Оскар I. Царствование Карла-Иоанна ознаменовалось как в Швеции, так и в Норвегии значительным прогрессом[56], который продолжался и в правление его сына Оскара, наследовавшего ему в 1844 году. Благодаря удачным законодательным мероприятиям торговля и промышленность продолжали развиваться. Почти все отрасли внутреннего управления — народное образование, финансы, церковные дела — были последовательно улучшены. Особенно удачно были преобразованы уголовное законодательство и тюремное дело, так как новый государь лично крайне интересовался пенитенциарным вопросом, о котором он написал сочинение. И так как инициатива большинства этих мероприятий исходила не от сеймов, то получался резкий контраст между энергичной преобразовательной деятельностью правительства и последними годами предыдущего царствования, когда Карл-Иоанн всячески старался избегать каких бы то ни было, перемен. Однако, заботясь об улучшении внутрепнего состояния своих двух королевств, новый король оставался верен отцовским традициям. Но в другом отношении он совершенно уклонился от них.

Несмотря на то что Оскару при его вступлении на престол было 45 лет, он играл до тех пор ничтожную роль. За исключением редких случаев, отец систематически устранял его от государственных дел, относясь к нему, особенно под конец жизни, с полным недоверием. Зато наследник престола пользовался значительной популярностью среди оппозиционных партий, которые восторженно приветствовали его воцарение. В сущности, обе эти оценки были равно преувеличены. Бесспорно, Оскар I был либеральнее своего отца, но и его либерализм был весьма умерен, а главное — его политические идеи были бледны, неопределенны, неустойчивы. Незначительные события могли вызвать почти полный поворот в его мыслях; и действительно, его царствование делится на два периода, характеризующиеся почти противоположными тенденциями. Вступив на престол при горячих приветствиях либералов, Оскар 1 вначале был либерален. Свидетельством этого могут служить некоторые из упомянутых выше законодательных мер. Он также отменил и некоторые политические мероприятия, которым его отец всегда придавал большое значение, например закон 1812 года, воспрещавший гражданам всякие сношения с членами низвергнутой в 1809 году династии, и те пункты устава о печати, которые давали возможность произвольно закрывать газеты. Впрочем, намерения нового короля ясно обнаружились в первые же дни по его вступлении на престол: большинство министров Карла-Иоанна получили отставку и были заменены умеренными либералами.

Но затем наступили события 1848 года. Общее состояние Швеции и Норвегии и политические свободы, которыми они пользовались, казалось должны были избавить их от насильственных переворотов, каким подверглись в эту эпоху многие европейские государства. Между тем, революционные события, разыгравшиеся во Франции и Германии, отразились и здесь, именно в Стокгольме, где 18–20 марта произошло даже несколько кровавых столкновений на улицах. Вследствие этого король сблизился с консерваторами и призвал к власти новое министерство, в которое вошли люди самых разнообразных убеждений. За революционной бурей 1848 года в большинстве европейских государств последовала резкая реакция; то же было и в Швеции, хотя здесь реакция ничем не оправдывалась. Король снова и глубоко изменил состав своего совета, где консерваторы оказались теперь в большинстве (1852). С этой минуты правительство держалось направления, прямо противоположного тому, которому оно следовало в начале царствования. Таким образом, уже эти изменения в личном составе достаточно характеризуют последовательность перемен, происшедших во взглядах Оскара I, но еще яснее перемена выступает при изучении проектов конституционных реформ.

Конституционные вопросы. Несмотря на противодействие Карла-Иоанна, при нем все-таки были внесены кое-какие поправки в основной закон 1809 года. Кроме того, тотчас после его смерти, в 1844 году, влияние государственных штатов (сейма) было косвенно усилено, так как издан был закон, в силу которого сейм должен был отныне созываться каждые три года. Но эти частичные реформы не были достаточны, чтобы удовлетворить либералов. Последние добивались радикального изменения системы народного представительства и почти уже четверть века время от времени настойчиво представляли проекты, во многом различные, но преследовавшие более или менее прямо все одну и ту же цель: дать Швеции парламент, сходный с парламентами других конституционных стран. Ни один из этих проектов не был принят; но последний сейм Карла-Иоанна принял к соображению один подобный проект, так что первому сейму Оскара I (1844–1845) пришлось его обсуждать. Прения, вызванные им, ясно показали, какую перетасовку партий произвело вступление на престол Оскара I. Так как все были убеждены, что в случае принятия проекта королевская санкция последует немедленно, то консерваторы, ставшие теперь оппозицией, удвоили свои усилия. В конце концов они и одержали верх, так как реформа, принятая буржуазией и крестьянством, была отвергнута дворянством и духовенством.

Во время этих дебатов правительство, обманывая, быть может, до известной степени надежды либералов, соблюдало строжайший нейтралитет. Во всяком случае, оно обнаруживало готовность провести реформы, которых требовали так настойчиво. Один из членов совета официально заявил на сейме, что улучшение системы представительства настоятельно необходимо. Когда затем сейм обратился к королю с просьбой ознакомиться с вопросом и взять на себя почин законодательного предложения, была назначена для этого специальная комиссия (1846), и выработанный ею проект был представлен следующему сейму (1847), но не в форме королевского предложения. По этому проекту представительство по сословиям упразднялось, и сейм заменялся парламентом из двух палат, члены которых должны были выбираться по сложной цензитарной системе; в их число никто не мог входить по чину и званию, но короне предоставлялось назначать пожизненно часть членов верхней палаты. Этот проект вызвал почти всеобщее недовольство: консерваторам был ненавистен самый принцип этой реформы, а многим либералам она казалась слишком робкой. Левые, обманутые в своих надеждах, стали даже обвинять правительство и открыли против него яростную кампанию. Среди таких обстоятельств разыгрались события 1848 года, еще более усилившие возбуждение. Король, переменив в это время, как мы видели, министерство, воспользовался этим обстоятельством, чтобы непосредственно вмешаться, и 1 мая 1848 года сейму был представлен выработанный по его приказанию проект. Последний был значительно либеральнее, чем проект комиссии 1846 года: общие его основания были, в сущности, те же. Но условия активного и пассивного избирательного права были изменены, и, главное, корона отказалась от права назначать членов верхней палаты. Передовым либералам эти уступки казались недостаточными, тем не менее проект был принят к обсуждению и внесен в программу занятий следующего сейма.

Сейм собрался в конце 1850 года. Отмеченная нами эволюция во взглядах Оскара I почти закончилась, и ни для кого не было тайной, что корона относилась теперь почти совершенно безучастно к своему собственному проекту; консерваторы, со своей стороны, не одобряли его, так же как и передовые либералы, критиковавшие проект, находя его недостаточным. При таких условиях исход дебатов был заранее очевиден: проект был отклонен. Закрывая 4 сентября 1851 года сейм, король в своей речи заявил, что не намерен представлять какой-либо другой проект, и он сдержал свое слово. В сейм, в порядке частной инициативы, поступило несколько предложений, но ни одно из них не было принято, так что решение конституционного вопроса откладывалось до следующего царствования.

Последние годы царствования Оскара I были отмечены в области внутренней политики лишь некоторыми административными и финансовыми реформами. Впрочем, король скоро тяжело заболел, и с осени 1857 года обязанности регента были возложены на наследного принца, который по смерти Своего отца, последовавшей 8 июля 1859 года, вступил на престол под именем Карла XV.

Иностранная политика Оскара I. Когда в 1848 году возник конфликт между Данией и немецкими державами, в Норвегии и Швеции распространилось сильное волнение. Мы уже Говорили о «скандинавизме» — этом чувстве солидарности между тремя северными народами, которое развивалось беспрерывно, несмотря на неприязненное отношение со стороны правительства Карла-Иоанна. Опасность, угрожавшая Дании, дала этому чувству случай проявиться: множество добровольцев отправилось из Швеции и Норвегии, чтобы вступить в датскую армию. Вмешалось и само правительство. Подстрекаемое общественным мнением и руководимое столько же чувством, сколько и заботой о собственной безопасности, оно решило предпринять те шаги, о которых речь была выше.

Вскоре затем Швеции и Норвегии стала угрожать опасность конфликта с Россией. Некоторые группы норвежских лапландцев издавна имели обыкновение зимовать на русской территории; теперь русское правительство вдруг потребовало вознаграждения, именно, права для финляндских лапландцев ловить рыбу в норвежских водах и даже уступки им для поселения участка земли. Эти притязания, противоречившие договору о границах 1826 года, вызывали, помимо всего, и беспокойство, так как указывали, по видимому, на желание России продвинуться к западу, чтобы утвердиться в норвежских фиордах, которые никогда не бывают заперты льдом. Ввиду этого шведско-норвежское правительство ответило отказом, и так как в это время вспыхнула Крымская война, оно решило искать себе поддержки в сближении с союзными державами. Последние, со своей стороны, считали, что содействие Швеции облегчит им нападение на Финляндию. Таким образом, сближение состоялось без труда и привело к договору 21 ноября 1855 года, гарантировавшему территориальную целость Швеции и Норвегии взамен их помощи против России. Но до наступления условленного срока военные действия были приостановлены, а затем заключен и мир.

Карл XV; его иностранная политика. Вскоре после восшествия на престол Карла XV Швеции опять стали грозить внешние осложнения. Варшавские события сильно взволновали общественное мнение, и сейму были представлены два заявления, приглашавшие правительство поднять голос за восстановление Польского королевства. Подобные манифестации, конечно, могли вызвать серьезные осложнения, которых удалось избегнуть лишь благодаря осторожности министров и короля. Однако вскоре король проявил большую смелость. Фридрих VII датский и Карл XV были связаны узами личной дружбы. Карл отличался рыцарским характером, был пропитан «скандинавизмом» и мечтал о том, чтобы возможно теснее связать друг с другом северные королевства. Поэтому он изъявил полную готовность поддержать Данию в вопросе о герцогствах с тем, чтобы обеспечить ей мирное обладание всеми землями, населенными датчанами. Летом 1863 года между обоими королями состоялось несколько свиданий, результатом которых был договор, обсужденный и заключенный непосредственно обоими государями и устанавливавший между ними оборонительный союз, причем Дании гарантировалась граница по Эйдеру. Вскоре затем Фридрих VII умер, и Дания была вовлечена в тот кризис, о котором говорилось выше. Швеция очутилась в щекотливом положении. Ввиду некоторых шагов, предпринятых Данией для улажения конституционного вопроса, договор, строго говоря, мог считаться уже недействительным. Тем не менее Карл XV, не считая себя свободным от данного слова, хотел вмешаться вооруженной рукой. И в этом он был солидарен с большей частью норвежского общества: газеты настаивали на необходимости защитить Данию, и — как в 1848 году — добровольцы массами вступали в датское войско. Напротив, министерство, не участвовавшее в заключении договора, полагало не без основания, что вмешательство одних Швеции и Норвегии было бы безумием и что, так как ни одна держава не намерена, повидимому, примкнуть к ним, всего лучше воздержаться. В конце концов король дал себя убедить. Тем не менее он не отказался от занимавшего его проекта и еще во время войны предложил Христиану IX новый договор, который должен был связать все три скандинавских королевства своего рода военно-дипломатической унией, но из которого должна была быть исключена большая часть герцогств; последняя оговорка и побудила датское правительство ответить отказом.

Конституционная реформа. Поведение Карла XV в отношении к Дании дает довольно точное представление о его характере и политических приемах. Карл XV деятельно занимался государственными делами, не боялся смелых начинаний и, в противоположность своему отцу, имел ясные и твердые убеждения. Однако он чрезмерно не отстаивал их. Главным его стремлением было править, безусловно следуя закону, в строгом согласии со всеми началами парламентарного строя. Этим отчасти объясняется значительное влияние его министров; отсюда же — его постоянная забота при выборе министров сообразоваться с законными желаниями страны и ее представителей. Такое поведение должно было обеспечить Карлу XV симпатии его шведских подданных, а так как все, что было известно о его характере и личности, также содействовало этому, не удивительно, что он вскоре приобрел большую популярность. Король умел необыкновенно удачно выбирать министров. Он удержал при себе самого выдающегося из советников своего отца, Гриппенштедта, а остальных заменил другими лицами, между которыми был выдающийся человек — барон де Геер. Министры Карла XV были не только способными людьми, — они пользовались доверием страны. А так как и государь внушал к себе не меньшее доверие, то правительство Карла XV находилось в исключительно благоприятном положении, почему и сумело довести до благополучного конца то щекотливое дело, которое до сих пор неизменно срывалось.

Конституционная реформа, несколько отодвинувшаяся на задний план в последние годы царствования Оскара I, теперь снова стояла в порядке дня. В стране было организовано широкое общественное движение, и в начале 1862 года к королю поступил ряд петиций, покрытых приблизительно 40 000 подписей, с просьбой предложить новый проект. Карл XV, следуя мудрому совету де Геера, охотно пошел навстречу этому желанию; сейму, собравшемуся осенью этого же года, был представлен законопроект, выработанный тем же де Геером. Согласно этому проекту представительство по. сословиям упразднялось, и учреждались две палаты, из которых члены первой назначались местными собраниями, а второй — непосредственно избирателями, удовлетворявшими известным цензовым условиям. Этот проект, встреченный весьма сочувственно, был принят к соображению сеймом 1862–1863 года и окончательно утвержден следующим сеймом; последнее голосование дворянской курии состоялось 7 декабря 1865 года. Старая представительная система, бережно охранявшаяся Швецией, в течение веков, отошла в прошлое, и благодаря умелости тогдашних правителей и особенно де Геера это глубокое преобразование совершилось без затруднений и потрясений.

Последние годы царствования Карла XV не были отмечены никакими важными политическими событиями. Различные попытки усовершенствовать военную систему страны не могли увенчаться успехом по причине парламентской оппозиции. Одним из последствий реформы 1865 года было то, что мелкие, землевладельцы получили преобладание в нижней палате, а они, наряду с достоинствами крестьян, отличались их обычными недостатками: известной узостью политического кругозора и часто чрезмерной скупостью, вызывавшей стремление уменьшить налоги на землю. Естественно, что эта аграрная партия очень скоро обнаружила большую независимость, по отношению к правительству; со своей стороны противники реформы 1865 года не могли простить ему, что оно провело эту реформу. Эта оппозиция с разных сторон заставила нескольких членов совета одного за другим выйти в отставку, и последние годы царствования были омрачены политическими осложнениями, не слишком серьезными, но все же болезненно отзывавшимися на короле, — тем болезненнее, что он признавал их незаслуженными.

Карл XV умер в Мальме 18 сентября 1872 года, оставив престол своему брату Оскару II.

Норвежский вопрос при Оскаре I и Карле XV. Собственно норвежская история не ознаменовалась в эпоху Оскара I и Карла XV никакими выдающимися событиями. Отношения со Швецией почти все время отодвигали па задний план вопросы чисто внутренней политики. А смена королей не вызывала в истории этих отношений резких изменений. То положение дел, которое мы наблюдали в царствование Карла-Иоанна[57], привело, логически развиваясь, к возникновению при Карле XV настоящего «норвежского вопроса».

Оскар I, следуя примеру, который его отец против своей воли вынужден был показать в конце своего царствования, продолжал делать уступки национальным требованиям. Именно при Оскаре I решены были вопросы о норвежском гербе и знамени — вопросы сами по себе ничтожные, но имевшие в глазах общества существенное значение. Король старался всегда щадить национальное самолюбие норвежцев, но, несмотря на его усилия, возбуждение росло с каждым днем. В конце концов шведский сейм заволновался, и один из его членов потребовал пересмотра акта унии (1859).

Почти одновременно стортинг принял гораздо более ное решение. Конституция 1814 года предусматривала для Норвегии должность генерал-губернатора, которым мог быть и швед. Первые генерал-губернаторы, назначенные Карлом-Иоанном, действительно были шведы; позднее — это была первая уступка национальному чувству — генерал-губернаторами стали назначать норвежцев. На место ЛеЕеншельда, вышедшего в 1856 году в отставку, не было назначено никого. Норвежцы, протестовавшие в принципе против существования самой должности генерал-губернатора, не удовлетворились этим фактическим положением вещей. Стортинг принял к обсуждению законопроект об упразднении этого поста, и в следующей сессии 1859 года этот проект был вотирован большинством ста голосов против двух. Это был чрезвычайно важный акт, так как он ставил и собирался решить сложный и щекотливый вопрос: имела ли право Норвегия по собственной инициативе и без согласования со Швецией упразднить должность генерал-губернатора? Норвежцы отвечали утвердительно, ссылаясь на то, что акт унии сое сем не упоминал о генерал-губернаторстве; напротив, шведы возражали, заявляя, что этот довод не имеет существенного значения и что они бесспорно заинтересованы в этом деле. Таким образом, вопрос сводился к тому, властна ли Норвегия по собственной воле изменять свою конституцию, даже в том случае, когда эти изменения нарушают права Швеции. Этот принципиальный вопрос так и не был разрешен. 23 апреля 1860 года стортинг вотировал адрес королю, где торжественно оговаривал права Норвегии; на этот адрес с тех пор ссылались не раз. Карл XV предпочел не осложнять положения, которое грозило кризисом. Он просто отказался утвердить решение стортинга и, признав пересмотр взаимоотношений обеих стран необходимым, отложил этот пересмотр на неопределенный срок. Это был, разумеется, лишь паллиатив; «норвежский вопрос» был четко поставлен, и кризис был неизбежен; он и подготовлялся медленно в течение всей остальной части этого царствования. Этому кризису суждено было разразиться уже при Оскаре II.

Усиленный рейхсрат. Злейшими врагами министра Баха[58] были венгерские магнаты так называемой староконсервативной партии. Они презирали в нем выскочку и ненавидели революционера, т. е. упорного защитника освобождения крестьян. Не раз уже общественное мнение ожидало, что правительство пожертвует Бахом в угоду его врагам. После поражения Австрии при Сольферино их час пришел: портфель министра внутренних дел был прежде всего предложен их единомышленнику, барону Иошику; но, как венгерец, сторонник дуализма и противник централизации, он не мог его принять. За его отказом на этот пост был призван граф Голуховский, губернатор Галиции. В манифесте, с которым император после Виллафранкского договора обратился ко всем подвластным ему народам, он официально признал несостоятельной политику предшествовавшего десятилетия. Скандальные процессы раскрыли перед обществом взяточничество военного интендантства и мошенничества его поставщиков. Заем в 200 миллионов, выпущенный в марте 1860 года, был покрыт подпиской всего лишь на 75 миллионов. Сохранение старого режима становилось невозможным, особенно в силу финансовых затруднений. Брук давно уже настаивал на коренной реформе: полумеры не помогали. Но у Брука всегда было много врагов, и теперь они удвоили свои нападки. Вследствие недосмотра со стороны министерства финансов стало известно, что национальный заем, разрешенный в сумме 500 миллионов, был на самом деле выпущен на сумму 611 миллионов. Это превышение займа было одобрено императором, однако оно подало повод врагам Брука говорить о злоупотреблениях и аферах. Им удалось запутать его в качестве свидетеля в процесс о военных подрядах, и император предложил Бруку подать в отставку. Тот ни в чем не мог упрекнуть себя, как это вскоре и было доказано официальным расследованием; тем не менее, растерявшись, он покончил с собой (23 апреля 1860 г.).

Старый порядок завещал новому одно из своих учреждений — рейхсрат (имперский совет), функции которого приблизительно соответствовали законодательным функциям французского Государственного совета. Раньше в рейхсрате было человек двенадцать постоянных членов; теперь состав его был усилен чрезвычайными членами, из которых десять назначались императором пожизненно, а тридцать восемь должны были избираться областными представительными учреждениями; но так как последние еще не существовали, то на первый раз и эти тридцать восемь членов были назначены императором по собственному его выбору. В таком составе усиленный рейхсрат был призван высказать свое мнение относительно общего политического положения. Большинство в нем составляли крупные собственники и знать — князья и графы; кроме них, в рейхсрат входили немногие разночинцы, купцы, промышленники, адвокаты и некоторое количество бывших чиновников. Чтобы добиться от венгерских членов рейхсрата согласия просто присутствовать на заседаниях, правительство вынуждено было патентом 19 апреля пообещать им восстановление комитатов и венгерского сейма и обязалось не предоставлять рейхсрату законодательной власти. Рейхсрату был предоставлен лишь совещательный голос в финансовых делах; он был совершенно лишен инициативы, но имел право обращать внимание монарха на те пробелы в законодательстве, которые усмотрит в течение своих работ. Через несколько недель после созыва рейхсрата император даровал ему права в сфере финансов, которыми, впрочем, рейхсрату не пришлось воспользоваться.

В течение своей единственной сессии (май — сентябрь 1860 г.) усиленный рейхсрат занимался рассмотрением государственного бюджета и принципов управления. Венгры с графами Сеченьи и Аппоньи и Георгом Майлатом во главе не допускали обсуждения других вопросов, чтобы не позволить рейхсрату присвоить себе законодательные функции, которые в венгерских делах принадлежали, по их мнению, исключительно венгерскому конституционному сейму. В первом же заседании они изложили свою точку зрения в резолюции, прочитанной Аппоньи: «Учреждение центрального представительного собрания в империи изменяет установившееся отношение Венгрии к монархии; мы согласились присутствовать в этом собрании лишь для того, чтобы засвидетельствовать нашу готовность к соглашению и доказать другим областям, входящим в состав монархии, что наши притязания ни в чем не противоречат их правам и интересам, как не противоречат и правам и интересам короны и монархии».

Руководство прениями с первого же дня перешло к венгерским членам рейхсрата; у них одних была определенная программа и навык к парламентским дебатам. Они увлекли за собой консерваторов-феодалов всех областей, которые рассчитывали, в случае торжества «исторического права», вернуть себе некоторые утраченные привилегии[59]. Оппозицию же составляли, кроме бывших австрийских чиновников — сторонников централизации в силу привычки, — немецкие бюргеры — централисты ради собственных выгод. Когда один из них, Маагер, осмелился высказаться за конституцию с представительным образом правления, его партия отреклась от него. Обе стороны не желали раскрывать своих карт. Все были согласны, что для восстановления доверия необходимы реформы, но не были согласны относительно самих реформ. Две непримиримых тенденции были единственным результатом долгой политической дискуссии, которой закончилась сессия: одна из них, феодальная, во имя «исторического права» требовала признания притязаний — Венгрии, добивалась законодательной и административной автономии для каждой области как особой «историко-политической индивидуальности» и желала основать могущество государства на его внутреннем духовном единении, на довольстве населяющих его народов; другая, бюрократическая, во имя исконных прав государственной власти желала продолжать систему Баха, перенеся ее только из абсолютизма в конституционный образ правления. В конце концов федералистский порядок дня прошел значительным большинством; император обещал всесторонне обсудить постановления рейхсрата и в скором времени сообщить свое решение.

Октябрьский диплом. Решение императора было обнародовано в дипломе 20 октября 1860 года. Этот «постоянный и неотменяемый» основной государственный закон находился в непосредственной связи с Прагматической санкцией и был вызван необходимостью внести изменения в политические учреждения ввиду перемен, которые произошли в политическом и социальном состоянии страны со времени издания Прагматической санкции. Император заявил о своей готовности делить впредь законодательную власть с собраниями представителей, избранных его подданными, именно: с рейхсратом — по вопросам, кратко перечисленным, касающимся всей монархии, с провинциальными сеймами — по вопросам касающимся остальных областей, и, наконец, в случае надобности с рейхсратом в неполном составе, без венгерских членов, — по таким делам, которые, согласно установленной традиции, считались общими для всех провинций, кроме Венгрии. Число выборных членов рейхсрата было доведено до ста; император выбирал их из списка, составленного провинциальными сеймами в количестве трех кандидатов на каждое депутатское место. В тот же день императорскими указами были упразднены общие министерства внутренних дел, вероисповедания, просвещения и юстиции. Голуховский был назначен государственным министром, т. е., в сущности, министром внутренних дел для Цислейтании; барон Вай, служивший в 1848 году легальному венгерскому правительству, был назначен канцлером Венгрии, т. е. министром внутренних дел для Транслейтании, а Сеченьи — министром без портфеля.

Староконсерваторы, однако, заблуждались относительно своего влияния в Венгрии. Народная масса прежде всего, до заключения любого соглашения, требовала признания законов 1848 года. Когда Деак, ставший главой умеренной либеральной партии, получил предложение занять пост Judex curiae[60] —высшую судебную должность в стране, он ответил: «Это невозможно: еще не принята и не подписана официально моя отставка от должности министра юстиции в 1848 году». Он справедливо полагал, что дозволить нарушить хотя бы один из. правильно проведенных и санкционированных законов, каковы были законы 1848 года, значило открыть путь беспрестанным нарушениям конституции. Для староконсерваторов, напротив, история Венгрии заканчивалась 1847 годом, и «революционных» законов 1848 года они не желали признавать. Но комитаты, в которых преобладало мелкое дворянство, собравшись на основании патента 19 апреля, прогнали чиновников, поставленных Бахом, сорвали с общественных зданий имперские гербы, приостановили действие австрийских законов и избрали на муниципальные должности лиц, занимавших их в 1848 году. Вопреки инструкциям барона Вая во всей стране был принят лозунг: не платить налогов и не давать солдат до тех пор, пока на это не последует согласия конституционного парламента, созванного в силу законов 1848 года. Таким образом, десятилетие 1849–1859 годов было как бы вычеркнуто из истории Венгрии.

Голуховский со своей стороны, казалось, хотел вычеркнуть, из истории Австрии 1848 год, — до того устарелыми и отжившими казались вырабатываемые им статуты. Областные сеймы должны были распадаться на курии; городские и сельские депутаты избирались путем двух- или трехстепенных выборов; депутаты дворянства носили старинный имперский мундир. Вот в чем видели действительное средство для восстановления утраченного общественного доверия! В первых рядах недовольных оказалась немецкая буржуазия: ее материальные интересы, национальная гордость и политическое честолюбие были задеты в одинаковой степени. В знак протеста муниципальные советы нескольких больших городов вышли в отставку. Между тем внешние обстоятельства складывались в это время так, что оппозиция немцев становилась опасной для монархии. Реставрация герцога Моденского и великого герцога Тосканского[61], предусмотренная Цюрихским трактатом, оказывалась невозможной вследствие аннексий, произведенных Пьемонтом, которым Австрия за недостатком сил, а главное — денег, не могла помешать. Быстрые успехи итальянского объединения в корне разрушали надежду на восстановление в Италии австрийского влияния. Венеция перестала быть оперативной базой, а представляла лишь передовой пост, удержание которого являлось только лишь вопросом чести. Династия должна была как-нибудь вознаградить себя за потери, и этого вознаграждения негде было искать, кроме Германии. Таким образом, цель внешней политики отныне должна заключаться в укреплении уз, связывавших Австрию с Германией, и в подготовке пути к более тесному союзу между ними. Достижение этой цели было бы немыслимым, если бы Австрия ничего не могла предложить Германии, кроме своей внутренней слабости и недовольства, возбужденного ею в своих немецких подданных. 13 декабря 1860 года Голуховский был смещен, и на его место назначен Шмерлинг.

Система Шмерлинга. Февральская конституция. В результате ошибок Голуховского назначение Шмерлинга было благосклонно встречено даже славянами и венграми, которые, однако, вскоре сделались непримиримыми врагами нового министра. Одним он казался защитником порядка и твердой власти: так, староконсерваторы прямо указывали на него императору как на единственного человека, способного положить конец анархии, господствовавшей в стране после издания октябрьского диплома. Либералы всех национальностей вспоминали, что, будучи министром юстиции при Шварценберге, Шмерлинг подал в отставку, чтобы не подписывать отмены конституции. Немцы, в свою очередь, с благодарностью вспоминали его поведение во Франкфурте в 1848–1849 годах, где он доказал свою преданность идее объединения Германии, но при помощи и при господстве над ней Австрии. Такое отношение к Шмерлингу было плодом недоразумения, продолжавшегося в течение всего его управления министерством. Двор призвал его лишь для того, чтобы при новых конституционных формах продолжать политику Баха. Проникнутый духом иозефинизма, господствовавшего все еще в австрийской бюрократии, Шмерлинг стремился только к государственному единству, либеральные же учреждения были для него лишь средством к достижению этой цели. Система его неизбежно должна была вскоре вызвать оппозицию со стороны всех не немецких национальностей, а среди немцев возбудить недовольство тех из них, которые серьезно поверили обещанию истинно конституционного режима.

«Патент 26 февраля 1861 года занял место октябрьского диплома. Официально отношение между этими двумя государственными актами было представлено иначе; неудобно было просто-напросто отменить столь торжественно провозглашенный основной закон через несколько месяцев после его» обнародования». Дело было представлено так, будто патент являлся дополнением диплома. На самом же деле он во всем ему противоречил: на первый план вместо областей он выдвигал государство; он создавал компетенцию рейхсрата взамен компетенции сеймов; узкий рейхсрат, который согласно диплому должен был созываться лишь в особых случаях, патент превращал в постоянное учреждение, и к нему переходила большая часть функций областных сеймов; наконец, он сообщал рейхсрату новую организацию, а отсюда и новое значение. Рейхсрат делился на две палаты, из которых верхняя, палата господ, вся находилась в распоряжении императора. Кроме наследственных членов ее, к которым принадлежали эрцгерцоги и те из архиепископов и епископов, которые носили княжеский титул, все остальные члены верхней палаты назначались императором или из высшей аристократии (в таком случае звание передавалось по наследству), или из остальных подданных, отличившихся какими-либо заслугами, причем последние оставались членами верхней палаты пожизненно. Нижняя палата, или палата депутатов, состояла из членов, избираемых областными сеймами: 203 депутата от Цислейтании составляли так называемый узкий рейхсрат, и 120 депутатов от Транслейтании — 85 венгров, 9 хорватов и 20 трансильванцев — в соединении с 20 депутатами от Венеции превращали узкий рейхсрат в полный рейхсрат.

Указами 26 февраля 1861 года областные сеймы Цислейтании реорганизовывались на началах представительства интересов населения. Избиратели, удовлетворявшие требованиям ценза или правоспособности, делились на две коллегии: городских и сельских жителей; кроме того, особую коллегию в каждой области составляли крупные землевладельцы, и, наконец, правом посылать в сейм одного или нескольких депутатов пользовались также некоторые торговые палаты. Эти четыре избирательные коллегии, или курии, избирали своих депутатов в сейм порознь; сейм же в свою очередь выбирал из среды депутатов каждой курии определенное число представителей в рейхсрат. Ценз в областях был различный, города были в более выгодном положении по сравнению с сельскими местностями; число депутатов было пропорционально не столько количеству населения, сколько богатству края.

Этой сложной системой рассчитывали искусственным образом обеспечить преобладание немцев в куриях торговых палат, в городах и в селах, так как немцы, представляя меньшинство среди цислейтанских народов, были, однако, самыми богатыми и образованными из них. Действительно, в первом же собрании рейхсрата из 203 депутатов от Цислейтании 130 оказались сторонниками министерства, несмотря на то, что немцы в то время составляли не более трети всего населения Австрии. С другой стороны, учреждением курии крупных землевладельцев, среди которых преобладала верноподданная австрийская аристократия, имели в виду обеспечить в нижней палате господство придворных влияний и династической политики. Сверх того, на случай какой-нибудь неожиданности, которой, впрочем, трудно было опасаться, патент заключал в себе особую статью 13, которая уполномочивала министерство в отсутствие рейхсрата управлять страной при помощи указов, с тем только, чтобы «в ближайшем собрании рейхсрата довести до его сведения мотивировку и результаты произведенных мероприятий». Одной этой статьи было достаточно, чтобы свести к нулю все остальные положения конституции.

Вина во всех недостатках этой конституции падает не на одного только составителя ее, Шмерлинга: при решении самых важных вопросов он часто находился под непосредственным влиянием двора; если бы его предоставили самому себе, он, вероятно, выработал бы более либеральные законы. Как бы то ни было, но в том виде, в каком февральский патент был предложен народам Австрии, он вполне заслужил брошенные ему вскоре упреки в «лицемерии и безнравственности» и мошенническом предоставлении меньшинству прав, отнятых им у большинства.

Немецкая политика. Шмерлинг и Рехберг. Программа Шмерлинга заключала в себе две неразрывно связанные между собой части: план организации Австрии и план политической кампании в Германии. Вывший министр Германской империи 1848 года и наиболее выдающийся представитель «великогерманской» политики, он продолжал верить в свой прежний идеал. Преобразование Австрии — по крайней мере с внешней стороны — в конституционное государство и благосклонное отношение к немцам были в его политике лишь средствами, целью же его было вновь попытаться провести в Германии широкие реформы, ослепить Пруссию блеском нового конституционализма, вновь пробудить в мелких германских государствах никогда не исчезавшие симпатии к Австрии, привлечь на свою сторону национальное чувство немцев перспективой законодательного и торгового единства и, в довершение всего, немецким парламентом. Таким образом, ради выгод Австрии Шмерлинг не останавливался в Германии даже перед обращением к революционной силе, к силе общественного мнения. Но дело в том, что внешняя немецкая политика Австрии зависела не только от него; как государственный секретарь, он в силу этого заведывал и иностранными делами, правда, лишь отчасти. Призванный к власти, он застал министром иностранных дел графа Рехберга, сменившего на этом посту в 1859 году Вуоля. Между Рехбергом и Шмер-лингом было такое же различие, как между хорошим дипломатом-профессионалом и государственным человеком. Шмерлинг считался с национальным чувством немцев и опирался на него, между тем как Рехберг знал только дворы. Рехберг придерживался строго консервативной программы и следовал чисто меттерниховским приемам. Он считал, что Австрия, занятая итальянскими и венгерскими делами, не в силах затевать борьбу с Пруссией в Германии, и поэтому предпочел бы, оставив в стороне немецкий вопрос, притти к соглашению с Пруссией, чтобы Австрия имела по крайней мере в ней союзника в европейских делах. Возможно, что расчет этот был неверен, тогда как план Шмерлинга, с другой стороны, слишком рискован; но наихудшей политикой, во всяком случае, была бы политика колебаний, а такой именно она и была.

Сначала победа оставалась за Шмерлингом. Нота 2 февраля 1862 года и проект съезда государей во Франкфурте в 1863 году были результатом его политики, которую поддерживали даже в министерстве иностранных дел наиболее влиятельные из подчиненных Рехберга. Но для проведения этой политики в жизнь император обратился к Рехбергу. Последний один сопровождал Франца-Иосифа во Франкфурт. Шмерлинга император не любил за его чопорность и высокомерие. Как и следовало ожидать, Рехберг не был особенно огорчен неудачей съезда. В свою очередь, он получил теперь возможность проводить свои идеи; это привело к тому, что Австрия вместе с Пруссией пустилась в авантюру с герцогствами. Мнение рейхсрата было явно враждебно этой политике. Правительство Бисмарка, переживавшее в это время самый разгар конфликта с прусским ландтагом, не внушало ему ни симпатии, ни доверия. Шмерлингу несколько раз приходилось выступать на защиту сотоварища, взглядов которого он не разделял. Но в конце концов сотрудничество их сделалось невозможным, и Рехберг 27 октября 1864 года вышел в отставку. Его сменил генерал граф Менсдорф-Пульи, не имевший других прав на этот пост, кроме знатного происхождения и родства с несколькими владетельными домами, и другой программы, кроме пассивного повиновения приказаниям своего государя. Мепсдорф скорее сочувствовал политике Шмерлинга, но был лишь орудием в руках графа Морица Эстергази, министра бэз портфеля и самого влиятельного из советников императора. «Я ничего не понимал в политике, — говорил впоследствии Мепсдорф, — и прямо сказал об этом императору. Но я был кавалерийский генерал, государь приказал мне занять пост министра, и мне волей-неволей пришлось опереться на профессионального дипломата, у которого нехватало смелости взять на себя всю ответственность». Между тем Эстергази вступил в министерство с прямой целью низвергнуть Шмерлинга. И неудача германской политики Шмерлинга, равно как его ошибки в венгерских делах значительно облегчили задачу Эстергази.

Венгрия и февральская конституция. Патент 26 февраля 1861 года указывал на решимость правительства не считаться с сопротивлением венгров и сломить его силой. Тщетно пытался Бай отвратить этот удар, стараясь восстановить хоть некоторый порядок в стране. Рескриптом 16 января он призвал комитаты к уважению существующих законов; но политическая конференция, состоявшаяся 14 февраля под его председательством в Пеште, не дала никаких результатов. Эта неудача открыла простор чистым централистам во главе с Сеченьи, реакционное влияние которого боролось в совете с влиянием Вая, и патент был обнародован. Под ним была подпись Сеченьи, — Вай отказался его подписать. Вскоре, однако, обоим пришлось покинуть министерство. Шмерлинг, лишенный поддержки Венгрии, слишком большой бюрократ, чтобы поладить со староконсерваторами, и слишком ярый сторонник централизма, чтобы пойти на соглашение с либералами, вследствие своей гордости и упрямства положил начало в Венгрии политике бесплодного сопротивления. Может быть, он был осужден на это своей системой, так как если бы венгры заняли свои места в рейхсрате, они могли бы, соединившись с австрийской федералистской оппозицией, оставить правительство в меньшинстве. Эта опасность казалась устраненной с той минуты, когда 6 апреля 1861 года венгерский сейм собрался в первый раз после подавления революции.

Едва был прочитан декрет о назначении председателя палаты депутатов, как один из членов палаты заявил протест по поводу отсутствия подписи ответственного венгерского министра. Таким образом, с первого же шага собрание становилось на почву законов 1848 года. Открывая заседание, Апионьи в своей речи едва осмелился упомянуть о февральском патенте, между тем как председательствующий по старшинству лет превозносил первого президента венгерского совета и одну из жертв Гайнау — Людвига Ватьяни, как мученика и как образец венгерского патриотизма. Магнаты староконсервативной партии, наученные опытом предыдущего года, сознавали, что у них только в том случае может быть хоть какая-нибудь надежда на восстановление их влияния в стране, если они будут соперничать в требованиях с либеральной партией; двор между тем продолжал считаться с их советами и смотреть на них как на силу. На самом же деле в палате депутатов господствовала крайняя партия, и лишь благодаря тому, что она воздерживалась от голосования, Деаку удалось провести в палате, адрес королю. Крайние, руководимые Гличи и Тиссой, желали вынести простую резолюцию с изложением прав, нужд и положения страны, без обращения к Францу-Иосифу, которого они считали незаконным королем, так как он не был коронован. Сам адрес не заключал в себе королевского титула, и фактический монарх был назван в нем лишь «светлейшим государем». Однако Франц-Иосиф отказался принять адрес, пока обе палаты не согласятся обратиться к нему как к королю. Адрес устанавливал в сущности тот факт, что Венгрия стоит на почве своей конституции, часть которой составляет Прагматическая санкция; что она готова по некоторым пунктам пойти даже дальше принятых па себя обязательств и руководиться главным образом принципами справедливости и интересами политики; но что во всяком случае ничто не может заставить ее принимать законы от центрального парламента и делить свои законодательные права с какой-либо другой властью, кроме венгерского короля; королем же Венгрии может быть только коронованный король, а необходимым условием коронования является принятие конституции во всех ее частях. В ответ на это король предложил сейму послать своих представителей в рейхсрат, чтобы осуществлять там законное влияние Венгрии на общие дела; всякое же соглашение с венгерским народом король отложил до того времени, когда в результате пересмотра законы 1848 года будут согласованы с интересами монархии. Сейм отвечал на это отказом избрать депутатов в рейхсрат, отрицая за последним всякую компетенцию по отношению к Венгрии, признавая в полной силе законы 1848 года и объявив дальнейшие переговоры бесполезными ввиду того, что «его величество устраняет всякую возможность соглашения». 21 августа 1861 года сейм был распущен.

Рейхсрат, побуждаемый Шмерлингом, выступил с адресом против венгров и, выражая свое сожаление по поводу перерыва в конституционной жизни Венгрии, признал тем не менее роспуск сейма «основанным на праве и предписанным необходимостью». В то же время он объявил, что отказ одного из народов империи воспользоваться своими правами не может лишить пользования ими остальные народы, и узкий рейхсрат, не обращая внимания на протест венгерского сейма, после нескольких чисто формальных оговорок вотировал бюджет, обязательный и для Венгрии. Но венгры снова прибегли к своей тактике «финансовой стачки»; правительство напрасно расходовало средства, принуждая их к уплате податей с помощью военной силы. Сопротивление венгров было единодушным и приняло опасные формы; 5 ноября 1861 года в Венгрии снова были введены военное управление и осадное положение. Страна, согласно официальному взгляду, вступив на революционный путь, «нарушила» свою конституцию; император мог согласиться на частичное ее восстановление, но имел право поставить при этом некоторые условия, как то: признание патента и участие в рейхсрате. Каждый год во время обсуждения бюджета в Вене группа немецких либеральных депутатов, из наиболее передовых и проницательных, делала запрос правительству по поводу его венгерской политики и тех опасностей, которыми она грозила Австрии. Шмерлинг презрительно отвечал на это: «Мы можем ждать». Однако общественное мнение вскоре утомилось этой игрой, среди немцев оппозиция против этой пассивной политики усиливалась, а в совете молчаливый граф Мориц Эстергази выжидал момента, чтобы дать восторжествовать политике староконсерваторов.

Шмерлинг не мог, подобно Баху, выдвинуть против венгров славянские народности. Приглашение в рейхсрат хорватов и сербов подорвало бы в нем немецкое большинство. Поэтому Шмерлинг ограничился тем, что призвал в Вену трансильванских депутатов. Представители саксонцев в силу немецкого национализма, а представители румын из ненависти к мадьярам дали ему желаемое большинство на Германштадтском сейме, который и приступил затем к выборам в рейхсрат. Появление 20 октября 1863 года в рейхсрате трансильванских депутатов было встречено рукоплесканиями большинства. Председатель палаты в торжественной речи прославлял победу конституции. Пополненный группой представителей Транс лей-тании, несмотря на всю ее малочисленность, рейхсрат превращался в полный рейхсрат, и, действительно, правительство вскоре признало его таковым. Новые депутаты в несколько приемов наладили дело: они красноречиво говорили о верности трансильванцев империи и конституции, а особенно о пожеланиях своего народа относительно податей и железных дорог. В итоге эта победа, доставленная Шмерлингом двору, была не особенно блестяща, зато венгерские магнаты, представителем которых в министерстве явился Эстергази, торжествовали гораздо более важную победу. Деак, узнав о растущем влиянии Эстергази, опубликовал на пасхе 1865 года в газете Naplo программу австро-венгерского соглашения: отказываясь от личной унии, она признавала существование общих дел, которые Австрии и Венгрии надлежало решать с общего согласия. В июне Эстергази, который но особому распоряжению императора и без ведома Шмерлинга получал сведения обо всех правительственных действиях в Венгрии, убедил императора совершить поездку в Пешт. Восторженный прием, оказанный ему дворянством и народом, уже знавшими о близком повороте в политике, произвел впечатление на императора: в произнесенной им речи он заявил о своем намерении дать народам Венгерского королевства возможное удовлетворение. 26 июня министры, одновременно с населением, узнали о назначении Георга Мандата верховным канцлером Венгрии; это было формальным осуждением политики австрийских министров; министры ответили на это выходом в отставку.

Рейхсрат в период с 1861 по 1865 год. Чехи, поляки, словены и хорваты протестовали на своих сеймах против февральского патента как противного духу и букве октябрьского диплома. Тем не менее они явились в рейхсрат, но явились, возобновляя свои оговорки. Когда стало ясно, что венгерских депутатов нельзя туда заманить, чехи также удалились из рейхсрата. Чешские политические партии в это время преобразовывались. Родовитое дворянство с одной стороны и буржуазия с другой, враждовавшие между собой со времени революции, когда Ригер в Кремзире предложил отмену дворянских титулов, склонялись теперь к миру. В первые дни 1861 года граф Клам-Мартиниц и Ригер заключили соглашение: буржуазия обязалась принять программу исторических прав, а дворянство, не принадлежавшее в сущности ни к немецкой, ни к чешской национальностям, обещало поддерживать требования чехов относительно их языка. Но последствием этого соглашения был раскол в среде самих чехов. Младочехи, руководимые Сладковским, упрекали Ригера в том, что он изменил демократическому и гуситскому духу нации, примкнув к феодальному и клерикальному дворянству. Дело дошло до того, что они помышляли было уже о сближении с немцами. Между тем поляки и южные славяне, лишенные в рейхсрате поддержки чешских голосов, с трудом отстаивали права национальностей от покушений на них со стороны правительства: всякий раз при обсуждении бюджета и при каждом удобном случае они перечисляли все жалобы на режим Шмерлинга, стремившегося совершенно так же, как это было при Бахе, онемечивать их не во имя превосходства немцев, а просто в интересах государства. Жалобам на насилия, причиняемые славянскому населению в области народного просвещения, правосудия и администрации, не было конца.

