Министерства левого центра. Республиканское большинство в палате было так велико, что Мак-Магон согласился образовать республиканское министерство. В марте 1876 года был образован кабинет Дюфора, составленный из членов левого центра, самой малочисленной группы, отличавшейся от правого центра лишь лояльным признанием республики.

Республиканская партия, состоявшая из трех групп левого центра (менее 50 человек), республиканской левой (около 200 человек) и радикальной левой (более 90 человек), согласилась поддерживать министерство левого центра, но лишь под условием, что оно поведет активную борьбу с противниками республики. Она требовала чистки, т. е. смещения всех чиновников, явно враждебных республике, организации светского низшего образования и свободы печати.

Палата начала с того, что признала недействительными выборы 16 депутатов, произведенные под давлением чиновников и духовенства; затем она постановила упразднить испытательные комиссии для студентов католических университетов[17], чем вызвала конфликт с Сенатом: последний отверг этот закон 144 голосами против 139. Министерство согласилось произвести чистку лишь в самых ограниченных размерах. Палата значительным большинством отвергла все предложения радикальной левой — относительно избираемости городских мэров, подоходного налога, амнистии осужденным коммунарам, отделения церкви от государства, подсудности преступлений печати суду присяжных.

Чувствуя нерасположение к себе республиканского большинства в палате и консервативного большинства Сената, Дюфор вышел в отставку 2 декабря 1876 года. Ввиду отказа герцога Бройля Мак-Магон скрепя сердце поручил составление кабинета Жюлю Симону (12 декабря); это министерство рекомендовало себя «глубоко-республиканским и глубоко-консервативным» и пыталось угодить своей деятельностью обеим партиям. Но Мак-Магон держался недоверчиво и продолжал советоваться с бывшими министрами из правого центра.

«16 мая». Конфликт между президентом и его республиканскими министрами разразился в связи с вопросом церковной политики. Ряд католических петиций требовал от правительства, чтобы оно «оградило независимость святейшего отца», т. е. приняло меры к возвращению папе светской власти. Правая поддерживала их, но левая провела порядок дня, направленный против «ультрамонтанских манифестаций». В этом случае и была произнесена Гамбеттой его знаменитая фраза: «Клерикализм — вот враг» (4 мая 1877 г.).

16 мая в Оффисьель появилось письмо президента республики к председателю совета министров. Мак-Магон ставил Жюлю Симону в упрек, что тот не воспротивился двум мерам, принятым палатой, и спрашивал, «располагает ли глава кабинета достаточным влиянием на палату для того, чтобы проводить свою программу». В заключение он писал: «Объяснение на этот счет необходимо; потому что, если я не ответственен, подобно вам, перед парламентом, зато перед Францией я несу ответственность, в настоящее время озабочивающую меня сильней, чем когда-либо». Это письмо, не контрассигнованное ни одним министром, являлось личным актом Мак-Магона. Жюль Симон истолковал его как увольнение, и кабинет, хотя и поддерживаемый большинством палаты, подал 17 мая в отставку; тогда палата 347 голосами против 149 приняла предложенную левыми формулу перехода к очередным делам, которая гласила, что «верховенство палаты, осуществляемое путем ответственности министров перед нею, есть первое условие истинного народовластия». В тот же вечер было сформировано министерство Вройля, составленное из орлеанистов и бонапартистов.

Этот кабинет, прозванный «министерством 16 мая», повел борьбу с республиканской палатой, опираясь на президента республики и консервативное большинство Сената. Его план состоял в том, чтобы снова создать в палате консервативное большинство; для этого предполагалось при помощи сенатского постановления распустить палату и использовать влияние президента и администрации, чтобы обеспечить избрание депутатов, которых предложит правительство. С целью выиграть время для подготовки выборов министерство постаралось оттянуть их срок до крайнего предела, какой допускался буквой конституции.

Сначала оно отсрочило сессию палаты до 16 июня, а затем потребовало ее роспуска, который и был вотирован Сенатом 22 июня 149 голосами против 130. Согласно конституции, избиратели должны были быть созваны в трехмесячный срок; этот срок истекал 22 сентября, и кабинет, выждав этот день, созвал их на 14 октября. С мая правительство начало увольнять всех префектов и супрефектов республиканского образа мыслей и набрало вполне консервативный персонал, который и принялся систематически подготовлять условия, благоприятные для проведения официальных кандидатур. Стали запрещать продажу республиканских газет, закрывать республиканские кабачки, затруднять созыв республиканских собраний и увольнять мэров-республиканцев.

Левые, принужденные ограничиваться оборонительной тактикой, объединились для совместной кампании; все депутаты распущенной палаты, принявшие формулу перехода к очередным делам 18 мая — «363», — выступили с общей программой, каждый в качестве единственного республиканского кандидата в своем округе. Тактика республиканцев сводилась к тому, чтобы предстать перед страной в качестве защитников республики против коалиции монархических партий, защитников народовластия против единоличного господства президента, защитников мира против сторонников войны с Итальянским королевством[18].

В стране господствовало сильное возбуждение; но оппозиция ограничивалась законными протестами — статьями и речами. 16 августа Гамбетта заявил в Лилле, что когда Франция выскажет свою волю, придется «подчиниться или удалиться». За эту речь исправительный суд заочно приговорил его к трехмесячному заключению. После скоропостижной смерти Тьера (3 сентября) правительство постаралось внушить избирателям мысль, что в предстоящую кампанию надо будет сделать выбор между радикальной левой и президентом республики; появились даже афиши: «Мак-Магон или Гамбетта».

Мак-Магон, послушный своим советникам из правого центра, принял позу государя, призванного руководить народом. В своем приказе войскам от 1 июля он говорил о «миссии», которая вверена ему и которую он исполнит «до конца». В манифесте к избирателям 19 сентября он писал: «Мое правительство укажет вам среди кандидатов те имена, которые я одобряю. Выборы, благоприятные для моей политики, утвердят принцип власти, поколебленный демагогией. Что касается меня, я не могу ни стать орудием радикализма, ни покинуть пост, на который возвела меня конституция. Я останусь, чтобы при поддержке Сената защищать охранительные начала». В манифесте 10 октября говорилось: «Борьба идет между порядком и беспорядком. Вы должны голосовать за кандидатов, которых я рекомендую вам для свободного избрания».

Победа осталась за республиканской партией; 14 октября большая часть «363» была переизбрана, всего 15 человек из них не собрали абсолютного большинства. Палата составилась из 335 республиканцев и 208 консерваторов.

Конфликт между президентом и палатой. Разбитое на парламентских выборах министерство решило, не выходя в отставку, ждать результата выборов в генеральные и окружные советы (4 ноября). На этих выборах республиканцы приобрели 100 мест. Министерство заявило о своей отставке, но Мак-Магон не принял ее, и пошли слухи о том, что палата будет опять распущена Сенатом. Но палата тотчас же конституировалась и 10 ноября избрала комиссию для расследования случаев незаконного давления на избирателей, произведенного министерством. 20 ноября кабинет Бройля наконец вышел в отставку.

Мак-Магон, упорно не желавший подчиниться, образовал 23 ноября министерство Рошбуэ, составленное из консерваторов, не входивших в состав обеих палат, и рекомендовавшее себя как деловой кабинет, чуждый политической борьбе. Но республиканское большинство немедленно же вотировало (24 ноября) порядок дня, в котором констатировало, что «по своему составу и происхождению» настоящий кабинет является отрицанием прав парламента и может лишь усугубить политический кризис, длящийся с 16 мая, ввиду чего оно «находит невозможным вступать с ним в сношения». Бюджет 1878 года все еще не был утвержден, и палата отказывалась вотировать его, пока Мак-Магон не подчинится воле, выраженной избирателями. В Сенате конституционная группа, составлявшая большинство, не решалась взять на себя новый роспуск палаты; 3 декабря министерству пришлось уйти. Мак-Магон два раза (4 и 8 декабря) начинал переговоры с Дюфором, но они оказались безуспешными, ибо он хотел сохранить префектов, назначенных после 16 мая, и часть министров взять из правого центра. Тогда он вернулся к мысли о сформировании нового консервативного министерства; Батби из правого центра принял пост председателя совета, однако не нашлось никого, кто согласился бы стать министром финансов. Бюджет не был вотирован, и для того чтобы достать деньги на нужды правления, пришлось бы с 1 января 1878 года взимать налоги беззаконно.

Ввиду этих обстоятельств Мак-Магон хотел было уйти в отставку, но его советники из правого центра удержали его; скрепя сердце, он должен был покориться и поручил составление министерства Дюфору. Окончание конфликта было возвещено в послании президента от 14 декабря: «Повинуясь парламентским правилам, я образовал кабинет… составленный из людей, стремящихся защищать и поддерживать республиканские учреждения путем искреннего соблюдения конституционных законов… Право роспуска является своего рода обращением к мнению безапелляционного судьи и не может быть возведено в систему правления. Я счел своим долгом прибегнуть к этому средству и ныне сообразуюсь с ответом страны. Конституция 1875 года осноЕала парламентарную республику, установив безответственность для меня и вместе с тем солидарную и индивидуальную ответственность для министров». Так была официально осуждена попытка, направленная к тому, чтобы путем проведения официальных кандидатур навязать избирателям политику президента республики и таким образом установить непосредственное его управление страной. 16 мая было последним опытом «личного управления» во Франции[19].

Последнее министерство левого центра. Министерство Дюфора представляло собой компромисс между Мак-Магоном и большинством палаты; все видные члены его — Дюфор (министр юстиции), Марсер (внутренних дел), Леон Сэ (финансов), Барду (народного просвещения) — принадлежали к левому центру, наиболее консервативной республиканской партии. Тем не менее республиканское большинство поддерживало его, не требуя никаких крупных реформ.

Палата признала недействительными более 50 избраний, произведенных под давлением администрации или духовенства; почти ьсе вновь избранные оказались республиканцами. Правительство провело амнистию для лиц, подвергшихся после 16 мая преследованию за политические преступления. Оно удалило чиновников, которые поддерживали официальных кандидатов, и вернуло чиновников-республиканцев.

Главным делом этого министерства было проведение в палате бюджета 1878 года, задержанного из-за описанного только что кризиса. Затем подоспела выставка 1878 года, явившаяся показателем экономического подъема Франции.

Гамбетта, ставший во время кризиса 16 мая неоспоримым главой республиканской партии, произнес в разных городах целый ряд речей, в которых указывал радикальной партии ту тактику, которой она должна была держаться, чтобы стать правительственной партией, рекомендовал дисциплину и терпение и говорил о необходимости выдвигать вопросы последовательно, «по сериям».

Этой политике выжидания положили конец сенатские выборы. При трехгодичном обновлении Сената в январе 1879 года из 82 избранных 66 были республиканцы. Незначительное консервативное большинство в Сенате сменилось солидным республиканским большинством (174 против 126). Министерство заявило, что оно намерено доставить удовлетворение республиканскому общественному мнению, проведя обновление кадров чиновников. Но когда министры представили указы о смещении некоторых чиновников, Мак-Магон отказался их подписать; министерство заявило о своей отставке; Мак-Магон не принял ее (28 января 1879 г.) и 30 января сам вышел в отставку. Республиканская партия заранее столковалась относительно кандидата. Жголь Греви, не имевший соперников, был избран президентом республики. Теперь в руках республиканцев находились все три органа власти; левый центр, лишившись поддержки президента, навсегда ушел от кормила правления.

Арена оппозиции. Почти все реформы кабинета Гладстона встречали сопротивление со стороны консерваторов. Оппозиция ставила в упрек либералам, что они следуют политике централизации, принудительности (что было справедливо в отношении некоторых проектов школьного закона, но не в отношении окончательно принятого билля) и конфискации (намек на религиозные и аграрные мероприятия в Ирландии). Тем не менее Гладстону удалось сохранить за собой большинство в течение пяти лет. Только в 1873 году он впервые потерпел поражение в связи с законопроектом об основании в Ирландии университета, открытого для всех исповеданий. В Ирландии существовало два университета или две группы колледжей: Дублинский, англиканский, куда католики не допускались, и «Университет королевы» (Queen's University), светский, куда католики сами не шли. Гладстон предложил основать один университет, в состав которого могли бы войти и католические колледжи. Протестанты, не желавшие поступаться доходами и субсидиями, которыми пользовались их колледжи, подняли вопль против «конфискации», но и католики не были удовлетворены, так как они мечтали об основании особого университета специально для них. В результате палата общин отвергла проект большинством трех голосов. Гладстон немедленно представил королеве свою отставку, указав при этом, что власть должна перейти к Дизраэли, как вождю победоносной оппозиции; но Дизраэли отказался, возразив, что теория Гладстона обязывала бы лидера оппозиции, если он не расположен взять в руки власть, приостанавливать борьбу, чтобы не свергнуть противника. Гладстон снова занял свой пост, но прежнего большинства уже не нашел. Правительственный законопроект, имевший целью лишить палату лордов ее судебных полномочий и передать их апелляционному суду, был отвергнут нижней палатой. Министр внутренних дел стал поддаваться тенденциям партии трезвости, большинство членов которой принадлежало к диссидентским сектам, являющимся самой надежной опорой либеральной партии; он предложил усилить наказание за пьянство и сократить число часов, в течение которых могут быть открыты питейные заведения. Этот проект встретил плохой прием в палате общин, и консерваторы, стремившиеся приобрести поддержку оптовых и розничных торговцев спиртными напитками, оказали ему сильное противодействие. Так как одновременно с этим они протестовали и против существующей организации религиозного преподавания в Board Schools, то либералы говорили, что программой их противников является «библия и пиво». Упрекали они их и за то, что их программа чисто отрицательного свойства. Дизраэли в одном обращении к своим избирателям отвечал на это так: «Выло бы желательно, чтобы правительство выказывало побольше энергии в своей внешней политике и поменьше во внутренней». Консерваторы осуждали миролюбивую политику Гладстона: его невмешательство в европейские дела, приостановку колониальной экспансии, уплату вознаграждения Соединенным Штатам за убытки, причиненные «Алабамой», судном южан, которое в 1862 году было вооружено в одном из английских портов. Они одержали верх на многих частичных выборах. Все это заставило Гладстона решиться на роспуск парламента. Выборы были произведены в январе 1874 года; новая палата состояла из 350 консерваторов, 244 либералов и 68 ирландцев. Гладстон ушел от власти и, по видимому, хотел совершенно отказаться от политической деятельности. В 1874 году он еще дважды появился в палате — один раз, чтобы поддержать интересы шотландской церкви, второй — чтобы выступить в защиту «Высокой церкви» (англиканство, сохранившее некоторые римско-католические обряды)[36], которой угрожал закон «о публичном культе». В январе 1875 года было обнародовано письмо, написанное Гладстоном за десять месяцев до того, где он сообщал одному из своих друзей, что отказывается быть лидером либеральной партии. На его место партией был выбран виг — аристократ лорд Гартингтон, старший сын герцога Девонширского. После этого Гладстон два года провел вдали от политики; он писал брошюры против папской непогрешимости, комментировал Гомера, перевел стихами описание Ахиллова щита, принимал у себя инициатора троянских и микенских раскопок Шлимана. Он снова занял свое место во главе оппозиции лишь в годину болгарских ужасов.

Обе партии и законодательство о тред-юнионах. После избирательной реформы 1867 года, давшей право голоса множеству городских рабочих, тред-юнионы, т. е. профессиональные союзы, стали играть в Англии политическую роль. Терпимое отношение к союзам установилось еще в 1825 году, по право стачек, предоставленное в ту пору рабочим, было по закону ограничено вопросами заработной платы и продолжительности рабочего дня, и судьи карали за всякое коллективное действие, направленное к другим целям. Далее, союзы не пользовались правами юридического лица; когда в 1867 году секретарь одного из рабочих союзов растратил вверенные ему суммы, суды отказались произнести над ним приговор на том основании, что профессиональные союзы не правомочны ни иметь кассу, ни вести судебные процессы. Рабочие требовали, чтобы их профессиональные союзы были «инкорпорированы», т. е. снабжены правами юридического лица, наравне с обществами взаимной помощи. Кроме того, они требовали отмены закона о хозяине и слуге, на основании которого в договоре о найме на рабочего возлагались гораздо более тяжелые — обязательства, чем на нанимателя: в случае нарушения договора первый подпадал под действие уголовного закона и присуждался к тюремному заключению; если же хозяин увольнял «воих рабочих, то последние могли лишь взыскивать с него убытки. За один только 1863 год судам пришлось применить закон о хозяине и слуге 10 339 раз. Приговор по этим делам судья мог произносить единолично. Показания в подобного рода конфликтах принимались только от хозяина, но отнюдь ле от рабочего.

Протесты рабочих против этого закона были до некоторой степени удовлетворены уже в министерство Дизраэли (1867). Что же касается их требований относительно тред-юнионов, то сначала они были враждебно встречены и руководящими классами и правительством. В ту эпоху еще думали, что рабочие союзы — это тайные общества, где подготовляется социальная революция в самых насильственных формах. Как раз в 1866 году были произведены динамитные взрывы у нескольких рабочих в Шеффильде, отказавшихся вступить в профессиональные союзы или работать по установленным последними тарифам. Правительство назначило в 1867 году парламентскую комиссию, которая должна была обследовать деятельность рабочих синдикатов за последние десять лет. Это обследование, порожденное враждебным отношением к тред-юнионам, пошло, однако, им на пользу, так как обнаружило перед английским обществом истинный их характер: комиссия пришла к тому выводу, что шеффильдские покушения были индивидуальными актами, что девять десятых союзов ставят себе одну только цель — мирными средствами добиться от хозяев более выгодных условий для своих членов. Ввиду этого комиссия предложила правительству предоставить рабочим ^союзам права юридических лиц, обязав их, однако, держаться — в пределах, установленных законом 1825 года. Хозяева остались очень недовольны, но и рабочие не были удовлетворены. После четырехлетних обсуждений и споров в печати министерство Гладстона провело закон 1871 года о тред-юнионах, предоставлявший последним права юридических лиц; но в то же время, чтобы не оттолкнуть от себя предпринимателей, в большинстве случаев принадлежащих к либеральной партии, оно провело и «поправку к уголовному уложению», в силу которой «оскорбление и запугивание» со стороны рабочих караются тюремным заключением.

Этими формулами, заимствованными из старого законодательства и сохраненными в новом, в силу того, что они были не определенны и растяжимы до бесконечности, правительство главным образом имело в виду воспрепятствовать агитации стачечников за прекращение работы. Закон же 1859 года, разрешавший мирную пропаганду, направленную к привлечению рабочих в профессиональные союзы, был отменен. Суды тотчас начали применять поправку, внесенную в уголовное уложение: они стали карать так называемый пикетаж — исконное обыкновение английских стачечников ставить одного или нескольких рабочих у дверей мастерской или завода, хозяин которых не принял условий союза; цель пикета — не прибегая к насилиям, убедить товарищей оставить работу. Во время одной стачки семь жен рабочих были приговорены к тюремному заключению за то, что кричали «ба!» при проходе человека, не бросившего работы. Эти новшества в судебной практике обеспокоили вождей рабочего движения. Они делали настойчивые представления либеральному правительству с целью помешать вотированию поправки, и затем — с целью добиться ее отмены. Но Гладстон отвечал им упорным отказом. Вождь радикалов Джон Брайт утверждал, что профессиональные союзы приносят столько же вреда рабочим, сколько и хозяевам. Либерально-радикальная коалиция оставалась верна манчестерской точке зрения и стояла на том, что заработная плата должна регулироваться естественным законом спроса и предложения, как цена на хлеб. Рабочие, напротив, стремились ослабить для себя действие этого закона путем коллективной регламентации условий труда при посредстве профессиональных союзов. Их поддерживали и руководили ими несколько радикалов, отказавшихся от манчестерства, вроде философа Стюарта Милля, и несколько позитивистов. После 1871 года и те и другие стали советовать рабочим союзам вотировать против либералов.

На общих выборах 1874 года организованные рабочие покинули партию Гладстона; их вмешательством была обусловлена несколько неожиданная победа консерваторов.

Кабинет Дизраэли в первый же год своего правления предоставил тред-юнионам все, чего они требовали. Закон о хозяине и слуге, измененный в 1867 году, уступил место закону о предпринимателе и рабочем (1875), самое название которого указывает на юридическое нововведение. Отныне обе стороны договаривались на равных правах, и расторжение договора той или другой стороной влекло за собой только гражданский процесс и присуждение проторей и убытков. Поправка к уголовному закону была отменена. Рабочие союзы сохранили права юридических лиц, но все ограничения, ценой которых им была предоставлена эта льгота, были упразднены: Все формы мирной деятельности рабочих союзов, в том числе пикетаж, считались допущенными. Насильственные действия стали караться на основании общего уголовного закона: исчезло понятие преступного действия, вменяемого в вину рабочему союзу, как таковому. Ни одно его деяние не подлежало каре, раз то же деяние, будучи совершено отдельным лицом, не влекло за собой судебного преследования. В 1875 году рабочим было окончательно предоставлено право заменять единоличный договор коллективным со всеми вытекающими из него последствиями[37].

В этот период борьбы за существование тред-юнионы выработали свою организацию, которую сохраняют и до сих пор. Рабочие союзы, которые сперва были обособлены по профессиям, около 1860 года объединились во всех промышленных центрах и организовали местные комитеты, из которых важнейшим был совет лондонских рабочих союзов. В 1868 году по почину бирмингемского и манчестерского комитетов был созван в Манчестере первый общий конгресс всех тред-юнионов королевства. С этих пор национальный конгресс собирался ежегодно и в каждую свою сессию избирал парламентский комитет, куда входили наиболее влиятельные члены союзов. Этот комитет, назначение которого — служить посредником между рабочими и правительственной властью, фактически являлся руководящим органом рабочего движения в Соединенном королевстве. Тред-юнионам удалось провести в нижнюю палату несколько своих членов от рабочих и промышленных округов. Первые два рабочих депутата (labour members) прошли на общих выборах 1874 года. Рабочие депутаты, парламентский комитет и ежегодные конгрессы тред-юнионов долгое время в своих требованиях не шли дальше частичных реформ, направленных к улучшению положения рабочих. Их девизом было: «справедливая заработная плата за добросовестную работу». Они, следовательно, признавали законным существование наемного труда и были далеки от желания его уничтожить, как того хотели социалисты. Пропаганда Оуэна и чартистов была позабыта. Карл Маркс, после 1849 года поселившийся в Англии, находил последователей преимущественно среди иностранцев[38]. Международное товарищество рабочих, которому Маркс положил начало 28 сентября 1864 года, оставило немного следов в рабочем движении Соединенного королевства, после того как было распущено в 1872 году. Английские рабочие были наилучше организованными и вместе с тем наименее революционными из всех рабочих мира. Они составляли левое крыло радикально-либеральной коалиции, с которой примирились после 1875 года; «рабочие депутаты» не составляли отдельной группы в палате и не считали себя представителями особого класса. Все партии вплоть до бывших манчестерцев привыкли к существованию тред-юнионов и даже восхваляли их благодетельное и умеряющее влияние.

Австралазийские колонии к концу XIX века еще не были объединены в федерацию[61], но четыре главные из них — Виктория, Новый Уэльс, Новая Зеландия и Южная Австралия — производили почти одни и те же товары и вели одинаковую политическую и социальную жизнь. Тасмания, остающаяся земледельческой страной, и новые провинции, Квинсленд и Западная Австралия, по видимому, должны проделать ту же эволюцию, что и старые, более развитые колонии. Поэтому позволительно соединить в одном очерке характерные черты современной истории всех семи австралийских колоний. Это — централизованные штаты (конституция Новой Зеландии, носившая с 1852 года федералистический характер, была в 1857 году заменена унитарной) с европейским населением, состоящим из сравнительно новых пришельцев и сосредоточенным преимущественно в промышленных городах, с демократическими учреждениями и очень передовым социальным законодательством.

Шерсть и золото. Главным продуктом Австралии и Новой Зеландии по прежнему остается овечья шерсть, составляющая половину всего их вывоза. В последующие годы научились замораживать мясо, яйца, масло, мед так, что их можно перевозить даже в Англию и они при этом только немного теряют во вкусе; эта отрасль торговли теперь все более и более развивается в Австралии. Наконец, производство хлеба начинает достигать в Австралии, особенно в южной, таких размеров, что становится возможным вывоз его. Пространство земли, Занятое под скотоводство, все дальше расширяется в глубь страны. Плуг благодаря ирригационным работам проник в такие места, которые казались обреченными навсегда оставаться пустыней.

В северной части Квинсленда, где климат тропический, разводится сахарный тростник. Но главными ресурсами страны являются овцы, крупный рогатый скот и хлебные злаки, ввезенные европейцами. Тасмания и Квинсленд остались почти исключительно земледельческими странами. В прочих коло-ниях, вслед за первым открытием драгоценных металлов, развилась промышленность. Добыча золота упала после 1867 года, но затем в Виктории она снова возросла, а недавно найдены новые залежи в Квинсленде и особенно в Западной Австралии. В Австралии теперь добывается золота приблизительно на 360 миллионов, и в этом отношении она занимает второе место после Соединенных Штатов и стоит на одном уровне с Трансваалем. Недавно в Новом Уэльсе найдено и серебро. Около 7 миллионов тонн каменного угля добывается ежегодно в Ньюкестле и Уоллонгонге (Новый Уэльс). В Новой Зеландии также находятся каменноугольные залежи. Уголь, добываемый в Австралии, частью продается на суда, частью потребляется в самой стране. Начинают возникать фабрики для переработки сала, бумагопрядильни и металлургические заводы. Но по-настоящему промышленность развилась только в Виктории, где нужно было дать заработок множеству рабочих, хлынувших сюда в период золотой горячки; впрочем, значительная часть их нашла работу на постройке казенных железных дорог. Фабрики работают на местное потребление; правительству приходится защищать их изделия таможенными пошлинами от английской и иностранной конкуренции.

Белые, туземцы, китайцы. Народонаселение Австралазии отличается весьма малой плотностью. В самой населенной колонии — Виктории — на каждый квадратный километр приходится всего пять человек, т. е. меньше, чем в Верхнем Жеводане. Но в промышленных и горнопромышленных областях (Новый Уэльс, Виктория) значительная часть колонистов сосредоточена в городах. В Виктории в городах живет три пятых всего населения. В одном только Мельбурне, наиболее населенном городе Австралазии (494 000 жителей), обитает две пятых всего населения колонии. По крайней мере половина обитателей Нового Уэльса и Южной Австралии, несмотря на преобладающий земледельческий характер последней, живет поселениями более чем в 5000 человек. Благодаря этому преобладанию городского и рабочего элемента, Австралазия все более и более демократизировалась, по мере того как возрастало число ее жителей.

С 1871 года народонаселение Австралии возросло с 1 600 000 до 3 600 000; Тасмании — с 99 000 до 172 000; Новой Зеландии — с 256 000 до 772 000 (не считая, примерно, 43 000 маори)[62]. Между тем иммиграция уменьшилась с тех пор, как стала падать добыча золота. Почти все австралийские колонии перестали субсидировать иммиграцию за счет государства. Число пришельцев начало сильно колебаться от года к году. Около 1891 года иммиграция в некоторых колониях, особенно в Новой Зеландии, сошла почти на-нет, затем она возобновилась, но слабо. Одна только Западная Австралия благодаря своим золотым россыпям привлекает множество иностранцев; за десять лет ее народонаселение утроилось. Напротив, Виктория больше теряет поселенцев, нежели получает. Большинство нынешних обитателей Австралазии — английского происхождения и англиканского вероисповедания; довольно много ирландцев-католиков живет в Новом Уэльсе и Виктории, шотландцев-пресвитериан — в этих же двух колониях и в Новой Зеландии. В Южной Австралии и Квинсленде живет несколько тысяч немцев. Большинство иммигрантов не британского происхождения натурализовалось; в Австралазии для этого не требуется ни длительного проживания, ни особых формальностей.

Туземцы еще играют некоторую роль только на северном острове Новой Зеландии. Здесь живет 40 000 маори, которым принадлежит одна седьмая всей территории колонии. Они сгруппированы по деревням, почти все обращены в христианство, имеют английские школы и посылают из своей среды четырех депутатов в Веллингтонское собрание. С 1868 года мир между ними и белыми не нарушался, но время от времени происходят столкновения из-за земли. Маори почти совсем не занимаются хлебопашеством, однако не желают уступать свою землю правительству, которое хотело бы купить ее для перепродажи колонистам. В 1894 году демократический министр Седдон заявил маори, что если они будут оставлять свою землю необработанной, в то время как тысячи людей не имеют ни одного акра под пашню, то правительство распорядится ею помимо их согласия. Но маори пока еще слишком много, чтобы их земли можно было экспроприировать — хотя бы даже в интересах общественной пользы и за вознаграждение.

Смышленые, ловкие, воздержные и бережливые китайцы, которым тесно у себя на родине, в большом числе начали эмигрировать в Австралазию; они знали все ремесла и работали по дешевой цене. Европейские рабочие, потребляющие мясо, не могли конкурировать с китайцами, которые питаются одним рисом, и, как в Соединенных Штатах и Канаде, добились того, что власти начали принимать меры против китайской иммиграции. В 1881 году Виктория, а затем Новый Уэльс и Новая Зеландия, под предлогом борьбы с оспенной эпидемией, разрешили китайцам въезд лишь на следующих условиях: на каждом прибывающем судне они могут находиться лишь в определенной пропорции к грузу: один человек на 100 тонн; при высадке уплата 250 франков. В 1888 году Новый Уэльс изменил пропорцию до одного эмигранта на каждые 300 тонн и удесятерил пошлину. Этим путем удалось остановить китайскую иммиграцию, которую прямо запретить было невозможно, так как это было бы нарушением международного права. В настоящее время китайцы могут свободно высаживаться только на Северной территории, где их нанимают для разведения тропических культур и для горных работ.

