Хотя небеса сияли несравненной голубизной, с самого рассвета погромыхивало. То был басовитый гром, рокочущий гром, гром, оставляющий едкий запах в лоскутьях сероватого тумана, которые нес по полям ветер. У горизонта дрожали в мареве жаркого дня вертикальные полоски, словно небрежно начертанные кем-то карандашные штрихи. Это шагала пехота, шагала цепью, а за ней и по флангам от нее двигалась артиллерия. Она-то и рождала этот столь убедительный гром.

Ферма стояла в стороне от главного направления марша войска. Чуть-чуть в стороне.

Много поколений одной семьи жило на ферме. Место это обитатели фермы называли, слегка насмехаясь над привычками дворян давать своим поместьям имена, «Sous Vieux Chene», «Под старым дубом». Однако крестьянам Реминьи, деревеньки, расположенной милях в трех к востоку от фермы, она была известна просто как участок Готье.

Впрочем, сейчас в Реминьи почти не осталось тех, кто мог хоть как-то называть ферму. Большинство селян благоразумно сбежали. Готье же, умелые фермеры с их упрямым крестьянским рассудком, оказались менее приспособлены к наступлению армий захватчиков. Хотя и они обсуждали сложившуюся ситуацию.

— Мы не можем уйти. Урожай поспевает. — Отец был непреклонен.

Жена более или менее согласилась с ним, хотя и заметила:

— Наш главный урожай не пшеница. — Она посмотрела на их возлюбленное дитя, их нежную, тихую, слегка глуповатую Доминик. Достаточно взрослую, чтобы привлечь взгляды обезумевших от войны солдат. — Не глупо ли рисковать ее безопасностью ради пшеницы?

Эта тема проигрывалась в их спорах все лето, пока соседи-фермеры и жители Реминьи один за другим откочевывали на юг. Наверняка линия фронта сместится. Гансы не посмеют вести свои боевые машины по полям Готье!

Семейство явно охватило некое общее помешательство, если они так упорно и долго придерживались подобных взглядов. Соседи пытались уговорить Готье, но Готье во все века были не из тех, кого так легко переубедить. Они смеялись, пили свой кофе с парным молоком и говорили:

— Что Готье до этого их германского Schrecklichkeit?[1]

И они повторяли это снова и снова, до тех пор, пока уже не осталось никого, кто мог бы услышать эти слова.

А повсюду голодали и умирали животные, разорялись поля сахарной свеклы, сорокадвухсантиметровые гаубицы обстреливали центр торгового городка, расположенного восемью милями восточнее… Трудно было сосредоточиться на пшенице.

Наконец Великая Паника добралась и до дома Готье. Их молитвы Всевышнему прервал шквал канонады, близкий как никогда. Наконец-то они опомнились, или испугались, или и то и другое сразу.

Они собирались на скорую руку, загружая телегу для перевозки сена и маленькую повозку, которую мог тянуть осел. Все утро они заготовляли провизию на дорогу. Прихватили и кое-что из мебели и посуды, то, что получше, на случай встречи с артиллеристами: вещи, которые можно обменять на свою безопасность, гардероб, например, или красивую супницу с ручками в виде лебяжьих голов.

Гром гремел уже над самыми головами, артиллерия приближалась, и отъезд прошел без всякого достоинства, совершенно неорганизованно. Мадам Мари-Луиза Готье и послушная, сентиментальная Доминик запрягли лошадей и отправились в путь на перегруженной телеге. Сидя на куче вещей, они пытались перекричать грохот вторжения, уточняя дальнейшие планы и назначая rendezvous.

Гектор Готье выехал несколькими минутами позже на повозке, прихватив остатки сыров. Корова пала неделю назад, вероятно от ужаса, так что молоко, которое можно было бы разбрызгать на пороге, чтобы оно скисло и не пустило в дом «маленький народец», отсутствовало.

Пришло время прощаться с «Sous Vieux Chene»: прощай, прощай. Au revoir, будем надеяться! Если повезет, a demain.[2] До свидания. Германские войска, прокатившиеся по Бельгии и, весьма вероятно, в скором времени способные промаршировать по бульварам Парижа, в конце концов согнали с места даже упрямых и легкомысленных Готье. Incroyable.[3]

Снег кружил на рождественском ветру, собираясь на лету в спирали и круги. Мягкая белизна покрыла тротуары и дороги, точно сахарная глазурь, иней припорошил живые изгороди и забор вокруг церкви; изморозь легла даже на надгробные плиты кладбища, на которое мы вошли через ворота покойницкой. Склонивший голову викторианский ангел словно нахлобучил снежную шапочку.

В морозных сумерках ярко горели огни церкви. Свет рвался из грязноватых оконных стекол, огни рассыпались по земле, по камням, по могилам — и по этому странному маленькому уголку погоста, втиснутому между двух стен, уголку, заросшему сорняками и отчего-то страшно запущенному в отличие от прочих участков ухоженного церковного кладбища. Земля тут была комковатая, неровная, утыканная деревянными покосившимися крестами.

Я забыл перчатки, но Карен тоже отличилась, так что все оказалось не так уж плохо: наши пальцы согревали друг друга. Ее родители следовали за нами.

Впервые за много лет — даже не припомню, за сколько именно, — я увидел церковь изнутри. Я отказался от любой веры в Бога примерно в то же время, когда понял, что Санта-Клаус и Зубная Фея всего лишь сказки для детишек. Но родители Карен оба были христианами, и она, кажется, унаследовала их веру. И все же до сих пор у нас не возникало крупных споров, так что я надеялся, что наши принципы в конце концов не придут в противоречие. Мы были вместе всего три месяца, но для меня наши отношения стали уже достаточно серьезными, чтобы провести эти праздничные дни с ней и ее семейством. Впрочем, мне все равно некуда было податься…

— Пойду-ка я, вот что, — сказал мой брат Рэй.

Только сейчас я понимаю выражение его лица: он выглядел как человек, намеренный добиться своего во что бы то ни стало. Он был похож на енота: глаза, обведенные темными кругами, в каждом движении — готовность к драке. Однако я вспоминаю его лицо с теплотой — и дело не в улыбке или диковатом взгляде, но в том, что случилось дальше.