Немецкое большинство защищало в этом деле правительство; в других случаях оно расходилось с ним, не будучи в состоянии добиться от него действительно либеральных законов, в особенности по вопросу об ответственности министров и об отношениях различных исповеданий между собой и к государству— как первого шага на пути к отмене конкордата. Двор и слышать не хотел об этом; Шмерлинг постоянно находился между двух огней, так как с одной стороны было собрание, ревниво оберегавшее свои права, с другой — император, столь же ревниво державшийся за свою власть. В третью сессию рейхсрата (1864–1865) положение дел окончательно испортилось. Палата приняла предложение депутата Бергера, клонившееся к изменению статьи 13 патента, несмотря на решительные заявления Шмерлинга о том, что статья эта никогда не будет «ребенком, убивающим мать». Шмерлинг и его коллега по министерству финансов, Пленер, подвергаясь все более и более резким нападкам, стали обнаруживать раздражение, на что депутаты отвечали им тем же. Дефицит между тем увеличивался. Несмотря на протесты кабинета, палата вычеркнула несколько миллионов из ассигнований на армию и флот, предъявила — неслыханное в Австрии — требование о представлении ей министром иностранных дел ежегодного отчета о дипломатической деятельности кабинета и отсрочила свое согласие на заем до того времени, когда ей будет дана уверенность в проведении реформ. Это было отказом от исходной точки системы Шмерлинга, желавшего на мнимом большинстве основать мнимый конституционализм. Министры фактически уже с месяц были в отставке, и кризис был ясен всем. 24 июля 1865 года сессия рейхсрата неожиданно была закрыта. «Я не был подготовлен к этому внезапному сообщению», — сказал по этому поводу председатель Гаснер, а депутат барон Пратобевера, выразив, согласно обычаю, благодарность от лица собрания президиуму, прибавил: «Встретимся ли мы снова в этой палате и при каких обстоятельствах — это в настоящее время остается для нас загадкой». Все знали о готовившейся перемене в системе управления.

«Министерство трех графов». Приостановка конституции. Как и при падении министерства Баха, в первых рядах победителей находились снова венгерские магнаты. Но их представитель в совете, Эстергази, был слишком нерешителен и ленив, чтобы захватить власть; кроме того, может быть, нежелательно было придать делу такой оборот, будто Венгрия диктует империи законы. Первым министром был назначен цислейтанский сановник, немец по происхождению, но с феодальными симпатиями и считавшийся поэтому расположенным к славянам, граф Рихард Белькреди. Выделяясь среди своего сословия умом и образованием, он, к сожалению, разделял его предрассудки: под государством он понимал двор и знать. В момент падения министерства Шмерлинга Мориц Эстергази был должен казне значительную пошлину с наследства, которую он упорно отказывался уплатить. Пленер распорядился возбудить против него судебное преследование, но новый министр финансов граф Лариш стал действовать в ином духе, чем его незнатный предшественник: значительная часть долга Эстергази, владевшего огромным состоянием, была списана, а уплата остальной части была отсрочена. Факт этот, ставший известным лишь впоследствии, показывает, как понимали феодалы равенство перед законом. Впрочем, все управление финансами Лариша было направлено к тому, чтобы разными законодательными и административными мерами оказывать покровительство крупной земельной собственности и крупной сельскохозяйственной культуре, которые повсюду находились в руках помещиков-дворян. Будучи сам богатым человеком, Лариш, отлично управлявший своим состоянием, столь свободно распоряжался общественными финансами, что лаж при обмене бумажных денег на металлические с двух процентов, которым он равнялся при Плейере, быстро возрос до пятидесяти.

Программа министерства трех графов — прозвище, данное ему за сотрудничество в нем графов Белькреди, Лариша и Менсдорфа, — была программой феодалов: в иностранных делах — абсолютизм, т. е. предоставление армии, финансовых и дипломатических сношений в бесконтрольное ведение монарха; во внутренних делах — областная автономия, выгодная особенно для аристократии. В Венгрии Эстергазп желал восстановить режим 1847 года; новшества 1848 года были ему ненавистны, так как они вводили демократический и парламентарный строй. Белькреди отрицал само существование Цислейтании; этому порождению централистской бюрократии он противополагал области с их историческими правами. Таким образом, дело шло не о восстановлении дуализма, а о введении своего рода феодального федерализма, в котором неизбежно преобладающее влияние должно было принадлежать Венгрии. 1 сентября 1865 года трансильванский сейм, избравший депутатов в рейхсрат, был распущен. Новый сейм, созванный в венгерском городе Колошваре, вотировал под давлением народа полное слияние Трансильванского великого герцогства с Венгрией, что было одним из завоеваний 1848 года… 20 сентября февральская конституция вопреки всем заключавшимся в ней гарантиям была «приостановлена», и временно снова был водворен абсолютизм. Разрыв с централистским правлением был полный. Патент 20 сентября обещал цислейтанским областям по утверждении проекта соглашения с Венгрией отдать этот проект на рассмотрение их законных представителей, т. е. сеймов. Славяне восторженно приветствовали приостановку конституции, немцы же резко протестовали против нее. Без сомнения, было весьма трудно соблюдать конституцию в одной половине империи, в то время как она пересматривалась в другой. Во всяком случае хаос был полный; централистская конституция, фактически приостановленная, юридически продолжала существовать, между тем как безусловно противоречившая ей венгерская конституция была признана «в принципе» подлежащей пересмотру; цислейтанские сеймы, выбранные согласно постановлениям февральского патента, должны были высказаться по поводу этого пересмотра; в то же время правительство в силу сентябрьского патента пользовалось неограниченной властью.

Венгерский сейм 1865 года. Садова. Австро-венгерский компромисс. Выборы в венгерский сейм дали партии Деака большинство в сто голосов. Староконсерваторы, единственные приверженцы министерства, были представлены в сейме ничтожным числом; слева же, напротив, приверженцы «непримиримой политики» резолюционисты 1861 года и партия независимых представляли силу. Присутствие их давало в руки Деаку оружие против министерства, если бы последнее оказалось слишком неподатливым или слишком требовательным. Тронная речь и ответный адрес сейма ясно показали, насколько обе стороны были еще далеки от взаимного понимания. Правительство признавало, что законы 1848 года, вотированные и утвержденные законным порядком, составляли часть конституции; но оно требовало, чтобы сейм предварительно пересмотрел их с целью согласования их с правами королевской власти и необходимым единством монархии: коронование могло совершиться лишь после этого. Сейм, напротив, вслед за Деаком требовал предварительного назначения ответственного венгерского министерства, признания не только на словах, но и на деле законов 1848 года посредством издания соответствующего акта; затем должен был последовать пересмотр, и наконец коронование завершило бы соглашение. Деак упорно отказывался сойти с почвы права и не поддавался попыткам двора увлечь его на путь оппортунизма. СноЕа пустили в ход адреса и рескрипты, как в 1861 году; это тянулось бы долго, если бы не открылся «общеизвестный источник австрийских конституций», как его называет историк Шприигер. Этот источник — поражения на войне.

Перспектива угрожающего конфликта с Пруссией замедляла ход переговоров, вместо того чтобы ускорять его. Правительство рассчитывало на победу, которая значительно увеличила бы шансы абсолютизма; деакисты ждали поражения Австрии, которое сделало бы их господами положения. Революционная пропаганда, как и в 1859 году, успешно распространялась в стране, и между венграми было немало людей, готовых воспользоваться случаем и снова взяться за план Кошута — покончить раз навсегда с Габсбургами. Чтобы приготовиться ко всем случайностям, Деак поспешно составил проект закона, регулирующего отношения между Австрией и Венгрией, который и был принят в принципе сеймовой комиссией. Если бы победа осталась за абсолютизмом, проект этот мог лечь в основу дальнейших переговоров, которые должны были возобновиться в лучшие времена; а если бы, напротив, Австрия была побеждена, проект должен был бы явиться ультиматумом со стороны Венгрии. Деак имел основание спешить: 24 июня 1866 года южная армия разбила итальянцев при Кустоцце; 27-го министерство, ободренное победой, отложило заседания сейма. Но за победой при Кустоцце очень скоро последовало поражение при Садовой. Венедек, который неохотно принял командование армией и, встревоженный плохим состоянием войск и неспособностью своих помощников, до последней минуты не советовал рисковать сражением, — 3 июля был разбит пруссаками. 17 июля Деак был вызван в Вену, а 19-го император принял решение. Принимая планы Деака и его проект, император решил дождаться заключения мира и тогда, в случае отказа Деака, поручить составление первого венгерского парламентского министерства графу Андраши, который, как сообщник Кошута, был в 1849 году присужден к смерти.

Феодалы готовились к сопротивлению, но им пришлось уступить более сильным влияниям. Дело в том, что война 1866 года окончательно заставила Австрию уйти не только из Италии, от которой она в сущности отказалась с 1860 года, но также и из Германии. Внешняя политика Австрии была приведена в замешательство. Однако слишком много нитей связывало еще династию Габсбургов с Германией, чтобы эта династия с первого же раза согласилась уступить поле битвы Гогенцоллернам. Назначение министром иностранных дел барона Бейста, бывшего до 1866 года первым министром саксонского короля, знаменовало, напротив, начало политики реванша. Но этот реванш был немыслим до тех пор, пока Австрия не выйдет из своего переходного, предконституционного состояния. Эстергази, к великому его удивлению, было предложено подать в отставку, а между Вейстом и вождями либеральной партии состоялось соглашение. Либералы обязались окончательно принять в сеймовой комиссии проект Деака, слегка исправленный в интересах единства монархии. Как только они выполнили это обязательство, немедленно, 18 февраля 1867 года, было составлено министерство Андраши. 8 июня того же года Франц-Иосиф после принесения присяги на верность конституции был с соблюдением традиционных форм коронован венгерским королем. Таким образом, программа Деака была выполнена: исконные права Венгрии восторжествовали.

Бейсту труднее было справиться с Белькреди, чем с Эстергази, так как император благосклонно относился к попытке, от которой ждал примирения постоянно враждовавших между собой цислейтанских национальностей. Белькреди не решился представить компромисс на рассмотрение сеймов, так как отказ одного из них мог поколебать с таким трудом достигнутое соглашение. Патентом 2 января 1867 года был созван узкий рейхсрат, но под видом чрезвычайного-, это значило, что сеймы, обновившие свой состав в течение предшествовавшего промежутка, могли избирать делегатов в этот рейхсрат, не считаясь с системой курий. Этим приемом были опрокинуты все расчеты Шмерлинга, и когда министерство открыто употребило свое влияние в пользу феодалов, — антинемецкое большинство было обеспечено. Принятие австро-венгерского компромисса рейхсратом развязало бы руки правительству. Но Деак и его друзья не допустили этого, опасаясь, чтобы победа австрийских славян над немцами не возбудила венгерских славян против мадьяр (венгров). Вейст указал на то обстоятельство, что немецкая политика во внешних делах несовместима с внутренней славянской политикой. Белькреди 7 февраля был отставлен, а на его место назначен Бейст, который созвал очередной рейхсрат. Таким образом, в Цислейтании победа осталась за немцами.

Австро-венгерский компромисс. Австро-венгерский компромисс 1867 года установил взамен прежней Австрийской империи Австро-Венгерскую монархию. Компромисс этот является хартией дуализма, если не создавшей, то во всяком случае заново организовавшей его[62]. Уже при старом строе, невзирая на неразрывность унии, провозглашенной Прагматической санкцией, дуализм существовал между конституционной Венгрией и наследственными государствами, подчиненными абсолютной власти. Начиная же с 1867 года мы видим рядом два конституционных государства с равными правами. История трех веков и опыт за время с 1848 по 1866 год показали Деаку и его сторонникам, что венгерская конституция не может быть в безопасности до тех пор, пока ненасытный в своих притязаниях абсолютизм еще царит в Вене; и статья 12 1867 года (венгерский закон о «компромиссе») оговаривает в особых выражениях, что Венгрия заключает договор с другими странами, подвластными его величеству, в тех только случаях и на то лишь время, когда в них будет введено конституционное правление. Но именно вследствие этого необходимо было придать дуализму новую форму.

Австрия и Венгрия — Цислейтания и Транслейтания — не две части одного и того же государства, а два отдельных государства. Двуединая монархия не обладает теми правами верховной власти, которых лишены они; по полномочию этих двух государств она пользуется лишь теми правами, которые стали у них «общими» и которые исключительно относятся к внешней политике. Только иностранные государства имеют дело с Австро-Венгрией; что касается граждан, то они — или австрийцы или венгры. Руководство внешней политикой, дипломатия, внешние торговые сношения, армия, флот — общие у обоих государств. Во внутренних делах государства сохранили свою полную самостоятельность, обязавшись лишь руководствоваться одинаковыми принципами в некоторых вопросах экономического характера: поддержание таможенного и торгового договора, заключенного в 1850 году, обусловливало необходимость единообразия в системе косвенных налогов, по крайней мере в ее главных чертах. Общие издержки по статьям, обусловленным их союзом, покрываются из доходов таможенного ведомства, а в тех случаях, когда последние оказываются недостаточными, общая касса пополняется прямыми налогами. Политическая уния, в силу Прагматической санкции, должна продолжаться, пока будет существовать династия Габсбургов[63]. Торговые и таможенные договоры заключаются на десять лет; финансовый договор, определяющий долю участия каждого государства в общих расходах, устанавливается также на этот срок. Если оба парламента не приходят к соглашению по вопросу о его возобновлении, император является посредником между ними; его решение имеет силу лишь в течение года; но по истечении этого срока оно может быть возобновлено.

Император — представитель монархии перед иностранными державами; он начальствует над армией и направляет внешнюю политику. Ему помогают три министра по общим делам: министр иностранных дел, военный министр и министр общих финансов (ведающий одними расходами). Парламентский контроль над министрами принадлежит делегациям. Ежегодно каждый парламент избирает из своей среды комиссию, состоящую из 60 членов, причем 20 избираются от верхней палаты и 40—от нижней. Это — делегации: они заседают попеременно то в Вене, то в Пеште, не сливаясь, и, согласно закону, сносятся между собой только письменно. Компетенция их распространяется исключительно на бюджет: монархия как таковая не имеет законодательной власти. Делегации вотируют общие расходы; из принятой цифры вычитается сумма таможенных доходов; затем выясняется сумма, которая должна быть внесена обоими государствами, и распределяется между ними согласно устанавливаемой каждые десять лет пропорции: с 1867 по 1897 год 70 процентов для Австрии и 30 процентов для Венгрии, а с 1897 года 66 и 34 процента. Эти повинности являются для обоих парламентов обязательным расходом, который им не приходится даже обсуждать, а просто только внести. Итак, равенство прав и неравенство обязанностей — вот принцип дуализма. Венгрия в момент урегулирования взаимоотношений в 1867 году была менее населена, менее развита экономически, находилась в менее цветущем состоянии, чем Австрия. С большим или меньшим правом и искренностью она возлагала всю ответственность за низкую ступень своего развития на тот гнет, который тяготел над нею в течение восемнадцати лет, по ее словам — к выгоде Австрии, но не без участия, во всяком случае — без оппозиции с ее стороны. Пусть Австрия страдала столько же от этого строя: Венгрия могла сослаться на своя права, Австрия — только на фактическое положение дела. В этом заключалось огромное различие, которое обнаружилось, когда обоим государствам пришлось обсудить вопрос о государственном долге. Венгры заявили решительно, что все займы, заключенные без ведома их сеймов, в отношении Венгрии были недействительны, как несогласные с конституцией, и что они делают огромную уступку, соглашаясь принять на себя часть этих займов. Австрийцы напрасно доказывали, что большая часть займов была заключена на предмет общей обороны и что, в частности, издержки на борьбу с революцией в 1849 году были возложены на монархию одними венграми. Но разве только что состоявшийся компромисс почти не узаконял революцию? Приходилось покориться желанию венгров: они согласились уплачивать лишь определенную сумму — приблизительно в 30 миллионов флоринов процентных денег; погашение же, сведение бесчисленных займов в одну общую сумму государственного долга и ежегодный «перевес» при уплате в 25 миллионов флоринов достались Австрии. Она давно уже привыкла к дефицитам, и ее конституционная эра могла вполне примириться с этим наследием абсолютизма. Венгры же, наоборот, не скрывали нежелания начинать свое самостоятельное финансовое управление с дефицита. Для великих планов их национального подъема им нужен был нетронутый кредит.

Компромисс был заключен имперским правительством под давлением необходимости. Венгры были господами положения, они могли диктовать свою волю; мудрая умеренность Деака облегчила им торжество, нисколько его не умаляя. После соглашения, состоявшегося между двором и венгерским парламентом, и после того, как это соглашение было скреплено решительным актом — назначением ответственного министерства, — цислейтанскому рейхсрату было предложено его одобрить. Не могло быть и речи о внесении в него каких-либо изменений. Упреки неисправимых централистов, жалобы немецких автономистов, боровшихся при Шмерлинге за установление австро-венгерского компромисса, условия которого были бы тогда несомненно менее тяжкими, теперь оправдались, но не могли иметь значения. Несомненно, Австрия приносилась в жертву Венгрии; она могла бы избегнуть этой участи, если бы сумела во-время показать такую же энергию, такое же терпение и разумное упорство, как мадьяры. К несчастью, она давно уже была занята бесполезной борьбой и, раздробленная, должна была покориться противнику, сильному своим единством. Подобно тому как при заключении компромисса мадьяры (венгры) заняли господствующее положение и делали вид, что идут на уступки, тогда как на самом деле сами принимали их, — точно так же и по тем же причинам эта роль осталась за ними и впоследствии: компромисс 1867 года неизбежно привел к их преобладанию в монархии, и история последнего тридцатилетия только и делала, что заносила на свои страницы их успехи.

Декабрьская конституция. «Министерство бюргеров». Борьба против конкордата. Если бы австрийский рейхсрат имел право свободного выбора, то компромисс был бы им, по всей вероятности, отвергнут. Но все знали, что если он не будет принят добровольно, его навяжут силой, и Вейст в виде награды за его принятие обещал восстановить конституцию в Австрии. К законам, вводившим дуализм, рейхсрат по собственной инициативе, присоединил еще законы, устанавливавшие в Цислейтании (Австрии) настоящий конституционный порядок, и представил их все вместе на санкцию императора. Эта санкция последовала 21 декабря 1867 года, и дополненный таким образом февральский патент превратился в Декабрьскую конституцию. Знаменитая 13-я статья, преобразованная теперь в 14-ю, была редактирована так, чтобы, повидимому, помешать впредь всякой приостановке конституции; устанавливалась ответственность министров, которой тщетно добивались при Шмерлинге; гражданам обеспечивались основные свободы, судьям — независимость, парламенту — права. Австрия могла бы получить с этого момента конституционный режим, если бы у нее был парламент, представлявший всю страну. Немецкое большинство не смело коснуться избирательных законов Шмерлинга, которым оно обязано было своим существованием. Оно не видело или не хотело видеть того противоречия, которое заключается в понятиях: фальсифицированное большинство и искреннее конституционное правление.

Вскоре новое цислейтанское государство получило парламентское министерство. Буржуазия праздновала победу, которую считала окончательной, ибо коллегами князя Карла Ауэрсперга, «первого дворянина империи», были большей частью представители бюргерства, адвокаты и профессора. За «министерством трех графов» следовало «министерство бюргеров». Брестель, министр финансов, Гискра, министр внутренних дел, Бергер, министр без портфеля, в некотором роде выразитель общественного мнения, — были парламентскими деятелями 1848 года. Брестель внес порядок в финансы, запутанные Ларишем; но ему пришлось прибегнуть к насильственной конверсии, имевшей вид частичного банкротства. Гискра и Гербст, министр юстиции, преобразовали администрацию и судебное ведомство, отделив их на всех ступенях-друг от друга. Печать опять стала подсудна суду присяжных. Военный закон, выработанный совместно с венгерским правительством, установил на десять лет контингент солдат и обязательность военной службы. Гаспер, министр просвещения и вероисповеданий, законом 14 мая 1868 года доставил торжество принципу обязательного обучения. Но заслуга «министерства бюргеров» связана главным образом с майскими законами 1868 года, нанесшими первый удар конкордату уничтожением тех уступок, которые были сделаны церкви в вопросе о браке и в вопросах обучения, и восстановлением прав гражданской власти. Папа в своей знаменитой речи объявил эти законы недействительными и не имеющими силы; наоборот, министерство и суды заявляли, что конкордат недействителен во всех случаях, когда он противоречит конституции. Общественное мнение требовало безусловного расторжения конкордата. Но лица, посланные Бейстом для переговоров в Рим, были сторонниками скорее папской курии, нежели министра. Они чувствовали за собой более сильную поддержку. Епископ Линц, ярый поборник господства церкви, был приговорен судом присяжных к двенадцати дням тюремного заключения за нарушение общественного мира пастырским посланием; не дожидаясь просьбы с его стороны, не посоветовавшись с министрами, император его помиловал со снятием последствий наказания.

Император не без неудовольствия примирился с необходимостью «министерства бюргеров». Борьба против конкордата не могла настроить его лучше. Яростная клерикальная агитация присоединилась к уже и без того сильной федералистской агитации. Чехи, низведенные с высоты своих надежд падением министерства Белькреди, 22 августа 1868 года опубликовали свою декларацию, отрицавшую у Цислейтании всякую историческую или законную почву, всякое право на существование: корона Богемии (Чехии) имеет те же привилегии, что и корона Венгрии, и отношения между этой страной и другими государствами могут быть установлены лишь путем соглашение императора с политически правомочной нацией Чехии. Вручив декларацию, чехи устроили род парламентской стачки: вплоть до 1870 года они не показывались ни в сейме, ни в рейхсрате; по истечении срока их мандатов они были избраны вновь. Народ принимал их сторону с таким жаром, что в Праге сочли нужным ввести осадное положение. Во ЛьвоЕе демократическая фракция, руководимая Смолкой, приняла аналогичную программу; поддерживаемая также народом, она одержала верх над колебаниями дворянства, над сопротивлением правительственной группы, руководимой 3амялковским, и добилась признания сентябрьской резолюции 1868 года; последняя требовала ограничения компетенции рейхсрата одними лишь общими делами, учреждения в Галиции автономного судопроизводства и ответственного правительства. Словены волновались в свою очередь, итальянцы в Триесте подняли мятеж, а сербы, жившие близ устьев Каттаро, во избежание применения к ним нового военного закона, начали вооруженное восстание. Движение национальностей было направлено именно против Цислейтании и было довольно сильно, чтобы заставить призадуматься правительство и его сторонников. «Спасем из централистической системы все, что можно еще спасти», сказал Гискра. Полякам сделали уступку, разрешив им официальное употребление их языка в Галиции и расширив законодательную компетенцию их сейма; они приняли это и продолжали требовать остального. Приблизительно то же самое было предоставлено чехам (за исключением языка), и, кроме того, им был предложен один портфель; чехи не соблаговолили даже ответить. Министерство разделилось: Бейст искал втихомолку соглашения с чехами, результатом чего уже явилась отставка Ауэрсперга. Меньшинство кабинета — Бергер, Тааффе, министр-президент,

Потоцкий, мипистр земледелия, — представили императору программу примирения; но большинство составило контрдоклад, настаивавший на сопротивлении; император решил в пользу последнего, и меньшинство подало в отставку. Гаснер 1 февраля 1870 года был назначен председателем совета министров. Но победители не доверяли своему торжеству. Гискра, потерпев неудачу в своих попытках переговоров с чехами, 22 марта подал в отставку. Рейхсрат в начале новой эры своего существования вотировал закон, предоставлявший правительству производить прямые выборы в тех областях, где сеймы отказывались избирать в рейхсрат депутатов. Кабинет внес закон, разрешавший прямые выборы не только в целой области, но и в каждом округе, где депутат отказывался занять свое место в рейхсрате. Удар, направленный против составителей декларации, в то же время грозил и полякам, резолюция которых была только что отвергнута комиссией рейхсрата. Ответом на это был общий уход славян из парламента. Парламент свелся к какой-нибудь сотне членои-немцев. Не имея за собой значительного большинства, принужденное в то же время сноситься с далматскими повстанцами, которых оно не могло усмирить, министерство находилось в невыносимом положении. 4 апреля оно подало в отставку, чтобы уступить место меньшинству под председательством Потоцкого.

Венгрия в эпоху министерства Андраши. Признание дуализма в его новом виде возлагало на Венгрию задачу национального и политического преобразования. В силу компромисса Трапсильвания и Хорватия были окончательно присоединены к короне св. Стефана; но надо было определить их положение в венгерском государстве. Трансильвания была безусловно присоединена к Венгрии; в ней насчитывалось до полумиллиона мадьяр (Бенгров), которых соотечественники не хотели отдать во власть румынского большинства. Великое герцогство потеряло свою былую автономию; саксонцы утратили свои старинные муниципальные вольности; Трапсильвания стала лишь географическим названием. Воспоминание о 1848 годе заставляло государственных людей в Пеште быть осторожными по отношению к Хорватии: недовольная Хорватия могла стать опасной, если бы двор когда-нибудь, путем всегда возможного поворота, сделал попытку вернуться к централизации или к абсолютизму. К тому же среди почти сплошь славянского населения Хорватии мадьяр было немного. Компромисс был заключен в 1868 году. Во внутренних делах своих Хорватия должна была пользоваться полной самостоятельностью, получая свои законы лишь от сейма в Аграмо (Загребе); исполнительная власть была предоставлена бану, ответственному перед сеймом и назначаемому королем по представлению венгерского министерства; в состав кабинета в Пеште должен был входить всегда один министр хорват, на которого возлагались исключительно дела Хорватии. Вопросы военные, финансовые и коммерческие были единственными общими вопросами для Венгрии и Хорватии: они подлежали компетенции венгерского парламента, усиленного специально в этих случаях делегатами хорватского сейма в количестве 29 членов для нижней палаты и 2 для верхней палаты (40 и 3 со времени включения Военной границы); четверо из числа первых и один из числа вторых должны были входить в венгерскую делегацию; 45 процентов с доходов Хорватии (с обеспечением минимальной суммы в 2 200 000 флоринов) назначались на покрытие ее внутренних расходов. Большая часть населения была против всякого союза с Венгрией; потребовалось немало давления, произвола и несправедливостей, чтобы добиться вотума этого соглашения; ближайший сейм, избранный в 1871 году, состоял большей частью из ярых «националистов», потребовавших отмены соглашения. И даже тот сейм, который его вотировал, несколько раз принимался протестовать против неправильной системы его применения; в Аграме (Загребе) произошли антивенгерские манифестации, носившие довольно серьезный характер. Народное возбуждение в Хорватии перешло в восстание, впрочем довольно быстро подавленное, в области Военной границы, которая в то время была в состоянии полной дезорганизации. Кордон, учрежденный против заноса чумы и против турок, утратил теперь всякий смысл существования: между 1870 и 1872 годами военная администрация была мало-помалу заменена гражданской, и часть области была присоединена к Венгрии, другая — к Хорватии; взамен этого увеличения своей территории Транслейтания согласилась на прибавку приблизительно двух процентов к доле, вносимой ею на общие расходы монархии. Закон о национальностях (1868) установил окончательное преобладание мадьярского языка, единственного правительственного языка Венгрии (за исключением Хорватии); остальным языкам приходилось довольствоваться тем, что они были допущены в общественной жизни. Мадьяры считают свои порядки либеральными; между тем подвластные им национальности уже тридцать лет беспрерывно жалуются на тиранию мадьяр[64].

Окончательное установление парламентарного режима вызывало необходимость крупных органических реформ, которые должны были обеспечить государству большее единство, а его органам — большую власть: в частности предстояло сузить почти беспредельную свободу комитатов, дававшую повод для больших злоупотреблений в ущерб порядку и законности. Но, с другой стороны, мелкое дворянство, составлявшее большинство в собраниях комитатов и извлекавшее пользу из этих злоупотреблений, решило их защищать; оно всеми способами покровительствовало кандидатам левой, противившимся реформам не столько из любви к прежним учреждениям, сколько из ненависти к правой и к правительству. Деакистское большинство после выборов 1869 года уменьшилось, но было еще достаточно сильно, чтобы дать победу своей программе. Оно приняло проекты реформ министра юстиции и министра внутренних дел. Первые отнимали у комитатов власть выбирать судей и учреждали магистратуру по назначению, члены которой, доказавшие свои юридические способности, получали все возможные гарантии независимости; вторые, преобразовывали управление комитатов, расширяли несколько компетенцию представителей исполнительной власти, ограничивали право возражений, которым так неумеренно пользовались при старом порядке. По нескольким пунктам министерство отступило перед оппозицией магнатов, и с этой минуты начал выдвигаться вопрос о реформе верхней палаты., Но еще не наступило время поднимать его: у правительства, было достаточно других забот. Левая по каждому поводу нападала на компромисс: она старалась противопоставить ему память о 1848 годе, а против влияния Деака выдвигала влияние Кошута. Но старые приверженцы «правителя» взяли на себя защиту Деака. Перце ль, К лапка и другие вожди революции были в союзе с правительством: они приняли командование в территориальной армии гонведов, которая в силу компромисса зависела лишь от правительства и от венгерского парламента. Двор, впрочем, облегчил Андраши защиту. Франц-Иосиф и его жена афишировали свои симпатии к Венгрии так, что оскорбляли этим иногда австрийцев. 1848 год был, по видимому, забыт, и даже более того — министры присутствовали в церкви при службе в память Людвига Батьяни, жертвы Гайнау. Несколько столкновений возникло на первых порах между австрийскими генералами и венгерскими властями; перевес остался за последними. Для Венгрии дул положительно попутный ветер: это видно из того оборота, который приняли дела Австро-Венгерской монархии.

Дуализм в эпоху 1867–1871 годов. Внешняя политика Бейста. Склоняя императора к введению дуализма, Вейст прежде всего думал обеспечить себе этим полную свободу действий в Германии. Он мечтал о реванше над Бисмарком. Когда его назначили канцлером, он был полон идей и проектировал союз с Францией, сотрудничество с Италией, примирение — по крайней мере внешнее — с Россией, покровительство христианам на Востоке. Полный переворот в традициях австрийской иностранной политики не был в его глазах слишком дорогой ценой, если давал возможность или одержать победу над Пруссией и восстановить Германию в том виде, какой она была до 1866 года, или же, по меньшей мере, образовать союз между Австрией и тремя южными государствами, — союз, который мог бы составить противовес Северной конфедерации. Бейст повез своего государя в Зальцбург, чтобы попытаться заключить союз между Австрией и Францией; он вел переговоры с Флоренцией[65], чтобы на случай войны обеспечить себя от всякой неожиданности со стороны Италии; он предлагал России свободный выход из Черного моря, но тщетно, так как Россия надеялась скоро получить его с гораздо меньшими уступками благодаря соглашению с Пруссией; он склонил Порту на эвакуацию крепости Белграда и выставил себя благодетелем Сербии. В Германии он принимал почти вызывающее положение по отношению к Пруссии. Он терпел интриги ганноверского двора, нашедшего убежище в Гитцинге, близ Вены, и рассылавшего оттуда, при благосклонном покровительстве австрийской полиции, шпионов и памфлеты. Отношения между Веной и Берлином минутами бывали весьма натянутые; между официозами с обеих сторон война не прекращалась. Было ясно, что Бейст рассчитывал на предстоявший франко-прусский конфликт и готовился к борьбе. Но Венгрия, далеко не заинтересованная в его планах германской политики, втихомолку боролась против них. Ей не было дела до воспоминаний, привлекавших Габсбургов к Германии. Она заботилась лишь о своей выгоде, ради которой, наоборот, надо было порвать узы, соединяющие еще австрийский дом с его бывшей империей. Победа, одержанная в Германии, могла бы чересчур легко вскружить голову «черным и желтым» (австрийским патриотам) и угрожать опасностью молодой независимости Венгрии. Если даже предположить, что у двора не было этих задних мыслей, то для Венгрии уя^е достаточно было того, что политика Вейста устремлялась на запад, в то время как венгерские интересы были сосредоточены на востоке. Но дуализм давал ей средства защиты. Андраши умел провести венгерскую делегацию и прятаться за ее мнимые требования, продиктованные им самим. Избрание делегаций предоставляет большое преимущество Венгрии: сорок делегатов трансильванской нижней палаты (за исключением четырех хорватов) избираются по одному списку всей палатой и образуют однородное большинство. С австрийской стороны, наоборот, делегаты избираются порознь депутатами каждой провинции. Таким образом, делегация заключает в себе непременно противников не только на политической почЕе, но и на почве национальной, и этим самым находится в мало выгодном положении. В тех случаях, когда обе делегации не могут придти к соглашению, они обязаны в силу австро-венгерского компромисса собраться на общее заседание, чтобы вотировать, без всякого обсуждения, предложенные цифры бюджета. В то время как венгерская делегация остается сплоченной, от австрийской делегации двор всегда моисет отделить нескольких крупных землевладельцев или нескольких славян, нуждающихся в его благосклонности, и таким образом составить большинство. Опыт подобного рода был сделан в 1869 году. Вопреки воле большинства австрийских делегатов, военный бюджет был вотирован в том виде, как того требовало министерство. Венгры, таким образом, приписывали себе честь самых лояльных действий; они заполняли во имя равенства своими соотечественниками органы общей администрации, в то же время противились воинственным намерениям канцлера и мало-помалу накладывали свою руку на иностранную политику монархии. События 1870 года обеспечили им победу. Сбитый с толку слишком быстрым нападением Пруссии па Францию, удерживаемый на расстоянии угрозами России, Бейст после Седана уже не мог надеяться на успех в Германии. Когда германский вопрос окончательно был решен в пользу Пруссии, Австрии оставалось только обратиться на Восток: Пруссии было чрезвычайно выгодно поддерживать ее впредь в этом направлении. Венгрия сразу сделалась главным двигателем внешней австрийской политики, и внутренний кризис Австрии в 1871 году только ускорил неизбежную развязку.

Министерство Гогенварта. Торжество дуализма. Министерство Потоцкого было не более как переходным кабинетом, предназначенным подготовить путь для более полного опыта федералистской политики. Потоцкий не знал в точности, чего хотел: мечтал, по видимому, о попытке примирения национальностей на основе честного применения конституции. Выли начаты переговоры с партией немецких автономистов — единственной фракцией левой, которая была искренно либеральна. Переговоры происходили между Потоцким и чешскими вожаками; но последние предъявили чересчур высокие притязания; родовитое дворянство как раз в эту минуту составляло декларацию, которая таким образом становилась в Чехии программой для всего, что не было немецким. Император благосклонно принял адрес чешского сейма. Депутации, представившей ему адрес, он выразил пожелание, чтобы сейм избрал депутатов в рейхсрат; федералисты имели бы там большинство и могли бы на законном основании изменить конституцию; только, заявил он, «я не хочу больше ничего даровать». Но «историческое» дворянство не хотело и слышать о рейхсрате: нужно было, в интересах его господства, чтобы Чехия была обязана удовлетворением своих пожеланий не парламенту, а исключительно двору и аристократии. Великий маршал сейма, граф Ностиц, склонил депутатов покинуть Вену, не вступая в переговоры с правительством. Потоцкий в качестве последнего средства попытался распустить все сеймы; выборы оказались благоприятными в Чехии — для сторонников декларации, в Галиции — для резолюционистов. Из 203 мест рейхсрата 75 — места чехов и некоторых других славян — остались пустыми. 7 февраля 1871 года Потоцкий уступил место графу Карлу Гогенварту. Министерство последнего не оставило бы совсем следа в истории Австрии, если бы случай не связал его имени с большим событием: с отменой конкордата. Поводом к этому послужили декреты собора в Ватикане. Под тем предлогом, что провозглашение папской непогрешимости изменяло положение одного из договаривающихся, превращая его в другое лицо по сравнению с тем, с которым договор был заключен, император, выслушав отчет министра вероисповеданий Стремайера, 30 июля распорядился объявить расторгнутым конкордат с Римом. Последний тяготел над Австрией пятнадцать лет.

Граф Гогенварт, губернатор Верхней Австрии, был, подобно Белькреди, превосходным чиновником и, по отзыву Гискры, «образцовым губернатором», но, как и Белькреди, он находился во власти сословных предрассудков. Он был немец по происхождению, но его министерство получило от венского населения прозвище министерства чехов, вследствие того что портфели народного образования и юстиции были предоставлены в нем двум чехам — Иречеку и Габитинеку; немецкие газеты метали громы против неслыханной дерзости поставить в Австрии во главе управления просвещением чеха, словно этот пост в силу «божественного закона» принадлежал немцу, и Иречек посреди торжественной университетской обстановки был освистан студентами. Идейным представителем кабинета был министр торговли Шеффле, тюбингенский профессор, лишившийся кафедры в Вюртемберге из-за своего антипрусского рвения, но вскоре вознагражденный за это кафедрой в Вене. В течение короткого времени, что оп был министром, он явился вдохновителем политики, к которой с тех пор не раз прибегали с успехом. Либеральная немецкая партия опирается на буржуазию, на средние классы; чтобы справиться с нею, нужно открыть доступ в число избирателей мелкой буржуазии, ремесленникам, послушным демагогическому руководству, которое не брезгают ей давать дворянство и духовенство. Дворянство и духовенство должны были воспользоваться всеми выгодами новой системы, так же как и выгодами системы Белькреди; роль славянских народностей сводилась лишь к маскированию их честолюбивых притязаний.

Рейхсрат, состоявший в большинстве из немцев, выразил открыто недоверие новому кабинету. Шмерлинг, занимая председательское кресло в верхней палате, обрушился на пего; в палате депутатов кабинету предсказывали крушение его попытки или гибель Австрии. Кабинет внес законопроект, расширявший компетенцию сеймов; в ответ было заявлено, что вопрос этот обсуждению не подлежит. По другому проекту Галиция получала бблыпую часть тех уступок, которых она требовала в своей резолюции: все законодательство, касавшееся внутренних дел, должно было принадлежать сейму; в австрийском кабинете должен был всегда заседать один галицийский министр; делегаты сейма в рейхсрате должны были иметь право голоса во всех делах, даже не касавшихся провинций. Это последнее постановление возбудило критику, особенно со стороны немцев: им казалось, что министерство таким путем хочет обеспечить себе всегда преданное большинство. В ответ па запрос Гогенварт изъявил готовность даровать те же уступки Чехии, если она ими удовольствуется. Палата в адресе, поданном императору, указала на вредную политику его министров; император принял их сторону. Левая не хотела вотировать бюджет, но крупные собственники из верноподданнической робости отказались присоединиться к столь революционному поступку. Как только бюджет прошел, министерство отложило заседания рейхсрата. Теперь у него были развязаны руки. План соглашения с Чехией был установлен: хотели удовлетворить чехов, чтобы оградить сеьерную окраину от пропаганды Пруссии, которой все еще боялись. 10 августа рейхсрат был распущен, как и сеймы немецких областей, Моравии и Силезии; не были распущены только федеральные сеймы. Выборы, как всегда, дали большинство правительству; теперь правительство было уверено, что на его стороне в рейхсрате будет две трети голосов и что при таких условиях оно сможет пересмотреть конституцию по-СБоему. Немецкое меньшинство заявило протест и удалилось. Весь интерес сессии сосредоточился на Чехии. Рескрипт императора, прочитанный при открытии сейма, заключал в себе признание прав короны св. Вацлава и обещание подтвердить это признание актом коронования. Но у императора были уже обязательства, принятые им на себя по отношению к другим областям, — компромисс и конституция; поэтому он просил сейм о принятии таких мер, которые облегчили бы это ему. Чешское большинство, оставшееся в одиночестве после ухода немцев, приняло по предложению Клам-Мартипица адрес императору, который должен был сопровождать основные статьи. Последпие требовали для Чехии такого же положения, каким пользовалась Венгрия; их представители в цислейтапской делегации должны были избираться сеймом, а не рейхсратом; собрание делегатов от цислейтанских сеймов должно было издавать законы в области торговли и путей сообщения; сенат, назначенный императором, должен был выполнять роль хранителя п толкователя новой конституции. Особый закон должен был обеспечить одинаковые права за национальностями, а избирательный закон чешского сейма должен был быть пересмотрен в смысле обеспечения национальностям полного равенства. Моравия присоединилась к «основным статьям». Но Бейст в записке, поданной императору, заявил, что политика Гогепварта потрясает основы австро-венгерский монархии и снова поднимает вопрос о компромиссе 1887 года. Уже в течение нескольких месяцев немецкие либералы прилагали все усилия, чтобы заручиться посредничеством венгров. Андраши, приглашенный в Вену императором, подтвердил, что Венгрия не захочет, чтобы компромисс был представлен, хотя бы ради простой формальности регистрации, на рассмотрение чешского сейма: ведя переговоры с Цислейтанией, она не хочет знать никого, кроме Цислейтании. Государственные деятели Венгрии особенно опасались, что победа, одержанная австрийскими славянами, отразится на венгерских славянах. 20 октября 1871 года был созван имперский совет, в котором присутствовали три министра «общих» дел и два председателя совета; в результате его чехи должны были прежде всего признать декабрьскую конституцию. Клам-Мартиниц и Ригер, приглашенные в Вену, отказались приехать; 30 октября министерство подало в отставку. Бейст одержал верх. Неделю спустя император заставил его подать в отставку; его торжество было слишком полным. 14 ноября министром иностранных дел был назначен Андраши: Венгрия становилась во главе иностранной политики монархии. Переходная эпоха и период опытов миновали; в Австрии был окончательно установлен и признан дуализм со всеми. вытекавшими из него последствиями.

Последние годы царствования Николая I (1848–1855). Николай I принял с очень большим удовлетворением известие о свержении Луи-Филиппа; он предпочитал республику Июльской монархии. Но его радость быстро погасла при известиях из Германии и Италии. Против Европы, охваченной пожаром, Россия оставалась единственной вооруженной силой, охранявшей принципы Священного союза. Николай без колебаний взял на себя роль солдата контрреволюции. Внутри страны он принял самые суровые меры, чтобы воспрепятствовать пропаганде либеральных идей; вне своей страны он всюду вмешивался, чтобы поддержать в Европе политический и территориальный status quo 1815 года.

Реакция внутри страны. Реакция могла преследовать в стране, не имевшей либеральных учреждений, только идеи, книги и журналы, которые подозревались в пропаганде, и людей, которые писали или читали, т. е. прежде всего профессоров и студентов университетов. Русская реакция 1848 года, кроме мер против университетов и строгостей цензуры, отмечена одним большим судебным делом: процессом Петрашевского и его друзей. Смертный приговор первому (замененный бессрочной каторгой) и ссылка в Сибирь остальных искупили преступление, состоявшее в том, что они обсуждали вопрос об освобождении крепостных и, может быть, о свержении самодержавия. Достоевский, уже прославившийся своими первыми романами, был в числе осужденных; он вернулся из Сибири лишь в 1858 году.

В отношении книг и периодической печати строгости цензуры дошли до крайних пределов. Однако в 1848 году начинается новый период существования цензуры. До сих пор цензурные комитеты, разрозненные и независимые одни от других, бессистемно преследовали произведения самого различного характера, одинаково запрещая, например, и невинные выходки славянофилов в защиту ношения бороды и вольные поэмы, во множестве распространявшиеся в России. В 1848 году цензурные комитеты были реорганизованы и устроены так, что должны были наблюдать друг за другом под высшим контролем политической полиции — знаменитого III Отделения. Ряд императорских постановлений (за один только июнь 1848 года их было шесть) указывает цензурным комитетам новое направление: с этого времени они обязаны обращать внимание не только на отдельные фразы, подозрительные выражения, но особенно еще и на выраженные или только подозреваемые политические, исторические и экономические воззрения, которые могли бы дать повод к заключениям по вопросу о тех или других русских установлениях, особенно по вопросу о крепостничестве. В это время правительство начинает понимать, что идеи социальной реформы представляют большую опасность, чем идеи реформы политической. Впрочем, само собой разумеется, цензура бессильна против идей, которые скрываются, нигде не выражаются и в то же время всюду распространяются. Испугавшись упреков свыше, она начинает придираться к вздору: она запрещает писать слово «величие» природы, считая, что с этим словом можно обращаться только к коронованным особам; она вычеркивает патриотические тирады, «которые могли бы быть поняты неверно», но она пропускает Записки охотника Тургенева, ярко обличающие крепостное право.

В университетах число кафедр было сокращено одновременно с числом студентов; этих последних должно было быть не более трехсот в каждом университете, не считая, впрочем, студентов-медиков. Результатом этой меры было то, что в 1853 году в России па пятьдесят с лишним миллионов населения насчитывалось всего 2900 студентов, т. е. приблизительно столько же, сколько за границей имел один Лейпцигский университет. С другой стороны, оставленные на кафедрах профессора оказались под самым бдительным надзором. «Положение наше, — пишет историк Грановский в 1850 году, — становится нестерпимее день ото дня. Всякое движение на Западе отзывается у нас стеснительной мерой. Доносы идут тысячами. Обо мне в течение трех месяцев два раза собирали справки. Но что значит личная опасность в сравнении с общим страданием и гнетом! Университеты предполагалось закрыть, теперь ограничились следующими уже приведенными в исполнение мерами: возвысили плату со студентов и ограничили число их законом, в силу которого не может быть в университете больше трехсот студентов. В Московском 1400 человек студентов, стало быть, надобно выпустить 1200, чтобы иметь право принять сотню новых. Дворянский институт закрыт, многим учебным заведениям грозит та же участь, например, лицею. Для кадетских корпусов составлены новые программы. Иезуиты позавидовали бы военному педагогу, составителю этой программы. Есть от чего с ума сойти. Благо Белинскому, умершему во-время. Много порядочных людей впали в отчаяние и с тупым спокойствием смотрят на происходящее».

