наше появление было бы вполне предсказуемым. Кладбище как раз и было именно таковым.

Я повел Алексию за собой по тропинке, вившейся между соснами, и спросил:

— Что общего у Альбы с убийцей твоей сестры?

— Это ее лучший друг.

Услышав это, я остановился как вкопанный и даже на какое-то время был вынужден опереться на ближайшее дерево. Земля уходила у меня из-под ног, я чувствовал, что падаю, но при этом мне не за что было ухватиться, чтобы удержаться.

Некоторое время назад я ведь даже подозревал во всяческих кознях Лорену, потому что, как мне казалось, она не одобряла наши отношения. Но то, что я сейчас услышал, уводило меня совершенно в другую сторону, туда, где я ничего ни продумать, ни просчитать не мог.

— Я, в общем-то, полагал, что Альба — девушка не слишком компанейская, даже совершенно одинокая.

— Так и есть. Они с братом в этом очень похожи. Но с Морти они раньше жили по соседству и дружили еще в детстве. С тех давних времен он считает себя ее покровителем и защитником. Мирта была знакома с Альбой и иногда видела, как этот дикарь встречал ее после занятий в балетной студии. К счастью, до поры до времени мы с ним больше не пересекались. Да, вплоть до того вечера, когда я затеяла эту дурацкую игру на Хайгейтском кладбище.

Когда прозвучало это название, в Алексии словно что-то надломилось. У нее затряслись руки, перехватило дыхание, и вдруг совершенно неожиданно для меня она рухнула на колени и разревелась.

— Я себе этого никогда не прощу! — произнесла Алексия сквозь слезы.

Я помог ей подняться, положил голову на плечо и обнял. Так мы простояли довольно долго, до тех пор, пока мне в голову не пришла еще одна мысль, пугающая и внушающая подозрения.

— Как ты думаешь, могла Альба попросить Морти, чтобы он избавил ее от препятствия, то есть от тебя, стоящей между ею и мною? — спросил я.

— Не думаю, что она могла зайти так далеко, — ответила Алексия, старясь взять себя в руки. — Скорее всего, Альба просто попросила его проучить меня, а этот безумец понял все так, как ему было удобно. Он решил привести в исполнение свой приговор, вот только наказание постигло совершенно невинного человека. Я думаю, что поэтому он больше не появляется в наших краях и не показывается нам на глаза.

— Где он может сейчас быть?

Алексия потянула меня за рукав, намереваясь вновь повернуть в сторону кладбища, и сказала:

— Я практически уверена в том, что по-прежнему в Лондоне. Он и там вынужден скрываться, а через границу ехать боится, потому что не знает, объявлен ли в розыск здесь, в Испании. Попадаться в лапы полиции ему просто нельзя. У них на него куча улик — следы и образцы ДНК. Когда против тебя столько свидетельств, выкрутиться практически невозможно. В общем, я думаю, что Морти по-прежнему ошивается где-то в самых дурных и опасных кварталах Лондона, не слишком, впрочем, от этого страдая. Парень он лихой, всякие приключения ему всегда нравились. Я думаю, что в такой жизни Морти даже находит некоторое удовольствие.

Я был так потрясен всеми этими откровениями, что даже не понял, что происходит, когда Алексия вдруг стала со мной прощаться. Это случилось у ворот кладбища.

— Возвращайся домой, — сказала мне она. — Все кончено, больше ты про нас ничего не узнаешь и не услышишь. Призраки не будут появляться в твоих окнах. Я позвала тебя сюда, чтобы вернуть свободу.

Неделя шла за неделей. Вестей от Алексии не было. Время тянулось невыносимо медленно.

После той встречи в тумане я потерял ее след. Она не отвечала на мои эсэмэс, а электронные письма возвращались обратно с пометкой «адресат не установлен».

В общем, Алексия как нельзя лучше исполняла выбранную для себя роль человека, уже не живущего в этом мире. Все было как тогда, когда я думал, что она действительно погибла. Разница заключалась лишь в том, что теперь Алексия не возвращалась время от времени в виде привидения и не писала послания на запотевших стеклах.

Моя жизнь превратилась в унылую пустыню.

Существует такая точка зрения, что во Вселенной ничто не исчезает и не возникает вновь. Все вещи и объекты просто меняются местами. Если звезда погасла, то в этот же миг где-то в другом месте зажглась новая. Что-то в этом роде произошло и с моей несчастной личной жизнью. Как только я вновь потерял Алексию, на моем горизонте опять появилась Альба. Впрочем, урок, преподанный мне жизнью, пошел впрок, и я решил, что не собираюсь связывать себя отношениями ни с этой девушкой, ни с другими подобными пластырями, которые прикрыли бы на время зияющую пустоту, образовавшуюся в результате исчезновения Алексии. Я решил, что останусь одиноким навсегда, до самой смерти.

Для того чтобы окончательно разорвать отношения с Альбой, я воспользовался ее собственной ложью. В тон былым заявлениям Альбы я сказал, что вряд ли у нас получится склеить заново то, что было расколото, и ей же пойдет на пользу, если она перестанет со мной общаться. Кроме того, я говорил, что мы категорически друг другу не подходим и вообще живем в слишком разных мирах. Альба расплакалась, но потом успокоилась и вновь взялась за свое. Некоторое время она преследовала меня слишком уж упорно и вконец испортила даже то немногое доброе, что еще сохранялось в наших, отношениях. Дело кончилось тем, что мы стали садиться за разные столы.

