Бывают на фронте минуты затишья, вот такие, как сегодня.

Василий сидит, прислонившись к стенке окопа, смотрит в голубое-голубое утреннее небо. Спокойное оно сегодня, ни облачка на нем. И степь словно заснула. А еще вчера она дыбилась, рвалась, черными языками дыма тянулась в небо. Поэтому никак не можешь привыкнуть к тишине. Стоит закрыть глаза — и нет тишины, нет спящей степи… Грохот, лязг гусениц, стрельба, крики раненых. Ад кромешный…

— Перевяжемся, товарищ лейтенант? — послышалось рядом. Румянцев открыл глаза: перед ним стоял Петр Костомаров, до недавнего времени боец его взвода, теперь шофер командира полка.

— Да, пожалуй, надо, — отвлекаясь от своих мыслей, промолвил Василий, и стал расстегивать гимнастерку. Рана, полученная еще при выходе из окружения, совсем было зажила, да задело вчера осколком мины. И надо же, угодило в место прежнего ранения. Страшного, правда, ничего нет, однако ноет. Неприятно.

Петр Костомаров не без основания считался мастером на все руки. Как-то во время боя он так искусно перевязал одного раненого бойца, что тот долго потом говорил: «Эх, Петр, Петр, не баранку тебе вертеть надо, а скальпелем орудовать или каким другим инструментом лечебным. Медицинские у тебя руки». С тех пор легкораненые редко ходили в санбат — всегда выручал «браток».

Перевязывая руку лейтенанта, Костомаров вдруг сказал:

— Слышал я, Василий Иванович, забирают вас.

— Куда забирают? — удивился Румянцев. — Интересно, я ничего не знаю, не ведаю, а ты…

— А я, может, и не знаю, а догадываюсь.

— Так уж и догадываешься?

— Так уж и догадываюсь.

Когда они наедине, Петр позволяет себе так разговаривать с Румянцевым.

Что ж, Василий считает, что наедине можно и запросто с подчиненными поговорить. К людям в любой обстановке, на любом посту следует относиться по-человечески. Хуже, если подчиненные забывают, когда и разговаривали-то с начальством: все докладывают. Как прежнему начальнику Румянцева капитану госбезопасности Мамедову.

Мамедов… Обо всем, что связано с этим именем, даже думать не хочется. Это всегда, вероятно, будет больно. Бывший начальник перечеркнул тогда все его, Румянцева, будущее. Одним твердым росчерком пера, суровыми словами: «Неспособен… Отчислить за потерю политической бдительности, недопустимую для работника НКВД мягкотелость». Нет, о Мамедове лучше не думать. А вот с Петром Костомаровым связаны приятные воспоминания.

Они вместе почти с первого дня войны. В действующую ехали в одном вагоне. Василий сразу заметил Костомарова среди других таких же молодых, горластых добровольцев. Широкоскулое, очень смуглое лицо. Широко расставленные светлые глаза. В углу рта — чуть приметный косой шрам. Словно затаенная улыбка. Поэтому лицо парня кажется веселым, лукавым, даже когда он серьезен. Но не эта скрытая лукавинка обратила на себя внимание Василия. Этого парня он где-то видел. Но где? Василий знал точно, что встреча была непродолжительной и в то же время это не была мимолетная встреча на улице. А когда солдат, засмеявшись, стал что-то говорить своим соседям, Василий сразу вспомнил. Ну да, они столкнулись у Галиного кабинета в ту памятную предвоенную субботу. Василий только взялся за ручку, как дверь распахнулась, вышло несколько парней. Этот — последним. Засмеялся вот так же, как сейчас, покрутил головой: «Да, на строгого товарища нарвались мы, ребята… Василий закрыл за собой дверь и дальнейшего не слышал.

Значит, земляк. Да еще Галю знает. Пусть мало, пусть всего несколько минут видел, но все же с ним можно о ней поговорить. Когда поезд тронулся, Василий подошел к Костомарову. Оказалось, что назначены они были в один полк. Воевали вместе. И в окружение вместе попали, вместе пробивались к своим. Потом Костомаров стал шофером у командира полка, но частенько захаживал во взвод Румянцева — он успел привязаться к лейтенанту.

Как-то Румянцев подошел к группе бойцов, обступивших Костомарова.

— Вы не смотрите, что молод наш лейтенант, — говорил тот. — Человек он — настоящий, я вам скажу. Вместе в окружении были. А это — лучшая проверка. — И после недолгой паузы: — Был с нами в окружении такой эпизод…

Тогда лейтенант прервал Петра. Запретил ему легенды рассказывать.

— Какие легенды? — искренне удивился Петр. — Все так и было. — Потом подумал, вздохнул: — А ведь и вправду могут не поверить. Помните, как ночью наскочили на немцев?.. У них пулеметы, минометы, а нас горстка и вооружение — винтовки без патронов да несколько гранат… Только и спасла ночь да вы, товарищ лейтенант.

— И чего ты, Костомаров, выдумываешь?

— Ну да! Не заговори вы тогда по-немецки, худо бы нам пришлось. Сбили фрицев с толку, а когда они разобрались, поздно было.

В общем Петр относился к лейтенанту уважительно, любовно и чуть покровительственно, хотя Румянцев был постарше года на три-четыре.

— Вот уедете, кто тогда так перевяжет? — Костомаров обрезал ножом концы бинта и опустился рядом.

— Ты опять за свое. Да с чего ты в конце концов взял, что меня куда-то переводить собираются?

— Утром пришлось слышать один разговор… — Петр не договорил.

Над головами с шипеньем и свистом пронесся снаряд, и тотчас же позади тяжело ухнуло. Потом опять шипенье и опять ухнуло.

— Вот гады, снова садить начали… — зло проговорил Петр. — Ну, мне надо идти.

Так и не сказал Петр, откуда узнал о новом назначении лейтенанта Румянцева.

Начинался обычный фронтовой день. Немцы методично обстреливали боевые позиции. Потом пошли в атаку. Одна атака захлебнулась, другая.

В промежутке между второй и третьей к Румянцеву подполз вестовой.

— Товарищ лейтенант, в штаб полка вас.

В штабе — тесном блиндаже, расположенном недалеко от железнодорожной насыпи, — за столом сидел командир полка. Рядом с ним — майор из разведотдела штаба фронта.

— Лейтенант Румянцев явился по вашему приказанию!

— Подойдите ближе, лейтенант. Садитесь и внимательно слушайте…

Только-только рассвело, когда Галя и Марина Михайловна, ее мать, вышли из дому. Улицы были пустынны, и в них гулко отдавались шаги двух женщин. Казалось, только этот дробный звук и живет ранним утром в еще безлюдном городе.

Покидая город, в котором прожила всю жизнь, Марина Михайловна вздохнула:

— Галочка, а может, не ехать мне, а? Может все обойдется?

— Нет, мамочка, — на ходу обняла ее Галя, — тебе надо уехать. Для тебя так будет лучше, а для меня спокойней. Мы же обо всем договорились вчера… А вот и машина.

…Невдалеке от города их бомбили первый раз.

— Ну-ка, в канаву, быстро! — скомандовал шофер.

Нарастающий гул. Взрыв неподалеку, еще взрыв ближе. Судорожно осыпающаяся стенка канавы, ко дну которой прильнула Галя, вздрагивающее плечо мамы рядом.

— Ничего, мамочка, крепись, родная, — шепчет Галя.

Снова ужасный вой, который проникает в кровь, в мозг, и снова тело старается слиться с землей.

Вновь дорога бежит под колеса. И вновь через час — свирепый вой.

На этот раз шофер не останавливает машину. Он выжимает из старенькой полуторки все, что можно. Но вот машину накрыла зловещая тень. Полоснуло свинцом. Полуторка вильнула вправо, влево, пробежала, виляя, немного по шоссе и нелепо ткнулась в канаву. Женщины выпрыгнули из кузова. На ветровом стекле аккуратные круглые маленькие отверстия. Тело шофера, устремленное вперед, неуклюже повисло на руле. Лица не видно.

Галя протянула руку, заглушила мотор.

Тут же, у машины, женщины вырыли могилу. Копали по очереди короткой саперной лопатой, которую Галя нашла в кузове.

Над могилой вырос холмик. Простой холмик, без особых примет. Только камень на нем и короткая саперная лопата, воткнутая в изголовье.

За это время Галя и Марина Михайловна не обмолвились и словом.

К переправе подъехали на попутной машине. В порту творилось страшное. Почти непрерывно бомбили. Людей масса, а катеров мало. Когда подошел очередной, хлынувшая к причалу толпа разъединила Галю с матерью. Марине Михайловне все же удалось сесть на катер.

Когда катер стал отходить, Галя услышала отчаянный, сильный голос матери и рванулась ему навстречу.

— Галочка, дочка!.. — Мать стояла у самого борта и, простирая руки к дочери, что-то кричала.

Не вытирая бегущих по щекам слез, Галя помахала матери рукой. Она стояла у самой воды, рядом с каким-то моряком, казалось, безучастно наблюдавшим за всем происходящим, и смотрела вслед катеру. И не заметила, как вдруг пусто стало вокруг, как внезапно из-за облаков вывалились «юнкерсы». Столбы воды взметнулись вокруг удалявшегося суденышка, а когда они осели, катера не стало. Галя закричала и потеряла сознание.

Когда очнулась, увидела низко склонившееся к ней лицо моряка. Он сурово сказал: «Никто не спасся». И потом: «Будь сильной, дивчина…» Он, видимо, не умел утешать. А Галя и не хотела этого.

До вечера бродила она по городу. Бродила без цели, ничего не видя вокруг. Какие-то обрывки мыслей мелькали в голове. Что хотела сказать ей мама, чего она, Галя, не услышала, не разобрала?.. А в этом городе они как-то были с Василием, вот здесь, на набережной, кажется, сидели долго-долго. Говорили о любви…

Василий… Где-то теперь Василий? Потом к Гале привязались строки из песни, которую она очень любила:

Да, как все просто ей тогда казалось. Если будет война, они все равно не расстанутся. Она тоже пойдет на фронт. Будет рядом с ним в атаке, на марше, у костра на привале…

Так мечталось. А в действительности?..

Война началась в воскресенье. Галя с самого утра звонила в школу, где работал Василий, но районный центр никак не мог соединить ее с селом. Уже после полудня, потеряв всякую надежду дозвониться, Галя с попутной машиной поехала к Василию, но не застала его. Хозяйка сказала, что час назад Василий уехал. Когда Галя вернулась в город, то нашла лишь записку, оставленную на ее столе: «Обязательно жди, любимая. Будь сильной». И все. Потом короткое письмо и еще одна записка. Ее передала мама. Мама, мама!.. Об этом страшно думать, это такая свежая, такая невыносимо страшная рана. Снова мысли путались, снова все затопила боль…

Окончив морской кадетский корпус, блестящий мичман граф Вадлер прибывает в Кронштадт. Начинается развеселая жизнь.

Сколько было перепито в фешенебельных ресторанах Кронштадта и Ревеля… Пирушки — ночи напролет, веселые девицы, разудалые песни. Потом одна графиня с холодными глазами, жена видного адмирала. Он бросил ее так же быстро, как бросал всяких модисток и ресторанных певичек. Уж что там наговорила мстительная графиня своему дряхлому и всемогущему мужу, Вадлер не знал, но с тех пор неприятности посыпались со всех сторон. Вскоре благодаря хлопотам отца его переводят на Тихоокеанскую эскадру со значительным повышением по службе.

Повышение — своего рода взятка, которую граф Вадлер-старший вынужден был дать своему отпрыску. Только при этом условии согласился сын ехать к черту на кулички.

Высылка была необходима. Поведение сына грозило отразиться на карьере графа Вадлера-старшего. Об этом предупредило его одно весьма высокопоставленное и весьма близкое к императору, а вернее к императрице, лицо.

Граф забил тревогу, нажал на все рычаги, и вот лейтенант императорского флота Вадлер едет к восточной границе государства Российского. Дорога долгая. Спутники неинтересные. Лейтенант пьет коньяк и старается утешить себя. Дескать, и там люди, и есть коньяк. А китаянки и японки довольно экзотичны.

Но не было ни коньяка, ни китаянок. Началась война с Японией, и графу Вадлеру пришлось сражаться. Война пошла на пользу беспутному, но отнюдь не трусливому офицеру. Во-первых, он получил очередное и немалое повышение по службе. Во-вторых, понял: жизнь не веселая прогулка по кабакам. Она требует изворотливости и ловкости, силы и железной воли. Только тогда можно преуспеть. А как рвутся люди к преуспеванию и власти, граф Вадлер достаточно насмотрелся, когда пришлось столкнуться ему с генерал-лейтенантом Стесселем и его окружением. Правда, карьера Стесселя закончилась печально. Но, видно, он просто поставил не на ту карту. И потом — игра есть игра. Кто-то должен и проиграть. Что касается его, Вадлера, то он проигрывать не собирался.

Там же, на Дальнем Востоке, Вадлер встретился с тогда еще никому не известным офицером Колчаком. Когда Россия потерпела поражение в войне с Японией, Вадлер и его новый друг чуть не попали в плен. Однако обошлось. В Россию они вернулись несколько странным путем — через Канаду и Англию.

Итак, Вадлер вернулся в Россию. И стал усиленно продвигаться по служебной лестнице. Год прослужив командиром подводной лодки в Севастополе, он был переведен в морской генеральный штаб и назначен заведующим иностранным сектором первого оперативного отделения. Затем Вадлер — военно-морской атташе в Швеции, Норвегии и Дании. Потом опять Россия. Вадлер — флаг-капитан дивизиона подводных лодок на Балтийском море.

Шел 1917 год. Грянула Февральская революция. Такого оборота Вадлер не предполагал. Надо было одуматься, осмотреться. Сославшись на болезнь, он взял отпуск и уехал в Крым. И здесь, после долгого перерыва, судьба снова свела Вадлера с Колчаком. Теперь это был адмирал, командующий Черноморским флотом.

— Не вовремя собрались отдыхать, господин капитан первого ранга, — иронически прищурившись, говорил Вадлеру Колчак. — Большие события назревают. Судьба Родины, святой России нашей решается. Мы с вами — солдаты, наше место в строю.

Громкие слова Колчака о «святой России» Вадлер пропустил мимо ушей. А вот сообщение о том, что назревают большие события, насторожило. Что ж, большая игра — большой куш. А он всегда был азартным игроком. И, пожалуй, адмирал прав, рано ему еще в кусты прятаться да на столбовую дорогу оттуда посматривать.

Через несколько дней Вадлер был назначен командиром миноносца «Пылкий». На этом воспоминания графа Вадлера прерывались. Потому что дальше слишком мало приятного было в его жизни.

Василий часто подходит к окну землянки, вглядывается в лица бойцов, что сидят на поляне вокруг комиссара Василенко.

Замечательные они ребята! Командир отряда Грозный немало рассказывал о их подвигах. Он прямо влюблен в них. Василий вспомнил своих фронтовых товарищей. Их бы сюда! С ними бы в Приморск… Для него, лейтенанта Румянцева, пришел черед сражаться с врагом не только оружием, но и хитростью. Может быть, в одиночку. Что ж, он готов.