Несмотря на такой гнет, либеральные идеи продолжал и бродить среди просвещенных классов; одновременно на другом конце русского общественного строя, в деревнях, недоступных для европейских идей, учащались покушения на помещиков. Они свидетельствовали о настоятельной необходимости уничтожения крепостного права. Об этой реформе Николай I постоянно думал, но не решался ее осуществить[66].

Реакция во внешней политике. Сразу же после февральской революции Николай собирался выступить против Франции. «Нашему общему существованию угрожает неизбежная опасность, — писал он прусскому королю. — Не нужно признавать революционное правительство Франции, необходимо сосредоточить на Рейне сильную армию и т. д.». Но, подобно тому, как в 1830 году авангард русской армии, польская армия, обратился против русских войск, так на этот раз неожиданно изменила Николаю Пруссия, та союзница, на которую он больше всего рассчитывал. В марте разразилась берлинская революция, за которой вскоре последовали революции в Вене и в других немецких столицах. Мечта Николая принять на себя славную и выгодную роль, которую играл его брат Александр — стать во главе европейских армий, объединенных против Франции, — внезапно откладывалась «до греческих календ»[67]. В мае Журналь де Сен-Петерсбур (Journal de Saint-Petersbourg), официальный орган русского министерства иностранных дел, заявил, что Россия не будет вмешиваться в чужие дела, но что она никому не позволит в ущерб себе изменять равновесие и территориальное положение Европы.

И действительно, немецкие революции с первого же дня приняли для России более тревожный характер, чем французская революция. В Берлине эмигранты из русской Польши были встречены с энтузиазмом. Прусское правительство разрешило реорганизацию Познани в национальном польском духе. В то же самое время Франкфуртский парламент занялся датским вопросом: германские требования о возвращении герцогств Шлезвига и Голштинии угрожали нарушением равновесия на Балтийском море. С другой стороны, был поднят вопрос о реорганизации Германии в целях ее объединения, что могло произойти только при уничтожении Германского союза и исключении одной из двух великих германских держав — Австрии или Пруссии. В самой Австрии противоречивые требования различных национальностей грозили привести к распадению монархии и образованию в Венгрии и Галиции государств, опасных для русской Польши. Наконец, на Дунае революция в Бухаресте подготовляла образование румынского государства, которому предстояло преградить русским путь на Константинополь. России угрожало на всех западных границах исчезновение или ослабление ее наследственных союзников и появление на их месте государств, которые Есе станут (в этом нельзя было сомневаться, если судить по языку революционной прессы) ее явными врагами. Политика вмешательства, к которой стремился Николай I как в силу своих убеждений, так и в силу своего немного театрального тщеславия, оказалась таким образом в согласии с интересами России. Как прежде, сражаясь против Наполеона, Россия, казалось, защищала с оружием в руках свободу народов, так и в 1848 году казалось, что она сражается за абсолютизм; в действительности же она служила своим собственным интересам.

В Пруссии Николай I использует сперва свое влияние на Фридриха-Вильгельма, чтобы заставить его отказаться от конституции, дарованной им своим подданным. «Я не желаю иметь у себя под боком конституционного собрания», писал ему Николай I. В то же самое время он предоставлял в его распоряжение воинские части, которые, соединившись с оставшимися верными прусскими корпусами, должны были направиться на Берлин, чтобы там, в самом гнезде, раздавить революцию. Он настаивал натом, чтобы прусское правительство, не дожидаясь русского вмешательства, избавилось от «наиболее гнусных орудий возмущения и анархии», т. е. от поляков; настаивал на том, чтобы их не поддерживали более «в их так называемом национальном вопросе», и на том, чтобы Познань была вновь включена в число прочих прусских провинций. Он протестовал против признания Фридрихом-Вильгельмом прав герцога Христиана Шлезвиг-Голштин-Аугустенбургского; через несколько недель, когда прусские войска, соединившись с войсками других германских государств, захватили герцогства, русский посланник в Берлине, Мейендорф, объявил, что их вторжение в Ютландию является враждебным актом по отношению к России, и потребовал от прусского правительства согласия на перемирие. Добившись перемирия, Николай начал переговоры с Англией и республиканской Францией, чтобы окончательно решить датский вопрос; Лондонский договор этот вопрос урегулировал, оставив за Данией все ее владения.

Русские интересы в Германии были не так ясны. Державой, которой больше всего угрожал революционный кризис, являлась Австрия; демократы Франкфуртского парламента стремились исключить ее из Германии, а восстание венгров угрожало ей распадением. Пруссия же с 1814 года была верной союзницей, почти вассалом царей; напротив, Австрия противилась русской политике на Востоке, где она, по всей вероятности, оказалась бы против России в тот день, когда пришлось бы ликвидировать наследство «больного человека». При таких условиях не было ли в русских интересах урезать Австрию в пользу Пруссии? Николай этого не думал. Прежде всего, увеличенную Пруссию будет труднее держать в руках, чем Пруссию в пределах договоров 1814 года; увеличение ее могло произойти только за счет небольших германских государств, которые послушно подчинялись русскому влиянию. Далее, Австрия, ослабленная со стороны Германии, отброшенная к востоку, станет только еще больше мешать России. Итак, надо было сохранить status quo. С 1848 по 1850 год Николай употреблял все усилия, чтобы остановить Пруссию; в то же самое время он предоставил свою армию Австрии, чтобы покончить с Бенграми. Когда венгры были усмирены, когда Гёргей капитулировал в Вилагоше перед Паскевичем, а Пруссия в Ольмюце отреклась от своих притязаний на германскую гегемонию, тогда Николай вмешался снова, чтобы не дать Австрии воспользоваться всеми выгодами. Он объявил, что в случае войны не позволит отнять у Пруссии ни одной деревни, заключил с пей соглашение с целью провалить проект Шварценберга, опасавшегося укрепить германские федеральные узы в пользу Австрии; вступил в соглашение с Францией и Англией для сохранения старых границ Союза, в которые австрийский премьер-министр хотел было включить негерманские государства своего императора. Если в конечном итоге Центральная Европа в 1852 году оказалась в положении 1815 года, то этим она была обязана императору Николаю.

В этот момент Россия была или казалась властительницей европейского материка. «Император Николай — господин Европы, — писал принц Альберт владетельному герцогу Саксен-Кобургскому, — Австрия — ее орудие, Пруссия одурачена, Франция — ничтожество, Англия — меньше нуля». Со своей стороны, доверенный короля Леопольда барон фон Штокмар констатировал, что Николай занял место Наполеона I: «только Наполеон вел войны, чтобы диктовать законы Европе, а Николай поддерживает свою диктатуру угрозой». В действительности эта кажущаяся диктатура зависела от случая. Народы, надежды которых были задушены Россией, питали к ней глухую ненависть; государства, которым она помогла, как Австрия, не могли простить ей того, что она не выдала им их врагов; французское правительство относилось к России враждебно; Англия с тревогой следила за ростом влияния и престижа России. Вся эта тревога и ненависть должны были соединиться против Николая при первой же его попытке извлечь выгоду из своего положения.

Мы не будем здесь останавливаться на Крымской войне. В какие-нибудь два года Николай увидел крушение дела своего царствования. Турция оказала ему сопротивление; Франция и Англия, которых он давно уже старался поссорить, объединились для защиты турок; Пруссия не двинулась; австрийский император, превратившись «из императора апостолического в императора-отступника», сблизился с западными державами. В это время неприятельские армии вторглись в Россию; русский флот был уничтожен; войска, изнуренные еще в пути болезнями, лишениями, неспособностью и продажностью администрации, таяли до встречи с врагом. В момент кончины Николая (2 марта [2] 1855 г.) престиж России не существовал более ни для Европы, ни внутри самой России, и царствование закончилось крахом.

В этой главе речь идет о мусульманских народах, населяющих Оттоманскую империю, Египет, Персию (Иран) и Аравию. Мы не касаемся мусульман, живущих в России, Алжире, Тунисе, Индии и на Малайских островах; их история уже не может быть отделена от истории тех европейских государств, которым они подчинены.

Мы рассматриваем историю каждого мусульманского народа с точки зрения его самого, а не с точки зрения его отношений к христианским правительствам или немусульманским странам, с которыми он находился в непосредственном общении. В Турции, Египте и Индии мусульманское общество между 1840 и 1870 годами заметно изменилось. Мы ставим себе целью проследить, какие перемены возникли у мусульманских народностей самобытно и какие явились в результате соприкосновения с христианскими народами.

Алжир в 1848 году. В 1848 году кончились большие войны в Африке. Могущественные вожди, олицетворявшие собой сопротивление, Абд-эль-Кадер и Бу-Маца, сошли со сцены; Ахмед-бей, давно уже обреченный на бессилие, вскоре изъявил покорность. Города побережья превращаются во французские города, и вокруг них возникают в виде предместий европейские поселки. Внутри страны Константина, Сетиф, Омаль, Медея, Орлеансвиль, Маскара, Сиднее ал-Абес и Тлемсен составляют как бы цепь кордонов с востока на запад и держат в узде оседлое население Телля. Дальше линия старых крепостей Абд-эль-Кадера — Вискра, Вохар, Сайда, Себду — господствует над плоскогорьями. Чтобы завершить завоевание страны, остается лишь подчинить горные гнезда Кабилии, смирить кочевников, заняв главные оазисы и распространив французское владычество (или влияние) на северную Сахару. Теперь возникает вопрос об использовании этой обширной территории; богатства ее одни преувеличивают, другие считают ничтожными. С этого момента на первый план выступают вопросы организации края, его народонаселения и колонизации.

Поселенцы 1848 года. Конституция 1848 года объявила Алжир неотъемлемой частью французской территории и признала за ним право на представительство в национальных собраниях. Правительство решило воспользоваться Алжиром для разрешения социального вопроса, трагически обостренного событиями июньских дней. Одно время думали направить в Алжир в качестве колонистов арестованных инсургентов. Анфантен предлагал нарезать для них участки земли по сто пятьдесят гектаров, с тем чтобы по истечении десяти лет половина участка была отдана в собственность обработавшему его колонисту, а другая половина — камесам (туземцам-арендаторам, которые принимали участие в обработке участка). Этот проект был принят с изменениями, совершенно исказившими его.

Все дело свелось к тому, что набрали некоторое количество парижских рабочих, оставшихся без работы вследствие закрытия национальных мастерских и продолжавшегося промышленного кризиса. Их отъезд был обставлен с некоторой театральной торжественностью. Эмигранты были размещены со своими семьями на плотах, которые поплыли вверх по Сене и Ионне, через Бургундский канал достигли Соны, затем спустились до устья Роны, откуда на буксире были приведены в Марсель. Отсюда на казенных судах эмигранты были доставлены в Алжир. По прибытии каждый из пих получил участок примерно в десять гектаров с готовым домом, рабочий инвентарь и семена. До первого урожая им выдавали рационами продовольствие и предоставляли в пользование рабочий скот. Вся эта затея, па которую Учредительное собрание ассигновало 50 миллионов франков, была заранее обречена на верную неудачу. Участки были слишком малы, состав колонистов неудовлетворителен. Не говоря уже о том, что промышленным рабочим было нелегко сразу превратиться в земледельцев, многие из пих возлагали на государство заботу о своем пропитании и требовали, как законного права, чтобы временное вспомоществование, которое они получали на первых порах, выдавалось им и впредь. Следственная комиссия 1849 года, докладчиком которой был Луи Рейбо, не только не скрыла, но даже преувеличила ничтожность результатов колонизации. Тем не менее основанные тут деревни, числом сорок две, уцелели, а дурные элементы парижской эмиграции отсеялись сами собой[93]. Остальные пустили корни и сделались родоначальниками настоящих колонистов. Несмотря на все ошибки, повредившие успеху этого крупного предприятия, оно оказалось пе бесплодным.

Осада Заачи. Восстание в Зааче было вызвано чисто местными причинами: исконной буйностью берберских племен, злополучным видоизменением пальмового налога и, может быть, преувеличенными благодаря дальности расстояния слухами, которые представляли революцию 1848 года катастрофой, в корне подкосившей могущество Франции. Заача — оазис группы Зибан, в семи милях к северо-западу от Бискры.

Некто Ву-Циан, бывший раньше водоносом в Алжире, потом ставший шейхом Абд-эль-Кадера и сверх того марабу, сделал Заачу центром агитации, вскоре охватившей весь край. Лейтенант Серока из арабского бюро в Бискре арестовал главного коновода с целью положить конец брожению, но обитатели Заачи взбунтовались и освободили Бу-Циана. Полковник Карбучья хотел их проучить, но был отбит с уроном (июль 1849 г.). Осенью генерал Эрбильон, командовавший тогда в Восточной провинции, подступил к Зааче с 4000 человек. Скрытая в глубине пальмовых рощ, окруженная лабиринтом садов, оград и оросительных каналов, Заача была защищена рвом в семь метров шириной и высокой зубчатой стеной… Жители, хорошо вооруженные и сильно возбужденные, оказали энергичное сопротивление, о которое разбились 20 октября две атаки. Пришлось начать правильную осаду и призвать подкрепления из Омаля и Сетифа.

Осажденные, приведенные в отчаяние уничтожением пальм, делали бешеные вылазки; соседние оазисы волновались, готовясь поддержать их; кочевники грозили французам с тыла. Между тем апроши были срыты, бреши признаны годными для прохода. 24 ноября была отбита последняя вылазка, а 26-го в 7 часов утра три колонны пошли на приступ. Полковник Канробер вел первую колонну. В одно мгновение все четыре офицера и двенадцать (из шестнадцати) солдат отборного взвода, шедшие с полковником впереди, были выведены из строя. Канробер остался невредимым и продолжал руководить штурмом. После того как французы ворвались в город, началась схватка на улицах. Каждый дом представлял собой крепость. Бу-Циан со ста пятьюдесятью верными людьми засел в одном из самых крепких домов. Убийственная ружейная стрельба не позволяла идти на приступ; была выдвинута пушка, но осажденные перестреляли артиллеристов. Вдруг взорвалась мина, выворотившая часть стены; все осажденные были убиты; окровавленная голова марабу покатилась к ногам Канробера. Победители не пощадили ни одного из защитников Заачи. Город был сравнен с землей, оазис уничтожен[94]. Но взятие этого городка в пустыне обошлось французам в полторы тысячи человек убитыми и ранеными, не говоря об опустошениях, которые произвела в их рядах холера. На обратном пути Канробер прошел через восставший Орес; взятие и сожжение Нары в долине уэда Абди положили конец всякому сопротивлению.

Движения, вспыхнувшие в обеих Кабилиях, вызвали посылку туда с 1849 по 1851 год нескольких карательных экспедиций, из которых главная экспедиция в Малую Кабилию, между Филиппвилем, Дясиджели и Милой, доставила Сент-Арно чин дивизионного генерала.

Правление Рандона. Кавеньяк, сменивший герцога Омальского, и Шангарнье, занявший в апреле 1848 года место Ка-веньяка, недолго оставались губернаторами Алжира. Генерал Шарон занимал этот пост два года (сентябрь 1848 г. — октябрь 1850 г.), генерал Отпуль — четырнадцать месяцев (октябрь 1850 г. — декабрь 1851 г.). Затем в Алжир был прислан генерал Рандон, который перед государственным переворотом должен был уступить портфель военного министра Сент-Арно. Рандон вступил в должность 1 января 1852 года и занимал ее до июня 1858 года — больше, чем кто-либо из предшествовавших ему губернаторов и чем большинство его преемников. Ко времени его правления относится покорение Сахары и окончательное завоевание Великой Кабилии.

Распространение французского владычества в Сахаре. В Сахаре появился шериф Мухаммед-бен-Абдалла, которого французы пытались в свое время использовать против Абд-эль-Кадера. Шериф только что вернулся из паломничества в Мекку и проповедывал священную войну. Турки, еще не оставившие надежду вернуть себе Алжир, помогли ему пробраться через Триполи и Гадамес. Мухаммед-бен-Абдалла утвердился в Варгле и сумел увлечь за собой почти всех юго-восточных кочевников. В 1852 году его сторонники подняли Лагаут, куда поспешил и он сам. Тогда французы двинули три колонны: Юсуф наступал на Лагаут, Пелисье двинулся на юг, в Оран, Мак-Магон прикрывал область Вискры. Юсуф отбросил шерифа в Лагаут, но, встретив сопротивление, обещавшее быть столь же упорным, как оборона Заачи, он становился в ожидании спешившего к нему на помощь Пелисье. Они соединились 2 декабря, 3-го началась атака, утром 4-го артиллерия пробила брешь, через которую устремились войска Пелисье, тогда как в другом месте отряд Юсуфа взбирался на стену. Борьба на улицах была почти так же кровопролитна, как в Зааче. Лагаут, окончательно занятый теперь французами, мало-помалу снова заселился и сделался французским передовым постом в Алжире.

Мухаммеду-бен-Абдалле с несколькими всадниками удалось бежать. Новый союзник французов Си-Хамза, вождь улэд-сиди-шейхов, следовал за ними по пятам в Варглу, которую и отпял у них. После битвы при Меггарипе и потери Тугурта шериф бежал в тунисский Джерид, затем к туарегам в окрестности Инзала. В 1861 году вдруг стало известным, что он вернулся в Варглу. Сын Си-Хамзы, Сибу-Бекр, почти тотчас выбил шерифа отсюда, погнался за ним через пустыню и вернулся, ведя его пленником. Тем временем французские войска вступили в Тугурт и Эль-Уэд. В 1856 году по почину генерала Дево началось рытье артезианских колодцев в Уэд-Рире, возродивших впоследствии всю эту группу оазисов. Через Уэд-Рир и Уэд-Суф французы распространили свое влияние до границ Триполи. По ту сторону Лагаута и юго-западных французских постов улэд-сиди-шейхи при поддержке французов образовали большой пограничный округ в Сахаре, прикрывавший с юга провинции Алжир и Оран.

Завоевание Кабилии. Укрепившись в своих суровых и недоступных горах, кабилы в течение веков оставались обособленным народом. Римская ассимиляция их не коснулась. Во время арабского нашествия они были обращены в мусульманство, но сохранили свое берберское наречие, свои кануны, т. е. местные обычаи, свою организацию, столь непохожую на организацию арабского общества. Они никогда не подчинялись турецкому владычеству. После 1830 года они часто вступали в бой с французскими гарнизонами Бужии, Джи-джели и Еолло, но всегда избегали серьезно связывать себя с Абд-эль-Кадером, властолюбивые замашки которого возбуждали в них недоверие. Бюжо хотел покорить их, но успел добиться от них только внешнего подчинения, которое они едва терпели. Все агитаторы, проникавшие к ним, — Бу-Барла, Си-Джуди, Бу-Сиф, — встречали со стороны кабилов готовность следовать за ними.

С 1848 по 1857 год приходилось почти ежегодно посылать войско в Кабилию. Ни экспедиция на Бабор в 1853 году, ни экспедиция на Верхний Себау в 1854 году не дали окончательных результатов. Кабилы просили амана (пощады), уплачивали военную контрибуцию и затем снова поднимали восстание. Рандон ходатайствовал о том, чтобы ему были даны средства и разрешение положить этому конец. Его влияние все росло, в 1856 году он стал маршалом. Наконец, в 1857 году он получил возможность осуществить свой план. Было мобилизовано войско в 35 000 человек. В то время как обсервационные отряды, размещенные в Дра-эль-Мицан, у бенимансуров, у бени-абессов и в ущелье Шеллата, со всех сторон оцепили крепость Джурджура, три дивизии с конницей и горной артиллерией подступили к ней спереди через Тици-Уцу. Племя бени-иратен, первым подвергшееся нападению, упорно сопротивлялось, но после двухдневной борьбы должно было сдаться. Дивизия Мак-Магона в кровавом бою 24 июня отняла у бени-менгиллетов укрепленное селение Ишериден. Поражение последних обрекло на неудачу и бени-иенни и иллильтенов. Бои при Аит-Гассепе и Таурирт-Мимуне и взятие в плен пророчицы Лейла-Фатьмы были последними эпизодами этой трудной двухмесячной кампании. Все племена уплатили военную контрибуцию и выдали заложников. На плоскогорье Сук-эль-Арба, в земле бепи-иратенов, в сердце Великой Кабилии, был воздвигнут форт Наполеоп (теперь Национальный Форт); среди гор были проложены военные дороги. Кабилы сохранили свои особые учреждения и общинное самоуправление, но они были усмирены. Потребовалось великое потрясение 1871 года, чтобы вызвать среди них новое восстание.

Колонизация. Маршал Рандон, хотя и солдат до мозга костей, не весь отдавался военным заботам. Он деятельно развивал колонизацию. Было испробовано несколько систем: продажа земельных участков, основание больших землевладельческих компаний. В 1853 году Женевская компания получила двадцать тысяч гектаров с обязательством построить деревни и населить их колонистами. В это же время изменена была система единоличных концессий: участок предоставлялся колонисту уже не во временное пользование, а непосредственно в собственность, причем оговаривались те случаи, когда он это право терял; таким образом колонист получал возможность передавать свои права и обязанности другому лицу, а также добывать нужные средства, закладывая свою землю. По этой системе было основано восемьдесят пять новых поселений. Местная власть старалась улучшать гавани, вводить новые культуры, принимала меры к охране лесов. Многое здесь было сделано наугад и оказалось ошибочным. Но все-таки Алжир развивался. Закоп 22 июня 1851 года, разрешавший беспошлинный ввоз в метрополию почти всех алжирских продуктов, которые до сих пор рассматривались как иностранные товары, дал могучий толчок развитию этой колонии. За один год вывоз удвоился. В 1857 году по почину маршала Вальяна был издан указ о прокладке в Алжире сети железных дорог; работы начались в 1860 году. В это время оборот внешней торговли составлял уже 157 миллионов франков. В 1861 году количество европейцев в Алжире превышало двести тысяч человек.

Наличие европейского народонаселения завершило упрочение здесь французского владычества, но оно же значительно усложнило вопрос о политическом устройстве края, который был гораздо проще, пока имели дело только с туземцами. Правительство могло оставить туземцам не только их обычаи и законы, но и весь феодальный и патриархальный строй, господствовавший здесь до завоевания, подчинив его французскому военному начальству. Но для европейцев надо было создать и гражданские суды и гражданскую администрацию. С 1848 года города и колонизированные места составляли в каждой провинции особый департамент. Но гражданские и военные округа часто соприкасались, вклинивались один в другой, перепутывались друг с другом. Генералы и префекты, суды, прокуратура и арабские бюро не без труда могли различать и соблюдать границы принадлежавших им прав и компетенции. Однако безусловный перевес долго оставался на стороне военной власти. Конституция 1852 года уничтожила алжирское представительство; генеральные советы, учрежденные на бумаге в 1848 году, никогда не функционировали, а муниципальные, возникшие в это же время, с 1854 года назначались исполнительной властью. Генерал-губернатор, одновременно начальник колонии и армии, управлял первой и командовал второй вполне самовластно, если не считать далекого контроля военного министра и императора.

Алжирское министерство. В 1858 году было признано своевременным, ввиду того что страна казалась окончательно замиренной, перейти в виде пробы к другому режиму и направить все усилия на экономическое развитие Алжира. Декретом 24 июня учреждено было «министерство по делам Алжира и колоний», во главе которого стал принц Наполеон. Маршал Рандон тотчас подал в отставку. Пост алжирского генерал-губернатора был уничтожен; в Алжире оставили только главнокомандующего сухопутных и морских сил. Полномочия префектов были расширены, и в каждой из трех провинций учрежден генеральный совет, члены которого назначались императором. Хотели «править из центра, а управлять на местах». Но при тогдашних средствах сообщения от Алжира до Парижа было очень далеко. Министр и его сотрудники плохо знали страну; их преобразовательный пыл сказывался опрометчивыми, а подчас и пагубными мероприятиями, вызывавшими бурные жалобы и протесты. Принцу Наполеону все это скоро надоело, и он в марте 1859 года оставил свой пост. Его преемник Шаслу-Лоба, искусный администратор, ознаменовал свое недолгое правление- полезными нововведениями: на Алжир была распространена привилегия, а следовательно и операции Земельного банка; была преобразована почта; использование государственных земель было организовано на началах продажи вместо бесплатных концессий. Но антагонизм между гражданской и военной властями все обострялся: на каждом шагу возникали конфликты, которые часто министр был не в силах разрешить. Под влиянием усиленного давления Наполеон III решился посетить Алжир. 17 сентября 1860 года он высадился в Алжире, а 19-го созвал на совещание министра по алжирским делам, главнокомандующего сухопутных и морских сил, всех трех дивизионных генералов и всех трех префектов. Император молча присутствовал при обсуждении дел, затем закрыл заседание и в тот же день отплыл обратно. Он принял известное решение: спустя два месяца императорский указ упразднил министерство по делам Алжира и колоний и восстановил генерал-губернаторство. Однако организация, существовавшая до 1858 года, не была вполне восстановлена. Рядом с губернатором, почти на одном уровне с ним, были поставлены военный вице-губернатор, сосредоточивший в своих руках туземные дела, и директор гражданских учреждений, а рядом с совещательной коллегией, куда входили начальники всех управлений, стал высший правительственный совет, в который вошли делегаты от генеральных советов. Новый губернатор Пелисье заявил, что «алжирское правительство преследует исключительно цели гражданского порядка» и что «под его руководством оно не уклонится от этого пути». Но после его смерти, в 1864 году, должность директора гражданских учреждений была уничтожена; вице-губернатор, на обязанности которого лежало заменять генерал-губернатора во время его отсутствия, мог по полномочию исполнять даже его гражданские функции; дивизионные генералы снова получили титул командующих провинцией и право контроля над всеми отраслями управления, не исключая и префектур. На этот раз военная власть была восстановлена в полном объеме.

«Арабское государство». Сторонники гражданского режима ссылались на нужды колонизации, их противники выставляли себя защитниками туземцев. Если было одинаково трудно подчинить обе части населения одному общему режиму и создать для каждой из них особую администрацию, то задача становилась несравненно более сложной, когда приходилось регулировать их взаимные отношения, примирять интересы, потребности и права новых поселенцев и прежних хозяев.

Для колонизации нужна была земля. Сначала правительство располагало землями бейлша, т. е. турецкого правительства, и габбу, т. е. неотчуждаемыми вотчинами, конфискованными Францией. Но этот земельный фонд очень быстро истощился. Восстановить же его можно было, только затронув земельную собственность туземцев. Между тем закон 16 июня 1851 года объявил собственность неприкосновенной — «без различия между французскими и иными владельцами». Но существовало ли в действительности право собственности в мусульманской стране? Не сказано ли в коране, что «вся земля принадлежит богу и его земному наместнику — султану»? Разве племенам не принадлежало только право пользования этими обширными пространствами земли, которыми они владели коллективно, без права передачи и отчуждения, и из которых они эксплуатировали лишь ничтожную часть? И не являлось ли это право всюду, где туземное население не пользовалось им, выморочным? Поэтому не законно ли оставить туземцам лишь ту землю, которую они в состоянии использовать, а остальную, бесплодную в их руках, отнять у них и передать людям, которые смогут извлечь из нее пользу? Да и тот небольшой ущерб, который они потерпели бы, легко было бы возместить, заменив их право пользования оставленной им землей полным и вечным правом собственности.

Исходя из этих соображений, правительство предприняло в разных местах разведки, за которыми следовал как бы дележ между государством и местным племенем[95]. Эта система была названа распределением (cantonnement). Несмотря на все принятые меры предосторожности, туземцы чувствовали себя обиженными. Они не знали, принадлежит ли им только право пользования, или они являются собственниками, но они ясно видели, что у них отнимают часть их земли. Даже и те, кого не задела эта операция, считали себя в опасности. Эту тревогу отметили арабские бюро, непосредственно соприкасавшиеся с племенами. Эти арабские бюро стали представлять в африканской армии своего рода корпорацию, с которой высшее начальство принуждено было считаться. А когда зашла речь о распространении системы распределения (cantonnement) па весь Алжир, они разразились бурными протестами.

Потерпев поражение в Алжире, арабские бюро выиграли дело в Париже. Проект указа, выработанный алжирским правительством и уже внесенный в государственный совет, был взят назад. Император обратился к маршалу Пелисье с письмом-манифестом, где заявлял об упразднении системы распределения. Сенатское решение 1863 года признало алжирские племена «собственниками территорий, раз они пользуются последними искони и непрерывно, безразлично на каких основаниях». «Алжир, — сказал император, — не колония в собственном смысле, а арабское государство». После своей второй поездки туда, в 1865 году, Наполеон III пытался уменьшить значение этих знаменательных слов: «Эта страна, — писал он губернатору Мак-Магону, — одновременно арабское государство, европейская колония и французский лагерь». Пришлось опровергать распространившийся слух о полной ликвидации колонизационного дела. Тем не менее «арабское государство» осталось лозунгом новой политики. Постановлением Сената в 1863 году предписано было размежевать территорию племен, распределить эту территорию между отдельными дуарами и, наконец, утвердить права частной собственности за членами дуаров «всюду, где эта мера будет признана осуществимой и уместной». Первые два предписания были исполнены, третьего же нигде даже и не пробовали осуществить. И так как, согласно упомянутому сейчас постановлению Сената, «личная собственность члена дуара не может быть отчуждена ранее, чем она будет формально установлена путем вручения собственнику соответствующего документа», то вся масса туземных земель сделалась неотчуждаемой, поземельные сделки прекратились, и колонизация была парализована. В промежуток времени с 1850 по 1860 год было основано 85 поселений с 15000 жителей, а с 1860 по 1870 год поселили не более 4500 колонистов-земледельцев.

Восстание улэд-сиди-шейхов. Со времени большой экспедиции в Кабилию французам пришлось усмирить всего несколько местных восстаний, как, например, в Оресе в 1858–1859 годах и в Годне в 1860 году. Сколько-нибудь серьезный характер носили только операции, направленные против марокканских племен ангадов, бени-снассенов и бени-гилей — беспокойных соседей, которых надо было научить не нарушать французской границы. В Сахаре Дювейрье беспрепятственно совершил двухлетнее — в целях разведки — путешествие через триполийские оазисы и территорию туарегов, а майор Мирше и капитан Полиньяк совершили поездку в Гадамес, где заключили с туарег-ацгерами торговый договор 1862 года. Юго-западный район, от Жеривиля до Варглы, был обращен в военный округ и предоставлен улэд-сиди-шейхам, религиозная паства которых распространялась далеко за неопределенные границы французских владений в Сахаре и Марокко. Таким образом французы избежали расходов по завоеванию и избавились от затруднений, связанных с непосредственным управлением.

Но спокойствие французов во всей этой части Алжира зависело лишь от доброй воли одной большой семьи марабу. Халиф, или генерал-лейтенант Си-Хамза, верно служивший французам, в 1861 году, по возвращении из поездки в Алжир, внезапно умер. Враги французов пустили слух, что он был отравлен. Его старший сын Ву-Векр, занявший его место с несколько менее высоким титулом — бах-ага, — проявил такую же преданность французам. Именно он, предприняв блестяще осуществленный набег до больших дюн, избавил французов от шерифа Мухаммед-бен-Абдаллы. Но он прожил после этого набега лишь несколько месяцев. Его сменил его младший брат Си-Слиман, подозрительный и надменный молодой человек, мстительную гордость которого французы, быть может, недостаточно щадили. Несколько неприятных столкновений с французскими офицерами и подстрекательства его дяди Си-эль-Ала побудили Си-Слимана к восстанию. С февраля 1864 года его поведение более не оставляло сомнений.

Подполковник Вопретр, один из самых энергичных офицеров, какие попадались в арабских бюро, двинулся к Жеривилю с небольшой колонной из ста пехотинцев, одного эскадрона спаги и туземных частей. Гарарский гум отложился. 8 апреля Вопретр подвергся внезапному нападению в своем лагере у Аин-бу-Векра, недалеко от Жеривиля, и погиб вместе со всем своим отрядом после отчаянного сопротивления, стоившего жизни Си-Слиману. При известии об этом происшествии неустойчивые племена отложились поголовно, горцы Дже-бель-Амура взялись за оружие, у главного военного начальника Богара, занявшего наблюдательный пост у Тагуина, был истреблен авангард, и сам он избежал участи Бопретра только поспешным отступлением.

Другой сын Си-Хамзы, Си-Мухаммед, провозглашенный верховным вождем, призвал всех обитателей Сахары к священной войне. Пока французские генералы силились преградить ему доступ к плоскогорьям, за их спиной, в центре Телля, марабу Си-Лацрег поднял между Тиаретом и Шелифом воинственное племя флитта. Караван-серай Рауия на дороге в Мостаганем подвергся нападению и был сожжен вместе с его защитниками, две населенные колонистами деревни Амми-Мусса и Земмор разграблены и сожжены. Наездники марабу показывались в окрестностях Релизаны. Начала волноваться Сахара. Восстание застигло французов врасплох: лучшие части африканской армии были в Мексике и Кохинхине.

Во время этих событий умер Пелисье. Временно замещавший его вице-губернатор Мартемпрэ энергично принялся за дело. По отношению к южным мятежникам он ограничился пока тем, что сдерживал их; главные свои усилия он направил против племени флитта, откуда грозила ближайшая опасность. Разбитые в нескольких схватках, обескураженные гибелью своего вождя Си-Лацрега и окруженные четырьмя колоннами, флитта запросили наконец амана. 27 июня война с ними кончилась.

Не так скоро удалось справиться с повстанцами Сахары. В алжирской провинции генералы Юсуф и Льебер частью удерживали, частью вернули в повиновение колебавшихся, отбивали скот у мятеяшиков и многих привели к покорности, но в Оранской провинции геперал Жоливе потерпел поражение при Аин-Беиде; Си-эль-Ала, смело спустившись по долине Мекерры, опустошил и навел ужас на равнину Сиди-белл-Абеса. Только после, смерти Си-Мухаммеда, убитого 4 февраля 1865 года в стычке с генералом Делиньи, восстание пошло на убыль. Однако улэд-сиди-шейхи не прекращали борьбы. В продолжение 1867 и 1868 годов французы вели с ними в пустыне непрерывную войау, представлявшую собой с обеих сторон ряд почти непрекращавшихся неожиданностей, смелых нападений, набегов, державших в вечпой тревоге замиренные племена. В 1869 году большой отряд улэд-сиди-шейхов в 3000 всадников и 800 пехотинцев дошел до Тагуина; французы отбросили его в пустыню, но в январе 1870 года снова подверглось нападению и разгрому одно из верных их племен, гамианы.

Восставшие создали себе точку опоры в Марокко, где три могущественных племени — бени-гиль, улэд-джерир и дуи-мения, состоявшие в религиозном подчинении у улэд-сиди-шейхов, образовали вместе с ними антифранцузскую конфедерацию. Бессилие марокканского правительства было очевидно. Генерал Вимпфен, командовавший в это время Оранской провинцией, не без труда добился разрешения перейти границу, чтобы настигнуть неприятеля. С небольшим отрядом в 3000 человек, которым командовали под его начальством генералы Коломб и Шаязи, он дошел до Уэд-Гира. Кочевники ждали его, не трогаясь с места. «Скажи генералу, — ответили они марабу, предложившему свое посредничество, — что мы сосчитали число его солдат и что ему всего благоразумнее бежать как можно скорее». Сражение 15 апреля и Езятие оазиса Аин-Шаира сделали их более сговорчивыми. Они обязались более не нападать на верные французам племена и не поддерживать улэд-сиди-шейхов против французов[96]. Эта блестящая кампания заставила кочевников подчиниться. В 1871 году юго-западный район не поднялся.

Голод 1867 года. Проекты реформ. С 1 сентября 1864 года пост генерал-губернатора занимал маршал Мак-Магон. Спор между сторонниками гражданского режима и сторонниками военного все еще продолжался. Местная печать раскрывала злоупотребления арабских бюро, и эхо этой страстной полемики отдавалось в метрополии. Несколько осведомленных журналистов, как Жюль Дюваль и доктор Варнье, более умеренно и авторитетно выражали жалобы и пожелания гражданского населения Алжира. Долгое время им оказывала поддержку только либеральная оппозиция. Но важные события 1867 года глубоко взволновали общественное мнение, остававшееся до тех пор нерешительным или безучастным.

Уже предыдущий год был тяжелым. Саранча уничтожила жатву. В январе землетрясение разрушило несколько наиболее цветущих селений в Митидже. Не было весенних дождей, и засуха истребила хлеб и корма. Палящее лето сменила суровая зима с сильными холодами, снегом и наводнениями. Стада погибли, степные кочевники были разорены так же, как земледельцы Телля; сразу иссякли все источники пропитания. Туземцы не знали, что такое бережливость, они утратили привычку собирать запасы хлеба в зернохранилищах. Скоро их постигла страшная нужда. Кочевники с плоскогорий устремились на Телль, где уже свирепствовал голод. Множество голодающих толпилось на дорогах, у околиц деревень и городских ворот, всюду оставляя трупы. К голоду присоединился тиф. Несмотря на широкую помощь, общественная п частная благотворительность были бессильны облегчить столько горя. Погибло до 300 000 арабов. Архиепископ Лавижери в трогательном письме, где молил о помощи, сообщил Франции об ужасах голода. Ответственность за бедствия он всецело возлагал на администрацию арабских бюро. Он упрекал их в том, что они подготовили катастрофу, систематически сея рознь между туземцами и колонистами, ограждая мусульманское население от благодетельного влияния цивилизации. Вот плоды пресловутой «заботы» об интересах арабского народа!

Военная власть в смущении слабо защищалась, указывая на необычайное стечение бедствий, расстроившее все принятые ею меры предосторожности. Наиболее беспристрастные считали, что единственным средством для предотвращения подобных катастроф может быть только возобновление прерванной колонизации, которая быстро двинет вперед разработку естественных богатств Алжира и преобразует туземное общество. Таковы были выводы, к которым привело аграрное обследование 1868 года, руководимое графом Ле Гон. Во время сессии 1869 года Ле Гон при обсуждении бюджета предложил в качестве первых реформ расширение гражданской территории, передачу разЕерстки и взимания податей агентам финансового ведомства, введение выборного начала для избрания членов генеральных соЕетов и несменяемость алжирской администрации.

Большинство Законодательного корпуса еще не решилось принять этот план. Но правительство, сознавая, что необходимо изменить систему, учредило под председательством маршала Рандона комиссию для выработки проекта алжирской конституции. В своем замечательном докладе, автором которого был Арман Бегик, комиссия рекомендовала расширить гражданскую территорию, ввести в Законодательный корпус депутатов от колонии, а главное — создать автономную власть, «вверенную, безразлично, лицу военного или гражданского ведомства», с выборным верховным советом, который должен иметь свой местный бюджет, «вотированный в Алжире представителями Алжира». Этот тщательно обдуманный проект опирался на вполне ясные и верные принципы и предлагал по всем вопросам совершенно определенные решения. Но он даже не дошел до Сената. Соблазнившись видимой простотой туманной формулы, Законодательный корпус постановил распространить на Алжир действие общего французского права. 9 марта 1870 года он единогласно принял порядок дня, заявлявший, что «при современном положении вещей установление гражданского режима способно, по видимому, примирить интересы европейцев с интересами туземцев». Правительство, не сумевшее взять на себя инициативу, пошло по пути, указанному ему Законодательным корпусом. Оно освободило префектов от подчинения главнокомандующим провинций и организовало выборы в генеральные советы. В то же время оно изъявило намерение провести при поддержке палат более широкие реформы, но уже не успело выполнить это. Катастрофа 1870 года застала Алжир в самом разгаре реорганизации, в момент перехода от обреченного на упразднение военного режима к еще не сформированному гражданскому строю.

Парламентарный режим в колониях. Либеральная партия правила Англией с 1847 по 1866 год с двумя короткими промежутками (1852 и 1858/1859) и затем снова с 1868 по 1874 год. В этот период она продолжала дело, начатое дарованием Канаде выборного парламента. Начиная с 1840 года Канада имела всю совокупность парламентских учреждений, т. е. представительное собрание и ответственное министерство, которое, по крайней мере в теории, должно было назначаться из большинства этого собрания. Немного позднее парламентарное правление было в два приема предоставлено и другим колониям с европейским населением. Представительное собрание, вполне или только отчасти выборное, было учреждено сначала (1842) в Новом Уэльсе, затем и в остальных колониях Австралазии и в 1853 году в Капской Земле. Исполнительная власть на первых порах оставалась в руках чиновников, подчиненных губернатору. Начиная с 1855 года в четырех колониях Австралазии и с 1872 года в Капской Земле она вверяется ответственному министерству, назначаемому из парламентского большинства. Контроль британского правительства по прежнему осуществляется губернатором, которым часто бывает человек не военный, а штатский.

Организация самоуправления (self government) в колониях соответствует политическому идеалу либералов. Для них автономия и экономия — почти однозначные термины. Метрополия ничего не требует от колонии, но, давая ей свободу, обязывает, чтобы колония зато поддерживала в равновесии свой бюджет. Колониям передаются все источники доходов, ранее принадлежавшие Англии, в первую очередь — продажа земель. Но зато они должны сами нести издержки по общественным работам, иммиграции и народному просвещению. Единственное, что Англия считает возможным сделать для них, это гарантировать их займы. В конце изучаемого периода им предложено было самим заботиться и о своей обороне. Последние английские гарнизоны были отозваны из Новой Зеландии в 1869 году, из Канады — в 1871 году, и министерство колоний в либеральном кабинете Гладстона заявило, что отныне метрополия ничего не будет больше тратить на автономные колонии, вследствие чего они должны или совсем обходиться без английских полков, или содержать их на собственный счет.

Разумеется, этот режим не распространялся ни на коронные колонии, которые попрежнему управлялись непосредственно английским правительством по старому способу, ни на Капскую Землю, где войны были очень часты, ни на Индию, которая после восстания сипаев, упразднения Ост-Индской компании и организации прямого коронного управления требовала от Англии частой присылки войск и значительных расходов. Вся эта категория колоний обходилась очень дорого и сильно обременяла бюджет империи. Поэтому либеральные министры, особенно в конце изучаемой эпохи, по свойственной им бережливости старались положить предел аннексиям и войнам.

Поток эмиграции. В предшествующем томе мы видели, что английское правительство испробовало несколько способов заселить свои колонии и в конце концов остановилось на плане Уэкфильда. Для осуществления этой системы британскому правительству пришлось оставить за собой право собственности и продажи земли в колониях. Опо установило минимальную продажную пену. Обязанность инкассировать деньги, получаемые от продажи земельных участков, и оплачивать перевозку чернорабочих и мастеровых была возложена на Emigration Commissioners[107], имевших пребывание в Лондоне. Наряду с этой правительственной администрацией образовалось и несколько частных компаний (например Южноавстралийская и Новозеландская), которые получали от государства большие земельные концессии и крупную ссуду или даже несколько ссуд и обращали эмиграцию по способу Уэкфильда в торговое предприятие для обогащения своих акционеров. Выли еще и другие попытки содействовать эмиграции, но по ничтожности своих результатов они не заслуживают внимания.

Свободные эмигранты направлялись, разумеется, в уже населенные страны и предпочитали кратчайшие пути. Они массами устремлялись в Канаду и Соединенные Штаты. Применение системы Уэкфильда и учреждение после 1831 года эмиграционной кассы и эмиграционной канцелярии имели целью именно отвлечь к Австралазии и Капской Земле часть потока, вливавшегося в Северную Америку. Попытка удалась: с 1837 года до 1872 — последнего года своей деятельности — комиссары по переселенческим делам переправили 369 961 человека в Австралию и 14 531 — в Капскую Землю. Общая цифра лиц, эмигрировавших из Соединенного королевства, прогрессивно возрастает в среднем с 23 000 человек ежегодно перед 1830 годом до 100 000 между 1840 и 1846 и до 280 000 между 1847 и 1856 годами. Белое народонаселение колоний, составлявшее в 1783 году 50 000 человек, увеличивается к середине XIX века до полутора миллионов.