Это было в тысяча девятьсот шестьдесят девятом; как раз накануне человек впервые высадился на Луну, и поэтому мы гостили у дяди. У него был цветной телевизор, в который отец не верил до того самого дня, когда человек прогулялся по Луне. Семейный выход не задался, мой брат то и дело дерзил отцу. Когда мы проезжали мимо знака, на котором было написано «Узловая Вайдал», отец обернулся к Рэю и велел заткнуться, а не то ему придется идти пешком до самого Прюитта, где мы жили. Как бы желая показать, что говорит серьезно, отец сбросил скорость до десяти миль в час и двинул брата в плечо. Мама молчала. Она, как обычно, смотрела вперед, а я делал вид, что меня тут вообще нет. Узловой Вайдал назывались развалины автозаправки и древней забегаловки чуть поодаль от железнодорожных путей, саму станцию закрыли еще в тридцатые годы. Когда я был ребенком, мы с матерью останавливались там, чтобы пособирать хлам, который она отвозила своим торговцам, — например, изоляторы со старых телефонных столбов или детали бензонасосов. С тех пор как мне было четыре года, здесь ничего не изменилось — та же узловая, призрачное место, и табличка была цела, «УЗЛОВАЯ ВАЙДАЛ», — будто все это безжизненное пространство останется здесь навечно.

— Жарко, блин, — сказал отец, останавливая машину так, чтобы мы все могли полюбоваться развалинами и чтобы мой брат Рэй покрепче разозлился из-за отцовской угрозы заставить его идти пешком. — Глянь-ка на эту кучу за насосами.

Мама пыталась смолчать, я видел это. Но она хотела что-то сказать — и скрипнула зубами, удерживая это что-то внутри.

— Как вы думаете, парни, что это?

— Не знаю, — сказал я.

Выглядело это как остов машины, но я плохо разбирался в автомобилях, поэтому с тем же успехом мог бы принять это и за кусок ракеты. Через потрескавшееся стекло до меня долетел какой-то запах — сладкий, словно запах конфет или духов из раннего детства.

— Может быть, стоить продать это в одну из твоих лавок с барахлом?

— Антикварные магазины, — поправила мама.

— Странное место, — сказал отец. — По идее, кто-то должен был бы это все перепахать и построить магазины или, скажем, засеять чем-нибудь. Может, эта штука из космоса? Или из России… Или что-то вроде космического мусора. В наши дни все какое-то космическое. Да, Рэй? Правда же, Рэй? Ты тоже думаешь, что это что-то с Марса?

Я услышал щелчок: это Рэй открыл дверцу со своей стороны.

— Я, пожалуй, пойду пешком, — сказал он. — Может быть, и с Марса.

— Может быть только моя жопа, — сказал отец. — Это-то уж наверняка.

Рэй выбрался из машины и оставил дверцу открытой.

— Кэп, — сказала мама. Она протянула руку и мягко тронула отца за плечо. Он передернул плечами. — Кэп, — повторила она, — до дома двадцать миль.

— По моим прикидкам, только пятнадцать, — сказал отец. — Он уже взрослый. Или парень в шестнадцать лет — все еще ребенок?

Мама промолчала.

Рэй шел по дымящемуся асфальту шоссе в сторону узловой Вайдал, и я беспокоился, не обгорит ли он до костей. Как будто услышав меня, он снял рубашку, свернул ее и засунул под мышку. Он был таким тощим, что дети в школе звали его пугалом. Клянусь, по костям на его спине можно было читать, строчку за строчкой, и в каждой из них было написано «а пошел ты…».

Отец тронулся с места и поехал вдоль платформы.

— Кэп, — сказала мама.

Разумеется, отца звали иначе, но Рэй называл его «Кэп» еще до моего рождения, потому что отец был капралом и хотел, чтобы его звали Капралом, а Рэй мог выговорить только «Кэп». С тех пор мама тоже звала отца «Кэп». Для него это должно было звучать ласково и напомнить ему, что он прежде всего отец и давно уже не капрал. Наверное, мама посчитала, что это его смягчит, и это почти сработало. Но только почти.

— Хочет идти — так пусть идет, — сказал отец. — Я его заставлял? Нет. Это его выбор.

Это были последние слова. Отец вновь завел машину, и, пока мы отъезжали в направлении Прюитта, я видел сквозь заднее стекло Рэя, который сидел на одном из старых насосов и закуривал, зная, что это сойдет ему с рук.

Мы пересекли железнодорожные пути, и дорога опять стала ухабистой, потому что никого в округе не заботило поддержание этого отрезка шоссе в порядке, и ямы не кончились, пока мы не выбрались из этой части долины.

— Что есть истина? — прокричал унган.[8]

Его пронзительный голос на миг заглушил грохот барабанов. В ответ мамбо[9] распахнула белое одеяние, обнажив смуглое, влажное тело. Барабаны застучали быстрее, и мамбо неистово заплясала между колоннами. Свободный наряд не поспевал за взмахами ее ног, внезапными прыжками и поворотами. Платье, шаль, шарф и пояс — все развевалось само по себе. Мамбо, извиваясь, распласталась на земле. Первый мужчина в очереди пополз на коленях, чтобы поцеловать истину, блеснувшую между бедер мамбо.

Когда уроки у Черепашки закончились, они со Змейкой отправились бродить по улицам, мимо витрин модных магазинов. Они просто обожали глазеть на прохожих. Разнообразие мягких игрушек, населявших Плюшевый город, приводило их в восторг. Змейка делала в уме заметки о каждом, кого они встречали по пути.

Вязаная обезьянка в грубых армейских ботинках. Изящная балерина с целлофановыми крылышками и в ярко-розовой пачке. Паук в белой кружевной шляпке, а с ним муха в бархатных бриджах. Король в горностаевой накидке и короне из золотой фольги, толкающий перед собой инвалидную коляску с беззубым тигром. Маленький зеленый человечек, ведущий на поводке какую-то хреновину с пропеллером вместо головы. Воин-индеец в головном уборе из орлиных перьев и одноглазый пират с деревянной ногой. Вот так жизнь в этом Плюшевом городе — все равно что парад Четвертого июля, только круглый год без перерыва!

Высоко в ясном небе медленно ползла сверкающая чешуйка солнца. Ну и классное же местечко! Змейка просто нарадоваться не могла, что ей посчастливилось попасть сюда после смерти.

Черепашка и Змейка шли по тротуару, лавируя между вешалками с уцененной кукольной одеждой. На дворе стоял июль тысяча девятьсот тридцать первого года, к тому же была пятница; вовсю светило солнце. От тележек уличных торговцев плыл аромат жареных сосисок и горячих соленых кренделей. На Заплаточной улице, между Колыбельным проездом и Вельветин-стрит, друзья миновали несколько витрин, полных подержанных рук и ног, а потом прошли по переулкам, вдоль маленьких ремонтных ателье, гастрономов и глазных магазинчиков.