А все же как хочется подойти сейчас к этим отважным ребятам. Посидеть бы с ними, поговорить, помечтать о победе…

Нет, нельзя. О том, что он здесь, в этой землянке, знает только командир отряда да комиссар. Они вдвоем встречали Румянцева вчера ночью на маленьком партизанском аэродроме. Они же, в обход постов, привели его сюда.

Дверь землянки тихонько скрипнула. Василий обернулся: у порога стоял Грозный.

— Скучаете? — спросил он, подходя к столу и присаживаясь. — Недолго скучать осталось. Вероятно, завтра перед вечером будете в Приморске. Мы тут с комиссаром долго обсуждали, кого послать с вами. Есть на примете один паренек подходящий, только, как бы вам сказать…

— Да так прямо и говорите. Что за паренек?

— Из оперативной группы, Костомаров…

— Петр? — Румянцев так и подался весь к командиру.

— Что, знакомый? — сразу насторожился тот. — Значит, не подойдет.

— Нет, почему же не подойдет? Если это тот Костомаров, то очень подойдет. Лучшего и желать не приходится. — И Василий вкратце рассказал Грозному о Петре.

— Да, видно, тот самый. К нам он пришел с группой моряков. В заслоне они были, отход наших частей из Тополевска прикрывали. Немцы обошли их с флангов, потом взяли в кольцо. Но ребята сумели пробиться и ушли в лес. Вскоре натолкнулись на наш отряд, влились в него.

— А что же вас смущает в Костомарове?

— Понимаете, парень он инициативный, смелый, находчивый, к тому же шофер. А вот с дисциплиной не в ладах. Рисковать любит, часто даже там, где не надо. Вначале было вызывали его с комиссаром, беседовали, предупреждали. А он свое: «В нашем деле без риска нельзя. Главное — результат». А потом комиссар стал на операции его брать с собой. Василенко человек спокойный, осторожный. Никакого безрассудства не допускает. Попробовал было Костомаров как-то самовольничать. Комиссар сразу пресек: «Анархию брось! Еще раз выкинешь номер — арестую и трибуналу предам. Ясно?» Как говорят, куда уж ясней. А комиссар у нас характера твердого, что пообещает — выполнит. Помогло. Исправился хлопец. Похоже, и сам понял, что так лучше. Вот почему мы и решили рекомендовать его вам. Комиссар у нас психологией увлекается, — Грозный тепло улыбнулся, — так он говорит: «Если Костомарову серьезное дело доверить, он того доверия ни за что не обманет».

— По-моему, товарищ Грозный, Петр подходит.

— Значит, решено…

Уснуть Василий не смог. Заполночь, когда в дверь чуть слышно постучали, он встал с нар, приглушенно сказал:

— Входите.

Вслед за Грозным в землянку вошел Петр, за ним — комиссар.

— Вот и свиделись мы с тобой, Петро, — проговорил Василий, обнимая Костомарова.

— А как же иначе, товарищ лейтенант, — куда вы, туда и я…

— А ты не изменился, такой же орел.

— Ладно, друзья, — сказал Грозный. — Потом наобнимаетесь. Сейчас давайте о деле. План такой. Повадились к нам тут по соседству немецкие машины за дровами ездить. Мы их до сих пор не трогали, словно чувствовали — пригодятся. Завтра наша оперативная группа ими займется. В одной из машин вы и Костомаров, переодетые в немецкую форму, поедете в Приморск. В город въедете вечером. Машину оставите где-нибудь на окраине, в кузов подложите замедленную мину. Через несколько минут она сработает. Пусть поломают фашисты голову над этой загадкой. Ну, а потом явитесь по известному адресу. Дальнейшее… В дальнейшем желаю вам успеха, товарищи.

Попрощались.

— А ты, Петр, — уходя, тихо произнес Грозный, — помни: Румянцев не должен знать о том, что Миронова в отряде. Не забывай о нашем сегодняшнем разговоре, не вздумай и там по-своему поступать!

— Слушаюсь, товарищ командир, — вздохнул Петр. — Только напрасно вы…

— Мне спорить с тобой некогда — напрасно или не напрасно. Считай, что это приказ!

— Рассказывай о себе, Петро, — сказал Румянцев, когда они остались вдвоем.

— Что же рассказывать, товарищ лейтенант? Ну вернулся я в часть. Тосковал без вас. Хотя тосковать было особенно некогда. Бои крепкие шли. Фрицы совсем остервенели, перли напропалую, только одну отобьем атаку, а они без передышки опять лезут. Потом фронт прорвали. Тут все перемешалось. Отступаем, а самолетов их — туча тучей. Все аж гудело вокруг. Я тогда командира полка возил. Угодили мы с ним под бомбу. Машину перевернуло, подполковника насмерть, а меня только оглушило. Очнулся часа через два. Наш полк уже прошел. Тут примкнул к морячкам, боевые такие ребята, как говорят, лицом назад отступают…

Дальнейшее Василию уже было известно из рассказа Грозного, но он терпеливо слушал до конца.

— Галю ты видел тогда?

— Галю? — Костомаров, избегая взгляда Румянцева, смотрел куда-то в угол. — Галю я тогда так и не повидал. Мамаша ее мне открыла, сказала, что Галина Михайловна в командировке. Записку передал.

— И больше ты ничего не знаешь о Гале? Только правду говори, Костомаров, даже самую плохую.

— Да что вы, товарищ лейтенант, что надумали, — с непонятным для Румянцева облегчением засмеялся Петр. — Жива и здорова ваша Галя. Кончится война, на свадьбе погуляю. А что не видел я ее тогда, так это правда.

Так до рассвета и не уснул в ту ночь Василий Румянцев. И не старался даже. День у него еще впереди. Можно отоспаться. А сейчас ему хотелось еще раз все взвесить, проанализировать.

Грозный пришел часа через два после ухода Костомарова. Сказал, что командование поручило партизанам позаботиться в городе о пристанище для лейтенанта и, если удастся, разведать о судьбе майора Петрова и посланных к нему людей.

Только что из Приморска вернулась разведчица-партизанка. Квартира для Румянцева есть. А вот о Петрове узнать не удалось ничего. Значит, ему, Румянцеву, придется действовать одному. Впрочем, не совсем. Грозный сказал, что в ресторане, где обедают немецкие офицеры, есть официантка Лиза. Она — наш человек. Предупреждена о Курте Кохе. Поможет на первых порах. Через нее Румянцев, если понадобится, может связаться с партизанами.

Это союзники. А враги… Два основных известны: Розенберг, Вадлер. О третьем сегодня сообщил Грозный. Это Людмила Зембровецкая, секретарь Вадлера. Русская. Есть сведения, что она одно время сидела в концлагере. Так просто оттуда в секретари к начальнику СД не попадают. У Грозного есть некоторые предположения относительно прошлого Зембровецкой. Он поделился этими предположениями с Румянцевым. Пока что это все только наметка, только конец нити. Но если суметь размотать клубок, может проясниться судьба Петрова и разведчиков, посланных на связь к нему. Там, на Большой земле, полковник, прощаясь с Румянцевым, сказал, что, помимо основного задания, исходя из обстановки, он, возможно, должен будет выполнить еще несколько. Можно считать, что первое из дополнительных он уже получил — все, что касается прошлого секретарши Вадлера, должно стать ему известно.

Значит, завтра в это время он будет уже среди врагов… Что ж, он постарается сделать все, чтобы выполнить задание.

Страха или неуверенности Румянцев не испытывал. Он хорошо подготовлен к своей новой роли. Он не подведет тех, кто за него поручился.

Потом почему-то Румянцев подумал о девушке-разведчице, которая сегодня вернулась из Приморска. Интересно, какая она. Отважная — это уж точно. Его друг. Неизвестный друг. Он никогда не будет один. Нигде.

Откуда мог он знать, что это была Галя.

Ровно ложится под колеса машины асфальт. Бегут по сторонам дороги телеграфные столбы, плывут над дорогой темные низкие облака.

Вечер безлунный, непроглядный.

Сколько раз Румянцеву приходилось ездить вот этой дорогой с Галей и одному. Сейчас он не думает об этом. Потому что Курт Кох едет по этой дороге в первый раз. И она ничего ему не говорит. Никаких воспоминаний не будит.

Петр крепко сжимает руками баранку. В стиснутых зубах давно погасшая папироса. Петр молчит, напряженно вглядывается в дорогу. Лицо сосредоточенное, серьезное. Никогда не видел Румянцев такого лица у Костомарова. Впрочем, какое дело Курту Коху до какого-то шофера.

Румянцев небрежно откидывается на спинку сиденья, снимает очки, протирает их, надевает снова. За окнами машины мелькают редкие огни поселка. Машина ревет на подъеме, потом легко катит под гору. Скоро город.

Вот и приступаете вы, лейтенант Румянцев, к выполнению самого важного в своей жизни задания. Вот она, самая первая, невидимая линия фронта.

Въезд в город. Шлагбаум закрыт. Петр резко затормозил, взглянул на лейтенанта.

К шлагбауму, присвечивая себе фонариком, бежали два солдата.

Курт Кох выпрыгнул из машины, огляделся. Солдаты подбежали к машине, один из них бросился к кузову, постучал прикладом по поленьям. Другой, козырнув, спросил у офицера документы.

Неторопливо расстегивая шинель, Курт Кох вглядывался в солдата. Вот ты еще раз встретился с врагом, Василий Румянцев, но совсем не так, как встречался до сих пор. Ты вооружен, и враг вооружен. Но у тебя пистолет лежит в кобуре, и враг перекинул свой автомат на спину, чтобы не мешал.

Ты разговариваешь с врагом небрежно, снисходительно, свысока. Как и положено офицеру армии великого фюрера говорить с солдатом.

Уголком глаза ты видишь, что Петр тоже вышел из кабины и, согнувшись, осматривает заднее колесо. Второй немец подошел к нему, что-то спросил. У Василия тревожно дрогнуло сердце. Но Петр угрюмо взглянул на немца, ничего не ответил, захлопнул капот, полез в кабину.

— Все в порядке, герр обер-лейтенант. — Солдат, откозыряв, побежал к будке, второй — за ним. Шлагбаум медленно пополз вверх. Машина въехала в Приморск. Еще дважды ее останавливали патрули. Курт Кох, надменно поглядывая на патрульных, ронял несколько слов. Документы у него не спрашивали.

По набережной улице медленно бредет пожилой человек в потертом старомодном пальто и низко надвинутой на лоб шляпе. Пенсне, бородка клинышком, рыжие бакенбарды. Сгорбленная спина, усталая походка…

Вот уже месяц каждый вторник и субботу он спускается к набережной, заворачивает за угол и минут десять-пятнадцать стоит около круглой тумбы. Тщательно перечитав все объявления, мужчина не спеша доходит до мола, где кончается набережная, потом идет обратно. Подойдя к тумбе, взбрасывает на переносицу пенсне и еще раз добросовестно прочитывает всю эту пачкотню.

Уже давно пора бы радистке Ирине Сухожиловой прибыть в распоряжение майора Петрова, советского разведчика, оставленного в Приморске со специальным заданием. Без рации Петров, как без рук. Что же случилось с радисткой? Ранена и отлеживается? Подозревает слежку и не хочет приводить за собой хвост? Убита?! Но Ирина должна была идти не одна. Что же случилось с ее напарником? Погибли оба? Не добрались они, пришли бы, как было условлено, два других разведчика-радиста. Место встречи с ними вот у этой круглой тумбы. Значит, они тоже погибли? Два провала один за другим — это уже не случайность. В общем задача со многими неизвестными…

И снова, в который уже раз, Петров подумал о том, как много недоработали те, кто отправил его в Приморск.

В городе он появился за несколько дней до того, как сюда пришли фашисты. За это время он должен был надежно законспирироваться сам и позаботиться о жилье для разведчиков-радистов. Еще в Тополевске перед отъездом сюда Петров доказывал, что должен уже сейчас знать, с кем ему предстоит работать. Должен сам определить, подходят ли эти люди для такой сложной, ответственной и опасной работы. Но ему ответили, что обо всем позаботятся без него. Конспиративную квартиру Петров подготовил у жены своего погибшего товарища Александра Пугачева, которой он вполне доверял. Большая комната в квартире Пугачевых срочно переоборудовалась — делался тайник. Старый знакомый Петрова Романец был не только искусным каменщиком и столяром, его отличало еще одно ценное качество: он умел молчать. Петров знал наверняка: и слова об этом тайнике у Романца не вырвешь.

Никто не шел на связь. И все же Петров не терял надежды, что все будет хорошо. Он кое-что уже предпринял, есть планы и на будущее. Но если бы хоть что-нибудь прояснилось с разведчиками!..

Каждый раз, подходя к углу, он очень хотел, чтобы там, у круглой тумбы, ждал его один из посланных командованием разведчиков.

Шел все медленнее, медленнее, чтобы продлить эту надежду…

Сегодня все было как всегда. До мелочей знакомая улица. Привычные мысли. Оклеенная пестрыми афишами тумба. Около нее никого. Петров остановился, сделал вид, что внимательно читает объявления. И когда хотел было идти дальше, вдруг почувствовал: рядом кто-то стоит… Что ж, это мог быть и случайный прохожий. Петров медленно повернулся. Женщина. Молодая. Лицо взволнованное. Одета просто. В левой руке сумочка. Неужели?! И тотчас же услышал:

— Как всегда, ничего интересного.

— Чего же можно ожидать от этого захолустья.

— Иногда и в маленьком городе происходят большие события. — Женщина говорила, не поднимая глаз. Голос у нее дрожал. «Чего она так волнуется?» — подумал Петров, отходя от тумбы. Парольные фразы произнесены дословно. Теперь женщина должна следовать за ним. Незаметно. На расстоянии. И только на малооживленной улице они заговорят. Петров шел по набережной так же медленно, заложив руки в карманы пальто, не оглядываясь, настороженно смотря вперед и по сторонам. Со скамейки поднялись два офицера в форме СД и двинулись навстречу. И хотя в этом не было ничего необычного, Петров вдруг нутром почувствовал опасность.

Сзади послышался приглушенный вскрик. Петров резко отскочил в сторону и, прижавшись к стене, оглянулся. Женщина стояла у тумбы на том месте, где он ее оставил. Справа к Петрову, держа руку в кармане шинели, приближался еще один немецкий офицер. Петров узнал его — это был Вадлер, начальник Приморского СД. Сомнений не оставалось — провал. Офицеры подошли почти вплотную. Вадлер проговорил:

— Господин Петров, игра окончена, руки вверх!

Не вынимая руки из кармана, Петров выстрелил. Один из офицеров схватился за бедро, и, словно запнувшись о что-то невидимое, упал. Второй метнулся в сторону. Вадлер крикнув, выстрелил в Петрова. Промахнулся. Майор бросился в ту сторону, где набережная упиралась в поросший кустарником склон.