Около 1847 года невзгоды, постигшие Ирландию, вызвали значительный прилив населения в Канаду. В 1845 году разражается картофельная болезнь, урожай гибнет, и население Ирландии постигает страшный голод (1846–1847). Голодающие питаются травой и мхом, собирают отбросы в городах; на дорогах валяются трупы ирландцев, умерших от недоедания; целыми толпами ирландцы уезжают в Америку. В 1846 году па общее число 130 000 эмигрантов из Соединенного королевства ирландцев приходилось 11О 000; число это повысилось в 1847 году до 218 000 и, непрерывно возрастая (исключая 1848 год — 188 000), достигло в 1851 году 255 000 (при общей цифре переселенцев в 336 000 человек). В 1847 году была сделана попытка направить поток ирландской эмиграции в Канаду. Несчастные набивались битком на первые попавшиеся суда; дельцы-предприниматели перевозили их на разваливающихся кораблях, без лекарств, без врачей; почти в каждой партии обнаруживалась чахотка, заразные болезни, лихорадка; более шестнадцати процентов эмигрантов умирали на судах или в карантинах, где их выдерживали по прибытии. Канадское правительство, филантропические и религиозные общества оказывали помощь эмигрантам, но она была недостаточна по причине необычайного наплыва эмигрировавших. В ближайшие затем годы ирландские эмигранты направлялись преимущественно в Соединенные Штаты. Туда же немного позже перебралась и часть уцелевших переселенцев 1847 года.

Едва начал уменьшаться поток ирландской эмиграции, как открытие золотых россыпей в Австралии привлекло главную массу переселенцев в эту часть света. Сюда стекались эмигранты из всех стран Европы, но главным образом из Соединенного королевства. Общая численность британских эмигрантов возросла с 248 000 в 1848 году, который был отмечен некоторым понижением, до 370 000 в 1852 году, когда цифра эмигрантов достигла максимума. После этого не было уже ни сколько-нибудь серьезного кризиса в Англии, ни особенно сильной приманки в колониях. После 1854 года, когда увеличено было число рекрутов, вербуемых в армию, количество эмигрантов упало до 150 000; в 1861 году оно спустилось до 65 000, но затем повысилось и стало сильно возрастать с 1871 года.

В общем, с 1846 по 1870 год более 4 600 000 эмигрантов покинули Соединенное королевство (против 1 600 000 за время с 1815 по 1846 год). Эта эмиграция значительно увеличила народонаселение Канады и Австралазии, но еще в гораздо большей степени пошла на пользу Соединенным Штатам.

Ввиду успехов свободной эмиграции субсидируемая государством эмиграция пришла в упадок, а потом и вовсе была заброшена. Комиссары по переселенческим делам существовали до 1873 года, когда их должность была упразднена. Но их касса почти опустела с тех пор, как метрополия передала автономным колониям право продажи казенных земель (1855). Колонии могли по своему произволу употреблять суммы, выручаемые с этой продажи, — на поощрение эмиграции или на другие нужды. Некоторые из них учредили переселенческие агентства в Лондоне. Но так как промышленность все более развивалась, то хозяева промышленных предприятий были против эмиграции. Когда в Лондон явились делегаты из Нового Уэльса для устройства переселенческого бюро (1861), один фабрикант сказал им: «Вместо того, чтобы отнимать у нас рабочие руки, почему бы вам снова не воспользоваться ссыльными?» В эту эпоху господствующие классы находились под обаянием теории манчестерской школы, и эмиграция, как я большая часть колониальных дел вообще, была предоставлена произволу свободно действующих «естественных законов».

Пар и электричество. Как раз в ту эпоху, когда колонии сделались автономными, налаживается пароходное сообщение и прокладываются телеграфные кабели; и то и другое позволяет быстрее и чаще сноситься с метрополией. Первыми пароходными линиями из Англии в колонии были те, которые обслуживают Австралию и Канаду: первая возникает в 1862 году, вторая — в 1853. Первая попытка проложить подводный кабель на дальнее расстояние была сделана в 1858 году между Ирландией и Северной Америкой. Когда кабель порвался, вторая попытка в 1866 году увенчалась большим успехом. Все колонии соединены с метрополией правильными пароходными рейсами. Исключение составляют Фолькландские острова, обслуживаемые Германской пароходной линией Гамбург— Вальпараисо. Прорытие Суэцкого перешейка, законченное в 1869 году, сблизило Англию с Индией и Австралией. Все большие колонии связываются с Лондоном подводными кабелями, и большинство океанских кораблей вообще принадлежит английским компаниям.

Пар и электричество оказали большое влияние на колониальную политику. До 1848 года губернаторы далеких колоний лишь изредка получали депеши от министра; правительство вынуждено было предоставлять им значительную свободу действий и легко могло быть против своей воли вовлечено в войны, захваты или столкновения с колонистами. А около 1870 года министр начинает сам до мелочей руководить колониальным управлением, и скоро станут говорить, что Индия и другие колонии управляются по телеграфу из канцелярии министерства на Доунинг Стрит.

Компромисс 1850 года. Генерал Тэйлор, избранный президентом Соединенных Штатов осенью 1848 года[116], вступил в должность 4 марта 1849 года. Важнейшим вопросом, которым он занялся на первых порах, был вопрос о принятии в союз на правах штата Калифорнии — мексиканской провинции, только что окончательно приобретенной по договору, заключенному в Гвадалупе-Гидальго. Конституция, которую ввели у себя калифорнийцы, запрещала рабовладение. Президент Тэйлор был далек от мысли возражать против этого условия, и на рассмотрение конгресса 1850 года внесен был проект билля о Калифорнии. Кэлгун и южане тотчас повели ожесточенную кампанию против этого законопроекта, и вопрос о рабовладении снова целиком выступил па сцену. Спор разросся, захватив вопросы о будущей организации Новой Мексики, о границах Техаса, о рабстве в округе Колумбия и о законах против беглых рабов. Виги и демократы, за исключением своих аболиционистских фракций, сблизились с целью вновь потребовать устранения вопроса о невольничестве во имя высших интересов союза. Умеренные вожди обеих партий заставили своих приверженцев осуществить важное компромиссное мероприятие. Клэй снова заслужил прозвание «миротворца».

«Компромисс» 1850 года состоял из нескольких отдельных законов: 1) Калифорния допускалась в союз как свободный штат с воспрещением рабства; 2) Новая Мексика и Ута были организованы как территории, причем решение вопроса о невольничестве предоставлялось местному населению; 3) определены были границы Техаса; 4) воспрещена была торговля рабами в округе Колумбия; б) приняты были различные меры с целью придать большую силу тем статьям конституции Соединенных Штатов, которые касались выдачи беглых рабов свободными штатами. Тэйлор умер (9 июля 1850 г.) во время обсуждения этих биллей, которые всем своим влиянием поддерживало правительство в лице вице-президента Фильмора, ставшего президентом. 20 сентября 1850 года был принят последний билль «компромисса».

Открыто выраженная цель инициаторов этого важного примирительного мероприятия заключалась в том, что оно должно было явиться окончательным и безусловным решением невольничьего вопроса. Консерваторы в обеих партиях считали патриотическим долгом хранить молчание о рабстве. Но крайние фракции, северные люди свободной земли (free soilers) и либеральные виги с одной стороны, южные демократы и «бароны рабовладения» с другой — смотрели на дело иначе. Последние отнюдь не заблуждались насчет продолжительности только что заключенного перемирия; они ясно видели, что, если рабовладельческие штаты останутся в союзе, то они очень скоро утратят свою политическую гегемонию ввиду подавляющего превосходства Севера как по числу, так и по богатству штатов, — и тогда рабовладение должно будет исчезнуть. Вследствие этого на Юге начала складываться сецессионистская партия, т. е. партия отложения рабовладельческих южных штатов от союза. Одним из главных вождей ее был Джефферсон Дэвис. Вместе с десятком товарищей он в 1850 году заявил протест против всего компромисса в целом и особенно против включения в союз Калифорнии на правах свободного штата.

Тем не менее следует признать, что компромисс 1850 года на некоторое время приостановил ход событий, увлекавший Соединенные Штаты к решительному кризису, и во всяком случае на несколько лет отсрочил гражданскую войну. Внимание общества было поглощено в то время вопросами международного характера: флибустьерскими экспедициями против Кубы (1851); приездом Кошута в Соединенные Штаты и возникшей отсюда размолвкой с Австрией (1851); конфликтом с Англией по вопросу о рыбных ловлях (1852); договором, который заключил с Японией командор Перри, открывший для мировой торговли эту страну, так долго остававшуюся замкнутой. В 1850 году (19 апреля) был заключен с Англией пакт Клэйтон-Вульвера, которым обе страны обязывались не домогаться исключительного контроля над проектированным морским каналом через Никарагуа.

Избрание Франклина Пирса (1852). На президентских выборах 1852 года соперничали три кандидата: Франклин Пирс от демократов, Уинфильд Скотт от вигов и Гэль от людей свободной земли (free-soilers). Двое первых олицетворяли с некоторыми оттенками формальное признание компромисса 1850 года, третий — протест против компромисса во имя принадлежащего конгрессу права издавать законы для территорий. «Невольничество, — гласила программа фрисойлеров, — дело областное, свобода — национальное, и союзное правительство должно осуществлять свой конституционный авторитет в духе свободы». И так сильно было во всех штатах желание уберечь — союз от распадения, что Гэль получил при всенародном голосовании только 155 000 голосов, тогда как за Скотта было подано 1 386 000, за Пирса — 1 601 000. Скотт получил во многих штатах весьма внушительное число голосов, но большинство голосов оказалось на его стороне лишь в четырех штатах, подавших за него в совокупности 42 голоса, тогда как его соперник получил 254 голоса от двадцати семи штатов.

Север и Юг. Эта большая победа вернула национально-демократической партии ее былое верховенство в союзе. Некоторое время как сторонники свободы на Севере, так и се-цессионисты на Юге хранили молчание или только исподтишка старались воздействовать на общественное мнение. Но на Севере из года в год нарастала великая сила благодаря притоку поселенцев (в среднем 383 000 иммигрантов ежегодно в пятилетний период с 1851 по 1855 год), развитию торговли и промышленности, росту сельского хозяйства, железным дорогам, разработке новых земель. Опубликование результатов переписи 1850 года очень наглядно показало, насколько южные штаты уступают северным по числу жителей и экономическому благосостоянию. Пятнадцать рабовладельческих штатов занимали площадь в 929 000 кв. миль, т. е. несравненно более обширную, нежели шестнадцать свободных штатов (включая и Калифорнию), территория которых составляла лишь 643 000 кв. миль. Но население последних насчитывало 13 342 000 человек, тогда как первых — лишь 9 613 000, т. е. на каждую квадратную милю в северных штатах приходилось в среднем двадцать жителей, тогда как в южных — только десять. В число 9 613 000 обитателей пятнадцати рабовладельческих штатов входило 229 000 свободных негров и 3 220 000 негров-рабов, которые при определении числа депутатских мандатов конгресса приравнивались (по расчету трех пятых действительного количества) к 1 932 000 свободных граждан. Таким образом, число граждан на Юге исчислялось в 6 164 000 человек против 13 миллионов в шестнадцати нерабовладельческих штатах. Иммиграция с Севера далеко не возмещала Югу того ущерба в народонаселении, который причиняла ему эмиграция из рабовладельческих штатов в свободные. Легенда о баснословных богатствах Юга основывалась на исчислении сумм, которые он выручал за свой единственный продукт — хлопок. Он получал ежегодно 300–350 миллионов франков за два миллиона кип хлопка; но цена хлопка непрерывно падала, а стоимость производства возрастала. Огромное большинство плантаторов было обременено долгами. Средняя цена земли на Юге была почти в три раза ниже, чем на Севере. В морской торговле союза, исчислявшейся (1853) в 42 369 000 тонн, Юг участвовал только 438 000 тонн. Хлопчатобумажные фабрики Новой Англии представляли капитал в 43 миллиона долларов, а фабрики Тенесси, Алабамы, Георгии и Южной Каролины — только в 2 миллиона. На Севере железнодорожные линии насчитывали (1850) 6300 миль, на Юге — 2300.

Наиболее просвещенные южане, видевшие это положение вещей и желавшие улучшить его, встречали неодолимые препятствия. Дух предприимчивости отсутствовал на Юге, рутина царила во всем, даже в культуре хлопка, составлявшего единственный источник богатства, — это было естественным следствием экономического режима, основанного на рабстве. При таких условиях политическая победа, которую Юг одержал над Севером, не могла быть прочной. Опа удалась лишь благодаря тому, что южные рабовладельцы сумели путем искусной и суровой партийной организации совершенно подчинить себе свою северную клиентуру. Целое полчище оплачиваемых Югом политиканов неустанно твердило коммерческим, финансовым, промышленным и землевладельческим кругам в северных штатах, так же как и духовенству разных исповеданий, что не следует доводить Юг до крайности, что необходимо щадить его ради мира и целости союза и не толкать его к разрыву, который-де неизбежен, если нарушить его существеннейший интерес.

Франклин Пирс призвал на пост министра иностранных дол Марси, северного демократа, а на пост военного министра — Джефферсона Дэвиса, южного демократа. Новое правительство откупило у Мексики территорию в 55 000 кв. миль к югу от Новой Мексики и Аризоны (договор Гедсдена 1853 года) и деятельно занялось проектом железнодорожной линии между Миссисипи и Тихим океаном.

Главное внимание южан было обращено на Кубу: они боялись, чтобы испанское правительство не освободило негров на этом острове. По этому поводу дипломатические представители Соединенных Штатов в Англии, Франции и Испании (Вьюкенен, Мэсоп и Суле), съехавшиеся в Остенде, издали манифест, вызвавший большую сенсацию в Европе и северных штатах Америки (1854); в нем говорилось, что Американский союз должен либо по соглашению купить Кубу у Испании, либо овладеть островом насильно, если иначе нельзя предотвратить освобождение негров. Кроме того, американская общественность интересовалась экспедицией флибустьера Уокера в Никарагуа, но затем все внимание сосредоточилось на внутренних делах в связи с Канзасом.

Билль Канзас — Небраска. В январе 1854 года один северный демократ, всей душой преданный делу сохранения рабства, сенатор от Иллинойса Стефен Дуглас, представил законопроект об устройстве двух новых территорий — Канзаса и Небраски, к западу от Миссури, на север от 36°30′. Билль предлагал отменить компромисс 1820 года и дозволить рабство в той части страны, где согласно этому компромиссу оно было воспрещено навсегда. Этот билль, поддержанный правительством и главными вождями демократической партии, оспаривали фрисойлеры Чэз и Уэд (Огайо), Эверет и Сёмнер (Массачусетс), Сюард (Нью-Йорк) и даже Густон (Техас), Белл (Тенесси) и Бентон (Миссури). Наконец он прошел в обеих палатах и 30 мая 1854 года получил силу закона. В печати и на митингах Канзасский билль и отмена компромисса 1820 года (Missouri compromise) подвергались ожесточенным нападкам как нарушение всех обязательств со стороны Юга и как расторжение перемирия 1850 года.

Перемещение партий. Исходя из нового принципа верховенства поселенца (Squatter sovereignty), Канзасский билль предоставил самому населению обеих территорий решить вопрос о рабовладении в Канзасе и Небраске. Тотчас же обе партии принялись наперебой заселять Канзас. Небраска, лежавшая дальше к северу, фактически не шла в счет. Территорию наводнили южные рабовладельцы и янки из Новой Англии и северо-западных штатов. Вспыхнула гражданская война, локализовавшаяся в Канзасе. Она кончилась победой северян, которые потребовали принятия Канзаса в союз на правах штата с конституцией, запрещающей невольничество (1856). Таким образом, снова возгорелась борьба между cвoбодой и рабством, и снова возродилась аболиционистская партия; к ней примкнуло немало новых сторонников из среды обеих национальных партий, и она стала называться отныне «республиканской». Как раз в это время (22 мая 1866 г.) на Сёмнера напал в сенате и до полусмерти избил его палкой депутат от Южной Каролины по имени Брукс, которого весь Юг прославлял как героя. Что касается вигов, большинство их вошло в новую организацию, задавшуюся целью сделать более строгими законы о натурализации, чтобы ослабить влияние иностранцев, особенно католиков, на внутреннюю жизнь союза. Этот националистский кружок принял название американской партии, но известен преимущественно под кличкой партии Know Nothings («ничего не знающих»), данной ему за ту таинственность, которой он окружал себя. На президентских выборах 1856 года были выставлены три кандидата: Бьюкеиеи от демократической партии (программа 1852 года и восторженное прославление билля Канзас — Небраска), Фильмор от американской партии (та же программа в смягченной форме) и Фремонт от республиканской партии с программой, требовавшей безусловного искоренения на территориях двух пережитков варварства — многоженства и невольничества (многоженства придерживались мормоны, поселившиеся за несколько лет перед тем на территории Утах). Бьюкенен был избран 174 голосами против 114, поданных за Фремонта, и восьми, поданных за Фильмора. Это еще не означало победы республиканской партии, но уже предвещало демократам скорое поражение. Вожди крайней фракции южан поняли это и стали готовиться к сецессии (отложению), которую считали отныне уже неизбежной.

Президентство Бьюкенена и избрание Линкольна. В конгрессе, в печати, в беллетристике, на всевозможных митингах и в местных законодательных собраниях продолжались страстные споры по вопросу о невольничестве. Многие из законодательных собраний северных штатов издали специальные законы с целью парализовать действие федерального законодательства о беглых рабах, формулированного в компромиссе 1850 года. Но эти законы, называвшиеся законами о личной свободе (personal liberty laws), были признаны недействительными в силу решения, которое вынес главный судья (chief justice) верховного суда Тэней по делу негра Дред Скотта (1857). В 1859 году Джон Броун, аболиционист из Канзаса, совершил вооруженный набег на союзный арсенал в Гарперс-Ферри и призвал рабов к восстанию. Он был арестован виргинскими властями, осуяеден и 2 декабря 1859 года повешен.

Эта казнь вызвала сильнейшее волнение во всей стране и в Европе.

Канзасская неразбериха пережила президентство Быокепена; она закончилась лишь в январе 1861 года, после признания этой территории свободным штатом. К этому моменту южные члены конгресса покинули Вашингтон, так как президентские выборы предшествующего года (1860) окончательно разъединили союз. На этот раз соперничали четыре кандидата: Врекинридж от крайних южан, Дуглас от демократов-унионистов, Белл от «американской партии», называвшейся теперь «партией конституционного союза», и Авраам Линкольн от партии северян-республиканцев. Республиканская программа 1860 года не носила аболиционистского характера; она признавала за каждым штатом право самостоятельно для себя решать вопрос о невольничестве, но заявляла, что поскольку свобода — естественное условие жизни, то ни конгресс, ни местное законодательство, ни вообще кто бы то ни было не в праве устанавливать рабство на какой-либо из территорий Соединенных Штатов. Линкольн был выбран голосами всех свободных штатов, именно 189 против 39, поданных за Белла, 12 — за Дугласа и 72 — за Брекинриджа, т. е. получил большинство в 66 голосов сравнительно со своими тремя соперниками. Всенародное голосование дало 1 866 000 голосов за Линкольпа, 994 000 — за Дугласа, 669 000 — за Брекинриджа, 676 000 — за Белла. При общем числе голосов в 4 680 000 Линкольн получил, стало быть, менее половины, но избирательное собрание сделало его президентом союза.

«Защитники прав Юга», которые, предусматривая подобный случай, за последние несколько лет подготовили все как в центральных государственных ведомствах при Бьюкенене, так и на местах, в рабовладельческих штатах, немедленно привели в исполнение свой план. Спустя шесть недель после выборов народный конвент Южной Каролины вотировал закон о сецессии (20 декабря 1860 г.). Его примеру последовали остальные южные штаты; 4 февраля 1861 года сепаратистский конгресс, собравшийся в Монгомери, утвердил конституцию Конфедерации Американских Штатов и выбрал Джефферсона Дэвиса в президенты и Александра Стеффенса в вице-президенты. Бьюкенен не пытался принять сколько-нибудь серьезные меры против деятельности сецессионистов. 4 марта 1861 года он покинул Белый дом, оставляя гражданскую войну в наследство своему преемнику и своей стране.

Жестокая партийная борьба происходит в романских (латинских) государствах Америки в течение всего этого периода. Одна Бразилия имеет либеральное правительство и остается свободной от политических потрясений; если по временам здесь и вспыхивают беспорядки, то правительство быстро справляется с ними. Во внешней политике Бразилия ведет борьбу с тиранами-абсолютистами Розасом и Лопесом. В остальных государствах духовенство и генералы борются против светских и гражданских властей, а федералисты — против централистов. Важную роль играют столицы и крупные города, в которых пришлый европейский элемент оказывает значительное влияние на дела, например, Лима, Монтевидео и Буэнос-Айрес. В эту эпоху войны с иноземными государствами принимают благоприятный оборот для американцев: Испания терпит неудачу при нападении на Чили и Перу, Франция — в Мексике. Если не считать этого поражения европейцев, то главным результатом данного периода является крушение партий, отстаивавших централизацию, влияние духовенства и военной власти на дела правления.

Император Сянь Фын (1851–1861). Четвертый сын Дао Гуана, умершего 25 февраля 1850 года, И Чжу, вступая на престол, принял имя Сянь Фына[126]. Внутренние смуты, пошатнувшие трон его деда Цзя Цина, теперь еще более усиливаются; брешь, пробитая европейцами в Китай при'его отце Дао Гуане, становится еще шире. Сянт… Фыя ни как человек, ни как государт. не стоял на высоте своей задачи: слабостью и жестокостями он прикрывал глубочайшую апатию, и своим спасением его держава была обязана как раз тем, кто объявил ей войну, — французам и англичанам.

Тайпины. Тайные общества, возникшие еще в конце XVII столетия с целью низвержения маньчжурской династии, сильно тревожили Цинов[127]. Эти попытки повторялись непрерывно под разными наименованиями. Мы видели, как при императоре Цзя Цине возникло сильное движение, под именем Бай-лянь-цзяо[128]; теперь императорский престол поколеблет еще более грозный мятеж под предводительством Хун-Сю-цюаня.

Хун был третий, самый младший сын крестьянина-собственника и родился в 1813 году в деревушке уезда Хуа, в десяти милях к северо-востоку от Кантона. Хотя он и был очень даровит, однако провалился на экзаменах в Кантоне, где познакомился с протестантскими миссионерами (1833). Патриотические чувства Хуна, чтение иностранных книг, потом — в результате болезни (1837) — мистические видения убедили его, что он обязан выполнить некую высокую миссию, и он начал собирать вокруг себя учеников. Хун внушил свои взгляды Фын Юнь-шану, в лице которого нашел незаменимого сотрудника. В 1844 году Хун отправился в Гуанси проповедовать свои идеи, и с 1850 года религиозное движение принимает политический характер. Смерть императора Дао Гуана (25 февраля 1850 г.) послушала как бы сигналом; в октябре месяце Хун переходит от проповеди к действию. Тогда начинается долгий поход через весь Китай; грозная армия мятежников во главе с Хуном, принявшим титул «небесного короля» (Тянь-ван) идет под начальством четырех полководцев — Яна[129], Сяо[130], Фын[131] и Вей[132], королей Востока, Запада, Юга и Севера (Дун-ван, Си-ван, Нань-ван, Вэй-ван). В провинции Гуанси они осаждают столицу Гуйлинь; потом проникают и осаждают Чанша и Хунань, по реке Сян пробираются к озеру Дунтин, по которому плывут до Иочжоу на Янцзы (13 декабря 1852 г.). Отсюда мятежники совершенно беспрепятственно начинают спускаться по Цзяну. Большие города один за другим попадают к ним в руки: Ханькоу (23 декабря 1852 г.), Учан (12 января 1853 г.), Цзю-цзян (18 февраля), Аньцин (24 февраля). Наконец 8 марта мятежники подступают к Нанкину, который и капитулирует одиннадцать дней спустя после грозного приступа. Вождь мятежников провозглашает себя сыном неба, и его династия именуется отныне Тай-пин[133], а народ прозвал мятежников Чан-мао (длинноволосыми), потому что они отказываются от маньчжурского обычая брить голову и отращивают длинные волосы, как во времена Минов[134]. Тем временем иностранцы начинают волноваться при виде этого мощного народного движения. Вскоре губернатор Гонконга сэр Джордж Бшхэм на «Гермесе» (май 1853 г.), де Вурбулон на «Кассини» (30 ноября) и американский пароход «Сесквеханна» (май 1854 г.) наьещают мятежников в Нанкине.

Движение к северу. Утвердившись в Нанкине, тайинны переправляются через Цзян, в два приема разбивают манчжур (12 и 15 мая 1853 г.), овладевают Фын-яном (28 мая). Из Цзян-су они переходят в провинцию Хэнань, столицей. которой Кай-фыном им овладеть не удается. Тайпины переправляются через Желтую реку, переходят в Шаньси и наконец проникают в провинцию Чжили (29 сентября). Их разведчики появляются под Тяньцзинем (30 октября): не сегодня — завтра Пекин перейдет в их руки. Выть может, тайпины испугались собственного успеха? Или изменили план? Или наводнения смутили их, или недостаток продовольствия? Как бы там ни было, они внезапно поворачивают вспять на половине пути и начинают обратный поход к югу[135]. Они снова переправляются через Желтую реку (17 марта 1854 г.), овладевают значительным городом Линьцином (12 апреля) и наконец снова оказываются на берегах Цзяна.

Тайпины постарались упрочить свое положение на этой великой реке. Поход в провинцию Цзянстт отдал им в руки озеру Поян; они осадили Наньчан (июнь 1853 г.), потом поднялись вверх по реке, вторично взяли Учан, столицу Хубей'я (26 июня 1854 г.), оставили ее и взяли в третий раз в марте следующего года.

Шанхай. Рано или поздно тайпины должны были войти в соприкосновение с иноземцами. С 7 сентября 1853 года по 17 февраля 1855 года повстанцы занимали китайскую часть Шанхая[136], и за это время европейские поселенцы имели целый ряд столкновений как с мятежниками, так и с императорскими войсками. Когда последние стали грозить иностранным концессиям, отряд, составленный из европейских жителей Шанхая, а также английских и американских матросов, отогнал их силой 4 апреля 1854 года (так называемое сражение при Muddy Flat — «Грязная низина» — прозвище, данное Шанхаю, лежащему на болотистой равнине). 9 декабря 1854 года адмирал Лагер бомбардировал мятежников, а 6 января следующего года его суда «Жанна д'Арк» и «Кольбер» окончательно освободили французскую концессию и десантный отряд. В этом сражении французы потеряли двух офицеров и семь солдат морской пехоты убитыми; кроме того, 34 человека были ранены. Но нам надо теперь оставить на время тайпинов, чтобы рассказать о других событиях, потрясавших в то же время Китай.

Мусульмане в Юньнани. Волнения в Юньнани начались на почве борьбы между мусульманскими и китайскими рудокопами. В пяти днях пути от Далифу находились залежи серебра, сообща разрабатывавшиеся китайцами и мусульманами. Жадные до наживы китайцы начали было вытеснять мусульман. Последние сначала работали в убыток, но позднее, когда дело пошло у них на лад, в свою очередь стали отказывать в приеме на работу китайцам, которым приходилось бедствовать. Отсюда возникли конфликты, несколько человек было убито, и китайцы были вытеснены. Перепуганный мандарин, вместо того чтобы постараться усмирить страсти, бежал в Юньнань-фу, настрочил там громовой рапорт против мусульман и таким образом кинул искру в пороховой погреб. Боясь нападения, мусульмане укрепились, но китайцы явились в большом числе, решительно перешли в наступление и перебили всех, кого им удалось захватить в соседних деревнях. Правда, мандарины после этого восстановили порядок, но не надолго.

Хуан Чжун, вице-председатель военного министерства и ярый враг мусульман, составил план их поголовного истребления, но они были предупреждены и восстали под предводительством своего главного священнослужителя Ма Дэ-сина и другого столь же уважаемого лица — Ду Вэнь-сю. Мусульмане овладели Далифу, который стал отныне столицей и крепостью мусульман в Юньнани[137].

Ма Сянь, брат одного из первых рудокопов, убитых под Далифу, командовал в качестве второго военачальника войском в 20 000 человек, двинутым в поход Ма Дэ-сином. Его удаль и энергия до такой степени воодушевили единоверцев, что в 1860 году победа на всех пунктах осталась за мусульманами. Несмотря на свой ошеломляющий успех, оба Ма, имевшие возможность продиктовать императорским войскам самые тяжелые условия, изъявили покорность и удовольствовались тем, что пекинское правительство пожаловало Ма Сяню, переменившему теперь свое имя на Ма Жу-лун, чин бригадного генерала, второстепенным вождям — соответственные чины в императорской армии, а солдатам — щедрые награды[138].

Подчинение обоих Ма (1860) было непоправимой ошибкой: оно обрекло на гибель мусульманскую партию. Мы увидим ниже[139], что временные удачи Ду Вэнь-сю, оставшегося султаном Дали, не спасли его от конечного поражения (январь 1873 г.).

Первые осложнения с Англией. Нанкинский трактат[140] 29 августа 1842 года был дополнен добавочным договором, подписанным 8 октября 1843 года сэром Генри Поттинджером в Хумынь и касавшимся преимущественно вопроса об урегулировании торговли. Согласно статье XII первого договора и статье XI второго, острова Чжоушань (Чжусань) и Хулансюй[141] были эвакуированы тотчас после уплаты контрибуции. Конвенция, подписанная 4 апреля 1846 года в Бокка: Тигрис гонконгским губернатором Дэвисом, точнее определила условия допущения иностранцев в Кантон; далее было оговорено, что остров Чжоушань, очищенный англичанами, никогда не будет уступлен Китаем никакой западной державе и что в случае чьего-либо нападения на него Великобритания снова займет его, с обязательством вернуть Китаю; конвенция была дополнена соглашением, заключенным два дня спустя с главным императорским комиссаром Ци Ином.

Неудовольствие китайцев вскоре проявилось в опале, постигшей чиновников, которые вели переговоры с «западными варварами». Частые нападения местного населения и пиратов на английских подданных еще более увеличили раздражение британского правительства[142].

Инцидент с «Эрроу». Новая обида послужила сигналом к открытию военных действий, и вся тяжесть дальнейших переговоров легла на доктора (впоследствии сэра) Джона Воуринга, который исполнял обязанности гонконгского губернатора в отсутствие сэра Джорджа Вонхэма и вместе с тем располагал неограниченными полномочиями как посланник британской королевы. Воуринг первый понял, что влиять на правительство следует не в Кантоне, а в Пекине. Лорча (так называют судно с европейским кузовом, но с туземными оснасткой и экипажем) «Эрроу» («Стрела»), шедшая под английским флагом и под командой ирландца Томаса Кеннеди, была захвачена китайскими чиновниками, и 12 китайских матросов из 14, составлявших экипаж, были взяты под стражу. Консул Гарри Парке тотчас заявил протест императорскому комиссару Е[143]. Последний извинился, лживо заявив при этом, что один из матросов экипажа был отцом известного пирата. Но затем он сообразил, что хотя это судно, снаряженное по-китайски, и было записано в Гонконге, куда оно должно было прибыть в самый день захвата экипажа, но срок его свидетельства истек 27 сентября 1856 года, и, следовательно, оно с этого дня не имело права носить английский флаг. Ввиду этого Е отказал консулу Парксу в каком бы то ни было удовле творении. Предлог был не слишком хорош, но достаточен.

Начало военных действий. 22 октября 1866 года Гарри Парке уведомил своих соотечественников об ответе комиссара Е и в то же время сообщил командовавшему морскими силами вице-адмиралу Майклу Сеймуру, какой оборот приняло дело. Адмирал на следующий день прибыл в Кантон на корабле «Коромандель», предварительно подвергнув бомбардировке четыре форта (Barrier forts) между Вампоа и Кантоном. В то же время военные суда «Энкоунтер», «Самсон», «Варракута» и «Комус» заняли позиции — первые три у английской фактории, последнее в проливе Макао. Адмирал последовательно пробовал свои силы на остальных фортах, но китайцы не изъявили никаких признаков раскаяния. Напротив, выведенные из себя, они 14 декабря 1856 года в 11 часов вечера подожгли иностранные фактории. Все было разрушено, кроме английской фактории, частично уцелевшей. На следующий день сэр Майкл Сеймур бомбардировал город.

Поведение Франции. Будь на месте французский или американский отряд, он, может быть, предотвратил бы эту катастрофу; но французский полномочный посол граф де Курси 24 ноября 1856 года сообщил из Макао сэру Джону Боурингу, что адмирал Герен «отозвал из фактории отряд, присланный им туда для защиты[144] вице-консульства и французского флага». «Теперь, — писал французский посол, — у нас нет в Кантоне никакого материального интереса, который нам приходилось бы защищать. Я не преминул сообщить китайскому правительству о моральной поддержке, которую намерен оказать вам в этих серьезных обстоятельствах, разумеется, сохраняя на деле полный нейтралитет, которого не могу нарушить без разрешения правительства его императорского величества».

Франции скоро представился повод выйти из своего нейтрального положения и принять активное участие в боевых операциях.

Мученичество аббата Шапделена. Со времени договора 1844 года французские миссионеры как на севере, в Манчжурии, так и на юге — в Кантонской провинции, не переставали подвергаться дурному обращению со стороны китайцев[145]. Но в данном случае преступление (повторившееся, кстати сказать, совсем недавно, почти на наших глазах) совершилось в Гуанси, провинции, знаменитой в синодиках католической церкви. Со времени изгнания иезуитов в Гуанси совсем не было миссионеров, когда в 1853 году апостолический префект области Гуандуна Либуа, член семинарии Иностранных миссий в Париже, командировал туда аббата Огюста Шапделена, священника Кутанской епархии. После трехлетней проповеди евангелия Шапделен был схвачен и предан жестокой казни в Силиньсяне 27 февраля 1856 года. Ему было всего сорок два года. Смерть Шапделена дала французам предлог для вмешательства в китайские дела.

Английский парламент. В Китае шла война без объявления войны. Выло невозможно воздержаться от решительных мер. Но по этому вопросу британское правительство встретило упорную оппозицию в парламенте. Ричард Кобден разоблачил всю историю событий, разыгравшихся в Кантоне в связи с делом «Эрроу», и его предложение об осуждении действий правительства, поддержанное в энергичной речи Гладстоном, было принято 26 февраля 1857 года большинством в 16 голосов. Не колеблясь ни минуты, лорд Пальмерстон апеллировал к избирателям, которые всецело одобрили его политику в китайском вопросе.

Полномочные послы. В апреле 1857 года Джемс, восьмой граф Эльджин и двенадцатый граф Кинкардин, был назначен главным комиссаром и полномочным послом ее британского величества для улажения спорных вопросов с императором Китая. Согласно инструкции, присланной ему Кларендоном 20 апреля 1857 года, Эльджин должен был выставить пять требований: первые три касались возмещения убытков, понесенных британскими подданными, и строгого соблюдения различных трактатов; четвертое оговаривало право держать в Пекине посла, надлежащим образом аккредитованного королевой, с тем, чтобы он имел право непосредственно сноситься с высшими китайскими сановниками; пятое предусматривало пересмотр договоров с целью получить новые льготы по торговле, доступ в крупные приморские города и реки и разрешение для китайских судов со всех пунктов побережья приходить в Гонконг по торговой надобности. В этой инструкции предусматривалась и возможность войны.

Франция назначила своим полномочным послом барона Гро.

Восстание в Индии. По дороге в Китай Эльджин узнал на Цейлоне от генерал-лейтенанта Эшбёрнхама, начальника экспедиционных сил, только что прибывшего из Бомбея, что 11 мая 1857 года в Мируте взбунтовался туземный полк. В Сингапуре Эльджин получил от индийского генерал-губернатора, виконта Каннинга, депешу, требовавшую немедленной отсылки в Калькутту войск, предназначенных для Китая. По соглашению с генералом Эшбэрнхамом, он отправил в Калькутту 5-й стрелковый полк и 90-й легкий пехотный полк.

Прибыв в Гонконг 3 июля и не ожидая барона Гро раньше конца сентября, Эльджин отправился в Калькутту; он вернулся в Гонконг в сентябре, а барон Гро прибыл на место 16 октября.

Открытие военных действий. 12 декабря 1857 года комиссару Е был послан ультиматум, а 15-го беспрепятственно занят остров Хайнань. 25 декабря Е отказался очистить город Кантон. 29 декабря сухопутные и морские силы союзников под командой контр-адмиралов сэра Майкла Сеймура и Риго де Женуйльи и генерал-майора К.-Т. ван Штраубензее бомбардировали Кантон и овладели им; 5 января 1858 года были взяты в плен генерал-губернатор Е, губернатор провинции Во Гуй и манчжурский генерал. Е был в качестве пленника отослан в Калькутту, а управление городом поручено Во Гуй'ю под контролем трех иностранных комиссаров: капитана французского флота Ф. Мартино де Шенэ, английского консула сэра Гарри Паркса и полковника английской морской пехоты Т. Голлоуэя.

Движение к северу. Между тем русский посланник граф Путятин и посланник Соединенных Штатов Вильям Рид соединились с французскими и великобританскими представителями, чтобы сообща поддержать при пекинском дворе жалобы и требования иностранцев. Полномочные послы известили китайского губернатора, что они едут в Пекин и будут там ждать до конца марта (1858) делегатов китайского правительства, которые вместе с ними должны уладить все затруднения. Когда китайское правительство отказалось переписываться с полномочными послами, союзники отправились в Таку, близ устья Пейхо. Китайские комиссары не имели полномочий для ведения переговоров. С другой стороны, генерал-губернатор Тань 17 мая прислал к графу Путятину мандарина с извещением, что богдыхан отказывается принять иностранных посланников в Пекине. Ввиду этих обстоятельств решено было предпринять наступление к Тяньцзиню (20 мая). В этот самый день форты Таку были обстреляны и заняты союзниками, так что 30 мая полномочные послы могли беспрепятственно вступить в Тяньцзинь.

Тяньцзиньские договоры. Тотчас по прибытии Эльджин и Гро получили от генерал-губернатора Чжили Тань, управлявшего департаментом земледелия Цзун и товарища государственного секретаря У императорский указ от 29 мая, возвещавший, что двое комиссаров — главный государственный секретарь Гуй Лян и председатель финансового совета Хуа-ша-на — выехали в Тяньцзинь для рассмотрения спорных вопросов. На всякий случай были приняты меры для дальнейшего продвижения к Пекину; однако императорские комиссары 2 июня действительно прибыли в Тяньцзинь. Они были снабжены полномочиями, и 26 июня 1858 года были заключены два договора с Францией и Великобританией.

Англо-китайский договор содержал пятьдесят шесть статей. Главные из них следующие: Англии предоставляется право держать посланника или резидента при пекинском дворе, равно как и Китаю — при английском; узаконивается свобода христианского богослужения; Чжэньцзян на Янцзы открывается для торговли немедленно, Ханькоу должен быть открыт после восстановления мира. Кроме портов Кантона, Амоя, Фучжоу, Нинбо и Шанхая, открытых в силу Нанкинского договора, иностранцы получают доступ также в Ню-чжуан (Манчжурия), Дэнчжоу (Чифу, Шаньдун), Тайвань (Формоза), Чаочжоу (Сватоу, Гуандун) и Цюнчжоу (Хай-нань). Дальнейшие статьи касаются таможенных сборов, навигации и пр. Наконец указывалось, что обмен ратификациями должен состояться в Пекине в продолжение года, следующего за подписанием договора. Дополнительная статья устанавливала, что английские войска удалятся из Кантона после уплаты Китаем двух миллионов таэлей в возмещение убытков и других двух миллионов за расходы по экспедиции.

Французский договор, подписанный 27 июня 1858 года, состоял из сорока двух статей и мало разнился от английского. Он прибавил к открытым портам еще Тансуй на острове Формозе и Нанкин в Цзянсу (последний параграф остался мертвой буквой); зато Нючжуана в нем нет. Кроме военной контрибуции в два миллиона таэлей, китайцы обязались выплатить французским подданным и лицам, состоящим под покровительством Франции, особое вознаграждение за их имущество, разграбленное или сожженное жителями Кантона до взятия этого города союзными войсками. Сверх того мандарин из Силиньсяня, виновный в убийстве аббата Шапделена, был отставлен и навсегда лишен права занимать государственные должности. Таким образом, первая миссия барона Гро и лорда Эльджина в Китае была закончена.

Дело под Таку. Для обмена ратификациями Тяньцзиньских трактатов в Китае были оставлены — от Франции де Вурбулон и от Англии Фредерик Брюс. Исполняя возложенное на них поручение, они в июне 1859 года отправились к устью Пейхо. Английская эскадра под командой адмирала Хопа и два французских судна сопровождали уполномоченных. Но вход в реку оказался загражденным; посланное китайцам 22 июня требование об открытии реки осталось без ответа. 25 июня союзники сделали попытку пробиться силой; они были встречены огнем фортов Таку и после кровопролитного боя, где были ранены адмирал Хоп и капитан французского флота Трико, союзникам пришлось отказаться от своего намерения и удалиться в Шанхай. Здесь они стали ожидать инструкций от своих правительств. Так как император Сянь Фын одобрил образ действий местных властей Таку, то война сделалась неизбежной.

Война 1860 года. Известие о неудачной атаке фортов Пейхо было получено в Европе в сентябре; 2 ноября 1859 года император Наполеон III утвердил список воинских частей, назначенных для участия в экспедиции, а 13-го дивизионный генерал Кузен-Монтобан был назначен императорским декретом на должность главнокомандующего морских и сухопутных сил в составе двух пехотных бригад и войсковых частей другого рода оружия, всего численностью в 8000 человек. Генерала Монтобана сопровождал блестящий штаб, начальником которого был подполковник Шмиц. Командующим английскими силами был назначен генерал-лейтенант сэр Хоп Грант; его войско состояло из 13 116 человек, в том числе около 1000 кавалеристов. Командование флотом было отделено от сухопутного командоваяия и вверено контр-адмиралу Джемсу Хопу, помощником которого был контр-адмирал Льюис Джонс. Наконец, решено было снова прибегнуть к услугам барона Гро и лорда Эльджина; они должны были потребовать извинения за нападение в Таку, ратификации и исполнения Тяньцзиньских договоров и уплаты военной контрибуции. Полномочные послы отплыли из Марселя 28 апреля 1860 года.

Начало военных действий. Покинув Марсель 12 января 1860 года, генерал Монтобан 26 февраля высадился в Гонконге. Здесь он имел совещание с английскими командирами и французским контр-адмиралом Пажем, который прибыл в Шанхай на борту корабля «Форбэн»(12 марта). Тем временем, по примеру Англии, французские морские силы в китайских водах были отделены от сухопутных и императорским декретом вверены под начальство вице-адмирала Шарне (4 февраля 1860 г.). Шарне покинул Марсель 29 февраля и, прибыв в Гонконг 12 апреля, отправился отсюда в Шанхай, где впервые встретился с генералом Монтобаном (19 апреля). Английский генерал сэр Хоп Грант прибыл в Шанхай 6 апреля. Спустя два дня китайцы отвергли ультиматум, предъявленный им в Пекине 8 марта Вурбулоном и Брюсом. 14 апреля в Шанхае состоялось совещание французских и английских командиров, на котором решено было занять Большой Чжусань (Чжоушань), с тем чтобы Шанхай служил базой для французов, а Гонконг для англичан; мысль о блокаде берегов была совершенно оставлена. Неделю спустя (21 апреля) без сопротивления сдался союзникам город Динхай на Большом Чжусане. Наконец 8 июня французы без единого выстрела заняли Чифу. 18 июня в Шанхае снова состоялось совещание французских и английских генералов и адмиралов, результатом которого было перемещение операционного базиса: Чифу, куда 11 июля прибыл барон Гро, сделался базой для французов, тогда как генерал Грант и адмирал Хоп обосновались напротив, в Даляньване, на полуострове Ляодуне.

Взятие Таку. 12 июля 1860 года была произведена рекогносцировка китайского побережья; она показала, что доступ внутрь страны возможен лишь по реке Бейтан, несколько севернее Пейхо. 19 июля снова состоялся военный совет в Чифу, и несколько дней спустя (26 июля) эскадры покинули свои стоянки в Чифу и Даляньване. Вице-адмирала Шарне, державшего свой флаг на «Реноме», сопровождали контрадмирал Паж на «Немезиде», командовавший первой эскадрой, коптр-адмирал Проте на «Дриаде», командовавший второй эскадрой, и капитан Буржуа на «Драконе». 30 июля обе эскадры соединились и направились к Бейтанхэ, по состояние моря позволило войскам высадиться лишь 1 августа. На следующий день авангард беспрепятственно занял город, южный форт и северный форт Бейтана. Несмотря на дурную погоду, в ближайшие дни была обследована болотистая равнина между Бейтанхэ и Пейхо, через которую пролегает большая дорога; 12 августа были взяты окопы Синьхо, а еще два дня спустя союзники заняли Тангу. План генерала Монтобана состоял в том, чтобы, опираясь на эти два укрепления, перекинуть мост через Пейхо и атаковать форты на правом берегу реки, через которую была совершена переправа. Однако этот план был изменен по инициативе генералов сэра Хопа Гранта и Коллино, и 21 августа начался штурм форта, лежащего несколько выше, па левом берегу. Действия сухопутных войск поддерживала соединенная эскадра адмиралов Пажа и Джонса. Атака началась в пять часов утра, в шесть — она развернулась по всей линии, в семь— взорвался пороховой погреб внутри форта; наконец союзники пошли на приступ. Французы первые пропикли в крепость, и барабанщик Фашар водрузил на стене французское знамя. Южные форты безмолвствовали, второй северный форт сдался без сопротивления; наконец в тот же день сдались все три форта левого берега. Таким образом, союзники в один день овладели пятью» фортами, четырьмя заграждениями, 167 орудиями большого калибра, 444 орудиями малого калибра, множеством ружей, самострелов и т. д.