На углу Ясельного проспекта и Атласной улицы они свернули и зашагали на восток, к трехэтажным жилым домам, в одном из которых жил со своей мамой Черепашка. С виду их дом ничем особенным не отличался — только немного грязи на облупившихся стенах да вывеска «Не кантовать!». Черепашка и Змейка нырнули в тенистый проулок между корпусами. Змейка гоняла по земле пустую бутылку кончиком зеленого плюшевого хвоста. Черепашка подкидывал в воздух кусочки гравия и старался попасть по ним деревянной рейкой.

У кого-то наверху, на третьем этаже, граммофон играл свинг. Три женских голоса выводили в унисон: «Собака из хлопка сказала „гав-гав“, ей кошка из ситца ответила „мяф!“, и вскоре пустились по дому кружиться лоскутья, обрывки — и хлопка, и ситца».

— Как думаешь, Плюшевый город входит в Соединенные Штаты? — спросила Змейка.

— Понятия не имею, — ответил Черепашка.

— Я спрашивала народ, откуда кто родом. Похоже, все сплошь из Америки.

— А как насчет китаезов?

— Китаезов я ни одного не знаю. — Тут она услышала, как на втором этаже вопит мистер О’Гризли. — Гляди-ка, чокнутый медведь опять разговаривает сам с собой. Пошли пошпионим за ним?

Черепашка и Змейка кубарем скатились по пожарной лестнице и, затаив дыхание, согнулись в три погибели за кухонным окном. Заглянув в это окно поверх подоконника, они увидали в дверном проеме кусочек логова Тедди. Медведь слонялся вперед-назад, размахивал руками и изливал душу окружающим его стенам. Друзья не успели толком рассмотреть его, но зато прекрасно слышали каждое слово.

— Спорим, он расколотит что-нибудь из мебели? — прошептал Черепашка.

— Спорим, он расколотит башку своей старухе, — сказала Змейка.

Каждая собака в округе была наслышана о Тедди и Эдне и об их так называемых стычках.

Тедди О’Гризли жил в убогой, душной квартирке на втором этаже. Сейчас он, облаченный в кальсоны, майку и носки, сидел в кресле и слушал по радио футбольный матч. А кроме того, опустошал миску с попкорном и управлялся с бутылками холодного пива. Настенные часы пробили четыре.

В лохматой коричневой голове Тедди, глубоко в его помятых вельветовых мозгах ворочалась обида на жену, Эдну Маккролл. Эдна работала хирургической медсестрой в крупной городской больнице. И это никуда не годилось. Ей следовало бы сидеть дома и заботиться о своем муже. Проклятая Депрессия все перевернула вверх тормашками. В довершение всего нынче Эдна еще и опаздывала. Тедди чувствовал, что на него вот-вот накатит. А этой сучке, конечно, было наплевать.

Тедди уже больше года сидел без работы, благодаря чему имел массу времени на размышления о своих брачных узах. Он выключил приемник и снова принялся бродить из угла в угол, в ярости пиная ногами ковер и бормоча себе под нос. Он охотно наподдал бы и мебели, но не мог позволить себе так распускаться. Мужчина все-таки должен держать себя в руках. Скажем, когда учишь уму-разуму свою старуху, ты ведь сдерживаешься, чтобы не наставить ей синяков на физиономии. Если, конечно, синяки не входят в твои планы.

Он вспоминал лицо Эдны. Это чопорное целлулоидное лицо, дерзкий черный нос, широко расставленные пластмассовые глазки с маленькими синими зрачками, которые дребезжали и перекатывались внутри, когда он тряс ее за плечи. Однажды он выплеснул ей в лицо горячий кофе — и поделом. Может, сегодня он размозжит ей лапу этой вот хрустальной пепельницей. А если та шлюха, что живет над ними, снова вызовет полицейских псов, то он и ей морду разукрасит как следует.

Тем временем под раковиной в ванной комнате Клык, хомячок Тедди, протискивал упитанное, шелушащееся тельце между прутьями своей клетки. Клык был мстительной тварью с кривыми зубами и зловонным дыханием. Он на кончиках когтей прокрался в кухню, держась под прикрытием мебели так, чтобы незаметно приблизиться к Неженке. Неженка, попугаиха Эдны, влачила жалкое существование на насесте возле холодильника и коротала дни, предаваясь одному из трех своих излюбленных развлечений: глодала желтым плюшевым клювом собственные желтые плюшевые когти, вытягивала из крыльев слабо закрепленные ворсинки или в бесплодном вожделении елозила по жердочке насеста.

Заметив хомяка, Неженка разразилась бранью и принялась метаться по своей жердочке. Клык вскарабкался по подпорке насеста и сомкнул челюсти на ее хвосте, но тут же сорвался вниз и шлепнулся головой о линолеум. Неженка слабо заверещала, баюкая пострадавший хвост.

Тедди запустил в кухню тапком. Тапок врезался в насест. Неженка обратилась было в бегство, но ее попытка вылететь на волю прямо сквозь потолок, испещренный пятнами от протечек, закончилась лобовым столкновением. Клык, визжа от бешенства, носился туда-обратно вдоль плинтусов. Тедди хихикал в своем кресле: «Давай, малыш, задай ей перцу. Должны же и у тебя быть радости в жизни». Цепляясь за грязные обои, хомяк немного подтянулся и снова соскользнул на пол. Он был безнадежен.

Тедди подался в сторону кухни. Он совершенно точно слышал детские голоса. Он отшвырнул миску с попкорном, ворвался на кухню и высунул голову в окно. Парочка рептилий улепетывала вниз по пожарной лестнице.

— А ну брысь отсюда! — заорал им вслед Тедди. — Вам что, больше заняться нечем?

— Не твое дело! — огрызнулся Черепашка.

— На себя посмотри, пивное брюхо! — добавила Змейка.

Тедди обрушил им вслед горшок с геранью. Горшок разлетелся на куски на тротуаре. Черепашка и Змейка удирали прочь по Атласной улице.

Тедди облокотился на подоконник. Над его головой из распахнутого окна учительницы танцев с третьего этажа плыла музыка. Граммофон играл свинг — что-то вроде «Биг-бэнда Лорда Кальмареса» с вокалом сестер Гофер. «Китайское блюдце вздохнуло с тоской: „Что делать, как нам их разнять, боже мой!“ Но кошка с собакой из хлопка и ситца, сцепившись, не могут уже расцепиться. И пусть им обоим приходится туго, когтями, зубами терзают друг друга».

Тедди вернулся в свою берлогу и бросил злобный взгляд на потолок. Никчемная потаскуха, крутит свою дребедень чуть ли не круглые сутки. Ни стыда, ни совести. Он включил радио, чтобы заглушить доносящиеся сверху звуки.