Политика и партии. В общем вопрос о туземцах не имеет в Австралазии того острого характера, как в Капской Земле; европейцы преобладают здесь, и большинство их состоит из новых пришельцев, которым по своем прибытии не пришлось преодолевать сопротивления старого слоя консервативных поселенцев, как в Канаде. Поэтому борьба партий в Австралазии происходит вокруг вопросов более современных и более европейского характера, чем в какой бы то ни было другой английской колонии, особенно с тех пор, как здесь начала развиваться промышленность. После учреждения ответственного правительства на первый план выступил, особенно в Новом Уэльсе и Виктории, вопрос о таможенных тарифах. Старая либеральная партия, подготовившая введение конституций, ратовала за свободу торговли. Консервативная партия является сторонницей протекционизма. Как мы видели, почти так же обстоит дело и в Канаде. Но в Виктории протекционисты нашли опору в рабочей партии. Последняя была по английскому. образцу организована в профессиональные союзы. Как и в Англии, она задается целью защищать непосредственные интересы рабочих в отношении заработной платы, продолжительности рабочего дня и пр. От теоретического социализма она берет лишь то, что соответствует ее специальной программе. Рабочие в Виктории поддерживают протекционистов, так как желают сохранить свою заработную плату, которая теперь ниже, чем в период золотой лихорадки, но все еще выше, нежели в Англии. В единении с работодателями они стараются отразить иностранную конкуренцию. Поэтому-то протекционизм рано восторжествовал в Виктории и держится там до сих пор. В Новом Уэльсе борцом за свободу торговли выступил известнейший из представителей старого либерализма, сэр Генри Парке, эмигрировавший из Англии в 1839 году, бывший депутатом с самого учреждения ответственного правительства и пять раз занимавший пост премьера. Этот Great old man[63] Нового Уэльса умер в Сиднее в 1896 году. Протекционисты, руководимые Дибсом, лишь несколько лет располагали властью в Новом Уэльсе. В министерство Рида, вождя демократов, вошедших в союз с либералами, эта колония оставалась единственной частью Австралазии, где существовал умеренный тариф. Наряду с таможенным тарифом важнейшими вопросами были непрерывный спор скуотеров с сетлерами и обусловливаемое им земельное законодательство, новые налоги, требуемые ростом общественных работ, их раскладка, а также проектируемые займы в Европе и, наконец, бюджетные сокращения во избежание дефицита.

При решении этих вопросов все большую роль стали играть рабочие партии, сила которых возрастала. Кроме того, они принесли с собой в парламент проекты социального законодательства, о которых речь будет ниже. В новозеландском парламенте большинство после 1891 года перешло к передовой, или народной, партии; это — коалиция демократов и рабочих, руководимая сперва Джоном Балленсом, затем, после его смерти (1893), Седдоном, который занимал в Новой Зеландии пост первого министра. Вот почему в Европе думали, что правительство в этой колонии — социалистическое; мы увидим ниже; насколько правильно было это огульное утверждение. В Новом Уэльсе, Виктории, Южной Австралии и даже в Квинсленде рабочие партии составляли крупное меньшинство в представительных собраниях. В Новом Уэльсе министр Рид только с их помощью мог держаться против крайних протекционистов; поэтому он издал ряд деклараций, враждебных капиталистам, и обещал «смести обломки старого консерватизма». После рабочих партий, возникших в Австралии одновременно с образованием тред-юнионов, появились чисто социалистические партии, руководимые энергичными и сведущими пропагандистами. Коллективизм всех оттенков, коммунизм, анархизм были занесены в Австралию из Европы и Америки, но в парламентах они почти не были представлены.

Партии, как и в Англии, имеют прочную, постоянную организацию, но их здесь больше, и оттого парламентская жизнь гораздо сложнее; каждый министр опирается на коалицию, всегда грозящую распасться. С 1856 года падения кабинетов повторялись очень часто, особенно в Новом Уэльсе и Виктории, и результатом их нередко бывал роспуск парламента губернатором по просьбе того политического деятеля, программа которого имела шансы собрать на выборах большинство голосов. В парламентах часто прибегают к обструкции; она носит в Австралазии особое название — загромождение камнями (stonewalling), завезенное из Новой Зеландии.

Расширение представительства. Дарование права голоса женщинам. Старая либеральная партия добилась установления в австралазийских колониях ответственного правительства (1855–1856). Новые партии, имевшие за собой большинство, направляли усилия к тому, чтобы делать представительство все более и более демократичным. Это движение началось в 1856 году в Южной Австралии и продолжалось преимущественно в Виктории и Новой Зеландии. Вот главнейшие его результаты: 1) Члены верхних палат (Legislative councils) назначаются пожизненно только в Новом Уэльсе. Да и здесь министерство Рида готовится внести законопроект об ограничении срока их мандатов по примеру, поданному Новой Зеландией при «передовом» министерстве (1891). Во многих колониях ценз для избирателей и избираемых в верхние палаты (councils) был понижен. 2) Всеобщая подача голосов при выборе членов нижней палаты (House of Assembly) введена теперь всюду, за исключением Тасмании; но за собственниками, как в Англии, сохранялось право вотировать во всех округах, где они владеют недвижимостью; эту привилегию отняли у них сначала в Новом Уэльсе (1893), затем в Виктории и Новой Зеландии (1896). Таким образом, принцип равного голосования (one man — one vote)[64] осуществлен был в Австралазии, между тем как метрополия еще ожидала этого. 3) Еще одна реформа была проведена в Австралазии раньше, нежели в Англии: женщины добились права голоса для выборов в законодательное собрание на одинаковых условиях с мужчинами — в Новой Зеландии в 1893 году и в Южной Австралии в 1895 году. Новозеландский парламент незначительным большинством отказал женщинам в праве заседать среди его членов. Но Южная Австралия не установила такого ограничения, так что теоретически здесь возможно образование исключительно женского министерства. Женщины-избирательницы уже дважды участвовали в общих выборах в Новой Зеландии и являлись к урнам в очень большом количестве. Их вмешательство в политическую борьбу оказалось выгодным для правительства, опиравшегося на народную массу: оно сохранило большинство, между тем как партия трезвости, ратующая за религию и против алкоголизма, с уверенностью рассчитывавшая на голоса женщин, вопреки своим ожиданиям, была разбита. 4) Вознаграждение членам парламента, в Англии не существующее, было установлено в Австралии после долгого сопротивления верхних палат. Законопроект в этом смысле, впервые предложенный в парламенте Виктории в 1861 году и вносившийся затем почти в каждую сессию, был принят лишь двадцать лет спустя. Законодательные собрания Новой Зеландии и Квинсленда после нескольких неудач в верхних палатах (councils) пришли в 1885 году к мысли провести вознаграждение депутатов под видом статьи бюджета, который, как и в Великобритании, не подлежит ведению верхней палаты. Новый Уэльс, край исконного либерализма, только в 1889 году решил выдавать жалованье своим депутатам, вопреки усилиям сэра Генри Паркса, опиравшегося на верхнюю палату (council).

«Рай рабочих». Если по демократичности своих учреждений Австралазия является самой передовой частью Британской империи, то в области социального законодательства некоторые из этих колоний представляют собой наиболее смело идущие вперед государства всего мира. Викторию назвали «рабочим раем». Не будь это название одновременно и слишком неопределенным и слишком гиперболичным, его следовало бы дать и Южной Австралии и Новой Зеландии. Уточним вопрос: в этих колониях рабочие нашли высокую заработную плату и короткий рабочий день. Вначале эти преимущества являлись результатом «свободной игры природных сил». Золота было много, а рабочих рук недоставало и в горном деле и в обрабатывающей промышленности. Позднее эти достижения уцелели благодаря вмешательству парламентов, и к ним были добавлены и некоторые другие. Рабочий класс достиг своих успехов в Австралии почти тем же путем, как и в Англии, именно сначала помимо правительства, благодаря взаимопомощи (self-help) и деятельности союзов. Еще до золотого периода английские эмигранты-безработные, найдя в Австралии, родине, право союзов и принеся с собой привычку к объединению, основали ряд союзов, которые обсуждали с работодателями условия труда. Уже в 1853 году в Мельбурне стали требовать восьмичасового рабочего дня. Его удалось добиться лишь после огромного наплыва переселенцев, вызванного открытием золота, и опять-таки — по примеру старых английских тред-юнионов — помимо специального закона, путем частных соглашений между отдельными рабочими союзами и предпринимателями. В Виктории восьмичасовой рабочий день прежде других добыли себе в 1856 году строители и металлисты; в 1890 году им пользовались шестьдесят различных профессий. В этом же году в Мельбурне состоялась манифестация 1 мая, установленная международным рабочим социалистическим конгрессом, заседавшим в Париже в 1889 году. Профессиональные союзы Виктории продефилировали, по английскому образцу, со знаменами и затем собрались под открытым небом вокруг передвижных платформ, откуда говорили ораторы. Это — британские обычаи, и не в Австралии впервые они появились на свет. Но невиданной вещью было то, что в день рабочего праздника палата прервала свое заседание и министры приняли участие в банкетах, устроенных профессиональными союзами; с этих пор 1 мая становится ежегодным национальным праздником.

Настает пора, когда политические деятели испытывают нужду в рабочих, а последние начинают предпочитать законодательные постановления частным соглашениям. Эта эволюция не ограничилась Австралазией: ее проделывают сейчас и английские тред-юнионы, раньше относившиеся к вмешательству государства равнодушно или враждебно. В Австралии, как и в Англии, промышленные кризисы заставили рабочих требовать поддержки правительства. Пропаганда небольших социалистических групп придала характер сознательности этому стихийному движению. Торгово-промышленный застой, которым ознаменовались в Австралии 1892–1894 годы, немало способствовал появлению в парламентах рабочих депутатов (labour members). А благодаря этому социальные вопросы стали занимать видное место в парламентских прениях. Австралийские рабочие союзы уже и до того выказали свою силу во время большой стачки рабочих в лондонских доках (1899). В этот период они устроили ряд митингов и, собрав 50 000 фунтов стерлингов, отправили их в Лондон. Солидарность крепла все более и более. Когда в следующем году в Австралии вспыхнула стачка в морских доках, ее поддержали как другие австралийские рабочие, так и английские тред-юнионы. Начиная с 1890 года рабочие партии приобретают политический вес, который с тех пор все возрастает. В Новом Уэльсе сэр Генри Парке, идя навстречу требованиям рабочей партии, видоизменил закон «о хозяине и слуге» в том смысле, чтобы рабочий мог на равных правах договариваться с хозяином; однако накануне выборов 1894 года он отказался обещать восьмичасовой рабочий день и воскресный отдых с сохранением заработной платы. Рабочая партия перешла тогда на сторону его противника Дибса, но в дальнейшем она снова стала поддерживать Рида, более демократического преемника Паркса. Почти во всех колониях уже по нескольку раз были внесены законопроекты об установлении восьмичасового рабочего дня. По другим пунктам рабочие добились здесь больших льгот, чем где бы то ни было. Так, в Виктории были учреждены советы на паритетных началах из хозяев и рабочих для установления заработной платы для рабочих, занятых в домашней промышленности и на фабриках. Новая Зеландия ввела в 1894–1895 годах обязательный арбитраж в случаях столкновений между хозяевами и рабочими: сторона, не подчинившаяся решению суда, назначенного под контролем государства, подвергается судебному преследованию и карается штрафом.

Такой режим возможен лишь там, где рабочие объединены и договариваются коллективно под ответственностью избранного ими бюро; существование профессионального союза как бы признается обязательным самим законом. Подобный же радикальный характер носит и все новейшее рабочее законодательство Новой Зеландии. Так, закон 1892–1894 годов об охране несовершеннолетних, занятых в торговых предприятиях, идет гораздо дальше, чем соответствующие законы французский или английский: он распространяется на все магазины, мастерские, лавочки и т. д., имеющие не меньше двух приказчиков; запрещает принимать на службу несовершеннолетних в возрасте до 14 или 16 лет — в зависимости от степени их начального образования; определяет их максимальный рабочий день в 8—972 часов, смотря по условиям труда, включая сюда и перерыв на обед; запрещает ночной труд; обеспечивает им воскресный отдых и, сверх того, для тех, кто не достиг восемнадцатилетнего возраста — свободных полдня в неделю. В последние годы австралазийским социальным законам отводится одно из первых мест в специальных сборниках, посвященных этому вопросу. Мы привели здесь лишь некоторые из них в виде образчика.

Государство и земельная собственность. Свободный выбор земель (free selection) до сих пор остается в силе, но пространство свободных земель, годных для обработки, уменьшилось; значительно упал и доход от продажи участков; около 1877 года он составлял в Новом Уэльсе четвертую часть всех доходов, теперь он не достигает даже восьмой. Только в обширных и мало населенных Квинсленде и Западной Австралии еще много свободной удобной земли. Эти условия тяжело отзываются и на бюджетах, обремененных дефицитом, и вообще на состоянии колоний, ищущих средства увеличить плотность своего народонаселения. Чтобы помочь злу, издан целый ряд законов, подробности которых крайне сложны, а основные пункты могут быть резюмированы следующим образом:

1) Free selection оставлен в силе, но уменьшен размер участков и увеличены обязательства, налагаемые на концессионера; так, он должен выстроить дом, обработать часть земли, поставить изгородь, жить на своем участке и пр. Концессия ни в каком случае не может превышать известного максимума, который, впрочем, довольно велик (от 200 до 800 гектаров, смотря по плодородию почвы). Тасмания и Новая Зеландия с целью привлечь эмигрантов стали в конце концов раздавать участки даром, правда, в меньших размерах (от 5 до 20 гектаров). Но основным правилом остается продажи общественных земель сравнительно небольшими участками. Эти правила, естественно выросшие из политики предшествующего периода, имеют целью создать класс средних и мелких собственников.

2) Новый способ введен Новой Зеландией. Эта колония, продолжая продавать участки, вместе с тем начала в 1892 году сдавать землю в аренду на 999 лет за ежегодную ренту, равную 4 процентам стоимости земли. Таким образом государство не теряет навеки права собственности на землю и обеспечивает себе хоть не столь высокий, но зато более регулярный доход.

3) Та же Новая Зеландия в 1894 году ввела в обычай производить в общественных интересах экспроприацию слишком крупных имений. Особая палата определяет цену экспроприируемого владения, государство выкупает его и затем распродает или сдает в аренду более мелкими участками. Следуя тому же принципу, новозеландское правительство присвоило себе право следить за тем, чтобы крупные землевладельцы ставили своим фермерам умеренные условия, и отчуждать у них (за вознаграждение) их землю, если они упорно не желают понизить свои требования (1895).

Новый Уэльс позаимствовал отсюда систему долгосрочных концессий и принудительной экспроприации крупных имений.

Подобно прежним мероприятиям, и эти меры имеют целью раздробить земельную собственность, чтобы увеличить число землевладельцев; но они носят своеобразный и при этом революционный характер. Они направлены уже не только против скуотера, «съемщика» обширных пространств, как закон о free selection, но против крупной собственности, на которую законодательство предшествующей эпохи не решалось нападать. Кроме того, посредством института 999-летней аренды имеется в виду приучить часть новых концессионеров смотреть на себя как на простых государственных арендаторов. Это, без сомнения, результат влияния теории Генри Джорджа о национализации земли: сочинения Генри Джорджа имели в Австралазии не меньший успех, чем в Англии. Английские и американские «джорджисты» превозносят позднейшее аграрное законодательство Новой Зеландии и рекомендуют перенести его в их страны в качестве переходного этапа к окончательной национализации земли. По их мнению, государство должно иметь монополию на земельную собственность и предоставлять каждому в пользование столько земли, сколько ему нужно для прокормления себя и своей семьи, и при непременном условии, чтобы он лично ее обрабатывал. Если такова цель новозеландского правительства, то оно идет к ней путем законодательных мер, рассчитанных на очень долгий срок.

Более революционными попытками и коммунистическими опытами считали некоторые типичные земледельческие колонии, основанные Новой Зеландией, Викторией, Южной Австралией и позднее Квинслендом. Наиболее своеобразные из них были устроены таким образом, что концессия на землю давалась товариществу хлебопашцев, которые должны были обрабатывать эту землю сообща и делить между собой плоды своего труда, уплатив предварительно ренту казне и возместив выданную ею для начала субсидию. Эти поселения состояли из 200–300 человек каждое. Те, которые были созданы в Южной Австралии, потерпели полную неудачу и почти все распались. В сущности, это был лишь способ сделать хлебопашцами тех безработных, которых уже нечем было занять в городах.

Компетенция правительства в Австралазии. Австралазийские колонии создали у себя больше учреждений государственного управления, нежели европейские государства. Зато из тягот, присущих последним, они избавили себя от одной, именно от бюджета вероисповеданий: за исключением Тасмании церковь всюду отделена от государства. Надо прибавить, что сравнительно с Европой военный бюджет в Австралазии совершенно ничтожен. Но ни одна страна не тратит столько на народное образование, на общественные работы и не обнаруживает в этих вопросах столько инициативы, как главные колонии Австралазии.

Всюду, кроме Тасмании, государство отказалось от системы, существовавшей в Англии до 1870 года и состоявшей в том, чтобы предоставлять школьное дело частной инициативе, поддерживая ее субсидиями: в каждой австралазийской колонии существует министерство начального образования и государственные школы для детей от 6 до 14 лет, светские и бесплатные, по крайней мере для бедных. Посещение их обязательно. Конфессиональные школы дозволены, но не субсидируются. Австралазийские колонии тратят на народное просвещение десятую часть своих доходов, а Виктория в первые годы расходовала на него даже треть их. Во Франции на народное образование пе расходовалось в этот период и шестнадцатой части бюджета.

С алкоголизмом борются во всех колониях. Приняты меры к тому, чтобы не увеличивалось количество лавок, торгующих спиртными напитками, и чтобы в рабочие дни их рано закрывали и вовсе не открывали в воскресенье. Сторонники трезвости в Новой Зеландии образуют политическую партию. Они требуют, как в Англии, предоставления местной власти права регламентировать и даже запрещать продажу алкоголя.

Но ни в одной области вмешательство государства не оказалось столь значительным, как в области общественных сооружений. Большая часть железных дорог либо куплены, либо выстроены государством. В Виктории вся железнодорожная сеть принадлежит казне; в остальных колониях частные линии занимают незначительное пространство по сравнению с правительственными. Шоссейные дороги, порты, даже заводы для замораживания мяса устроены на казенный счет; подобного рода предприятия приняли особенно крупные размеры во время кризиса 1893 года, когда множество рабочих осталось без работы; но это не простые паллиативы вроде земледельческих колоний. Австралийские государства задавались целью почти во всех областях труда превзойти частную инициативу, стать либо образцовыми работодателями, либо образцовыми предпринимателями и поставщиками. Чтобы дать понятие о многообразии их функций, достаточно перечислить начинания наиболее передового и наиболее предприимчивого из них — новозеландского.

Новозеландское государство является самым крупным землевладельцем всей Австралазии: ценность его земель превышает тридцать миллионов. Ему принадлежат три четверти начальных школ, и оно обучает в них десятую часть всех детей; оно — единственный железнодорожный предприниматель (владеет 2235 милями железнодорожного пути, и лишь 88 миль находится в руках частных лиц); оно — крупнейший промышленный предприниматель и дает заработок почти половине рабочих; им учрежден национальный банк, выдающий ссуды под меньший процент, нежели частные банки; впервые в мировой истории оно дает каждому гражданину, достигшему пятидесятилетнего возраста, годовую пенсию в 450 франков; наконец оно уже несколько лет является самым крупным предпринимателем по страхованию жизни. Так осуществляется программа, которую 25 марта 1895 года изложил в Нью-Плимуте Риес, бывший в то время членом демократического министерства, а теперь состоящий генеральным представителем колонии в Лондоне: «Чем больше государство делает для граждан, тем лучше оно исполняет сбои обязанности… Фупкции государства должны быть расширены елико возможно… В этом расширении заключается истинная демократия». Это — тот принцип, который в Англии называют «муниципальным социализмом». Разница лишь в том, что общественные предприятия организуются в Австралазии центральным правительством, в метрополии — местной администрацией.

Дефицит, займы, прогрессивный налог. Участие государства в общественных работах и во всевозможных предприятиях легло на бюджеты тем большим бременем, что государство при этом совсем не стремится к непосредственному извлечению прибыли, а хочет только удовлетворить избирателей. Если многие железнодорожные линии приносят доход, то другие, проведенные для местных нужд или ради того, чтобы дать занятие безработным, далеко не покрывают своих расходов. Каждая из колоний, за исключением Южной Австралии и Тасмании, обладает более обширной железнодорожной сетью, нежели Алжир (Виктория — почти вдвое большей, хотя поверхность ее равна лишь четырем девятым Алжира); но обыкновенных доходов нехватало на постройку этих дорог; приходилось делать займы, и в таких размерах, что по степени своей задолженности австралазийские колонии превосходят все государства мира. В то время как во Франции, например, па одного человека приходится 800 франков государственного долга, здесь в среднем —1300 франков, а в Квинсленде даже 1800. Около четвертой части доходов уходит на проценты и погашение займов. В последние десять лет почти все колониальные бюджеты стали сводиться с дефицитом. Это обстоятельство вызвало ряд министерских кризисов; для устранения дефицитов предлагались те же средства, как и во Франции, с той лишь разницей, что применялись они здесь быстрее и решительнее. Консерваторы предлагали сократить расходы, в частности уменьшить число чиновников, и они осуществляли эти меры, увольняя чиновников и железнодорожных рабочих, понижая вознаграждение депутатов. Напротив, демократы предлагали прогрессивный налог на наследства, на доходы с движимых имуществ и на земельную собственность. Налог на наследства установлен был почти во всех колониях и заимствован отсюда, как и многие другие реформы, Англией. Прогрессивный налог на доходы с движимостей, из которого изъяты доходы ниже 5000 франков, существует в Виктории и Южной Австралии, а также в Новой Зеландии и Новом Уэльсе, где от него свободны доходы ниже 7500 франков. Прогрессивный налог на земельную собственность горячо дебатировался в нескольких парламентах. Введен он только в тех двух колониях, где аграрное законодательство до известной степени руководится теорией национализации земли. Новая Зеландия установила прогрессивный налог на крупные имения стоимостью более 125 000 франков; в этой колонии из 90 000 землевладельцев налог этот платят только 13 000 наиболее крупных собственников. Новый Уэльс в министерство Рида также установил прогрессивный поземельный налог; здесь из 1 300 000 жителей только 60 000 обложены прогрессивным налогом с движимого и недвижимого имущества.

Золото, иммиграция и парламентарный строй в Западной Австралии. Западная Австралия по площади своей почти в пять раз больше Франции; она превосходит даже Южную Австралию с Северной территорией в придачу. Но лишенная дождей Западная Австралия осталась гораздо более бедной и менее населенной, нежели каждая из остальных шести колоний. Обитатели ее, терпя недостаток в рабочих руках, требовали присылки каторжан, в то время как остальные колонии отказывались пускать их к себе, — их и присылали сюда вплоть до 1863 года. В 1870 году во всей колонии было не больше 25 000 жителей. Она не имела ответственного правительства и управлялась губернатором и советом, состоявшим из чиновников. После открытия золотых приисков положение дел изменилось. В 1886 году в речных наносах были найдены золотые самородки и золотой песок; тотчас начался наплыв диггеров (diggers), вооруженных заступом и решетом. Им приходилось углубляться в страну почти на 1000 километров и жить в безлесной и безводной местности, где предметы первой необходимости вследствие трудности доставки стоят необычайно дорого. Но эти препятствия не останавливали иммигрантов. В 1893 году среди полей вырос целый город из листового железа и холста — Кульгарди. Воды здесь было так мало и она была так дорога, что ее не хватало на умыванье, зато появился телеграф, железнодорожная станция и несколько газет. Между 1881 и 1891 годами население колонии возросло с 30 000 до 50 000 человек. Часть новых пришельцев занялась разведением овец и рогатого скота, а также хлебопашеством для прокормления рудокопов. Правительство расширило телеграфную сеть и про Бело несколько железнодорожных линий, использовав на это часть таможенных доходов и прибегнув к займам. В конце концов колония начала сама покрывать сбои расходы; тогда британское правительство решило предоставить ее собственным силам, но зато дать ей ответственное правительство. Эту реформу ускорило возникшее в Новом Уэльсе по инициативе сэра Генри Паркса движение в пользу автономии западной колонии; лозунгом движения было «Австралия — для австралийцев». Английское правительство без труда согласилось на уступку, которой у него просили: в 1890 году оно даровало Западной Австралии государственное устройство по образцу конституции 1855 года. Колония имеет две палаты. Члены верхней сначала назначались короной, а с тех пор, как народонаселение превысило 60 ООО человек, они избираются на шесть лет цензовыми избирателями. Члены второй палаты избираются на четыре года почти всеобщим голосованием; вознаграждения они не получают. Министерство формируется из парламентского большинства. Продажу казенной земли метрополия предоставила колониальному правительству. К 1897 году народонаселение Западной Австралии возросло до 160 000 человек (включая сюда и около 6000 приобщенных к культуре туземцев). В предшествующем году число иммигрантов превысило 55 000. В этой колонии, которая так долго была лишена всяких жизненных сил, народонаселение теперь растет чрезвычайно быстро.

Присоединение тихоокеанских островов и интервенция па Тихом океане. Несмотря на то, что в австралазийских колониях еще много свободной земли, они издавна ходатайствовали перед английским правительством о присоединении к ним тихоокеанских островов. Они желали: 1) расширить площадь земель, пригодных для тропических культур, и занять области, населенные туземцами, которых можно употреблять для работы на плантациях и которые не угрожают, подобно китайцам, немедленно же стать конкурентами европейских рабочих; 2) утвердить владычество Англии над архипелагами, чтобы их не заняли другие морские державы, флот которых представлял бы угрозу для Австралазии. Первыми из тихоокеанских островов были присоединены острова Фиджи. Этот архипелаг лежит в десяти днях плавания от Сиднея; в нем около 200 островов, из которых самый крупный по величине равен Ямайке. Главным его продуктом является сахар. Он был занят в 1874 году, в министерство Дизраэли, и стал коронной колонией; им управляет губернатор с помощью административного совета и совета законодательного, члены которого назначаются имперской властью. Его народонаселение составляют приблизительно 105 000 туземцев и метисов, 10 000 индусов и более 3000 европейцев — владельцев сахарных плантаций, купцов и миссионеров.

И дальнейшие захваты были вызваны настоятельными ходатайствами австралазийцев. В 1875 году в Лондон отправилась депутация просить Дизраэли о присоединении Новой Гвинеи, где квинслендские колонисты имеют плантации и откуда они получают чернорабочих (кули). В это же самое время и в Англии одно колонизационное общество ратовало за экспедицию в Новую Гвинею. Вместе с тем общество для борьбы с невольничеством просило министра не допускать присоединения, указывая на то, что белые дурно обращаются с новогвинейцами и силой принуждают их работать. Министр ничего не предпринимал ни за, ни против. Прождав несколько лет, квинслендское правительство решилось собственной властью занять Новую Гвинею и с этой целью послало в 1883 году на остров делегата. Либеральный кабинет Гладстона осудил это выступление, но парламент Нового Уэльса выразил сожаление по поводу того, что имперское правительство не поддержало начинания Квинсленда. Парламент Виктории присоединился к настояниям Квинсленда и отправил адрес королеве с просьбой присоединить Новые Гебриды и Соломоновы острова, прежде чем Франция займет первые, а Германия — вторые. Наконец, первый федеральный съезд, созванный в декабре 1883 года для изыскания мер к обороне Австралии, заявил, что отныне никакая иностранная держава невправе утвердиться на Тихом океане к западу от Австралии. Этим как бы провозглашалась для Австралазии доктрина Монро. Британское правительство лишь наполовину удовлетворило притязания австралийцев, присоединив юго-восточную часть Новой Гвинеи. Было условлено, что новое владение будет подчинено вице-губернатору, а его расходы будут оплачиваться Квинслендом, Новым Уэльсом и Викторией (1888). Австралийские штаты приняли в интересах туземцев меры к установлению контроля над наймом туземных рабочих на островах Фиджи и Новой Гвинее.

Те же австралийские колонии помешали Франции присоединить Новые Гебриды. Британское правительство, по видимому, не было склонно воспротивиться намерению Франции (1886). Но австралийцы послали в Лондон депутацию, которая, если верить Чарльзу Дильку, говорила с лордом Сольсбёри в тоне «чисто экзотической откровенности». Один из делегатов будто бы сказал министру, что Австралия не прочь прогнать французов, если понадобится, даже из Новой Каледонии; затем, когда лорд Сольсбёри объяснил медленность переговоров «хаосом», в который ввергли Францию министерские кризисы, другой делегат отвечал: «Вот нам бы здесь нужно немного такого хаоса». В конце концов метрополия сдалась на увещания австралийцев, и Новые Гебриды были объявлены нейтральными под соединенным контролем Англии и Франции. Архипелаги Самоа и Тонга на пути из Новой Зеландии в Америку были объявлены независимыми под гарантией Англии, Соединенных Штатов и Германии (1889 и 1891). Новая Зеландия ходатайствовала о присоединении к ней этих островов.