Взятие Тяпьцзиня. Дорога на Тяньцзинь была свободна: корабли «Аларм», «Аваланш» и «Митрайль» в сопровождении эскадры адмирала Хопа покинули рейд Тангу и поднялись вверх по Пейхо (23 августа). Некоторое время спустя прибыл сюда и адмирал Шарне. Тяньцзинь без сопротивления сдался двум адмиралам 24 августа 1860 года. Два дня спустя прибыли в этот город сухопутные войска с обоими полномочными послами Эльджином и Гро.

Губернатор Чжили Хэн-фу и императорский комиссар Гуй Лян изъявили готовность вступить в переговоры. Но несколько дней спустя выяснилось, что у них нет надлежащих полномочий. Поэтому переговоры были прерваны (7 сентября), и объявлен общий поход союзной армии на Пекин.

Западня в Тунчжоу. При первой остановке на берегах Пейхо, в Янцуне, Цзай (принц И) и военный министр Хэн Цвг сообщили союзникам новые предложения китайского правительства (10 сентября 1860 г.). Эти предложения были приняты лишь на втором привале, в Хэсиу. Войска должны были стать лагерем в двух милях от Туггчжоу и 17 сентября покинуть Хэсиу. Но на следующий день союзники наткнулись на маньчжурскую армию, и вместе с тем получено было известие, что посланные вперед офицеры взяты в плен. В эту ловушку связанную с именем Тунчжоу, хотя на самом деле она была устроена в Чжанцзяване, попали 11 французов и 26 англичан (18 сентября). Большинство из них позднее нашло смерть в ужасных истязаниях.

Бали-цяо. Между тем союзная армия, отбросив маньчжурское войско, двинулась по длинной улице из Тунчжоу и затем вышла на выложенную камнем дорогу длиной в 18 километров, которая ведет от этого города к Пекину. В восьми ли (ба-ли) через канал, соединяющий Пейхо со столицей, перекинут мраморный мост (цяо). Здесь сосредоточил свою конницу маньчжурский генерал Сэн Гэ-линь-цинь. В бешеной схватке, длившейся с 7 часов утра до полудня, союзники, и прежде всего французы во главе с генералом Коллино, взяли мост и рассеяли маньчжурскую конницу. Эта блестящая победа доставила генералу Монтобану титул графа Бали-цяо. В этот самый день китайцы обезглавили на мосту аббата Де-люка; ему было всего 34 года (21 сентября 1860 г.).

Взятие Летнего дворца. 6 октября французская пехота и английская конница обошли Пекин и овладели к северо-востоку от города императорским Летним дворцом Юань-мин-юань, откуда император Сянь Фьш за несколько часов перед тем впопыхах бежал в Жэхэ, в Монголию. Во дворце были обнаружены следы пыток, которым подверглись несчастные европейские пленники. Жестокость китайцев отчасти объясняет, если не целиком оправдывает, разграбление Летнего дворца[146]. Юань-мин-юань представлял собой настоящий музей; его павильоны, разбросанные среди парков и прудовг заключали в своих стенах все подарки, когда-либо подкосившиеся властителям Китая.

Между тем китайцы отпустили 17 пленных, которые и сообщили о судьбе остальных жертв тунчжоуской западни: четверо из них были казнены, остальные, отведенные в Пекин пешком или отвезенные в повозках, обитых изнутри гвоздями, погибли в пытках или от последствий жестокого обращения. Эти зверства возбудили величайший гнев лорда Эльджина, находившегося в Вань-шоу-шане близ Юань-мин-юаня. Убийства, были совершены по приказу императора; не имея возможности. настичь беглеца, английский посол решил наложить руку на самое ценное его достояние. Юань-мин-юань был, по словам лорда Эльдяшна, «любимой резиденцией императора, и его разрушение неизбежно должно было нанести удар гордости? и самолюбию последнего». В четверг 18 октября дворец был подожжен.

Взятие Пекина. 13 октября министр Хэн Ци, испугавшись угроз союзников, открыл ворота Аньдин, и победители решили! расположиться в столице. 17-го китайцам был послан ультиматум с предупреждением, что если они не подпишут мира до» 29-го, то будет сожжен императорский дворец в Пекине, Врат императора, принц Гун, понял, что интересы маньчжурской династии требуют скорейшего соглашения с чужеземцами. К тому же русский посланник генерал Игнатьев убедил: наконец принца, откинув в сторону все колебания, отправиться в лагерь союзников. 22 октября было уплачено вознаграждение семьям погибших 8 октября, и несколько дней спустя заключен мир.

Пекинские соглашения. 24 октября 1860 года лорд Эльджин подписал соглашение из девяти статей, содержавших следующие условия: китайцы должны извиниться за нападение под Таку в июне 1859 года; английский посол имеет право постоянно находиться в Пекине; взамен суммы, выговоренной в сепаратной статье Тяньцзиньского договора, контрибуция определяется в восемь миллионов таэлей, т. е. шесть миллионов франков, да еще два миллиона должны быть уплачены в вознаграждение англичанам, пострадавшим в Китае; Тяньцзинь открывается для торговли; эмиграция должна быть упорядочена; Англии уступается Коулун — пункт, лежащий на материке против Гонконга; Тяньцзиньский договор должен быть приведен в исполнение немедленно; Чжусань эвакуируется по подписании настоящего соглашения; наконец, англичане занимают Тяньцзинь, форты Таку, северо-восточное побережье Шаньдуна и Кантон впредь до уплаты вознаграждения. В этот же день состоялся обмен ратификациями Тяньцзиньского договора. На следующий день барон Гро заключил с принцем Гуном аналогичное соглашение из десяти статей. Особый интерес представляет статья, касающаяся протектората над миссиями: «На основании указа императора Дао Гуана от 20 марта 1846 года религиозные и благотворительные учреждения, конфискованные у христиан во время постигших их гонений, будут возвращены владельцам через посредство его превосходительства г. французского посла в Китае, которому императорское правите льеттю передает их вместе с кладбищами и прочими принадлежащими к ним зданиями». В этот же день состоялся обмен ратификациями Тяньцзиньского договора.

Конец кампании. 28 октября на католическом кладбище, переданном монсеньору Мули, лазаристу, епископу северного Чжили, состоялись торжественные похороны жертв тун-чжоускойзападни. Наследующий день в присутствии посольства были отслужены панихида по убитым и молебствие в соборе, переданном тому же монсеньору Мули. 1 ноября выступили из Пекина французы, 7-го — англичане. Послы покинули его 9-го вместе с последними армейскими колоннами. 14 ноября все войска опять собрались в Тяньцзине; генералы Коллино и Стэвелей4 остались здесь, а остальные войска были отправлены морем частью в Шанхай, частью в Кантон. Барон Гро оставил Тяньцзинь 24 ноября, водворив де Бурбулона в Пекине в качестве посла. Лорд Эльджин уехал 25-го, а английским послом в Китае остался его младший брат, сэр Фредерик Брюс.

Смерть Сянь Фына; Тун Чжи. Жалкий император, к счастью для своей державы, умер вскоре после этого разгрома (22 августа 1861 г.). Ему наследовал его сын Цзай Чунь, принявший для годов правления название (нянь-хао) Ци Сяи («добрая надежда»)[147]. Тяжелое наследие досталось этому ребенку. В северо-западной и юго-западной частях Китая пылало мусульманское восстание, в центре тайпины, столицей которых был Нанкин, распространились по берегам Цзяна и захватили главные города Цзянсу и Чжэцзяна; иностранцы еще не эвакуировали ни северных портов, ни Шанхая, и Кантон был в их власти; русские твердой ногой стояли на Амуре. Правительство не располагало ни флотом, ни армией, достойными этого имени; казна была пуста; стоило какой-нибудь западной державе только пожелать, и манчжурский трон, расшатанный еще во времена Дао Гуана, позорно рухнул бы вместе с Сянь Фыном. Но как раз иностранцы и спасли эту династию от верной гибели и помогли умному человеку, ставшему теперь вершителем судеб империи, победить трудности, казавшиеся почти неодолимыми.

Принц Гун. И Синь, принц Гун, шестой сын императора Дао Гуана и брат Сянь Фына, был в это время еще молод: он родился 11 января 1833 года. Именно он вел переговоры с союзниками и он же управлял государством в последние месяцы царствования своего брата. Иностранные дела, которые находились в ведении губернаторов пограничных провинций и Ли-фань-юаня[148], поскольку они касались Монголии и России, не входили в круг компетенции ни одного из шести министров. Война 1860 года обнаружила неудобство этой системы, и по докладу принца Вэй 19 января 1861 года императорским указом было учреждено новое министерство под названием Цзуя-ли-гэ-го-шиу-ямынь, или просто Цзун-ли-ямынь, управление которым было поручено принцу Гуну, первому государственному секретарю Гуй Ляну и вице-председателю военного министерства Вэнь Сяну. В следующем году в состав этого министерства было призвано еще четыре члена, а в 1869 году число их дошло до десяти.

Юность нового императора должна была еще более усилить влияние принца; теперь надолго устанавливается регентство. 7 ноября 1861 года принц Гун был назначен первым министром я регентом совместно с вдовствующей императрицей. С целью резче отметить переход от старой политической системы к новой он изменил название годов царствования своего племянника Ци Сян на Тун Чжи («единение в порядке») и затем путем настоящего государственного переворота устранил старых советников Сянь Фына: 2 декабря был обнародован декрет, где перечислялись все преступления совета восьми, учрежденного Сянь Фыном, и предписывалось составить доклад о карах, которым подлежат Цзай Юань принц И, Дуань Хуа принц Чжэя и государственный секретарь Су Шунь. В тот же день был отдан приказ о разжаловании первых двух и об аресте третьего. Неделю спустя все трое были приговорены к смерти. Чтобы спасти престиж государства, Цзай'ю и Дуаню было дозволено самим покончить с собой, тогда как Су был казнен. Впрочем, он встретил смерть весьма мужественно. Все остальные члены совета были лишены чинов. Надо прибавить, что 31 августа 1864 года в Пекинской газете было объявлено, что в воздаяние услуг, оказанных предками Цзай'я и Дуаня, их княжеские титулы будут сохранены и пожалованы отдаленным родственникам их фамилий. Теперь принц Гун был хозяином положения; он удерживал власть почти без перерыва в течение многих лет, пока его не затмил Ли Ху-чжан.

Война с тайпинами. Главные усилия правительства были направлены на восстановление порядка в провинциях. Мы видели, что оба Ма, изъявив покорность в 1860 году, нанесли тем роковой удар мусульманскому влиянию в Юньнани; но тайпины продолжали занимать Нанкин и Цзянсу, а взятие Нинбо (9 декабря 1861 г.) и Ханчжоу (29 декабря 1861 г.) отдало в их руки Чжэцзян. Их наступление грозило опасностью интересам европейцев в долине Цзяна и, следовательно, не могло не вызвать вмешательства с их стороны. 13 февраля 1862 года в Шанхае собрались на совещание морские и военные начальники: вице-адмирал сэр Джемс Хоп, Полковник Муди, контрадмирал Проте, полковник Теолог и французский консул Эдан. На этой конференции было решено действовать энергично. С другой стороны, в июне 1860 года китайцы набрали отряд из сотни иностранцев под командой американца У орда. Взятие в этом же месяце Сун-цзяна и поддержка, оказанная этим отрядом франко-английским войскам, стяжали ему прозвище Ever victorious Army[149] — Чан-шэн-цзюнь. Бригадный геперал Стэвелей французским вспомогательным отрядом занял последовательно Цинпу (12 мая 1862 г.) и Наньцяо (17 мая 1862 г.), где французы потеряли адмирала Проте, пораженного пулей в сердце. За несколько дней до того английский капитан Дью снова занял Нинбо (10 мая 1862 г.). К несчастью, Уорд был 20 сентября убит в Цзыци в Чжэцзяне и замещен Генри Бёрджевай-ном, которому пришлось в январе 1863 года дать отставку; «го сменил капитан Голлапд из английской морской пехоты и, наконец, в марте знаменитый Гордон (Гордон-паша). Взятие Фушаня (6 апреля 1863 г.), Тайцана (2 мая 1863 г.), Хунь-шаня (30 мая 1863 г.), У-цзяна (29 июля 1863 г.) и Фынчена (26 августа 1863 г.) дало возможность предпринять осаду большого города Сучжоу. Тем временем Генри Бёрдяевайн[150] перешел на сторону мятежников (август), но два месяца спустя принужден был сдаться Гордону. Поражение (27 ноября), искупленное победой (29 ноября) под стенами Сучжоу, предшествовало сдаче этого города Гордону и Ли-фу-тай'ю[151] (5 декабря 1863 г.). Но вожди мятежников, сдавшиеся на честное слово, были казнены по приказанию Ли-фу-тай'я, и оскорбленный Гордон подал в отставку.

Окончание войны с тайпинами. Пока Гордон и Ли руководили военными операциями на реке Сучжоу, франко-китайское войско действовало в Чжэцзяне. Взятие Шаосина капитаном Дыо (18 марта 1863 г.) проложило путь к миру. Француз Тардиф де Муадрэ, заместитель Проте, был убит перед этим городом (19 февраля 1863 г.), но его преемники, лейтенанты флота Пьер д'Эгебель и Проспер Жикель, овладели столицей Чжэцзяна, крупным городом Ханчжоу (21 марта 1864 г.), а занятие Хучжоу (28 августа 1864 г.) успешно закончило кампанию.

Участие Франции и Англии в подавлении восстания тайпинов и окончательный удар, нанесенный тайпинам в Нанкине англичанами и французами.

Между тем Гордон снова вернулся на службу (март 1864 г.). Военные операции энергично продолжались в долине Цзяна, и наконец удалось атаковать Нанкин; тянь-ван Хун Сю-цюань покончил с собой, и столица сдалась Цзэн Го-фаню (19 июля 1864 г.). Знаменитая фарфоровая башня была разрушена еще в 1866 году взрывом порохового погреба. С этих пор тайпинов преследовали из провинции в провинцию; изгнанные из Чжанчжоу в Фуцзяне (апрель 1865 г.), они укрылись в горах. Многие из них добрались до родной провинции, другие перешли границу Тонкина, где мы позднее встретим их под названием Желтых и Черных флагов[152].

Няньфэи. Во время последних лет борьбы разбой властно воцарился в некоторых провинциях, и именем мятежа грабители прикрывали свои вымогательства. Таковы прежде всего были няньфэи[153], мародеры, орудовавшие на юге Чжили, в западной части Шаньдуна и на севере Хэнани.

Чтобы положить конец их подвигам, императорское правительство приказало атаковать их с юга наместнику Цзэн Го-фаню и с севера князю Сэн Гэ-линь-циню, тому самому манчжурскому генералу, которого французы обратили в бегство при Бали-цяо; но этот последний был убит няньфэями в мае 1865 года. Произведя большие опустошения в долине Желтой реки, няньфэи были наконец в 1868 году раздавлены войсками Ли в Шаньдуне. Но некоторым бандам удалось ускользнуть и соединиться с бунтующими магометанами в Чжили. Ли был за это разжалован в Пекине. Тем не менее он продолжал свое победоносное продвижение, и некоторое время спустя все почетные отличия были ему возвращены.

Попытки военной организации. Война 1860 года, мятежи юньнаньских мусульман, тайпинов и няньфэев были жестоким уроком, и правительство наконец поняло необходимость преобразовать хотя бы систему обороны империи. После взятия Нанкина в 1864 году в Фэн-хуаншане, близ Шанхая, был устроен лагерь для обучения китайских войск на европейский лад под руководством французских и английских офицеров. Но эта попытка, имевшая к тому же чисто местный характер, была недостаточна; надо было принять меры более общего порядка, и мы сейчас увидим, каковы были результаты двух таких попыток: флотилии английского капитана Шерард-Осборна и французского арсенала в Фучжоу.

Флотилия Шерард-Осборна. Еще осенью 1861 года главный таможенный инспектор Гораций-Нельсон Лей при свидании с принцем Гуном указал ему, как важно для Китая подавить восстание тайпинов и как легко было бы достигнуть этого с помощью военной силы, организованной по-европейски. Принцу эта мысль понравилась, и в письме от 20 октября 1862 года он дал Лею инструкции насчет покупки судов и пушек и найма английских офицеров для будущего китайского флота. Вернувшись в Европу для поправки расстроенного здоровья, Лей энергично принялся за это дело. Прежде всего нужно было добиться позволения англичанам вступать на китайскую службу, вопреки изданному Джоном Боурингом приказу о нейтралитете от 17 января 1856 года, которым воспрещалось великобританским подданным под страхом штрафа или тюремного заключения поступать на службу как к китайскому правительству, так и к мятежникам. Эта трудность была обойдена. Затем предстояло восстановить престиж императорского правительства на Цзяие и справиться с морскими разбойниками. После выработки Леем соответствующего проекта (16 июня 1862 г.) флотский капитан Шерард-Осборн с разрешения британского правительства (июль 1862 г.) был приглашен организовать военные и морские силы для борьбы с пиратами в Китае, и 2 сентября 1862 года ему было дано право набирать людей и нанимать суда на службу китайского императора. Когда британское правительство потребовало, чтобы Лей представил письменное полномочие от китайских властей для покупки судов и военных припасов и для найма офицеров, Лей отвечал, что это удостоверение находится у его помощника Гарта, что оно датировано 14 марта 1862 года и что он уже после того получил деньги через китайскую таможню, равно как и депешу от китайского министра иностранных дел с просьбой ускорить дело. Сверх того принц Гун письмом от 24 октября 1862 года официально возлагал на Лея это поручение. Капитан Шерард-Осборн заключил с последним договор (Лондон, 16 января 1863 г.), в силу которого он должен был получить командование над всеми судами, как европейскими, так и туземными, но имеющими европейский экипаж. В течение четырех лет он должен был быть единственным европейским главнокомандующим.

Лей приехал в Пекин (1 июня 1863 г.) и натолкнулся на недоброжелательное отношение со стороны принца Гуна к некоторым своим ходатайствам. Согласно первоначальному плану Осборн должен был оставаться в Шанхае; теперь его вызвали в столицу, где он узнал, что центральное правительство решило вернутся к старой системе защиты берегов провинциальными властями и что ему придется служить под начальством фу-тая провинции Цзянсу. С полным основанием обидевшийся английский офицер заявил принцу Гуну (19 октября 1863 г.), что не может принять положения, предоставленного ему, вопреки договору с Леем, и потому распускает собранную им эскадру. В самом деле, с согласия английского посла сэра Фредерика Брюсалеи отослал одну часть своей эскадры в Англию, а другую — в Бомбей (ноябрь 1863 г.). Лей оказался жертвой этой авантюры, ибо принц Гун, решив, что он худо вел это дело, прервал данные ему полномочия и, быть может, заявлял непомерные претензии, лишил его занимаемого высокого поста (15 ноября 1863 г.).

Учреждение таможен. Сэр Роберт Гарт. Учреждение таможен восходит ко времени оккупации Шанхая тайпинами[154] (7 сентября 1853 г.). Трудность обеспечить правильное поступление пошлин вынудила консулов Франции, Великобритании и США войти с дао-таем в соглашение, в силу которого представители этих трех держав[155] должны были контролировать пошлинные сборы за счет китайского правительства. Эта новая система была введена в действие 12 июля 1854 года, и китайцы признали ее настолько удовлетворительной, что когда туземный город был снова занят императорскими войсками, они предложили Горацию-Нельсону Лею, исполнявшему вместо Уэйда должность английского консула, стать постоянным таможенным инспектором в Шанхае. Компетенции этого скромного органа были затем подчинены и другие порты, и мы увидим далее, какое громадное значение он приобрел со временем[156].

Как сказано, в связи с делом о флотилии Шерард-Осборна Лей потерял место. Его преемником на высоком посту главного инспектора императорских морских таможен оказался сэр Роберт Гарт (ноябрь 1863 г.), который с тех пор значительно развил это ведомство и из всех иностранных советников пользовался, конечно, наибольшим влиянием в Пекине, где он более тридцати пяти лет играл первенствующую роль. Он родился в феврале 1835 года, начал службу при английском консульстве в Китае (1854), был секретарем союзной комиссии в Кантоне (1858) и в 1859 году перешел на службу в китайскую таможню в качестве делегированного комиссара. Заняв место Лея (1863), он затем, по смерти сэра Гарри Паркса, был назначен английским послом в Пекине, но потом вьшел в отставку и в 1893 году получил титул баронета.

Устройство китайских таможен. Служебный персонал таможенного ведомства состоял (1 июля 1901 г.) из 6091 человека, из коих 1044 иностранца и 5047 туземцев. Оно делилось на три департамента:

1) Revenue Department — 3681 китаец и 876 иностранцев, из коих 279 для внутреннего управления (In-door Staff), 551 для внешней службы (Out-door Staff) и 46 для побережья;

2) Marine Department — 473 китайца и 98 иностранцев, из них 7 в канцелярии главного инженера и его помощника (Engineers' Staff), 27 для надзора за портами и 64 для надзора за маяками;

3) Educational Department — 5 иностранцев и 1 китаец для двух колледжей (тун-гуань)[157], пекинского и кантонского.

Главному инспектору непосредственно подчинены комиссары (1 июля 1901 года их было 40), далее, deputy commissioners (19), chief assistants, assistants 1-го (18), 2-го (35), 3-го (40) и 4-го (12) классов, клерки (12) и разные другие служащие (12), в общем 279 чиновников. При таможенном ведомстве числилось 29 врачей и хирургов. Береговую службу несли шесть стационаров, из которых четыре английских, один датский (самый старый), один норвежский и др. Учебная программа в обоих колледжах включала следующие предметы (отмечаем в скобках национальность преподавателей): Пекин: международное право (?), химия (немец), физика (англичанин), астрономия (англичанин), французский язык (француз), английский язык (англичанин), русский язык (русский), немецкий язык (немец), анатомия и физиология (американец). Кантон: английский язык (1 англичанин, 1 китаец). Директор — Оливер (англичанин).

Таможенное ведомство печатало в собственной типографии, в Шанхае, четыре периодические издания: 1) Statistical Series; 2) Special Series; 3) Miscellaneous Series; 4) Service Series. Эти нумерованные сборники составлялись и подбирались с величайшей тщательностью. Вторая, специальная серия содержала пространные исследования о китайской медицине и музыке, шелке, опиуме и т. д.; в третьей, смешанной серии, печатались каталоги выставок — Венской (1873), Филадельфийской (1876), Парижской (1878), Берлинской (1880 — рыбоводство), список маяков и пр. Таможенное ведомство имело своих агентов во всех морских и речных портах, открытых для иностранной торговли. Последние обслуживались, кроме упомянутых выше шести нариходов, из которых один стоял в Шанхае, другой — в Амое, остальные три — в Коулуне, тремя крейсерами, пятью барками и одним буксирным плашкоутом. Канцелярия главного инспектора таможен находилась, как мы уже знаем, в Пекине, статистическое бюро и типография — в Шанхае. Таможенное ведомство представлено было в Европе, именно в Лондоне, секретариатом, начальник которого числился в звании комиссара.

Арсенал в Фучжоу. Французы не встретили тех трудностей, какие пришлось преодолевать англичанам. Франко-китайский отряд, оказавший такие важные услуги при подавлении восстания тайпинов в Чжэцзяне, состоял под начальством двух выдающихся офицеров французского флота — Эгебеля и Жикеля. Этим двум офицерам фуцзяньский наместник Цзо Цзун-тан поручил оборудовать на реке Мин, между Фучжоу и морем, фабрику для изготовления предметов, необходимых армии и флоту. Так возник в 1867 году фучжоу-ский арсенал, который, хотя с 16 февраля 1874 года уже не управляется непосредственно европейцами, и поныне оказывает большие услуги. Молодые люди, назначаемые состоять при арсенале и готовящиеся в инженеры или флотские офицеры, заканчивают свое образование в Европе, в особом институте, которым управляли сначала Проспер Жикель и Ли Фэн-бао (1876), затем Л. Дюнуайе де Сегонзак и Чжэ Моу-цзи и, наконец, У Да-жэнь. Этот институт размещает молодых людей на английские военные суда, на казенные заводы Крёзо и Сен-Шамона, в инженерно-морские, мореходные, технические, горные и другие школы, и после трех-или четырехлетнего пребывания в Европе эти молодые люди возвращаются на родину превосходно обученными по-европейски.

Порты на Янцзы. Энергия принца Гуна выразилась не только в походах против мятежников, но и в исполнении обещаний, данных иностранным послам. Между Брюсом и принцем Гуном было условлено, что Янцзы будет открыт для иностранной торговли на основе временного соглашения; когда последнее состоялось, лорд Эльджин (20 января 1861 г.) попросил вице-адмирала сэра Джемса Хопа помочь ему договориться с нанкинскими повстанцами и водворить в Цзю-цзяне и Ханькоу консулов, назначенных Брюсом. Адмирала должен был сопровождать Парке. И вот Хоп и Парке поднялись вверх по Цзяну на «Короманделе», в сопровождении нескольких других военных судов, водворили консула в Чжэньцзяне, направились отсюда в Нанкин (20 февраля 1861 г.), где завязали сношения с тайпинами, затем, продолжая путь, оставили в Цзюцзяне Раймонда Джинджелла в качестве консула и наконец прибыли в Ханькоу (11 марта 1861 г.) — город, который лорд Эльджин уже посетил однажды, находясь на борту парохода «Фуриус». Юз остался здесь в качестве консула, а адмирал поплыл дальше вверх по Цзяну до Иочжоу на озере Дунтин, где встретил английскую миссию, искавшую через Тибет дорогу между Китаем и английской Индией. Адмирал Хоп вернулся в Шанхай 30 марта 1861 года. За несколько дней до того (9 марта) Гарри Парке по поручению адмирала объявил Цзян открытым для иностранного судоходства между Чжэньцзяном и Ханькоу и опубликовал правила, которым должна была подчиниться английская торговля на этой реке.

С другой сторопы, английская торговая палата в Шанхае снарядила экспедицию для исследования портов Янцзы с коммерческой точки зрения. Вторая аналогичная экспедиция, снаряженная в 1869 году, поднялась до Сычуаня. Ханькоу в провинции Хубэй лежит на левом берегу одной из значительнейших китайских рек — Хань, при ее слиянии с Цзяном; на левом берегу Цзяна находится город Ханьян, а на правом его берегу, напротив, большой провинциальный центр — Учан. Соединение этих трех городов образует один из самых крупных населенных центров империи, и русские ведут здесь большую торговлю кирпичным чаем. Понятно, какой большой интерес представлял этот порт для французов. Достаточно сказать, что станцию франко-бельгийской железной дороги, строившейся для соединения с Пекином, решено было воздвигнуть на территории французской концессии. Это доказывает, что англичане, вопреки распространяемым ими слухам, являются далеко не самой заинте- ресованной из европейских наций в долине Янцзы. Цзюцзян лежит на берегу Янцзы, близ озера Поян; это — ближайший порт к императорской фарфоровой фабрике в Цзиндэчжэне. Наконец Чжэньцзян, лежащий тоже на правом берегу реки, у впадения в нее Императорского канала, занимает превосходное положение в провинции Цзянсу, главный город которой Нанкин должен был быть открыт для иностранной торговли в силу французского торгового договора, заключенного в Тяньцзине (1858), но, будучи захвачен тайпинами, остался закрытым. Зато Кантон был совершенно эвакуирован союзниками 21 октября 1861 года после 3 лет и 10 месяцев оккупации. Город был с пышной церемонией возвращен наместнику Лао Цзунгуану капитаном Куван де Буа от имени французов и капитаном Ворлэзом от имени англичан. Французский консул остался в финансовом ямыне, английский — в ямыне союзных комиссаров. В июле 1865 года последние иностранные войска были выведены из Таку и Шанхая.

Американцы в Китае. Две державы с живейшим интересом следили за событиями 1858 и 1860 годов: Россия, о которой речь будет ниже, и Соединенные Штаты, посланником которых был сначала Вильям-В. Рид, затем Джон-Э. Уорд. Через посредство первого Соединенные Штаты 18 июня 1858 года заключили в Тяньцзине договор с китайцами; этот договор был восполнен добавочными статьями, выработанными в Вашингтоне 28 июля 1868 года и ратифицированными в Пекине 23 ноября 1869 года. Американцы еще с конца XVIII Еека имели в Китае значительные торговые интересы; экспортные фирмы Россель, Герд, Олифант долго конкурировали с фирмами Дент и Джирдайн, а по торговле чаем и бумажными тканями Бостон, Нью-Йорк и Балтимора, позднее также Сан-Франциско, сделались грозными соперниками Лондона и Манчестера.

Другие договоры. Как и после заключения Нанкинского договора в 1842 году, Тяпьцзиньских конвенций в 1858 и Пекинских в 1860 году, иностранные государства воспользовались льготами, предоставленными Франпии и Англии, поспешив каждая в отдельности заключить с Китаем аналогичные договоры. Прусский король от имени Цолльферейна (Таможенного союза), великих герцогств Мекленбург-Шьерин и Мекленбург-Стрелиц и Ганзейских городов послал в Восточную Азию (1859–1862) экспедицию, одним из первых действий которой было заключение через графа Эйленбурга договора в Тяньцзине (2 сентября 1861 г.), ратифицированного в Шанхае 14 января 1863 года. Генерал-губернатор Макао Исидоро-Франсиско Гимараэс 13 августа 1862 года заключил в. Тяньцзине договор, который китайское правительство отказалось. ратифинироЕать из-за разногласия между португалвским и китайским текстами в изложении статьи, касаипейся Макао. От лица Дании договор был заключен Вальдемаром-Рудольфом де Рааслов в Тяньцзине (13 июля 1863 г.) и ратифицирован в Шанхае 29 июля 1864 года. Испанский договор заключен дон-Синибальдо де Мае в Тяньцзине (10 октября 1864 г.) и ратифицирован испанской королевой 14 мая 1866 года, и обмен ратификациями состоялся в Тяньцзине 10 мая 1867 года. Голландский договор заключен И. де Амори ван дер Гевеном в Тяньцзине 6 октября 1863 года. Бельгийский заключен Огюстом Т'Кинтом в Пекине 2 ноября 1865 года и ратифицирован в Шанхае 27 октября 1866 года. Итальянский заключен в Пекине капитаном фрегата «Витторио» Арминьоиом 26 октября 1866 года и ратифицирован в Шанхае 12 ноября 1867 года. Австрийский фрегат «Новара» ео время кругосветного плавания (30 апреля 1857 — 26 августа 1859 гг.> уже посетил моря восточной Азии; в 1869 году австрийское правительство отправило в Китай новую экспедицию, во главе которой стал коитрадмирал барон фон Пен; 2 сентября 1869 года он заключил договор в Пекине, ратифицированный в Шанхае 27 ноября 1871 года. Следует прибавить, что в последние договоры были неликом или частью перенесены многие статьи образцово проредактированного датского договора.

Освобождение китайской территории. С эвакуацией Кантона, усмирепием тайпинов и упрочением регентства Китай мало-помалу снова становится хозяином у себя дома. В ознаменование новой эры, начинавшейся для империи, дипломаты 1860 года, оставшиеся в Пекине в качестве полномочных министров, были сменены (1865). Де Вурбулон вернулся во Францию, оставив поверенным в делах де Беллоне; сэр Фредерик-Вильям-Адольф Брюс уступил свое место английскому послу в Японии Ретерфорду Алвкоку (28 марта и 7 апреля 1865 г.), а сам перешел в Вашингтон (1 марта 1865 г.). Возникал вопрос: что будет делать Китай? Принц Гун был одушевлен, казалось, наилучшими намерениями. Основание сэром Робертом Гартом Пекинского университета Тун-вэнь-гуань (1867) очевидно свидетельствовало о стремлении китайцев познакомиться с европейской наукой и литературой, тогда как их военные преобразования обличали готовность усвоить европейскую военную технику. Но провинциальным властям не легко было уяснить себе то глубокое и неотразимое движение, которое привело к вмешательству иностранцев во внутренние дела Китая и к окончательному водворению европейских посольств в Пекине. Нападения на европейцев, вроде инцидента с протестантской миссией в Янчжоу (1868), показали, что китайское правительство еще не отдавало себе отчета в действительном положении.

Конвенция Алькока. Статья 27 Тяньцзинского договора от 26 июня 1858 года гласила, что каждая из обеих договаривающихся сторон может по истечении десятилетнего срока требовать пересмотра тарифа и статей, касающихся торговли. На этом испытании английский посол сэр Ротсрфорд Алькок, принц Гун, Вэнь Сян и назначенные для этой цели чиновники заключили в Пекине 24 октября 1869 года дополнительное соглашение из шестнадцати статей. Порты Вэньчжоу в Чжэцзяне и Уху в Аньхуэе должны были быть открыты для британской торговли, взамен чего англичане отказывались от открытия Цюнчжоу на острове Хайнане; Китаю предоставлялось право держать консульства в портах, принадлежащих Великобритании. Остальные статьи касались большей частью различных таможенных ставок. Эта конвенция далеко не удовлетворила притязаний английских коммерсантов в Китае и подвергласв сильнейшей критике. Под давлением общественного мнения английское правительство отказалось ратифицировать конвенцию Ретерфорда Алькока. Последний никак не мог утешиться после этой неудачи; спустя два года (июль 1871 г.) он подал в отставку. Его деятельность в Японии была более удачной.

Миссия Бёрлингама. По настоянию сэра Роберта Гарта, стремившегося ознакомить западные державы с либеральными идеями, которых якобы придерживалось новое китайское правительство, последнее решило отправить в Соединенные Штаты и Европу специальную миссию во главе с Ансоном Вёрлипгамом, занимавшим в Пекине с 14 июня 1861 года пост посланника Соединенных Штатов. Бёрлингам был скорее красноречивым оратором, чем искусным дипломатом. Приняв приглашение китайского правительства, он 21 ноября 1867 года отказался от должности американского резидента. Секретарями при нем были назначены Мак-Ливи Браун (англичанин), де Шан (француз) и два китайских делегата Сунь[158] и Чжи[159] (1868). Бёр лингам отправился сначала в Соединенные Штаты, где подписал с статс-секретарем Вильямом-Г. Сюардом Вашингтонские дополнительные статьи (28 июля 1868 г.) и произнес с необычайным пафосом целый ряд речей, в которых рисовал картину «креста, сияющего на всех горах Срединного царства». Затем он посетил последовательно Лондон, Париж и Берлин, где встретил уже не столь восторженный прием, как в Вашингтоне. Отсюда он отправился в Петербург и здесь умер в тот самый момент, когда весть об ужасной катастрофе послужила жесточайшим опровержением его теорий о либеральном Китае. Этой катастрофой была резня в Тяньцзине.

Резня в Тяньцзине. Французский посланник граф Лаль-ман 6 ноября 1868 года покинул этот пост, который занимал с мая 1867 года. Временно управлять посольством должен был Жюльен де Рошешуар. Гонения на миссионеров возобновились в провинциях, антиевропейская партия подняла голову, и некто Чэн Го-жуй вел сложные интриги в целях изгнания иностранцев. Результат этого вскоре обнаружился в очень жестокой форме[160]. 21 июля 1870 года в Тяньцзине были самым зверским образом убиты местный французский консул Фонтанье, делопроизводитель консульства Симон, драгоман французского посольства Томассен с женой, лазарист аббат Шеврие, французский купец Шальмезон с женой, трое русских — Баров, Протопопов и жена последнего, девять сестер ордена Сен-Венсен де Поль, в том числе четыре француженки, две бельгийки, две итальянки и одна ирландка, а всего 20 европейцев. Католический собор был сожжен. Убийцы воспользовались тем, что на реке Пейхо случайна не было ни одного европейского судна, и готовились уже вторгнуться на европейские концессии с целью продолжать резню. Но их остановило энергичное поведение иностранных резидентов. Кто знает, какое влияние могла бы оказать эта страшная катастрофа на события, последствием которых явился разрыв между Францией и Пруссией в 1870 году? Но в ту пору телеграф еще не шел далее Сингапура, и известие о резне прибыло в Европу слишком поздно.

Войну, вспыхнувшую между Пруссией и Францией в 1870 году, предвидели еще в 1866 году. Маршал Ниэль, назначенный министром в январе 1867 года, деятельно готовился к ней. По его приказанию были тщательно обследованы не только французские границы, но и немецкая территория. Он увеличил число батарей и вооружил нарезными орудиями главные крепости восточной Франции. Он учредил главную железнодорожную комиссию, которая должна была заранее установить порядок перевозки и концентрации войск и военных грузов. Он выработал и план кампании: две армии — эльзасская под начальством Мак-Магона и лотарингская под начальством Вазэна — должны были вести наступление и поддерживать друг друга, между тем как третья, под командой Канробера, должна была служить им резервом.

Но Ниэль умер в августе 1869 года, а все меры, принятые его преемником Лебёфом, принесли только бедствия. Он отказался увеличить количество батарей, упразднил железнодорожную комиссию и оставил всякие заботы об организации подвижной гвардии (формировавшейся из лиц, освобожденных от службы в регулярных войсках или нанявших себе заместителя), заявив, что ей следует существовать только на бумаге и что ее маневры — простой фарс. Подобно Ниэлю, он надеялся исключительно на регулярную армию, которая, по его мнению, одна могла принять или нанести первый удар, и уверял, сам не подозревая какой он хороший пророк, что это первое столкновение решит участь всей войны. Да и кто не верил тогда, что французы с их сметливостью, духом инициативы и отвагой в штыковом бою выпутаются из любого положения и непременно одолеют любого врага? Разве Итальянская война, несмотря на недостаточную подготовку, не увенчалась успехом? Австрийцы уже миновали Новару и грозили Турину, когда французские войска еще не покинули своих гарнизонных стоянок; и, однако, разве противник не был во-время остановлен, отброшен французами и припужден к славному для победителей миру?

Внезапно один инцидент в июле 1870 года вызвал взрыв. «Мы, — писал один генерал, — то воинственны, то миролюбивы. Мы никак не можем искренне и сполна примириться с тем положением, в которое нас поставили колоссальные промахи 1866 года, и в то же время никак не можем решиться на войну. Мы мечтаем о ней беспрестанно, мы готовимся к ней исподволь, иногда с порывами удвоенной энергии, но в последнюю минуту смелость нам изменяет и, ступив один шаг вперед, мы затем делаем два шага назад. Мир покоится на слишком непрочных основаниях, чтобы быть длительным. Пруссия может откладывать исполнение своих планов, но никогда не откажется от них. При подобном состоянии всеобщих перемен, смут и недоверия не ясно ли, что каждый миг какой-нибудь непредвиденный инцидент может вызвать ужасный кризис?»[190]

Принц Леопольд Гогенцоллерн-Зигмаринген выразил согласие принять корону Испании. Французская печать вознегодовала. В палату был внесен запрос. 6 июля герцог де Грамон, министр иностранных дел, в тоне необдуманного вызова сказал с трибуны Законодательного корпуса, что держава, которая возведет одного из своих принцев на трон Карла V, нарушит тем самым европейское равновесие, и в этом случае Франция исполнит свой долг без колебаний и малодушия.[191] Леопольд Гогенцоллерн отступился. Но Грамон хотел, — с целью удовлетворить общественное мнение и «смирить волнение умов», — чтобы король Вильгельм Прусский раз навсегда запретил принцу брать обратно этот отказ. Вильгельм лечился тогда в Эмсе. Французский посол Бенедетти поехал туда, и 13 июля утром на прогулке попросил короля объявить, что он (король) никогда не даст своего согласия, если принц снова выставит свою кандидатуру. Вильгельм ответил, что не может взять на себя подобного обязательства. Несколько минут спустя он получил письмо от фон Вертера, своего посланника в Париже. По словам Вертера, герцог де Грамон настаивал, чтобы Вильгельм собственноручным письмом заверил Наполеона об отсутствии у него всяких намерений нанести ущерб интересам и достоинству Франции. Король был задет за живое; и когда в конце того же дня Бенедетти попросил дать ему новую аудиенцию для беседы о том же деле, Вильгельм велел ответить через своего адъютанта, что сказал свое последнее слово. На следующий день он уехал из Эмса и на вокзале повторил Бенедетти, что ничего более не может сообщить ему; его правительство, добавил он, будет продолжать переговоры.

Итак, Бенедетти не был оскорблен, да он и не жаловался на оскорбление. Но Бисмарк получил от короля депешу, где излагалось это происшествие. Он обнародовал ее, не подделав, как утверждали некоторые, но лишь сократив и тем придав ей более точную и резкую форму. Бит ее подлинный текст: «Французский посол обратился к его величеству в Эмсе с просьбой разрешить ему телеграфировать в Париж, что его величество обязывается раз навсегда не давать своего согласия, если Гогенцоллерны снова выставят свою кандидатуру. Тогда его величество отказался принять французского посла и велел передать, что более ничего не имеет сообщить ему».

Французское министерство восприняло эту депешу как оскорбление, и Грамон воскликнул, что Пруссия дала пощечину Франции. 15 июля глава кабинета Эмиль Оливье потребовал от Законодательного корпуса кредит в 50 миллионов и сообщил о призыве резервистов «в ответ па вызов к войне». Тьер возражал на это, что главная цель достигнута, поскольку принц Гогенцоллерн отказался от короны и король Вильгельм одобрил этот отказ, и что не следует ссориться из-за слов и доводить дело до разрыва по чисто формальному поводу. Оливье отвечал, что «с легким сердцем» готов нести ответственность, отныне падающую на него, и что Франции нанесена явная обида, ибо, согласно прусскому сообщению, король отказался в последний раз выслушать Бенедетти. В результате кредит был вотирован, и 19 июля Франция официально объявила войну Пруссии.

Но что могла Франция сделать одна против всей Германии? У нее не было союзников. Россия, раздраженная тем, что Наполеон во время польского восстания принял сторону поляков, гарантировала Пруссии свой доброжелательный нейтралитет и обещала ей помощь в случае, если Австрия заключит союз с Францией. С этой минуты Австрия не решилась шевельнуть пальцем. Притом, по плану, который эрцгерцог Альбрехт изложил Наполеону в феврале 1870 года, австрийская армия должна была двинуться в поход лишь десять недель спустя после французской. Точно так же вела себя и Италия: она обязалась вторгнуться в Баварию, но лишь после 15 сентября и лишь в том случае, если французы к тому времени займут южную Германию. Таким образом, Австрия и Италия, прежде чем выступить, ждали блестящей победы, которая без их поддержки была невозможна.

И пусть бы, по крайней мере, император и Лебёф сохранили план кампании, так тщательно обдуманный Ниэлем. Кадры, штабы, выбор вождей эльзасской, лотарингской и резервной армий — все было точно определено заранее. Быть может, Мак-Магон и Базэн, вынужденные нести ответственность за успех первых операций, согласились бы сосредоточить свои силы и успели: первый — остановить кронпринца у Фрешвилера, второй — поддержать Фроссара у Шпихерна. Но император решил слить все войска в одну — рейнскую — армию под своим личным командованием и с Лебёфом в качестве начальника штаба. Пришлось переделывать весь план.

Император и Лебёф рассчитывали иметь под ружьем 450 000–500 000 человек. Но значительная часть призванных под знамена резервистов не явилась вовремя. Запасные батальоны были в то время расположены очень далеко от полков. Солдат-северянин ехал экипироваться и вооружаться на юг, чтобы затем сражаться в Эльзасе; бывший зуав, спешивший в Шалон, чтобы занять место в рядах своей части, вынужден был предварительно отправиться в запасный батальон в Алжир. Не удивительно поэтому, что в начале августа рейнская армия насчитывала всего 250 000 человек. Луи-Наполеон хотел в каждый армейский батальон влить сотню подвижных гвардейцев — превосходная мысль, но канцелярии отвергли ее, ссылаясь на закон.

Все или почти все приходилось организовать заново, и не во время мира, а в самый момент объявления войны. Бригады, дивизии и корпуса формировались в последнюю минуту. Различные канцелярии, действовавшие вразброд, заведывали перевозкой войск и провианта, так что она производилась крайне беспорядочно и с бесконечными задержками. Батальоны, предназначенные для Эльзаса, попадали на берег Мозеля. Батареи выгружались в Меце без упряжи и должны были возвращаться за нею в Дуэ. Генерал Мишель писал в Бельфор, что не нашел ни своего дивизионного генерала, ни своей бригады. 24 августа, после больших сражений, когда все думали, что боевые припасы уже израсходованы, на мецском вокзале обнаружили три миллиона патронов, и никто не мог сказать, когда и кем они присланы.