Он с ненавистью посмотрел на кухонный стул. Будь его воля, он с наслаждением разнес бы его вдребезги, чтобы хоть чуть-чуть унять боль в сердце. Но Тедди был не из тех медведей, что заводятся с полоборота. Он был полон решимости допить свое пиво и дождаться прихода Эдны.

Тем временем мимо недавно обанкротившегося обувного магазинчика не спеша двигался плюшевый осьминог цвета лаванды. Он полз на восток, перебирая чувствительными щупальцами и что-то тихонько шептал.

Когда Т. Б. доставлял или забирал груз, он всегда шел пешком. Он ни разу не садился в автобус, а о такси не желал даже и думать. В такси тебя того и гляди ограбят, а Т. Б., будучи довольно субтильным малым, никогда не славился умением постоять за себя. Нет, он всегда шел пешком, и притом каждый раз другой дорогой. Так было спокойнее. Он предпочитал не рисковать.

Несмотря на теплую погоду, Т. Б. шел в пальто. Портфель, который он нес в китайскую прачечную в Ист-Сайде, был битком набит игрушечными банкнотами. Деньги эти не принадлежали Т. Б., а прачечная вовсе не была прачечной.

Деньги принадлежали Малышу Винсу Оцелоту. Прачечная служила прикрытием для Бойцовой Рыбки — новой криминальной группировки, которая контролировала все виды теневого бизнеса, связанного с железной дорогой. Ребята из Синдиката называли членов Бойцовой Рыбки китаезами.

Т. Б. Оборотман был чрезвычайно нервным осьминогом, выполнявшим очень нервную работу для крайне нервной публики. Пачки наличных денег, шарики черного опиума и еще маленькие свертки, о содержимом которых он не знал и знать не хотел… Он был регулярной курьерской службой Синдиката, и штат этой службы состоял из одного-единственного моллюска. Но он никогда не воображал о себе лишнего. Есть млекопитающие — а есть все остальные. И точка. Синдикат обеспечил ему твердый заработок и позаботился о том, чтобы его не беспокоила полиция. Прочие неприятности, которые могли подстерегать его в Плюшевом городе, оставались его личной заботой.

Пару кварталов назад за ним увязались двое ребятишек. Лягушата? Ящерки? В общем, какая-то зелень. Он не обращал на них внимания, и вскоре они отстали. Он прошел под эстакадой железной дороги на Баюбайном проспекте и пополз на запад по Кнопочной, тихой индустриальной улочке, мимо заводов и фабрик, где производили стеклянное мороженое, сыр и масло из ластиков и консервы из фольги. До прачечной на Плисовой улице он добрался в самом начале шестого. Внутри не было ни души, кроме маленькой желтой акулы, скучавшей за пустым прилавком.

Акула проводила Т. Б. обратно на улицу, потом через боковую дверь и черный ход, вниз по узким ступенькам — в недра опиумного притона. Воздух здесь был спертым, а потолок низким. Но натертые воском полы блестели, а посетители были предусмотрительно отгорожены друг от друга ширмами. Все это напоминало Т. Б. интерьер спального вагона в поезде дальнего следования.

Как много раз прежде, акула провела его вверх по лестнице в ярко освещенную комнату, где за длинным лакированным столом сидели морские окуни с китайскими косичками и в вязаных жакетах кули: щелкая костяшками счетов, они пересчитывали игрушечные деньги. За их работой наблюдал старый, иссохший скат с усами доктора Фу Манчу[24] и с сигарой во рту, одетый в элегантную, высоко подпоясанную блузу из сизовато-серого шелка.

— Мистер Чо, — поприветствовал его Т. Б.

Скат в ответ лишь холодно взглянул на него и едва заметно кивнул. Т. Б. бережно поставил на стол портфель с деньгами.

Как правило, после этого один из бухгалтеров открывал кейс и считал купюры. Затем другой бухгалтер клал на место денег нечто размером с грейпфрут, тщательно упакованное в оберточную бумагу. В этих свертках, по-видимому, были шарики опиума. Т. Б. никогда не заглядывал в них.

Но сейчас, против обыкновения, никто не шевельнулся. Щелканье счетов смолкло. Тишина в комнате стала пугающей.

— Мистер Чо? — заговорил Т. Б. — Разве вы не хотите пересчитать деньги?

— Не годится, — ответил мистер Чо. — Этот деньги не годится. Мы не принимать плата.

Т. Б. чуть плотнее сжал свернутые кольцами щупальца.

— Вы думаете, это фальшивые деньги? Да вы взгляните на них.

— Твой деньги не годится. Ты не годится. Убирать деньги.

— Вы не успели подготовить товар? Хотите перенести поставку на другой день? Я надеюсь, вы не отказываетесь от сделки?

— Сделка отлично. Другая неделя, делать как всегда. Эта неделя нет.

— Пожалуйста, мистер Чо, объясните мне, в чем дело. Будет еще лучше, если вы позвоните Малышу Винсу и обсудите это с ним. Он предпочитает, чтобы о таких вещах его предупреждали заранее.

— Нет говорить Винс. Нет говорить ты. Уходить.

Две крупные акулы, подпиравшие стену в самом темном углу комнаты, придвинулись ближе к Т. Б. Он понял намек и поспешно схватил свой кейс двумя передними щупальцами.

— Не думаю, что это понравится Малышу Винсу, — сказал он. А потом спустился по лестнице, тонущей в клубах густого дыма. Уходя, он слышал, как морские окуни смеются за его сниной.

Т. Б. вышел из прачечной, нервничая вдвое сильнее, чем прежде. Теперь ему предстояло вернуться в Вест-Сайд, но вместо черной дури принести обратно бабки. Обмен не состоялся, и Винс, маленький скупердяй, запросто мог не заплатить ему на этой неделе. А ведь Т. Б. занимался этим вовсе не из бескорыстной любви к пешим прогулкам, черт бы все побрал!

На Подкидном проспекте, возле входа в метро, он притормозил у газетного киоска. Достал из кармана десятицентовик, но, протягивая монету газетчику, толстому пожилому моржу с усами, случайно выронил ее. Т. Б. наклонился, чтобы подобрать монету с земли; его щупальца дрожали. Господи, ну и денек… Когда он выпрямился, морж обеими руками держался за живот, а сквозь его заляпанный чернилами фартук выплескивались яркие алые ленты — словно транспаранты на профсоюзной демонстрации. Проклятье! Кто-то прострелил бедняге брюхо! Т. Б. одним прыжком развернулся, выхватывая из кобуры свой верный маленький «дерринджер».