Объединение с целью обороны. Попытки образовать федерацию. Одним из доводов в пользу присоединения тех или других островов являлась необходимость обеспечить оборону Австралазии. В последние пятнадцать лет этот вопрос занимал большое место в переговорах между колониальными правительствами; он был одной из главных причин, обусловивших попытки федерации[65]. Особенно интересовались колонии морской защитой, которую они, по примеру Англии, считают наиболее важной. В связи с этим вопросом Виктория предложила созвать межколониальную конференцию в 1883 году в Гобаре. Новая Зеландия потом устранилась от переговоров, Южная Австралия участвовала не во всех дальнейших съездах; но с самого же начала отказался прислать делегатов только один Новый Уэльс. Острога Фиджи прислали представителей. На съезде в Гобаре был основан первый общий для всех колоний орган — федеральный совет {Federal council), который должен был выработать меры обороны, но был лишен исполнительной власти. Начиная с 1886 года Federal council собирается почти ежегодно в одном из главных городов Австралии. В то время, когда федеральный совет организовывался, британское правительство поручило нескольким сухопутным и морским офицерам составить план защиты его владений в Тихом океане. Австралазинские и британские проекты были обсуждены в Лондоне представителями колоний и теми министрами, в чью компетенцию входил этот вопрос; результатом этой конференции был Акт об австралийских морских силах (Australian naval force act) 1887 года. По этому соглашению Англия обязывалась усилить свою австралийскую эскадру пятью крейсерами и двумя океанскими миноносцами, которые должны быть ею построены и остаются ее собственностью, но содержатся на счет колоний; за это колонии получают ручательство, что эти суда постоянно будут стоять в их портах. Ассигновка на морские нужды была вотирована всеми парламентами, исключая квинслендский, который губернатору пришлось распустить, чтобы добиться субсидии. После акта 1887 года английские министерства и федеральный совет продолжали сообща работать над морской обороной Австралии. В 1892 и 1893 годах были приняты совместные меры для защиты двух угольных складов, устроенных в Олбани (на юго-западе) и на островах Тёрсдей («Четверга») в Торресовом проливе.

Так состоялось федеральное соглашение относительно обороны Австралии. В 1889 году Новый Уэльс, отказавшийся принять участие в создании федерального согета, предложил гораздо более широкий проект политической федерации, сходной с канадской; этот новый проект был составлен, повидимому, премьером Нового Уэльса — сэром Генри Парксом, который желал закончить свою долгую карьеру президентом Тихоокеанской федерации. По его инициативе в Мельбурне была созвана в 1890 году федеральная конференция, на которую все семь колоний прислали своих представителей. Здесь Парке провел резолюцию, которой одобрялась конференция 1883 года, создавшая федеральный совет, и заявил, что семилетний опыт доказал необходимость более теспого объединения. Однако его проект, предусматривавший образование федерального парламента и федерального министерства, был принят холодно. Один из делегатов Южной Австралии назвал его «выдумкой политиканов». Тем не менее в следующем году состоялся в Мельбурне второй съезд; но выработанный здесь проект конституции не удовлетворил колоний: они не могли столковаться относительно союзного таможенного тарифа, так как Новый Уэльс требовал умеренных пошлин, остальные — высоких. Новая Зеландия совсем устранилась от совещаний, мотивируя это тем, что она расположена слишком далеко. В эпоху экономического кризиса 1892–1894 годов этот проект был, по видимому, забыт. В 1895 году его извлекла из-под спуда конференция первых министров Тасмании и всех австралийских колоний, за исключением Квинсленда; решено было, что парламенты отдельных штатов образуют конвент, который и обсудит план федерации под названием Австралийской республики {Commonwealth). После двухлетних переговоров конвент, в который вошли наконец и. делегаты Квинсленда, закончил в марте 1898 года свою работу в Мельбурне. Конвент предлагал: учредить сенат с равным числом представителей от каждой колонии (как в Соединенных Штатах), избираемый всеобщим голосованием на шесть лет и обновляемый в половинном составе, и палату депутатов, избираемую на три года — всеобщим голосованием и пропорционально числу жителей; далее — упразднить межколониальные таможни, а таможенное дело и военную оборону поручить федеральной власти, представляемой ответственным министерством и генерал-губернатором (назначаемым королевой). До сих пор в демократической Австралии не существовало референдума; теперь его предполагалось ввести для изменений и дополнений к конституции, и в первую очередь ему должен был подвергнуться самый проект конституции. Всенародное голосование состоялось в июне 1898 года в тех четырех колониях, парламенты которых приняли Федеральный билль (Federation Bill). В общем, подано было 320 897 голосов, из них 214 038 за федерацию и 106 859 против.

Несмотря на громадный перевес утвердительных голосов, билль не был принят, так как новоуэльский парламент, по требованию министра Рида, постановил, что он может быть окончательно утвержден лишь в том случае, если за него будет подано (в Новом Южном Уэльсе) 80 000 голосов. Эта мера и сравнительно большое число отрицательных вотумов в Новом Уэльсе были обусловлены вопросом о таможенных тарифах. Таким образом, осуществление этого объединения в федерацию (Commonwealth) было отсрочено из-за частного вопроса.

В 1899 году новый референдум был проведен в пяти колониях. На этот раз проект был окончательно принят. Английский парламент одобрил его 9 июля 1900 года. С 1901 года федерация (Commonwealth) фактически существует. Она охватывает все колонии Австралии и Тасманию.

Министерство Ауэрсперга. Непредвиденная опала Вейста омрачила для немецкой либеральной партии радость ее победы над Гогенвартом. Она показала этой партии, что ей не следует слишком полагаться на свои собственные силы. Поэтому партия поспешила признать сделку, которую ей предложил князь Адольф Ауэрсперг, назначенный главой нового кабинета; условиями этой сделки были строго конституционная внутренняя политика и полная самостоятельность двора в военных вопросах. Председатель совета, младший брат принца Карлоса, был известен своей верностью конституции; его энергия и характерная для отставного кавалериста резкость нравились большинству, пока он обращал их только против оппозиции. Лассер, бывший коллега Шмерлинга, более всех других государственных деятелей Австрии был способен исполнять трудные обязанности министра внутренних дел; министром вероисповеданий и народного просвещения был назначен инициатор отказа от возобновления конкордата Штремайр. Венский университет дал кабинету двух самых выдающихся своих профессоров — Глазера в министры юстиции и Унгера, назначенного министром без портфеля, в качестве «министра печати» и оратора кабинета. Тотчас по сформировании правительство обеспечило себе большинство: для этого, по обыкновению, понадобилось лишь распустить несколько местных сеймов и соответственное число раз произвести новые выборы. Сессия парламента открылась 28 декабря 1871 года, и тронная речь двумя выразительными фразами характеризовала новую политику: «Несмотря на мое твердое намерение сделать, с согласия рейхсрата, все уступки, совместимые с единством государства, до сих пор не удалось восстановить столь желанный внутренний мир. Мое правительство, составленное из людей, избранных среди вас в силу моего доверия, считает первой своей обязанностью упрочить законный конституционный порядок и обеспечить закону безусловное повиновение во всех сферах общественной жизни».

Перввш актом нового министерства была избирательная реформа. Либералы давно ее требовали. Будучи убежденными сторонниками единства австрийской монархии, они не могли примириться с тем, чтобы имперский парламент походил па конгресс делегатов отдельных провинций и чтобы какой-нибудь местный сейм путем отказа от избрания своих депутатов (чешский сейм только что вновь прибег к этому приему после падения Гогенварта) мог урезать национальное представительство и тем лишить его всякого морального престижа. Временный закон (13 марта 1872 г.) уполномочил кабинет замещать путем прямых выборов всякое депутатское место, ставшее вакантным в течение сессии. Политика отказа от участия в выборах стала отныне бесцельной, так как депутаты от немецких округов Чехии заняли свои места в рейхсрате. Окончательный закон, утвержденный 3 апреля 1873 года, не только санкционировал прямые выборы, но и увеличил число депутатских мест с 203 до 353 и перераспределил их. Представительство городов и торговых палат, где главенствовала либеральная партия, было увеличено на шесть процентов, доля сельских общин была уменьшена на два процента, доля крупных землевладельцев — на четыре процента. Неравенство и несправедливости в сфере представительства интересов не были устранены и теперь.

Немецкие либералы не только являлись рьяными приверженцами централизма, они, кроме того, по традиции были антиклерикалами. Отказ от возобновления конкордата, вызывавший необходимость перестройки отношений между церковью и государством, дал им случай применить свои воззрения на практике. Тотчас по открытии парламентской сессии 1874 года Штремайр внес четыре законопроекта: о верховном надзоре государства над духовенством разных исповеданий, о монашеских орденах, о доходах церквей и духовенства и об утверждении религиозных обществ (в пользу старокатоликов)[87]. При том духе, который царил в австрийских придворных кругах, уже самое разрешение поднять эти жгучие вопросы являлось для министерства победой. Ауэрспергу и Штремайру было ясно, что от императора нельзя ожидать большего, чем то, что давали эти законопроекты, и это вскоре подтвердилось на деле. Законы, принятые по соглашению с правительством, получили санкцию, но закон о монашеских орденах не был утвержден императором из-за поправки, направленной против учреждения новых орденов.

Всемирная выставка, от которой ждали больших результатов для промышленного развития Австрии, едва успела открыться, как в Вене (май 1873 г.) разразился ужасающий финансовый кризис. Период бешеной спекуляции завершился грандиозным венским «крахом». В течение месяца банкротства без перерыва следовали одно за другим; все классы общества были ими затронуты; их результаты сказались даже в самых отдаленных провинциях. Министр финансов проявил большую решительность и этим спас государство от еще более страшной катастрофы: он категорически отверг ходатайства спекулянтов, требовавших во имя спасения общества, а на самом деле чтобы спасти самих себя, усиленного выпуска ассигнаций. Последствия этого кризиса долго давали себя чувствовать в Австрии. Он парализовал деятельность Депретиса по реорганизации финансов и еще надолго водворил дефицит в австрийском бюджете[88].

Министерство Ауэрсперга продержалось семь лет; это было главной его заслугой. Длительностью своего существования оно утомило противников и отняло у них надежду на внезапное и коренное преобразование конституции — надежду, для которой до того времени имелись основания. «Резолюционисты» и «декларанты» сделались скромнее, поляки превратились мало-помалу в правительственную партию. В противоположность Лассеру, стремившемуся обходиться с поляками как можно более сурово, Андраши покровительствовал им как заклятым врагам России; а они не преминули воспользоваться этим уроком и учли выгоды, связанные с положением «государственной партии». Постепенно они отказывались от чрезмерных своих притязаний — каждый раз за скромную с виду, но реальную уступку. Как только, несмотря на их противодействие, избирательная реформа была принята, они получили представителя в кабинете. В октябре 1876 года выборы в галицийский сейм дали благодаря административному давлению значительное большинство краковской клерикально-феодальной партии, горячо отстаивавшей политику выгодных сделок с министерством; и, действительно, в последний период существования министерства Ауэрсперга польские голоса, присоединяясь к правительственной группе, неоднократно доставляли ему победу. Чехи оказались менее ловкими: они упорно отказывались выбирать депутатов в рейхсрат, хотя теперь этот отказ уже не имел смысла. Это ослабило их и внесло раскол в их среду: депутаты Моравии в 1874 году под давлением необходимости решились занять свои места в рейхсрате; в Чехии младочехи, склонные последовать этому примеру, натолкнулись на яростное противодействие со стороны старочехов. Последние только в сентябре 1878 года решились снова занять свои места в чешском сейме, и отныне их возвращение в рейхсрат было уже только вопросом времени. Этим крупным успехом монархия была обязана энергии и твердости министерства Ауэрсперга; но эта заслуга была приписана преемнику Ауэрсперга, графу Тааффе. Граф Тааффе извлек из этого успеха все те выгоды, которые можно было получить.

Слияние партий в Венгрии. Министерство Тиссы. Венгерский кабинет, как и партия Деака, не без сопротивления принял преемника Андраши, Лоньяя, начиная с 1867 года бывшего венгерским, а с 1870 года — имперским министром финансов. Его способности как экономиста и администратора были общепризнаны; но о нем ходила молва, что он недостаточно строго разграничивает свои личные дела от государственных[89]. Оппозиция с самого начала подвергла Лоньяя резким нападкам, а правительственное большинство, смущенное репутацией своего вождя, защищало его очень вяло. После восемнадцати месяцев шаткого существования он ввшужден был оставить министерство. Его преемник Слави снова образовал чисто деакистское министерство. Но некоторое число недовольных членов партии примкнуло к Лоньяю и вместе с ним стало фрондировать; оппозиция, ободренная своей победой, резко напала на новый кабинет, вследствие тяжелого финансового положения государства очутившийся лицом к лицу с огромными трудностями. В иные годы дефицит достигал 62 миллионов флоринов, т. е. четвертой части доходов. Кредит для Венгрии был закрыт, и министр финансов стал в конце концов занимать деньги где попало, под ростовщические проценты. Тщетно парламент — факт весьма примечательный в стране, где к налогам относятся с такой неприязнью, — разрешил правительству повысить налоги; платежи по займам, заключенным с 1867 года в целях административной и экономической организации страны, были тягчайшим бременем для бюджета. Финансовое разорение страны грозило повлечь за собой политическое ее закрепощение. Тогда один из вождей умеренной оппозиции, Гици, отказался от своей программы, требовавшей личной унии, и согласился вступить в министерство, чтобы содействовать упорядочению финансов. Но кабинет Битто-Гици, образованный 21 марта 1874 года, просуществовал только год. Гици был полководцем без войска. Подлинное слияние с многочисленной и влиятельной партией, во главе которой стоял Тисса, совершилось в феврале 1875 года. Новая либеральная партия тотчас приобрела большинство в палате депутатов, а именно 235 голосов из 444; оппозиция распадалась на четыре группы. 28 февраля было сформировано министерство; премьером согласился стать барон Венк-гейм, министр a latere (представитель венгерского министерства в Вене). Ввиду предстоявших через несколько месяцев выборов портфель министра внутренних дел взял Тисса. Вместе с ним в кабинет вошли два члена левой; в общем там оказалось шесть деакистов, из которых самым выдающимся был молодой министр финансов Ко ломан Шелль. Несмотря на численный перевес деакистов в министерстве и в парламентском большинстве, руководство венгерской политикой перешло к другим. Сам Деак закончил свою карьеру тем, что санкционировал слияние и вступил в число членов нового либерального клуба; он умер 29 января 1876 года.

Тисса был типичным представителем и вождем того мелкопоместного дворянства, которое является ядром мадьярской национальности, подлинным ферментом политической жизни и наиболее влиятельным классом общества. В 1861 году оно образовало партию «резолюционистов»[90], и все время после 1867 года, пока оно упорно пребывало в принципиальной оппозиции, дуализм оставался неустойчивым вопреки видимости. Поддерживая режим соглашения, мелкопоместное дворянство тем самым санкционировало его для Венгрии, сделало его «национальным» во всех смыслах этого слова — как во внешней, так и во внутренней политике. В качестве благовидного предлога для отказа от потерявшей всякий смысл оппозиции Тисса выставил необходимость восстановить кредит страны, отказываясь от политических притязаний, он с тем большей настойчивостью старался осуществить притязания экономические; он хотел отнять у Австрии преобладание, которое она сохраняла в этой области, извлечь из дуализма все те материальные выгоды, какие тот мог принести, обеспечить Венгрии ресурсы и престиж полноправного и влиятельного государства. Во внутренней политике Тисса, с целью лишить крайнюю оппозицию самого действенного ее оружия и польстить национальному самолюбию своего собственного класса, вступил на путь открытой и строго последовательной мадьяризации. Больше всего пострадали от этой политики «саксы» Трансильвании и сербское население Баната. Все государственные учреждения и связанные с государством общественные организации были вынуждены оказывать содействие министру, организовывать курсы венгерского языка и увольнять тех служащих, по большей части немцев, которые недостаточно быстро усваивали венгерский язык. Эти меры были не новы, но теперь их применяли с небывалой придирчивостью и суровостью.

Министры, всецело занятые возобновлением соглашения и восточными делами, удосужились, однако, произвести несколько неотложных реформ. Шел ль упорядочил бюджет, добился от парламента установления новых налогов и сократил дефицит больше чем наполовину; он подготовил конверсию нескольких венгерских займов; это мероприятие должно было обеспечить стране более надежную, более достойную ее и более выгодную форму кредита. Внутри страны Тисса руководил выборами, состоявшимися в июле 1876 года; они привели в палату 350 сторонников министерства, тогда как оппозиция разных оттенков насчитывала всего лишь около 100 членов; в результате этих выборов Тисса официально занял пост председателя совета министров. Несмотря на противодействие крайней правой и крайней левой, он провел частичную реформу управления комитатами. В Хорватии при бане Мазураниче, придерживавшемся умеренной политики, возбужденные страсти улеглись; соглашение, в которое были внесены кое-какие мелкие поправки, применялось без всяких трений; депутаты Загребского сейма входили в Пеште в состав министерского большинства. Целесообразность слияния была доказана на деле; король, неохотно согласившийся призвать Тиссу в министерство, примирился, видимо, с кабинетом, заслуги которого особенно выделялись рядом с бессилием цислейтанского министерства.

Дуализм с 1871 по 1878 год. Первое возобновление соглашения. Занятие Боснии и Герцеговины. Торжество Андрапш над Гогенвартом знаменовало решающую победу политического дуализма. В последующий период борьба происходит главным образом на экономической почве. Дуалистическая система была связана с целым рядом вопросов экономического порядка, разрешение которых являлось делом гораздо более трудным, нежели разрешение вопросов политических. Между тем в 1867 году их оставили почти без внимания. Корона, которую одну представляли австрийские министры, не интересовалась ничем, кроме дипломатии и войска; венгры, разумеется, давали не больше, чем от них требовали, и считали сохранение возможно полной экономической независимости полезным противовесом на тот случай, если бы двор вызвал недобросовестность в применении дуализма. Поэтому экономические соглашения были заключены только на десять лет, а вопрос о банке, несмотря на его первостепенную важность, «забыт». Вскоре обнаружилось, что, с истечением десятилетнего срока экономических соглашений, политический договор, формально непрерывный, утрачивал всякое реальное значение.

Первым стал на очередь вопрос о банке. Австрия и Венгрия уже целый ряд лет пробавлялись обесцененными бумажными деньгами. Австрия была главным банкиром Венгрии, главным скупщиком продуктов ее сельского хозяйства и главным ее поставщиком промышленных изделий. Установив таможенную и торговую унию, соглашение тем самым упрочило эти давнишние связи и прибавило к ним новые, вытекавшие для обоих государств из общности расходов и долгов. Поэтому, до возобновления платежей звонкой монетой необходимо было сохранять единство денежной системы и кредита, — в противном случае величайшие экономические потрясения были неизбежны. Это единство было обеспечено Австрийским национальным банком, получившим в 1862 году привилегию по 1877 год; но Венгрия, категорически отрицавшая обязательность для нее постановлений рейхсрата, возглавленного Шмерлингом, только терпела этот банк. Венгрия не могла серьезно думать о том, чтобы обойтись без него; но, пользуясь юридической погрешностью, допущенной при создании банка, она могла добиться материальных уступок. Лоньяй вступил в переговоры с дирекцией; он добился в ноябре 1872 года увеличения вложений банка в Венгрии и открытия переговоров между обоими государствами, а также и между ними и правлением банка, в целях изменения устава банка на основе дуализма и сохранения единства денежкой системы.

Таможенные тарифы и косвенные налоги, ставшие на основании соглашения общими для обоих государств, тоже дали повод к разногласиям. Оба правительства, одинаково озабоченные изысканием новых источников доходов, рассчитывали найти их этим путем; но их интересы были прямо противоположны, так как Австрия — страна промышленная, а Венгрия — земледельческая. Венгрия отстаивала свое дело с большим упорством; она в меньшей степени находилась под влиянием двора, яснее представляла себе и свою цель и средства к ее достижению; в результате она одержала верх. В 1878 году соглашение было возобновлено, после того как оно дважды было продлено на известный срок и дважды произошел министерский кризис. С экономической точки зрения новое соглашение дало Венгрии кое-какие преимущества, правда небольшие: банк получил дуалистическое, но не вполне паритетное устройство, некоторые таможенные вопросы были решены в пользу Венгрии. Политическая победа венгров была более значительна: им одним были сделаны положительные уступки, и добились они их собственными силами благодаря своей тактике, благодаря неизменному согласию между министерством и парламентским большинством. Венгрия выступала как единое целое, в Австрии царил раскол.

В отношении восточных дел Австрия и Венгрия в этот период представляли такую же картину. Поскольку внешней политикой монархии руководил венгр, восточные дела, естественно, стояли на первом плане. Все внимание Андраши с того момента, как он занял место Вейста, было обращено на восток. Его западная политика — дружба с Пруссией, «союз трех императоров», сближение с Италией — была внушена единственно стремлением обеспечить себя от нападения с тыла. На Балканах он продолжал политику Бейста, оспаривая у России симпатии вассальных княжеств Турции. Почет, с которым правители этих княжеств были приняты на Венской выставке 1873 года, оскорбил их властелина — султана; последний тщетно протестовал против непосредственного заключения торговых договоров между империей и его вассалами. При дуалистическом строе разделение власти между несколькими равноправными, а не подчиненными друг другу органами, каковы австрийский парламент, венгерский парламент и делегации, австрийское министерство, венгерское министерство и общее министерство, влечет за собой медлительность действий, ослабляет ответственность и идет на пользу той единственной власти, которая несложна, едина, всюду тождественна и всюду сильна — власти монарха. Искусно направляя делегации против парламентов, пользуясь влиянием Тиссы на венгерскую палату, воздействуя на австрийских пэров призывом выполнить желание императора, Андраши сумел без государственного переворота, вопреки воле немцев и мадьяр, провести оккупацию Боснии и Герцеговины. Вместо «одного батальона» оккупация эта потребовала целой армии; вместо того чтобы быть мирной, она оказалась кровопролитной. Свыше ста миллионов флоринов было затрачено на то, чтобы от имени и как бы по милости Турции занять эти провинции.

Расхождение между обещаниями Андраши и результатами его политики способствовало падению его министерства (август 1879 г.). Он осуществил два предприятия, оказавшие решающее влияние на судьбы монархии: первым из них было занятие Боснии и Герцеговины, противопоставившее Австро-Венгрию России и тем самым надолго определившее восточную политику первой; вторым — заключение австро-германского союза, подписанного в октябре 1879 года Гаймерле, но в действительности бывшего делом рук Андраши; этот союз в течение многих лет являлся осью австро-венгерской политики.

Оккупацию Боснии и Герцеговины сделали возможной двое венгров — Андраши и Тисса: один — руководя дипломатией монархии, другой — отдав все свое влияние на службу политике короны, рискуя всей своей популярностью ради ее успеха. Как ни был враждебен этой политике венгерский парламент, однако, когда оккупация стала совершившимся фактом, он признал ее, отказался от всех соображений, не имевших отношения к возможным ее последствиям, и остался, несмотря ни на что, верным правительству, содействовавшему тому, чтобы его обманули. В австрийском парламенте произошел раскол, и в то самое время, когда имперские войска сражались в Боснии, парламент вотировал адрес, казалось, осуждавший их. «Немцы смотрели на свое отношение к кабинету, упрочить который было для них, однако, делом насущной необходимости, так, как если бы они вели с ним гражданскую тяжбу. Политическая точка зрения совершенно стушевывалась для них перед правовой, и доказать свою правоту казалось им более важным, нежели обеспечить дальнейшее существование кабинета». Результатом было установление в 1879 году новой системы, естественным образом еще усилившей преобладание Венгрии в дуализме.

Борьба за пересмотр конституции (1864–1874). Культур-кампф. За спокойным периодом введения в действие союзной конституции, продолжавшимся с 1848 по 1856 год, последовал более бурный период, с 1856 по 1864 год, во время которого Швейцария была вовлечена в международные осложнения. С установлением внешнего мира швейцарский народ отдался делу внутренней реформы, которое заполнило собой третий период, с 1864 по 1874 год, и привело к новой конституции. Конституция 1848 года не представляла собой ничего законченного; она допускала возможность пересмотра, причем всегда, независимо от того, будет ли он частичным или общим, этот пересмотр подлежал всенародному голосованию, и вполне естественно, что в стране, где политические голосования происходят часто, народные требования рано или поздно заявляют о себе и приводят к известным результатам. Новаторы испытывают реформы в кантонах, — на ограниченном, но ценном для политических опытов поле, — а потом уже они стараются применить эти реформы в крупном масштабе, во всем союзе. В этом деле поборникам новшеств помогают руководимые ими патриотические общества Гельвеция и Грютли, которые ведут деятельную пропаганду по кантонам. Таким образом, начиная с 1848 года, новые идеи прокладывают себе путь, обнаруживается стремление к постоянно возрастающей централизации власти, ко. все более и более полному применению демократических учреждений, наконец, к проведению «государственного социализма» или огосударствления тех или иных отраслей экономической деятельности.

Эти стремления сказываются уже в 1865 году, когда делается попытка частичного пересмотра конституции. Пересмотр был отвергнут 14 января 1866 года, за исключением статей, разрешающих евреям свободу поселения, в силу подписанного с Францией в 1864 году торгового договора,

Приходится констатировать, что кантоны проявляют гораздо больше смелости. В некоторых из них путем пересмотра в местные конституции вводятся три новых принципа: референдум, или апелляция к народу, согласно которому большинство граждан может одобрить или отвергнуть законы, принятые законодательными большими советами кантонов; народная инициатива, позволяющая группе избирателей, если последняя достаточно многочисленна, предложить издание того или иного закона или частичный пересмотр конституции; наконец, непосредственное избрание исполнительной власти уже не одним представительным собранием, а всем народом.

Одновременно с этим и социализм, появившийся в Швейцарии в середине века и постепенно проникший в кантональные и союзные собрания, как и всюду, формулирует свои требования, хотя его сторонники в Швейцарии и отказываются следовать лозунгам иностранных проповедников социализма и подчиняться влиянию Международной ассоциации рабочих. Акционерные компании, владеющие крупнейшими предприятиями, обслуживающими важнейшие отрасли народного хозяйства, подверглись ожесточенным нападкам. Для борьбы с банковским капиталом, в ожидании учреждения правительственного союзного банка, были созданы кантональные банки; некоторые из них влачили жалкое существование. Подобного же рода опыты и с такими же неудачными результатами сделаны были по части железных дорог. Социалисты возмущались, что это дело предоставлено частной инициативе. Первые компании, вначале находившиеся в стесненном положении, а потом неизменно процветавшие, возбуждали зависть; но очень скоро соперничавшие с ними железнодорожные линии, построенные городами, потерпели неудачу. Как бы то ни было, в 1872 году член союзного совета Дубе провел закон о железных дорогах. Государство заинтересовалось крупными железнодорожными предприятиями и приняло участие в них. Постройка Сен-Готардской линии с ее грандиозным туннелем, спроектированная в Люцерне, изученная особыми комитетами, вызвана была успешным проложением путей через Мон-Сенис и Бреннер. С 1869 по 1871 год между Германией, Италией и Швейцарией были заключены необходимые для постройки Сен-Готардской дороги соглашения, и началась работа по осуществлению этого грандиозного предприятия.

Швейцария сознает, что, для того чтобы быть на равной ноге с окружающими ее великими державами, она должна провести возможно полную централизацию. В 1870 году союзный совет уже выработал проект пересмотра конституции.

Франко-прусская война помешала заняться рассмотрением этого проекта, и вопрос был поднят двумя годами позднее. Два важных события выявили необходимость политической реформы. Во-первых, война 1870–1871 годов, убедившая народ в том, что ему следует усилить свое единство и свою армию для охранения нейтралитета в случае, если у самых ворот страны вспыхнет новый конфликт. Во-вторых, декрет о непогрешимости папы, обнародованный в июле 1870 года и пробудивший в Швейцарии, как и в других местах, старинные притязания духовной власти в ущерб светской. Разразился культур-кампф. Государственные деятели Швейцарии, Августин Келлер и Вижье в кантонах, где господствовал немецкий язык, а в Женеве — кантональный советник Картре, новый вождь радикалов, сыграли выдающуюся роль в этой распре, причем их противниками были базельский епископ Лаша в Золотурне и епископ Мермильо в Женеве. Положение викарного епископа, которое Мермильо занимал в городе Кальвина, противоречило договорам и заставляло опасаться распадения единой лозанно-женевской епархии, кафедра которой находилась во Фрейбурге. Либеральное католическое движение, так называемое старокатоличество[101], особенно сильно проявилось в Женеве под влиянием отца Гиацинта Луазона. Для сопротивления ультрамонтанским притязаниям и для ограждения себя от опасностей, могущих угрожать со стороны других государств, швейцарский народ решил изменить свою конституцию в смысле объединения преподавания, объединения права, централизации армии.

Единая школа, единое право, единая армия! Таков был лозунг сторонников пересмотра. Первый проект унитарной конституции, принятый обеими палатами 5 марта 1872 года, показался, однако, всей стране чересчур радикальным, когда он был поставлен на всенародное голосование. Проект был отвергнут 12 мая 1872 года большинством 260 859 голосов против 255 606 и 13 кантонов против 9. Поражение не было значительным, и союзному совету предложено было представить более умеренный проект, который и был принят два года спустя.

Все более и более энергичная борьба против ультрамонтанского духовенства ускорила движение в пользу пересмотра. С целью пропаганды централистических идей в 1873 году, ознаменовавшемся смещением епископа Лаша и изгнанием епископа Мермильо, был устроен ряд собраний. Приняты были новые законы о церковном устройстве; было постановлено, что священники будут избираться прихожанами, и даже избран был национальный швейцарский епископ, независимый от Рима, епископ Герцог. Вначале 1874 года папскому нунцию были возвращены его верительные грамоты, и он навсегда покинул Швейцарию. В результате всех этих событий антиклерикальные романцы (т. е. население французских и итальянских кантонов Швейцарии) оказали поддержку немецким централистам. Новая конституция, являющаяся компромиссом между конституцией 1848 года и проектами крайних новаторов, была вотирована 31 января 1874 года обеими палатами союза и принята народом 19 апреля. За нее высказалось 340 199 жителей, против нее 198 013 и 14 кантонов с одним полукантоном против семи с половиной кантонов.