Ничего не было готово. Форты Меца и Бельфора еще далеко не были достроены; все высоты, господствующие над остальными северо-восточными крепостями, не имели укреплений; в главных лотарингских и эльзасских крепостях — Тионвиле, Меце и Страсбурге — не было крупных провиантских складов, чтобы обеспечить продовольствие армии. В Меце запас ядер был недостаточен; этот город не соединялся с Верденом прямой железной дорогой. Многие воинские части так и не получили обозных телег, положенных по штату: эти телеги уже из казематов Туля были выпущены в негодном для езды виде, так как дерево покоробилось и ободья колес не держались. Когда 4 августа дивизия Абеля Дуэ подверглась нападению у Вейсенбурга, она принуждена была оставить своих раненых в руках у неприятеля, потому что ее походный лазарет еще не прибыл, и главный врач, в самый день сражения приехавший из Страсбурга, имел под рукою только свою собственную походную сумку с хирургическими инструментами.

Личный состав генерального штаба комплектовался из числа наиболее выдающихся питомцев военных школ. Но эти офицеры в большинстве своем вынуждены были ограничиваться или бесплодной работой в канцеляриях, или выполнением блестящих адъютантских обязанностей, и не знали всех подробностей службы в военное время.

Пехота отличалась мужеством, энергией и стойкостью; она располагала таким превосходным оружием, как ружье шаспо. Но в бою она, согласно старым уставам, выстраивалась в две линии, не используя тех выгод, какие представляла местность, и, таким образом, бесполезно подвергала себя огню неприятельской артиллерии. Вместо того чтобы отводить пехоту в тыл, скрывать по рощам и оврагам или защищать окопами, ее заставляли ложиться наземь. Это, конечно, нискольконе предохраняло от гранат, и, когда солдаты шли наконец в бой, их энергия была уже наполовину растрачена..

Конница была хороша в том же смысле, как и пехота: хороши были кони, хорошо обучены люди, кавалерийские полки прекрасно исполняли общие маневры, каких никогда не бывает на войне, — но боевой службы не знали. Кавалерию посылали в атаку большими массами, и она атаковала блестяще, героически. Немецкие донесения признают, что, несмотря на постигшие ее неудачи, она может с законной гордостью называть места своих славных поражений, и под Седаном король Вильгельм, видя, как кавалерия несколько раз кидалась в бой под убийственным огнем прусских батальонов, невольно воскликнул: «Храбрые люди!» Но кавалерия не умела ни разведывать путь для армии, ни тревожить и изнурять противника. Производя разведку, она не замечала врага, который в следующую минуту внезапно громил пушками ее собственные стоянки. Иной раз, когда ей случалось зайти подальше, она просила поддержки у пехоты.

Артиллерия обнаружила замечательное хладнокровие и безусловную верность долгу, но она была снабжена не ударными, а расплавляющими трубками. Ее бронзовые пушки заряжались с дула, и немецкие стальные орудия, заряжавшиеся с казенной части, превосходили их дальнобойностью, меткостью и быстротой стрельбы. Если французские 12-фунтовые орудия еще могли выдержать сравнение с прусскими, то 4-фунтовые легкие пушки, столь дорогие Наполеону и Лебёфу, потому что они легко справились с дурной австрийской артиллерией и своей чрезвычайной подвижностью обеспечили победу при Сольферино, заведомо уступали прусским. Что касается митральез, выбрасывавших целые снопы пуль на расстоянии 1200–1800 метров, то они отнюдь не оказали тех необычайных услуг, каких ждал от них император.

Назначив императрицу регентшей, Наполеон III 28 июля прибыл в Мец. Три дня спустя его армия была разделена на следующие восемь частей: I корпус, или корпус Мак-Магона, — в Страсбурге; II корпус, Фроссара, — в Форбахе; III, Ба-зэна, — в Сент-Авольде; IV, Ладмиро, — в Булэ; V, Файльи, — в Биче; VI, Канробера, — в Шалоне; VII, Феликса Дуэ, — в Мюльгаузене; наконец, императорская гвардия, составившая под начальством Бурбаки особый корпус из двух дивизий, гренадерской и стрелковой, — в окрестностях Меца. Таким образом, армия была разбросана по линии длиною в 70 миль. Император не решился сосредоточить ее и двинуть, как он намеревался сначала, в Баден, между Максау и Гермерсгеймом, чтобы отрезать северную Германию от южной, принудить Баварию и Вюртемберг к нейтралитету и этим смелым ударом увлечь Австрию и Италию.

Наполеон был болен, бессилен, словно одержим старческой немощью. Лучше чем кто-либо он понимал военное превосходство врага, зная, хотя бы из донесений полковника Стоффеля, что прусская армия, составленная из всех классов общества, является в монархии Гогенцоллернов первым и самым уважаемым учреждением, что она гораздо более, чем французская армия, проникнута чувством долга на всех ступенях иерархии, что все ее специальные ведомства, как то: железнодорожное, телеграфное, санитарное, издавна организованы с величайшей тщательностью в виде постоянных органов и без ущерба для боевого состава; наконец, что эта армия для своего сосредоточения потребует максимум 11 дней, ибо каждый человек, в каждый час, по точному расписанию знает, что ему следует делать. Император объявил войну, следуя советам Грамона, который полагался на прочность союзов[192], и Лебёфа, верившего в выкладки министерских канцелярий, а главное — по настоянию императрицы, помышлявшей только о своем сыне и желавшей озарить царствование (будущего) Наполеона IV великими победами и реваншем за прусский триумф под Садовой. Может быть Наполеон III больше всего рассчитывал на счастье; может быть он верил, что судьба будет так же благосклонна к нему, как во время итальянской кампании. Но прибыв в Мец и увидев царящую кругом неурядицу, он с грустью решился ограничиться обороной и на следующий день по приезде приказал Мак-Магону не начинать активных действий раньше, чем через неделю.

Но еще до истечения этого срока неприятель перешел границу. Вся Германия — Саксония, Бавария, Вюртемберг и Баден — наступала заодно с Пруссией на Францию, и король Вильгельм говорил, что еще никогда не видел такого сильного и всеобщего взрыва национальных чувств. Неприятель надвигался тремя армиями: первой командовал Штейнмец, второй — принц Фридрих-Карл, третьей, в которую вошли все южные контингенты, — прусский наследный принц. Штейнмец и Фридрих-Карл шли к Сарре, один — через Трир и Сарлуи с 60 000 человек, другой — через Кайзерслаутерн и Нейнкирхен с 180 000 человек. Прусский кронпринц с 160 000 человек, сосредоточенными вокруг города Ландау, должен был вторгнуться в Эльзас. Главнокомандующим считался король Вильгельм, деятельный, энергичный, неутомимый, воин по призванию. Впрочем, он командовал лишь номинально. Его сопровождали три человека, которых он сумел выбрать и удержать при себе: Бисмарк, Мольтке и Роон. Бисмарк заведывал дипломатической частью. Мольтке с помощью превосходного генерального штаба, организованного им же, руководил боевыми действиями и диктовал общий план операций. Военный министр Роон, искусный администратор, ведал подвозом провианта и боевых припасов. Немецкие офицеры были уверены в успехе. «Мы превосходим врага, — писал один из них, — талантами полководцев, качеством артиллерии и численностью; мы идем на войну полные энтузиазма и убежденные в правоте нашего дела».

Железные дороги. Мирный период, последовавший за войнами Революции и Империи, позволил Франции обратить все свои усилия на хозяйственное развитие. Различные правительства с 1815 по 1848 год, ликвидировав последствия двух неприятельских вторжений, старались организовать снабжение национальными орудиями производства. Со своей стороны, и частная инициатива пе осталась в бездействии: она сумела выгодно использовать новые изобретения, придавшие неожиданный размах промышленности. Таким образом, первая половина XIX века одновременно увидела расцвет старой земледельческой Франции, расширяющей сферу действия и улучшающей свои производственные приемы, и вместе с тем нарождение новой, индустриальной Франции, вызванное заменой ручного труда механическим, причем использование пара как двигательной силы должно было еще более ускорить и без того быстрое ее развитие. Земледелие и промышленность не могли не воспользоваться преобразованием транспортных средств, наступившим после 1850 года и довершившим создание современного хозяйственного мира. Происхождение современного хозяйства связано с великими техническими изобретениями последних годов XVIII столетия.

Июльское правительство поняло будущее важное значение железных дорог, первые опыты с которыми были проведены вскоре после революции 1830 года. Оно решительно принялось за дело строительства железнодорожной сети, на первых порах встречавшее сильные возражения. Революция 1848 года остановила это строительство в самом начале. Финансовые кризис 1847 года, осложнившийся в следующем году кризисом политическим, лишил железнодорожные компании возможности выполнять свои обязательства, и они были вынуждены прервать строительные работы. Правительство Второй республики старалось помочь терпевшим банкротство компаниям различными способами: гарантиями и продлением концессий, но не придерживалось при этом никакой определенной системы.

Несмотря на значительные жертвы со стороны государства, постройка сети подвигалась очень медленно. Капиталисты не решались пускаться в эти новые предприятия. Их колебания объяснялись главным образом непродолжительностью и незначительными размерами большинства концессий, что, по-видимому, не позволяло рассчитывать на подобающее возмещение за вложенные капиталы. Кроме того, дробление сети представляло значительные неудобства с экономической точки зрения: оно увеличивало свыше всякой меры расходы по эксплуатации, делая необходимым установление высоких тарифов и вынуждая пассажиров к частым пересадкам, а товары — к перегрузкам, что уничтожало до некоторой степени выгоды нового способа транспорта. С целью упрочить кредит железнодорожных компаний, Вторая империя установила общий для всех концессий срок в 99 лет, который доселе предоставлялся лишь в виде исключения[216]. Затем, с 1852 года правительство стало присоединять к некоторым особо мощным компаниям, у которых протяженность сети сулила выгодное товарное движение, многочисленные мелкие концессии, уже утвержденные раньше. В последние месяцы 1857 года движение в сторону концентраций закончилось: теперь существовало всего шесть больших компаний, являвшихся концессионерами сети с протяжением свыше 16 000 километров.

К несчастью, жестокий кризис 1857 года снова напугал капиталистов. Железнодорожные компании, парализованные недоверием публики и обремененные обязательствами, достигавшими в общей сложности суммы в 2 миллиарда с лишком, сочли для себя невозможным выполнение контрактов и потребовали от правительства их пересмотра. Правительство, сознавая всю важность для страны быстрого завершения железнодорожной сети в целом, решило придти на помощь компаниям и дать им средства закончить работы. Был применен остроумный план с целью возродить доверие публики, не обременяя в то же время чрезмерно государственных финансов. Конвенции 1859 года, применявшиеся с некоторыми мелкими изменениями ко всем компаниям, имели своей базой принцип гарантированной прибыли. Государство брало на себя обязательство, в случае если прибыли компаний окажутся недостаточными для обеспечения акционерам четырехпроцентного дивиденда, пополнять недостающую сумму. Эта гарантия применялась только к новым линиям; линии, уже построенные, этим пользоваться не могли. Суммы, выдававшиеся, таким образом, в долг из государственной казны, отпускались компаниям лишь в качестве возвратных ссуд, которые они обязывались вернуть с процентами из своих будущих прибылей. Больше того, за привилегии, даваемые компаниям, государство выговаривало себе право получать в виде компенсации часть прибылей, когда последние поднимутся выше определенного уровня.

Благодаря такой комбинации железнодорожные компании вернули доверие публики и без труда получили необходимые капиталы. В 1870 году более 17 000 километров железнодорожных путей было передано в эксплуатацию.

В результате значительного попижения стоимости перевозок экономическая выгода железных дорог еще более выросла. За двадцать лет стоимость перевозок товаров по железным дорогам снизилась почти вдвое, а пассажиров — приблизительно на одну четверть. Средний тариф на один километр-тонну груза не превышал 6 сантимов в 1869 году, а тариф на одного пассажира за один километр составлял не более 5,44 сантима.

Внутреннее судоходство. Работы по улучшению внутреннего судоходства, отошедшие на задний план в годы, когда железные дороги, соблазнительные своей новизной, поглощали наибольшую часть наличных ресурсов, возобновились с большим размахом начиная с 1860 года. С 1848 по 1870 год общая длина каналов выросла на 900 километров, и значительные суммы были также израсходованы на урегулирование больших и малых рек.

Морское судоходство. Применение пара к морским перевозкам предшествовало применению его в сухопутном транспорте. Несмотря на это преимущество, паровое судоходство оставалось на одном уровне в течение нескольких лет, когда повсюду прокладывались железные дороги. Применение гребного винта в качестве двигателя послужило для судоходства новым толчком к развитию, которому содействовало также снижение цен на железо и сталь. Это снижение имело своим результатом значительное удешевление машин и, облегчая замену деревянных судов железными, гораздо большей вместимости, позволило значительно уменьшить постоянные издержки на фрахт. В 1870 году французский морской торговый флот насчитывал более одного миллиона тонн, из коих 200 000 приходилось на долю парового флота.

В отношении общего тоннажа, как и в отношении парового тоннажа, Франция занимала второе место среди морских держав. Впереди ее шла лишь Англия, но Англия обогнала ее весьма значительно, имея общий тоннаж около 6 миллионов тонн, причем более одной пятой приходилось на паровой флот.

Электрический телеграф. Применение электричества к телеграфному делу в течение описываемого периода в свою очередь содействовало развитию средств связи. После 1851 года электрический телеграф заменяет старый семафорный телеграф.

Последствия преобразования транспорта. Преобразование транспортных средств не могло не повлечь за собою важнейших последствий с социально-экономической точки зрения. Сокращение расходов по транспорту и рост скорости передвижения вызвали все возрастающую и неизвестную дотоле подвижность людей и вещей. В конце царствования Луи-Филиппа казалось еще чем-то ненормальным, если мешок с хлебом пересекал из конца в конец все королевство: стоимость перевозки делала слишком убыточным подобное путешествие. Спустя пятнадцать лет положение изменилось: сношения провинции с провинцией, одной пограничной страны с другой стали обычным делом. Постройка железных дорог в соседних государствах чрезвычайно облегчила теперь дальние путешествия, совсем недавно еще предпринимавшиеся лишь весьма неохотно из боязни значительных расходов и неизбежной потери времени.

Один из важнейших экономических факторов — расширение рынков сбыта — явился следствием нового способа сообщения. До сих пор земледелие и промышленность должны были довольствоваться для сбыта главным образом местными рынками. Районы снабжения и продажи были для них необычайно ограничены; лишь дорогие товары могли выдержать транспортные расходы на дальние расстояния. Теперь они могут искать далеко своих клиентов; их производство более не ограничено неизбежно узкой клиентурой по соседству. В то же время, и вполне логично, значительно обостряется конкуренция; страны, некогда изолированные, ограничивавшиеся продажей своей продукции лишь на близких рынках, становятся соперницами на крупных рынках, куда они теперь могут поставлять свои продукты. В результате этого расширения конкуренции, влекущего за собой все возрастающую специализацию продукции, каждая страна, каждая территория стараются производить товары и предметы, которые они могут изготовлять при более благоприятных условиях, нежели их конкуренты. Та же причина вызывает вскоре другое явление — географическую нивелировку цен. В неурожайный 1847 год 1 центнер зерна стоил 49 франков в департаменте Нижнего Рейна, в то время как он продавался всего за 29 франков в департаменте Од. Так как эти области практически не имели возможности обмениваться товарами, то между обоими рынками не могло установиться равновесия; относительное изобилие, существовавшее в одном месте, не могло устранить спрос в другом. Через двадцать лет подобная разница цен уже отошла в область предания: удешевление стоимости перевозок не позволило бы появиться подобной разнице в ценах.

Преобразование транспортных средств дало сильный толчок обрабатывающей промышленности. Развитие ее производительности было вызвано прежде всего значительным расширением клиентуры. Французская промышленность, решительно вступившая на путь технического переоборудования, начинает благодаря свойственному ей духу инициативы получать повышенные прибыли. Свою продукцию Франция вывозит в отсталые страны, еще сохранившие чисто земледельческий характер или лишь с чрезвычайной медленностью поспевающие за индустриальным развитием. В этих странах она еще не сталкивается с той грозной конкуренцией, какую ей через несколько лет создала промышленность соперничающих наций, несколько позже Франции начавших свою промышленную жизнь.

Сельское хозяйство, в результате развития промышленных центров и повышения общего благосостояния, находит все возрастающий спрос для своих продуктов, легко получает химические удобрения, нужные для улучшения почвы, и вместе с тем развивает специализацию своей продукции.

Наконец, мы видим, как за короткое время поле деятельности торговли значительно расширяется, обороты ее необычайно увеличиваются и международные дела начинают занимать в ее операциях все более и более важное место.

Французская литература Второй империи по сравнению с литературой 1815–1848 годов являет признаки начинающегося упадка; скрывать это отнюдь не следует, потому что это вполне естественно по окончании литературной эпохи, которую можно поставить наряду лишь с веком Людовика XIV. Новый период ознаменовался оскудением романтизма и возвратом к реализму. Около 1850 года повторилось в точности то же самое, что произошло в 1660 году, с той лишь разницей, что в 1660 году реалисты стояли выше своих предшественников, тогда как около 1850 года именно реалисты оказались значительно ниже тех, кого они заменили и кого своим появлением показали в более ярком свете. Таким образом, хотя события развивались одинаково в обоих столетиях, тем не менее XVII столетие остается в памяти у людей веком классиков, а XIX — веком романтиков.

Поэты. Поэзия, благодаря романтикам, еще продолжала сиять ярким блеском между 1848 и 1870 годами. В 1853 году были изданы Эмали и камеи, о которых мы уже говорили, описывая в общих чертах литературное поприще Теофиля Готье. Кроме того, Виктор Гюго не только был жив, но находился в полном расцвете сил. Изгнание заставило его всецело отдаться литературе. С другой стороны, зрелость благоприятствовала этому мощному и терпеливому характеру, подобно тому как юность благоприятствует характерам более инстинктивного склада. Между 1850 и 1860 годами Гюго создал свои самые сильные произведения. То были прежде всего Созерцания, вышедшие в 1856 году, — сборник стихов, частью совершенно интимных и элегических, каковы, например, восхитительные Раисатеае[225], частью более объективных, подобных взорам, кидаемым на людские страдания и подвиги, — нечто вроде элегий, общих для всего человечества. То были Осенние листья и Внутренние голоса, но расширенные, возвышенные более широким воззрением на жизнь и чувством, усилившимся в страдании.

В гневе обманутых надежд и оскорбленных убеждений Гюго бросил миру свои грозные, но часто восхитительные Кары, где наряду с вульгарной и тривиальной бранью, недостойной искусства и не сглаженной талантом автора, содержатся отрывки редкой красоты, возрождающие лирическую сатиру, забытую со времен д'Обинье[226]. Впрочем, значение их было еще шире. Сравнивая величие первой Империи с ничтожеством второй, — антитеза, лежащая в основе этой книги, — Гюго вынужден был рассказать о наиболее выдающихся событиях царствования Наполеона I, писать— чего с ним доселе не бывало — рассказы в стихах, и он открыл в себе великого эпического поэта. Такого рода открытия никогда не проходят без пользы, и Виктор Гюго вспомнил об этом впоследствии. Отрывку Искупление из сборника Кары обязаны мы Легендой веков.

Последняя вышла в свет в 1859 году. То было последнее преображение творческой манеры Гюго, величайшее из всех когда-либо написанных им произведений. Как это бывает почти всегда, публика сразу этого не заметила и заговорила об упадке гения; один только Монтегю объявил новую книгу шедевром и лучшим творением поэта.

В 1865 году Гюго дал еще Песни улиц и лесов. Потому ли, что это произведение было продуктом юношеского творчества, как утверждал сам автор, или потому, что это был мимолетный экскурс в совершенно чуждую ему область, — но книга получилась весьма слабая. Кое-где в ней замечается виртуозность, никогда не изменявшая Гюго, и попадаются иногда довольно свежие наброски, но в общем это — тяжелое и неловкое острословие.

В рассматриваемую эпоху Гюго писал прозой больше, чем в какой бы то ни было другой период своей жизни.

В 1862 году вышли в свет Отверженные — роман с социалистическими тенденциями, в котором новоявленный эпический талант Гюго развернулся в полном блеске, особенно в сценах битвы при Ватерлоо, смерти героя романа Жана Вальжана и т. д. Труженики моря — очень скучный роман, в котором, однако, попадаются поразительные страницы, дышащие истинно художественной красотой, — появился в 1866 году, а в 1864 году была опубликована лирическая фантазия под маркой критической диссертации, озаглавленная Вильям Шекспир. Наконец, в 1869 году был издан Девяносто третий год — роман совершенно неинтересный[227] и даже с точки зрения стиля изобилующий лишь недостатками, характерными для Гюго.

С этого момента для великого писателя наступает период действительного упадка. Хотя он писал вплоть до своей смерти, последовавшей в 1885 году, и оставил посмертные сочинения, обнародование которых не закончено и поныне, мы укажем здесь главные его произведения, чтобы впоследствии не возвращаться к ним. В 1872 году появился Страшный год (1870–1871), где среди бесконечных словоизвержений попадаются очень сильные стихи и, по нашему мнению, даже самые могучие лирические отрывки Виктора Гюго. Во второй и третьей частях Легенды веков некоторые прекрасные поэмы, как, например, Кладбище в Эйлау, Искусство быть дедушкой и Четыре веяния духа, временами производят приятное впечатление.

Этот большой поэт, которому не могли повредить ни проявляемое им невыносимое самодовольство, ни чрезмерное поклонение друзей, остается одним из величайших имен французской литературы. Прежде всего он великий стилист. Он прекрасно знал все ресурсы языка и, со своей стороны, преумножил сокровищницу французской речи. Виктор Гюго был величайшим, искуснейшим и изумительнейшим литературным художником, т. е. чудеснейшим виртуозом слова, созвучий и рифм, какого только знала Франция.

Рядом с ним другие поэты кажутся пигмеями, а между тем в эпоху Второй империи появилось несколько весьма почтенных имен. Ученик Ламартина, и при этом один из самых самобытных его учеников, Виктор де Лапрад издал в 1852 году Евангельские поэмы, обратившие на него внимание публики; его слава упрочилась изданием Психеи, большой и довольно удачно построенной мифологической поэмы, и некоторыми отдельными, весьма художественными стихотворениями, как, например, Смерть дуба. В 1860 году довольно неудачная экскурсия в область политической поэзии создала некоторый шум вокруг его имени. В общем он занимал весьма почетное положение в литературном мире.

Более значительным поэтом, по крайней мере в смысле совершенства формы, является Леконт де Лиль. Его Античные поэмы (1854) и Варварские поэмы (1863) несколько монотонны, так как автор сумел или захотел внести в них только цветовые и звуковые эффекты, но вместе с тем они отличаются бесспорной красотой и пластической гармонией. Воспользовавшись одним из приемов Виктора Гюго, Леконт де Лиль создал из него целый жанр, не лишенный сурового достоинства и величия, хотя, по нашему мнению, злоупотреблять им не следует. В период 1850–1865 годов Леконт де Лиль стоял во главе группы молодых поэтов, которая последовательно переменила множество названий, но в конце концов остановилась на имени парнасцев. Эти молодые поэты щеголяли главным образом полным отсутствием чувствительности и чрезвычайной заботой о форме.

В обеих этих тенденциях сказывалось влияние Леконта де Лиля и Теофиля Готье. Они ничуть не сердились, когда их называли бесстрастными. Они образовали маленькую школу, привлекавшую к себе довольно много внимания в годы Второй империи. Из нее вышли некоторые замечательные поэты, но о них мы поговорим в своем месте, тем более, что они, как это часто бывает, распрощались с тенденциями, общими всей их школе, лишь только дошли до сознания своей собственной оригинальности.

Вне их кружка стоял Отран; частью в театре, где он вызвал рукоплескания своей пьесой Дочь Эсхила, частью томиками своих стихов, в которых он изображал — сплошь и рядом сильно и почти всегда изящно — красоту полей и моря, он добился значительной известности, вполне удовлетворявшей его врожденную скромность.

В высокомерном, хотя не совсем полном уединении Шарль Бодлер — при весьма слабом таланте — выработал в себе вымученную оригинальность, которой некоторые молодые люди его времени, а также и нашего, слишком легко позволили себя одурачить. Благодаря некоторым стихотворениям, написанным в приподнятом тоне или изящно выражающим редкую и эксцентричную мысль, а также благодаря некоторым болезненным переживаниям, не всегда вытекавшим из чистого источника и описанным в томной, возбуждающей форме, жиденький томик Бодлера заслуживает внимания людей любознательных и еще некоторое время будет читаться с интересом. Но пытаться сделать из него одно из славных имен французской литературы — это значит подражать одной из черт его характера, а именно — упорному стремлению к мистификации.

В последние годы империи выступили Сюлли Прюдом, Франсуа Копне и, наконец, Хозе-Мариа де Эредиа, с которыми мы встретимся ниже, в пору их наибольших успехов, иначе говоря при Третьей республике.

Театр. Театр, не создавший ничего замечательного в области трагической драмы, — ибо можно указать здесь лишь пьесы Понсара Влюбленный лев (1866) и Галилей (1867), да пьесы Луи Буйе Г-жа Монтарси (1856) и Заговор в Амбуазе (1866), — блистал «высокой» и даже «низкой» комедией в течение всей Второй империи и в следующие за ней годы. Два соперника, всегда остававшиеся друзьями, Эмиль Ожье и Дюма-сын, в продолжение указанных двадцати или двадцати пяти лет создали комический репертуар, подобного которому не существовало за последние полтораста лет, и заняли место классических писателей комического жанра наряду с Мольером, Реньяром, Лесажем и Бомарше.

Оба они (в особенности Ожье) испытали на себе влияние Бальзака и поворота к реализму, сигнал к, чему во всяком случае был подан Бальзаком. Оба они старались освободиться от присущего им (первому в очень слабой степени) романтического элемента и стремились наблюдать и в живых красках изображать окружавшую их действительность. Оба они успели осуществить свою задачу сообразно своему темпераменту и индивидуальным особенностям своего таланта, порвали с искусной, но поверхностной и условной манерой Скриба (сумев в то же время использовать ее положительные стороны) и вернули французскому театру всю славу минувших великих эпох.

Ожье был во Франции основоположником реалистического театра. Эту славу он разделяет с Дюма-сыном, но если строго придерживаться хронологических дат, то пальма первенства принадлежит в данном случае Ожье, так как Габриэль относится к 1849 году, а Полусвет — к 1855 году, и даже Дама с камелиями (если признать эту драму реалистической) — к 1852 году. Ожье не сразу сделался реалистом. В начале своей литературной карьеры он искал нового пути. Врожденный антиромантик, не знавший, однако, чем заменить романтизм, закадычный приятель Понсара, он на первых порах мечтал о некотором возрождении классической древности. Отсюда его Цикута (1845) — хорошенькая пьеска, но слишком смахивающая на школьное упражнение. Затем он сделал некоторые попытки в области чисто психологической комедии; сюда относится его Честный человек (1845), пьеса весьма интересная, но требующая для полного ее понимания значительного напряжения мысли и потому не могущая рассчитывать на большой успех у публики.

Наконец в Авантюристке он дал первый опыт реалистической драмы, хотя и сделал это не прямо и не решительно; Авантюристка была задумана как реалистическая драма, но автор отступил перед грубостью сюжета. Желая изобразить старика, завлеченного в сети куртизанкой и бесцеремонно спасаемого собственным сыном, он не посмел одеть своих героев в современный костюм, например в гусарские панталоны Филиппа Вридо, и перенес действие в XVI век. Таким образом получилась, так сказать, пересадка реалистической драмы. В Габриэли (1849) Ожье окончательно дал образец новейшей мещанской драмы, решительно направленной против романтизма, проникнутой буржуазным настроением и заканчивающейся буржуазной моралью.

Он избрал сюжетом своих произведений французскую семью XIX века и сделался ее живописцем и историографом. С этого момента он мог, конечно, в виде развлечения посвящать часть своего досуга на сочинение таких (впрочем, превосходных) пьес, как Флейтист и Филибер, но его роль и задачи целиком определились: он стал изображать современное ему общество и в особенности то влияние, которое пороки и заблуждения мужчин и женщин оказывают на жизнь семьи, те бури, которые они вызывают, и те бедствия, которые они причиняют. Его деятельность в этом направлении встречала всеобщее понимание и одобрение, причем его поддерживали такие прославленные литературные друзья, как Мериме, с удовольствием наблюдавший, что драма вступает на тот же путь, на какой сам он поставил роман.

Затем последовал целый ряд пьес, как Зять г-на Пуарье (1864), Замужество Олимпии (1855), Бедные львицы (1858), Бесстыдники (1861), Сын Жибуайе (1862), Мэтр Герен (1864), Поль Форестье (1868), наконец Госпожа Каверле (1876) и Фур-шамбо (1878). Все эти пьесы изображали современную буржуазную французскую семью в различных видах; в них последовательно выводились деловой человек, провинциальный юрист, литературная богема, политический салон, мещанка, уродившаяся куртизанкой, и куртизанка, делающаяся «порядочной женщиной» (и вытекающие из этих превращений результаты); по гениальному наитию, которое он слишком часто превращал в чисто механический прием, Ожье противопоставил непримиримую и суровую честность двадцатилетнего юноши моральному падению пятидесятилетнего отца семейства, смущенного и краснеющего за свои грехи. В этих пьесах Ожье как бы делал смотр всему современному обществу и изображал его с некоторыми преувеличениями, обыкновенно свойственными театру, но с точностью, а иногда с глубокой проницательностью.

Все эти пьесы отличаются живым характером, очень актуальны и содержат также значительную долю общей и вечной истины, способной надолго пережить породившую их эпоху. Если считать по созданным типам, — а это отнюдь не плохой прием исчисления, — то следует упомянуть Габриэль («непонятую женщину», в то время новый тип, или, по крайней мере, впервые осмеянный), Пуарье — бедную львицу, Жибуайе, д'Эстриго, Наваретту (тип куртизанки-дельца, впервые выведенный на сцене), Герена и обольстительного Лести-булуа — префекта Второй империи. Это весьма недурная галерея типов. При этом Ожье обладал замечательной технической сноровкой и умел прекрасно компоновать театральные пьесы, даже очень длинные, ибо его пьесы слишком велики для комедий.

Ожье очень остроумен; его «словечки» удачны, совсем во французском духе и напоминают изящных болтунов конца XVIII века. Некоторые оригинальные черты дополняют его физиономию богатого французского буржуа середины XIX века; он верил в иезуитов и журналистов, в их колоссальное влияние. Это были его пугала. Он видел в них две грозные ассоциации, с которыми почти невозможно бороться человеку, попавшему в их коварные сети.

Страх перед иезуитами характерен для буржуа эпохи Луи-Филиппа, а ужас перед журналистами — для ученика Бальзака, который тоже приписывал журналистам несколько преувеличенное могущество в деле удушения их врагов.

В общем драматические произведения Эмиля Ожье представляют крупное явление. Ему можно, пожалуй, поставить в упрек некоторую сухость и стремление почти всегда избегать всякой чувствительности — недостаток, общий всем писателям, которым надоела романтическая декламация и которые старались с ней бороться. Но при всем этом пьесы Ожье представляют прочный и блестящий памятник, который через двадцать лет еще сильнее, чем в настоящее время, будет привлекать внимание и возбуждать удивление мужчин, — подчеркиваем: мужчин.

Дюма-сын был столь же велик и, пожалуй, более оригинален. Будучи сыном романтика, питая никогда не покидавшую его склонность ко всему романтическому, обладая особого рода чувствительностью, скорее нервического, чем сентиментального свойства, — но, во всяком случае, настолько сильной, что она должна была привязать его к школе, господствовавшей до 1850 года, — Дюма-сын не так скоро, как Ожье, нашел свое настоящее призвание. Свою литературную деятельность он начал романами, сентиментальными или комическими, но в общем довольно слабыми. Один из них, Дама с камелиями, оказался шедевром; в 1852 году автор переделал его в романтическую драму, отличавшуюся уже некоторыми реалистическими чертами. Он добился славы.

В 1853 году появилась Диана де Лис. Наполовину еще романтическая, наполовину реалистическая, эта пьеса не отличалась такой глубиной и трогательностью, как Дама с камелиями, но она упрочила все-таки мнение французской публики о таланте автора. А в 1855 году был поставлен на сцене Полусвет, доказавший, что народился не просто талантливый писатель, а большой драматург. Дюма увидел одну из существенных особенностей современного общества. Он подметил, что преграда, некогда почти непреодолимая, отделявшая мир честных женщин от всех остальных, стала ниже; что между обоими мирами установилось некоторое общение и на разделяющей их грани возник промежуточный мир, сомнительный полусвет, от которого настоящий свет не в силах надлежащим образом отмежеваться; что это явление чрезвычайно серьезное и во всяком случае весьма любопытное. Уловив основные черты этой картины, он написал очень сильную, прекрасно построенную, точную и правдивую пьесу, ничуть не романтическую и ни в малейшей мере не сентиментальную.

Успех был громаден, и с тех пор литературное поприще Дюма-сына было осенено славой. Он выработал для себя две манеры, к которым впоследствии присоединил третью. Иногда, подобно Ожье, он писал просто комедии нравов; таковы Блудный отец (1859), Друг женщин (1864), Понятия г-жи Обрэ (1867), Свадебный визит (1871), Г-н Альфонс (1873). В этих пьесах он изображал исконные людские пороки, но в той специфической форме, которую они приняли во второй половине XIX века. В Блудном отце осмеивается старый ловелас, упорно разыгрывающий роль молодого человека; в Понятиях г-жи Обрэ изображается столкновение слова с делом и описываются мучения человека, вынужденного в силу обстоятельств согласовывать поступки со своими словами. В Свадебном визите, замечательной одноактной драме, показано страшное разочарование человека, принявшего половое увлечение за истинную любовь; в превосходной пьесе Г-н Альфонс изображается любовь женщины из народа, эгоизм мужчины и — к ужасу виновных родителей — поражающее раннее развитие ребенка, родившегося и воспитанного в ненормальных условиях; в Друге женщин — самой глубокой по мысли пьесе Дюма и, пожалуй, всего новейшего театра — представлены неуравновешенность, нервозность, неустойчивость, преувеличенная стыдливость, немедленно сменяющаяся моральным падением, словом, «нелепый характер», созданный в не дурной по натуре женщине сентиментальным воспитанием и романтическим складом ума.

Иногда, подобно своему великому предшественнику Мольеру, Дюма писал тенденциозные пьесы, в которых выдвигал какую-нибудь проблему и заставлял действующих лиц, поставленных в определенные условия, давать на нее наглядный ответ. Так, в Денежном вопросе и в Побочном сыне он ополчился на защиту дорогих ему идей и позволял угадать решение, которое он лично предлагал для данной проблемы; в Денежном вопросе он клеймил социальный паразитизм и требовал, чтобы праздное и непроизводительное богатство было обложено особым налогом, как нарушение гражданского долга; в Побочном сыне он показал жестокость закона, который разрешает мужчине буквально выкинуть на мостовую своего ребенка и предоставляет драматургу карать этого недостойного отца единственно путем осмеяния.

К концу писательского поприща Дюма, вернувшись окольным путем к своим первоначальным тенденциям, сочинил несколько чисто романтических пьес, слегка отзывающих мелодрамой, очень патетических или очень веселых, как, например, Принцесса Жорж, Жена Клода (скорее едкая сатира на испорченных женщин, чем драма), Иноземка, Принцесса Багдадская и прелестная сентиментальная комедия Дениза.

В своих драматических произведениях Дюма-сын затронул множество мыслей, поднял целый ряд вопросов, изучил целые специфические области и потаенные уголки современного общества; при этом он обнаружил умелый выбор, останавливаясь на действительно интересных положениях и освещая их ярким светом. Если мы применим к Дюма тот же прием, что и к Ожье, и обратим внимание на созданные писателем устойчивые типы, то их у него, пожалуй, окажется меньше, чем у его знаменитого соперника, но все же: современный дон-Жуан, то великодушный, то черствый (де Рион, Шарзэ, де Жален); интриганка, прожигающая жизнь и пускающаяся «во вся тяжкия», чтобы пробраться из окончательно непорядочного общества в общество несколько более приличное (баронесса д'Анж); умный делец, человек не плохой, почти благородный, но совершенно лишенный морального чувства (Жан Жиро); расточительный отец; влюбленная женщина из народа (госпожа Гишар); наконец г-н Альфонс, — все это удачно схваченные типы, обрисованные неизгладимыми чертами. Искусство, с которым в этих пьесах развертывается действие, поистине изумительно. Быстрое движение, уверенность и точность эффектов, сильные сцены и нервные диалоги придают им огромное достоинство, обеспечивающее возможность надолго пережить породившие их условия и представленное в них общество. Середина XIX столетия выдвинула двух драматургов, которых одно поколение завещало следующему, чтобы последнее могло в их творениях узнать и самого себя и своих предшественников.

Эта же эпоха породила еще по крайней мере двух писателей, не столь великих, но обладавших высоко развитой техникой, умевших построить комедию с утонченной ловкостью, заинтересовать или развлечь зрителя, и бывших замечательными мастерами в области этого самого трудного из всех видов искусства. Викторией Сарду в начале империи со страстью изучал Мольера, Бомарше и Скриба; уверяют, что он проделывал следующие упражнения: прочитав первый акт какой-нибудь пьесы Скриба, он закрывал книгу и старался представить себе дальнейший ход интриги и развязку, причем бывал совершенно счастлив (и это с ним случалось нередко), если придуманная пьеса более или менее точно совпадала с произведением Скриба. Впрочем, — а в таком деле это все, — он сам был талантлив. Драматическая комбинация непроизвольно слагалась в его мозгу.

Его первые пьесы — Черный жемчуг, Бабочка являются чудом остроумия и технической ловкости и в этом смысле стоят даже выше его позднейших произведений. К этому искусству, которому он не разучился до конца своих дней, присоединилась впоследствии довольно поверхностная наблюдательность, схватывавшая налету случайные промахи, эфемерные смешные черты, изменчивые моды и причуды. Этой способности он обязан успехом своих комедий: Наши ближние, Семейство Бенуатон, Серафина, Даниэль Рота, Рабагас.

Наконец, будучи по существу водевилистом, он при желании мог сочинить и недурную мелодраму. Ненависть и Родина — патетические и красноречивые драмы, тогда как Мадам Сан-Жен с одной стороны и Теодора с другой — представляют собой очень искусное и любопытное воскрешение прошлого, сопровождаемое интересной интригой. Среди этого разнообразного репертуара, свидетельствующего о невероятной плодовитости и гибкости таланта, пьеска Разведемся в трех коротких актах, наряду с достоинствами, обычно присущими нашему автору, обнаруживает поразительную тонкость психологического анализа самого высшего разбора и заслуживает восхищения не только рядового зрителя, но и знатоков. Сарду, подобно Скрибу, рядом с которым его поставит потомство (ибо потомство возвратит Скрибу незаслуженно отнятую славу), даже в преклонном возрасте сохранил — случай необычайно редкий в театре — всю живость своего таланта, приобретая вместе с тем, быть может, несколько больше уверенности. В то время, когда пишутся эти строки[228], он еще создает превосходные произведения, и ничто не возвещает близкого конца его поприща. Это человек с самым необычайным театральным темпераментом из всех когда-либо существовавших.

Лабиш был одарен воображением и веселостью; его комическая фантазия совершенно неистощима в изобретении различных инцидентов, вполне естественных сюрпризов, неожиданных, но вместе с тем логических положений, занимательных интриг, развивающихся как бы самопроизвольно и смешных до буффонады при полном сохранении правдоподобия. Его веселость откровенна, непосредственна, отнюдь не наиграна, никогда не грешит искусственностью; он сам забавляется ею, забавляя других; она никогда не бывает злобной, ни даже горькой. Кажется, что автор просто благодарен людям за то, что они так комичны. Насмешка у него теряет характер зложелательства, ей обычно присущий даже в ее наиболее ослабленном виде; она кажется лишь несколько пикантной формой благосклонности. Эта радость, сотканная из веселой доброты и разлитая во всем легком творчестве Лабиша, таит под собой подлинную правдивость, если и не подлинную глубину наблюдения. «Ему нехватает, — сказал о нем Ожье, — только небольшой дозы горечи, чтобы прослыть глубокомысленным». Это совершенно справедливо. У Лабиша имелись все данные, чтобы сделаться грозным цензором наших слабостей и пороков. Но он предпочел считать их забавными и показывать в забавном свете. Он оставил целый репертуар, проникнутый жизнерадостным настроением, здоровый и освежающий; ряд комедий, которые действительно комичны, — вещь редкая не только в его время, — ряд маленьких шедевров, исполненных веселой живости движения и остроумия. Не скоро ему отыщется преемник!

Романисты. Романисты Второй империи замечательны, а один из них воистину велик: это Гюстав Флобер. Подобно Бальзаку, Флобер соединял в своем лице романтика и реалиста. Реалист стоял выше, но сам писатель ценил в себе его меньше, как это часто бывает. Он писал Госпожу Бовари со скукой, а Искушение св. Антония с энтузиазмом. Романтик, непосредственный ученик Шатобриана, он прежде всего любил красивую прозу, плавную, размеренную, звучную и блестящую. Флобер знал в ней толк и создал страницы описаний, несравненных по своей широте, красочности и изяществу. Кроме того он любил воскрешать исчезнувшие эпохи и с наслаждением воспроизводил картины варварской Африки времени Сципионов (Саламбо)[229], средневековье (Легенда о св. Юлиане Милостивом), иудейский мир времен Иисуса (Иродиада) и т. д. Реалист обладал замечательно ьерным глазом для разглядывания людей и вещей, особенно вещей убогих и людей маленьких. Он воспроизводил не только смешные стороны, но самую природную суть мужчин и женщин, населяющих небольшие городки, умел проникаться их чувствами, понимать отдаленные причины их действий, последовательное развитие их страстей. Или же он с удивительной верностью схватывал дух эпохи, не слишком удаленной от нашей (Воспитание чувства), воссоздавал всю совокупность предрассудков, тенденций и маний целого поколения, показывая людей, управляемых этими силами, страдающих от них, потрясаемых ими или же прозябающих и почти отупевших под их мягким, но непобедимым влиянием, остающихся пассивными даже в минуты наивысшего внешнего возбуждения. И он описывал все это с гораздо более мелочной правдивостью, с гораздо большей близостью к изображаемым предметам, чем Бальзак, без неожиданных вмешательств преувеличивающего и искажающего воображения, без насильственно вводимых черт, без внезапных уклонов в область фантастики или хотя бы простого преувеличения.

Одаренный этими чудесными свойствами, он создал Госпожу Бовари — литературный шедевр, который по своим тенденциям является почти что добрым делом, ибо он изобразил то, что Ожье лишь наметил в Габриэли и Бедных львицах, — женщину с хорошими задатками и не глупую, но испорченную сентиментальным воспитанием, романтическим и несерьезным чтением, пристрастием к роскоши, слепым преклонением перед великосветским образом жизни, впадающую поэтому в наихудшие заблуждения и недостойную даже жалости, потому что она все время остается смешной. Такова мораль книги. Роман Воспитание чувства, более богатый мыслями, а также разнообразными житейскими типами, стбял бы выше, если бы не был так скучен. Плохо построенный, тягучий, изобилующий ненужными длиннотами, он читается с трудом. Его надо одолеть один раз и затем, отметив места, являющиеся шедеврами наблюдательности и вдумчивости, постоянно возвращаться к ним. Этот человек деятельной мысли, но с трудом писавший, терзаемый желанием не оставить после себя ни одной строчки, которая не была бы верхом точности, ясности и чистоты языка, создал очень мало. Тем не менее все выпущенное им в свет заслуживает глубокого интереса. Он оказал величайшее влияние на реалистическое движение в литературе, начавшееся, впрочем, до него; он ускорил это движение и сообщил ему окончательное направление.

От Флобера довольно далек во всех отношениях Октав Фейлье — очень утонченный, очень благовоспитанный, хорошо знавший светских мужчин и женщин, восхищавшийся ими, пожалуй, немного больше, чем следовало, и слишком любивший им угождать, что не мешало ему изображать их настолько точно, насколько это позволяла отнюдь не заурядная наблюдательность, — впрочем, идеализируя их постоянно, даже тогда, когда приходилось рассказывать об их ошибках. Слогом очень чистым, слегка преувеличенно элегантным, немного кокетливым, если не манерным, он писал красивые истории о молодом человеке, бедном и гордом, и о молодой девушке, гордой и богатой; о глубоко верующей молодой девушке, которая порывает с возлюбленным потому, что у него совсем нет религиозного чувства; о светском человеке, очень порядочном и гордом, дворянине до мозга костей, но с сердцем сухим и жестким, который поэтому распространяет вокруг себя только горе и, в конце концов, сам страдает и гибнет от посеянных им вокруг себя несчастий.