Во время единственного нашего разговора с глазу на глаз она спросила, не разлюбил ли я ее. Мне пришлось собрать в кулак всю силу воли и твердо заявить, что больше я не испытываю к ней никаких теплых чувств. По правде говоря, я ожидал взрыва эмоций, криков и слез.

Но, к моему немалому удивлению, Альба только пристально посмотрела на меня и совершенно спокойным голосом сказала:

— Я буду за тебя бороться.

Кстати, шрам действительно бесследно сошел с ее безупречно чистой, гладкой кожи. По-настоящему глубокими и незаживающими оказались те раны, которые кровоточили в наших сердцах.

Я вновь вжился в образ живого мертвеца и прекрасно понимал, что Алексия никогда не простит мне все то, что я натворил. Она действительно продолжала любить меня и по ту сторону жизни и смерти, я же не сохранил ей верность и не сдержал нашу клятву. О чем там говорить, если Алексия своими глазами видела, как я обнимался и целовался с другой девушкой.

Она никогда больше не смогла бы поверить мне и сочла за лучшее просто исчезнуть из моей жизни.

Наступил декабрь. На радость отцу, я ходил только на занятия, а потом запирался в своей комнате и, в общем-то, старательно делал домашние задания. Я снова стал тем одиноким и нелюдимым человеком, каким меня знали долгие годы после смерти моего брата. Я потерял всякий интерес к жизни. Мне было не до девушек и не до личной жизни. Да и к прогулкам на кладбище я тоже как-то охладел.

Единственным развлечением, которое я себе иногда позволял, были беседы с художником Жираром. Он всячески пытался развеселить и взбодрить меня — впрочем, без особого успеха. Куда более удачным оказался другой его проект. Жители Тейи с восторгом приняли выставку статуэток из папье-маше. Я, кстати, так на нее и не сходил.

Затем вновь пошел снег. Зима наступала тихо, воровато озираясь. Белое покрывало легло на Тейю под утро в сочельник.

Всю ночь накануне я толком не спал. У меня была температура, всю ночь мучили кошмары. На рассвете я проснулся, ощутив на лице дуновение не просто прохладного, а по-настоящему ледяного воздуха. Я не мог понять, каким образом окно в моей комнате оказалось открытым, но факт оставался фактом. В пустом проеме на фоне неба медленно и таинственно падали крупные пушистые снежинки.

Я завернулся в одеяло и стал смотреть на падающий снег. Зрелище было завораживающим. К сожалению, оно лишь подчеркивало мое уныние и отчаяние. Красота, созерцаемая в одиночестве, — страшная пытка.

Через некоторое время я решил закрыть окно. Встав с кровати, я вдруг увидел то, что едва не парализовало меня. На полу посередине комнаты лежала так хорошо знакомая мне длинная черная перчатка. Я поднял ее, поднес к носу, и незабвенный слабый аромат вскружил мне голову сильнее, чем любое вино или наркотик.

Дрожа всем телом, я аккуратно свернул перчатку и положил ее в карман. Лишь после этого я подошел к окну, чтобы попытаться понять, как эта бесценная реликвия оказалась в моей комнате.

Там я ее и увидел.

Алексия стояла на снегу, похожая на черную изящную птицу. Она смотрела на меня с белого покрывала и чуть печально улыбалась. Я понял, что Алексия меня простила.

Я набросил пальто прямо на пижаму, сунул ноги в первые попавшиеся ботинки и кубарем скатился по лестнице. Выскочив на улицу, я в очередной раз чуть не застонал от отчаяния. Алексии нигде не было. В тот миг я желал только одного — умереть. Вдруг какая-то неведомая сила налетела на меня со спины и повалила на свежевыпавший снег.

Я упал на спину. Девушка легко и мягко приземлилась на меня. Я обнял ее изо всех сил. Мои губы были готовы впиться в нее поцелуем.

Прежде чем позволить мне это, она прикрыла мой рот ладонью и прошептала на ухо:

— Я должна тебе кое-что сказать. Слушай внимательно! Я здесь ненадолго, так что особых иллюзий можешь не строить и на многое не рассчитывать. Понял?

— Что ты хочешь этим сказать? — испуганно спросил я, рассматривая снежинки, искрившиеся в ее волосах.

— В один прекрасный день я исчезну, и никто ничего обо мне больше не узнает и не услышит. Я хочу, чтобы ты был к этому готов.

— Я пойду с тобой куда угодно! Я хочу быть с тобой всегда!

— Нет, Крис, я собираюсь совершить страшное преступление, и на этот раз у меня хватит ума не тащить с собой никого, тем более самых близких людей.

Я хотел что-то возразить, но губы Алексии прикоснулись к моим, и этот поцелуй заставил меня замолчать.

Целуясь и обнимаясь, мы покатились по снегу, и Алексия продолжала шептать мне на ухо:

— Все это будет, но потом, а пока — пусть умрет наше завтра.