Конституция 1874 года. Успехи демократии и централизации. Про конституцию 1874 года было сказано, что это — конституция 1848 года, но усовершенствованная (Гавар). Она является воспроизведением прежней, но с изменениями, благодаря которым она, обеспечивая успех более централизованной администрации, более непосредственной демократии, более выраженного государственного социализма, в большей степени отвечала новым запросам. Организация союзных властей была оставлена та же, но их компетенция расширена. Единство еще только намечается, прежде всего — единство армии; единство права обещано, и все кантоны прежде всего вынуждены были отменить у себя смертную казнь. Снова провозглашается начало свободы, хотя она и подвержена некоторым ограничениям в отношении религии, а также торговли и промыслов. Открыт путь к унификации преподавания и к установлению всенародного голосования (референдума). Гарантированные союзному правительству средства составлялись из доходов от дорожных сборов, от почтового ведомства, от продажи пороха, из половины дохода, получаемого от нового военного налога, уплачиваемого швейцарцами, не отбывающими действительной службы, наконец, из денежных взносов, уплачиваемых кантонами. Само собой разумеется, что запрещение договоров между отдельными кантонами и военных соглашений с иностранными державами остается в силе. В конституции перечислены также и права, предоставленные кантонам; но в ней больше подчеркиваются права всего народа, индивидуальные права отдельных граждан, право гражданства, право приобретения оседлости, свобода совести.

Основные законы, принятые в результате принципов, провозглашенных в новой конституции, еще не осуществили всех тех требований, сущность которых заключена в девизе 1872 года: единое право, единая армия, единая школа.

Централизация армии, однако, была достигнута посредством новой организации военных сил, бывшей главным образом делом Вельти — члена союзного совета. Военным инструкторам, назначенным центральным правительством, поручено было ввести во всех войсках единообразное обучение и единообразное устройство. Специальные роды оружия — артиллерия, саперы, кавалерия — находятся в исключительном ведении союза; кантоны сохраняют еще за собой привилегию устраивать жандармерию так, как это им угодно, набирать в случае надобности некоторое, весьма ограниченное, количество войска и, наконец, назначать офицеров. Назначение на высшие военные должности находится в руках союзного совета. Благодаря этой реформе Швейцария приобрела внушительную милиционную армию; армия эта проходит обучение в рекрутских школах и на повторительных курсах, проделывает большие маневры, за которыми с интересом следят иностранные офицеры, одним словом — вполне способна по-меряться с постоянной армией. Швейцарская армия насчитывает несколько разрядов: отборное войско, в котором граждане служат от 20 до 32 лет, и ландвер (запас), в котором они состоят с 32 до 44 лет; оба эти разряда установлены были с самого начала. Ландштурм (ополчение), в котором числятся все годные к военной службе швейцарцы, не вошедшие в состав первых двух разрядов, был несколько позднее организован по-военному, с ежегодными смотрами. Ландвер недавно разделен на два призыва, причем первый более связан с отборным войском, а второй предназначается для пополнения ландштурма. В настоящее время существует стремление сократить ландштурм численно с целью улучшить его качество. Швейцария может поставить под ружье около 150 000 человек отборного войска, распределенного на четыре армейских корпуса, около 90 000 человек ландвера первого и второго призывов, наконец, 275000 человек ландштурма, из которых 50 000 вооруженных, т. е. круглым счетом 300 000 комбатантов и 200 000 пионеров и других вспомогательных войск. Значительные кредиты были вотированы на вооружение, обмундирование, продовольствие войск и на сооружение превосходных укреплений: одни сен-готардские укрепления обошлись в 13 миллионов франков. Магазинное ружье Феттерли, введенное в армии во время ее преобразования, заменено было более совершенным, модели 1889 года, на производство которого сразу был ассигнован двадцатимиллиоаный кредит,

Укрепления являются предметом неусыпных забот, и в создании корпуса крепостной стражи, как и корпуса военных инструкторов, можно усмотреть зачатки постоянной армии. Эта реорганизация была встречена сочувственно.

Завершение унитарной системы наталкивается на более сильное сопротивление. Однако объединение права, по видимому, обеспечено, несмотря на разнообразие кантональных законов, а в особенности — на различие народностей, населяющих Швейцарию. Для достижения этой цели необходимо слить воедино романский и германский элементы. В настоящее время в Швейцарии уже действует некоторое количество общих для всего союза законов, в том числе кодекс об обязательствах и закон об ответственности по долгам и о несостоятельности. И, наконец, швейцарский народ уже высказался за установление уголовного и гражданского кодексов, общих для всего союза. В настоящее время союзный совет вырабатывает соответственные законопроекты.

В области воспитания и обучения более резко проявляется партикуляризм как отдельных кантонов, так и самих жителей; поэтому при проведении мер, рассчитанных на то, чтобы доставить торжество централистическим стремлениям, союзные власти наталкиваются на более сильное противодействие. Некоторые кантоны, справедливо гордящиеся превосходной постановкой в них народного образования, отказываются передать это дело в руки центральной власти, которая, разумеется, привела бы все к одному уровню, к выгоде для тех кантонов, где это дело поставлено хуже, и к ущербу для тех, где оно стоит наиболее высоко, и недостаточно стала бы считаться с традициями различных народностей и вероисповеданий. Внесенное в 1882 году предложение создать должность секретаря по учебным делам, соответствующую должности главного начальника по делам народного просвещения (grand maUre de rUniversite) во Франции, потерпело полную неудачу. Школа и поныне еще находится в руках общины.

Несмотря на то, что в смысле объединения еще далеко не все достигнуто, сторонники его имеют полное право утверждать, что они являются подлинными руководителями страны. Компетенция кантональных властей суживается с каждым днем; их большие советы теперь уже законодательствуют лишь в очень узкой области, обнимающей главным образом местные финансы, прямые налоги, общественные работы, суд и полицию, народное просвещение; советы кантонов располагают ограниченной исполнительной властью скорее административного, чем политического характера; первые рискуют обратиться в подобие департаментских генеральных советов (во Франции), вторые — в департаментские управы, назначаемые избирателями соответствующих кантонов; жизнеспособной остается одна только община. Община сохраняет то значение, которое придавали ей в древней Германии, в силу чего в немецкой Швейцарии она считается единственным посредником между гражданином и центральной властью; в результате создается угроза для самого существования кантона, который в общей системе управления страной может показаться бесполезным звеном. Союзный совет является единственным существующим в Швейцарии правительственным органом, достойным этого названия; союзные палаты — единственные сохраняют всю полноту законодательной власти. Отдельные народности, населяющие союз, теперь так же мало могут проявлять в них свое влияние, как и отдельные кантоны. Как в парламентах централизованных государств, так и в Швейцарии теперь имеются только чисто политические партии; их насчитывается четыре: католическая правая, либеральный консервативный центр, радикальная левая и социалистическая крайняя левая; последняя растет с каждым днем не столько за счет правой, сколько за счет радикальной партии: она содействует отнятию у радикальной партии власти, находящейся в ее руках с 1848 года.

Подобно тому как пошел на убыль авторитарный радикализм 1848 года, так и всемогущество союзных палат вскоре подверглось урезке путем вмешательства народа в область законодательства. Непосредственная демократия становится полезным коррективом представительной демократии, впервые появившейся в кантонах около 1830 года, а в союзе — в 1848 году. Впрочем, непосредственную демократию можно проследить уже в ранней истории Швейцарского союза. В исконных кантонах Ури, Обвальде, Нидвальде, Гларусе, в Анненцеле, состоящем из двух полукантонов (Родена Внешнего и Родена Внутреннего), ее органами являются общие собрания граждан (Landsgemeinden), созываемые в определенные сроки для принятия решений, обычно входящих в компетенцию представительного совета или палаты депутатов. В одном или двух других кантонах существовало уже до 1848 года право референдума или обращения к народу для получения его согласия на законы или на распоряжения власти. После 1848 года некоторые из других союзных кантонов начали следовать этому примеру, и принцип этот в конце концов был включен и в союзную конституцию. Законодательный референдум в некоторых кантонах обязателен, в других факультативен; для общесоюзных постановлений он только факультативен. Но если 30 000 швейцарских граждан, полноправность которых надлежащим образом проверена канцелярией, подписали ходатайство о том, чтобы тот или иной законопроект союзных палат подвергнут был в последней инстанции всенародному голосованию, то этот закон вступает в силу лишь в том случае, если он получает большинство голосов граждан, созванных на общие народные собрания. Такова первая форма прямого вмешательства народа в законодательные вопросы.

Но существует и другая его форма: конституционная инициатива, принадлежащая избирателям в вопросах, касающихся отдельных кантонов, а с 5 июля 1891 года — ив делах союза. Достаточно, чтобы 60 000 полноправных швейцарских граждан подписали соответствующую петицию, и проект частичного пересмотра конституции должен быть подвергнут всенародному голосованию. Народ не злоупотребляет своей непосредственной законодательной властью. С 1848 по 1898 год, на протяжении полустолетия, народ созывался 34 раза, причем ему предложено было высказаться в различной форме по поводу 53 проектов союзных законов; из них он принял 20, а отвергнул 33, проявив таким образом меньше пристрастия к новшествам, чем его депутаты, заседающие в союзных палатах.

Что касается самого правительства, то и тут наблюдается склонность избирать его не через посредство представительных собраний, а путем всенародного голосования. Так обычно обстоит дело в кантонах, где кантональные исполнительные советы избираются непосредственно большинством голосов общего собрания граждан. Такого же способа избрания требуют теперь и для выборов союзного совета.

Наконец, последним мероприятием, еще более определенно свидетельствующим об уважении к демократии, является пропорциональное представительство, в силу которого всякая группа граждан, произвольно образовавшаяся, имеет право быть представленной в законодательных органах таким числом депутатов, которое соответствует численному значению этой группы. Пропорциональное представительство уже существует в кантонах Золотурне, Тессине, Невшателе и Женеве, где в силу более или менее одинакового соотношения сил кантональные большие советы представляют собой точное отражение значения отдельных партий. Эта система рано или поздно несомненно будет принята при избрании депутатов в национальный совет. Таким образом представительная демократия, нередко обманчивая, уступит место справедливой системе непосредственной демократии.

Политические и экономические затруднения. Успехи государственного социализма.[102] Конституция 1874 года вызвала в стране избирательную горячку. Союзный суд, сделавшийся постоянным, начал действовать 22 декабря 1874 года; его компетенция была значительно расширена, число его членов должно было увеличиться вследствие изменений, внесенных в организацию этого верховного судилища. Что касается союзного совета, избранного в тот же период, то он проявил кипучую деятельность в области законодательства, и эта необычайная активность впоследствии еще усилилась; член союзного совета Рюшонне особенно усердствовал в этом отношении двенадцать лет подряд, с момента своего вступления в совет (1881) и до самой своей смерти. Многие законопроекты были отвергнуты путем референдума, например учреждение должности секретаря по учебным делам. Четыре союзных проекта, отвергнутых в 1884 году, явились четырьмя поражениями для союзной политики; действительно, палаты законодательствовали чересчур ретиво. Зато проекты частичного пересмотра были приняты. Закон, воспрещающий смертную казнь, был изменен в том смысле, что кантоны получили возможность по желанию восстановить ее у себя.

Можно признать, что период с 1874 по 1890 год способствовал упрочению престижа Швейцарии за границей. Впрочем, и в период с 1874 по 1890 год возникали затруднения — главным образом политического характера.

Внутри страны Тессинский кантон все время находился в состоянии брожения. Когда в этом кантоне у власти находилась консервативная партия под председательством члена кантонального совета Респини, радикалы жаловались на произвол правительства и клерикалов, а главным образом — на ограничения избирательного права. Конфликт, возникший в Стабио между консерваторами и радикалами, привел к длительному процессу, закончившемуся оправданием всех, кто был привлечен по этому делу. Затем, союзный совет вмешался мирным путем с целью добиться более справедливого распределения избирательных округов и новой организации церковных епархий. Тессин, в котором в 1883 году было учреждено викарное епископство, в 1888 году был присоединен к швейцарскому епископству Вазель-Лугано. Когда в 1889 году новые выборы снова обеспечили консерваторам большинство, побежденные стали оспаривать эти выборы. 11 сентября 1890 года радикалы восстали в Веллинцоне и Лугано и захватили власть; этот день стоил жизни молодому кантональному советнику Росси. Главе правительства, Респини, в начале восстания заключенному в тюрьму, уже не удалось вернуть себе законную власть. Союзный совет подверг страну военной оккупации, назначив туда комиссаром полковника Кюнцли. Начавшийся в Цюрихе процесс закончился оправданием восставших, и было установлено смешанное правительство по системе пропорционального представительства.

Во внешней политике Швейцарии снова пришлось испытать затруднения из-за права убежища, этого вечного камня преткновения в отношениях Швейцарии с другими державами. После карбонариев и революционеров — французских, итальянских и немецких, — деятельность которых в Швейцарии вызывала протесты Меттерниха, а за ним Луи-Филиппа и Наполеона III, появились новые политические эмигранты в лице нигилистов и анархистов, непрестанно ставивших в затруднительное положение страну, давшую им приют,

Союзный совет, уверенный в поддержке общественного (буржуазного) мнения, начал применять к эмигрантам строгие меры. В 1878 году он закрыл печатавшуюся в Невшателе газету Авангард (L'Avant-Garde) в 1881 году выслал из пределов Швейцарии русского революционера Кропоткина; в 1885 году приступил к изгнанию анархистов; 18 апреля 1888 года по его распоряжению были высланы редакторы газеты Социал-демократ (Sosial-DemoJcrat), печатавшейся в Цюрихе при благосклонном отношении начальника полиции. С другой стороны, 3 мая 1889 года он без всяких колебаний выслал немецкого полицейского Вольгемута по доносу лица, которым последний пользовался в качестве провокатора. В результате всех этих инцидентов стала ощущаться необходимость в создании союзной полиции, и, несмотря на протесты социалистов, была учреждена должность генерального прокурора союза.

К политическим осложнениям присоединились затруднения экономического порядка. Изобилие новых законов, агитация политиканов, требования социалистов порождали некоторую тревогу. Уже в 1878 году констатируется, что армия обходится слишком дорого, что почта и таможни приносят мало дохода. Крах на заграничных биржах роковым образом отзывается в Швейцарии. Железнодорожные компании, даже некоторые города близки к разорению. Пришлось преобразовать эти компании. Союз и кантоны вынуждены были принять на себя в 1879 году тяжелые обязательства, чтобы закончить постройку Сен-Готардской линии. Протекционистское направление в торговой политике угрожало сбыту швейцарских товаров. Германия, первая приступившая к изданию повышенных таможенных тарифов, явилась застрельщицей и в другой области: своей проповедью «государственного социализма» она побудила Швейцарию изучать способы применения его у себя[103].

За время с 1891 по 1900 год социалистической партии удалось осуществить некоторые из своих требований. Влиятельные общества пропагандируют в стране новые учения: общество Грютли, устраивающее профессиональные курсы и располагающее многочисленными кассами взаимопомощи, насчитывает тысячи членов. Лига рабочих и другие общества содействуют этому делу. После Ольтенскогоконгресса (7 апреля 1890 г.)был основан Союз швейцарских рабочих; он добился учреждения бюро с двумя уполномоченными — одним для немецкой Швейцарии, другим — для областей с романским населением.

Меры по охране труда уже были вотированы в силу конституции 1874 года. Закон 1 июля 1875 года установил ответственность акционерных компаний за несчастные случаи, происходящие при эксплуатации железных дорог и пароходов. 23 марта 1877 года этот принцип был распространен и на промышленные предприятия. Законами 25 июня 1881 года и 26 апреля 1887 года установлена была ответственность предпринимателей. Наконец, 21 ноября 1890 года новый закон сделал обязательным страхование наемных служащих от увечий и болезни. Впоследствии палаты издали тройной закон о страховании рабочих на случай болезни, страховании их от увечий и военном страховании; проведение этого закона возложило на союзный бюджет ежегодный расход, исчисленный в 8 миллионов франков.

За этими справедливыми, но дорого стоящими мероприятиями, задача которых — улучшить участь рабочих, последовали другие, имевшие в виду единственно обогащение государства за» счет коммерсантов, капиталистов, акционерных обществ. Начиная с 1891 года чрезвычайно высокий таможенный тариф затруднял торговые сделки, а значительный доход, доставляемый таможнями, настолько возбудил алчность отдельных кантонов, что в 1894 году была поднята оживленная кампания с целью добиться передачи части этого дохода каждому из кантонов союза. Эта кампания, прозванная походом за добычей (Beutesug), при всенародном голосовании потерпела неудачу. Акционерные банки подвергались жестоким нападкам. То обстоятельство, что им было предоставлено эмиссионное право, вызывало все усиливавшееся недовольство, и в 1891 году был принят закон, по которому союз получил исключительное право выпуска бумажных денег. Однако в 1897 году народ отверг проект создания единого государственного банка; но сторонники его учреждения все же занялись разработкой проекта центрального банка, задуманного на более примирительных началах. Еще более ожесточенный характер носит борьба с железнодорожными компаниями, владеющими сетью швейцарских дорог. Закон о выкупе железных дорог союзом, не раз уже выносившийся, в конце концов был принят (20 февраля 1898 г.). Закон об отчетности еще раньше подчинил компании контролю государства.

Осуществив, таким образом, часть своих требований, социалисты стали стремиться провести другие, более обширные. Добиваясь в полном согласии с другими партиями обязательного референдума и избрания союзного совета всенародным голосованием, рабочие сверх того требуют создания обязательных союзов, организации для трудящихся медицинской помощи и снабжения лекарствами, установления ряда государственных монополий, в том числе для продажи табака и зерна, подобно уже введенной монополии производства спирта. В соответствии с этими требованиями, государственная власть приступила к монополизации целого ряда чрезвычайно важных для народного хозяйства предприятий: газовых заводов, электрических станций, трамваев, силовых установок. Кантоны и общины ожесточенно оспаривают друг у друга право собственности на эти предприятия, но возможно, что в один прекрасный день союз водворит общее согласие тем, что присвоит это право себе.

По мере осуществления всех этих мероприятий — выкупа железных дорог, замены частных предприятий государственными — возрастает и задолженность союза. Швейцарские города в общей сложности обременены долгами на сумму в 300 миллионов франков, долги кантонов составляют такую же сумму; долг союза равняется почти миллиарду. Для покрытия расходов, вызываемых новыми законами, власти рассчитывают прежде всего на рост таможенных доходов, а затем в последней инстанции — на повышение налогового бремени. Вслед за пропорциональным налогом мало-помалу всюду устанавливается прогрессивный налог, и возможны случаи, когда в каком-нибудь кантоне казна взимает с частного лица около трети его доходов.

В свою очередь, и анархисты становятся смелее в своем безрассудном и преступном деле. В мае 1898 года среди многочисленных в Швейцарии итальянских рабочих возникли волнения, вызванные волнениями в Милане. В июле большая стачка принудила женевское правительство поставить свои войска под ружье, а в сентябре того же года было совершено убийство австрийской императрицы, павшей от руки итальянца.

Положение Швейцарии в конце века. Международная роль Швейцарии. Переживаемый Швейцарией период политических и социальных преобразований мог бы внушить вопрос: что угрожает стране — внутренние волнения или потрясения извне? Традиции страны, кантональное начало, либеральные идеи, по видимому, сильно подались под натиску социалистической демократии. Устанавливаются государственные монополии. Чрезмерная регламентация, излишний бюрократизм, развитие милитаризма вызывают недовольство народа.

Создается впечатление, что нацию тянут в противоположные стороны. Интересы протекционизма оказываются в конфликте с свободой торговли, старые консервативные кантоны— с социалистическими городами, партикуляристы — с централизаторами, дух романской народности — с духом германской, бургунды — с аллеманами.

Нельзя, однако, не констатировать того успокоительного факта, что все эти многообразные элементы в Швейцарии скорее взаимно уравновешиваются, чем борются друг с другом, потому что над интересами и распрями партий царит пламенная любовь к родине, осмысленная здравым рассудком и шестдвековым опытом республиканского правления. Исторические традиции древнего союза, основанного в 1291 году, все еще живы. Само строение территории, конфигурация ее долин, разделенных неприступными горами, одинаково хорошо разграничивают страну как в политическом, так и в географическом отношении. Необходимость союзной системы в управлении напрашивается сама собой. Горы придают Швейцарии и ее своеобразный характер и ее этнологическое единство. Швейцарский союз — страна альпийская но преимуществу. Жители страны, средняя высота которой составляет 1300 метров и одна двадцатая населения которой живет на уровне свыше тысячи метров, поневоле ведут образ жизни, отличный от остальной Европы. Швейцария — Черногория в большем масштабе. Как в других местах море, так здесь горы охраняют национальную независимость, а в довершение — союз имеет в своих горах не только прочную базу для вооруженной обороны, но и единственное в своем роде богатство благодаря развитию двигательных сил, источником которых являются могучие альпийские водные потоки. Швейцарский народ достоин своего места в. мире, потому что он повинуется нравственному закону труда; он являет отрадную картину неустанной деятельности; среди населения, увеличившегося за столетие с двух миллионов до трех с лишним, почти, нет праздных людей. Земледелие требует здесь особенно много труда из-за гор, где нет достаточно пригодной для обработки земли, где жизнь сурова, где происходят частые обвалы. Центральное правительство по мере сил борется с опасными лавинами посредством рационального лесонасаждения. Несмотря на каменистость альпийских местностей, половина страны занята обработанными полями; 19 процентов — лесами, особенно многочисленными в Граубюндене; процент — виноградниками, этим источником богатства для кантонов Тессин, Невшатель, Ваадт и Валлис.

Промышленность Швейцарии замечательна в другом отношении: она делает гигантские успехи благодаря гидроцентралям, общая мощность которых превышает 500 000 лошадиных сил. Гидравлическая энергия использована главным образом в области Юры и на Швейцарском плоскогорье. Женева, где применение силы воды впервые было введено городским президентом Турретини, была, пожалуй, тем местом в мире, где лучше всего можно изучить эксплуатацию и значение белого угля. Две первых национальных швейцарских выставки — Цюрихская в 1883 году и Женевская в 1896 году. — наглядно показали промышленное развитие страны, прогрессирующее с каждым днем. Швейцария сумела также сохранить и более старые отрасли промышленности. Вдоль Юры, от Женевы до Базеля, процветает по прежнему производство часов; ежегодно выпускается 5 миллионов штук часов. Выделка хлопчатобумажных тканей продолжает составлять богатство кантонов Цюриха, Гларуса, Сен-Галлена, Аппенцеля, Тургау, Ааргау и Цуга. Кантоны Сен-Галлен и Аппенцель славятся, кроме того, производством вышивок. Шелкоткацкая и железоделательная промышленность сосредоточены по преимуществу в Цюрихе. Гостиничный промысел непрерывно развивается в стране, обладающей чудесно расположенными местами, посещаемыми туристами и зимой и летом. Наконец, блестящее будущее ожидает электропромышленность, развивающуюся в Швейцарии с поразительной быстротой. Однако, хотя Швейцария в конце XIX века ежегодно вывозила на 700 миллионов франков, ей приходится в силу необходимости ввозить на миллиард франков сырья, скота, вина и фабрикатов.

Страна стала достаточно богатой для того, чтобы содержать прекрасные торговые пути и железные дороги, необходимые для международных сообщений. Главной артерией сообщений является Сен-Готардская линия, связывающая север Европы с югом. После изучения многочисленных проектов, составленных в середине XIX века, женевский предприниматель Луи Фавр в августе 1872 года приступил к сооружению главного туннеля в массиве Альпийских гор; туннель этот стоил огромных денег. После подписания в 1877 году международного соглашения вотированы были в 1879 году новые кредиты; руководителю предприятия, умершему в разгаре работ Щ в 1879 году, не суждено было присутствовать при его завершении. Лишь 1 ноября 1881 года прошел через Сен-Готард первый поезд. Сооружение Симплонского туннеля, необходимость которого давно уже отстаивал бывший президент союза Черезоле, наконец было начато, и успех этого дела одинаково интересовал Швейцарию и Европу, а в частности — Италию, которая участвовала в расходах по этому грандиозному предприятию[104].

Внутренняя торговля уже была облегчена конституцией 1848 года, упразднившей все внутренние междукантонные сборы, за исключением некоторых городских октруа, вроде налога на потребление швейцарских вин (Ohmgeld). Все эти сборы были отменены. Что касается внешней торговли, то первый тариф издан был в 1849 году. Вследствие заключения с 1862 по 1869 год торговых договоров с соседними державами, в частности в 1864 году с Францией, дела в Швейцарии вступили в полосу процветания, и швейцарские товары находили обширный сбыт. Но после франко-прусской войны и Франкфуртского мира страна пострадала от все усиливавшихся ограничений свободной торговли. При заключении новых торговых договоров Швейцария оказалась вынужденной устанавливать все более и более покровительственные тарифы, которые были еще повышены в 1891 году под давлением фискальных соображений. Срок действия франко-швейцарского договора 1882 года истекал в 1892 году, за исключением соглашения, касавшегося пограничной полосы и остававшегося в силе до 1911 года. Так как проект торгового соглашения был отвергнут Францией в 1892 году, то последующие годы прошли под знаком тарифной войны, закончившейся в 1895 году худым «хромым миром». Тем. не менее Швейцария сохраняет привилегии нейтральной зоны.

Умственная жизнь Швейцарии не оставляет желать лучшего. Воспитание как физическое, так и духовное всегда являлось в этой стране предметом особых забот; гимнастические и стрелковые общества, клубы альпинистов, общества, преследующие общеполезные цели, студенческие общества — среди них на первом месте Цофингенское, — являются центрами практического жизненного воспитания. Частная инициатива создала многочисленные рассадники культуры: общества естественнонаучные, исторические, художественные, публичные читальни. Периодическая печать, насчитывающая 500 органов, ставит себе целью не только изучение политических и социальных вопросов, но и литературное развитие народа. В стране таких педагогов, как г-жа Неккер де Сос-сюр, Песталоцци, Фалленберг, Жирар, Навиль, обучение на всех ступенях дает прекрасные результаты. Наиболее культурные кантоны считают за честь содержать дорого стоящие высшие школы — сельскохозяйственные, торговые, промышленные, художественные, литературные и естественнонаучные. Рядом со старым Базельским университетом, пользовавшимся известностью в средние века, возникли в новое время высшие школы, успешно соперничающие с ним: в Берне и Цюрихе, в немецкой Швейцарии, с союзным политехникумом, и в других частях страны— в Женеве, Лозанне, Фрейбурге и Невшателе. Невшательская высшая школа носит название академии; остальные уже являются университетами; в большинстве они состоят из пяти факультетов. Эти очаги культуры озаряют страну и привлекают множество иностранцев.

В области физики и естествознания среди швейцарцев во второй половине века выдвинулись ученые, приобретшие европейскую славу. В этом отношении Женева все время стояла на первом месте. Среди швейцарских ученых наиболее известны: математик Штурм, астроном Плантамур; натуралисты Ф.-Ж. Пикте, отец и сын де Кандолль, Клапаред, Фогт, Фоль, Фавр, Чуди, Агассис, Дезор, Геер, Мериан, ТЛтудер; физики Огюст де ла Рив и Колландон. Медики

Кохер, Дюфур, Реверден, профессор Рауль Пикте — достойно поддерживают своей научной деятельностью доброе имя своей родины. — В области гуманитарных наук и художественной литературы мы назовем: историков церкви Гесса, Шульт-гёсса, Швейцера, Вине, Селлерье, Бувье и Моно, приобретших известность в середине столетия; филологов Адольфа Пикте, Виттенбаха и Гаспара д'Орелли; после них профессор Фердинанд де Соссюр продолжает содействовать успехам языкознания. Эрнест Навиль является в настоящее время самым известным из философов Швейцарии, среди которых были Вонште|тен, Прево, Секретан. В области права и политической экономии в Женеве создали школу Росси, Белло, Дюмон, Одье; в немецкой Швейцарии выдающимися представителями этих наук были Гонценбах и Влюнчли. В истории и археологии преемниками Сисмонди и Иоганна фон Мюллера являлись Моннар, Вюльемен, Готтингер, Вурк-гардт, Мер ль д'Обинье, Целльвегер, Висе, Сегессер, Рилье, Пикте де Сержи, Даге, Дендликер, Гильти, Либенау, Фази, Дюбуа-Мелли, Ф. Келлер, Мейер фон Кнонауи много других, среди которв1Х особенно известен египтолог Эдуард Навиль, профессор Женевского университета. Художественная литература Швейцарии насчитывала и насчитывает много славных имен. Самые выдающиеся из этих писателей — Тёп-фер, Цшокке, Иеремия Готгельф (Бипиус), Готфрид Келлер, Конрад-Фердинанд Мейер, братья Оливье, Марк Монье, Рамбер, Амиэль, Виктор Шербюлье, Эдуард Род. В области искусства работали музыканты Нидермейер и Бови-Лисберг, скульпторы Прадье, Шапоньер, Вела, Марчелло (д'Аффри, герцогиня Колонна), гравер Бови, живописцы Диде, Калам, Бодмер, Люгардон, Горнунг, Жирарде, Леопольд Робер, Бен-жамен Вотье, Глейр, Анкер, Бёклин, Эмбер, ван Мюйден, Жирон, Ходлер. Наряду с кантональными музеями, где собраны произведения этих художников, основан музей в Цюрихе, являющемся, в сущности, столицей немецкой Швейцарии, подобно тому как Женева — столица Швейцарии французской.