И сразу же заметил лося с парабеллумом. Тот стоял прямо через дорогу и даже не прятался — видно, не ожидал ответного удара. Он успел пальнуть еще раз, прежде чем Т. Б. взял его на мушку. Пуля прошила Т. Б. пальто и распорола ему бок. Он выстрелил, но промахнулся, вдребезги расколотив окно ювелирной лавки. Завыла сирена охранной сигнализации. Лось бросился наутек. Т. Б. мог бы достать его выстрелом в спину, но вокруг было слишком много народу.

Т. Б. сунул свою пушку обратно под пальто и, шатаясь, спустился в метро. Ему повезло — поезд, идущий в западную часть города, как раз стоял у платформы. Т. Б. проскользнул в вагон, и поезд тронулся. Рана на боку почти не беспокоила его, только слегка саднила, но он знал, что это ненадолго. Пока он еще держится на щупальцах, нужно вернуть деньги Винсу. А потом можно будет и дырку заштопать.

Бессильно повиснув на поручне, Т. Б. размышлял о лосе. С какой стати этот странный тип пытался убить его средь бела дня? Очевидно, из-за денег. Но у кого хватило бы ума покуситься на деньги, принадлежащие Винсу Оцелоту? Винс, как-никак, один из главных ребят Босса Мандрила. Конечно, о пешке вроде Т. Б. никто особенно горевать не станет, но вот перебежать дорогу Синдикату — это уже не шутки. Может, это какой-нибудь приезжий, который пока не в курсе дела? Но откуда приезжему знать, что в портфеле были деньги? Ерунда какая-то. Просто ум заходит за разум. Ладно, сейчас важнее другое. Отдать Винсу его деньги, пока с ними больше ничего не случилось.

Лампы в вагоне моргнули. Поезд замедлил ход и, вздрогнув, остановился между станциями. Ну и что на этот раз? Опять атака монстров? Очень вовремя. Вот теперь день окончательно удался.

«С меня хватит, больше никогда», — думает она тем вечером.

Слева от нее — девушка, сущий ребенок, все плачет и плачет, с самого утра; справа — молодая пара, полностью поглощенная разговорами о детях, хотя женщина еще даже не беременна. Ей прекрасно известно, о чем шушукаются медсестры наедине, когда их никто не слышит: «Чертовы психи, абсолютно все. Буйно помешанные. Это природа мешает им передать свое безумие по наследству». Иногда, когда накатывают вызванные лекарствами приступы депрессии, она сомневается в собственном рассудке. «Хватит, — думает она, — именно так: теперь или никогда, даже если это и в самом деле означает никогда…» Внутри поднимается черная волна отчаяния и проступает сквозь веки, появляются слезы, но это уже почти что слезы облегчения.

Он приходит на следующий день, берет ее за руку, не стискивает, просто держит ее ладонь в своих, молчит и ждет. И в конце концов она шепчет:

— Забери меня отсюда!

Выйти из больницы очень легко. Намного труднее вернуться в большой белый загородный дом и смотреть в окно на уходящие вдаль бесконечные ряды коттеджей, на сушилки для белья, расцвеченные маленькими белыми квадратиками, крошечными синими и розовыми детскими одежками. «Долина Пеленок» — так называют это место агенты по продаже недвижимости. Одинаково сильно ранят взгляды притворного и искреннего сочувствия. Родственники, так называемые друзья — невозможно вынести ни тех ни других, все они несносны со своими попытками выразить соболезнования. «Оставьте меня в покое!» И вот она почти перестает выходить на улицу, создает вокруг себя маленький комфортный мирок: полуфабрикаты на обед, телевизор весь день напролет. Наконец однажды она смотрит шоу Джерри Спрингера и понимает: это шоу про нее — все вокруг напоминает нормальный дом, хотя никакого дома больше нет, как нет и полноценной семьи — двое родителей, кот, собака, маленькие мальчик и девочка. Нет ни одного ребенка, зато есть солнечная комната на втором этаже, вся заполненная так и не распакованными картонными коробками с детскими вещами. Памятник всевозможным что-было-бы-если…

И вот он приходит домой, а она сидит за компьютером и просматривает интернет-сайты по продаже недвижимости.

— Я вытащу нас отсюда.

Он садится, готовый все выслушать. Щелкая клавишами, она переходит с одной страницы на другую.

— Помнишь, когда мы были реставраторами, восстанавливали абсолютно заброшенные дома, буквально поднимали их из руин?

Он хихикает, и она понимает: это правильный подход.

— Мы постоянно болтали о разных Проектах. Развалюхи, просто просившиеся на снос. Мы находили их, покупали, восстанавливали и продавали…

— Да, — отвечает он, — я помню; тогда мы грезили лишь о шести квадратных метрах старого паркета из балтийской сосны или о достойной паре для затейливой старинной дверной ручки. Доступные вещи…

«Раньше, — думает она, — до того, как мы решили найти нормальную работу и появилось все, что к ней прилагается: почти идеальный загородный домик, планы на пенсию, желание завести детей…»

Она снова нажимает на кнопку.

— Значит, ты ищешь новый Проект?

Кивок.

— Просто появилось ощущение, что так надо. И потом, мы же можем поднять старые связи, поискать, какие пригороды скоро будут нарасхват, где брать хорошие инструменты, где сейчас старые автомобильные свалки.

— Милая, в прошлое вернуться невозможно, — говорит он, немного подумав.

— Я знаю. Но нам нельзя останавливаться, надо двигаться дальше, а это один из способов. Было весело, помнишь? Отбитые молотком пальцы, грязища, пылища, но мы ведь творили, создавали что-то стоящее.

Он размышляет.

— Я сыт по горло бумажными делами, — раздается наконец. — Твоя взяла. Давай попробуем.

— Вы заметили водителя, столкнувшего вас с дороги?

Женщина в форме придвинула стул вплотную к больничной каталке Холли, чтобы и говорить тише, и лучше слышать ответы.

Голова Холли слабо, едва заметно качнулась в знак отрицания, но даже это движение мгновенно вызвало боль.

Женщина-полицейский заговорила снова:

— Ваш сын считает, что это была машина вашего мужа. Может ли это оказаться правдой? Мы звонили вам домой, там никого не было.

Холли напряглась, но из ее горла выполз лишь неразборчивый шепот:

— Где дети?

— В комнате ожидания. Их обследовали, никто из них не пострадал. Ваши соседи сказали, что вы с мужем расстались после какого-то конфликта.

— Воды бы.

— Я спрошу, можно ли вам пить.

Холли закрыла глаза и секунду спустя услышала звон железных колец: женщина-полицейский вышла из палаты. Лишь тонкая шторка отделяла Холли от субботней ночной толпы в отделении несчастных случаев — судя по гомону, очень оживленной толпы.