Из переулка навстречу ему бежали солдаты. Сзади тоже раздавался топот и крики. Одного из солдат Петров уложил на месте. Второй отскочил в сторону. Прильнув к стволу дерева, Петров продолжал стрелять в своих преследователей. Бежавший спереди офицер, качнулся вдруг, схватился за плечо.

До спасительного склона оставалось совсем немного. И тут Петров упал — пуля пробила ногу. Стиснув зубы, встал, пробежал несколько шагов и, раздвинув кусты, пополз по склону, цепляясь за гнущиеся ветки кустарника.

Враги были совсем близко. Петров продолжал ползти из последних сил. Тут правее должен быть еще один овражек. Но, пожалуй, овражек не выручит — фашисты настигнут. Не стреляют, хотят взять живым. Что ж, добраться бы до того крытого мхом камня. Он прикрыл бы сзади… Подпустить врагов. Есть еще три патрона. Два — врагу…

Сделав резкое движение, Петров почти упал на колючие разлапистые ветви тиса. И вдруг почувствовал, что куда-то проваливается. От резкой боли потерял сознание. Когда очнулся, услышал прямо над собой немецкую речь. Приподнял голову. Глубокая яма. Сверху прикрытая зелеными ветвями. Сквозь них едва сочится тоже зеленоватый свет.

— Наверное, пополз к реке, — донеслось сверху.

— Рассыпаться цепью, обыскать все, каждый кустик! — Петров узнал голос Вадлера, истеричный, злой, видимо, начальник СД был вне себя.

Затрещали ветки — кто-то шел возле самой ямы. Петров поднял пистолет. Шаги удалялись. Вскоре все стихло.

Петров осмотрелся. Попробовал приподняться и не смог. Раненую ногу пронзила резкая боль. Стиснув зубы, попытался еще раз встать. Уперся рукой в стену ямы. Рука тотчас же соскользнула с мокрой глины.

И тогда майор Петров подумал, что это неожиданное убежище станет его могилой. Не выбраться ему отсюда.

Офицеры интендантского управления имели все основания утверждать, что обер-лейтенант Курт Кох человек в высшей степени общительный и беззаботный. На третий или четвертый день своего приезда в Приморск он заявил, что приглашает всех офицеров отдела в ресторан. Дескать, надо же отметить приятное знакомство.

Заняли три столика. Курт Кох не скупился (офицеры пришли к единому мнению, что Курт Кох к тому же ловкач, и в Виннице, откуда он прибыл, видимо, погрел руки на казенном добре).

А к концу вечера получилось так, что за тремя столиками пили чуть ли не все находившиеся в ресторане. Курт Кох, сияя всем своим румяным лицом и веселыми голубыми глазами, подходил с бокалом к соседним столикам и, проливая вино, — опьянел он после первых же рюмок и довольно сильно — приглашал дорогих господ офицеров выпить за здоровье фюрера, великую Германию и за победу ее над этой варварской Россией. И еще за знакомство, за приезд его, Курта Коха, в край «полуденного солнца». Болтал он много, и речи не очень умные, но что возьмешь с пьяного. Тем более, что и другие офицеры армии великого фюрера были изрядно на взводе.

У этого пройдохи Курта незаурядный дар заводить знакомства. Причем самые нужные знакомства. К концу вечера он уже был на ты с двумя офицерами из штаба Розенберга, а с адъютантом Вадлера, Бергером, вышел из ресторана вместе. Перед этим они, отойдя в сторонку, о чем-то долго шептались. Бергер алчно сверкал глазами. А Кох, придерживая его за пуговицу мундира, слегка покачиваясь, что-то говорил, наверное, уговаривал.

Вообще-то немецкие офицеры относились к своим союзникам с презрением, которого не находили нужным даже скрывать. Но с присутствием Бергера вынуждены были мириться. Во-первых, он был племянником какого-то румынского магната, приближенного к королю Михаю, во-вторых, за счет его можно было иногда поживиться, так как богатый дядя не отказывал в средствах своему любимому племяннику. Кроме того, Бергер был весьма ловок по части всяких денежных махинаций, через него можно было сплавить награбленное золото, получить деньги под заклад и т. д. Это заставляло господ немецких офицеров закрывать глаза на многое. В частности, ходили слухи, что немецкую фамилию состоятельный румын приобрел за крупную взятку. Сам Бергер говорил, что фюрер разрешил ему носить фамилию матери. Этой версии мало кто верил, но вслух не опровергал никто.

О чем Курт говорил с Бергером, осталось для всех секретом, но во всяком случае ясно было, что не о займе шла речь. Потому что Бергер, хотя и выручал господ офицеров, но делал при этом довольно-таки кислую мину, а сейчас вон как глаза сверкают. Видно, поживой запахло.

В увеселениях офицеров местного гарнизона Курт Кох участвовал редко и только до тех пор, пока веселье не переходило в разгул, оргию, когда появлялись раскрашенные, разнузданные девицы и начиналось что-то дикое.

А когда его спрашивали, почему он пропускает «самое интересное», он, совершенно не скрывая брезгливости, отвечал, что подобные «массовые увеселения» его не устраивают. Он, конечно, не против девочек и очень даже не против, но как-то все это должно быть… — он мялся, подбирая, видимо, какие-то нужные слова, и не находил их.

Офицеры хохотали, а Бергер говорил безапелляционно, что Курту присущ один из главных недостатков арийской расы — сентиментальность. Глаза Коха сверкали под стеклами очков, и непонятно было, обижался он или усмехался.

А вообще-то пренебрежением к женскому полу Курт Кох не отличался. Даже скорее наоборот. Просто диву давались его новые приятели, как быстро он окрутил смазливую официантку Лизу Веселову. На заигрывания офицеров она обычно отвечала одобрительным смехом, но не более. Все попытки сблизиться с девушкой кончались неудачами. В ответ на разнообразные предложения и приглашения она только смеялась и, широко раскрыв свои серые, невозмутимые глаза, говорила:

— Ой, что вы, господин офицер. Я девушка простая. Разве вам интересно со мной будет?

Конечно, тот же самый Бергер отбросил бы в сторону всякие церемонии, если бы Лиза не находилась под негласным покровительством Розенберга. Генерал, бывая в ресторане, всегда садился за ее столик и не раз говорил директору ресторана, как это приятно, когда тебе прислуживает такая здоровая, свежая, чистая фрейлен.

Курт Кох приметил девушку сразу же, как только пришел в ресторан. И даже сказал офицерам, что очень она ему приглянулась. А на следующий вечер, когда Лиза подошла к их столу, он поманил ее пальцем поближе и, когда она склонилась над ним, ловким движением приколол к переднику Лизы большую сверкающую брошь. Потом похлопал по руке, приговаривая:

— Лизхен, очень хорошо, Лизхен…

Подарок ли так понравился Лизе, или сам офицер пришелся по душе, но только дня через два Курт Кох уже разгуливал с девушкой. И домой она стала к нему похаживать…

Кстати, офицеры, бывавшие у Коха, удивлялись, почему он выбрал себе такое неприглядное жилище. Комната небольшая, не очень светлая. Добро бы еще хозяйка была молодая. И этого нет. Пожилая, очень пожилая женщина. С ней живет сын. Появился в городе примерно в то же время, что и Курт Кох. До этого жил где-то у тетки. Работает шофером в ресторане. На Лизу, между прочим, поглядывает. Офицеры смеялись: отобьет у Курта девушку. Курт отмахивался. Он всем доволен: и фрейлен Лизой, и своим жильем. На войне как на войне.

Он и впрямь имел все основания быть довольным своим жильем. Во-первых, комната его имела два выхода. Один парадный, через коридор, куда выходила и дверь комнаты его хозяев. Второй — на террасу, крыльцо которой выходило прямо в небольшой густо заросший сиренью садик. Покосившейся калиткой в невысокой ограде садика, казалось, никто не пользовался. Но стоило отодвинуть заржавевшую щеколду, и калитка беззвучно открывалась прямо в глухой, весь заросший сиренью переулок. Курт Кох мог приходить и уходить из дому в любое время, и никто не знал об этом.

В комнате была еще одна дверь. Правда, о существовании ее знали только Курт Кох, хозяйка и ее сын. Скрытая большим ковром, дверь вела в крошечный чуланчик. Там едва помещался стул и небольшая тумбочка. Тумбочка легко сдвигалась, под ней — лаз в небольшой подвал.

А если бы собутыльники веселого Курта Коха могли заглянуть в квартиру господина обер-лейтенанта так часиков в шесть утра, они могли бы увидеть много неожиданного для себя. Фрейлен Лиза, приподняв ковер, скрывалась за маленькой дверцей и вскоре уходила с небольшим чемоданчиком в руке, а еще немного погодя, в эфир летел торопливый говор морзянки.

Курт Кох, расстегнув китель, расхаживал по комнате. Потом опять появлялась Лиза и, подойдя вплотную к Курту, что-то говорила ему. Слегка барабаня пальцами по столу, он внимательно слушал. А если Лизы не было вечером, то утром, как всегда беззаботный, сияющий Курт обязательно заходил в ресторан и, преподнося девушке какой-нибудь пустячок, просил ее выйти с ним. Во дворе он, сжимая руку девушки, склонившись к самому ее лицу, шептал, видимо, какие-то фривольности. А Лиза, пожимая плечами, хохотала, время от времени приговаривая:

— Ах, господин обер-лейтенант, вы шутник…

Потом Курт Кох, насвистывая что-то легкомысленное, шел к себе в интендантское управление. На лице его было написано полное довольство собой и всем окружающим.

Начальник областного управления Мамедов, передавая Румянцеву дело Вероники Викторовны Рубцовой, предупредил его, что расследование почти закончено и ему предстоит лишь суммировать, уточнить кое-что, оформить. Уйдет на это, по-видимому, не больше недели. Однако вместо того, чтобы оформить дело, уточнить некоторые второстепенные мелочи, Румянцев по существу повел расследование с начала. Через две недели Мамедов вызвал его к себе. Разговор, как и ожидал Румянцев, был не из приятных.

— Я поручил это дело вам, лейтенант Румянцев, как способному оперативному работнику. А вы проявляете недопустимую медлительность, нерешительность. Вы — работник органов государственной безопасности. Оперативный работник. Поймите — оперативный! — последнее слово Мамедов особо подчеркнул. — Оперативность, быстрота, даже стремительность — вот что должно быть вашим девизом.

Начальник сделал паузу. Румянцев тоже молчал. Все это было справедливо.

— Над делом Рубцовой до вас уже основательно поработали. Почему вы тянете, черт возьми? И вообще я вас не понимаю, лейтенант. Вам бы не в органах работать, а сестрой милосердия быть. Тем более в наше трудное время, когда кругом враги. Понимаете, враги! — Мамедов сбился со своего бесстрастного тона, он почти кричал. Румянцев понял, что молчать дальше нельзя.

— Я все понимаю, товарищ начальник. Но в деле Рубцовой для меня кое-что неясно… И еще мне кажется, в нашей работе промедление не так страшно, как ошибка. Об этом еще Дзержинский говорил. А время тогда было не менее трудное, и…

— Ваше мнение вы можете оставить при себе, — перебил его Мамедов. — Что вам кажется, меня не интересует. Вы обязаны повиноваться мне, здесь я приказываю, а не Дзержинский, — и, натолкнувшись на посуровевший взгляд Румянцева, осекся. Резко повернулся к окну, помолчал, отрывисто бросил: — Когда закончите расследование?

— Через две недели! — твердо ответил Румянцев и весь напрягся.

Но вопреки его ожиданиям нового взрыва не последовало. Мамедов сказал холодно, бесстрастно, как и в начале разговора:

— Сегодня я вылетаю в Москву. Вернусь через десять дней. Если дело Рубцовой, оформленное до конца в соответствии с уже проделанной работой, не будет лежать у меня на столе, пеняйте на себя. Мягкотелость вы проявляете не в первый раз. Последствия могут быть самые серьезные. Все. Можете идти.

Прежде чем вернуться к себе, Василий долго стоял у окна в конце длинного коридора, курил, думал. Несмотря на благополучный исход, разговор с начальником оставил неприятный осадок. Может, лучше было бы рассказать обо всех своих сомнениях и о той тонкой ниточке, которую удалось нащупать. Если она не оборвется, дело может принять совершенно иной оборот. Но пока это все его предположения. Что еще он мог сказать Мамедову? Что у подследственной Рубцовой правдивые, честные глаза и всему, сказанному ею, он верит куда больше, чем показаниям свидетелей. Что ему не нравятся сами эти свидетели, которых он вызывает еще и еще раз? Не нравятся потому, что у этих людей дрожат руки и голос, а глаза они прячут. И так спешат, так спешат, даже захлебываются. А Рубцова отвечает спокойно, неторопливо. И все время смотрит прямо. Может быть, познакомить Мамедова с показаниями новых свидетелей, которых он опросил, которые так хорошо говорят о Рубцовой. Но ведь они не могут опровергнуть факты, говорящие против нее. Интуиция подсказывает Румянцеву, что вина Рубцовой далеко не бесспорна. Василий представил, как он говорит все это Мамедову, и усмехнулся. Нет, начальнику он может только докладывать. Интуиции, эмоции начальника не интересуют, ему нужны факты, факты… Интересно, а что сделал бы Мамедов, если бы сказать, что факты эти кажутся ему, Румянцеву, неубедительными. С самого начала, как только он познакомился с делом. Да-а…

Когда Румянцев вернулся к себе, на его столе лежало новое дело № 205. Сухие лаконичные строки сообщали о том, что сегодня в 11.00 был тяжело ранен гражданин Глебов. Преступник бежал. Помощь подоспела поздно — Глебов был уже мертв.

Лейтенант Румянцев стиснул зубы. Убит Глебов, видимо, похищено все, что он вез с собой. Оборвалась тонкая ниточка, с помощью которой он рассчитывал многое прояснить в деле Рубцовой. Как же он мог не уберечь Глебова! Правда, он ожидал его приезда позже. Но это не оправдание. Он обязан был предвидеть. Оперативность… Какая уж тут оперативность!

Настоящую оперативность проявил Мамедов. Он вернулся не через десять, а через три дня. Узнав, что Румянцев все еще не закончил дело Рубцовой, тут же подписал приказ об увольнении лейтенанта Румянцева из органов НКВД. И прибавил, что Румянцев дешево отделался. По-настоящему его судить бы надо.

И вот теперь советский разведчик Румянцев встретился в городе, оккупированном врагами, с этой женщиной. Она служит немцам. Значит, он ошибся тогда? Значит, прав был капитан госбезопасности Мамедов?

Этот голубоглазый шофер стал настойчивым поклонником Людмилы Зембровецкой. Да и секретарь Вадлера относилась к нему гораздо благосклонней, чем к остальным. Она была особой практичной и понимала, что ничего серьезного с офицерами, да и с самим господином Вадлером, любовницей которого она стала в тот же день, что и секретаршей, быть у нее не может. Ни один из них на ней не женится. Им бы только время провести. Впрочем, ее поклонники и не скрывали этого.