Деятельность швейцарцев плодотворна и для развития всего цивилизованного мира; государственное право Швейцарии привлекает к этой стране внимание Европы; ее учреждения самобытны и жизнеспособны. Их союзный совет является одновременно исполнительным и руководящим органом, который не может быть свергнут голосованием палат и члены которого обыкновенно переизбираются много раз, за исключением случаев, когда они по чисто личным мотивам выходят в отставку. Их союзное собрание, состоящее из двух представительных советов, не может быть распущено, но его законодательная власть ограничена референдумом и правом законодательной инициативы самого народа. Рядом» с этими советами союзный суд, огражденный от всякого давления извне, воплощает верховную справедливость, в то время как на низах кантональные власти, лишенные принадлежавшего им ранее суверенитета и перестраиваемые по системе, все более и более приближающей их к единообразию, еще пользуются, однако, автономией в деле управления кантонами. Право сношений с иностранными державами принадлежит исключительно союзному правительству последнее располагает солидной милиционной армией. Хотя культуркампф прекратился, папская нунциатура в Швейцарии не была восстановлена, что, однако, не нанесло никакого ущерба епархиальной реорганизации страны, насчитывающей ныне пять епископств: сионское, куарское, сен-галленское, золотурнское (Базель — Лугано), фрейбургское (Лозанна — Женева). Дипломатические сношения со. всеми остальными державами носят вполне нормальный характер. Союз представлен у этих держав шестью или семью посольствами и большим количеством консульств. Он связан с Европой многочисленными общими и специальными договорами.

Наконец Швейцария выполняет важную международную роль: постепенно она становится местопребыванием ряда учреждений и обществ, играющих весьма важную роль в жизни цивилизованного человечества. По призыву женевского гражданина Анри Дюнана создан был в 1863 году в Женеве международный комитет помощи раненым, первым председателем которого был генерал Дюфур. Был устроен ряд конгрессов, и уполномоченные различных государств подписали в 1864 году так называемую Женевскую конвенцию; последняя вызвала почти во всех странах мира учреждение обществ Красного креста, столь благодетельных для человечества во время войны. Противники войн издавна помышляли о способах и средствах уничтожить это зло. Уже в 1830 году граф Селлон основал в Женеве первое общество мира; в 1867 году там же собрался конгресс мира и свободы. 1 декабря 1891 года Берн сделался местопребыванием международного бюро мира, а в 1892 году здесь же обосновалось бюро международных мирных конференций. Эти учреждения, во всяком случае, имели ту заслугу, что горячо отстаивали перед великими державами разрешение конфликтов посредством третейского суда. Этим именно путем в 1872 году в Женеве мирно был разрешен конфликт, возникший между Англией и Соединенными Штатами по поводу грабежей, совершенных кораблями, зафрахтованными в Англии за счет южных штатов (дело «Алабамы»).

Географическое положение и нейтралитет Швейцарии способствуют тому, что она становится местопребыванием международных учреждений. Здесь находятся бюро пяти союзов, охватывающих весь мир. После того, как было заключено соглашение о международном телеграфном союзе, подписанное в 1865 году в Париже, в Берне было учреждено международное бюро телеграфной «связи. В 1874 году в Берне был основан всемирный почтовый союз, а в следующем году там же было создано международное бюро этого союза. В столице Швейцарии находится и центральное управление международного транспорта; с 1893 года во главе его стоит Нума Дроз, бывший президент союза; оно было основано в результате соглашения о международных перевозках товаров по железным дорогам. Это соглашение было заключено в Берне в 1890 году. Международное бюро промышленной собственности, или фабричных знаков, учреждено там же в 1885 году; вслед за тем было создано бюро интеллектуальной собственности, или авторских прав (1888).

Все это свидетельствует о том, что Швейцария обязана своей безопасностью не только географическому своему положению, своему политическому строю, патриотизму своих жителей, но и доверию, внушаемому ею Европе, и тем услугам, которые она оказывает делу человечества[105].

С 1870 года большинство в палатах (за исключением периода с 1888 по 1891 год) и министерство почти всегда принадлежали к либеральной партии, сохранившей власть до общих законодательных выборов 1901 года[114].

Политические партии. Либералы являются депутатами торговых городов; они делятся на умеренных и прогрессистов. Во Фрисландии образовалась радикальная партия, но она почти не имеет представителей в парламенте, избираемом голосованием на основе ценза. Противники либеральной коалиции составляют две партии: во-первых, консерваторов-протестантов, принявших общее название антиреволюционеров, во-вторых, католиков. Антиреволюционеры обвиняют либерализм в том, что он — «языческое мировоззрение, отвращающее умы от христианства и вводящее в законы революционные принципы». Они опираются на крестьян-кальвинистов. Одни из них — крайне консервативные аристократы (фракция Саворнина-Ломана), другие согласны на расширение избирательного права (фракция доктора Кюйпера). Одна только католическая партия, опиравшаяся на Брабант и Лимбург, прочно организована и сохранила свое единство. Существует еще с недавнего времени левая, довольно похожая на христианско-демократическую партию в Бельгии, под руководством доктора Шепмана. Католики были некогда союзниками либералов; но они подчинились инструкциям Энциклики и Силлабуса, вступили в открытую борьбу с гражданским обществом и в союзе с антиреволюционерами образовали коалицию, направленную главным образом против светской школы. Несколько пасторов недавно протестовали против соглашения кальвинистов с папистами. Они попытались возобновить движение против Рима, аналогичное движению 1863 года, и воскресить старую историческую христианскую партию, одновременно враждебную и либерализму и католицизму. Центром этой новой исторической христианской партии является Утрехт. Столь различные и разъединенные партии дают и мало устойчивые министерства. С 1871 по 1888 год либералы имеют большинство, министерства находятся в руках их главарей или распределяются между ними и консерваторами. С 1888 по 1891 год большинство, а вместе с тем и власть, переходит к коалиции антиреволюционеров и католиков (министерство барона Макея). В это время избирательная реформа становится важнейшим вопросом. Клерикальная коалиция не соглашается провести ее. Тогда эту коалицию на выборах 1891 года свергают либералы, и один из членов нового кабинета, Так ван Портфлит, предлагает реформу, приближающуюся к всеобщему избирательному праву; это предложение порождает раздоры во всех партиях без исключения и приводит к образованию двух враждебных друг другу коалиций — такишов и антитакистов. Такисты терпят поражение на выборах 1894 года, которые дают большинство умеренным. После выборов 1897 года власть перешла в руки кабинета, составленного из представителей всех оттенков либерализма, с Пирсоном во главе. В 1898 году партии представлены были во второй палате следующим образом: 47 либералов, по большей части прогрессистов, 5 радикалов, 1 член партии «исторических христиан», 22 антиреволюционера, 22 католика. Две последние партии всегда действовали сообща. Они приобрели большинство в трех провинциях из одиннадцати. Им достаточно было бы привлечь на свою сторону еще одну провинцию, чтобы получить перевес в первой палате, члены которой избираются провинциальными собраниями.

Социализм в Голландии. Голландская вторая палата насчитывала в 1897 году трех депутатов-социалистов. Возникновение Голландской социалистической партии относится ко времени деятельности Первого Интернационала (1864–1872). Она развивалась медленно и вербовала большинство своих сторонников среди рабочих в торговых городах, особенно в Амстердаме, и среди крестьян и сельскохозяйственных батраков во Фрисландии, которую социалистическая партия старается отвоевать у радикализма. Первым ее организатором был Домела-Нивенгейс, пастор, отказавшийся от прежней своей веры и своего сана и посвятивший себя социалистической пропаганде (1879)[115]. Социалисты воспользовались разразившимся в 1886 году экономическим кризисом, чтобы вызвать волнения среди рабочих. Они устроили в Амстердаме громадный митинг безработных, который был рассеян полицией и войсками; несколько дней спустя они пытались обратить в восстание народную манифестацию, устроенную для изъявления протеста против запрещения одного празднества; после троекратного предупреждения войска стреляли в толпу, убили 35 человек и ранили 90. Либералы, нисколько не колеблясь, ограничили право собраний под открытым небом, установленное после 1848 года. К революционерам начали применять закон об оскорблении величества. Социалистическая партия не отказалась от попыток произвести насильственный переворот, ибо ограниченное избирательное право лишало ее всякой надежды добиться своей цели мирными средствами. Домела-Нивенгейс, правда, состоял депутатом одного из фрисландских округов в палате в течение одной легислатуры (1888–1891), но либералы, объединившись с радикалами, помешали его переизбранию. Его партия стала проповедывать применение силы. Социалистический конгресс в Сволле провозгласил необходимость уничтожения всеми возможными средствами частной собственности (1892). Муниципалитет подал жалобу на организаторов конгресса, но судебные учреждения заявили, что закон не дает им основания осудить их. Тогда правительство издало постановление о роспуске социалистической партии; однако она снова возродилась под именем Союза социалистов (Socialisten Bond). Но одна из фракций этой партии усвоила учение о завоевании власти посредством всеобщего избирательного права и организовалась в Рабочую социал-демократическую партию по образцу немецквй, при поддержке немецких марксистов. На выборах 1897 года эта фракция провела двух своих вождей. Союз социалистов (Bond) распался; Домела-Нивенгейс и его сторонники по прежнему были против парламентской деятельности; другие голландские социалисты хотели одновременно действовать и легальными средствами и средствами революционными; они кончили тем, что примкнули к социал-демократической партии. Вожди голландских социалистов выделяются своей необычайной активностью. В палате было всего пять депутатов-социалистов; тем не менее их агитация заставила либеральную левую порвать со старым ортодоксальным принципом «laissez faire». С 1887 года правительство провело ряд законов о защите женщин и детей, занятых в промышленности, об облегчении устройства союзов и вообще об улучшении положения рабочих.

Колониальные вопросы и дефицит. Мы видели[116], что почти полный отказ от подневольного труда туземцев и устройство общественных работ привели к исчезновению превышения доходов от колоний над расходами по этой статье — излишка, необходимого метрополии для поддержания равновесия ее бюджета. Таким образом, первым следствием реформ в. Восточной Индии явился дефицит. Этот дефицит еще увеличился вследствие неудачной попытки расширения голландских владении. В 1871 году Голландия уступила свои владения на Гвинейском берегу Англии, взамен этого признавшей за Голландией право занять северную часть Суматры. Здесь находилось независимое мусульманское государство атчинского султана. Голландцы воевали с ним с 1873 года до конца XIX. века, но никак не могли его одолеть; им пришлось увеличить свою колониальную армию, они потеряли массу народа, больше всего от лихорадок и холеры, и истратили на Суматре значительные суммы денег. К дефициту в метрополии присоединился дефицит колониальный, и оба вместе в иные годы доходили до 60 миллионов франков. Министры колоний никак не могли сократить расходов, и палаты неоднократно свергали их за это. Несколько кабинетов пало из-за того, что парламент отказывал им в новых налогах, предложенных для увеличения поступлений. Проект подоходного налога вносился восемь раз без всякого успеха. Наконец либеральному министерству удалось его провести (1892). Этот налог был построен таким образом, что ложился преимущественно на прибыли с торговых и промышленных предприятий, а также на жалованье и гонорары, на те и другие начиная с суммы в 650 флоринов в год; он не распространялся ни на доходы с капиталов и домов, ни на доходы от земледелия. В 1892 году министерство провело еще налог на доходы с капиталов, начиная с 13 000 флоринов. До введения этих налогов Голландия вынуждена была заключить несколько займов. Необходимость изыскать новые источники доходов дала некоторое число новых приверженцев протекционистам, опирающимся на крестьян. Покровительственные тарифы, поддерживаемые всеми католиками и половиной антиреволюционеров, до сих пор неизменно отвергались либеральным большинством различного состава.

Личная воинская повинность. Голландская армия, подобно английской, некогда целиком составлялась из наемников. В 1861 году, т. е. в эпоху, когда одновременно приходилось бояться и Наполеона III и Пруссии, введен был рекрутский набор, однако с правом заместительства. Рядом с постоянной армией существует милиция или резерв (Schutterij), набираемый исключительно в городах, причем две трети входящих в состав его людей никогда не были в регулярной армии. В период вооружений, последовавший за войной 1870–1871 годов, в Голландии, как и в Бельгии, стали требовать: во-первых, личной воинской повинности без права заместительства; во-вторых, преобразования милиции в настоящий резерв, составляемый из людей, отбывших воинскую службу. Этих реформ требовали главным образом радикалы и передовые либералы. Как и в Бельгии, они наталкиваются на непримиримую оппозицию со стороны католической партии и большинства антиреволюционеров; те и другие стремятся сохранить привилегии буржуазии и боятся влияния города на крестьянина во время его пребывания в казарме, Со своей стороны против вооружений протестуют из соображений гуманности и социалисты. Руководимая Домелой-Нивенгей-сом социалистическая партия придерживается антимилитаристических взглядов; Домела-Нивенгейс дал рабочим совет объявить в случае конфликта между правительствами всеобщую забастовку, чтобы сделать невозможными мобилизацию и войну. Несмотря на все это, в Голландии, по видимому, убедились в необходимости личной воинской повинности. Министерство клерикальной коалиции (1888–1891), в свою очередь, предложило ввести ее, к величайшему неудовольствию своего большинства; отчасти из-за этого министерство и потерпело поражение на общих выборах. Одержав победу, либералы снова внесли этот законопроект. Наконец, после борьбы, длившейся двадцать пять лет, личная воинская повинность была вотирована парламентом. Оставалось ввести ее в действие и выработать закон о порядке набора новой армии. Либеральное министерство сделало уступку буржуазии в виде льгот для студентов, а католикам — в виде освобождения от службы всех духовных лиц: священников, миссионеров, монахов и членов всех конгрегации.

Начальное обучение (1878 и 1889 гг.). Мы уже знаем, что предвыборная борьба велась в значительной мере вокруг школьного вопроса, с тех пор как католики и кальвинисты объединились против нейтральной школы, установленной законом 1857 года. Католики протестовали против «школы, без бога». Кальвинисты требовали «школы с библией». Либеральная партия всегда защищала светскую школу. В 1878 году она провела важный закон, подтверждавший закон 1857 года, улучшавший материальное положение учителей и увеличивавший субсидии, отпускаемые государством нейтральным общественным школам. Католики и кальвинисты подавали королю снабженные многочисленными подписями петиции, содержавшие просьбу не утверждать закон 1878 года; но все это было тщетно. Нападки клерикальной коалиции на светскую школу никогда не прекращались. В 1885 году министерство, состоявшее из консерваторов и умеренных либералов, предложило, под предлогом экономии, предоставить преподавание частной инициативе; проект этот, поддержанный католиками и кальвинистами, был отвергнут, но лишь большинством одного голоса; когда в 1887 году состоялся пересмотр конституции с целью изменения порядка голосования, клерикальная оппозиция воспользовалась этим и потребовала, чтобы общественные школы были конфессиональными или по крайней мере в определенные часы открывались для священников. На это крайняя левая отвечала требованием отделения церкви от государства. Ни то, ни другое предложение не было принято. В годы своего пребывания у власти клерикалы провели школьный закон 1889 года, благоприятствующий конфессиональному обучению. Отныне государству приходится оказывать денежную поддержку уже не одним только нейтральным общественным школам, но и всем частным школам, имеющим более двадцати пяти учеников, ведущим преподавание сообразно официальной программе и учрежденным каким-нибудь обществом или Корпорацией, признанной законом. Либералы отвечали на это предложением бесплатного и обязательного обучения, но оно было отвергнуто 46 голосами против 38. Кальвинисты заявили, что новый закон, обеспечивший конфессиональным школам денежную поддержку, вызвал «умиротворение» в деле обучения. Школьный режим 1889 года действует в Голландии и поныне. Новый закон, внесенный либеральным министерством 1897 года, стремился установить для родителей обязанность посылать своих детей в школу вплоть до тринадцатилетнего возраста, но закон этот допускал многочисленные изъятия и не вводил бесплатности обучения, по прежнему всецело зависевшей от усмотрения муниципалитетов.

Избирательная реформа (1887–1896). Наряду со всеобщей воинской повинностью и организацией школьного дела, вопросом, чаще всего ставившимся в Голландии в новейшее время, был вопрос о реформе избирательного права. Закон о выборах издан был в 1850 году. Начиная с 1876 года либералы требовали нового пересмотра конституции с целью понижения ценза. Прения на эту тему продолжались одиннадцать лет без всякого результата. Наконец правительство согласилось на пересмотр основного закона (1887). Ценз был понижен до 10 флоринов поземельного налога вместо прежнего минимума в 20 флоринов. Созданы были две новые категории избирателей, пользовавшихся правом голоса на основании уплаты ими прямого налога, исчисленного в зависимости от оценки занимаемого ими помещения: это, во-первых, собственники или непосредственно съемщики дома, платящие налог, минимум (низшая ставка) которого в городах выше, чем в деревне; во-вторых, все квартиронаниматели, платящие известную минимальную сумму. Эти постановления скопированы с постановлений английского законодательства: первая категория соответствует съемщикам целых домов (householders), вторая — квартиронанимателям (lodgers). Благодаря этим мероприятиям число избирателей со 140 000 поднялось до 300 000. Оно должно было увеличиться еще больше, ибо реформа 1887 года устанавливала, что право голоса в принципе будет признано за всеми гражданами, обладающими образовательным цензом и известным уровнем благосостояния — признаками, которые должны были быть более точно определены последующим законом. Граждане, прибегавшие в продолжение года к общественной благотворительности, ни в каком случае не должны были быть внесены в избирательные списки. Далее, к конституции прибавлен был параграф, осуждавший всеобщее избирательное право.

С 1888 по 1891 год клерикальное министерство снова и снова откладывало «разъяснение» закона 1887 года. Либеральному кабинету после выборов 1891 года предстояла задача первостепенной важности — определить, что следует считать признаками образования и социального благосостояния. Министр-прогрессист Так ван Портфлит уговорил своих сотоварищей принять проект, устанавливавший почти всеобщее голосование. Под образовательным цензом подразумевалось умение писать; под благосостоянием — тот факт, что данное лицо не прибегало к общественной благотворительности в продолжение последнего перед выборами года. Если бы этот закон вошел в силу, для получения права голоса было бы достаточно лицу, не пользовавшемуся общественной благотворительностью, пойти в мэрию и написать там в присутствии чиновника прошение о внесении в избирательные списки.

Рассчитывали, что если это толкование будет принято, то число избирателей возрастет с 300 000 до 800 000. Проект Така разъединил все партии без исключения. Он был поддержан радикалами и либералами левой, а также самой значительной фракцией кальвинистов, или антиреволюционеров (доктор Кюйпер), и некоторыми католиками (доктор Шеп-ман). Против него были умеренные либералы, кальвинисты-аристократы (Саворнин-Ломан) и большинство католиков. Один бывший радикал, ван Гутен, откололся от Така и перешел с несколькими своими друзьями к умеренным. Проект Така провалился в палате, кабинет объявил ее роспуск (1894). Предвыборная борьба сосредоточилась вокруг проекта избирательной реформы; обе коалиции, одна враждебная толкованию Така, другая благосклонная к нему, сохраняли каждая без различия партий свое единство и ожесточенно боролись друг против друга. Такисты, первоначально получившие перевес, при перебаллотировке потерпели поражение; они вернулись в палату в числе 46 человек (из них 35 передовых либералов) против 54 антитакистов (из них 24 католика). Министерство образовано было умеренными либералами, и их союзнику ван Гутену поручено было выработать новое толкование реформы 1887 года. Проект ван Гутена был принят в 1896 году. Он дает право голоса всем голландцам мужского пола, начиная с 25 лет, на следующих основаниях: во-первых, при условии уплаты прямого налога (если это поземельный налог, то достаточно уплачивать один флорин; это постановление, очень благоприятное для крестьян, было уступкой в пользу консервативной партии); во-вторых, если данное лицо является съемщиком дома или квартиронанимателем, удовлетворяющим установленным в 1887 году условиям, или же собственником или съемщиком судна вместимостью не менее 24 тонн; в-третьих, это право приобретается получением в течение известного времени содержания или жалованья по крайней мере в 570 флоринов в год, или участием в государственных займах на сумму не менее 100 флоринов, или наличием вклада в сберегательную кассу в сумме не менее 50 флоринов. Известный образовательный ценз также дает право голоса. Обязательность подачи голосов, которой требовали католики, не была установлена. Реформа 1896 года повысила число избирателей в Голландии до 700 000 (по одному на каждые семь жителей). Выше мы видели, что первое применение нового закона (1897) было благоприятно для либералов-прогрессистов.

В общем, в политической жизни Голландии доминируют те же вопросы, что и в Бельгии: школа, избирательное право, всеобщая воинская повинность. Но либеральная партия продержалась в Голландии дольше, чем в Бельгии. Так как Голландия не имеет развитой промышленности, то радикалы и социалисты не могли приобрести здесь той силы, какую они приобрели в Бельгии, и вынудить у либералов всеобщее избирательное право. Консервативная коалиция кальвинистов и католиков сначала сумела расстроить работу либеральной партии в области школьного дела. Позднее она добилась того, что некоторые положения избирательного закона были сформулированы так, как это было выгодно ей: парламентские выборы 1901 года дали ей большинство; либеральный кабинет уступил свое место кальвинистско-католическому кабинету во главе с доктором Кюйпером.

Норвежская оппозиция. Норвежский король, как мы уже видели, носил тройной титул: короля унии, короля шведского и короля норвежского. На практике разграничение почти невозможно. О чем бы ни шла речь — о том ли, чтобы произвести перемены во внутреннем управлении, или же об изменении отношений с соседним королевством, — приходилось иметь дело все с тем же правительством. Это правительство как во внутренних делах, так и в делах унии проявляло консервативные тенденции; улучшения отношений со Швецией добивались либералы. Победа оппозиции в одной из этих плоскостей естественно усиливала ее в другой. Таким образом, как только положение делалось напряженным, конфликт разом вспыхивал повсюду и, как уже было сказано выше, становилось совершенно невозможным разграничить вопросы внутреннего порядка с вопросами, связанными с унией.

Те и другие уже стояли на очереди при вступлении на престол Оскара II. Конфликт, которым было отмечено царствование Карла XV, был отсрочен, но не разрешен, и спорный вопрос относительно должности генерал-губернатора в сущности по прежнему оставался открытым. С другой стороны, под конец того же царствования в Норвегии сделаны были попытки к усилению влияния парламента, т. е. необходимого для всякой законной оппозиции орудия. Некоторые из этих попыток увенчались успехом, и закон 1869 года установил, что стортинг отныне будет собираться ежегодно, а не раз в три года. Зато проект постановления, принятый в 1872 году, не получил королевской санкции. Этот проект требовал разрешения министрам участвовать в прениях стортинга, что — было им воспрещено конституцией. Такое своеобразное положение, впрочем, вполне допустимо, если припомнить, что в Норвегии, как и в Швеции, министры всегда были исключительно советниками короля, пользовавшегося правом выбирать их и удерживать в должности по своему усмотрению. Проект 1872 года не имел в виду коренным образом изменить прежний порядок вещей; однако порядок, который он предполагал ввести, являлся необходимым этапом на пути к установлению более совершенной формы парламентарного режима. По поводу этого вопроса и завязалась сразу борьба между норвежцами и новым королем, борьба очень продолжительная, — она тянулась около двенадцати лет, — но тем не менее очень упорная, хотя главные ее эпизоды и были отделены друг от друга значительными промежутками времени. Длительность борьбы являлась результатом сложности форм, установленных для всякого пересмотра норвежской конституции. Постановление, которому король отказывает в своей санкции, может снова быть подвергнуто обсуждению только в следующую законодательную сессию, и только после того, как три сессии примут одно и то же постановление, можно поставить вопрос, является ли veto короля по существу абсолютным.

Вопрос о veto. В самом начале своего царствования новый король разрешил один из двух важнейших, давно уже назревших вопросов мероприятием примирительного свойства: уже в 1873 году он согласился на отмену должности генерал-губернатора. Одним из последствий этого мероприятия было учреждение должности «государственного советника» (статс-секретаря); этот пост занял Станг, глава консервативной партии, давно уже игравший видную роль. В вопросе о допущении министров в стортинг монарх также проявил склонность придти к соглашению; внесенный в 1874 году от имени короля проект допускал принцип проекта постановления 1872 года, комбинируя его, однако, с другими изменениями. Стортинг отверг проект в целом и снова принял постановление 1872 года. Но уничтожение функций генерал-губернатора заставило несколько изменить выражения, в которых это постановление было составлено. Таким образом, юридически это было в сущности новое постановление; необходимо отметить это обстоятельство в связи с учетом сроков действия королевского veto и его применения. Подобно постановлению 1872 года, и это не получило королевской санкции. Следующая сессия снова приняла в 1874 году это постановление; его опять постигла та же судьба. Наконец третья сессия еще раз приняла его (17 марта 1880 г.). Вместе с этим возник очень серьезный и щекотливый вопрос. Опираясь на умолчание конституции об этом предмете, правительство утверждало, что королевское veto, которым в обычных случаях принятие закона только отсрочивается, становится абсолютным в вопросах конституционных; исходя из этого утверждения, король снова отказал в своей санкции. Стортинг, в котором общие выборы предыдущей осени значительно усилили левую, ответил на это знаменитой «резолюцией 9 июня», провозгласившей, что постановление от 17 марта приобрело силу закона. Тогда запрошен был университет в Христиании, давший заключение в пользу правительственного толкования. Король вследствие этого остался при своей точке зрения, но оппозиция не считала себя разбитой.

Она не могла обратиться против короля, по прежнему безответственного. Но ничто не мешало ей нападать на министров; их нельзя было свергнуть вотумом недоверия, потому что норвежская конституция этого не допускала, но можно было возбудить против них обвинение. Однако дело затруднялось одним обстоятельством практического свойства. Особый суд, призванный судить в таких случаях, составляется из верхней палаты стортинга (так называемый Lagting) и верховного суда, до некоторой степени соответствующего французской кассационной палате; а в 1880 году достаточно было просмотреть список членов этого суда, чтобы убедиться, что он не вынесет обвинительного приговора. Оппозиция, разумеется, не хотела идти навстречу верному поражению, а потому решила ждать, постепенно подготовляя почву. Прежде всего с помощью вполне законного приема удалили из верховного суда двух его членов; далее, во время новых общих выборов в 1885 году организована была мощная агитация, причем очень ловко использована была та почти угрожающая речь, которую король произнес при закрытии последней сессии; результатом этой кампании явилось торжество левой. Уверенная теперь в своей победе, левая выступила с обвинением против министерства, во главе которого, кстати сказать, стояло уже не то лицо, которое возглавляло его во время событий 1880 года. Дело в том, что Станг вынужден был удалиться от дел по причине расстроенного здоровья и преемником его сделался Сельмер, состоявший членом правительства с 1874 года.

Особый суд вынес свой приговор весной 1884 года. Министры признаны были виновными в том, что давали королю вредные советы, и приговорены к отрешению от должностей. Оставалось выждать, как поступит теперь король. Норвежские консерваторы, к которым присоединились и шведские, советовали ему не уступать, не считаться с приговором и в крайнем случае произвести настоящий государственный переворот. Верный своим привычкам и взглядам, Оскар II предпочел не доводить дело до крайности. Он предложил своим советникам выйти в отставку; но вместе с тем, желая показать, что ему не в чем упрекнуть Сельмера, он пожаловал ему высший знак отличия, каким он только располагал: шведский орден Серафимов.

Министерство Свердрупа. Юридически ничто не мешало королю вновь образовать консервативное министерство; тем не менее он счел более уместным обратиться к признанному вождю левой, Свердрупу. Одновременно с этим произошла и мировая сделка по существу спора: депутаты приняли новое постановление, аналогичное постановлению 1872 года; король его санкционировал, и министры стали присутствовать в стортинге. Таким образом, левая добилась важных уступок, и вместе с тем, казалось, страна стала на путь подлинного парламентарного режима. Однако вышло не совсем так, и кабинет Свердрупа отнюдь не оправдал надежд, вначале возлагавшихся на него его сторонниками. Очутившись у дел, бывший лидер оппозиции значительно сузил свою программу. Он провел некоторые из реформ, которые он ранее отстаивал, особенно в военном деле, но, судя по всему, отказался от других, а главное — вовсе не проявлял столь решительной склонности к парламентаризму, какую в нем предполагали. Так, например, когда в 1887 году очень значительным большинством отклонен был внесенный им церковный закон, он не счел нужным уйти в отставку, хотя дело шло о чрезвычайно важном принципиальном вопросе. Впрочем, вскоре после образования министерства либеральная партия раскололась и именно вследствие новых тенденций ее вождя; число отпавших стало быстро увеличиваться, и после выборов 1888 года кабинет имел на своей стороне лишь 22 голоса, неизменно ему верных. Тем не менее он остался. Кроме того, самый кабинет вскоре разделился, так же как и большинство палаты; многие из его членов, склонные уйти, соглашались оставаться лишь под различными условиями. Как только этот разлад сделался известен, противники первого министра немедленно воспользовались им, и борьба приняла вскоре очень страстный, даже драматический характер. Когда один из отколовшихся министров, Рихтер, ко всеобщему изумлению, выступил во время прений в защиту Свердрупа и этим, можно сказать, спас его, опубликованы были письма Рихтера, находившиеся в полном противоречии с теми положениями, которые он защищал в стортинге; произошел такой скандал, что Рихтер лишил себя жизни. Около года спустя, в июле 1889 года, Свердруп вышел наконец в отставку.