Она лежала под тощеньким одеялом. Ее привезли сюда после рентгена. Известие о том, что дети невредимы, принесло облегчение, хотя именно этого она смутно ожидала. Короткий кувырок с насыпи встряхнул все семейство, но лишь глупая мамаша, проверив, застегнуты ли ремни безопасности детей, пренебрегла собственным.

Та машина. Она появилась словно из ниоткуда. Но единственное, что Холли знала наверняка, это что Фрэнк не мог сидеть за рулем встречного автомобиля.

Почему? Потому что они с Лиззи не более чем за сорок пять минут до катастрофы с трудом запихнули его в багажник их машины. И, если допустить, что он не слишком протек и никто пока не додумался поднять крышку и заглянуть внутрь, он должен по-прежнему лежал там.

Сам он уж точно никуда не уйдет.

Молодая сотрудница полиции вернулась.

— Простите, — сказала она. — Мне пришлось прекращать ссору. И я забыла спросить о воде.

— Где машина? — прохрипела Холли.

— Все еще в канаве, — ответила полицейский. — Аварийный буксировщик ее вытащит, но остальное вам предстоит улаживать с вашей страховой компанией.

Как заманчиво. Простыни пахли чистотой и свежестью. Холли чувствовала себя вымотанной. Ее подняли, уложили, о ней заботились. Сейчас было бы так легко уплыть в дрему. Гул снаружи казался почти колыбельной.

Но труп мужа лежал в багажнике ее машины, вокруг которой так и сновали полицейские.

— Так можно мне попить?

Как только женщина-полицейский вновь удалилась, Холли попыталась приподняться, упираясь локтями. Потребовавшиеся усилия сперва удивили ее, но она все же предприняла вторую попытку.

На ней осталось лишь нижнее белье, верхняя одежда валялась на стоящем у стены стуле. Женщина начала сползать с каталки, было больно, но не слишком; внутри ничего не скрежетало и не отказывалось держать на себе ее вес. Голова гудела, она ощущала страшную слабость, но ни одна часть тела не вопила об особом повреждении.

Пол холодил босые ноги. Пару секунд Холли постояла, держась за каталку, затем выпрямилась.

По крайней мере, она может стоять.

Женщина слегка отодвинула боковую шторку и высунулась в щель. В соседней палате сидел молодой человек, придерживающий у головы впечатляюще окровавленную тряпицу. Он был при полном параде, с гвоздикой в петлице, с перекошенным галстуком. Наверное, этот тип из тех, у кого всего один костюм, который надевается на все свадьбы, похороны, а также явки в суд.

— Я бы не стала называть тебя засранцем, — заявила Холли.

Юноша непонимающе моргнул.

— Так только что выразился мужчина, который тебя привел, — пояснила она.

Молодой человек немедленно вскочил, и, когда он рванул штору, женщина мельком заметила картину за пологом. Снаружи толпились остатки свадебного кортежа, ругаясь с полицией и друг с другом. Среди них выделялась невеста в белом платье. Толпа колыхнулась и раздалась, точно волна, когда в нее врезался окровавленный гость, а затем занавес упал — как на самом энергичном представлении Панча и Джуди.[33]

Это должно на какое-то время занять женщину-полицейского.

Теперь Холли почувствовала прилив адреналина, смывший всю усталость и боль, оставив ее натянутой, нервной, готовой к броску. Она торопливо оделась и, вместо того чтобы выйти на открытое пространство, принялась прокладывать себе путь через палаты, оставляя позади одну шторку за другой, и так до конца ряда. В следующем занятом боксе лежал закутанный в красное одеяло пожилой индус. В последнем сидела испуганная женщина с маленьким мальчиком. При появлении Холли они оба тревожно вскинули взгляды.

— Извините, что потревожила, — сказала Холли. — Где тут детская комната ожидания?

Когда я подхватил ее возле «Остановись и купи»[36] на Двадцать восьмой улице, на Дот была коротенькая черная юбка и красные кеды, совсем как те, которые она стянула с прилавка в ту ночь пять лет назад, когда мы вломились в хендерсонвилльские «Сирс».[37] Я не мог не заметить крутого изгиба ее бедра, когда она скользнула на переднее сиденье моего старенького «ти-бёрда». Она наклонилась и чмокнула меня, оставив на щеке ярко-красный отпечаток губной помады, а в воздухе — табачный запах дыхания.

— Наконец-то снова вместе, — заявила она.

Идея с «Сирс» принадлежала мне, но, после того как мы забрались в магазин той ночью, все остальные предложения выдвинула Дот, включая и барахтанье на кровати в мебельном отделе, и то, как я оглушил ночного сторожа анодированным алюминиевым фонариком, который взял в скобяных товарах, что и отправило его с сотрясением в госпиталь, а меня со сроком на три года в Центральную. Когда появились копы и уволокли меня, Дот уже упорхнула. Нет, все путем. Мужчина должен отвечать за свои поступки, по крайней мере так мне талдычили на сеансах групповой терапии, которые проводились в тюряге по четвергам. Но я никогда еще не знал женщины, которая могла бы заставить меня делать те вещи, на которые меня подначивала Дот.

Среди парней, посещавших эти сеансы, был такой Изотоп Рой Дестри. Он вечно мутил свою теорию о том, что все мы живем в компьютере и в мире нет ничего реального. Что ж, если вот это ненастоящее, сказал я ему, то уж не знаю, что тогда настоящее. Упругость грудей Дот или запах дерьма в сортире заправки на Двадцать восьмом шоссе — что может быть реальнее этого? Изотоп Рой и типы вроде него всегда ищут запасной выход. И я могу их понять. Каждый из нас иногда мечтает о такой дверце.

Я дал газу и выехал со стоянки на шоссе. Небо впереди алело над Голубым Хребтом,[38] но воздух, влетающий в окно, был сух и пах дымом лесных пожаров, полыхающих в сотнях миль к северо-западу.

— Какая кошка откусила твой язык, дорогуша? — поинтересовалась Дот.

Я сунул кассету в магнитолу, и Вилли Нельсон затянул «Привет, стены».

— Куда едем, Дот?

— Просто веди свою тачку прямо миль двадцать. Когда увидишь указатель на Гончарную лощину, сворачивай направо по первой же пыльной дороге.

Дот извлекла из сумочки пачку «Кулз», сунула одну сигарету в рот и щелкнула автомобильной зажигалкой.

— Не работает, — с опозданием предупредил я.

Она с полминуты копалась в своей кошелке, после чего раздраженно застегнула «молнию».