Эти романтические повести в одном отношении были правдивы. Они изображали душевную настроенность некоторой части французского общества около 1860 года. Этот совсем особый мирок, очень замкнутый, еще колебавшийся тогда между откровенным эгоизмом и новейшим сенсуализмом с одной стороны и некоторой склонностью к традиционному и наследственному сентиментализму, религиозному духу и рыцарскому благородству с другой, — узнавал себя (в сильно приукрашенном виде, что ему нравилось) в этих картинах и выказывал к ним интерес, бывший несколько сродни тому удовольствию, которое мы ощущаем, увидев, что нас разгадал человек очень вежливый и скромный. Широкая публика, в свою очередь, не переставала интересоваться этими стилизованными откровениями из жизни высшего света, перед которым она всегда полусознательно преклоняется, лишь злословием утешаясь в том, что сама не принадлежит к нему. Фейлье имел большой и заслуженный успех. Он писал также и для театра, иногда переделывая свои романы в довольно складные пьесы, иногда работая непосредственно для сцены (Далила). Драматические опыты Фейлье, сплошь проникнутые романтизмом, именно потому и нравились, что, как мы уже говорили, убежденные реалисты, владевшие сценой (Дюма и Ожье), а также — по несколько другим основаниям — Сарду, и тем более водевилисты вроде Лабиша, который совершенно пренебрегает женскими ролями, отводили очень мало места сердечным чувствам в своем репертуаре. Но если «люди стыдятся плакать в театре», как говорит Лабрюйер, то все же они очень любят, чтобы им хотелось плакать, и вот, если не считать народных мелодрам, то одни лишь пьесы Фейлье удовлетворяли этому вполне законному желанию. Это был чело-век талантливый и умный, с очень небольшим воображением, одаренный известной силой пафоса, наблюдавший жизнь в весьма ограниченном кругу, но наблюдавший верно. С большим искусством он использовал до конца все свои способности, и этого оказалось достаточно, чтобы создать ему очень почетный и достойный зависти успех.

Эдмон Абу так остроумен, что его с первых же шагов прозвали сыном Вольтера и даже просто Вольтером, что, пожалуй, грешит излишней лаконичностью. Воспитанник Нормальной школы, окончивший затем Французскую школу в Афинах, он привез оттуда в 1855 году свою знаменитую книгу Современная Греция, проникнутую такой лукавой веселостью, что имя его прославилось в одну неделю. Потом Толла, излишне остроумный роман из итальянского быта, Парижские браки, Король гор, который следовало бы озаглавить Плутовская Греция, наконец, Жермена, парижский роман, оканчивающийся в Греции, — книга, где Абу парижский и Абу греческий подают друг другу руки, — создали молодому писателю блестящую репутацию. Он никогда не терял ее, но почти не увеличил во второй половине своего поприща. Нос господина нотариуса, Человек с разбитым ухом и Тридцать и сорок (азартная игра) еще могут считаться весьма забавными комическими романами, но Казус с мэтром Гереном производит впечатление несколько вымученной фантастики; повесть Маделон, несмотря на блестящее и сильное начало, кажется растянутой; в сборнике Провинциальные браки еще есть несколько пикантных новелл, но все остальное представляет весьма посредственный интерес. Впрочем, Абу с головой бросился в журналистику, и сперва на страницах Фигаро, потом в Голуа, потом в XIX веке, главным редактором которого он состоял с 1872 года вплоть до своей кончины, последовавшей в 1884 году, он потратил много таланта и нажил репутацию грозного полемиста без большой пользы для настоящей литературы. Человек легкого и подвижного ума, стилист, владевший языком бесподобно чистым, живым и ясным, одаренный изумительной восприимчивостью к чужим идеям, что делало его несравненным популяризатором (Прогресс, Азбука труженика), Абу мало мыслил самостоятельно и не был способен долго заниматься одним и тем же предметом. Поэтому на него чаще всего смотрели как на изысканного забавника. Но он был более значителен, хотя ему не хватало той степени силы, которая из умного человека делает мыслителя.

Философия. Эпоха Второй империи была едва ли не великой философской эпохой. Она видела постепенный упадок и исчезновение эклектической школы Кузена, Жоффруа, Да-мирона и др. Она видела возникноЕение позитивистской школы и в то же время зарождение группы идеалистов, весьма выдающихся и сильных духом. Таким образом, наблюдался разброд умов и расхождение тенденций. Но как раз это и знаменует общую работу мысли и указывает историку эпоху, по существу философскую. Самый блестящий из учеников Кузена, впрочем, ученик совершенно независимый, рано добившийся громкой известности (что заставило его бояться, не суждено ли ему слишком краткое поприще, в. чем он, однако, ошибся), Жюль Симон, чувствовавший, быть может, что метафизика его школы очень слаба, сосредоточил свое внимание главным образом на изучении морали. Он написал прекрасную книгу Долг; потом перешел к изучению морали общественной; в своих книгах Работница и Восьмилетний работ^ пик он поставил грозную проблему материальной жизни в ее отношениях к жизни нравственной в новейшие времена. Вскоре он увлекся политической деятельностью, и немного дальше мы встретимся с ним как с оратором. Прекрасный ораторский стиль, мысль очень ясная и словно прозрачная, редкая гибкость ума, большое остроумие и лукавство, которые были несколько скрыты в начале карьеры, но в конце ее уже проявлялись более откровенно, — таковы главные черты этого выдающегося ума.

Позитивизм только что потерял своего знаменитого и могучего основателя — Огюста Конта; он нанисал свои труды в царствование Луи-Филиппа, но о нем гораздо удобнее поговорить здесь, потому что, как все великие мыслители, он начал жить лишь после смерти и жил, таким образом, преимущественно между 1848 и 1870 годами. 1 Конт хотел окончательно устранить всякую метафизику из человеческого мышления, основать философию на точной науке, начертать людям программу их обязанностей и создать мораль, которая вытекала бы исключительно из их природы, подобно тому как сама эта природа проистекает из естественных законов, известных науке. То была прекрасная, хотя, быть может, тщетная попытка разрешить противоречия, которые мы ощущаем между нашими животными инстинктами и нашими возвышенными стремлениями, — попытка у простить наше представление о самих себе, упростить также мораль, не жертвуя тем, что в ней есть существенного и вечно необходимого, упразднить тайну, скрытую в нас и столь чреватую опасениями и тревогами. Конт был почти неизвестен в свое время; но его ученики Литре и Тэн привлекли внимание к нему и к себе самим в первые годы Второй империи. Литре написал замечательное предисловие к изданию трудов своего учителя и затем, в философских журналах, при содействии нескольких друзей упорно и последовательно пропагандировал учение позитивизма. Так как мы уже заговорили о Литре, то не можем не назвать здесь его знаменитого труда совсем в другой отрасли, сделавшего его имя всемирно известным. Мы разумеем Исторический словарь французского языка.

Тэн был больше чем популяризатором. Это был настоящий философ. Глубоко проникнутый идеями Курса позитивной философии Конта, он вместе с тем был хорошо знаком с Мил-лем, Дарвином и Спенсером, которые в то самое время, когда он вступал в умственную жизнь, основывали в Англии современную философию. Отнюдь не пренебрегая метафизической философией немцев, напротив, изучив ее до самой глубины, особенно Гегеля и Фихте, Тэн, с его изумительной способностью к быстрому чтению и усвоению, стал ученым двадцати лет отроду и начал писать тотчас же (быть может, слишком рано) книги философские, моральные, литературные, художественно-описательные и критические. Таковы прежде всего: Французские философы XIX столетия — одновременно жестокий памфлет и теоретическое исследование, с большой силой отстаивавшее позитивизм; Томас Грэндорж — зачастую поверхностный, но временами необычайно острый взгляд, брошенный на все современное общество в целом и уже позволявший предугадать будущего мрачного мизантропа; Об уме и познании — сильно написанный этюд по физиологической психологии; История английской литературы — произведение очень неровное, местами превосходное, некоторые части которого, например глава о Шекспире, являются шедеврами могучего ясновидения и картинного изложения; Лафонтен и его басни — образец скорее философской, чем литературной критики, этюд скорее психологический, чем эстетический, но написанный очень тонко, с блестящим искусством и с изумительной широтой обобщений; Опыты исторические и критические — сборник статей, являющихся, быть может, самым совершенным созданием Тэна, где статья о Бальзаке представляет собой целую прекрасную книгу, а статья о Расине, сколь бы мало мы ни соглашались с автором, стоит другой книги. Такова была — причем мы поименовали здесь далеко не всё — заря литературной деятельности Тэна. Позднее, все более увлекаясь историей, он принялся за обширный труд Происхождение современной Франции — исследование последних лет старого порядка, Революции, Империи и рассмотрение того, как сложилась современная Франция под действием всех этих потрясений. Это произведение, в высшей степени спорное, как все, проводящие новую мысль, останется тем не менее великим памятником. Оно есть результат неутомимой работы, постоянного размышления и такой силы проникновения и синтеза, подобной которой я не берусь указать на всем протяжении XIX столетия. Оно заставляет размышлять, колебаться, спорить. Оно создало эпоху. До тех пор Французская революция вызывала только проклятия или фетишистское поклонение. После этой книги она стала объектом физиологического, так сказать, изучения[230].

На противоположной окраине философского мира Ренувье и Равэсон выделялись среди многих других как реставраторы идеализма на различных основах, а Каро и Жане — как свободные и оригинальные продолжатели старой спиритуалистической школы. Каро, весьма красноречивый на своих лекциях в Сорбонне и в своих сочинениях, держался главным образом на почве морали и силился доказать, что с нею будет покончено, если мы примем и решимся распространить позитивистские идеи. Его книги Понятие о боге, Конец XVIII столетия, Философия Гёте и многие другие написаны чистым языком, с очень теплым чувством и отличаются гораздо большими философскими достоинствами, чем это было угодно признавать его противникам. Жане, более ученый и хорошо знакомый с историей философии, отличающийся умом широким и, так сказать, восприимчивым, — впрочем, без отказа от своих спиритуалистических верований, — старался все понять и излагал различные философские системы одинаково добросовестно и умно. Равэсон после великолепной диссертации Привычка писал мало, а свои возвышенные и зачастую весьма утонченные философские идеи любил излагать в разговорах, оказавшихся плодотворными для многих возвышенных умов; в 1867 году он составил Обзор философии XIX столетия, являющийся историей и даже более чем историей всей современной философии; в конце концов он целиком ушел в изучение искусства, которое любил страстно и в котором был вполне компетентен. Ренувье омолодил и оживил философию Канта в своих Опытах общей критики (1854–1864) и в своей Философской критике, тогда как Лашелье, профессор Нормальной школы, в своей книге Индукция и в своих, к сожалению, слишком редких статьях, отстаивал аналогичные идеи с изумительной изобретательностью и с сжатой диалектикой при анализе чужих мнений.

Но как бы в центре и вместе с тем на вершине интеллектуального мира стоял Эрнест Ренан; философ, историк, моралист, филолог и фантаст, он с одинаковой легкостью манипулировал идеями всякого рода и привлекал к себе внимание. Это был ум высшего порядка в соединении со столь же необычайной трудоспособностью, как у Тэна. В молодости он хотел посвятить себя служению католической церкви, так как был воспитан в родной Бретани католическими священниками и принадлежал к весьма благочестивой семье. Проходя курс в семинарии св. Сульпиция, он со страстью предавался изучению экзегетики и наконец решил, что подлинность священных книг сомнительна; это разрушило в его глазах самые основы католической веры; тогда он отрекся от церкви и от веры. На первых порах, как это часто бывает, он пробовал заменить одну религию другой и твердо уверовал во всемогущество науки, которая должна усовершенствовать человека, дать ему правила поведения, обосновать мораль и расширить ее пределы до бесконечности. Он изложил эти убеждения в книге Будущее пауки, которую издал гораздо позже, когда уже давно перестал верить во что бы то ни было. Затем он разделил свою жизнь на две половины: одну решил посвятить обширному труду о происхождении христианства от библейских времен до Марка Аврелия, другую хотел использовать, чтобы подхватывать налету все важные идеи и вопросы, вставшие силою обстоятельств на его пути, и обсуждать их перед читающей публикой. Оба эти замысла он выполнил. К первому из них относятся этюды о семитических языках и литературах, представляющие собой как бы подготовительные этюды к задуманному великому произведению, а также само это произведение — История Израиля и История происхождения христианства. Изумительное умение оживлять человеческие лица, наиболее затуманенные далью веков; прозорливое и тонкое понимание исчезнувших цивилизаций, будь то Иерусалим, Галилея, Антиохия, Афины, Коринф или Рим; редкая проницательность, позволяющая следить за развитием религиозной идеи в различные времена, в различных местах и у различных людей, которые ее искажают, преобразуют, расширяют или уточняют; искусство, порой превращающееся в механический прием, делать понятия давно исчезнувших поколений доступными людям нашего времени путем остроумного сближения тех и других, — словом, необыкновенно редкие и драгоценные качества историка-моралиста делают эту книгу не только собранием сведений о христианстве, его происхождении и начальном развитии, но и великим руководством по нравственной истории человечества вообще, описанием всевозможных форм, в которых выражаются чувства, мысли, надежды, отчаяние и вера человечества. За пределами этого памятника, который Ренан строил всю свою жизнь, он, словно между делом, осуществил свой второй замысел, высказывая свое мнение по всем важным идейным вопросам.

Так, в Умственной и нравственной реформе (1871) он рассматривал новые условия политического и нравственного существования, созданные для Франции умалением ее роли в Европе; так, в Современных вопросах размышления социологические, литературные, моральные и политические перемешиваются и дополняют друг друга; так, в Смеси истории и путешествий вопросы археологии, истории литературы и исторической философии затрагиваются поочередно; так, в изумительных Философских диалогах — сперва точная и строгая наука, потом гипотезы уже довольно смелые, но все еще правдоподобные; наконец, поэтическое и философское воображение самого Ренана как бы громоздятся друг на друга последовательными ступенями, чтобы раскрыть перед читателем чудесное, но несколько головокружительное зрелище бесконечности.

Сверх того — и тут мы, пожалуй, не совсем точно выразились, сказав, что Ренан разделил свою умственную жизнь на две части, — он находил еще время и силы с полной непринужденностью предаваться чисто литературным работам, которые одни могли бы прославить всякого другого писателя, а для него служили только умственным отдыхом. Так написал он свои очаровательные, поэтические, подчас красноречивые и трогательные Воспоминания детства и юности; он излагал свои фантазии в форме диалогов {Калибан, Эликсир юности, Нэмийский жрец, Жуаррская аббатисса, 1878–1886), в которые вкладывал грацию, остроумие, парадоксы, бутады, иногда философскую глубину или пессимистическую горечь, более или менее прикрытую внешним добродушием, — словом, все то, чего он не хотел допускать в свои более серьезные труды. Гибкость его непрестанно обновлявшегося таланта вызывала всеобщее удивление. Наконец, прежде чем навеки почить над своей чудесной работой, он издал под заголовком будущее науки ту написанную в 1848 году книгу, которую в свое время отложил в ящик письменного стола, как бы желая в последний момент показать, откуда он вышел и куда пришел.

Ренан-историк, несмотря на излишне широкое гостеприимство, которое он оказывает гипотезам, не имеет себе равных в искусстве освещать ярким светом души людей далекого прошлого и, следовательно, остается великим ретроспективным психологом. Как философ, он лишен определенной доктрины; в основе позитивист, но проникнутый и, по его собственному образному выражению, пропахнувший ароматом христианства, которым он надышался до опьянения в том возрасте, когда впечатления бывают неизгладимы, он всегда стремился спасти не только христианскую мораль, которую внушал другим и применял сам, но также веру в бога, любовь к богу и надежду на бога[231], которая была ему всего дороже, как чувство, быть может, наиболее изысканное. Отсюда колебания, которые показались бы неприятными у всякого другого, но которые он умел делать очаровательными благодаря своему волшебному умению переплетать на одной и той же странице в тысяче переходных оттенков, а иногда даже в одной переливчатой и пленительной фразе, два противоречивых понятия. Отсюда также стремление доказать если не бытие божие, то по крайней мере присутствие в человеческом сердце и в мире «божественного начала», иначе говоря — в человеке — религиозного чувства, в мире — некоего смутного, но могущественного тяготения к идеальному миру; отсюда, наконец, сложившаяся с помощью и под влиянием германской философии тонкая и немного коварная мысль, столь обольстительная под его пером, — мысль, что если бога нет, то он созидается, творится последовательно каждым из нас в наших стремлениях к истине, красоте и добру, в каждом из наших бескорыстных поступков, и наши усилия приближают наступление его царствия. Такова была новая и любопытная форма надежды на бога, превратившаяся в желание бытия божьего; быть может в этом и состояла интимная, затаенная мысль этого искалеченного христианина, который вырвал бога из своего сердца, но не вырвал оттуда желания и надежды и надеждой и желанием заново творил божество.

История. Алексис де Токвиль, о котором мы говорим здесь с некоторым опозданием, в 1835 году начал и в 1839 году закончил свое прекрасное сочинение об Америке, — сочинение несколько тяжеловесное, но в ту эпоху еще совершенно новое по своим руководящим мыслям, очень ценное и в высшей степени полезное. В этой книге автор с полнейшей добросовестностью, на живом примере, с помощью проницательного и терпеливого наблюдения, старался заранее учесть те выгоды и невыгоды, которые демократия должна принести европейским народам в тот день, — по его мнению, неизбежный и близкий, — когда она воцарится среди них. В 1856 году Токвиль издал свое исследование Старый порядок и революция, которое Тэн лишь продолжил и расширил в Происхождении современной Франции[232] и которому он был бесконечно обязан. Изучив со своей обычной добросовестностью и скрупулезностью провинциальные архивы XVII и XVIII столетий, Токвиль пришел к выводу, тогда еще совсем новому, что административная централизация не была созданием Французской революции, что тут революция лишь продолжала и углубляла дело старого порядка и что современная Франция является Францией старого порядка, но лишь более тесно сплоченной и подтянутой, чем прежде. Это неоконченное произведение, которое, будь оно доведено до конца, вероятно, отличалось бы в своих последних выводах если не большей глубиной, то большим беспристрастием и меньшей запальчивостью, чем труд Тэна, является одной из лучших книг XIX века[233]. Множество идей, составивших славу не одного писателя и послуживших материалом для споров политических деятелей, заимствовано оттуда. Немногочисленные посмертные сочинения, оставленные этим философом, слишком рано отнятым у социологической науки (Переписка и неизданные произведения, 1860), интересны лишь для тех, кто хочет целиком ознакомиться со складом ума, характера, а также страстями, незаметными в дидактических писаниях этого выдающегося человека.

Когда Токвиль умирал, Виктор Дюрюи был всего-навсего скромным преподавателем истории в одном из парижских лицеев и не помышлял о том, что через какие-нибудь два года разумный каприз Наполеона III сделает его министром. Но он написал уже много книг; последние, предназначенные для школьников, как и подобает книгам хорошего учителя, пользовались большим успехом, так как были написаны живо, легко и ярко. Переход Дюрюи к политической деятельности излечил его от единственного, быть может, присущего ему порока, а именно от излишней скромности; он понял, что годится на что-нибудь получше, чем составление хороших учебников. Он переделал эти книги, составленные на основании чужих работ, в настоящие исторические исследования, терпеливо написанные по источникам, так как он, в сущности, был подлинным и едва ли не великим историком[234].

Так родились его обширная История греков и обширная История римлян. Употребленные им приемы повредили этим книгам в глазах широкой публики. Читатели вообразили, что новые сочинения Дюрюи представляют просто видоизмененное переиздание его прежних учебников. Но профессиональные историки не впали в подобную ошибку и сумели разглядеть в них совершенно новые, серьезные и полноценные произведения, стоящие на уровне последних научных открытий и наряду с новыми качествами отличающиеся всеми прежними достоинствами, т. е. написанные так же живо и блестяще, как юношеские учебные руководства преподавателя в лицее Генриха IV[235].

Виктор Дюрюи после долгой жизни, посвященной ученому труду и организации новых педагогических учреждений, которые новый республиканский режим принял из его рук и счел возможным одобрить, скончался в декабре 1894 года, окруженный всеобщим уважением.

Фюстель де Куланж также начал с истории античности. Его Гражданская община древнего мира (1864) была настоящим откровением. История моральная и философская, но подкрепленная мелочной и почти героической добросовестностью в подборе фактов, бесконечное усердие при изучении текстов, но вместе с тем редкая сила синтеза и искусное расположение материала, — позволили Фюстелю дать в одном томе новое, точное и весьма правдоподобное объяснение самой сущности политической и религиозной жизни Греции и Рима и, так сказать, национального духа обоих великих народов[236].

В другом сочинении, более значительного объема, оставшемся незаконченным (История политических учреждений древней Франции), Фюстель с тем же литературным талантом, с еще более обширной эрудицией, с несколько, пожалуй, преувеличенной систематичностью бросил яркий свет на одну из самых темных областей всемирной истории и поставил перед своими преемниками грандиозную задачу, показав им, сколько еще остается сделать на этом поле, лишь наполовину обработанном им самим.

Подобно двум предшествующим историкам, Гастон Буасье тоже начал с изучения древности, но почти никогда не выходил из этих рамок. Его первая книга Цицерон и его друзья, обаятельно написанная, была наполовину литературной критикой, наполовину анекдотической историей. Она составила автору хорошую репутацию; нужно было поддержать ее, и Буасье ее укрепил. Оппозиция при Цезарях, Римская религия от Августа до Антонинов, Конец язычества на Западе — являются своего рода историей нравственных понятий в древнем Риме, дополняют и разъясняют труды Ренана, тем более, что сочинения Буасье настолько же далеки от современных интересов, насколько мысль Ренана естественно с ними связана. Буасье продолжал до восьмидесятилетнего возраста свои исследования в области античного духа и делал в этой области открытия, равно интересные как для историка, так и для моралиста. Время от времени он совершал экскурсии по местам, где обитали его любимые герои, и привозил оттуда выходившие серией Археологические прогулки, в которых научный интерес соединяется с очарованием красиво изложенных путевых впечатлений.

Ораторы и критики. Блестящие ораторы, правда, в не очень большом числе, также встречались в эпоху Второй империи. За правительство стоял хитрый и ловкий краснобай Руэр, изъяснявшийся языком часто неправильным, но порой пылким. Он был очень изобретателен по части убедительных доводов и метких возражений. Оппозиция, численно слабая, но богатая талантами, насчитывала в своих рядах мощного и едкого Жюля Фавра, очень крупного оратора, быть может слишком старательного, с красноречием несколько нарочитым, отзывавшим риторикой, но говорившего прекрасным и сильным языком, который напоминал ораторов Реставрации. Чуть-чуть ниже его стояли остроумный и иронический Пикар, мрачный и мелодраматичный Эжен Пельтан, не лишенный в качестве верного ученика Ламартина известного ораторского подъема, гибкий, ловкий и находчивый Жюль Симон, способный усвоить любой тон — от самой остроумной и язвительной насмешки до самого возвышенного красноречия. Не забудем также, что Тьер, сохраняя полнейшую независимость, предоставил к услугам этой оппозиции свой опыт и свой ораторский талант, выраставший с годами. Наконец, Эмиль Оливье, долго принадлежавший к оппозиции, потом присоединившийся к правительству, когда ему показалось, что он может создать «либеральную империю», и в той и в другой роли всех удивлял и чаровал своим легким, гармоническим красноречием, изливавшимся в плавных периодах, блестящих, образных, быть может излишне цветистых, но ласкавших и обольщавших одновременно слух и ум.

Эта эпоха была вместе с тем цветущей порой литературной критики. Сент-Вёв, который в 1850 году насчитывал уже двадцать лет литературной деятельности, находился, однако, между 1850 и 1869 годами в полном расцвете таланта, в полной силе влияния и в полном сиянии славы. Он начал, как все, стихами, большей частью плохими; потом попробовал Очинить роман Чувственность (1834). Роман стоил не многом больше, чем стихи, однако в нем уже сказывался ум, необычайно способный к психологическому анализу. Он кончил тем, что ушел целиком в историю литературы и в критику и сделался мастером в обеих областях. История Пор-Рояля[237], законченная только в 1860 году, но в значительной части изданная еще в царствование Луи-Филиппа, очень плохо скомпонована: в бесконечных отступлениях в сторону автор связывает весь XVII век с историей одного монастыря, придавая этому монастырю значение, какого он, быть может, не имел, или сообщая светскому XVII веку сектантский характер, что, может быть, не отвечает действительности. Но, указав раз навсегда на этот недостаток, приходится признать Пор-Рояль произведением, исполненным обширной учености, глубокой психологии, проницательной и справедливой критики, словом — почти великим произведением, одновременно историческим и философским. Кроме того, Сент-Бёв печатал

В различных журналах и обозрениях статьи, объединенные впоследствии в сборниках Литературные портреты и Современные портреты. Статьи эти, отличавшиеся серьёзным характером, были все же несколько испорчены романтизмом, влиянию которого, впрочем отнюдь не чрезмерному, подвергся Сент-Вёв; они до тонкости разрабатывали все детали и полны были тех оттенков, без которых истина неуловима и критика невозможна; но вместе с тем они были слишком тщательно обработаны, писались слишком медленно и, вероятно, переделывались много раз; они были продуктом изучения и искусства, причем автор был вечно недоволен собственными достижениями; они были перегружены деталями, затемнявшими основные мысли. В 1850 году, приглашенный вести еженедельный литературный фельетон в ежедневной газете, Сент-Бёв был вынужден писать быстрее, меньше оглядываться назад и прямее итти к цели. «Он будет писать хорошие статьи, — говорили люди, понимавшие толк в этом деле и знавшие Сент-Вёва, — ему нехватит времени их портить». Это была правда. Еженедельный литературный фельетон Сент-Вёва, писавшийся с необычайным трудолюбием в течение двадцати лет подряд, превратился в Понедельничные беседы — обширнейший сборник метких литературных заметок и правильных и умных литературных идей, и даже нечто большее: Сент-Бёв писал по вопросам политической истории, истории морали, социологии, истории литературы и современной критики. Не много найдется важных общих вопросов, которых он не коснулся хотя бы мимоходом; не много крупных литературных имен, не считая бесконечного множества малых и даже бесконечно малых, чьего творчества он не рассмотрел и не изучил бы наряду с подробным обсуждением литературных проблем. Начав с изучения сенсуалистов XVIII столетия, привлеченный и очарованный мощной и напряженной нравственной жизнью янсенистов, так что одно время его можно было даже принять за христианина, Сент-Бёв возвратился позднее к своеобразному позитивизму, мало отличавшемуся от его первоначальных умонастроений, и в глубине души всегда оставался если не скептиком в грубом смысле слова, то во всяком случае человеком, который воздерживается от окончательных суждений и усваивает чужие взгляды лишь настолько, насколько это нужно для их понимания. Его влияние на Тэна и вообще на всех историков н критиков, выступивших после него, как и следовало ожидать, было весьма значительно. Он их научил уважению и страстной любви к истине, а также важности моральных изучений в деле литературной критики, которой они дают основу и душу.

Вокруг Сент-Вёва группа блестящих критиков, не разделяя его славы, привлекала, однако, внимание французской и даже европейской читающей публики.

Жюль Жанен, уже очень известный между 1830 и 1840 годами, вступил в 1836 году в редакцию Журиаль де Деба, где оставался вплоть до 1874 года в качестве литературного и главным образом театрального критика. Одаренный легким и капризным умом и большим остроумием, владея стилем гибким, колоритным, многокрасочным и пестрым, часто очень безвкусным, порой очаровательным и всегда занимательным, он не переставал беседовать с двумя поколениями читателей о старой литературе, о современной литературе, о театре и о фантазиях самого г-на Жанена; его очень любили вплоть до того дня, наступившего довольно поздно, когда он потерял свою легкую и непринужденную грацию и сохранил только основу, которая была у него слаба. Это был человек выдающийся и блестящий, но опасный образец для подражания. Тем временем Монтегю в Ревю де дё Монд, как раз наоборот, выказывал солидные познания, большую силу ума, истинную оригинальность самостоятельной мысли и вообще был достойным преемником Гюстава Планша. Основательно знакомый с иностранной литературой, особенно английской, обладавший широким умственным кругозором и хорошим вкусом, основанным на солидных принципах, — он был самым подходящим человеком, чтобы говорить о литературе с людьми, уже знавшими в ней толк.

Вейс, окончивший Нормальную школу в 1848 году, одно время факультетский профессор, потом политический и литературный журналист, был человек в умственном отношении весьма любопытный. Довольно образованный, хотя, по видимому, с большими пробелами, одаренный ярким воображением, стилист нервный, быстрый, живой и сильный, подчас воистину поражавший читателя внезапными взрывами красноречия, которое никогда не казалось фальшивым или неуместным, — он обладал вкусом странным, чтобы не сказать, самым ложным (поскольку в вещах такого рода никогда нельзя знать, что такое истина), какой только можно себе представить. Суждения Вейса были так эксцентричны, что их всегда принимали за парадоксы блестящего ума, который играет идеями и забавляется, слагая хвалы дождю, москиту или Калигуле. Этот большой писатель (потому что он действительно был большим писателем) создал довольно мало вследствие некоторой лености своего характера и врожденной причудливости ума. Как и следовало ожидать, он сделал блестящую карьеру столь же благодаря своим недостаткам, сколь и благодаря выдающимся достоинствам, так как некоторые читатели восхищались именно этими недостатками, а другие любили читать писания человека, о котором никогда нельзя было заранее знать, что он будет утверждать, опровергать или защищать, и от которого — а в этом есть известное очарование — постоянно можно было ждать чего-нибудь непредвиденного.

Поль де Сен-Виктор, подобно Жюлю Жанену, но в гораздо большей степени, воплощал в своем лице романтическую критику в эпоху ее упадка — ту критику, историю которой нужно еще написать, которая началась Предисловием к Кромвелю и журналом Французская муза, которая — и этого не нужно забывать — около 1836 года имела своим поборником Сент-Вёва, а позднее ряд других писателей, весьма многочисленных, но сравнительно мало известных. Ее последним словом, причудливым и раздутым почти до какого-то извращения, явился Вильям Шекспир Виктора Гюго, изданный в 1869 году. Критика эта пренебрегала логическими доводами. Она старалась составить себе о каждом данном авторе или отдельной книге некое общее впечатление, потом воспроизводила это впечатление образами, картинами, красочными и пышными уподоблениями, размышлениями, лирическими отступлениями и сплошь да рядом просто красноречивыми восклицаниями. Поль де Сен-Виктор имел кисть живописца на конце пера. Он пользовался ею умело и порою блестяще.

Франциск Сарсэ в годы Второй империи положил начало той репутации, которую доблестно поддерживал до последнего времени. Это был театрал до мозга костей, по его собственному выражению; он любил театр страстно, понимал его очень хорошо и притом понимал в самой сути, — иначе говоря, любил и понимал не то, что театр может допустить, усвоить или позаимствовать от других искусств, но то, без чего он перестает быть театром, и что, следовательно, существенным образом отличает и отделяет его от других искусств. Итак, не вздумайте, например, сказать Сарсэ, что театр, дескать, есть воспроизведение человеческой жизни. Отнюдь нет, ибо роман и эпическая поэма также воспроизводят человеческую жизнь. Не говорите ему, что в основе театра лежит сочувствие человека человеку: это не основа театра, ибо такое же сочувствие лежит в основе волнения, которое мы испытываем, читая элегию или надгробную речь. Не говорите ему, что театр есть трагическое или комическое изображение особо сильных людских страстей, — отнюдь нет, поскольку роман, эпопея и лирическая поэзия также занимаются или могут заниматься этим. Театр имеет свою собственную основу, без которой он перестает быть театром, исчезает, превращается в совсем другую вещь. — Что же он такое? Театр есть действие, представляемое актерами на подмостках с намерением удерживать тысячу человек зрителей в четырех стенах театральной залы и в течение трех часов подряд, причем зрители не должны испытывать желания уйти поскорее домой. Вот чего не могут сделать ни роман, ни эпопея, ни элегия, ни лирика, ни дидактическая поэзия, и вот что такое театр. Отсюда следует, что театр может иметь тысячу общих качеств со всеми остальными искусствами, но его существенные качества вытекают из вышеприведенного определения.

С этим пробным камнем в руках и со своей манерой им пользоваться Сарсэ в течение более сорока лет дал оценку десяти тысячам театральных пьес, старых и новых, оценил их уверенно, твердо, поддерживаемый своей страстью к театру, затем своей добросовестностью, трудоспособностью и силой внимания, изумлявшими его современников. Как почти всегда бывает, он перегнул палку. Когда пьеса грешила по части интриги, когда ей не хватало ясности, интереса или занимательности, но при этом она обладала выдающимися достоинствами в других отношениях, Сарсэ не прощал ее недостатков за ее красоты и с излишней, быть может, поспешностью, предлагал переделать ее в роман, в эпопею или во что-нибудь другое. Он, однако, исполнял работу хорошего, добросовестного и осведомленного критика. Не оставляя своего обычного труда драматического рецензента, газетного журналиста и публичного лектора, Сарсэ нашел время написать несколько непринужденных и остроумных книг: Воспоминания детства, Как я стал публичным лектором и превосходную, картинную и патетическую Осаду Парижа. Это, несомненно, один из самых прямолинейных, самых лойяльных и самых благородных людей, каких только знали наше и предшествующее поколения.

Эта эпоха насчитывала также журналистов с достаточно большим талантом, чтобы они могли занять видное и почетное место в истории литературы. Мы уже назвали некоторых из них, — Вейса, Сарсэ и Эдмона Абу, — говоря о других литературных жанрах. Среди тех, которые были главным образом и почти единственно политическими журналистами, надо назвать Луи Вельо, страстного и резкого защитника религии и католической церкви и прежде всего безжалостного сатирика, нападающего на всех, кто не принадлежал к этой церкви и к этой религии. Замечательный стилист, он владел одновременно классическим слогом, классическим языком и простонародной грубостью и умел объединить все это в одной манере, свойственной только ему, — сильной, нервной, сочной, чередовавшей без трудностей и без диссонансов короткую и хлещущую фразу Вольтера с гармонической и многословной фразой Воссюэ.

Прево-Парадоль, воспитанник Нормальной школы, бывший одно время факультетским профессором подобно Вейсу, в середине Второй империи прославился как политический и литературный журналист и прославился быстрее и с большим шумом, чем кто-либо из представителей этого жанра[238]. Язык безукоризненной чистоты и неизменной элегантности, — быть может, даже слишком неизменной, — которая была ему свойственна, сыграл здесь некоторую роль; его остроумие и глубоко осмысленная ирония, которой он владел в совершенстве и которая иногда вынуждала читателей быть столь же остроумными, как он, чтобы понимать его надлежащим образом, и потому льстила их самолюбию, еще более способствовали его успеху. Книга, посвященная общей политике, прекрасно написанная, очень полная, резюмировавшая все учения либеральной партии 1868 года, была издана им под заглавием Новая Франция. Ее еще и теперь можно читать с пользой. Прежде чем окончательно предаться политике, он издал отдельной книгой курс, читанный им на факультете, под заглавием Французские моралисты.

В качестве фельетонистов и «хроникеров» некоторые писатели создали себе настоящую и вполне заслуженную славу. Еще до 1860 года в этой области блистали то на страницах Фигаро, воскрешенного Вильмесаном, то в Голуа, то в иллюстрированных журналах Альфонс Карр, Альберик Сегон, Эдмон Абу, Сарсэ, Огюст Вильмо. Жанр этот был создан во времена Луи-Филиппа г-жою Жирарден, женой Эмиля де Жирардена, основателя газет Пресс, Либерте, Франс и т. д. Эмиль де Жирарден, журналист большого таланта, ввел во Франции дешевую повременную прессу, г-жа де Жирарден основала хронику как особый литературный жанр: эта супружеская чета имела большое влияние на судьбы французской печати.

Период, сложную и обильную содержанием историю которого нам предстоит вкратце рассказать здесь, так богат опытами и произведениями, часто противоречивыми, что тщетно было бы пытаться выразить в одном определении его господствующие черты. Натиск реализма, который, находясь между истощившимся классицизмом и утомленным романтизмом, становится доктринерским и воинствующим и своими крайностями и узостью компрометирует содержащееся в нем плодотворное зерно истины; возрождение идеализма, уже не формального и не традиционного, но сентиментального и «архаизирующего», который за пределами круга классических мастеров и язычников Ренессанса уже стремится отыскивать свои примеры, если не свои образцы; между ними обоими с одной стороны попытки омолодить классическую педагогику и появление неоклассицизма, который вскоре смешивается с жанровой живописью — мало почтительной и образумившейся наследницей великих честолюбивых стремлений романтизма; с другой стороны — возрастающая важность и новые победы пейзажа, который все более и более проникает во все жанры, уничтожает строгие пределы, некогда его ограничивавшие, и даже порождает новую технику, — вот в общих чертах главные элементы, выявляемые при анализе европейского искусства за этот период.

Во всех странах именно среди художников наблюдаем мы наиболее деятельную жизнь, наиболее энергичную борьбу, наибольшее разнообразие взглядов, наибольшее освобождение личности. Архитектура еще только пробует при постройке вокзалов, рынков и больших общественных зданий применить железо, которое промышленность предоставляет к ее услугам, изменяя тем самым некоторые форму и традиционные навыки. Обширные галереи всемирных или национальных выставок, входящих во всеобщее обыкновение у разных народов, сами по себе оказывают заметное влияние на эту особую отрасль архитектуры, тогда как сравнения и обмен знаниями, облегчившиеся в результате этих периодических встреч, вносят новое начало в художественное творчество. Скульптура стремится избавиться от узкой и холодной дисциплины, которая со времен реформы, проведенной Давидом, тяжело ее подавляла, и снова вступает в соприкосновение с жизнью. Быстрый упадок прикладных искусств, отторгнутых от общей жизни искусства аристократической педагогикой академиков, привлекает внимание и пробуждает тревогу некоторых проницательных умов, которые, не зная, чем помочь злу, все же указывают на опасность и стараются ее предотвратить.

Проблема[244] научного преподавания. Как мы видели, первая Французская революция[245] повлекла за собой коренной переворот в области научного преподавания; этот переворот произведен был резко, по очень разумно, в надлежащем соответствии с успехами теоретического знания и с той ролью, какую продолжали играть в общественной жизни его практические применения.

Новые успехи наук в середине истекшего столетия снова потребовали коренной реформы. Но подобно тому как революция 1848 года оказалась политически мертворожденной, так и попытки реформы преподавания, по крайней мере во Франции, привели лишь к весьма плачевным результатам.

Высшая наука, оперирующая абстракциями, может сохранять жизнеспособность лишь при одном условии: необходимо, чтобы успехи, последовательно достигаемые ею, настолько быстро становились достоянием среднего образования, чтобы между обеими ступенями не возникало трудно проходимой пропасти; первая из этих ступеней должна давать достаточную подготовку, чтобы обеспечить беспрепятственный переход на вторую. Нужно, следовательно, постепенно вводить все больше и больше предметов в программу среднего образования, а для этого надо научиться излагать их всё в более сжатой форме и в возможно меньший промежуток времени, не снижая, однако, научности преподавания.

Задача еще более усложняется тем, что ввиду непрерывно умножающихся практических приложений науки было бы интересно с большей или меньшей полнотой излагать их в школе. Но так как эти приложения нередко основываются на весьма глубоких научных теориях, то приходится загромождать средний курс чисто практическими сведениями, которые не только не способствуют умственному развитию, но даже могут затруднить его, бесполезно обременяя память и ум ложными или же крайне несовершенными понятиями.

Во Франции в силу централизации преподавания и однообразия программ этот вечно насущный вопрос принял особо острую форму; в Германии и Англии широкая свобода приемов высшего преподавания, гибкость и разнообразие учено-учебных учреждений дали возможность без особого труда приспособиться к новым требованиям.

Кроме того, Франции в отличие от соперничающих с нею наций приходилось еще считаться с тяжеловесным наследием славных традиций начала века; проникнуться же их истинным духом и создать на их основе новые традиции французы не сумели.

Конфликт идейных течений закончился знаменитым учебным планом 10 апреля 1852 года, с которым связано имя министра Фортуля. Начиная с четвертого класса лицеев (гимназий) он ввел деление на классы словесности и классы точных наук, дававшие особые аттестаты зрелости. Эта система, довольно благосклонно встреченная мало осведомленной публикой, никогда не пользовалась симпатиями Университета; она продержалась лет пятнадцать, но испортила дело просвещения на гораздо более долгий срок. Усиливать умственный разлад между чисто литературным и чисто научным образованием, наметившийся с первых лет XIX века, было большой ошибкой: задача средней школы именно в том и заключается, чтобы давать законченное образование, вырабатывать цельную личность. Неправильно также было начинать преподавание точных наук в таком возрасте, когда ум учащихся обыкновенно еще недостаточно созрел для их восприятия; особенно же не следовало думать, будто важнее всего то, сколько времени тратится на обучение, а не то, как оно ведется.

В этом смысле программы были составлены как нельзя хуже; уровень теоретических сведений не только не повысился, но даже понизился, потому что объем проходимых предметов был сокращен, а учителям насильственно навязали методы преподавания устарелые и уже смешные в глазах учащихся; зато постарались умножить число практических сведений и таких предметов, преподавать которые легко, но мало полезно для развития ума.

Ответственность за эти программы больше всего падает, по видимому, на астронома Леверрье, которому его политическая роль (в противоположность Араго, которого он сменил в Обсерватории в 1854 году) создала, начиная с 1850 года, значительное влияние в правительственных совещаниях. Это влияние сказалось в том же духе и с не менее печальными последствиями при реформе преподавания в Политехнической школе, осуществленной по постановлению смешанной комиссии, назначенной 6 июля 1850 года.

Программа вступительного экзамена в эту школу устанавливается во Франции военным министром без участия его коллеги из ведомства народного просвещения; однако эта программа определяет наиболее высокий уровень среднего научного образования (по классу специальной математики) и таким образом оказывает влияние на уровень курса Нормальной школы и физико-математических факультетов. С другой стороны, Политехническая школа — рассадник ученых специалистов в общенациональном масштабе — по численности и средней подготовке своих учащихся, в отношении математических наук и физики, стояла в 1850 году значительно выше всех других учебных заведений. Выло бы поэтому в высшей степени важно, чтобы ложные взгляды Леверрье не одержали столь полной победы.

Нужно сказать правду, взгляды Леверрье встретили в совете школы горячую и упорную оппозицию, история которой не будет опубликована[246], но которая восторжествовала в 1863 году, несмотря на противодействие правительства, удалившего из школы ее лучших профессоров и экзаменаторов (Шаля, Луивиля, Каталана).

Тем не менее вред, причиненный реформой, оказался очень серьезен. Если вспомнить, что вообще Вторая империя мало заботилась об обеспечении научного преподавания необходимыми материальными средствами и предоставляла провинциальным университетам прозябать, занимаясь подготовкой незначительного числа лицензиатов без видов на будущее, то отнюдь не удивительно, что за этот период Франция потеряла в научной области свое недавнее первенство, и до того оспаривавшееся у нее весьма энергично.

Математические науки. Впрочем, как мы увидим сейчас, этот относительный упадок Франции нисколько не коснулся области химии или естественных наук. Скорее французы восстановили в этой сфере утраченную было репутацию. Франция окончательно потеряла господство над умственным движением главным образом в физике и в несколько меньшей степени — в математике. Если судить только но числу ученых знаменитостей, то эта перемена положения покажется мало заметной. Академия наук все еще блещет славными именами, и, например, математики, вступившие в нее с 1847 по 1870 год[247], прославились трудами, нисколько не уступающими трудам их старших собратий. Но продуктивность математических изучений, необычайно повысилась во всех странах; число деятелей и ученых работ в этой области непрерывно возрастает, и благодаря специальным журналам только что добытые результаты немедленно становятся достоянием гласности. Поэтому всякий математик вынужден быть в курсе всего, что делается в его области[248], но как раз это и служит ему на пользу: он имеет возможность положить теперь и свой камень в здание, начатое другим. При таких условиях уже не может существовать ни резко разграниченных школ, ни единого умственного центра; одиноко выдвигаются сильные индивидуальности, и естественное сродство умов проявляется независимо от национальности.

При такой разбросанности математических работ задача историка становится до чрезвычайности затруднительной; невозможно учесть точные размеры заслуг каждого лица, невозможно входить в бесчисленное множество деталей. В нижеследующих строках мы попытаемся лишь вкратце отметить некоторые решительные успехи и указать некоторые новые пути, открывшиеся исследователям.

Геометрия. В 1864 году Мишель Шаль приступил к обнародованию ряда бесчисленных применений своего метода характеристик, «могущего выдержать сравнение с любым открытием нашего века»[249], и своего принципа взаимности или двойственности, получившего затем развитие в трудах многих геометров.