А Петр Костомаров славный парень. И на жизнь оба смотрят одинаково — практично. Он говорил, что прикапливает деньги. Если события обернутся круто (что он подразумевал под этим, Петр не пояснял), они уедут куда-нибудь подальше из Приморска и купят или построят себе домик. Правда, сейчас никуда уезжать она не собиралась, а дальше — возможно, и придется сделать так, как предлагает Петр. Дальновидность — качество ценное. Себя Люся считала дальновидной. А как же — ведь она сумела вовремя сориентироваться и выйти сухой из воды. Попробуй другая на ее месте.

Когда в первые же дни войны погиб ее муж, летчик, Люся, впрочем звали ее тогда Ириной Сухожиловой, растерялась… Как же она теперь? Ведь никого нет у нее. Да и профессия — она работала до замужества машинисткой — основательно подзабыта. Но у мужа были друзья, которые не оставили молодую женщину. Один из них, инженер Иванов, предложил ей работать у него секретарем-машинисткой. Поначалу ее будут не очень загружать, она вспомнит, что позабыла. Ирина согласилась. Она быстро освоилась и даже пробовала флиртовать с Ивановым. Тот дал ей понять, что это лишнее. Лишнее так лишнее… Вскоре учреждение, в котором работал Иванов, эвакуировали. Ирина перешла на работу в пограничную воинскую часть. Энергичная, бойкая молодая женщина зарекомендовала себя здесь отличным работником. А вскоре ее вызвали в штаб обороны и предложили учиться на радистку с тем, чтобы стать разведчицей, работать в тылу врага. Это было так романтично, Ирина дала согласие. После окончания спецкурсов получила задание: отправиться в Приморск в качестве связной майора Петрова. С ней беседовали очень серьезно, ее спрашивали: сможет ли она, не дрогнет ли, не струсит? Пусть лучше говорит сейчас, потому что иначе может поплатиться не только своей жизнью, но и погубить многих людей.

Она отвечала: да, сможет. Но она не задумывалась о предстоящих трудностях. Она привыкла надеяться на авось, жить, как живется. И до сих пор все вокруг так хорошо, так доброжелательно к ней относились, все складывалось так удачно. Несомненно, ей и в дальнейшем повезет.

…К Приморску Сухожилова подходила одна. Ее напарник, неунывающий, находчивый парень Сергей Науменко, погиб в перестрелке с патрулем. Их обнаружили, когда они пробирались оврагом вдоль шоссе. Сергей, передав ей рацию, сказал: «Уходи, я задержу». Вскоре Сухожилова услышала стрельбу. Пригибаясь, она некоторое время быстро шла оврагом вдоль шоссе в сторону Приморска. Перестрелка прекратилась, Сухожилова поднялась по откосу, раздвинула кусты, осторожно выглянула. До сумерек было совсем немного. Багровое солнце уже уползало за дальнюю гору. Последние его кроваво-красные лучи ложились на шоссе. И в этом зловещем свете из-за поворота выползли два фашистских танка. За ними шли автомашины с солдатами, потом мотоциклисты. Колонна двигалась медленно, не спеша, как показалось Сухожиловой, по-хозяйски деловито. Она закрыла глаза, вобрала голову в плечи. Ей чудилось, что вся эта громада ползет прямо на нее, подомнет под себя, раздавит.

Давно уже прошла вражеская колонна, а Сухожилова все еще лежала в кустах у шоссе, объятая страхом, окончательно опустошенная.

Бороться против этой силы? Нет, нет, она не может. Что же делать? Что? Потом пришло решение. Сухожилова сползла на дно оврага. Сбросила рацию, поспешно забросала ее камнями.

Ни на какие явки она не пойдет. Она переждет. Документы в порядке. Скажет, что идет с переправы, не успела эвакуироваться. Устроится в Приморске на работу. Дальше будет видно.

…На окраине города Сухожилову задержали полицейские. На первые же вопросы она ответила путано, сбивчиво — страх совершенно парализовал ее разум, волю.

Ее отвели в СД. Сначала Ирина молчала. Ей задавали вопрос за вопросом, а она молчала. Когда стали бить — не выдержала. Рассказала, зачем была послана в Приморск. Однако указать место, где должна была встретиться с Петровым и пароль, она отказалась. Бить ее больше не стали. Отправили в лагерь для военнопленных неподалеку от Приморска. Там посадили в карцер. Ирина сломилась. Через полицейского и начальника лагеря передала, что будет говорить. Дальнейшие ее допросы вел Вадлер. Сухожилова указала явки. Тех людей, с которыми должна была встретиться. Она присутствовала при их допросе, нарядная, спокойная. Ее ставили им в пример — если они все расскажут, их ожидает свобода. Возмущенные, презрительные, уничтожающие взгляды на Ирину не действовали. Она равнодушно отворачивалась. Что ж, всякий живет, как умеет. Не всем совершать подвиги…

Вадлер предложил ей стать агентом СД, она согласилась. Согласилась машинально, не думая. Ей казалось, что она нашла лучший выход из положения. На самом же деле она все глубже и глубже вязла в трясине лжи и предательства.

Через некоторое время с провокационной целью Сухожилову — теперь она стала Зембровецкой — посылают в концлагерь. Ее задача — втереться в доверие честных советских людей, а затем выдать их. Ей «везло». В лагере она довольно близко сошлась с женой партизана Аней Степановой. Та поверила предательнице, ее выдуманной биографии, выдуманным подвигам… Как-то Аня проговорилась, что ее муж сейчас на подпольной работе и что иногда он бывает у ее матери. Сухожилова-Зембровецкая немедленно передала эти сведения в СД. За квартирой старухи установили наблюдение, и вскоре Степанов был арестован.

Потом она выдала разведчиков, посланных на связь с Петровым, и самого Петрова. И каждый раз Вадлер обещал, что это задание будет последним… Потом полковник взял ее к себе в штаб секретарем-машинисткой. Ему нужен был рядом человек, которому можно хоть частично довериться. Не потому, что человек этот предан, а хотя бы в силу того, что он связан с тобой общими преступлениями.

Так и жила Ирина-Люся. Днем стучала на машинке и выслушивала любезности офицеров, вечерами кутила в ресторане. Избегала оставаться одна. Потому что тогда наваливались тоска и страх, зажимали в тиски. Оглушала себя спиртным. Становилось легче. Вначале случалось это довольно редко, в тягостные минуты одиночества, потом все чаще и чаще. И скоро наступило такое время, когда Люся и полдня не могла прожить без водки.

И тут появился этот славный шофер Петр Костомаров. Нет, не все плохо у нее в жизни, обозначился какой-то просвет. Правда, Петр всего лишь шофер, но ей ли выбирать! И потом в этом парне чувствуется уверенность, сила, то, чего недостает ей, Люсе.

Вел себя Петр отнюдь не нахально. Да и разговорчивым этого парня не назовешь. Оживлялся он лишь в двух случаях: когда речь шла о доме или о ее, Люсином, прошлом. Ну дом, понятно, а вот ее прошлое… Люсю удивляло, почему оно так интересует Костомарова. Настоящее-то и его и ее куда неприглядней — оба на немцев работают. Но Петр настаивал: понимаешь, хочу все-все о тебе знать. Люся умилялась и рассказывала. Не все, конечно. Особенно о многом приходилось умалчивать, когда речь заходила о военном времени. Ну, жила в Красногорске, ну, не выдержала бомбежек, ушла. Здесь у нее была подруга. Ее не разыскала.

Как попала к Вадлеру? Да, видимо, так же, как и ты в ресторан, — жрать-то надо, вот и пошла работать. А не все ли равно — у Вадлера или еще где? Но Петр-то знал, что далеко не все равно. И как он ни бился, не мог узнать, случайно ли попала Зембровецкая к Вадлеру или сожгла за собой все мосты и пошла на предательство.

С вечера было пасмурно. С моря вместе с тяжелыми дождевыми облаками наползал туман. Вначале зыбкий, колеблющийся, словно кисель, он вскоре сгустился. А потом вместе с темнотой окутал город так плотно, что в двух шагах ничего не было видно.

Петр шел впереди почти на ощупь. Шаги двигавшихся за ним вплотную Романца и Беляева почти не были слышны. Портнов и еще два товарища двигались поодаль.

Ворота госпиталя возникли неожиданно, когда подпольщики подошли к ним почти вплотную.

Кивнув Романцу, Петр постучал в окошечко калитки. Оно чуть погодя приоткрылось, полицай хмуро, отрывисто бросил:

— Кто?

— От Вадлера. За раненым одним… Как его, — Петр достал из кармана свернутую бумагу, близко поднес ее к глазам, в свете, падавшем из окошечка, пошевелил губами. — За Рудневым мы. Есть такой?

Не отвечая, полицай протянул руку за бумагой.

— Слушай, пусти нас, погода чертова. Там в тепле и проверяй.

Еще раз вглядевшись в лицо Петра, часовой открыл калитку. Петр, за ним Романец и Беляев скользнули в тесное, ярко освещенное большой лампой помещение дежурки. Часовой был здесь один. Он еще раз внимательно оглядел вошедших и положил руку на телефонную трубку.

— Сейчас спрошу у начальника. Приказ такой — десять раз проверять…

Настороженно следя за каждым движением часового, Петр едва приметно подмигнул Романцу. Тот слегка придвинулся к полицейскому.

Но тот раздумал звонить. Лениво подошел к двери, ведущей во двор, толкнул ногой.

— Ладно. Чего там проверять. Идите… Битте, — криво усмехнулся полицай.

Они направились к темневшему в глубине двора крыльцу. Петр быстро взбежал по ступенькам, толкнул массивную дверь Она медленно растворилась. За маленьким столиком около входа никого не было. В глубине коридора раскрылась одна из боковых дверей. Показалась фигура в белом халате. И тут же скрылась.

Петр скорее почувствовал, чем понял: что-то неладно. В этот момент сзади коротко вскрикнул Романец. Выхватив из-за пазухи гранату, а другой рукой пистолет, Петр отскочил в сторону и резко повернулся. В дверях, выставив дула автоматов, стояли два солдата. Петр нажал курок. Выстрела не последовало. Тогда он взмахнул гранатой. Солдаты отпрянули. По коридору, стуча тяжелыми коваными сапогами, бежали полицейские. Послышался визгливый, срывающийся голос Вадлера.

Но минутного замешательства тех, что стояли в дверях, было для Петра достаточно. Он ринулся напролом. Сбив одного ударом пистолета, выскочил во двор.

Около крыльца отбивался от наседавших на него солдат Романец. Петр побежал влево, к глухой, высокой стене. Он знал — там, за ней, обрыв. Только бы перемахнуть через стену, тогда он уйдет.

Но навстречу ему уже бежали от ворот солдаты. У стены тоже шевелились темные тени. Никто не стрелял. И все же Петр понял, что ему не уйти. Понял, что его хотят взять живым. И когда фашисты бросились к нему, сорвал кольцо гранаты.

— По вашему приказанию явился, — иронически поклонился Вадлеру Курт Кох, — надеюсь, разрешите сесть.

— О да, пожалуйста, герр обер-лейтенант. Я вам не приказывал, я просил вас зайти. Моя обязанность задать вам несколько вопросов.

— К вашим услугам, — и опять последовал иронический полупоклон.

Вадлер задал несколько дежурных вопросов о прошлой службе Коха, о его родственниках и т. д. Кох отвечал небрежно, но быстро и точно.

— А теперь мы выясним одно маленькое недоразумение, происшедшее, вероятно, по вине тех, кто оформлял вам документы, — Вадлер закурил и взглянул на Коха не без торжественности, дескать, что-то ты сейчас запоешь, мигом спесь слетит с тебя.

— Задавайте ваш последний вопрос, подполковник. Право же, наша беседа затянулась.

— Скажите, господин обер-лейтенант, вы приехали к нам двадцатого, если мне не изменяет память?

— Да, ровно неделю назад.

— Так, так. А выехали из Винницы пятнадцатого — месяц неразборчив… Вероятно…

Курт Кох коротко рассмеялся. Он предвидел этот вопрос.

— Вы напрасно приберегли ваше открытие на закуску. Следовало бы разговор начать именно с него.

— О, конечно, это недоразумение. Я запрошу Винницу. Все выяснится.

— Не стоит, подполковник, никого запрашивать. Я выехал из Винницы больше месяца тому назад. Исправление в документе сделано мною.

— Но где вы были все это время?

— Этого я вам не скажу.

Вадлер оторопел от неожиданности. Такого оборота дела он не предполагал.

— Видите ли, Вадлер, — продолжал между тем Кох, — у каждого могут быть личные дела, о которых нежелательно говорить кому бы то ни было. Тем более, что ни дружба, ни продолжительное знакомство нас с вами не связывают.

— Но ведь мы на службе, обер-лейтенант! И сейчас военное время. Моя обязанность… — Вадлер уже оправился от неожиданности и чувствовал себя хозяином положения.

— Вы можете не продолжать, подполковник, — перебил Кох. — Можете не продолжать дальше, потому что я уже знаю, сейчас последуют высокие слова о долге по отношению к фюреру, к великой Германии и т. д. А скажите-ка, Вадлер, — Кох перегнулся через стол и понизил голос, — скажите, вы сами всегда верно служите великой Германии, фюреру? И всегда ли вы ставили в известность тех, кому полагалось это знать по долгу службы?

Вадлер отпрянул. Что подразумевает этот Кох? Неужели… Нет, этого не может быть!

— Не понимаю вас…

Все так же в упор Курт Кох продолжал:

— Сейчас поймете. Ваше возвращение с Дальнего Востока через Лондон. Характер вашей дополнительной работы на посту заведующего иностранным сектором русского морского генерального штаба. Встреча в румынском порту после важной поездки в Россию…. Хотите подробности?

— Не надо. Замолчите, ради бога.

— Ну вот. Так-то лучше. Теперь вы понимаете, что вам лучше не только не запрашивать Винницу, но и сделать так, чтобы этот документ не попался больше никому на глаза.

— Конечно, я все сделаю. Но скажите, обер-лейтенант, неужели и вы…

— А я думал вы понятливей, господин Вадлер. Неужели придется объяснять, что никаких вопросов мне вы больше задавать не должны. Да что вы так приуныли, — теперь в голосе Курта Коха звучала не только ирония, но и откровенная насмешка. — Поверьте, все будет хорошо. И как залог наших будущих добрых отношений, нашего взаимопонимания примите вот это. — Кох снял с пальца перстень с большим рубином и положил на стол перед Вадлером. Камень сверкнул кроваво-красным лучом.

Готовясь к сегодняшней встрече, составив заранее программу, Вадлер предполагал этот эпизод. Но совсем при иных обстоятельствах. Он и сам не понимал, как вырвалась у него заготовленная фраза:

— Офицеры немецкой армии взяток не берут, — прозвучало это не надменно и холодно, как на репетиции, а жалко.

— О чем речь, Вадлер? — поморщился Кох. — Какая взятка? И потом… ну какой же вы офицер немецкой армии?

После ухода Коха Вадлер долго сидел совсем разбитый, бессмысленно уставясь на перстень с кроваво-красным рубином. Потом вынул из стола бутылку коньяку, залпом выпил стакан.