— Дерьмо. У тебя есть спички, Сид?

Краем глаза я следил, как сигарета ходит в ее губах вверх-вниз, когда она говорит.

— Извини, золотко, нету.

Дот вытащила сигарету изо рта, пару секунд разглядывала ее, а затем отправила щелчком в открытое окошко.

Привет, окно. На самом деле у меня имелся коробок огайских «Голубых головок», но я не хотел, чтобы Дот курила, потому что однажды это наверняка убьет ее. Моя мать курила, и я помню ее мокрый кашель и туго натянутую на кости кожу, когда она лежала в верхней спальне большого дома в Линчбурге,[39] попыхивая «Винстоном» в перерывах между выхаркиванием кусков разъедаемых раком легких. Когда бы мой старик ни поднимался к ней, чтобы забрать тарелки с нетронутым завтраком и спросить, не постарается ли она все-таки съесть чего-нибудь, матушка улыбалась ему — а глаза у нее были большие-большие — и вытягивала еще пару гвоздей для своего гроба из красно-белой пачки своими желтыми от никотина пальцами.

Как-то раз после того, как мне довелось стать свидетелем такой сцены, я последовал за отцом на кухню. Когда он нагнулся, чтобы поставить поднос на стойку, я выхватил из его нагрудного кармана сигареты и растер их в порошок, засыпав табачной крошкой груши и домашний сыр. И уставился на него — пусть только попробует взбеситься. Пару секунд спустя он просто протиснулся мимо меня в гостиную и врубил телевизор.

Такова история моей жизни: я пытаюсь спасть вас всех, а вы все игнорируете меня.

По ту сторону Элмонда были одни лишь горы. Дорога кружила и петляла. Наверху, где-то у макушек деревьев, на откосе у насыпи вспыхивали предупредительные огни. Я вилял, повинуясь двойной желтой линии, с трудом вписываясь в повороты, но дорога оставалась пустынной. Иногда мы оставляли позади какой-нибудь полуразвалившийся домик с помятым пикапом на грязной подъездной дорожке и покрытым пятнами ржавчины пропановым баком во дворе.

Из темноты выплыла табличка со словами «Гончарная лощина», и мы свернули на изрезанную колеями и посыпанную гравием тропу, перекрученную еще больше, чем асфальтовая дорога. Путь круто поднимался, а подвеска у «ти-бёрда» короткая, и мой глушитель не раз со скрежетом проехался по земле. Если в план Дот входило подкрасться к кому-нибудь, то этот план уже провалился. Но она заверила меня, что дом на гребне пустует, и ей известно, где спрятаны деньги.

Время от времени случайная ветка царапала ветровое стекло или боковое зеркало. Лес после летней засухи, худшей за столетие, если верить статистикам, был сух, как трут, и в зеркало заднего вида я видел клубящуюся в свете габаритных огней поднятую колесами пыль. Мы провели на этой дороге минут пятнадцать, когда Дот сказала:

— Хорош, теперь стой.

Преследующая нас туча пыли накатила, точно волна, и стала медленно оседать. Песчинки плясали в лучах фар.

— Глуши мотор, туши свет, — велела Дот.

В наступившей тишине и темноте стрекот цикад как бы придвинулся ближе. Нащупав сумочку, Дот открыла дверцу и выбралась наружу, и я увидел, что она пытается разглядеть при тусклом верхнем свете какую-то карту, начириканную на вырванном из блокнота клочке бумаги. Я открыл багажник, достал монтировку и пару кусачек для срезания болтов. Когда я обогнул машину и подошел к Дот, она уже направила на карту карманный фонарик.

— Тут не больше четверти мили вверх по дороге, — сказала она.

— А почему бы нам просто не доехать туда?

— Кто-нибудь может услышать.

— Но ты сказала, что дом пустует.

— Угу. Но какой смысл испытывать судьбу?

Я рассмеялся. Испытывать судьбу? Забавно. Впрочем, она так не думала и ткнула меня локтем.

— Прекрати, — фыркнула она и вдруг сама хихикнула. Я обвил рукой с инструментами талию Дот и поцеловал ее. Она оттолкнула меня, но не слишком грубо. — Идем.

И мы зашагали по пыльной дороге. Когда Дот выключила фонарик, осталась лишь бледная луна, пробивающаяся сквозь листву деревьев, но постепенно наши глаза привыкли к сумраку. Над нами вздымался черный лес. Ночные прогулки по чащобам всегда рождали во мне ощущение, что я попал в какой-то подростковый ужастик. Вот сейчас из дебрей выскочит с диким визгом парень в хоккейной маске и покромсает нас на ленточки длиннющими бритвенно-острыми ногтями.

Дот услышала об этом летнем коттедже, принадлежащем богатеям, когда работала в Шарлотте.[40] Бройхиллы, или родственники Бройхиллов, — старая финансовая аристократия, наследники мебельного бизнеса. А может, это были Дюки и табак. В любом случае, они пользовались своей хибарой всего месяц-полтора в год. Иногда туда заглядывает уборщик, но в доме не живет. Дот слышала, как их родовитая дочка говорила своему дружку, что ее семейство хранит там десять тысяч наличными на тот случай, если очередной профсоюзный бунт или беспорядки из-за призыва в армию вынудят их на время удрать из города.

Так что мы просто залезем внутрь и найдем деньги. Таков план. Он казался мне немного ненадежным. В прошлом у меня водились бабки — мой старик владел автомобильным агентством, пока не вылетел в трубу. Бросить груду монет в пустом доме — такое поведение богатых людей выглядело в моих глазах несколько необычным. Но Дот могла быть очень убедительной, даже когда она неубедительна, а мой отец все равно утверждал, что у меня нет ни капли здравого смысла. За двадцать минут мы добрались до просеки, и там стоял дом. Он оказался больше, чем я себе представлял. Простоватый, этакий деревенский, с кирпичной трубой и выложенным камнями входом, с бревенчатыми стенами и черепичной крышей. Лунный свет сверкал на трех выходящих на фасад мансардных окошках, но остальные окна были закрыты ставнями.

Я вогнал монтировку в зазор между стеной и петлей одной из ставен, и после некоторого сопротивления та подалась. Изнутри створки намертво держали щеколды, но мы, не церемонясь, выбили стекло и отодвинули их. Я подсадил Дот и сам последовал за ней внутрь.