Тогда образовано было умеренно-консервативное министерство, во главе с Эмилем Стангом, сыном бывшего первого министра. По прошествии неполных двух лет оно, в свою очередь, удалилось, уступив место новой комбинации из левой во главе со Стеном[119], который в 1893 году снова уступил место Стангу, а за Стангом последовал Гагеруп (1895). Во время этих постоянных смен введены были некоторые важные реформы, как, например, всеобщее избирательное право. Однако за весь этот период приходится отметить лишь очень немногое, касающееся норвежской политики в тесном смысле этого слова. Последняя, действительно, совершенно отошла на второй план. Вопросы, касавшиеся унии, уже не только влияли на нее, но, можно сказать, совершенно господствовали над ней; и отставка и возвращение к власти министров вызывались чаще всего прениями, касавшимися отношений со Швецией.

Норвегия и уния. Уже то обстоятельство, что левая приобретала все более значительное, иногда преобладающее влияние, неизбежно должно было еще усилить значение этого щекотливого и постоянно стоявшего на очереди вопроса; ведь, как только что было указано, именно либералы задались целью изменить установленный в 1814 году порядок вещей. Впрочем, их взгляды на этот вопрос не только не были едины, но даже не всегда достаточно определенны; поэтому трудно было бы резюмировать их программу. Они лишь более резко выражают тенденции, обнаружившиеся тотчас после заключения унии и охарактеризованные нами в своем месте. Мы указали также, что норвежское национальное чувство в разное время проявлялось по самым различным поводам. В то время, о котором идет речь, его волновали главным образом два требования: первое — требование самолюбия — вопрос о собственном знамени; второе, более важное и практическое, — вопрос о преобразовании ведомства иностранных дел.

Напомним, что только это ведомство да еще королевская власть являлись установлениями, общими для обоих государств. Посольства и консульства были общие, каждое государство вносило свою долю на их содержание, но эти общие посольства и консульства, в которых чиновниками состояли и шведы и норвежцы, находились под руководством шведского министра иностранных дел, — который, в силу шведской конституции, должен был быть шведом. Такая организация казалась норвежцам ненормальной, унизительной и противоречащей их интересам; они и стали выдвигать проекты различных преобразований, требуя то отдельных консульств, то особых посольств, то, наконец, «общего» министра или даже двух разных министров. Все эти идеи, впрочем, поддерживались не всегда с одинаковой энергией, а главное — в защите их норвежцы не проявляли большой последовательности; поэтому невозможно избежать некоторой путаницы при изложении вызванных ими препирательств.

Приход к власти министерства Свердрупа совершенно естественно повлек за собой провозглашение необходимости для Норвегии вмешаться самым энергичным образом в руководство своей внешней политикой. С 1886 года требования стали более определенными; упор делался по преимуществу на возможность для министра иностранных дел быть норвежцем и еще на один, более сложный вопрос. И конституции и обычай требовали, чтобы все дела обсуждались королем и его министрами в советах, состав которых менялся соответственно предмету обсуждения; теперь высказывалось пожелание, чтобы в советах, где обсуждались вопросы внешней политики, Норвегия была представлена наравне со Швецией. В последующие годы агитация все усиливалась, даже тогда, когда власть перешла в руки умеренных консерваторов. Различные инциденты поддерживали и усиливали возбуждение; один из них произошел в Парилке. Швеция официально не участвовала в выставке 1889 года, а Норвегия приняла в ней участие; по приказу из Стокгольма посольство не присутствовало на открытии выставки, и этот факт, который как бы свидетельствовал о зависимости Норвегии от Швеции, разумеется, произвел сильное впечатление. В следующем же году дебатировался вопрос о дипломатическом представительстве Норвегии, и, чтобы подчеркнуть свои намерения и настоять на своей точке зрения, большинство начало отказывать в кредитах на некоторые посольства, считавшиеся им бесполезными для страны. Министерство Станга попыталось умиротворить враждующих посредством комбинации, обеспечивавшей равенство обоих государств в общих советах, где должны обсуждаться отношения с иностранными государствами. Но стортинг слышать ничего не хотел и отказывался признать шведского министра. Министерство Станга уступило место министерству Стена. Радикалы внесли в свою программу требование отдельного норвежского министерства иностранных дел, и выборы в законодательные собрания закончились победой левой (осенью 1891 года). В следующую сессию стортинг 25 февраля 1892 года, прибегнув к старинному приему, принял порядок дня, объявлявший вопрос о консульствах «чисто норвежским» делом.

Образ действий Швеции. Переговоры между королевствами. В результате всех этих осложнений дела приняли такой оборот, что шведское правительство, исходя (так же, как в 1860 году по вопросу о должности генерал-губернатора) из убеждения, что без его участия ничто, касающееся иностранных дел, не подлежит изменению, не могло уже больше делать вид, что игнорирует создавшееся положение. Действуя таким образом, оно опиралось на сейм и общественное мнение, которое начинало обнаруживать серьезное беспокойство. Почти вся страна по прежнему смотрела на свои отношения к «братскому народу» с точки зрения принципов времен Карла-Иоанна. С другой стороны, норвежская агитация приводила к нападкам на короля, живо задевавшим монархические чувства шведов. Сильнее всех поэтому были раздражены консерваторы, имевшие в это время большинство в сейме; некоторые из них уже не останавливались даже перед самыми крайними предложениями и утверждали, что всякие переговоры бесполезны и опасны: всякая реформа унии потребовала бы пересмотра конституции, в Норвегии всегда происходящего чрезвычайно медленно. Норвегия, утверждали консерваторы, воспользуется проволочкой и подготовится к вооруженной борьбе; поэтому лучше опередить се и немедленно самыми решительными средствами навязать ей приемлемое решение.

Однако король и его советники отнюдь не были склонны усвоить такую крайнюю точку зрения. Шведское правительство предложило норвежскому начать переговоры, дав понять, что оно готово допустить, чтобы норвежец мог сделаться министром иностранных дел. Большинство стортинга отказалось от переговоров и ограничилось тем, что снова приняло порядок дня от 25 февраля 1892 года; с другой стороны, оно приняло кредиты на консульства лишь под условием, чтобы правительство в определенный срок изменило существующую организацию; король, не соглашавшийся на это условие, отказался санкционировать постановления стортинга. Тем временем вопросы, касавшиеся министерства иностранных дел и дипломатического представительства, беспрерывно поднимались как в палатах, так и во всей стране. В Швеции общественное мнение волновалось все сильнее, и сейм торжественно подтвердил свое право вмешательства, так что отношения между обоими государствами с каждым днем становились все более натянутыми.

Тем временем произошли общие выборы в стортинг (осенью 1894 года). Радикалы потеряли несколько голосов, но сохранили большинство, и консервативное министерство Станга подало в отставку. Король попросил его временно остаться у дел и вступил в непосредственные переговоры с большинством, заявив о своем желании управлять в согласии с ним, под условием, чтобы стоявшие в порядке дня вопросы, удовлетворительное разрешение которых для обеих сторон представлялось невозможным, были сняты и в принципе допущены были переговоры со Швецией. Трудные и запутанные переговоры тянулись несколько месяцев. В июне левая все же решила пойти на уступки, но министерский кризис затянулся еще на некоторое время, и только в сентябре был наконец сформирован коалиционный кабинет Гагерупа. Почти в то же время учрежден был и приступил к работе составленный из представителей Швеции и Норвегии комитет, назначенный обоими правительствами для изучения изменений, которые необходимо внести в унию (декабрь 1895 г.).

Совещания продолжались два года и не дали никаких результатов; комитет не мог притти к соглашению ни по одному пункту. Он разбился на четыре группы, изложившие свои заключения, причем они сходились только в одном — в необходимости изменить существующий порядок. Ввиду этого обстоятельства король решил, что внести в сеймы какое-нибудь определенное предложение бесполезно, и дело, как и после кризиса 1860 года, оставлено было нерешенным.

Почти в то же время другой вопрос, гораздо менее важный, но тоже сильно волновавший норвежцев, получил характерное разрешение. На норвежском знамени у древка помещался символ унии в виде маленького прямоугольника, в котором шведские цвета сочетались с норвежскими. С некоторого времени этот прямоугольник, имевшийся, впрочем, и на шведском знамени, рассматривался радикалами как нечто унизительное; они стали требовать «чистого знамени». Свердруп поднял этот вопрос в стортинге 1879 года, однако решения по этому делу не последовало. Позднее вопрос снова был поднят, и три сессии последовательно вотировали принятие торгового флага с одними только норвежскими цветами. Первые два раза король не дал своей санкции. После третьего голосования, таким образом, опять встал волнующий вопрос о праве королевского veto, но на этот раз, ввиду того, что повод к разногласию был не так уж важен, в несколько смягченной форме. Король, впрочем, решил, — продолжая, правда, отказывать этому закону в своей санкции, — не протестовать против вступления его в силу и против его обнародования. Но этим дело не кончилось. Применение закона требовало различных мероприятий, для которых необходимо было вмешательство министра иностранных дел. Тогда граф Дуглас, не одобрявший самого принципа, решил выйти в отставку. Его преемником сделался фон Лагергейм, настроенный, по видимому, более миролюбиво по отношению к норвежцам. С другой стороны, последние шведские выборы были благоприятны для либералов, гораздо менее непримиримых в вопросе об унии, чем консерваторы. Конфликт между Швецией и Норвегией, таким образом, к началу 1900 года по видимому утратил некоторую долю своей остроты[120].

Министерство Ланца (1870–1873). С 1870 по 1876 год правая сохраняла за собой власть, находившуюся в ее руках уже с 1861 года. Будучи согласна с левой почти по всем принципиальным вопросам, она расходилась с ней относительно методов. Она всегда ставила себе за правило сосредоточивать свою деятельность на ограниченной и легко выполнимой программе. До 1870 года ее девизом было: «независимость и единство во что бы то ни стало»; после взятия Рима этот девиз, сменился другим: «равновесие бюджета, свобода церкви». Подчинить свою внешнюю политику разрешению римского вопроса, есю внутреннюю политику упорядочению финансов — вот план, осуществление которого правая поручила находившемуся у власти с 1869 года кабинету Ланца. Три лица наиболее ярко воплощали те стремления, которыми этот кабинет был воодушевлен. Главою кабинета был Джованни Ланца, которого его приверженцы называли «Катоном», а его противники — «итальянским Гизо»; его настойчивость доходила до упрямства, твердость убеждений — до нетерпимости, сознание собственного достоинства — до чопорности; он поставил сеою упорную волю на службу ограниченному уму и неподкупной совести; но самые его недостатки становились силой, когда приходилось не отважно идти вперед, а уметь сдержать себя. Министр финансов Селла, тоже пьемонтен, по происхождению, обладал, подобно Ланца, скорее качествами дельца, чем темпераментом государственного человека; он отличался техническими познаниями, приобретенными благодаря углубленным занятиям математикой и развившимися вследствие десятилетней деятельности в парламенте, талантом популяризатора и преданностью общему делу, сочетавшейся с пренебрежением к популярности. Наконец, министр иностранных дел Висконти-Веноста, родом из Вальтелины, скрывал под корректной внешностью английского джентльмена изумительную дипломатическую ловкость, очень тонкое понимание интересов своей страны и совершеннейшее умение никогда не подвергать их риску.

Римский вопрос. «Закон о гарантиях». Вслед за плебисцитом о присоединении римских провинций (2 октября 1870 г.) и законом о перенесении столицы (26 января 1871 г.) возник вопрос, требовавший разрешения в первую очередь. Как оформить положение папы, отныне лишенного своих владений? Как поступить? Озаботиться ли прежде всего успокоением Европы и с этой целью дать папе необходимые ему для осуществления его духовной власти гарантии, или же, наоборот, иметь в виду интересы Италии и, следовательно, лишить папу возможности когда-либо вернуть себе светскую власть? Ограничиться ли оказанием покровительства папе, или стараться поработить его? Первое решение, защищаемое Ланцой, в конце концов одержало верх над вторым (которое поддерживал Селла), как более соответствующее интересам Италии во внешней политике, формуле свободной церкви в свободном государстве и принципу разделения светской и духовной власти. Закон о гарантиях, принятый парламентом в последнюю его сессию во Флоренции (13 мая 1871 г.), признавал за папой личную неприкосновенность, обставленную теми же гарантиями, как и неприкосновенность короля, и охраняемую вооруженной стражей; независимость в отношении пользования папскими дворцами и в смысле неприкосновенности последних (однако без суверенитета); вдобавок папе жаловали цивильный лист в три миллиона; для выполнения его пастырской миссии ему предоставлялась свобода почтовых и телеграфных сношений с католическим миром и право принимать представителей иностранных государств, с сохранением за ними всех принадлежащих дипломатическому корпусу льгот; наконец, преемственность папской власти обеспечивалась свободой конклавов. Сверх того государство предоставляло папе власть над итальянским духовенством, а также и право назначения епископов и отменяло placet[123] и exequatur[124]. Закон о гарантиях не носил ни международного, ни конституционного характера и был санкционирован как закон, касающийся внутреннего устройства государства.

После принятия закона в парламенте предстояло добиться его принятия папой, а затем — применять и дополнять его. Папское послание 2 марта, обвинявшее пьемонтский парламент в совершении «нечестивого, нелепого и безумного» дела; энциклика 15 мая, представлявшая собой акт торжественного протеста; поспешность, с которой папа объявил себя «узником» в моральном смысле; его отказ вступить в сношения с гражданскими властями, его запрещение католикам принимать участие в выборах — все это рассеяло последние иллюзии, какие итальянское правительство еще могло питать насчет принятия папой «закона о гарантиях». Поэтому оно постаралось как можно скорее осуществить принятые решения и этим санкционировать их, как совершившийся факт. 1 июня все министерства переведены были в Рим; 2-го Виктор-Эммануил совершил торжественный въезд в столицу и в отьет на речь городского головы произнес историческую фразу: «Да, мы в Риме, и мы здесь останемся»; 27 ноября король открыл здесь первую сессию парламента. В течение двух последующих лет палаты уточнили некоторые детали в отношениях между церковью и государством; после того как было постановлено упразднить богословские факультеты, а закрытие религиозных конгрегации и присоединение их имущества к владениям государства было распространено на римские провинции — религиозный вопрос мог считаться решенным если не морально, то по крайней мере юридически.

Финансовый вопрос. Бюджетный вопрос был не менее важен и затруднителен, и палаты поняли его значение, когда Селла изложил им 12 января 1872 года результаты финансовой политики, проводившейся с 1861 года. В течение десяти лет было истрачено 10 миллиардов лир, из них около 3 миллиардов на военные расходы. Непременные расходы (проценты по государственному долгу, пенсии, содержание королевской семьи) поднялись за этот период с 197 до 700 миллионов; налоги возросли с 458 миллионов до 801 миллиона; государственный долг увеличился с 2300 миллионов лир до 8200 миллионов; уменьшение дефицита не соответствовало тяжести всех этих повинностей (с 353 миллионов лир в 1861 году он понизился до 208 миллионов в 1872 году), — такой тяжелой ценой было куплено объединение, таково было бремя расходов, которые пришлось нести, чтобы выдержать большую войну, бороться с бандитизмом, наладить управление и вознаградить жертвы переворота. Для улучшения этого положения Селла предложил новый выпуск бумажных денег и повышение некоторых косвенных налогов; но больше всего он рассчитывал на выполнение программы, принятой им при вступлении в должность; он резюмировал эту программу в кратких словах: «бережливость во что бы то ни стало».

Военный вопрос. Однако Селла согласился отступить от этой программы в одном пункте, предложив вотировать 150 миллионов на чрезвычайные военные расходы. Армия, организованная еще Ламармора, повидимому, уже не отвечала потребностям нового политического, военного и международного положения Италии. С политической точки зрения важно было увеличить численность армии, потому что рекруты приобретали в ней не только знание военного дела, но и сознание того, что все они принадлежат к одной нации. С военной точки зрения надо было ввести в нее усовершенствования, необходимость которых только что была показана франко-прусской войной. Наконец, с точки зрения стратегической надо было сделать ее способной защитить столицу и границы от военной интервенции в пользу восстановления светской власти папы[125]. Такова была тройная цель реформ, проведенных за то время, пока военным министром был генерал Рикотти (1870–1876). Они коснулись способа набора армии, ее организации и системы обороны страны. Введение института вольноопределяющихся с годичным сроком службы и разделение численного состава армии на три группы, из которых только первая служила три года, дали возможность установить и применить на деле принцип обязательной и всеобщей воинской повинности; введение скорострельного оружия, распределение войск на десять постоянных армейских корпусов, создание запаса (милиция подвижная и милиция территориальная) распространили на Италию все преимущества прусской организации. Наконец, пояс отдельных фортов обезопасил Рим от внезапного нападения; этот пояс может служить базой для операций армии во время похода.

Эта законодательная работа, более полезная, чем блестящая, целиком заполняла деятельность кабинета Ланцы, но, по видимому, лишь очень мало волновала общественное мнение, избалованное блеском предшествующего периода; национальное чувство, усыпляемое сухостью этой деловой политики, пробуждалось лишь для того, чтобы превращать в грандиозные патриотические манифестации похороны виднейших поборников объединения: Маццини, олицетворявшего единство Италии (10 марта 1872 г.); Манцони (22 марта) и Гверацци (25 сентября), воспевших это объединение в своих произведениях; Наполеона III (9 января 1873 г.), содействовавшего его установлению; Ратацци (5 июня), бывшего одним из лучших служителей этого единства. Наполеон III до конца оставался верным своему прошлому заговорщика и своему республиканскому идеалу[126]. Ратацци первый отстаивал союз демократической партии с монархией и с 1852 года был представителем этово союза.

Через несколько дней после смерти Ратацци министерство Ланцапило при обсуждении вопроса о финансах (26 июня) уступило место кабинету Мингетти.

Министерство Мингетти (1873–1876); иностранная политика. Мингетти обладал более широким и гибким умом, но зато и менее сильной волей, чем его предшественник; понять все значило для него согласиться на все. Под его руководством правая, до того времени оставшаяся верной духу своей программы и преданная подлинным интересам Италии, вступила на новый путь.

Эта эволюция совершилась на почве внешней политики. После франко-прусской войны личные чувства короля, симпатии его министров, воспоминание о 1859 годе — все это, казалось, должно было побуждать Италию оставаться если не в союзе, то по крайней мере в дружбе с Францией. Ряд досадных недоразумений отдалил Италию от Франции. Первое по времени и наиболее крупное из этих недоразумений было отголоском 1870 года.

Франция считала отказ Италии на просьбы принца Наполеона и Тьера о помощи скорее результатом неблагодарности Италии, чем ее слабости, и вследствие этого относилась к Италии с холодностью, проявившейся, между прочим, во время торжеств по случаю открытия Мон-Сенисского туннеля (17 сентября 1871 г.). Франция упрекала Италию за прошлое, а в то же время она внушала Италии опасения за будущее тем интересом, с каким она, судя по всему, относилась к римскому вопросу. Приход к власти Тьера, не слишком благосклонно взиравшего на объединение (февраль 1871 г.); назначение Францией посланника при Пие IX (апрель); уклонение посла Франции от присутствия при въезде короля в его новую столицу; обсуждение во французском Национальном собрании епископской петиции в пользу восстановления светской власти паны (июль); постоянное пребывание в Чивитавеккии французского военного судна, предназначенного при случае послужить убежищем для папы; французский парламентский переворот 24 мая 1873 года, отдавший власть в руки клерикальной правой и поставивший во главе министерства иностранных дел герцога де Вройль; неожиданная опала Фурнье, французского посла при Квиринале и личного друга Виктора-Эммануила, — все эти проявления скрытой вражды, опровергаемые, впрочем, корректными официальными заявлениями, вызывали в Италии такое возбуждение, как будто бы они являлись не результатом ожесточенной борьбы партий, а выражением чувств всей страны. Некоторые смятенные умы уже толковали о второй римской экспедиции[127] и начинали находить чересчур умеренным девиз Висконти-Веноста: не оставаться в одиночестве, но сохранять независимость. Поддавшись этим опасениям, Мингетти ухватился за первую возможность сближения с северными державами. В мае 1873 года император Франц-Иосиф, желая запечатлеть торжественным актом примирение Австрии с Италией, пригласил Виктора-Эммануила на открытие Венской выставки. Последний колебался, принять ли приглашение, потому что необходимым дополнением этого визита ему представлялось путешествие в Берлин, а между тем его рыцарская душа возмущалась мыслью приветствовать победителя Франции 1870 года. Настойчивость Мингетти одержала верх над его колебаниями. В Вене королю был оказан сердечный прием (сентябрь 1873 г.); в Берлине он тотчас по приезде откровенно заявил, что три года назад едва не пошел войной против Пруссии, а вернувшись в Италию, вставил в тронную речь (15 ноября 1873 г.) несколько лестных слов по адресу обеих стран, где побывал в гостях. Постепенно в умах стал созревать проект итало-австро-немецкого союза; его поддерживал полковник Марсе л ли, его оспаривал в своей брошюре о войне 1866 года генерал Ламармора; его еще не принимали как нечто необходимое, но уже обсуждали как нечто возможное.

В 1875 году две крупные политические манифестации придали этому проекту новую силу: то были ответные визиты австрийского императора, приехавшего к Виктору-Эммануилу в Венецию, и императора германского, посетившего Милан (апрель). Первому из них был оказан прием, подобающий для таких проявлений международной учтивости, — и только. Энтузиазм, с которым миланцы приняли Вильгельма I, присутствие рядом с ним фельдмаршала Мольтке, возведение немецкой миссии в Риме и итальянской миссии в Берлине в степень посольств, — все это придало второму визиту (октябрь) более крупное политическое значение.

Поражение правой. Министерство, подготовившее эти официальные визиты, было свергнуто в тот самый момент, когда оно рассчитывало извлечь пользу из своих успехов; в своем падении оно увлекло за собой партию, поддерживавшую его-у власти. Правая, некогда представлявшая собой четыре пятых итальянских избирателей, мало-помалу утратила популярность— у народа из-за тяжести налогов на помол и поземельного налога, у правящих классов вследствие узости взглядов и партийной замкнутости, которыми вполне оправдывалась данная ей кличка consorteria (котерия, товарищеская компания, клика), у тосканских депутатов вследствие отказа поддержать денежными средствами Флоренцию, разоренную тем, что ей пришлось некоторое время играть роль столицы. Достаточно было тосканским депутатам примкнуть к левой, насчитывавшей с 1874 года 220 членов, и кабинет Мингетти остался в меньшинстве по одному вопросу о налоге (18 марта). Верный своему долгу конституционного короля, Виктор-Эммануил призвал к власти министерство, взятое из среды большинства, с Депретисом во главе (25 марта 1876 г.). Выборы, произведенные в ноябре вслед за роспуском палат, знаменовали собой полный разгром правой: она получила всего 90 мест, тогда как сторонникам министерства досталось 385 мест, а республиканцам — 20. Политическое преобладание правой кончилось, как только она выполнила свое назначение. Она довершила объединение, вернула Италии Рим и Венецию, разрешила римский вопрос, преобразовала страну, упорядочила финансы; слагая с себя власть, Мингетти со справедливой гордостью мог сказать: «Мы оставляем Италию спокойной внутри, уважаемой за границей. Мы оставляем хорошо устроенные финансы и молим бога, чтобы вы сумели сохранить отечеству эти благодеяния». Обратимся к тому, что сталось с этим наследием в руках их преемников[128].

Административная реформа. Империя возникла в результате долгих и тягостных переговоров: до последней минуты немецкие государи противились объединению, и понадобилась вся ловкость Бисмарка и вся его умеренность, чтобы преодолеть это сопротивление. Он рассчитывал, что позднее все вошедшие в договоры ограничения и изъятия силою вещей отпадут. Когда 16 июля 1871 года войска во главе с тремя создателями единства — Рооном, Мольтке и Бисмарком — вернулись в Берлин, восторженные клики толпы звучали как бы упреком и предупреждением по адресу государей, слишком цепко державшихся за свои воспоминания и привилегии. Как и в 1866 году, канцлер не грешил поспешностью; его упрекали то в стремлении принести Германию в жертву Пруссии, то в желании растворить монархию Гогенцоллернов в Германии — обычная несправедливость, являющаяся следствием борьбы партий. Сам Бисмарк не был связан ни с одной из партий, и все партии нападали на него, но их ненависть не была непримиримой — ведь каждая из них все еще надеялась привлечь его на свою сторону, и у каждой оп заимствовал какую-нибудь часть ее программы. Он приучил их действовать на почве империи, так что по прошествии двадцати пяти лет исчезло всякое партикуляристское сопротивление, в том по крайней мере смысле, что оно уже не могло оказывать какого-либо непосредственного воздействия на события. Лозунг, так охотно повторявшийся около 1866 года дипломатами южной Германии: «лучше быть французами, чем пруссаками», — для следующего поколения уже был совершенно непонятен.

Отдельные ландтаги сохранили свои полномочия, областная жизнь продолжала существовать. Разумеется, эволюция партий, особенно в мелких государствах, до известной степени определялась имперской политикой: так, для национал-либералов рейхстаг явился объединившим их силы центром, благодаря которому они успешно боролись с крайними консерваторами в Саксонии, с католиками в Баварии. В Бадене, всегда бывшем одним из оплотов имперского начала, министр Иолли, а после него Турбан (1876) располагали дисциплинированным и послушным большинством. Митнахт в Вюртем-берге и Гофман, сменивший в 1871 году Дальвига в Гессене, без всякого сопротивления более или менее точно следовали тем указаниям, которые они получали из Берлина. Этих преданных клиентов было достаточно, чтобы придать политической жизни страны единое направление; отныне уже не имели большого значения второстепенные отклонения вроде того, что Мекленбург, вопреки рейхстагу, сохранил свои отжившие законы и свой феодальный строй, или что временами католикам удавалось приобрести большинство в мюнхенском ландтаге, а демократам — в штутгартском. Эти раздоры отвлекали умы; пока партии на местах оспаривали друг у друга власть, они и не замечали, как рейхстаг, расширяя свои полномочия, мало-помалу стремился лишить эту власть всякого реального значения.

Естественными помощниками Бисмарка в этом деле расширения круга действия и угодного ему толкования имперской конституции являлись национал-либералы, ибо вся их программа и весь смысл их существования резюмировались в единстве Германии, так что Бисмарку не приходилось даже покупать их сотрудничества. Он отказывал им, часто в довольно резкой форме, во всем, чего они просили, — в парламентарном правлении, в ответственности министров, в вознаграждении депутатов. Он считал вопросом чести как можно дольше удерживать у власти тех из своих сотрудников, единственной заслугой которых было их усердие реакционеров.

8 1874 году Бисмарк потребовал у национал-либералов принятия военного бюджета раз навсегда; в виде милости они добились того, что император удовольствовался семилетним сроком (с 1875 по 1881 г.). «Семь лет в паши дни, — говорил старик Вильгельм, — это почти полстолетия». Впрочем, он был доволен тем, что большинство «в общем показало себя щедрым по отношению к армии, а по отношению к нему лично проявило глубокое уважение». Национал-либералы сознавали, что сопротивление с их стороны не встретило бы ни понимания, ни сочувствия в массе их избирателей; они успокаивали свою совесть тем, что старались ускорить дело административного и политического устроения.

Заслуга канцлера, обладавшего в этих делах лишь весьма посредственными познаниями, состояла в том, что он поддерживал проекты, представляемые ему советниками министерств. Они быстро провели устройство имперского управления, имперской канцелярии, имперского управления железных дорог (1873), единого управления здравоохранения (1876). Закон

9 июля 1873 года установил золотую валюту и, вместо тормозившей торговлю путаницы грошенов, крейцеров и различных бумажных денег, ввел золотую монету с изображением императора на одной стороне и имперского герба на другой; монета эта «возвестила народам благую весть о единстве». 14 марта 1875 года создан был Имперский банк. Еще в 1871 году вождь национал-либералов Ласкер требовал распространения компетенции союза на юридические вопросы. Союзный совет пришел было в ужас от смелости подобной узурпации, но потом покорился, и в 1877 году парламент вотировал законы о гражданском и уголовном судопроизводстве, о несостоятельности, об организации суда; большая комиссия занялась составлением проекта гражданского кодекса.

В Пруссии консерваторы, ярые сторонники партикуляризма, приходили в негодование. Режим свободной торговли и поток миллиардов вызвали быстрое экономическое развитие; Берлин становился неузнаваем. Консерваторы, подавленные паплыЕом новых идей, людей и учреждений, с трудом разбирались в этом новом мире. Одно время они думали было заменить Бисмарка Арнимом; в Крестовой газете они преследовали сеоими сарказмами Дельбрюка, КампгаузенаиБлейх-редера, в которых видели главных вдохновителей Бисмарка. Административная реформа округов (1872), дополненная в июне 1875 года указом о провинциальной администрации, окончательно привела их в ярость. Согласно новой организации, во главе участка (Amtsbezirk) стоял председатель, назначаемый королем и управляющий при участии выборных старшин; несколько участков образуют округ, управляемый ландратом по назначению короля; при нем состоит окружной совет, избираемый по трехклассной прусской системе; совет назначает известное количество делегатов, заседающих постоянно, разрешающих административные дела и сноры по этим делам. Делегаты окружных советов и муниципальных городских советов образуют провинциальный совет, назначаемый на шесть лет: он рассматривает вносимые правительством проекты; избирает постоянный провинциальный совет и Landesdirektor, который под надзором совета ведет текущие дела. Даровав сельским общинам самоуправление, закон тем самым затронул финансовые привилегии и политическое влияние поместного дворянства (юнкеров). В провинциальных советах оно по смыслу закона могло оказываться в меньшинстве — предположение, в общем, далекое от осуществления[157].