Вот оно когда всплыло! А он считал — все обошлось, все похоронено… Он и сам хотел, пытался забыть. И вот — напоминание…

Когда отделка и укомплектование магазина были почти закончены, Курту Коху предложили передать свои полномочия адъютанту Вадлера. На сей раз обер-лейтенант не возражал представителю управления. Но стал очень холоден с Бергером. Тот сейчас же смекнул, что интендант обижен. Как же, хлопотал он, а «лавры» достанутся другому. Тем более, что Кох, вероятно, надеялся совершать в стенах комиссионки некоторые свои коммерческие операции.

Румянцев же думал про себя, что вся эта затея не очень-то умно продумана — сказалась, видно, склонность Вадлера к авантюрам. Однако не поможет ли это найти ответ на все еще не разрешенный вопрос: кто же предал Костомарова, Романца и других?

Об операции подпольщиков и ее провале Петрову и Румянцеву стало известно на следующий день. Немцы устроили засаду. Они знали о готовящейся операции. Значит, среди подпольщиков был провокатор.

Кто же он? Романец и Алексеев погибли во время операции. Остальным удалось скрыться. Ни одного из них Румянцев и Петров не знали.

У Петрова были списки тайных агентов СД. Но это дела нисколько не прояснило, потому что агенты перечислялись под своими условными кличками.

Внимательно вслушивалась в разговоры пьяных гитлеровцев Лиза, пытался кое-что выпытать у Бергера Василий. Но все попытки ни к чему не приводили. Положение было не из веселых. Враг ходит по городу, выслеживает, вынюхивает, оставаясь сам неизвестным, не давая возможности принять против него какие-либо меры. Пока предатель оставался нераскрытым, патриотическим группам, действовавшим в городе, грозила серьезная опасность.

Через неделю магазин открылся. В витрине его красовалась поношенная чернобурка, висело несколько фотоаппаратов, какие-то старинные канделябры… Так же бедновато выглядели и полки магазина. Единственное, что могло привлечь внимание покупателя, так это, пожалуй, перстни на толстых пальцах госпожи Рагимовой. Впрочем, если покупатель был к тому же сведущ, он сразу мог определить, что бриллианты фальшивые.

Однако в магазине было довольно оживленно.

Госпожа Рагимова постоянно держала под прилавком несколько бутылок коньяку, и немецкие офицеры и полицейские часами толпились у прилавка, громко разговаривая. Появлялись в магазине и подозрительные типы в штатском. Показав что-то Рагимовой из-под полы, они исчезали в задней комнате.

Курт Кох продолжал очень холодно относиться к Бергеру. Тому же никак не хотелось терять дружбу с щедрым и оборотистым обер-лейтенантом. Поэтому как-то за ужином, подсев к Коху, он повел разговор издалека.

— Устал до смерти. Столько дел навалили помимо прямых обязанностей, прямо продыха нет.

— Да? — холодно уронил Кох. — Значит, ваши коммерческие способности ценятся гораздо выше, чем прочие. Вот командование и подбирает вам работу в соответствии с вашими склонностями.

Сделав вид, что он не заметил обидного тона своего собеседника, Бергер, доверительно понизив голос, сказал:

— Не в коммерции здесь дело, мой дорогой Кох. Возможно, впоследствии и можно будет что-нибудь выжать из этого предприятия, но на первых порах оно организуется с иной целью.

И, поскольку Кох всем своим видом изображал недоверие, продолжал совсем уже откровенно:

— В задней комнате магазина будут собираться агенты СД. Эти лица должны как можно реже появляться в кабинете Вадлера и вообще в полиции. А в магазине будет многолюдно. Пришел себе человек и ушел, а кто он и какие у него дела, ну, скажем, к директору магазина — кто же знает?

Кох заметно повеселел, и к концу ужина они были прежними друзьями.

Курт Кох тоже захаживал в «заведение» Рагимовой довольно часто. Особенно удивительного в этом ничего не было: Курта знали в городе как отъявленного коммерсанта. О его махинациях с драгоценными камнями шли довольно пикантные толки, но не осуждающие. Офицеры армии фюрера не брезговали побочными заработками. Продавали и покупали все. Было бы кому и у кого. А этот Курт ловчее других. Ему и карты в руки. Говорят, он и до самого Розенберга добрался — вручил ему вначале очень дорогой камень в виде подарка, а потом уже за деньги (и, кажется, немалые) сбыл довольно приличную партию. К тому же «заведение» Рагимовой как-никак было и его детищем.

В первое же свое посещение он попросил Рагимову узнать, не захочет ли кто из посетителей или ее друзей приобрести драгоценные камни. И стал нередко наведываться в магазин.

Госпожа Рагимова встречала Курта Коха с особым подобострастием, льстиво бормотала что-то о большой чести, которую так часто оказывает ей господин обер-лейтенант своим посещением.

Кох лениво прохаживался, окидывая беглым взглядом все, что было в магазине, иногда выпивал рюмку коньяку, недовольно морщился и уходил.

Хотя и редко, магазин посещали и жители города. И попробуй узнай, кто из них — предатель. С кем именно встречался Бергер в маленькой комнате за прилавком?

Вот и сегодня, пожалуй, ничего нового ему узнать не удастся. Курт Кох подошел к стойке.

— Рюмочку? — угодливо спросила Рагимова.

— Не откажусь.

В это время он заметил человека в сером пальто, невысокого, коренастого. Лицо его едва разглядел — человек прошел через магазин стремительно и скрылся за дверью маленькой комнаты. Человека в сером пальто он видел здесь и раньше. Видно, у Бергера он был не первый раз.

Нужно действовать. Такой возможности упускать нельзя. Курт Кох не спеша допил коньяк и направился к выходу. Затем, будто вспомнив что-то, круто повернулся и решительно направился к прилавку. Откинул его и толкнул дверь маленькой комнаты.

Когда Курт Кох распахнул и тотчас же захлопнул за собой дверь, человек, сидевший у стола напротив Бергера, вздрогнул всем телом.

Со стороны могло показаться, что обер-лейтенант даже не взглянул на собеседника Бергера. Во всяком случае Бергер был в этом уверен. Подойдя к нему, Курт стал что-то шептать, а сам достал портсигар и, вынув папиросу, рассеянно постукивал ею по крышке портсигара. Постепенно недовольство на лице Бергера сменялось любопытством, жадный огонек загорелся в глазах. И все же, как ни поглощен он был разговором с Кохом, успел кивнуть своему посетителю. Тот поднялся и вышел, бесшумно притворив за собой дверь.

Когда очередное коммерческое предприятие было со всех сторон обговорено, Курт обернулся и рассеянно огляделся по сторонам. Комната небольшая, грязная. Закопченные стены, маленькое тусклое окно, стол, вдоль стены несколько стульев, ободранный шкаф. Вот и все.

— Да, неприглядная у вас «рабочая комната». Не располагает.

— Что же, нашей работе далеко не всегда сопутствует комфорт.

— Это верно, — усмехнулся Курт Кох, — иногда с такой грязью возиться приходится, что, как говорят, не приведи господь… Кстати, или мне показалось, или действительно, когда я вошел, вы были не один?

— Да, был здесь один из моих подопечных. В противоположность другим, человек довольно дельный. Оказал нам немало услуг… Ну что ж, пойдем, выпьем за то, чтобы наше очередное совместное предприятие оказалось удачным.

Когда вечером, проявив сделанный у Бергера снимок, Румянцев показал его Лизе, та вскрикнула от удивления. К Бергеру приходил Беляев. Эх, если бы знать раньше! Но хорошо, что хоть теперь узнали. Разоблачить провокатора — значит покончить с ним. В черном списке его жертв не появится больше ни одного имени. Это самое важное.

Значительно позже Румянцеву стал известен весь путь Беляева.

Плотником-краснодеревщиком Беляев стал лишь в двадцатых годах, когда планы его, Беляева (впрочем тогда его фамилия была Бердышев и он был видным членом националистической татарской организации «Курултай»), рухнули. Но он не верил, что крушение это окончательное. Он решил затаиться и ждать.

Планы его тогда были слишком грандиозны, чтобы можно было отказаться от них, чтобы не поставить на карту все, но дождаться их осуществления. И он, Бердышев, из тех, кто может ждать. И бороться. Приняв фамилию матери — дочери тополевского пристава, Бердышев обзавелся семьей и стал жить внешне так же, как жили и другие рабочие мастерской.

Когда немцы захватили Приморск, он не колебался ни минуты. Он должен служить им. Заслужить право стать одним из первых. Пусть будущее националистическое государство, о котором он мечтал, будет под германским протекторатом, лишь бы его мечты осуществились!

Но его хозяева распорядились иначе. Ему не предоставили руководящего поста в национальном татарском комитете, ему не дали в руки абсолютно никакой власти. Ему сказали: ты рвешься к власти, так заслужи это право самой черновой, самой опасной работой. Ты успешно маскировался все эти годы. Ты сумел завести себе товарищей и даже друзей среди настоящих рабочих. Они, видимо, верят тебе. Так вот изволь и дальше играть в честного человека, в патриота. И — доноси, предавай. А остальное… Какое дело было немцам до желаний Бердышева-Беляева, который, чтобы выслужиться, готов был на все.

А вскоре Беляев совершил первое предательство. Первое в цепи очень многих последующих. Был у него друг, слесарь Захаров, который не смог уйти на фронт, потому что у него была одна нога, и эвакуироваться тоже не смог из-за тяжело больной жены. Захаров как-то показал Беляеву листовку, в которой жителей города призывали к борьбе с фашистами. А на другой день Захаров был арестован. Правда, на сей раз Вадлер остался недоволен своим подчиненным. Важно было выпытать, откуда появилась листовка у Захарова. Допрос последнего ничего не дал, как и допросы большинства из тех, кого пришлось Вадлеру допрашивать. Но тут уж виноват сам Вадлер — поспешил с арестом.

Следующее дело Беляева — вербовка военнопленного Асанова. В этом Беляеву «повезло». К нему обратился отец Асанова — старый его сосед — с просьбой выручить сына из лагеря. Первая же встреча с младшим Асановым убедила Беляева — из этого парня, запуганного, жалкого, можно веревки вить. Асанов не только согласился на предложение, но буквально уцепился за него. Правда, в докладе Вадлеру все это выглядело несколько иначе. Но это уже несущественная подробность.

Потом он предал военнопленных, готовивших побег из лагеря. За это получил поощрение от начальства. Правда, только на словах. Об обещанной награде забыли.

Романца Беляев знал давно. Считались они добрыми товарищами. Романец встретил Беляева настороженно. Но после того, как увидел у него советскую листовку и послушал его довольно откровенные разговоры об устроителях нового порядка, поверил старому товарищу.

Ну, а дальнейшее для Беляева было не очень сложно. Он вошел в патриотическую группу. Узнав о готовящейся операции, доложил. Когда началась перестрелка, свернул за угол одного из зданий госпиталя и там переждал.

…Через две недели после того, как Курт Кох обсуждал с Бергером новое коммерческое предприятие в задней комнате заведения Рагимовой, Беляева нашли мертвым рано утром, в сточной канаве. Он лежал лицом вниз, почти утонув в зловонной жиже. Устанавливать, как он погиб, немцы не стали. То ли это было убийство, то ли сам смертельно пьяный свалился, не смог встать и задохнулся. И хотя последняя версия была маловероятна, фашисты остановились именно на ней: в собственном бессилии расписываться всегда неприятно.

В последнее время в городе стали все чаще появляться офицеры в форме СС. Нередко они проходили прямо к Розенбергу и подолгу задерживались у него. В такие часы ни одного из офицеров многочисленного штаба группировки Краузе дальше приемной не пускал.

К Приморску стягивались войска. Как сообщила Рубцова, секретный приказ ставки уже хранился в сейфе Розенберга. Для Румянцева настало самое решительное время. Близилось главное, ради чего он приехал сюда, ради чего рисковал и продолжают рисковать жизнью десятки людей.

В это утро Розенберг ушел из ресторана недовольным. Лизхен, всегда такая чистенькая, розовая, уютная Лизхен, заболела, и ему прислуживал сам директор ресторана. О господи! Видеть заплывшую жиром, какую-то всегда непроспавшуюся физиономию вместо свеженького личика, которое так приятно потрепать по пухлому подбородку!

Брезгливая мина не сходила с лица Розенберга. Он почти ничего не ел, швырнул на стол салфетку и, уходя, сердито бросил директору ресторана, что обедать он не придет, а ужин (обычно Розенберг ужинал в кабинете) пусть ему принесет кто угодно, если фрейлен Лизхен не сможет этого сделать, но только не сам директор.

Тот угодливо наклонил голову, а когда Розенберг вышел, заметался. Что же делать? Официанток в ресторане всего две. Но вторая — Мирка — только часов до двенадцати дня бывает относительно трезвой, а к вечеру напивается так, что непонятно, как только на ногах держится. Офицерам-то это нравится. А к Розенбергу разве такую пошлешь? Она там бог весть что может натворить. И удержать ее невозможно — хоть запри, хоть все вино попрячь, все равно напьется.

Послали к Лизе Веселовой. Та лежала вся обложенная компрессами и стонала. Нет, у нее очень сильный жар. Она прийти не сможет. Никак не сможет… Пусть уж господин Розенберг обойдется без нее два дня.

Когда директору ресторана передали ответ Лизы, он схватился за голову. Без ножа зарезала! Что же ему делать? Что делать?

Рубцова за обедом заметила удрученное состояние директора ресторана — он обычно всегда наблюдал сам, как обслуживают фрау, которая, говорят, имела немалое влияние на генерала. Особенно зорко следил он за выражением лица влиятельной дамы, когда ее, как в этот день, обслуживала Мирка.

Пообедав, Рубцова подозвала директора и, как всегда, любезно спросила его: кажется, он чем-то особенно огорчен сегодня, или ей показалось?

— О нет, многоуважаемая фрау, вы наблюдательны, у меня действительно неприятности.

— Какие же? Может, я могу помочь?

— Советом, только советом, многоуважаемая, — и директор поведал Рубцовой о своей беде.

— И только-то? — улыбнулась Рубцова, когда он окончил. — Но это не беда, а просто затруднение, к тому же очень легко разрешимое.

— Я жду совета, фрау…

— Ужин господину генералу отнесу я сама. Видите, как просто!

— Вы?!

— А чему вы так удивляетесь? Или считаете унизительным для меня желание сделать приятное человеку, мною уважаемому? Или считаете, что для господина генерала приятнее видеть в своем кабинете более молодую особу?

— О нет, фрау Рубцова, что вы, что вы, — замахал руками директор. Затем последовала целая серия тяжеловесных комплиментов.

Рубцова, поморщившись, прервала директора:

— Бросьте говорить чепуху. Значит, договорились? Сервировку доставьте ко мне заранее. Позаботьтесь, чтобы все было приготовлено согласно вкусу господина генерала и хорошенько разогрето.

— Не беспокойтесь, уважаемая фрау, все будет в полном порядке.