В 1854 и 1860 годах Христиан фон Штаудт издал важные дополнения к своей Геометрии положения, которую он хотел сделать независимой от всякой меры величины. Он сводит значение числа в геометрии к чистому определению точки и, исходя из этого строя понятий, дает полное изображение мнимых в проективной геометрии.

В 1864 году Графическая статика Карла Кульмана, профессора цюрихской политехнической школы, кладет начало приложению современной геометрии к изысканиям, некогда составлявшим сферу аналитических вычислений, и по важности задач, ею затрагиваемых, представляет собой такой же шаг вперед, какой сделал Монж, создавший начертательную геометрию[250]. Эта последняя отрасль, развивавшаяся во Франции с момента своего возникновения и преимущественно направившаяся (именно благодаря Ла Гурнери, 1814–1883) на изучение поверхностей и их кривизны, в свою очередь обновилась за пределами Франции с введением методов проективной геометрии.

Итальянец Луиджи Кремона (родился в Павии в 1830 году, профессор в Болонье, затем в Милане, наконец в Риме с 1873 года) создает теорию афинности алгебраических кривых в своем Introduzione ad una teoria geometrica delle curve plane (1863), начала которой он затем распространил на три измерения (Preliminarii di una teoria geometrica delle superficie).

Георг-Фридрих-Бернгард Риман (1826–1866), сменивший в 1869 году Лежёна-Дирикле в Гёттингене, в одном из своих первых мемуаров, составленном в 1854 году по просьбе Гаусса, но оставшемся неизданным до 1867 года {О гипотезах, служащих основанием геометрии), значительно расширил область попыток неэвклидовой геометрии. Его идеи, отчасти популяризовавшиеся Гельмгольцем с 1868 года, нашли себе подтверждение в классическом мемуаре Бельтрами Очерк истолкования неэвклидовой геометрии (Saggio di interpreta-zione della geometria non-euclidea). Понятие положительной, нулевой или отрицательной кривизны пространства в п измерений и вывод о возможности (теоретической) геометрии (сферической или римановской) трех измерений, в которой все прямые плоскости взаимно пересекаются и где расстояние между двумя точками подчинено определенному максимуму, не могло не вызвать живейшего изумления. Но Феликсу Клейну предстояло в скором времени произвести еще более парадоксальные исследования.

В области аналитической геометрии мы на первом плане видим Гессе[251], который, став профессором в Гейдельберге (1865), опубликовал здесь в 1861 году свои Чтения (Vorlesungen), где он трактует о геометрии трех измерений и в частности о поверхностях второго порядка; около того же времени он развил свою систему соответствия между каждой точкой плоскости и парой точек на прямой. Затем Плюкер, вернувшись к чистой математике, построил Новую геометрию пространства, основанную на рассмотрении прямой линии пак элемента пространства (заглавие его посмертного труда, изданного в 1868 году), или, другими словами, на понятиях, введенных им, построил комплексы и конгруенты прямой.

Клебш (1833–1872), уроженец Кенигсберга, профессор политехникума в Цюрихе с 1858, в Гиссене с 1863, в Геттингене с 1868 года и автор Чтений по геометрии (Vorlesungen Geometrie), сделавшихся классическими, особенно прославился употреблением абелевских функций в общей теории кривых и поверхностей, а также исследованиями об изображении одной поверхности на другой. Он же ввел новое фундаментальное начало, именно расследование рода в классификации алгебраических кривых.

Алгебра и анализ. Первым трудом, на котором сказалось влияние идей Грассмана, была книга О комплексных числах Германа Ганкеля (1839–1873), вышедшая в 1867 году, но, несмотря на свои достоинства, встретившая менее радушный прием, чем замечательная посмертная работа (1874) того же автора по истории математики в древности и в средние века.

В 1864 году американский математик Бенджамин Пирс (1809–1880) приступил к изложению своих взглядов на линейную ассоциативную алгебру (обнимающую до 162 различных алгебраических систем). В 1858 году Кэйли обобщил понятие матриц, предложенное Гамильтоном и впоследствии более широко развитое Сильвестером и др.

Артур Кэйли, родившийся в Ричмонде в 1821 году, и Джемс-Джозеф Сильвестер, родившийся в Лондоне в 1814 году (и долгое время бывший профессором в Балтиморе), являются знаменитейшими английскими математиками XIX века, оставившими след во всех разветвлениях этой науки. Достаточно вспомнить их блестящие открытия (1849–1851) относительно прямых линий поверхностей третьего порядка, а равно и сделанное Кэйли приложение плюкеровских уравнений к исследованию в алгебраических кривых сложных сингулярностей (каждая из которых, как он показал, равна известному числу четырех простых сингулярностей). Но Кэйли и Сильвестер — прежде всего алгебраисты, и главная их заслуга заключается в том, что они обосновали новую отрасль науки, теорию инвариантов[252]. Кэйли следует считать настоящим творцом ее; он создал ее своими первыми мемуарами, печатавшимися в Кембриджском, математическом журнале (Cambridge Mathematical Journal) с 1845 года. Однако этот вопрос существовал уже в зародыше в работах Лагранжа и Гаусса, равно как и в новейших исследованиях Джорджа Буля (1815–1864), одного из своеобразнейших авторов, в частности известного своими исследованиями по символике обозначений и именно приложением ее к логике. Сильвестеру зато принадлежит, пожалуй, честь дальнейшей систематизации новой теории, и именно ему математика обязана большинством технических терминов, включая и самое слово инвариант.

В теории уравнений отметим трансцендентное решение уравнения пятой степени с помощью эллиптических функций, предложенное Эрмитом в 1858 году.

Исследования относительно сходимости рядов приобрели особенную важность с того времени, когда Копти и Абель показали недостаточную вообще строгость в вычислениях и доказательствах при употреблении рядов в XVIII веке. Жозеф Бертран открыл логарифмические признаки сходимости, которые долго считались постоянно решающими, но, в некоторых случаях не оправдываясь относительно рядов, в действительности сходящихся, должны бы считаться специальными. Первый общий признак, основанный на отношении двух рядом стоящих членов, был установлен Куммером (1810–1893) в выражении, вторая часть которого была впоследствии признана излишней.

Дирикле наука обязана первым строгим доказательством относительно изображения непрерывной функции тригонометрическим рядом Фурье; он полагал, однако, возможным представить в таком виде любую непрерывную функцию. Невозможность этого показал Риман в капитальном мемуаре, посвященном прямому исследованию функций, изображаемых тригонометрическим рядом. В том же мемуаре Риман указал необходимые и достаточные условия того, чтобы функция допускала интегрирование, и выяснил, что непрерывная функция может не всегда иметь производную.

Интегрирование линейных дифференциальных уравнений вступило на новый путь благодаря трудам, опубликованным в 1865 и 1868 годах Лазарем Фуксом (род. в 1825 г.).

Теория эллиптических функций подверглась важным усовершенствованиям, среди которых надлежит отметить пользование модулярными функциями, введенное Эрмитом в 1858 году. Рассмотрение абелевских функций и в частности их соединения с б-функциями, обобщенными Якоби, были развиты Розенгайном (1816–1887), Борхартом (1817–1880) и Риманом. Этот последний пытался также обосновать на новом принципе (который он окрестил именем Дирикле) общую теорию функций комплексной переменной, а для рассмотрения различных форм прерывности изобрел знаменитые так называемые римановские поверхности, образуемые различными, хотя и совпадающими плоскостями.

По теории чисел отметим лишь труды Стефена Смита[253] (1826–1883), Куммера, который ввел понятие идеальных чисел, и Дедекиида (род. в 1831 г.), которому удалось их устранить.

Механика и астрономия. Так как в механике построение рациональной науки было уже закончено, то деятельность ученых направилась на прикладную часть. Ламе (1795–1870) дал в 1852 году Математическую теорию упругости, в которой проявил столько же аналитического искусства, как и в своих предшествующих работах по теплоте. Барре де Сен-Венан посвятил свою жизнь установлению согласия между теорией, и практикой и открыл истинные законы сгибания и скручивания.

Изучение Луны получило особенно глубокую разработку. В 1853 году Джон-Кауч Адаме установил, что ускорение среднего движения этого светила, согласно объяснению, данному Лапласом, составляет лишь половину наблюдаемого ускорения. Делонэ приписал эту разницу приливному трению и пытался переработать вычисление лунных уравнений.

Невозможность иного строения колец Сатурна, как в виде частиц, не связанных между собой, была установлена Пирсом и Максуэллом.

Что касается наблюдательной астрономии, то период с 1847 по 1870 год особенно замечателен открытиями множества мелких планет между Марсом и Юпитером, в дополнение к четырем, открытым с 1801 по 1807 год. Пятая планета была замечена Энке 8 декабря 1845 года; 1847 год дал еще три планеты; в 1870 году их было известно уже 112. В среднем открывалось четыре-пять планет в год.

Физико-химические науки. В IV томе мы видели, какими быстрыми успехами отличалась физика в первой половине XIX века. Эти успехи завершились решительным синтезом; старинное, но смутное убеждение философов-механистов, что все явления природы суть не что иное как движения, теперь могло облечься в математическую форму {сохранение силы, как выражался Гельмгольц, придававший этому слову тот же смысл, что и Декарт; сохранение энергии, как говорят теперь), и этот вывод не зависит ни от каких гипотез относительно фигур или свойств элементов материи. Сразу исчезли все особые жидкости, изобретавшиеся для того, чтобы легче было объяснить тепловые, электрические или магнитные явления; в то же время оказалось возможным превращать эти явления одни в другие или же вызывать их механическим путем при условии строгой эквивалентности.

Этот синтез — великое завоевание XIX века; но уже с момента возникновения этой идеи все усилия, по видимому, были направляемы в эту сторону. Вследствие этого произошло как бы замедление в частных исследованиях. Нужно было, впрочем, укрепить завоеванную территорию, либо скомбинировав новые опыты для освещения новых теорий, либо произведя более точные измерения для придания им большей строгости. Приложения все множатся, но великие открытия становятся все более редкими; из них можно указать только на спектральный анализ.

Наконец, сведя свои проблемы к проблемам механики, физика все больше стремится принять математический характер; но для этого ей приходится создавать новые гипотезы относительно строения материи и природы сил, воздействующих на ее элементы.

Таковы главные черты истории физики в этот период; химия, напротив, все с большим блеском следует по пути, ей начертанному, и ее открытия могут соперничать по важности с теми, которые были сделаны предыдущим поколением. Но теоретические положения, господствующие над этими открытиями, принимают все более точный характер, и для этой науки в свою очередь наступает час положительного синтеза.

Принцип сохранения энергии: Гельмгольц, Клаузиус. Рациональная механика уже давно установила, что в идеальных материальных системах, рассматриваемых ею, работа сил (внешних или внутренних) равна изменению половины живой силы; практически считалось, что никакое внешнее механическое воздействие не может совершаться без невознаградимой потери работы, которую приписывали так называемым пассивным сопротивлениям (внутренним силам) и считали соответствующей более или менее ощутительным, но во всяком случае окончательным деформациям.

Открытие механического эквивалента теплоты показало, что работа, которую, таким образом, считали потерянной, в значительной части соответствует, напротив, приращению половины живой силы (энергии), приложенной к материальным частицам, слишком малым, чтобы их движение могло быть измерено непосредственным образом, между тем как это приращение делается заметным для наших чувств в другой форме, именно в форме теплоты. Соответствующая энергия, следовательно, совсем не теряется, ибо теплота в свою очередь может быть превращена в механическую работу.

Более того, деформация под действием внутренних сил не могла уже рассматриваться как потеря энергии. Когда, например, поднимают весомое покоящееся тело на известную высоту, то при этом расходуется работа, а живая сила тела не изменяется. Но оно способно совершить при падении с высоты, на которую было поднято, работу, равную той, которая была затрачена на его поднятие.

Рассмотрим с этой точки зрения систему таких природных тел, чтобы можно было пренебречь действием внешних сил. Можно установить теорему рациональной механики, сказав, что энергия этой системы постоянна, если ее разложить на две: действующую (actuelle) энергию (половина живой силы, соответствующая столько же местным движениям частей или всей системы, сколько и движениям звуковым, тепловым, световым, электрическим, магнитным и т. д.) и энергию положения — потенциальную (virtuelle), соответствующую положению каждого из элементов тела.

Если притом внутренние или внешние силы (а именно они рассматриваются физикой в данном случае) таковы, что потенциальная энергия зависит исключительно от положения элементов, то можно в конце концов исключить из рассмотрения эти силы и сказать, что энергия системы естественных тел может изменяться только путем заимствования или уступки соседним системам.

Таков точный смысл, который следует придавать знаменитому принципу сохранения энергии. Однако нужно отметить явную тенденцию придавать ему еще более важный смысл, — тенденцию, особенно проявившуюся в этот период в книге Секки Единство физических сил (Unita delle forze fisiche, 1869), но не приведшую к решительным выводам и ныне встречающую, невидимому, все меньше и меньше сторонников.

Утверждение общего принципа, из которого исключено понятие силы, вело к упразднению этого понятия или, по крайней мере, к отнесению его в число производных. Сила как явление есть следствие, а не причина движения. В таком случае становится необходимым найти механическое объяснение всем естественным силам, действующим на расстоянии, и прежде всего всемирному тяготению; для этого нужно представить себе среды, одаренные свойствами, удобными для определения законов превращения движения; виртуальная энергия не должна уже в таком случае принципиально различаться от энергии актуальной; в действительности она будет реально передаваться среде, потому что признаваться будут только силы в момент соприкосновения, дающие начало работам, взаимно уничтожающимся.

Таковы были математические рамки, навязывающиеся физикам законами механики, когда в 1849 году Гельмгольц (1811–1894) приступил к обобщению в одну доктрину и к пропаганде идей, выработанных в предыдущем столетии. Этот знаменитый ученый, родившийся в Потсдаме, сперва был военным врачом, до 1848 года; затем преподавал физиологию в Кенигсберге, Вене и Гейдельберге, после чего занял кафедру физики в Берлинском университете(1871). Сильный математик, гениальный экспериментатор, столь же глубокий мыслитель и столь же остроумный популяризатор, как Галилей, он оставил след в самых разнообразных областях знания. Особенно памятно в акустике его блестящее объяснение тембра наслоением и относительной напряженностью основного звука и его гармонических тонов, — объяснение, содержащееся в книге Учение о восприятии звука (Lehre von den Tonempfindungen, 1862).

Что касается собственно механической теории теплоты, то лишь основания ее были начертаны Джоулем и Майером. Самое здание было воздвигнуто другим немецким ученым, Клаузиусом (1822–1868), в исследованиях, печатавшихся с 1848 по 1862 год в Анналах Поггендорфа и объединенных в 1864 году в одно сочинение, остающееся классическим. Клаузиус нашел забытые или неопубликованные законы Сади Карно. К ним он присоединил новое учение — об энтропии, истинное значение которого еще не учтено полностью и согласно которому мировая система эволюционирует к более равномерному распределению теплоты и уменьшению местных движений. Наконец, он обосновал кинетическую теорию газов, которая считает их состоящими из частиц, охваченных очень быстрыми движениями и сталкивающихся одна с другой; он показал, что эта гипотеза может быть формулирована таким образом, что из нее математически следуют основные законы Мариотта я Гей-Люссака.

Электричество; подводный телеграф; Вильям Томсон, Максуэлл. В Англии после Ранкайна распространению новых идей и широкому их освещению способствовал Вильям Томсон (впоследствии лорд Кельвин), родившийся в 1824 году. Но в рассматриваемый период он особенно увлекался успехами электричества; еще не было тех его приложений, какие появились в наше время, но телеграфное дело уже быстро развивалось, и уже начинали подумывать о том, чтобы перебросить подводный кабель по дну Атлантического океана и установить сообщение между Старым и Новым Светом. Это предприятие, ныне кажущееся совсем не трудным, удалось впервые лишь в 1866 году, после нескольких лет бесплодных попыток. Выть может, это — чудеснейшее свидетельство XIX века о мощи технической науки и превосходстве человеческого ума над природой. Вильям Томсон изобрел остроумнейшие аппараты для отправки и приема телеграфных сигналов, а также множество точных и тонких инструментов, сделавших возможными измерения, необходимые для прогресса чистой и прикладной науки. Искусный математик, он значительно усовершенствовал приемы вычисления; вместе с тем теория обязана ему столь же смелыми, как и остроумными объяснениями многих электрических явлений.

Наряду с ним Максуэлл (1831–1879), придав идеям Фарадея более строгое и математическое выражение, строил электромагнитную теорию света. Показав преобладающую роль изолирующей среды в электрических явлениях, он считал световые явления тожественными с явлениями индукции, быстро сменяющимися и распространяющимися по тому же механическому закону в различных средах. Эта теория, в отличие от всех других, господствовавших до того времени, получила впоследствии блестящее экспериментальное подтверждение.

Спектральный анализ: Кирхгоф и Бунзен. Скорость света: Физо и Фуко. Спектральный анализ был создан в Гейдельберге совместными трудами физика Кирхгофа (1824–1887) и химика Вунзена (родился в Гёттингене в 1811 году), знаменитого также другими работами, а именно изобретением гальванического элемента, носящего его имя. Кирхгоф в ряде исследований, одновременно и математических и экспериментальных, продолжавшихся с 1857 по 1860 год, первый сделал выводы из предвиденного еще Брьюстером и Онгстремом факта совпадения темных линий солнечного спектра (так называемых фраунгоферовых)1 с светлыми линиями металлических паров, доведенных до состояния свечения. По его теории, темные линии происходят от поглощения парами, находящимися в солнечной атмосфере, некоторых лучей, испускаемых раскаленной жидкой массой светила. Если пары какого-нибудь вещества сами становятся источником света (например, если ввести в пламя самое ничтожное количество этого вещества), то они дают характерную яркую линию, в точности совпадающую с темной линией, которую дают те же пары в охлажденном состоянии. Значит, можно утверждать о присутствии, например в солнечной атмосфере, паров всех тел, спектры которых, изученные на земле, представили яркие линии, тожественные с теми или иными фраунгоферовыми линиями.

Но спектральный анализ оказывает услуги не только в деле распознавания на солнце или звездах веществ, встречающихся у нас на земле, что доказывает единство состава вселенной. Он является также в руках химика новым и драгоценным приемом исследования, так как дает возможность различить, например, в минерале присутствие металлов по характерным линиям, когда они содержатся в нем в слишком ничтожном количестве, чтобы их можно было обнаружить посредством самых чувствительных химических реакций. Наконец спектральный анализ позволяет выделить металлы, дающие светлые линии, которые нельзя приписать ни одному из известных веществ. Этим пролагается путь к открытию новых простых тел. Эту сторону метода Кирхгофа и осветил Бунзен, немедленно применив его для открытия цезия и рубидия (1862).

С тех пор изучение спектров приобрело капитальную важность; появилось множество трудов по этому и смежным вопросам. Надо еще упомянуть о ценных работах Стокса и Эд. Беккереля по флуоресценции и фосфоресценции.

Мы только что упомянули первое французское имя в нашем обзоре успехов науки за этот период; школа французских физиков бесспорно отстала в середине XIX века от иностранцев. В то время как один за другим исчезали знаменитые ученые, составившие славу Франции, но за старостью уже неспособные поддержать эту славу, смерть скосила во цвете лет, прежде, чем они успели дать все, что могли, лучших людей следующего поколения: Вертгейма, а также Сенармона и Верде — этих двух несравненных профессоров.

Впрочем, оптика с усердием и успехом продолжала разрабатываться на родине Френеля. В частности, блестящие опыты привели к непосредственному измерению на земле скорости света. С этим измерением связаны два имени: Физо (1829–1896) и Фуко (181$—1868). Совместно участвуя во многих трудах, они построили для измерения скорости света два различных аппарата: аппарат Физо, первый по времени, считается несколько менее точным; аппарат Фуко (1863) позволяет оперировать в комнате над лучом в несколько метров.

Профессор медицинского факультета Физо начал с исследований по дагерротипии. Последовавшие затем исследования его по интерференции и поляризации представляют огромную важность. Именно он воспользовался первым из этих явлений для в высшей степени точных микрометрических измерений. В одном из своих мемуаров, мало обратившем на себя внимание, но, видимо, содержавшем в себе зерно плодотворного метода, Физо доказал опытным путем, что перемещение центра звуковых колебаний относительно слушателя влияет на высоту звука и что равным образом движение светящегося тела, если оно достаточно быстро, изменяет длину световой волны. Этот факт должен приниматься в расчет при анализе света, излучаемого небесными телами, и может содействовать изучению их движения.

Фуко был студентом-медиком, когда также пристрастился к дагерротипии, и потому сошелся с Физо. Долгое время состоя простым препаратором при факультете, он уже пользовался известностью, когда получил приглашение на должность физика при Обсерватории. Его аппарат для измерения скорости света дал ему возможность производить сравнительные измерения в воздухе и в воде. Показав, что свет быстрее распространяется в воздухе, он окончательно решил — в пользу теории колебаний — непрестанно возобновлявшийся спор между защитниками этой теории и представителями теории истечения.

Не меньшую славу он заслужил прямым доказательством вращения земли посредством опыта, сперва произведенного в погребе, затем повторенного в Пантеоне при помощи маятника, касавшегося поверхности пола своим острием; плоскость качаний этого маятника перемещалась под влиянием суточного вращения нашей планеты (1851). Его парадоксальный оюироскоп, позволяющий определить меридиан места без всяких астрономических наблюдений, также доказывает, что он гениально умел выводить из законов механики самые неожиданные следствия. Что касается таланта, проявленного в сооружении приборов, чему он дал столько доказательств, то ему предстояло еще применить его к изготовлению телескопических зеркал неподражаемо совершенного качества.

Ученый-самоучка, гениальный постановщик опытов, Фуко не мог, однако, сделаться главой школы.

Химия: Ж.-Б. Дюма, А. Сент-Клер Девиль, Вюрц, Вертело, Пастер. Если Франция потеряла первенство в области физики и математики, то она победоносно работала в области химии. В этой науке она еще никогда пе насчитывала плеяды столь славных ученых: Анри Сент-Клер Девиль (1818–1881) и Пастер (1822–1895) в Нормальной школе; Вюрц (1817–1884) в Медицинской школе; Вертело (род. в 1827 г.) в Коллеж де Франс. Но особенно отличает этот период то обстоятельство, что каждый из этих ученых был главой школы и вдохновлял своих учеников своей особой идеей. Роль гипотез, которые, не получив окончательного подтверждения, могут служить для исследователей полезной руководящей нитью, еще достаточно широка, чтобы различные системы могли бороться за преобладание.

Жан-Батист Дюма (1800–1884), мощное учение которого породило все эти различные школы, остался в стороне и сохранил за собой кафедру в Сорбонне; но политика отнимала у него большую часть времени, и хотя его деятельность благодаря влиянию в правительственных советах оказалась плодотворной для прогресса науки, он перестал быть вождем умственного движения.

Сент-Клер Девиль главным образом занимался минеральной химией; он изобрел способы изготовления в больших количествах простых тел, которые до него получались лишь в виде нечистых зерен; таким образом он добыл слитки алюминия и магния, кристаллы бора и кремния. Следовательно, именно ему обязано своим существованием промышленное производство алюминия. Он же изобрел новые методы анализа, воспроизвел искусственным способом множество кристаллических пород, измерил плотность паров при температурах, которые считались недостижимыми. Но главным образом оп посвятил сбою преподавательскую деятельность разрушению теории сродства, освященной авторитетом Берпелиуса и основанной на предположении, что какая-то таинстьенная сила проявляется при соприкосновении тел и тогда развивает вдруг всю сбою энергию. Он первый перенес в область химии новый принцип, недавно восторжествовавший в физике, и показал, каким образом надлежит применять его для установления непрерывности между двумя порядками явлений: он выяснил роль теплоты в химических реакциях, доказал существование подлинных химических равновесий, определяемых физическими условиями температуры и давления, наконец — открыл явление диссоциации и формулировал ее законы, подобные тем, какие управляют изменениями физического состояния тел.

Вюрц, со СЕоей стороны, был бесспорным главой органической химии. В 1849 году он сделал открытие сложных аммиачных соединений, явившееся блестящим подтверждением учения о типах. В 1856 году, через два года после того как Вертело установил трехалкогольную функцию глицерина, Вюрц открыл гликол, функция которого двухалкогольна. Это открытие послужило отправной точкой целого ряда работ, классификаций и новых открытий как во Франции, так и за ее пределами. Упомянем мимоходом о многочисленных исследованиях Кагура (1813–1891) над ароматическим рядом; об органо-металлических соединениях профессора Гофмана (1818–1892)[254], творца промышленного производства красок, добываемых из каменноугольной смолы; назовем также Вильямсона, открывшего смешанные эфиры; его соотечественника Франкленда, работавшего над определением состава алкоголей и их производных, и т. д.

Вюрц ревностно отдался пропаганде так называемой атомной теории с идеей различных валентностей простых тел и системы знаков, позволяющей наглядно изображать нередко очень сложный состав органических тел. Он всю свою жизнь ратовал за устранение из школьного курса эквивалентных обозначений, в сущности чисто условных, но сохранявшихся в силу рутины до весьма недавнего времени. Атомная система обозначает символом каждого элемента массу этого тела, которая занимала бы в газообразном состоянии такой же объем, как и известная масса (2 грамма) водорода, причем это последнее тело принимается за образец; следовательно, в принципе эта система показывает состав в объемах тел. Сопротивление, встреченное ею, обусловливалось более или менее рискованными гипотезами, связанными с идеями Дальтона, от которых она лишь постепенно отходила и которые послужили причиной частых споров между Вюрцем и Сент-Клер Девшем. Если эти гипотезы представляют в настоящее время лишь исторический интерес, то все же следует признать, что они оказали огромную услугу научному прогрессу.

Вертело, долгое время остававшийся простым лаборантом Валара в Коллеж де Франс, занял в 1859 году кафедру органической химии в Высшей фармацевтической школе. В 1864 году для него учредили кафедру в Коллеж де Франс. Он уже закончил к этому времени свои бессмертные труды по синтезу органических соединений, навсегда изгнавшие из науки понятие жизненной силы, которая, будто бы, необходима и играет решающую роль в образовании этих соединений.

Синтез алкоголя и элементов жирных веществ относится к 1854 году. Через несколько лет был достигнут — при использовании вольтовой дуги — синтез ацетилена (углеводород), который позволяет воспроизводить с помощью обыкновенных химических реакций все органические соединения.

С 1865 года Вертело читал курс в Коллеж де Франс и издавал свои первые Лекции по термохимии. Таким образом он закладывал основы, на которых химическая наука должна была перестроиться в соответствии с обновлением физики. Если выделение или поглощение теплоты при химических реакциях и побуждало к измерениям, произведенным Лавуазье и Лапласом, если идея превращения энергии все более победоносно вторгалась в пауку, то задача, принятая на себя Вертело, была тем труднее, ибо требовалось не больше не меньше как определить законы, которые позволили бы наверняка предсказывать всевозможные реакции; но формулы этих законов, а равно и численные определения, необходимые для их приложения, могли быть получены лишь из длинного ряда точных опытов, ибо теоретическая концепция, приводившая к этим исследованиям, не давала решительно никаких указаний относительно результатов, даже в самой общей форме.

Но дело своей жизни славному ученому предстояло завершить в последующие десятилетия, о которых мы здесь говорить, не будем. С Пастором нам также надо будет на время расстаться, пе обрисовав до конца его блестящего поприща.

Поприще это началось замечательной работой по вопросу, входящему в область физики и возбудившему внимание Митчерлиха: почему соль виннокаменной кислоты не оказывает никакого влияния на поляризованный свет? Пастер показал, что эта соль в действительности состоит из двух солей, которые могут быть отделены, так как обладают взаимнопротивоположной диссиметрией и потому оказывают противоположное действие на плоскость поляризации света. Вынужденный этой работой изучить видоизменения диссиметрии при брожении виннокаменной кислоты, он занялся исследованием брожения вообще.

В то время пользовалась общим признанием теория Либиха, предложенная в 1839 году. Брожение есть медленная реакция между кислородом воздуха и органическим веществом. Вещество это, находящееся в состоянии разрушения (фермент), сообщает соприкасающимся с ним и подверженным брожению соединениям процесс разложения, которым охвачено оно само. В общем, речь идет о чисто химическом явлении, аналогичном реакции между неорганическими телами.

Оперируя над средой, совершенно освобожденной от всякого вещества, которое можно было бы считать ферментом в либиховском смысле, введя туда лишь несколько миллиграммов дрожжей (т. е. растительных клеток) и вызвав таким образом правильное брожение, Пастер экспериментальным путем доставил торжество совершенно противоположному взгляду. Фермент есть живое существо (растительное или животное — микроб), которое способно размножаться в благоприятной среде. Брожение есть результат химического действия, которое это существо, чтобы иметь возможность жить, оказывает на окружающую среду, — действия, характер которого зависит от химических явлений; ареной этих явлений служит сам фермент, поскольку он — живое существо.

Вместе с тем Пастер провел знаменитый диспут, произведший много шуму и закончившийся для него блестящим триумфом.

Вера в самопроизвольное зарождение низших существ была освящена могущественными авторитетами, хотя и ве опиралась ни па один научно обоснованный факт. В 1858 году Пуше, видный ученый, директор Руанского музея, решил, что ему удалось посредством опытов, с виду безупречных, констатировать факты самопроизвольного зарождения. Со своим глубоко добросовестным отношением к экспериментальной точности Пастер показал, каким образом зародыши могли проникнуть в закрытые сосуды Пуше: он неопровержимо установил, какие предосторожности необходимы и достаточны для того, чтобы убить зародыши или воспрепятствовать им проникнуть в приборы; он показал, что во всех тех случаях, когда принимались эти предосторожности, самопроизвольное зарождение не наблюдалось ни разу; что, наконец, факты, на которые ссылались его противники, всегда должны объясняться либо предварительным нахождением микроскопических зародышей в употребляемой при экспериментах среде, либо проникновением зародышей, носящихся в атмосфере.

Естественные науки: учение об эволюции. Таковы были труды, славного ученого за первые пятьдесят лет жизни. Во второй половине своей научной деятельности, настойчиво занимаясь изучением роли, какую играют в природе микробы, на которые он обратил внимание ученого мира, Пастер, и конце концов, произвел полный переворот в медицинских теориях и практических приемах хирургии. Уже труды, совершенные им до 1870 года, представляли чрезвычайную важность для биологических наук. Они осветили ярким светом связь между биологическими и химическими явлениями, подобно тому как труды Вертело выяснили отношения между физическими и химическими явлениями. Так подготовлялся синтез наук о природе, который XIX век предоставил довершить XX веку, предварительно сильно двинув вперед это великое дело.

Но в рассматриваемый нами период первое место в мышлении натуралистов начинает занимать другой вопрос не меньшей философской важности.

В 1859 году появилась знаменитая книга Происхождение видов Чарльза Дарвина (1809–1882). Это был плод более чем двадцатилетних размышлений, начавшихся во время научного путешествия (1831–1836), совершенного им в молодости (экспедиция корабля «Вигль» на Огненную Землю). Не доверяя собственным выводам, он довольствовался медленной обработкой своих исследований по искусственному отбору (Изменения животных и растений в домашнем состоянии, 1858), когда присылка переработанной диссертации его соотечественником Уоллесом и советы, полученные в связи с этим от Лайелля и Гукера, побудили Дарвина к изложению собственных взглядов.

Собственно Дарвину принадлежит введение в выдвинутую еще Ламарком эволюционную доктрину той мысли, что при борьбе за жизнь случайные, но благоприятные для вида изменения сохраняются и развиваются путем наследственности и что таким образом совершается естественный подбор наилучше одаренных специфических форм. С первых дней своего появления трансформизм привлекал к себе внимание многих ученых, но до выступления Дарвина еще никто не сумел найти формулы, столь удобной для выражения целесообразности в природе, никто не умел в такой степени сделать свою систему столь понятной благодаря ясности изложения, столь неопровержимой благодаря тщательному подбору доказательств, приведенных в ее защиту. Учение об эволюции как-то сразу заинтересовало широкую публику; яростное противодействие, встреченное новой теорией со стороны англиканского духовенства, только способствовало увеличению ее популярности. Адепты учения об эволюции в пылу полемики сообщили ей всеобъемлющий характер, отнюдь пе соответствовавший первоначальной мысли Дарвина. В то время как этот последний — бесспорно один из наименее шумливых и наиболее скромных ученых нашего времени — терпеливо продолжал остроумные наблюдения, описанные в его последних трудах, Гёксли, Карл Фогт (ум. в 1894 г.) и Геккель изо всех сил старались ускорить победу нового евангелия. Во Франции лишь младшее поколение ученых стало примыкать к новой теории, но доводы, выдвинутые против трансформизма Флурансом и Катрфажем, были бессильны остановить движение умов. Дельные возражения появились только тогда, когда пыл полемики остыл и когда в торжествующей доктрине пожелали увидеть ключ к полному пониманию мира. Признано было, что теория, принадлежащая собственно самому Дарвину, должна оставаться на той строго научной почве, на которую он ее поставил. Теория эта, не указывая никакой причины для мелких случайных изменений, ведущих за собой естественный отбор, меньше удовлетворяла философа, чем даже теория Ламарка, объяснявшего эволюцию влиянием среды. В сущности, опа не освещает основную проблему о происхождении жизни; тем не менее теория Дарвина остается одним из замечательнейших фактов в умственной истории XIX века[255].

Во всяком случае новое течение все больше и больше побуждало натуралистов изучать низшие организмы, чем до сих пор несколько пренебрегали, хотя изучение это, по видимому, давало ключ к затронутым проблемам. Упомянем вкратце о начале систематических исследований морского дна, которые — после того как Форбс еще в 1859 году утверждал, будто на глубине более чем 300 саженей никакая жизнь невозможна, — доказали присутствие на глубине в 3000 метров фауны, приспособившейся к среде, столь отличной от всех нам известных и сохранившей типы, которые считались исчезнувшими в отдаленные геологические эпохи. Отметим также учреждение первой приморской лаборатории в Роскофе Лаказ-Дютьером (1869) для производства регулярных наблюдений над животными и растениями морских берегов.

Физиология: Клод Бернар. Так как описательная зоология н ботаника почти совершенно исчерпали в своих изысканиях поверхность земного шара, то открылось новое поле, требовавшее более могущественных средств, а также более кропотливой и терпеливой работы. То же самое последовало и в гистологии: когда были открыты наиболее очевидные факты, то для более глубокого ознакомления с деталями внутреннего строения тканей или функционирования органов приходилось изобретать все более тонкие и деликатные приемы. Самым поразительным успехом в этой технической отрасли представляется изобретение микротома (впервые сооруженного во Франции профессором Риве в 1866 году), позволяющего делать необычайно тонкие разрезы в тканях, предварительно приведенных в твердое состояние посредством впрыскивания реактивов, а потом заключенных в коллодий пли парафин.

В ботанике еще оставалась неразрешенной капитальная проблема оплодотворения и размножения тайнобрачных растений. Простое половое размножение было установлено Тюре (1851) для фукусов, Прингсгеймом (1855) и Бари (1853) для копъюгирующих Еодорослей, Тюре и Борне для флорнд-ных (с 1860 по 1870 г.). Для папоротников- и мхов способ размножения, более сложный и напоминающий размножение поколениями в животпом царстве, был установлен трудами Лещика-Суминского (1848) п Гофмейстера (1849).

Но особенное развитие получила в эту пору физиология под влиянием учителя, который не только создал ряд оригинальных и воистину образцовых трудов, не только оставил после себя блестящую плеяду учеников[256], но и распространил в своих книгах и лекциях правила и принципы, составившие нечто вроде общепризнанного кодекса.

Из собственных открытий Клода Вернара (1813–1878) два открытия представляются из ряда вон выходящими: открытие гликогенной функции печени (1848–1849) и системы вазомоторных (сосудодвигательных) нервов, т. е. тех, которые влияют на калибр кровеносных сосудов (1862). Здесь он создал все целиком и добился решающих результатов. Его исследования по физиологии поджелудочной железы, над действием кураре (1850), над возвратной чувствительностью, над животной теплотой также имеют характер первоклассных работ.

Его основная биологическая концепция есть единство и общность жизненных явлений в обоих царствах — животном и растительном. Эти явления бывают двух порядков: функциональные, т. е. разрушительные, и пластические, т. е. дающие органический синтез. Жизнь поддерживается сцеплением этих двух порядков явлений, постоянно ассоциирующихся и взаимно объединенных. В самой сложной животной форме она является лишь интегралом элементарных жизней клеток, обитающих в крови (внутренняя среда) наподобие того, как клетки простейших животных обитают в воде. Эти клетки усваивают питательные вещества из окружающей среды и извергают в нее свои отбросы; количество крови в каждом пункте регулируется нервной системой, а отбор специфических клеток для различных веществ, находящихся в среде, обеспечивает устойчивость организма.

Идеи, которым Клод Вернар доставил торжество в качестве научных основ биологии, таковы: 1) строгий детерминизм; каждая перемена в явлении соответствует различию в материальных условиях, и это соответствие надлежит определять опытным путем; 2) полезность гипотезы как руководящей нити исследования, но с условием окончательно принимать ее не раньше, как сделав все возможное для ее опровержения; 3) ненадежность статистического метода и необходимость постоянно ставить сравнительные опыты.

Эти правила в наше время кажутся банальными. К тому же Клод Вернар заимствовал их из практики физических и химических наук. Но в ту эпоху, когда он их формулировал, большинство врачей верило в особые жизненные силы, не подчиняющиеся закону причинности. Видные ученые высокомерно заявляли: «В медицине нет законов, есть только изолированные факты» (это относилось и к физиологии). Этим и объяснялось злоупотребление статистикой наблюдений, которая доляша была, по крайней мере, дать некоторую долю уверенности при прогнозе и терапевтике.

Впрочем, клиническая школа, как она себя величала, долгое время считала утопией программу экспериментальной школы, начертанную Клодом Вернаром. Эта школа восторжествовала лишь благодаря результатам, которых она достигла, следуя по пути, проложенному ее основателем. Ее успехи преяоде всего сказались в диагностике, преобразившейся почти целиком.

Но и действие лекарств начинают с тех пор изучать со строгостью и точностью, необходимыми в науке, — в ожидании того дня, когда бактериологические открытия, последовавшие в результате работ Пастера, направят медицинскую мысль в совершенно новое русло.

Выводы. В общем период между 1847 и 1870 годами, с точки зрения научного прогресса, представляет величайшую важность не столько вследствие установления новых отдельных теорий, сколько благодаря мощному порыву в сторону синтеза, что обновляет всю совокупность научных понятий и усугубляет активность ума. Новые открытия по своей теоретической ценности отнюдь не уступают открытиям предыдущего века и немедленно находят практическое приложение, пышный расцвет которого увидит последняя четверть XIX столетия. В форме более или менее отличной от той, которую им хотел придать Огюст Конт, основные идеи позитивизма тем временем все более распространяются прежде всего среди профессиональных ученых, тогда как официальная философия кажется сбитой с толку и растерянной перед лицом новых истин, совершающихся— в отличие от предыдущих веков — без всякого участия с ее стороны. Германия, по крайней мере на время, пресытилась метафизическими системами. В Англии Джон-Стюарт Милль основывает английский позитивизм, которому Герберт Спепсер придал позднее такую глубокомысленную форму[257].

Во Франции Литре является лучшим продолжателем Конта, Но истинными вождями умственного движения остаются люди, сообщившие науке единство, о котором только грезил основатель позитивизма. Из числа их мы могли назвать здесь только самые громкие имена — от Гельмгольца до Клода Бербара и Вертело[258].

Григорий[259] XVI скончался 1 июня 1846 года. В три дня (14–16 июня) конклав, созванный для избрания ему преемника, объединился вокруг имени кардинала Джованни Маетаи-Феретти, епископа Имолы, который принял имя Пия IX и начал 21 июня самый долгий понтификат из всех, занесенных в историю церкви (32 года). Мы займемся здесь не светским государем, но исключительно духовным властителем и его различными деяниями вплоть до 1870 года. Глядя на предмет с этой точки зрения, можно сказать, что Пий IX закончил всеобщую реставрацию церкви в Старом b Новом Свете, своими доктринальными решениями и размахом, сообщенным миссионерству, способствовал поддержке и распространению католицизма; наконец укрепил папский авторитет и восстановил традиции церкви, созвав в Ватикане двадцатый вселенский собор. Изучив эти три категории фактов, мы прибавим несколько слов о некатолических исповеданиях.

1848 январь 20 —1 863 ноябрь 15. Фридрих VII — король Дании,

" январь 28. Опубликование манифеста короля и проекта новой конституции.

" март 11, 20 и 21. Массовые народные митинги и демонстрации, в Копенгагене.

" март 22–24. Образование либерального министерства.

" март 23–24. Восстание в Шлезвиге и Голштинии. Образование временного правительства в Киле. Занятие повстанцами крепости Рендсборг.

" апрель 6. Вступление прусских войск в Голштинию.

" апрель 23 и 25. Захват прусскими войсками городов Шлезвига и Фленсбурга.

" апрель (конец). Начало блокады немецких берегов датским флотом.

" май 28. Разгром ганноверских войск в битве при Дюппеле.

" июль 2. Заключение перемирия с Пруссией в Мальме.

" июль 24. Возобновление военных действий прусскими войсками.,

" август 1. Объявление Данией блокады всех прусских портов.

" август 26. Заключение в Мальме нового перемирия при содействии

Англии и Швеции.» октябрь 23. Открытие учредительного собрания в Дании.

1849 март 26. Возобновление военных действий против шлезвиг-голштинцев и прусских войск.

" июнь 5. Опубликование либеральной конституции Дании.

" июль 10. Подписание перемирия с Пруссией.

" июль 19. Протест шлезвиг-голштинцев против сепаратного перемирия.

1850 июль 2. Подписание в Берлине мирного договора Дании с Пруссией.

" июль 4 — август 2. Лондонская конференция по шлезвиг-голштинскому вопросу.

" июль 25. Полное поражение шлезвиг-голштипцев при Истеде.

1851 январь 10. Упразднение голштинского правительства. Вручение власти

трем комиссарам — представителям Дании, Австрии и Пруссии.

1852 январь 28. Манифест короля с обещанием повой общей конституции.

" март 2. Очищение Голштинии австрийскими войсками.

" май 8. Подписание в Лондоне договора о неприкосновенности датской монархии.

" декабрь 30. Подписание соглашения с герцогом Аугустенбургским.

1853 июль 31. Опубликование нового закона о престолонаследии.

1854 май 30. Массовые аресты оппозиционных журналистов и политдче-, ских деятелей.

1855 октябрь 2. Опубликование новой общей конституции.

1858 март 27. Декрет об укреплении Копенгагена.

ноябрь 6. Декрет об отмене конституции 1855 года для Голштинии и Лауэнбурга.

1860 март. Протест Шлезвига против подчинения Дании.

* май 4. Постановление прусской палаты представителей об оказании помощи герцогствам.

1861 Образование в Шлезвиге патриотического Датского союза.

1868 март 30. Манифест короля о предоставлении автономии Голштинии и полном подчинении Шлезвига датскому правительству.

" ноябрь 13. Принятие риксдагом общей конституции для Дании и Шлезвиг-Голштинии.

ноябрь 15. Смерть короля Фридриха VII. Вступление на престол принца Глюксбургского под именем Христиана IX.

* декабрь 19. Протест против оккупации герцогств германскими войсками.

" декабрь 24–25. Вступление саксонских и ганноверских войск в Голштинию.

1884 январь 16. Ультиматум Пруссии и Австрии датскому правительству с требованием отмены новой конституции в Шлезвиге.

" январь 21 и февраль 1. Вступление прусских и австрийских войск в Голштинию и Шлезвиг.

" февраль 18. Вступление прусских войск в Ютландию.

* апрель 25 — июнь 22. Лондоне сая конференция европейских держав v: шлезвиг-голштинскому вопросу.

май У. Победа датского флота при Гельголанде.

" октябрь 30. Подписание в Вене мирного договора Дании с Пруссией и Австрией.

1865 Образование демократической партии «Друзей крестьян» и борьба за пересмотр конституции.

1866 июль 28. Провозглашение новой конституции Дании.

" ноябрь 12. Открытие нового риксдага.

1818 март 18–20. Уличные бои в Стокгольме.

" май 1. Представление королем проекта новой конституции.

1851 сентябрь 4. Закрытие сейма.

1855 шябрь 21. Заключение союзного договора с Англией и Францией.

1859 июль 8. Смерть короля Оскара I. Вступление на престол Карла XV.

1860 апрель 23. Принятие норвежским стортингом адреса королю о правах Норвегии.

май 18. Народные демонстрации в Христиании (Осло) с требованием изменения конституции.

1864 январь 1. Введение системы свободной торговли.

" январь 22. Протест Швеции против оккупации Шлезвига германскими войсками.

декабрь. Основание в Стокгольме Национального скандинавского общества.

декабрь 4–8. Принятие новой конституции.