Палата господ отвергла проект. Вильгельм не любил фрондерства; принятие закона было обеспечено путем назначения ряда новых членов палаты господ (декабрь 1872 г.). Однако старик-император испытывал некоторое смущение; он сочувственно выслушивал сетования своего старого друга Роона, печалившегося об «исчезновении патриархальной идеи консервативного государства». Разумеется, Вильгельм не допускал и мысли об отставке канцлера. «Нельзя безнаказанно вкусить плода бессмертия, — ответил он на его просьбу об отставке, — раз Прометей похитил огонь с неба, ему приходится уж терпеть и оковы и коршуна». Однако временами его доверие колебалось: враги Бисмарка, всегда побеждаемые, по никогда не складывавшие оружия, тайно продолжали вести свою подрывную работу. Выведенный из терпения, Бисмарк несколько раз удалялся в свое имение Варцин. В 1877 году он провел там целый год, надломленный, больной, не в силах лично управлять всеми делами, глубоко огорченный невозможностью оказывать на них непосредственное воздействие. Его недовольство направлено было как против консерваторов, с которыми оп порвал, так и против либералов, которые осаждали его своими требованиями, раздражали его своей резкой критикой и вызывали в нем отвращение своим гуманитаризмом и пошлостью; на них он возлагал ответственность за борьбу, которую так безуспешно вел против церкви. Это обычная история коалиций, распадающихся в результате понесенных поражений.

Культур-кампф[158]. На ком в сущности лежала ответственность за возникновение религиозного конфликта? Наши сведения, в данном случае, как и для большинства событий этого периода, едва достаточные для изложения спора в самых общих чертах, не дают возможности вскрыть его тайные пружины. Впрочем, вопрос этот не имеет большого значения, потому что самый конфликт был неизбежен.

Когда после десятивековой борьбы между папством и императорской властью государи из страха перед революцией перешли на сторону врага, церковь, со времен реформации сдававшая одну позицию за другой, снова стала усиливаться, а после 1852 года, опираясь на реакцию и сама ее поддерживая, стала очень решительно действовать во всех направлениях[159]. Ее влияние и богатства быстро увеличивались, монашеские ордена умножались, иезуиты научили членов своего ордена искусству дисциплинировать и фанатизировать массы; союзы Пия, св. Винцента, св. Бонифация покрыли всю Германию сетью своих отделений. А протестанты при наличии этого угрожающего пробуждения ультрамонтанства разделились на партии, и самые правоверные из них пускались на крайне подозрительные союзы и сделки. Захваты клерикалов и попустительство монархов вызывали ужас и негодование всех тех, кто хранил традиции свободомыслия; снова проснулась религиозная вражда. Наряду с национальным соперничеством и усиливая его, разгорелись вероисповедные страсти, значение которых преувеличивалось молвой. Все верили утверждениям, будто иезуиты руководили интригами против Германии, будто они вдохновляли Маьрикия Эстергази (в Австрии) в 1866 году, герцога де Грамона (во Франции) в 1870 году, — ведь, потерпев поражение, они не утратили ни своей ненависти, ни надежды на победу. Бисмарк неоднократно повторял это, и, без сомнения, он этому верил. В-шовинистический энтузиазм был внесен оттенок антикатолического фанатизма: распространилось мнение, что победа Германии станет окончательной и полной лишь в тот день, когда раздавлен будет Рим. При таком взвинченном настроении умов провозглашение догмата папской непогрешимости было воспринято как нестерпимый вызов.

На Ватиканском соборе 1870 года немецкие епископы высказались против этого догмата, но они подчинились мнению большинства, даже Гефеле, епископ Ротенбургский, один из наиболее пылких членов оппозиции. Несколько богословов из Бонна и Мюнхена во главе с Дёллингером запротестовали, объявили, что ничего не прибавят к своему прежнему символу веры. Так возникла партия старокатоликов; они избрали своим вождем Рейнкенса, которого рукоположил янсенистский епископ Роттердама; среди них было много людей с чуткой совестью, людей действительно ученых, стоявших неизмеримо выше той кучки духовных лиц, лишенных сана, которые около 1846 года теснились вокруг Ронге и Черского. XIX век представлял собой эпоху, мало благоприятную для новых религий, — не было той пламенной веры, которая так необходима для распространения сект: в лучшие свои дни старо-католикам удалось объединить 50 000 приверженцев, а с тех нор число их не переставало уменьшаться. Гонимые епископами, лишенные приходов и кафедр, они стали искать покровительства у государства. Протестантское общественное мнение оказало давление на министра по делам вероисповеданий Мюлера; оно увлекло за собой Бисмарка, который создавал себе иллюзии насчет реального значения этого раскола и думал найти в нем солидную поддержку против клерикалов.

Епископы уже раньше ставили Бисмарку свои условия: еще до окончания войны кардинал Ледоховский поспешил в Версаль с просьбой о вмешательстве Германии в пользу папы, обобранного Виктором-Эммануилом. Так как Бисмарк не обнаружил никакого желания поддержать их, епископы, чтобы доказать ему свою силу, сплотились в партию. На выборах в марте 1871 года католики получили 63 места; они основали газету Германия. Своим вождем католики избрали Виндгорста, выдающегося оратора, первоклассного парламентского тактика, который в течение двадцати лет сумел поддерживать единство в группе, где были представлены самые разнородные элементы: рейнские демократы и силезские феодалы, баварские партикуляристы и прусские патриоты, гвельфы, эльзасцы и поляки. У него были и выдающиеся помощники: оба Рейхеншпергера, Маллинкродт, Франкенштейн, Шорлемер-Альст. С 1866 года Бисмарку постоянно приходилось сталкиваться лицом к лицу с этим защитником лишенных престола династий, неутомимым, никогда не терявшимся и не падавшим духом. Избрав своим главарем Виндгорста, католики как бы объявили и Бисмарку открытую войну; но не такой он был человек, чтобы отступить перед вызовом. Он упразднил департамент католического вероисповедания в прусском министерстве, а место чересчур покладистого Мюллера занял Фальк (январь 1872 г.) — юрист, проникнутый идеей светского государства, внесший в борьбу беспощадность членов старых французских парламентов по отношению к притязаниям папы[160]. 13 февраля 1872 года у духовенства был отнят надзор за школами, и членам духовных корпораций законом воспрещено было преподавать в школах; этим, собственно, и началось то, чему Вирхов дал название культур-кампфа (Kultur-kampf), т. е. борьбы за культуру. «Постановления Ватиканского собора, — говорил Бисмарк в одном знаменитом циркуляре, — превратили епископов в орудие папы, в безответственные органы государя, который в силу догмата о непогрешимости располагает гораздо большей полнотой абсолютной власти, чем какой-либо другой монарх в мире» (14 мая 1872 г.). Парламент призывал канцлера к принятию мер, необходимых для обеспечения независимости империи, обрушивался на иезуитов и близкие к ним ордена, требовал интернирования иезуитов или изгнания их из страны. Чтобы подавить поднятую епископами агитацию, Фальк провел ряд мер, известных под именем «майских законов» (1873, 1874 и 1875 гг.). Отныне священнослужителями могли быть только молодые люди, получившие аттестат об окончании курса средней школы и слушавшие в течение трех лет лекции в немецких университетах; семинарии низшего типа были закрыты, а высшие — подчинены надзору государства; дисциплинарная власть епископов была урезана. Священники, отказывавшиеся подчиниться новым законам, подвергались преследованиям, их доходы отбирались в казну. Но религиозное рвение духовенства после этих мероприятий удвоилось, и верующие поддерживали их; выборы в январе 1874 года увеличили число депутатов «центра» (так называлась в Германии католическая партия), — их стало 91 вместо прежних 63; соединившись со старыми консерваторами и «непримиримыми», т. е. поляками, эльзасцами, они по численности не уступали национал-либералам. Бисмарк прибег к решительным средствам: он провел обязательность гражданского брака, передал ведение метрических книг в руки правительственных чиновников. Статьи конституции, провозглашавшие автономию церкви, были отменены; епископов обязали обо всех производимых ими назначениях сообщать светским властям, которые могли опротестовать их; духовные конгрегации были распущены; субсидии казны духовенству вычеркнуты из бюджета. Борьба, затягиваясь, явно изменяла свой характер; против своей воли Бисмарк отдалялся от вероисповедной точки зрения, искал опоры в светском праве.

«Диоклетиаяово гонение» глубоко взволновало империю: чуть не все епископские кафедры пустовали; занимавшие их лица были смещены, сидели по тюрьмам или бежали; более тысячи приходов оставались без священников. 13 июля 1874 года в Киссингене один фанатик, Кульман, произвел покушение на жизнь Бисмарка.

Энциклика Пия IX Quod nunquam nos (5 февраля 1875 г.) и майский закон 1875 года знаменуют перелом в этой борьбе. Католики не проявляли ни малейших признаков упадка духа: такая твердость заставила Бисмарка усомниться в успехе его начинания. Когда 14 мая 1872 года он заявлял, что не пойдет в Каноссу[161], он еще не знал подлинных сил врага.

В первый раз он очутился лицом к лицу с огромной нравственной силой, с наиболее глубоко укоренившимися и вместе с тем наиболее благородными традициями Германии — уважением к убеждениям, страхом перед вмешательством государства в вопросы духовной жизни; а между тем за Бисмарком не стояли те древние правовые традиции, которые поддерживают во Франции светскую власть. Протестанты, жалобам которых он внял, теперь старались держаться в стороне: они чувствовали себя неловко, а к тому же были ослаблены внутренними раздорами. Либеральные ассоциации, хотя и насчитывали в своей среде несколько выдающихся ученых, Гольцмана, Вейсзеккера и, в частности, Ритчля и Адольфа Гаряака, — впрочем, представлявших довольно различные течения, — но были покинуты массой верующих, раздраженных их непоследовательностью и робостью; эти представители либеральных течений повсюду вытеснялись сторонниками правоверного протестантизма, а те, руководимые очень правильным чутьем, сознавали тесную свою солидарность с католиками ввиду все усиливавшегося господства религиозного индифферентизма и неверия. Император, истый протестант, очень набожный, не без угрызений совести допустил гражданский брак.

Впоследствии Бисмарк уверял, что майские законы были ему навязаны, и Фальк принял на себя ответственность за эти мероприятия, «о которых канцлер узнал лишь одновременно с другими членами министерства». Эти уверения вызывают улыбку; во всяком случае нельзя не признать, что Бисмарк довольно скоро сознал опасность своей политики и пожалел о том, что он проводил ее с таким рвением. Лев XIII (февраль 1878 г.), не делая никаких уступок по существу, облегчил ему отступление. Предложения центра, требовавшего отмены майских законов, были отвергнуты, но правительство дало понять, что оно охотно согласится на нечто среднее, путем чего, не затрагивая неразрешимого принципиального вопроса, можно было бы достичь умиротворения[162]. Преемник Фалька, Путкаммер, испросил разрешение на временное прекращение действия законов, наиболее неблагоприятных для духовенства (1879). Постепенно приходы были замещены, епископы снова водворены на своих кафедрах; в 1885 году, когда возник конфликт между Испанией и Германией из-за Каролинских островов, Германия предоставила разрешение вопроса папе. Виндгорст, зорко выслеживавший всякую возможность заключить сделку, готовый ко всем услугам под условием получения за них соответственной компенсации, сделался с этого времени вершителем парламентских судеб Германии. В каждую парламентскую сессию он отторгал какой-нибудь камень от воздвигнутой против церкви цитадели. Из всех законов, созданных в эпоху культур-кампфа, уцелели лишь постановления о гражданском браке и ведении метрических книг гражданской властью, о государственном надзоре за школами и об изгнании иезуитов; да и то меры, направленные против иезуитов, подверглись таким ограничениям, что не было почти никакого смысла сохранять их. Только что избавившись от преследований, католицизм опять стал обнаруживать стремление к власти над умами и потребовал от государства, чтобы оно поставило свою мощь на служение его доктринам; в законопроекте о замыслах к ниспровержению существующего порядка (Umsturzvorlage, 1895) и в знаменитом законе Гейнце (lex Eeinze, 1900)[163] католицизм раскрыл свои планы с откровенностью настолько безрассудной, что она на короткое время сплотила против него неустойчивые группы большинства, лишенного единства.

Все это — мимолетные коалиции, возникавшие лишь в моменты крайней опасности; в рейхстаге центр все-таки оставался той козырной картой, с помощью которой можно было выиграть любую игру. Можно было думать, что входящим в состав его демократическим элементам со временем надоест вести игру по указке правительства; некоторые трения как бы указывали на отдаленную возможность раскола, но эта опасность не приняла определенных очертаний, и доктору Ли-беру, преемнику Виндгорста, еще предстояла блестящая карьера[164].

Преследование дисциплинировало католическую церковь, избавило ее от всех нерешительных элементов, от «маловеров», но зато отдало ее во власть непримиримых и политиканов; никогда еще не была она в такой мере поглощена земными заботами, никогда до такой степени не забывала своей миссии примирения и умиротворения. Ода вооружается всеми средствами современной цивилизации, для того чтобы вернуть общество к средневековью, и ее историки, среди которых наибольшей известностью пользуются Пастор и Янсен, требуют, чтобы Германия отреклась от кумиров, которым она поклоняется уже несколько столетий; ее доктрины торжествуют повсюду; иезуиты руководят епископами; также и в протестантской церкви господствует самое строгое правоверие, принимающее на юге пиэтистическую, а на севере — официально вероисповедную окраску. Требуя от своей паствы — слепого подчинения, церковные вожаки различных лагерей теряют свое влияние на массу умеренных, которые все более и более порывают с христианскими традициями и обращаются к материалистическому скептицизму. Если на востоке от Эльбы пастор еще является иногда руководителем верующих, то умеренные видят в нем не более, как представителя интересов консервативной партии, а мистические тенденции, выраженные в некоторых литературных произведениях, своей смутностью и бессвязностью еще резче подчеркивают разрушение старых доктрин. Таким образом, моральное руководство великой протестантской империей оспаривают друг у друга два противника: ультрамонтанское иезуитство с одной стороны и агностический индифферентизм — с другой.

Первые дни царствования. Новому императору было тридцать шесть лет. Второй сын Александра II и, следовательно, предназначенный стать главнокомандующим или генерал-адмиралом, он сделался наследником престола только в 1865 году, после смерти своего старшего брата Николая. Через несколько месяцев он женился на невесте своего покойного брата, датской принцессе Дагмаре, и с тех пор жил вблизи трона, не играя заметной роли до Турецкой войны, во время которой он командовал армией, действовавшей на Янтре. Он был известен обществу тем, что с честью выполнил на войне свои обязанности, известен своими личными и семейными добродетелями, прямотой, интересом к трудам по истории России, а более всего — отвращением, которое он выказывал некоторым приближенным к Александру II лицам[211]. Можно было предположить, что его правление будет более национальным, подлинно русским, менее нерешительным, чем правление его отца. Будет ли оно более либерально? Это было крайне сомнительно. Новый государь, воспитанный теоретиком самодержавия Победоносцевым, по справедливости считался мало расположенным к западным идеям.

Вначале, однако, казалось, что он намерен уважать решения, принятые Александром II накануне его смерти. «Не изменяйте ничего в повелениях моего отца, — сказал он Лорис-Меликову, — они будут его завещанием». Но спустя несколько часов их опубликование было отсрочено; принялись обсуждать их, совещаться. Из многих мест получались советы, рекомендовавшие осторожность, и наиболее реакционными были советы французских республиканцев[212]. В Петербурге 19 (7) марта на собрании высших сановников под председательством самого царя Лорис-Меликов, а за ним и большинство других министров высказались за принятие проекта, уже одобренного Александром II; бывший царский наставник Победоносцев, ставший обер-прокурором святейшего синода, почти один[213] держался противоположного мнения; Лорис-Меликов считал, что дело выиграно. Но спустя несколько дней, 29 апреля 1881 года, императорский указ, составленный, повидимому, Победоносцевым, возвестил России волю императора сохранить во всей полноте самодержавную власть, унаследованную им от предков. Тогда — небывалая в России вещь! — разразился министерский кризис: Лорис-Меликов подал в отставку, его примеру вскоре последовали министр финансов Абаза и военный — Милютин.

Конечно, можно сожалеть о неудаче реформы, которая, давая интеллигенции кое-какие гарантии, в то же время недорого стоила бы правительству; мы видели, как скромен был проект Лорис-Меликова. Но, с другой стороны, нельзя забывать, что момент для конституционной реформы был мало благоприятный. Непосредственно после убийства Александра II всякая либеральная уступка имела бы вид капитуляции; префект парижской полиции Андриё, подходя к вопросу со своей точки зрения, ответил тем, кто спрашивал его мнения, что уступать или делать вид, что уступают в чем бы то ни было, значило бы умножить силу и требования террористической партии. Возникало тогда и другое соображение: «созрел» ли русский народ для конституционного режима? На деле извлечь пользу, мол, из этого режима могли бы только интеллигенция, дворянство, чиновничество; при конституционном режиме нацией правила бы олигархия. А в России уже неоднократно делались опыты олигархического правления, и эти опыты всегда оканчивались плачевно. То же самое — говорили приверженцы самодержавия — случилось бы и с реформой Лорис-Меликова. Лучше было избавить Россию от бесполезных треволнений, сразу стать на почву самодержавия — ведь все равно пришлось бы к нему вернуться — и ограничить свои усилия «более тщательным выбором людей, упрощением и улучшением органов управления».

За несколько месяцев, последовавших за императорским манифестом, весь состав высших правительственных чиновников был обновлен. Мы уже говорили, что три министра подали в отставку, — их не пытались удержать; другие министры были уволены. Деятели либерального периода царствования Александра II, например, бывший его министр внутренних дел граф Валуев, принуждены были отказаться от всех своих должностей[214]. Чистка коснулась даже некоторых великих князей. Новыми лозунгами администрации были «честность и бережливость». Было упразднено наместничество на Кавказе и много придворных должностей. В то же время делами стали управлять новые чиновники. Генерал Игнатьев, бывший носол в Константинополе, глава славянофильской партии, занял пост министра внутренних дел; генерал Ванновский, начальник штаба цесаревича в Болгарии, был назначен военным министром; граф Д. А. Толстой вернулся в министерство народного просвещения, которым он уже управлял при Александре II[215]; Бунге, бывший профессор политической экономии, был поставлен во главе финансов; граф Воронцов-Дашков стал министром двора и т. д. Победоносцев, по прежнему обер-прокурор святейшего синода, стал самым влиятельным лицом в новом правительстве.

Состав министров почти не менялся до конца царствования Александра III. В июне 1882 года генерал Игнатьев подал в отставку, после того как Александр III отказал ему в министерстве иностранных дел и отдал его Гирсу, так как престарелый князь Горчаков фактически уже несколько лет не управлял им. Тогда граф Толстой занял пост министра внутренних дел, предоставив министерство народного просвещения графу Делянову[216]. Вышнеградский немного позднее заменил Бунге. Но, несмотря на эту перемену лиц, внутренняя политика России оставалась неизменной: на первом плане в ней стояла борьба против революционных или просто либеральных идей, на втором — руссификация «инородцев», подвластных русской империи.

Реакция против либеральных идей. Так как новый цесаревич был еще ребенком, то император Александр III через пять дней после своего вступления на престол наметил регента, который в случае покушения принял бы на себя управление Россией до вступления на престол Николая II. Этим регентом должен был быть великий князь Владимир, брат царя. Приняв эти меры предосторожности, Александр III приступил к суду над убийцами своего отца. Пятеро из них, среди которых была Софья Перовская, были приговорены к смерти и казнены, несмотря на угрожающие прокламации «Исполнительного комитета». Затем последовали процесс и осуждение высших петербургских чиновников, обвинявшихся в небрежности, давшей террористам возможность минировать большинство улиц, прилегавших к Зимнему дворцу[217]; таким образом, если бы Александр II спасся от бомб, ожидавших его близ Екатерининского канала, он неизбежно погиб бы от взрыва мины.

В последующие годы не было, — или казалось, что не было, — покушений на императора, который заперся со своей семьей в бывшей резиденции императора Павла I, в трудно доступном Гатчинском дворце. Однако политические убийства и казни еще продолжались. Наибольшее значение имела казнь морского офицера Суханова; были проведены новые репрессивные меры. В 1882 году было издано Положение об усиленной охране, кодифицировавшее правила осадного положения, при этом еще усилив их.

Если постепенно заговоры становились все реже и в конце концов прекратились, то это отнюдь не следует приписывать полицейским мероприятиям. На самом деле относительное успокоение, которым отмечено царствование Александра III, объясняется двумя причинами: прежде всего, исчезновением большинства террористов, сосланных или казненных, — их всегда-то была только горсть, — а затем упадком духа, охватившим после стольких безрезультатных покушений ту часть интеллигенции, из которой рекрутировались террористы. Новое правительство извлекло пользу из вынужденного затишья, всегда наступающего после резких потрясений[218].

Последние следы свободы печати исчезли; с первых же месяцев царствования Александра III повременные издания, отнюдь не разрушительного свойства, такие, как Поря-док, Молва, вынуждены были прекратить свое существование. Несколько позднее наступила очередь самого влиятельного органа русской печати, газеты Голос[219]. Как и при Николае I, параллельно с борьбой против печати велась и борьба против профессоров и студентов. Преподавательский персонал университетов был очищен от нежелательных лиц; в университетах и даже гимназиях были установлены более суровые условия приема. После беспорядков, вспыхнувших в 1890 году в Московской сельскохозяйственной академии, а также в Петербургском и Московском университетах, произведено было массовое исключение студентов[220].

Выло совершенно невозможно отказаться от важнейшей реформы Александра II — отмены крепостного права, и правительство даже и не помышляло об этом, тем более, что, порвав с интеллигенцией, оно нуждалось в поддержке масс. Поэтому политика Александра III была благоприятна для крестьян, хотя и в меньшей степени, чем для дворян; правительство стремилось восстановить в сельских местностях экономическую мощь и общественное влияние дворянства. «Крестьянский царь», как его иногда называли, с большим правом мог быть назван «дворянским царем»[221].

Крестьянам были дарованы уменьшение податей, уничтожение подушной подати и значительные отсрочки по выкупным платежам, по которым за многими еще числилась большая задолженность. Чтобы избавить их от гнета ростовщиков, создали Крестьянский банк, но ассигновали на него ничтожные средства. Для дворянства было сделано больше. Дворянский банк несколько раз получал значительные субсидии, позволявшие ему снижать проценты по выдаваемым им ссудам, отдалять сроки, по истечении которых полагалось приступать к продаже заложенных имений. С другой стороны, изданный в 1889 году закон коренным образом изменил местное самоуправление в пользу дворянства.

Мы уже говорили, что административная реформа 1864 года удалась не вполне. Земства не уничтожили злоупотреблений, а иной раз порождали новые. Закон 1890 года установил более действительный контроль государства над действиями земств, приравнял их членов к чиновникам и передал часть их функций представителям разных государственных учреждений[222]. Число представителей от дворян-помещиков в земствах было увеличено. Наконец, институт мировых судей, по реформе 1864 года связанный с земством, был ограничен. Управление сельскими делами и полиция в сельских местностях были поручены земским начальникам, назначавшимся губернатором для каждого округа из помещиков-дворян этого округа, по соглашению с предводителем дворянства.

Характерный факт: правительству лишь с большим трудом удалось найти среди того класса, поднять престиж которого оно стремилось, достаточное число кандидатов на места земских начальников; ему пришлось понизить установленный вначале образовательный ценз, и без того уже весьма скромный.

Вообще говоря, во всем, что касается управления России в собственном смысле, царствование Александра III явилось резкой реакцией против европейских и либеральных влияний времен царствования Александра II. Этот реакционный характер еще более резко проявился в политике, проводившейся в отношении нерусских национальностей империи.

Политика русификации. Политика руссификации не была новостью. Она уже применялась в Польше после восстаний 1831 и 1863 годов. Но при Александре III она не являлась, как прежде, своего рода наказанием, налагаемым на непокорный край; она стала системой, которую русское правительство проводило по отношению ко всем подвластным национальностям, даже наиболее ему верным. Она стала, наконец, методичной, теоретически обоснованной; она точно подражала методам угнетения, уже выработанным и применявшимся на Западе, например в Эльзас-Лотарингии; она боролась не только с установлениями, являвшимися характерной особенностью того или иного края, но и с сохранившимися там воспоминаниями и со всеми проявлениями его моральной и интеллектуальной жизни.

Влияния, побуждавшие Александра III к проведению такой политики, были различного свойства. На первом месте следовало бы назвать клерикальное влияние Победоносцева; в стране, где вероисповедание и национальность смешиваются, враждебность к «неправославным» религиям неизбежно влечет за собой враждебность к «инородческому» населению. Преданность национальным воспоминаниям должна была вызвать у императора желание слить всех своих подданных в единую русскую национальность, считавшуюся такой славной. Наконец, политика русификации до некоторой степени отвечала и новым требованиям положения Европы и России[223]. С одной стороны, развитие политики национальностей и ее прямое следствие — образование могущественной Германской империи должно было внушить русскому правительству опасение, что ему, пожалуй, не удастся навсегда сохранить в составе России области с немецкой культурой — прибалтийские губернии, на которые соседняя империя могла со временем позариться; отсюда до применения к этим губерниям политики самих немцев в завоеванных ими провинциях был только один шаг. С другой стороны, с развитием своего собственного среднего класса русским становилось труднее переносить иностранную опеку. В течение веков чиновничья Россия была как бы на откупе у немцев. Известен ответ придворного Николаю I, желавшему вознаградить его: «Государь, сделайте меня немцем»[224]. Не меньший успех имела острота Александра III, бывшего тогда еще только цесаревичем. Однажды ему представляли штаб армейского корпуса: это была вереница всяких «фон», окончаний на «гейм», на «бах» и т. д.

Десятым или двенадцатым был представлен генерал-майор Козлов. «Наконец-то!», воскликнул цесаревич. Это «наконец-то» приобрело широкую известность, как и сам Козлов, который, впрочем, не обладал для этого никакими данными.

К тому же правительство, отказывавшееся идти на какие бы то ни было либеральные уступки, должно было в чем-нибудь искать популярности. Обращаясь против немецкого влияния, оно было уверено, что сыграет на чувствительной струнке русского народа. Политика русификации была в значительной мере политикой отвлечения.

Мы проследим ее последовательно во всех «инородческих» губерниях, на всех окраинах, опоясывающих Россию от Балтики до Кавказа.

Руссификация в юго-западных губерниях. Юго-западными называются губернии, ранее входившие в состав польско-литовского государства. Нерусские элементы там многочисленны и разнообразны. В Польше в собственном смысле, т. е. в прежнем конституционном королевстве 1815 года, живут почти одни поляки; в литовских и украинских губерниях много помещиков поляков или католиков, что в сущности одно и то же; в бассейне среднего Днепра население состоит из украинцев, православных по вероисповеданию, но язык которых отличается от официального русского языка. Наконец, во всех этих областях живут евреи — все пять миллионов русских подданных-евреев скучены здесь почти полностью — и много иностранцев родом из лимитрофных стран: вельможи, связанные браками с русской или польской аристократией, и разночинцы, переселившиеся в Россию, а иной раз привлеченные самим правительством для эксплуатации сельскохозяйственных или промышленных предприятий.

Политика русского правительства была различна по отношению к каждому из этих элементов. Меры, принимавшиеся против них, имели только одну общую черту: запрещение приобретать земельную собственность. Между 1881 и 1894 годами указы, ограничивавшие права иностранцев, поляков и евреев на приобретение земельных имуществ, следовали один за другим; в некоторых случаях они ограничивали даже право наследования. Так, например, князь Гогенлоэ, в то время немецкий посол в Париже, вынужден был продать огромные поместья Витгенштейнов в Литве, наследником которых он был.

В отношении промышленных переселенцев — предпринимателей или рабочих, прибывших из Пруссии или Австрии, — русское правительство должно было действовать несколько более осторожно из опасения нанести ущерб промышленности привислинских губерний, в то время стремительно развивавшейся. Оно обставило множеством формальностей покупку необходимых для фабрик земельных участков, предписало предпринимателям в некоторых случаях нанимать русских или изучить русский язык, иногда увольняло рабочих и служащих-иностранцев, не прибегая, однако, к тем насильственным действиям, которые в это же время прусское правительство применяло при проведении подобных мер.

Первые годы царствования Александра III в большинстве городов южной и юго-западной России были отмечены еврейскими погромами и разграблением имущества евреев; при графе Игнатьеве правительство подавляло погромы весьма вяло, при графе Толстом — более энергично. Это «относительное» покровительство, которым пользовались евреи, не помешало изданию ряда указов, значительно ухудшивших их участь. Все евреи, обитавшие в пятидесятиверстной полосе вдоль границы, были повсеместно выселены. Постановления, ограничивавшие право жительства евреев в сельских местноестях, были пересмотрены и стали применяться с удвоенной суровостью. Евреи, которым удалось проникнуть из их «гетто» на берегах Вислы, Немана или Днепра во внутренние губернии, были, за весьма малым исключением, выселены оттуда. В то же время новые правила установили процентную норму для евреев при поступлении в гимназии и университеты, а именно — три процента для обеих столиц, пять процентов для городов внутренних губерний и максимум десять процентов для западных городов, даже в том случае, когда евреи составляли треть или половину городского населения.

Меры, принятые против поляков, были еще более суровы. Ограничениям подверглось не только их право занимать государственные должности или владеть земельной собственностью в юго-западных губерниях, не входивших в состав собственно Польши; им пришлось гораздо больше, чем иностранцам и евреям, страдать из-за верности своему языку и религии.

В 1869 году польский язык был вычеркнут из программы средней школы. После 1870 года по инициативе попечителя Варшавского учебного округа Апухтина такая же мера была проведена в высшей школе (Варшавский университет) и в начальной. Затем запрещено было употреблять польский язык и в тех учреждениях, где им еще пользовались. Названия улиц, даже вывески магазинов, должны были быть на русском языке. В бывшей Литве гонение на польский язык приняло характер настоящей инквизиции.