Директор ресторана был доволен — еще бы, так легко все уладилось. А Розенберг, тот был просто в восторге, когда вечером открылась дверь смежной с кабинетом комнаты — здесь стояла его походная кровать, стол, полка с книгами — и улыбающаяся Рубцова в белом изящном фартуке, с подносом в руках появилась на пороге.

— Что это значит, фрау Вероника? — воскликнул Розенберг.

— А то, что с сегодняшнего вечера я добровольно расширяю круг своих обязанностей. По нраву вам это?

— И вы еще спрашиваете? Вы умеете вносить уют и элегантность во все, чего касаются ваши руки. За все месяцы войны сегодня меня впервые овеяло теплом домашнего очага. Поистине, вы волшебница.

Разговор и дальше пошел в том же витиевато-сентиментальном духе. Вообще Розенберг всегда охотно беседовал с Рубцовой на неслужебные темы. Она была так широко образована, обладала таким тонким вкусом. С ней можно было говорить о малоизвестных произведениях Баха и Вагнера, разбирать готику Кельнского собора, смаковать великолепные детали пейзажей Фридриха. Она могла наизусть декламировать целые страницы из «Песни о нибелунгах», из Гёте, Шиллера, Гейне. Восхищаясь этими талантами, она разделяла убеждение Розенберга в том, что нация, давшая миру таких гигантов, поистине достойна царить безраздельно в этом мире.

Рубцова была пытлива, она часто спрашивала Розенберга о современном немецком искусстве. Из других ее вопросов он составил мнение, что фрау Вероника хочет понять, в чем заключается суть, смысл нового порядка, что несут миру идеи национал-социализма.

Эти беседы доставляли огромное удовольствие Розенбергу. Правда, они случались довольно редко. Но теперь за чашкой кофе они будут встречаться ежевечерне. Он, конечно же, предложит фрау Веронике сервировать стол на двоих.

Кроме того, Розенберг испытывал глубокое удовлетворение еще и при мысли, что его теория «пряника и кнута» дает столь зримые результаты. Он так внимателен к фрау Веронике. И результат налицо. Гордая русская аристократка по своей воле, без малейшего нажима с его стороны согласилась прислуживать ему за столом. Это ли не победа!

Пожалуй, никто, кому предстояло завтра участвовать в операции, не спал в эту ночь. Ворочалась с боку на бок Лиза Веселова. Не снимая мундира офицера гестапо, всю ночь просидел у стола в потайной комнате квартиры Рубцовой майор Петров. Еще и еще раз обдумывал он ту часть операции, которая выпала на его долю.

Не спал Василий Румянцев. Шаг за шагом мысленно проходил он путь, который предстояло совершить ему завтра. С 8 до 10 вечера кабинет Розенберга пустует, шеф в это время ужинает и услаждает себя беседой с фрау Рубцовой. Приемная тоже пуста: Розенберг очень пунктуален и, вызывая подчиненных, обычно не заставляет их ждать. Он считает: никто не должен терять даром ни минуты драгоценного времени, все они принадлежат великой Германии. В приемной только Краузе. Сумрачный, необщительный Вильгельм Краузе, пожалуй, единственный офицер в Приморске, который никак не хотел признать Курта Коха своим приятелем и был холоден с ним. Впрочем, Краузе в это время в приемной не будет. Им займется Петров.

Румянцев отлично сознавал, что, несмотря на продуманность каждого шага, в любой момент может все сорваться. Тогда — полный провал. Не о себе думал Румянцев. Он разведчик и риск — его спутник. Но если Розенберг поймет, в чем дело, документы немедленно будут упрятаны за десять замков. Значит, самое главное — не сорваться. Лучше отложить операцию, если что-нибудь не сладится. Действовать только в том случае, если будет полнейшая уверенность в успехе.

Ну, а теперь спать, спать! Завтра ему понадобится вся его выдержка, все хладнокровие.

И уже засыпая, подумал о Гале. Где ты, родная? Как долго ничего не знаю о тебе. Помнишь ли?

Обер-лейтенант Курт Кох шел не спеша. У здания, где помещался штаб Розенберга, Курт Кох закурил, рассеянно посмотрел по сторонам, взглянул на окна второго этажа. Там помещался кабинет Розенберга и комната, где сидела Рубцова.

Вот она выглянула в окно, кивнула обер-лейтенанту.

«Все в порядке», — отметил про себя Курт Кох и, не останавливаясь, прошел дальше. Шел он медленно, и весь его вид говорил, что обер-лейтенант наслаждается погожим весенним днем, что оснований для беспокойства у него нет, что он пребывает в обычном своем благодушно-беззаботном настроении. Пройдя квартал, он увидел идущего навстречу гестаповца. Поравнявшись, обер-лейтенант отдал честь старшему по званию. При этом он тихо, но четко произнес: «Порядок». И продолжал не спеша свой путь.

На улице сгущались сумерки. Фонарь в подъезде штаба Розенберга горел тускло, и часовому была видна только небольшая освещенная площадка перед подъездом, дальше — густая сплошная стена тумана. И когда перед дверью неожиданно возникла фигура капитана войск СС в низко надвинутой фуражке и блестящем черном плаще, часовой вздрогнул: туман поглощал все звуки, и солдат не слышал ни рокота подъезжающей машины, ни близящихся шагов.

Вытянувшись, он вопросительно смотрел на капитана. Офицеры гестапо в последнее время были частыми гостями в штабе, но обычно позже, в это время — личное время генерала — они не появлялись.

— К господину генералу со срочным сообщением, — отрывисто бросил капитан.

— Господин генерал отсутствует, будет после десяти, — как было велено ему, ответил часовой.

— Тогда его адъютанта!

Солдат вошел в подъезд, плотно прикрыв за собой дверь. Снимая трубку, он видел сквозь стеклянную дверь, что гестаповец стоит на крыльце, нетерпеливо постукивая перчаткой по плащу.

Через несколько минут вниз спустился Краузе. Лицо его было еще более хмурым и неприветливым, чем всегда. Тревожить шефа он не смел. Не выслушать гестаповца тоже не смел. Предчувствовал, что ему все же придется тревожить генерала — с гестапо шутки плохи. И заранее злился и на этого капитана и на свою судьбу. Капитан не вошел в подъезд навстречу Краузе. Он ждал его на крыльце. Поеживаясь, Краузе шагнул в пронизывающую сырость.

— Вы не одеты, господин адъютант? — резко заговорил капитан. — Очень жаль. Я вынужден попросить вас пройти несколько шагов со мной к моей машине. Интересно, что вы скажете, взглянув на… Впрочем, не будем предвосхищать события. Прошу вас… — и отступил, пропуская Краузе. Тот замялся, хотел было что-то сказать, но капитан, взяв его под локоть, почти насильно свел с крыльца.

— Идемте, идемте, господин адъютант. Дело не ждет, и мне некогда.

Не успели гестаповец и Краузе раствориться в тумане, как с противоположной стороны послышались размеренные шаги. К крыльцу подошел ефрейтор, с ним трое солдат. Сменяясь, часовой доложил ефрейтору, что никаких происшествий не произошло. О Краузе он ничего не сказал, так как был уверен, что адъютант Розенберга вот-вот вернется в штаб.

Вновь заступивший дежурный оглядел окна второго этажа. Четыре из них были освещены. Так и должно быть.

Через несколько минут к часовому подошел обер-лейтенант. Он предъявил специальный пропуск к генералу. Часовой замялся было, но офицер, не останавливаясь, прошел в здание штаба.

Курт Кох толкнул дверь приемной. Она была пуста. И здесь мигом слетела вся напускная небрежность обер-лейтенанта. Движения стали четкими, уверенными и вместе с тем мягкими, осторожными, шаги упругими, легкими, совершенно бесшумными. Открыл дверь кабинета Розенберга. Здесь также никого.

Все шло хорошо. Ключ не звякнул, дверца не скрипнула… В кабинете было абсолютно тихо, если не считать приглушенных голосов, доносившихся из соседней комнаты. Это хорошо, что там говорят, пока там говорят, он может быть спокоен. Относительно, конечно.

Так думал Румянцев, а руки его точными движениями делали свое дело. Нужные бумаги лежали сверху — бывает же такая удача. Вот они на столе. Аппарат щелкает раз, другой, третий… Все! Теперь положить приказ на место.

В соседней комнате по-прежнему разговаривают. Отлично, все идет хорошо.

Вдруг в ровный приглушенный гул голосов ворвались какие-то посторонние звуки. Негромкие, размеренные и тем не менее угрожающие…

Чьи-то еле различимые шаги. Они приближались. Держись, Василий! Самое главное сейчас сохранить полное спокойствие. Бумага положена в сейф. Захлопнута дверца, повернут ключ. И только успел Курт Кох закрыть за собой дверь кабинета и принять скучающе-безразличный вид, как в приемную вошел Вадлер. Увидев Курта, он удивленно вскинул брови. Хотел было пройти в кабинет, но Курт Кох молча замахал руками и, оглянувшись на дверь, таинственно проговорил:

— Генерала там нет.

— Но как же…

— Он ужинает с дамой. Я тоже к нему по сугубо личному делу. Зашел в приемную — пусто. Краузе, видимо, отлучился на минуту. Открыл дверь — тоже, и вдруг слышу голоса. Мужской и женский. Что такое, думаю? Как будто пустой кабинет, и в то же время кто-то разговаривает.

— Ну, а дальше? — торопил Вадлер, который знал о существовании смежной с кабинетом комнаты.

— А что дальше? — искренне удивился Курт Кох. — Посмотрел, генерала нет — и закрыл дверь. А что, генерал назначил вам прийти к нему?

— Нет, у меня к нему тоже личное дело.

— Выходит, не повезло, герр Вадлер, и вам и мне. Придется отложить наши личные дела до следующего раза.

У дверей в кабинет Вадлера стоял полицейский. Он преградил дорогу обер-лейтенанту.

— Господин начальник занят. Ведет допрос.

Отойдя от двери, Румянцев стал обдумывать, как ему быть. В это время дверь кабинета распахнулась и на пороге показался Вадлер.

— Шварца вызовите. С инструментами.

Румянцев внутренне содрогнулся. Он знал, что Шварц, страшный садист, палач из бывших уголовников-убийц, освобожденный Гитлером после прихода к власти, был подручным Вадлера в мрачных, кровавых застенках СД.

Увидев Коха, Вадлер коротко бросил ему:

— Что вам, обер-лейтенант? — это прозвучало холодно и резко. Никогда до сих пор Вадлер не смел говорить так не только с Куртом Кохом, но и вообще с кем-либо из офицеров-немцев.

Румянцев, мысленно отметив это, решил: кончать нужно сейчас.

— У меня к вам небольшой разговор. Всего в два-три слова. Очень важно, — за спиной у него хлопнула дверь приемной, значит, полицейский вышел. Румянцев шагнул к Вадлеру, он решил стрелять в упор, наверняка. Вадлер слегка отстранился, он подумал, что обер-лейтенант хочет войти в кабинет.

У вдруг Румянцев вздрогнул, рука, сжимавшая в кармане мундира пистолет, разжалась, лейтенант остановился. Он увидел в открытую дверь, что в кабинете Вадлера у стола сидит девушка. Она обернулась к двери, глаза ее, огромные, обведенные чернотой, смотрели на Румянцева, не мигая. Галя! Он узнал ее сразу. Узнал несмотря на то, что Галя была страшно, до неузнаваемости избита. Лицо в багровых кровоподтеках, кофта изорвана в клочья, ноги босые и тоже вздулись. Все это Румянцев охватил одним взглядом. Боль, гнев, жалость — все смешалось, затопило все его существо, подавив обычное хладнокровие, выдержку, способность реагировать мгновенно на любую неожиданность. Он стоял недвижно, не сводя глаз этого измученного, родного ему лица. Галя тоже смотрела на него. Но смотрела равнодушно, лицо ее не выражало ничего, кроме страшной усталости. И вдруг губы ее беззвучно шевельнулись. Наверное, тоже узнала! Что она сказала? Что хотела сказать? «Уходи», «помоги»? Да что же он стоит, ей надо помочь! Сейчас же помочь. Рука, разжавшаяся было в кармане мундира, вновь плотно охватила холодную сталь пистолета.

— Что, господин Кох, вид крови так на вас подействовал, или… эта фрау вам знакома? — И вдруг без зримой связи с предыдущим добавил: — У русских говорят: как веревочка ни вьется, а конец будет. Слышали, господин ин-тен-дант? — последнее слово Вадлер иронически протянул. — Что же вы молчите? Говорите, зачем пришли.

Нечеловеческим усилием воли Румянцев взял себя в руки. Нет, стрелять сейчас, здесь нельзя, сюда ворвутся, и тогда погибнет не только он, но и Галя.

— Нет, господин Вадлер, я не боюсь вида крови, — надменно проговорил Кох, — как и все, впрочем, мои соотечественники-солдаты. Просто я впервые воочию увидел ваш рабочий стол. Уж очень дурно пахнет это место. Я, например, с женщинами не воюю. Да еще такими методами. Даже затошнило от грязи, в которой вы купаетесь. Что касается моего дела, то у меня пропала охота говорить с вами о чем-либо. Меня ждет фон Розенберг. — И пошел к двери мимо оторопевшего Вадлера.

Вадлер вернулся в кабинет, прошел к столу, постоял в задумчивости, потом снял телефонную трубку и назвал номер.

— А что, генерала нет? Вот как, хорошо…

Еще подумал. Подошел к Гале, резко приподнял ее подбородок.

— Смотри в глаза. Прямо в глаза… Отвечай: где, когда видела этого обер-лейтенанта? Ну!..

Галя отрицательно покачала головой. В дверь постучали. Вошел Шварц. В руках у него был продолговатый ящик, похожий на тот, в котором хранят столярные инструменты. Вадлер схватил ящик, раскрыл его перед Галей. Там лежали длинные иголки, гнутые щипцы, металлические кольца и наручники с резиновой прокладкой. В углу ящика в углублении стояла спиртовка.

— Видишь, — зашипел Вадлер. — Говори, а то Шварц такой маникюр тебе сделает, взвоешь, ну?

Шварц стоял в дверях, смотрел поверх Гали тупо, равнодушно.

Галя отвернулась. Лицо Вадлера злобно дернулось. Бросив ящик на стол, он подошел к окну, несколько минут смотрел на улицу. Потом, видимо, что-то решив, обернулся.

— Вот что, сейчас мне некогда заниматься тобой. Благодари этого интенданта, — Вадлер злобно усмехнулся, — даю тебе передышку до завтра. И обещаю — ты у меня заговоришь! Спущу с живой шкуру, слышишь! Так что подумай, стоит ли дальше играть в молчанку Иди, Шварц, с этой поговорим завтра.