Но религия разделяла поляков и русских еще более, чем язык.

Начиная с 1832 года правительство преследовало духовные общества и католическое духовенство, особенно в бывшей Литве, и мы видели, какими мерами униатов обращали в православие. Эта же политика при Александре III стала проводиться еще более сурово. Духовные семинарии были подчинены строгому надзору, число учащихся в них было ограничено. В Литве старались на место польских священников поставить священников родом из Самогитии. Приходским священникам было строго запрещено выезжать из своих приходов, строить новые церкви или даже ремонтировать старые без разрешения администрации. Эти запреты, нередко усугубляемые неловким усердием провинциальных властей, вызывали волнения и кровавые события.

В прежнем королевстве Польском, в Холмской Руси, имелось многочисленное униатское население украинской национальности. Выло решено обратить его в православие. С 1866 по 1875 год правительство подготовляло почву, уничтожая в униатских обрядах все, что приближало их к католицизму и отдаляло от православного богослужения. В 1875 году правительство стало распространять в провинции обращения к царю с просьбой о восстановлении православия; подписи добывались устрашением или хитростью; против упорствовавших применяли штрафы, тюремное заключение, сечение плетьми, ссылки и т. п. Таким образом, православие было повсюду восстановлено, униаты официально объявлены православными, и в 1888 году Александр III торжественно посетил новый православный собор в Холме. Но это было еще не все — надо было следить за тем, чтобы вновь обращенное в православие население не возвратилось к прежней своей религии и тайному выполнению ее обрядов. Отсюда целый ряд полицейских мер, просуществовавших в почти не смягченном виде еще долгое время.

Политика русификации в прибалтийских губерниях. До царствования Александра III прибалтийские провинции — Лифляндия, Эстляндия и Курляндия — занимали в империи привилегированное положение. Трактаты, по которым они были присоединены к России, оговаривали сохранение их прав и привилегий, другими словами, оговаривали, что немецкие бароны, происходившие от древних меченосцев, будут продолжать владеть землей и, через посредство своих областных собраний совместно с немецкой буржуазией Риги, Ревеля и других городов, управлять крепостной массой эстонцев и латышей[225]. Под управлением России прибалтийские провинции процветали. Продолжительный мир, которым они были обязаны покровительству России, увеличил их материальные богатства. С другой стороны, цари сделали из прибалтийского дворянства рассадник своих генералов, министров, дипломатов. Мы уже упоминали о зависти, вызывавшейся этим в России.

Уже в 1883 году Александр III поручил сенатору Манасеину обследовать положение прибалтийских провинций. Результаты этого обследования сказались в последующие годы. Административное устройство края было изменено, областные привилегии уничтожены. В 1889 году были упразднены избиравшиеся дворянством ландгерихты и фогтгерихты. Они были заменены мировыми судьями, назначаемыми и увольняемыми министром юстиции; окружные суды Ревеля, Риги, Митавы и Либавы были подчинены Петербургской судебной палате. В то же время русский язык стал всюду обязательным, за временными исключениями для уездных судов. Городские советы должны были вести свои заседания на русском языке. Затем русификация распространилась на учебные заведения, гимназии и начальные школы, которые из ведения дворянства и лютеранских пасторов перешли в ведение министерства народного просвещения; наконец, Дерптский университет был преобразован и переименован. С 1895 года Дерпт стал называться своим средневековым русским именем — Юрьев.

Здесь, как и в Польше, гонения на религию сопровождались войной против языка. Эстонские и латышские крестьяне довольно безразлично относились к лютеранству, бывшему в их глазах прежде всего религией господ. При Николае 1 граф Протасов, обер-прокурор святейшего синода, обратил в православие более ста тысяч из них средствами, аналогичными тем, которые в это же время применялись им в Польше. Эта пропаганда, приостановившаяся при Александре II, возобновилась при Александре III с усиленным применением административного воздействия. Однако успехи эти, по видимому, были не слишком блистательны. Прибалтийский крестьянин стремился избавиться от барона и пастора, которые оба были немцы и лютеране, но он вовсе не желал променять их власть на власть чиновника и попа.

Русификация Финляндии. Положение Финляндии в империи было сходно с положением прибалтийских губерний, но с более выраженным отпечатком автономии и изолированности. Еще до заключения мирного договора, по которому Финляндия навсегда уступалась Швецией России (Фридрихсгамский мирный договор 17 сентября 1809 года), император Александр I добровольно предоставил финляндцам права, равные тем, которыми они пользовались во время своего объединения со Швецией, даже, пожалуй, более широкие. 27 марта 1809 года в Борго он подтвердил и ратифицировал в присутствии представителей четырех сословий «неприкосновенность религии и основных законов страны, равно как привилегий и прав, которыми каждое сословие великого княжества в частности и все его жители вообще пользуются в силу его конституции». Таким образом, по выражению министра Александра I Сперанского, Финляндия сделалась не областью русского государства, но отдельным государством под верховной властью России.

До царствования Александра III финляндская конституция, применявшаяся, смотря по монарху, с большим или меньшим либерализмом, не нарушалась. Никаких трений с суверенной властью не возникало; единственным политическим вопросом в великом княжестве была борьба «свекоманов» — буржуазии и дворянства шведского происхождения, считавших своим родным языком шведский, — и «финноманов» — жителей сельских местностей; благодаря огромному численному превосходству «финноманов» (85 процентов всего населения), в особенности же благодаря поддеряше русского правительства, влияние их все усиливалось. Впрочем, эта борьба протекала в мирных формах и ни чуть не тормозила экономического развития страны. За три четверти века население Финляндии возросло с 900 000 человек в 1812 году приблизительно до 2 300 000 в 1886 году, а народный доход увеличился с 6–7 миллионов марок (финляндская марка равняется франку) приблизительно до 40 миллионов марок.

Это процветание, которое финляндцы горделиво противопоставляли медленному развитию своих русских соседей, не могло не возбудить зависти. Наступило время, когда русские публицисты задали вопрос: не обязана ли Финляндия своим процветанием тем жертвам, которые ради нее приносил русский плательщик налогов? Выло подсчитано, что расходы на государственные нужды, как то: двор, цивильный лист, министерство иностранных дел, военное, морское, в которых Финляндия должна была бы участвовать пропорционально своему населению, в действительности падали почти целиком на собственно Россию; что, например, бюджет военного министерства составлял 28 процентов русского бюджета и только 17 процентов финляндского, а до 1870 года — всего лишь 6–7 процентов последнего. С другой стороны, на весь контингент ежегодного рекрутского набора в России набиралось 33 процента рекрутов, а в Финляндии —11 процентов, и т. д. В конечном итоге, в вооруженной до зубов Европе Финляндия делала для своей защиты меньше, чем Швейцария или Бельгия, не говоря уже о могущественных военных державах. Кому она была обязана этим привилегированным положением, как не русским? Но финляндцы (говорили русские консервативные публицисты), вместо того чтобы выказать благодарность и широко открыть двери великого княжества своим великодушным покровителям, старались держать их на почтительном расстоянии. Высшие русские правительственные учреждения были переполнены финляндцами, они занимали важнейшие военные должности в русской армии и русском флоте, а русские могли занимать в Финляндии какие-либо должности и приобретать там недвижимость только при условии перехода в финляндское подданство или по специальному разрешению гельсингфорского правительства. Железная дорога между Петербургом и Финляндией была в руках финляндцев, и делопроизводство велось на шведском и финском языках; в нескольких километрах от своей столицы русские должны были подвергаться осмотру на финляндских таможнях, менять рубли, не имевшие хождения в Финляндии, на финляндские деньги, покупать финляндские почтовые марки, объясняться по-фински с чиновниками, упорно не желавшими говорить по-русски. Положение тем более оскорбительное, что граница, так настойчиво закрываемая, находилась именно в Выборгской губернии, где русские подписали Ништадтский договор[226]. Добровольно возвращая Финляндии это завоевание Петра Великого, Александр I бесспорно не желал превратить его в бастион, направленный против русской столицы. Из всего этого делался вывод, что акт Александра I был вследствие небрежности петербургских бюрократов неправильно понят или ложно истолкован финляндцами; что настало время тщательно пересмотреть так называемую финляндскую конституцию и более тесно связать великое княжество с империей.

Финляндцы в своих возражениях настаивали на ненарушимости актов 1809 года, изменить которые русское правительство не могло бы, не нарушая данного императором слова; они утверждали, что без согласия финляндцев нельзя ни изменять их законы, ни увеличивать их налоги. Впрочем, меньшая обременительность этих налогов достаточно объяснялась, по их мнению, разницей в положении обеих стран; такая маленькая страна, как Финляндия, с населением в два миллиона жителей, не претендовала на «мировую» политику; разве было бы справедливо, если бы финляндский налогоплательщик нес в одинаковой с русским плательщиком пропорции расходы по завоеванию Кавказа, Черного моря или Дальнего Востока?

Здесь не место решать, какая из этих двух противоположных точек зрения правильна. Можно сказать одно — что финляндцы несомненно были нравы, ссылаясь на уступки Александра I; но, с другой стороны, эти уступки, внушенные пренебрегавшим русскими интересами либерализмом, уже не соответствовали требованиям европейской политики, становившейся все более централистической. В самом деле, два миллиона финляндцев не имели права требовать от ста тридцати миллионов русских отношения, какого Бавария, например, не могла добиться от Пруссии при несравненно более благоприятных обстоятельствах. С течением времени финляндская автономия сделалась некоторым анахронизмом; для поддержания ее требовались осмотрительность и гибкость, которые финляндцы, возможно, проявляли не всегда. Когда имеешь два отечества, нужно остерегаться проявлять слишком исключительную любовь к меньшему из них.

Царствование Александра III, относившегося с такой суровостью к баронам и прибалтийской буржуазии, естественно, было не более мягким по отношению к финляндцам. Рескриптом 28 февраля (12 марта) 1882 года император, великий князь Финляндский, заверил своих финляндских подданных, что будет уважать их права, и в продолжение первых лет его царствования до 1890 года status quo сохранялось. Но начиная с этого времени в целом ряде мер проявилось намерение центрального правительства сблизить обе страны как в культурном, так и хозяйственном отношении. В Финляндии созданы русские гимназии, в высших правительственных учреждениях начали требовать знания русского языка. В 1891 году было постановлено, что вся официальная переписка между Петербургом и генерал-губернатором с одной стороны и генерал-губернатором и финляндским сенатом с другой — будет вестись на русском языке. Специальный комитет по делам Финляндии, учрежденный в Петербурге, однажды уже упраздненный (с 1826 по 1867 год), был совершенно закрыт. Почтовые ведомства обеих стран были объединены. Впрочем, финляндцы добились права сохранить собственные почтовые марки. Императорским указом была также установлена обязательность хождения бумажного рубля и копеек по курсу дня.

Все эти меры мало затрагивали внутреннюю жизнь Финляндии. Их значение заключалось главным образом в том, что ими финляндский вопрос ставился на очередь. Преждевременная смерть Александра III в Ливадии в 1894 году возложила на правительство Николая II заботу о принятии более решительных мер.

Николай II (1 ноября 1894 г.). Новому государю, родившемуся 18 мая 1868 года, было 26 лет. При своем восшествии на престол он был известен только своим путешествием по Азии в 1890 и 1891 годах, во время которого едва не был убит 11 мая 1891 года японским фанатиком. Совершенно непохожий физически на своего отца, от которого не унаследовал ни роста, ни колоссальной силы, он казался расположенным к более мягкой политике[227]. В действительности же, за малыми исключениями, режим остался прежним. Со дня своего восшествия на престол новый император манифестом объявил своим подданным, что он не отклонится от принципов Александра III, и состав высших сановников не был обновлен. Самые важные перемены, внесенные в этот состав, касались только министерства иностранных дел, которым после смерти Гирса руководил князь Лобанов, потом граф Муравьев и, наконец, с 1900 года — Ламздорф. Немногие перемены, дроисходившие в других министерствах вследствие смерти или отставки, не имели никакого политического значения.

Продолжение политики Александра III. Итак, правительство, как и прежде, было враждебно всяким либеральным реформам. Тверское земство, осмелившееся в своем адресе новому государю намекнуть на конституционное, преобразование, получило строгий выговор.2 С другой стороны, и политика руссификации не изменилась. Правда, она была несколько смягчена, особенно в Польше, где ненавистный полякам генерал Гурко был заменен князем Имеретинским, и в прибалтийских провинциях, но зато в Финляндии она обострилась[228].

В 1898 году правительство представило в финляндский сейм проект военного закона, по которому страна должна была давать дополнительный контингент в 7000 человек, который мог быть призван на службу в России. Сейм отверг проект. Ответом правительства был указ 15 (3) февраля 1899 года, которым император, великий князь Финляндский, подтвердил свое право единолично законодательствовать по вопросам, касающимся одновременно империи и великого княжества. По этим вопросам сейм отныне мог только высказывать свое мнение, отнюдь не обязательное; по назначению императора финляндские сенаторы должны были присутствовать в государственном совете при обсуждении относившихся к Финляндии законопроектов.

Это была очень слабая гарантия. Поэтому понятно волнение, охватившее страну при опубликовании указа 15 февраля: петиция, ходатайствовавшая об его отмене, в несколько дней покрылась 500 000 подписей. Но император отказал в приеме делегации финляндцев, подписавших петицию; строгие меры, направленные против финляндских газет, следовали одна за другой, и вскоре появились новые указы, расширявшие сферу применения русского языка, особенно в делопроизводстве сената. Это вызвало многочисленные отставки сенаторов и чиновников; в итоге можно сказать, что если на бумаге автономия Финляндии еще существовала, то на деле она была сильно урезана.

Не входя в оценку результатов политики руссификации в целом и вопроса о том, законна она или нет, — во всяком случае нельзя сказать, чтобы идея объединения с русскими увлекла многих. На всех окраинах — от Финляндии до Кавказа, где армяне также служили объектом угнетения, руссификации создала или усилила неприязнь «инородцев», не увеличив при этом сколько-нибудь заметным образом ни материальной мощи русских, ни их нравственного авторитета. Оставалось лишь надеяться, что наступит день, когда правительство решительно повернет на другой путь и этим положит конец притеснениям, бесполезность которых в большинстве случаев стала очевидной[229].

Если существует в самом деле народ, не нуждающийся в искусственном покровительстве, то это русский народ. С 50 миллионов жителей около середины XIX столетия население империи возросло до 129 миллионов к концу XIX века (в 1896 году). Четыре пятых этого числа составляет господствующая народность — великороссы. По мере роста населения развивалась его экономическая деятельность. Сельскохозяйственная продукция удвоилась. Успехи текстильной и металлургической промышленности, стимулируемые системой почти запретительных пошлин и открытием богатых залежей железа и угля на юге, изумительны. Повсюду — правда, главным образом благодаря иностранным капиталам — были основаны заводы. Железнодорожная сеть, не достигавшая в 1866 году и 3000 верст, к концу XIX века имела протяжение около 40 000 верст. Была произведена конверсия долгов и введена золотая валюта. Это экономическое обновление, находившееся к концу XIX века еще в самом начале, лучше могло бы укрепить будущее русской национальности, чем политика руссификации, историю развития которой мы только что изложили[230].

Регентство. Конституция 1869 года. На другой день после убийства князя Михаила (10 июня 1868 г.)[252] князем, согласно закону 1859 года о престолонаследии, был провозглашен его двоюродный брат Милан Обренович. Так как новому князю еще не было четырнадцати лет, то скупщина назначила трех регентов: генерала Бласноваца, Гавриловича и Ристича. Последний играл некоторую роль в переговорах 1864 года об очищении занятых турками крепостей. Человек гибкого и проницательного ума, он обладал ясным пониманием положения вещей, большим честолюбием, полной уверенностью в себе. Он был моложе своих товарищей, однако получил преобладающее влияние в совете регентства.

Со времени своего освобождения Сербия в сущности жила под гнетом деспотической княжеской власти. Крестьянин — а из крестьян состоит весь сербский народ — вполне доверял Милошу и князю Михаилу. Однако из сербских школ и иностранных университетов начали выходить люди, желавшие принять участие в управлении страной. Под их влиянием скупщина выразила пожелание, «чтобы приступать было к такой организации законодательной власти, которая дала бы народу возможность принять деятельное и законное участие в управлении своими делами». Регенты составили конституцию, которая и была принята 29 июня 1869 года.

Исполнительная власть вверялась князю — не ответственному, управляющему при содействии министров, назначаемых им самим и ответственных перед скупщиной. Последняя, избираемая на три года, делила с князем законодательную власть и вотировала бюджет. Государственный совет, назначаемый князем, подготовлял законы и контролировал бюджет.

Основной закон устанавливал порядок избрания депутатов: всякий налогоплательщик, достигший тридцатилетнего возраста, получал активное и пассивное избирательное право, если он не был чиновником, адвокатом или учителем. Князь собственной властью назначал треть депутатов.

Санкции султана не испрашивали. Конституция была «делом вполне национальным», предназначенным «закрыть навсегда дорогу иностранному вмешательству во внутренние дела княжества»[253]. Это твердое поведение вынудило султана признать закон о престолонаследии и преемственность престола в династии Обреновичей. Благодаря постановлению, обеспечивавшему князю назначение трети депутатов, а также благодаря исключению, согласно закону, людей образованных, регенты являлись господами собрания, сведенного к роли простой регистрационной комиссии, и функционирование парламентского режима не вызвало никаких затруднений. Были приняты меры, способствовавшие развитию начального и среднего образования. Чтобы ускорить хозяйственное развитие страны, была принята французская десятичная система мер и весов, созданы учреждения народного кредита, национальный банк, сберегательные кассы; основано было несколько сельскохозяйственных школ; составлен был свод законов и указов; в области военного дела введена была всеобщая воинская повинность и частично преобразовано вооружение пехоты. В последнем отношении, однако, работа регентов далеко не была доведена до конца: Сербии пришлось на горьком опыте убедиться в этом в 1876 году.

Партии. Сдавая власть Милану, достигшему совершеннолетия 22 августа 1872 года, регенты хвалились, что являют «пример согласия, которое ни на одну минуту не переставало царить как между всеми политическими элементами, так и между последними и народом». В действительности во время регентства Сербия управлялась либеральной партией, единственной, которая к моменту смерти Михаила уже являлась организованной. Но со времени обнародования конституции образовалась оппозиционная партия, состоявшая из интеллигентов, устраненных законом от политических дел.

Среди этих людей можно было различить два направления. Одни, вышедшие по большей части из французских школ, опасались крестьянского партикуляризма. Они думали, что крестьянину чужда самая идея государства и что он почти не видит далее узких интересов своей деревни. Они считали совершенно невозможным какой бы то ни было прогресс, и самое существование нации казалось им в опасности, если разрозненные элементы не будут объединены в рамках вполне законченной администрации, руководимой сильной центральной властью. Они были поборниками власти и централизации на французский лад. Другие, вышедшие преимущественно из швейцарских университетов, стремились, напротив, ограничить влияние центральной власти и подчинить ее самому бдительному контролю. Как истые консерваторы, они требовали возможно полного сохранения сербских традиций и, следовательно, оставления за общинами широкой автономии: впоследствии их стали называть радикалами. Первые готовы были на значительные затраты для того, чтобы поднять Сербию до уровня культуры старых европейских государств, двинуть ее вперед, «напред», отсюда — последующее их прозвание напредняки, обычно переводимое словом «прогрессисты». Радикалы тоже признавали, что преобразования неизбежны, но они стремились ограничить их самым необходимым. И те и другие были недовольны существующим конституционным режимом и, сплотившись в единую партию, дружно выступили против правительства с программой, выражавшейся в одном требовании: пересмотр конституции.

Правление Милана. Конституция 1888–1889 года. Крестьянина трудно было воодушевить этим требованием; вот почему до 1880 года оппозиция оставалась штабом без солдат» Власть по прежнему была в руках конституционалистов, т. е. либералов и Ристича. Милан удерживал у дел этого министра потому, что он был сторонником сильной власти, а страна доверяла Ристичу потому, что он проводил ясно выраженную руссофильскую внешнюю политику и проповедовал священную войну против турок: в обоих этих вопросах он совершенно сходился во взглядах с сербским народом. С другой стороны, неудачные войны 1876–1877 годов и необходимость бороться с двумя нашествиями отвлекли внимание от чисто конституционных вопросов. Приобретение Ниша по Берлинскому трактату, признание Европой полной независимости Сербии, провозглашение независимости национальной сербской церкви (октябрь 1879 г.) доставили Ристичу широкую популярность.

Один инцидент в области внешней политики резко изменил положение дел. С Австрией велись переговоры о торговом договоре. Ристич не хотел подчиняться праву сильного и отозвал из Вены сербских уполномоченных (август 1880 г.).

Австрия пригрозила Сербии экономической блокадой. Полагая, что это повлечет за собой роковые последствия для страны, Милан предложил Ристичу подать в отставку. Поссорившись таким образом с либералами, король вынужден был призвать к власти оппозицию. Один из ее вождей, Пирочанац, составил новый кабинет. Скупщина была распущена, и декабрьские выборы 1880 года обеспечили господство оппозиции в палате.

Почти тотчас же последовал раскол между напредняцкими и радикальными элементами, входившими в состав оппозиции. Милан остановил свой выбор на Пирочанаце потому, что тот был напредняк, сторонник сильной центральной власти, больших начинаний и крупных расходов: такая программа вполне соответствовала властным замашкам и денежным аппетитам самого короля. Бюджет, не достигавший и 20 миллионов, теперь превысил 40. За семь лет государственный долг с 7 миллионов увеличился до 312. Правда, было построено 500 километров железных дорог; правда, княжество возведено было в ранг королевства (6 марта 1882 г.), — зато иностранным банкам были заложены все источники доходов Сербии, а податное бремя возросло более чем в четыре раза.

К этой плачевной финансовой политике присоединилась внешняя политика, противоречившая национальным чувствам сербов. Милан навязывал своим министрам дружбу с Австрией, ненавистной сербам с тех пор, как та оккупировала Боснию и Герцеговину, эту сербскую Эльзас-Лотарингию[254]. Недовольство послужило на пользу радикальной партии, возникшей в январе 1881 года и отлично организованной по образцу германской социал-демократии. Партия требовала строгой экономии и широкого самоуправления для общин. В 1883 году она сделала попытку захватить власть путем восстания (Зайчарское восстание), беспощадно подавленного и вызвавшего полное разоружение народа. Однако новые промахи Милана, особенно преступная и неудачная война 1885 года против болгар, дали партии возможность организоваться вновь. Семейные скандалы окончательно уронили Милана во мнении общества. В 1875 году он женился на русской, Наталии Кешко. Королева сумела приобрести всеобщее уважение и привязанность. Милан без всякой уважительной причины вздумал развестись с ней. Напредняки, руководимые Гарантийным, покинули его в 1887 году. К услугам Милана оставались теперь лишь честолюбцы или люди, готовые на все, как Никола Христич. Нарушив все каноны православной церкви, король 24 октября 1888 года сам провозгласил свой развод. Общественное мнение взволновалось настолько, что два дня спустя Милан с целью отвлечения объявил о предстоящем созыве учредительного собрания и немедленном образовании составленной из представителей трех партий комиссии, которой поручено будет выработать новую конституцию.

Выборы в учредительное собрание дали 500 мандатов радикалам, 79 либералам, один напреднякам. Собрание приняло (21 декабря 1888 г. — 2 января 1889 г.) конституцию, признававшую за королем, правящим при содействии ответственного перед скупщиной министерства, власть исполнительную; власть же законодательная и вотирование бюджета предоставлены были единой палате, избираемой непосредственно всеми налогоплательщиками, что почти равносильно было всеобщему избирательному праву. Конституция обеспечивала свободу личности, свободу печати, собраний и союзов. Король утвердил конституцию, но и не подумал применить ее на практике.

Отречение Милана. Александр I. Государственные перевороты в августе 1892 и в апреле 1893 года. 6 марта 1889 года Милан отрекся от престола в пользу своего сына Александра, которому было двенадцать лет, и вручил регентство Ристичу и генералам Протичу и Белимарковичу. 12 февраля 1892 года Милан, принявший титул графа Такова, довершил свое отречение, отказавшись за два миллиона франков от своих прав члена королевского дома и даже от сербского гражданства.

Сообразуясь с духом конституции, регенты призвали к власти одного из вождей радикальной партии, генерала Груича. Радикалы приложили все усилия к упорядочению финансов и вернулись на путь традиционной руссофильской политики. Почти три года страна наслаждалась спокойствием. Но один из регентов, Протич, умер в 1892 году. Скупщина в силу своего состава должна была назначить ему преемника из числа радикалов. Глава либералов Ристич, испугавшись, что этим путем поколеблено будет его первенство, подстрекаемый к тому же Миланом, которому радикалы не хотели больше давать денег, совершил в августе 1892 года государственный переворот. Он без всякого законного повода отставил радикальное министерство, в котором генерала Груича сменил

Пашич, и образовал либеральный кабинет Авакумовича — Рибараца. Скупщина была распущена; либералы путем террора пытались навязать стране свое господство и заставить население выбрать палату, вполне преданную им. В Горачиче без предупреждения, без малейшего предлога расстреливали в упор граждан, собравшихся с мирными и законными целями. Несмотря на все это, выборы оказались вполне благоприятными для радикалов. Министерство частично опротестовало их. Дело грозило кончиться восстанием, как вдруг — 13 (1) апреля 1893 года — король, достигший в то время шестнадцатилетнего возраста, отвратил опасность, арестовав во время парадного обеда регентов и министров и образовав при участии своего бывшего наставника Докича коалиционное министерство из радикалов и напредняков. Этот государственный переворот был встречен страной с восторгом.

Возвращение Милана. Переворот 1894 года. Женитьба Александра I. К несчастью, гибельное влияние Милана вскоре снова дало себя чувствовать. Министерство Авакумовича — Рибараца было предано суду. Рибарац грозил огласить во время процесса переписку, доказывавшую, что все делалось по наущению Милана. С другой стороны, радикалы отказались вотировать бывшему королю содержание. Вопреки закону, запрещавшему ему въезд в Сербию, Милан 21 января 1894 года вернулся в Белград. Радикальное министерство вышло в отставку. Печать повела против Милана ожесточенную кампанию. Король прежде всего восстановил своего отца в его правах и прерогативах. Затем 21 мая 1894 года он новым переворотом отменил конституцию 1889 года, уничтожил свободу печати, гарантии личной неприкосновенности и восстановил действие конституции 1869 года. Слабость радикальных вождей, отсутствие значительного городского центра, где могло организоваться сопротивление, обеспечили Милану успех. В 1895 году можно было надеяться, что кризис подходит к концу. Милан покинул Сербию. Королева Наталия вернулась в Белград. В июле 1895 года министерство было вверено одному из вождей напредняцкой партии, Новаковичу, по справедливости пользовавшемуся всеобщим уважением. Начались переговоры с радикалами[255], был тщательно выработан проект новой конституции. Интрига Милана, обманувшего радикалов, разрушила все. Новакович вышел в отставку (октябрь 1897 г.). Милан вернулся и поселился в Белграде.

Назначенный главнокомандующим армии, он правил именем своего сына при содействии министерства, составленного из его любимцев под председательством Владана Георгиевича. В сессии 1898 года скупщиной приняты были драконовские законы о печати, о союзах, о выборах. Право голоса отнято было у всей мыслящей части сербского народа: журналистов, врачей, адвокатов, учителей, чиновников. В июле 1899 года покушение боснийца Княжевича дало Милану повод обрушиться на вождей радикалов; их впутали в заговор, вымышленный полицией Милана, и подкупленные судьи осудили ни в чем неповинных людей. Сербия подчинена была, в угоду одному-единственному человеку, деспотическому произволу, как вдруг молодой король опомнился, вернул себе власть и поссорился с отцом по вопросу о своем браке. Против воли Милана он женился 5 августа 1900 года на сербке Драге Машиной, бывшей статс-даме королевы Наталии. Министерство получило отставку и заменено было коалиционным министерством из радикалов и напредняков. Все осужденные по политическим делам выпущены были из тюрьмы, изгнанники получили право вернуться на родину.

В результате всех этих потрясений развитие Сербии за последние тридцать лет совершалось гораздо медленнее, чем можно было бы ожидать при других обстоятельствах. Особенно резко это бросается в глаза при сравнении болгарского государственного долга с сербским и при сопоставлении того, что сделано на эти займы. Сербский долг превысил 409 миллионов, и проценты поглощали в год около 21 миллиона, около трети 60-миллионного бюджета. Болгарский долг ежегодно требовал уплаты меньше 20 миллионов, а бюджет превышал 84 миллиона. Однако Болгария снабдила свои войска новейшим вооружением, тогда как Сербия, правда, приобрела около 300 французских орудий (Банжа), но не успела снабдить пехоту скорострельными ружьями. Болгария построила 993 километра железных дорог, а Сербия только 570. Линии, построенные одной французской компанией, в 1889 году были насильственно захвачены сербским правительством, компенсировавшим строителей лишь после длительных переговоров. Помимо железных дорог, важнейшими мероприятиями были: в области административной — организация общин в 1880 году; в области народного просвещения — превосходный закон 1882 года (закон Новаковича), установивший бесплатное и обязательное начальное обучение; ряд законов по здравоохранению и гигиене, опубликованных в 1881 году; наконец, законы 1886 и 1896 годов об армии, в силу которых была установлена обязательная военная служба для всех сербов от 21 года до 51, что дало возможность довести (в теории) численность войска, не превышавшую 22 000 человек, до 353 000, из них 160 000 — на действительной службе.