В темной одиночке, что помещалась в подвале здания СД, Галя прислонилась к холодной стене, утомленно закрыла глаза. И сейчас же встало перед глазами лицо Василия. Как это все невероятно: он здесь, рядом, и бессилен помочь ей! Нет, нет, о Василии вообще нужно запретить себе думать. Это расслабляет, а она должна быть сильной. Как же глупо она попалась! Бывает так, что разведчик работает в непостижимо трудной обстановке и все обходится благополучно. Но вот, когда кажется, опасности нет поблизости, и разведчика покидает его обычная осторожность, он попадает вдруг в ловушку. Так случилось и с Галей.

После освобождения Руднева Галю больше к немцам не посылали. Она была включена в оперативную группу, несколько раз ходила с товарищами на задания.

И на этот раз их группа получила задание перерезать телефонную линию Тополевск — Приморск. Телефонные провода бежали над самым шоссе. Командир оперативной группы приказал Гале пройти за поворот и в случае приближения противника подать сигнал — прокричать, подражая сойке. В другую сторону шоссе просматривалось далеко, и оттуда внезапная опасность партизанам не грозила.

О двух машинах Галя предупредила товарищей вовремя. Заслышав внизу, куда уходило шоссе, натужный рев мотора, Галя, прокричав, как было условлено, спряталась в кустарнике. А третья машина, легковая, показалась внезапно. Она шла не спеша, очень тихо, почти бесшумно. Подать сигнал она уже не могла. Что делать? Галя подняла руку. Когда машина остановится, она не сядет в нее, а скажет, что ей надо ехать в другую сторону. Она будет разговаривать с фашистами громко, и товарищи ее услышат. Это решение созрело мгновенно, и может быть, все обошлось бы хорошо, если бы не одно обстоятельство, которого Галя не могла предвидеть.

Машина остановилась, а когда Галя подбежала к распахнувшейся дверце, то увидела: на сидении рядом с шофером сидел офицер СД. Она растерялась. И этой минуты растерянности было достаточно, чтобы в ответ на первый же вопрос допустить грубую оплошность.

Бергер не спросил ее, куда идет, а задал вопрос: откуда она идет.

И Галя назвала село, которое лежало в той стороне, куда ехала машина. Тотчас же она поняла, какую сделала ошибку, но было поздно. Офицер больше ни о чем не спросил. Он предложил Гале сесть в машину, а шоферу развернуться и ехать назад.

Бежать? Звать на помощь? Бесполезно. Товарищи не смогут ей помочь, от машины ей не сделать ни шагу. Единственное, что она успела, когда садилась в машину, это незаметно выбросить в канаву пистолет. Может, все же удастся выкрутиться. Пока ехали до Приморска, она смогла придумать одну вполне правдоподобную версию, безобидным образом объясняющую ее ложь. Но в Приморске офицер тотчас же провел Галю в кабинет Вадлера. Тот злорадно прошипел:

— Попалась, медсестра? Знакомая Зембровецкой, бывшая комсомолка и так далее… — Потом достал из стола чемоданчик, открыл его, вынул бинты, вату, нажал кнопку, донышко ушло вниз. Кивнул на рацию, коротко спросил:

— Твоя? Галя молчала.

— Говорить будешь?

— Нет.

А потом началось… Но Галя не сказала ничего. И навряд ли скажет. Вадлер это понял, едва взглянул ей в глаза в самом начале допроса.

Фон Розенберг рвал и метал. Гнев его был страшен. Каждый, кого в это утро вызывал к себе генерал, подходя к его кабинету, ощущал противный холодок в груди.

Однако никто не мог объяснить ему, куда исчез Краузе, кто лазил в сейф. А то, что документы побывали в чужих руках, определила экспертиза, которая была произведена после того, как вдруг исчез Краузе. Все возможные последствия этого Розенберг осознал не сразу. Но он обязан был теперь сообщить в Ставку, что план рухнул во всех его деталях. Ясное дело, его по голове не погладят. И чего доброго, его неприязнь к гестапо может кое-кому показаться странной, преднамеренной. Как тут не потерять голову? И все же надо постараться не терять ее в прямом и в переносном смысле. В то же утро Розенберг связался по телефону со своим влиятельным родственником. После разговора с фон Шрейдером он стал спокойнее. В Ставку обо всем он сообщит завтра, в гестапо — немедленно. Надо попытаться разыскать хотя бы след этого Краузе. Тогда хоть сраму меньше будет. А может, это все же эсэсовцы ему нагадили, может, это они увезли Краузе? Но кто же лазил в сейф? Ведь гестаповец в здание не входил.

Часовой, вконец перепуганный, дрожащий, сказал, что вечером в штаб заходил Вадлер. А что если… Хотя и маловероятно, но от этого продажного человека всего можно ожидать. Тот, кто предал раз, предаст еще сто раз.

Розенберг вызвал Вадлера. И как только тот вошел, его оглушило громовое:

— Что вы таскаетесь в мой кабинет, Вадлер, когда вас никто не вызывает? Приходите, уходите, когда захотите. Словно на бульваре. Ну, что молчите?

На сей раз Вадлера не устрашило громыхание Розенберга.

— Я приходил по важному делу, герр генерал, связанному с Рубцовой. Я послал кое-куда запрос и получил интересные данные. Мне хотелось сообщить их вам тотчас же. Ведь мы договорились, что по особо важным делам я могу приходить к вам без вызова и в неурочное время.

Мысли Розенберга были заняты сейчас совершенно иным. В способностях Вадлера как оперативника он уже разуверился. Подозрения в отношении фрау Вероники? Ерунда. К тому же она вчера весь вечер была с ним. Он проводил ее до подъезда.

— Короче, Вадлер, — оборвал он. — В ваши способности как разведчика я уже давно не верю. Что вы можете сказать по поводу исчезновения Краузе и в отношении сейфа? Накануне вечером вы были здесь?

— Я был здесь не один, герр генерал. Когда я зашел, в кабинете был Курт Кох.

— Вы врете, Вадлер!

— В том-то и дело, что нет. Вчера я застал Курта Коха у вас в кабинете. Кстати, возможно, через день-два я преподнесу вам еще один сюрприз.

Когда Румянцев пришел к Розенбергу, он был снова хладнокровен, решителен, собран. Он не может покинуть Приморск, не выполнив нового задания и ничего не сделав для спасения Гали. Он должен продолжать игру. И постараться не проиграть. В конечном счете, кроме подозрений, у генерала ничего быть не может. Это еще не так страшно. Важно выиграть время. Хотя бы один день.

В кабинет к Розенбергу Курт Кох вошел отнюдь не таким сияющим, как всегда. Лицо у него было расстроенное, удрученное. Не ожидая, пока хмурый, грозный шеф заговорит, Курт Кох болезненно сморщился.

— Пренеприятная история, господин генерал… Если бы я знал, что так получится, я бы ни за что не пришел вечером в штаб. Что же делать? Если я чем-либо могу помочь, я всегда…

— Достаточно, обер-лейтенант, — перебил его Розенберг. — Все это эмоции. Мне сейчас не до них. Разговор у нас пойдет сугубо деловой. И предупреждаю заранее: вам придется ответить на ряд неприятных для вас вопросов.

— Я готов, — склонил голову Кох.

— Прежде всего объясните мне, только вразумительно, как вы очутились в моем кабинете?

— Я отвечу на этот вопрос. Вы помните, герр генерал, как-то вы высказали фрау Веронике желание иметь такой перстень, как у нее. Фрау Вероника в разговоре передала мне это ваше желание. И я счел за честь для себя постараться его выполнить. Правда, это было нелегко и потребовало времени. Но вчера мне удалось достать изумительный камень. Он превосходит тот, что у фрау Рубцовой, и величиной, и тщательностью отделки. Вы не представляете, до чего я был рад… Днем я не мог застать вас наедине. А вечером, когда уже собрался идти домой, решил зайти к вам. В приемной никого не было. Я счел, что это удача, так как мне хотелось преподнести вам этот дар без свидетелей. Это должно быть понятно. В кабинете горел свет, и я, постучав, заглянул. Мне так хотелось доставить вам радость, и это желание…

Розенберг неопределенно хмыкнул, в упор взглянув на Курта Коха, перебил его.

— Все, что вы рассказали, обер-лейтенант, выглядит не очень убедительно.

— То есть как, герр генерал? — лицо Коха выразило недоумение. — Я рассказал вам все, как оно было… И я, право, не понимаю, чем вызвано ваше недовольство, больше того, обидное, оскорбительное недоверие.

— Ну, ну, Кох, не так темпераментно! Скажите, вам приходилось когда-нибудь иметь дело с гестапо?

— Что вы, господин генерал? Моя биография, моя репутация абсолютно безупречны.

— Это и чувствуется, — в голосе генерала прозвучала ирония, которую он даже не пытался скрыть.

— Я не понимаю вас, герр генерал…

— Сейчас поймете. Итак, на первый вопрос толкового ответа вы мне не дали. И все же продолжайте. Ну, вы заглянули в кабинет…

— Заглянул и, увидев, что никого нет, тут же закрыл дверь. В это время вошел Вадлер. Вот и все… Право, мне в первый раз приходится выступать в роли допрашиваемого, и, поверьте, я чувствую себя…

— В данном случае, Кох, и вообще ваши чувства интересуют меня меньше всего. Сколько времени вы находились в кабинете?

— Я вам ответил: в кабинете не был. И я вынужден повторить, что не понимаю ни вашего тона, ни того недоверия, которым вы встречаете каждый мой ответ.

— Так, так… Значит, вы ни в чем не виноваты, я напрасно вас потревожил…

— О нет, герр генерал, это была ваша обязанность, поскольку я вчера был здесь. Но, повторяю, — теперь Курт Кох говорил резко. — Я чувствую себя во всем абсолютно правым. Во всем. Можете подозревать меня в чем угодно. Можете проверять. Уверен, что это недоразумение разрешится. И вам придется принести извинения за неуместный тон. Я могу идти?

Дерзость Коха озадачила генерала. Так уверенно может держаться человек, чувствующий за собой силу. А вдруг за спиной этого Коха стоит кто-либо могущественный? Надо будет поинтересоваться его родственными связями.

— Сейчас можете идти, обер-лейтенант. Но помните: к этому разговору нам еще придется вернуться…

— А перстень и сейчас со мной, герр генерал. Может, пожелаете взглянуть?

— Оставьте у себя. Он может вам понадобиться.

В приемной Курт Кох перебросился несколькими словами с Рубцовой. Разговор занял всего минуту-две. Задержись Кох в приемной чуть дольше, он столкнулся бы с Вадлером. И кто знает, удалось ли тогда бы ему уйти…

Вадлер прошел прямо в кабинет Розенберга.

Некоторое время Рубцова сидела за своим столиком, опустив руки на колени. Лицо у нее было грустным-грустным. Потом встала и подошла к двери кабинета. Чуть приоткрыв дверь, прислушалась. Генерал и Вадлер говорили громко, возбужденно, и Вероника Викторовна отчетливо слышала каждое их слово.

— Что? — кричал в трубку Розенберг. — Прошел? И давно? Минут десять? В какую сторону он пошел? Не заметили? Обязаны замечать все, на то и поставлены! — он с силой бросил трубку на рычаг и заорал на Вадлера: — Что вы стоите? Немедленно идите, подымите на ноги весь ваш аппарат! Найдите Коха, арестуйте его! А если вы этого не сделаете, я отдам вас под трибунал. Слышите, пойдете под трибунал!..

Рубцова открыла дверь и вошла в кабинет.

— Я, кажется, не вызывал вас, фрау Рубцова, — раздраженно проговорил Розенберг. — Что вам нужно?

— Вы все утро ломаете себе голову над тем, кто лазил в ваш сейф. А между тем вам стоило обратиться ко мне, спросить — и все стало бы ясным.

— Врете, врете, — закричал вдруг Вадлер, срываясь с места. — Не верьте ей, господин генерал, она лжет на каждом шагу, она заодно с большевиками, у меня есть данные, она…

— Прекратите истерику, Вадлер, — стукнул ладонью по столу Розенберг. — Кто же лазил в сейф, фрау Вероника? — голос его неузнаваемо изменился, он был ласковым, вкрадчивым.

— Я, господин генерал. Я открыла сейф вот этим ключом, — она положила на стол перед Розенбергом ключ. — Сфотографировала документы вот этим фотоаппаратом, — она положила на стол фотоаппарат. — Сожалею, что не могу выложить и пленку по той причине, что она уже находится у советского командования.

Лицо Розенберга исказилось. Чего-чего, а этого признания генерал Розенберг не ожидал.

Вадлер тоже оторопел.

А Рубцова продолжала:

— Я хочу, чтобы между нами сразу была установлена полная ясность. Все, что я хотела, я сказала. Все остальное останется моей тайной. Профессиональной тайной. Ведь у разведчика их больше, чем у кого-либо другого. Не правда ли, господин Вадлер?

Вадлер молчал. Он никак не мог оправиться, прийти в себя. Первым заговорил Розенберг:

— Вы понимаете, что говорите? — он едва сдерживался, чтобы не закричать, не ударить эту женщину, нет, не просто ударить — избить, раздавить ее. — Не воображайте, что здесь сидят дураки, которые будут верить каждому вашему слову.

— Я говорю правду, — спокойно возразила Рубцова. — Знаю, что Вадлер наводил обо мне довольно подробные справки. Знаю даже, что ему ответили. Вернее, догадываюсь. Что ж, моя карта бита. Бежать, скрываться, прятаться, даже отпираться я не считаю нужным. Свое дело я сделала. И неплохо. А теперь, когда моя миссия окончена, я не могла отказать себе в удовольствии рассказать вам все и посмотреть, как вы будете выглядеть при этом. Я долго мечтала об этом, Розенберг.

— Вы сумасшедшая, фанатичка! Вообразили себя героиней! Жанной д’Арк! Вам это дорого обойдется. Вы говорите, что не скажете, как достали бумаги из сейфа? Чепуха! Вы расскажете не только это. Не пытайтесь уверить меня, что действовали в одиночку. Так вот, вы расскажете обо всем: кто ваши сообщники, как осуществлялась связь, чьи задания вы выполняли. Все, все расскажете!.. И еще могу обещать вам одно — скоро, очень скоро вы утратите свою невозмутимость, свое спокойствие. Думаю, что об этом позаботится господин Вадлер. В его руки я вас и передам. Как это у вас, русских, говорят: «Я тебя породил, я тебя и убью»? Причем смерть вам предстоит достойная. А если господин Вадлер окажется бессильным, то заговорите в гестапо. Ручаюсь.

— Я ко всему готова. И не пытайтесь меня запугать, генерал. Вадлер как-то допытывался у меня — что такое русская душа. Как ее разгадать? Вероятно, мы и продолжим с ним этот разговор. Вернее поединок. В свою очередь, ручаюсь вам, что не Вадлер выйдет из него победителем.

…Вот настал и твой, Вероника, час. У каждого человека бывает он — этот самый решительный час, к которому его готовит жизнь со всеми ее трудностями и испытаниями. И если ты стойко прошел через все — это залог, что и в решительный час не дрогнешь, не отступишь.

Очень немного успел сказать ей, выходя из кабинета Розенберга, Румянцев: задание выполнил. Получил еще одно. Но его подозревают, могут помешать.

Что делать? Веронике Викторовне некогда было раздумывать. Но решение, пришедшее к ней, было верным, она не сомневалась в этом. Каждому разведчику приходится порой принимать вот такие решения, мгновенно, не советуясь ни с кем, не спрашивая ни у кого разрешения. Рубцова понимала, что идет на верную смерть. Но так нужно для дела.

Вадлеру стало кое-что известно о ней. Совсем не то, что говорила она. Ей нужно было исчезнуть из Приморска. Об этом Петров сказал еще неделю назад. Но она не могла сделать этого, пока Румянцев не выполнил задания. Незримо она все время помогала ему. А ее жизнь… С детства она усвоила: если товарищу грозит опасность, выйди вперед, заслони его. Так она жила. Так и умрет. Сейчас самое важное убедить врагов, что Кох не виновен. Хотя бы ненадолго убедить. Он должен довести до конца то, что ему поручено. Должен. Кроме нее, сейчас ему некому помочь. И хорошо, что в трудный час она оказалась возле него. Она сказала Румянцеву:

— Давайте ключ. Можете идти. Все будет в порядке.

Она многим обязана Румянцеву. Благодаря ему она получила возможность сражаться до последнего. И умереть не так нелепо, как могла бы, не окажись у Румянцева такой веры в людей, такой настойчивости. Теперь она умрет в открытом бою. Как солдат. А она всю жизнь прожила как солдат. Всегда на самой первой линии огня. Но, пожалуй, здесь ей было всего трудней. Присутствовать при допросах, встречаться с ненавидящими взглядами людей, перед геройством которых она мысленно склоняла голову. И в то же время она черпала огромную силу в непоколебимой стойкости советских людей, в мужестве своего народа.

Что ж, она сделала все, что смогла. А жить-то как хочется! Отгремит война, и жизнь станет еще прекрасней. Жаль, что не придется увидеть все это своими глазами. Ведь никакой надежды на спасение. Это — конец. Из лап Вадлера и Розенберга не вырваться. И единственное, что ей осталось, — заставить их верить ей до конца и тем самым продать свою жизнь дорогой ценой.

Вместо того, чтобы торжествовать, чтобы со злобой вцепиться в Рубцову, терзать ее, наслаждаться муками этой женщины, Вадлер отказался ее допрашивать и попросил Розенберга сегодня же передать Рубцову гестаповцам. Розенберг не возражал. Он просто излишне погорячился, сказав Рубцовой, что отдает ее в руки Вадлера. Этот бездарный дурак чего доброго упустит ее или убьет раньше времени. Действительно, лучше всего сегодня же отправить ее в Тополевск.

А Вадлер прошел к себе и лег, он чувствовал себя совсем разбитым. Все так хорошо шло… Несколько дней назад Розенберг сказал ему, что его, Вадлера, в скором времени переведут из Приморска. Он стар для оперативной работы, он будет назначен начальником одного из концлагерей на территории Польши. Вадлер отнюдь не был огорчен. Подальше от России — это замечательно.

А пока Вадлер с великим рвением принялся разматывать клубок, чтобы разоблачить Рубцову. Первое подозрение зародил у него некий Мультин, служащий городской управы, недавно переведенный в Приморск из Тополевска. Он сказал, что Рубцова — ярая большевичка. Вадлер в ответ только рассмеялся. Он рассказал о Рубцовой все, что знал с ее же слов. «Помилуйте, — удивился Мультин, — она действительно была арестована советской контрразведкой, но это же было подстроено…» Дальнейший свет на эту загадочную историю пролил Бердышев-Беляев. Он был дальним родственником Бекбулаева и отлично знал всю историю ареста Рубцовой. Она была невинна, но ее нужно было арестовать. Вадлер усомнился и в этом. Мало ли что? Эта женщина могла озлобиться. С другой стороны, может, она действительно ловко маскировалась, так ловко, что даже те, кто оклеветал ее, не знали. И все же он решил проверить. Он послал запрос через гестапо в центральный архив секретной разведывательной службы Германии. В отдел, ведающий эмигрантами. И ему ответили: да, был генерал Гордеев и у него действительно есть дочь, в настоящее время она проживает в Англии — Вера Викторовна Гордеева-Смит. Гордеева-Смит, но не Рубцова! Об этом Вадлер и решил рассказать Розенбергу и затем с его согласия передать дело в гестапо. Но и тут обошлось без него.

И с Куртом Кохом чепуха получилась. Конечно, Вадлер далек был от подозрений, что Кох — советский разведчик. Он считал его английским шпионом. Но этот человек знал прошлое Вадлера, которое сам Вадлер хотел забыть и скрыть от новых своих хозяев. Коха надо было убрать. И когда Вадлер встретил его в кабинете Розенберга, а наутро узнал о пропаже Краузе и истории с сейфом, он не сомневался в том, что Курт попал в ловушку. И решил выдать его, Вадлера.

И вот все рухнуло, все. Как кричал на него Розенберг, когда Рубцову увели. Он-де такой жалкий подонок, предатель, смел заподозрить в чем-то немецкого офицера и рекомендовал ему, генералу, эту большевичку. Вадлер было заикнулся, что он почти разоблачил Рубцову, но Розенберг и слушать его не стал. Выгнал. Теперь, вероятно, о новой должности и думать нечего. Что-то с ним будет? Правда, остается еще эта русская с радиостанцией. Но этого мало, очень мало.

И Курт Кох теперь возненавидит его. И, конечно, расскажет все Розенбергу. Кругом плохо, кругом…

Однако на этом не кончились все неожиданные и неприятные сюрпризы для господина Вадлера. Вечером на квартире его посетил незваный гость — Курт Кох, собственной персоной. Вадлер глазам своим не поверил, не знал, что и думать.

Не обращая внимания на удивление Вадлера, Курт подошел к столу, поставил на него две бутылки коньяку.

— Ну, а закуска, Вадлер, у вас, наверное, найдется. — И не дожидаясь ответа: — Давайте побеседуем по душам… Что же вы молчите? Неужели не разделяете моего столь откровенно высказанного желания?

— Садитесь, обер-лейтенант, — вяло проговорил Вадлер. — Только я не представляю, о чем мы с вами будем беседовать?

— О, вот как! До сих пор мы без труда находили темы.

— Бывает, господин обер-лейтенант, так, что у человека нет настроения к пространным излияниям. Хочется ему одиночества, — Вадлеру действительно сейчас больше всего хотелось остаться одному. Хватит с него загадок.

— Плюньте, Вадлер. Уверяю вас, после первой же рюмки коньяку ваше желание одиночества испарится. Как будто и не было его. И тогда я вам стану просто необходим.

Вадлер неохотно присел к столу, неохотно взял наполненную Куртом рюмку. Кох оказался прав: после второй рюмки подполковник заметно оживился, глаза его заблестели.

— Ну вот видите, — прервал затянувшееся молчание Курт, — вам, клянусь головой, уже хочется говорить. Надеюсь, вы не откажетесь ответить на некоторые из моих вопросов. Во-первых, за что вы меня ненавидите, Вадлер? Что я сделал вам плохого? — и, не замечая протестующего жеста Вадлера, продолжал: — Я всегда высказывал вам самое доброе расположение. И оно, как вам известно, не оставалось чисто словесным. Я не злоупотреблял ни разу теми сведениями в отношении вас, которыми располагаю. А мог бы сделать это, хотя бы в порядке самозащиты, когда вы сумели убедить Розенберга в том, что я открывал сейф.

— Я не убеждал его. Он сам заподозрил вас. Но эта Рубцова тут же разбила его подозрение.

— Фрау Рубцова? Вот уж не ожидал! И каким образом ей удалось это сделать?

— А таким, что все это время она дурачила меня и Розенберга, эта ловкая баба. Таким образом, сама, представьте, сама рассказала, что она вовсе не та, за кого себя выдавала, — не аристократка, не дочь генерала, а большевичка…

— Не кричите, Вадлер, — поморщился Кох, — ну и что же сделали с Рубцовой, если не секрет?

— Какой там теперь секрет? Отвезли сегодня в гестапо, в Тополевск. Там с ней поговорят…

Румянцев узнал все, что ему было надо. Видимо, для Вероники Викторовны сейчас ничего сделать ему не удастся. Надо скорей выбираться из города, тогда, может быть, вместе с Грозным они что-нибудь предпримут.

— Ну, а та девушка, которую я видел в вашем кабинете, что она?

— О, ее я надежно упрятал. Завтра утром поговорю с ней…

— Нет, Вадлер, вы поговорите с ней сегодня, сейчас! Позвоните немедленно в полицию, попросите привезти эту девушку сюда и оставить у вас.

— Шутите, господин обер-лейтенант? — Вадлер сразу протрезвел, он почувствовал, как дохнула на него смертельная опасность. Надо действовать решительно и хладнокровно. — Вы много позволяете себе, Кох. Конечно, вам известны кое-какие мои прошлые ошибки. Вы хотите сыграть на них, погубить меня? Скажите, зачем вам это нужно?

— Ваши прошлые ошибки? Пусть это именуется так. Да, они мне известны. Из этого вы сделали заключение, что я связан с вашими прошлыми хозяевами, что я продался им так же, как и вы некогда. Вы очень легко в это поверили, и здесь нет ничего удивительного. Предатель легко верит в предательство другого… Вам и не пришло в голову иное: что есть люди, для которых Родина — святое. Которые во имя своей Родины жертвуют всем, даже жизнью. Вам, конечно, не пришло это в голову, потому что вы не понимаете этих людей и никогда не поймете их.

— Что вы хотите сказать, господин Кох? — голос Вадлера прерывался, глаза с ужасом смотрели на Румянцева, руки дрожали. Он был невыразимо жалок.

— Что я хочу сказать? А не приходило ли вам в голову, Вадлер, что я — советский разведчик? Что…

Вадлер приподнялся со стула.

— Вы, конечно, шутите, Кох? — глаза его округлились от страха. — Быть не может… чтобы это оказалось правдой… Все, что угодно…

— Нет, я не шучу, Вадлер. А вы — сидите, сидите.

Только теперь Вадлер заметил, что его собеседник держит в руке пистолет.

Вадлер сидел растерянный, раздавленный. Умолять, просить пощады? Он знал, что это бесполезно. Сопротивляться? Но как сопротивляться под дулом пистолета? Надо прежде всего оттянуть время. А там видно будет.

— Скажите, а если я сделаю все: вызову эту девушку сюда, на квартиру, и дам возможность вам вместе с ней уйти, тогда… Тогда я могу надеяться?

— Не торгуйтесь, Вадлер, не время.

— Но я должен знать.

— Если вы сделаете все, чего я требую от вас, то этим сохраните себе жизнь. Но смотрите, Вадлер, если вы…

— О да, конечно, я сделаю все, — засуетился Вадлер, понимая, что это единственный выход.

Вадлер подошел к телефону, взялся за трубку. Румянцев стоял тут же, следя за каждым его жестом, за каждым словом Вадлера.

…В ожидании Гали Румянцев ходил по комнате, не спуская с Вадлера глаз. Тот сидел у стола, плечи его были вяло опущены, глаза закрыты. Он думал, напряженно, лихорадочно обдумывал, как ему поступить. Он добился оттяжки, небольшой передышки, это хорошо. А что, если попробовать… Ведь военный трибунал тоже не блестящая перспектива.

За дверью послышались шаги, затем стук. Вадлер встрепенулся, взглянул на Румянцева. Тот убрал пистолет, опустился в кресло, принял небрежную позу, кивнул Вадлеру.

— Да, входите, — громко проговорил тот. Дверь распахнулась, в комнату втолкнули Галю. Она пошатнулась, но удержалась на ногах. Едва сдержавшись, чтобы сейчас же не броситься к ней, Румянцев сказал Вадлеру:

— Я полагаю, господин подполковник, сопровождающий может идти?

И тут Вадлер вдруг вскочил, бросился к двери, закричал:

— Стреляйте, стреляйте в него! Стреляйте же!

Для конвоира это было полной неожиданностью. Он оторопел. Сухо щелкнул выстрел, затем второй. Полицейский, схватившись за живот, застонал и медленно сел на пол, не издав ни звука. Вадлер метнулся было к двери, но Галя, бросившись на него, вцепилась ему в плечи и вместе с ним рухнула у порога. В один прыжок оказавшись возле, Румянцев помог ей подняться, довел до кресла, усадил. Вадлер лежал, прикрыв голову руками, не шевелясь.

— Вставайте, Вадлер, а впрочем, теперь это безразлично. Как это говорится: «Сколько веревочка ни вьется, а конец все равно будет». Надеюсь, вы не забыли еще русских пословиц, господин граф Вадлер?

Вадлер лежал неподвижно.

— Вот что, Галчонок, ты идти сможешь?

Галя утвердительно кивнула головой. Говорить она не могла: ее сотрясали рыдания. Ни слезинки не проронив, стона не издав, выдержала она и жестокие побои и пытки. А это такое ласковое, так давно не слышанное ею «Галчонок» — оно потрясло ее.

Бережно придерживая Галю за плечи, Румянцев повел ее к двери и, прошептав несколько слов, закрыл дверь. Потом подошел к Вадлеру.

— Вы нарушили наше соглашение. И тут вы остались верны себе, Вадлер. Пеняйте же на себя… За предательство Родины, за кровь советских людей…

Прозвучал сухой, короткий выстрел. Румянцев вложил в руку Вадлера пистолет и вышел, плотно притворив за собой дверь.

В этот вечер Курт Кох исчез из города. Задание командования было выполнено.

Год спустя после победы у Румянцевых родился сын, назвали его Петром. В память Костомарова.

Они часто вспоминают Веронику Викторовну Рубцову. Ее портрет висит над письменным столом Василия. Гордое, красивое лицо. Глаза смотрят прямо, они словно говорят: «Я очень любила жизнь, я боролась за нее и за вас. За ваше счастье. Достойны ли вы этого?»

Достойны ли они?..

Румянцев и Галя прошли через очень большие испытания. Они не раз смотрели прямо в глаза смерти, не раз ощущали на своем лице ее дыхание. Они научились любить жизнь. И ценить каждый час ее.

Об этом помнит Галя, когда ей трудно. А ей очень трудно: работа, учеба, заботы о семье.

Об этом помнит Василий, когда приходится разбирать особенно сложные, запутанные дела. Человек — самое главное. А в отношении к человеку самое главное — вера, доверие. Это было его девизом. Это осталось его девизом.

Но что бы они ни делали, они всегда помнили те грозные годы. И тех, с кем вместе сражались. Тех, кто погиб, кто остался жив. Петров, Лиза, Миша Руднев бывают частыми гостями Румянцевых.

Лиза — студентка, учится в Тополевске. Петров работает в Москве, он приезжает на юг довольно часто, как и киевский юрист Михаил Руднев.

В праздничные дни они почти всегда собираются вместе. Рассказывают о своих сегодняшних мирных делах, вспоминают прошлое…

Со стены прямо, чуть улыбаясь, смотрит на них Вероника Рубцова.

А в соседней комнате сонно вздыхает Петр Румянцев.