При помощи фонарика Дот нашла выключатель. Мебель здесь была громоздкой, тяжелой: один только дубовый кофейный столик, который нам пришлось передвинуть, чтобы поднять ковер и проверить, нет ли под ним тайника, весил, должно быть, не меньше двух сотен фунтов. Мы сняли со стен все картины. Одна из них оказалась гравюрой на дереве, Мадонной с младенцем, только вместо ребенка женщина держала рыбу; на заднем плане картинки, за окном, дымное облако совокуплялось с пыльной дорогой. У меня аж зубы застучали от отвращения. За гравюрой не обнаружилось ничего, кроме оштукатуренной стены.

За моей спиной раздался дребезг стекла. Дот открыла бар и вытаскивала из него бутылки — а вдруг за ними есть потайной отсек? Я внимательно изучил ассортимент, взял стакан и налил себе на пару пальцев «Гленфиддиша». Устроившись в кожаном кресле, я прихлебывал крепкое пойло, наблюдая за поисками Дот. Она распалялась все больше и больше. Когда Дот проходила мимо, я поймал ее, обняв крутые бедра, и притянул ближе, усадив к себе на колени.

— Эй! Отвали! — пискнула она.

— Давай попробуем в спальне, — предложил я.

Она спрыгнула с моих коленей:

— Отличная мысль. — И покинула комнату.

Дело оборачивалось типичной для Дот одиссеей: сплошное поддразнивание и никакого удовольствия. Я отставил стакан и пошел за ней.

Дот в спальне шарила в ящиках с чьими-то трусиками и кальсонами, швыряя охапки белья на кровать. Я открыл шкаф. Там висела куча кофт, фланелевых рубах и синих джинсов, на полу стояли пара сапог для верховой езды и аккуратно выстроившиеся рядком сандалии. Я развел болтающиеся на вешалках тряпки, и там, в задней стене, обнаружилась дверь.

— Дот, тащи сюда фонарик.

Она подскочила и направила луч в нутро шкафа. Я провел рукой по стыку панелей. Дверь была такого же серовато-белого цвета, как стенка шкафа, но холодила кожу: наверняка она из железа. Ни петель, ни запоров, только поворотная ручка, вроде катушки на удочке.

— Это не сейф, — сделала вывод Дот.

— Элементарно, Ватсон.

Она оттерла меня плечом, присела на корточки и крутанула ручку. Дверь распахнулась во тьму. Она посветила в проем фонариком; Дот загораживала мне обзор, и я ничего не видел.

— Иисусе! — выдохнула она.

Что?

— Ступеньки. — Дот шагнула вперед, потом вниз. Я отодвинул чужую одежду и последовал за ней.

Ковер кончался у порога; внутри был бетонный пол и узкая лестница, ведущая вниз. Справа тянулись черные железные перила. Стены и потолок — тоже бетонные, шероховатые, некрашеные. Дот шла впереди меня; достигнув пола, она остановилась.

Когда я оказался там, то понял почему. Ступени привели нас в просторную темную комнату. Пол кончался где-то на середине помещения, а по бокам, слева и справа, под арочными сводами зияли черные туннели. Из одного отверстия в другое бежала пара поблескивающих рельсов. Мы стояли на платформе подземки.

Дот дошла до конца платформы и посветила фонариком в туннель. Вдалеке тоже сверкнули рельсы.

— Не похоже на сейф, — заметил я.

— Может, это бомбоубежище, — отозвалась Дот.

Прежде чем я успел придумать, как бы повежливее поднять ее на смех, я заметил свет, разгорающийся в туннеле справа. Поднялся легкий ветерок. Свечение нарастало, точно от приближающихся фар, а с ним и гудение в воздухе. Я попятился к лестнице, но Дот просто уставилась в туннель.

— Дот!

Она махнула мне рукой и, хоть и сделала шаг назад, продолжала наблюдать. Из туннеля выкатилась машина и плавно остановилась прямо перед нами. Она была не больше пикапа. Обтекаемая, в форме капли, из серебристого металла, с единственным фонарем, освещающим путь. Окон не было, но пока мы стояли и глазели, разинув рты, в боку тачки открылась скользящая дверь. Внутри в тусклом свете маячили красные плюшевые сиденья.

Дот шагнула вперед и сунула голову в салон.

— Что ты делаешь? — испугался я.

— Тут пусто, — ответила Дот. — Водителя нет. Заходи.

— Ты же не серьезно?

Дот согнулась пополам и залезла в машину. Затем повернулась и наклонила голову, чтобы взглянуть на меня снизу вверх.

— Не трусь, Сид.

— Не сходи с ума, Дот. Мы даже не знаем, что это за штука.

— Ты что, никогда не выбирался из Мэйберри?[41] Это подземка.

— Но кто ее построил? Куда она ведет? И какого черта она делает в Джексон Кантри?

— Откуда мне знать? Может, нам удастся выяснить.

Машина стояла тихо. Воздух был неподвижен. Рубиновый свет салона бросал тень на лицо Дот. И я полез внутрь.

— Не знаю, не знаю.

— Расслабься.

Тут стояли два двухместных сиденья, и еще оставалось достаточно места, чтобы переходить от одного к другому. Дот удобно устроилась, положив на колени свою безразмерную кошелку, спокойная, как Кристиан,[42] берущий четвертый эйс. Я сел рядом с ней. И тут же дверь скользнула назад, закрываясь, и машина поехала, плавно набирая скорость. Нас даже прижало к плотной обивке спинок. Единственным звуком было постепенно нарастающее жужжание, которое достигло средней высоты тона и остановилось на этом уровне. Я попытался вздохнуть. Ничего не клацало, не вибрировало. В передней части машина сужалась, как носик пули, а в самом центре этого носика расположилось круглое оконце. Впрочем, я видел в нем лишь черноту. Какое-то время я размышлял, движемся ли мы еще, и вдруг впереди показался свет: сперва это была крохотная точка, которая становилась все ярче и больше, пока не пронеслась сбоку от нас так стремительно, что я даже не рискнул бы определить, с какой невероятной скоростью мчится наша маленькая машинка.

— Эти люди, владельцы дома, — поинтересовался у я Дот, — ты, часом, не упоминала, что они прибыли с Марса?

Дот полезла в свою сумку, вытащила пистолет, положила его к себе на колени и снова зарылась в кошелку, после чего извлекла пачечку «Джуси Фрут». Вытянув пластинку, она протянула остальное мне:

— Резинку?

— Нет, спасибо.

Дот убрала жвачку в сумочку, потом кинула туда же пистолет. Стянув с резинки желтую обертку, она развернула фольгу и сунула пластинку в рот. Затем аккуратно сложила фольгу, задвинула ее в лимонный конвертик и пристроила пустую теперь полоску на спинке сиденья перед нами.

Я готов был завопить.

— Какого дьявола мы делаем, Дот? Что тут происходит?

— Понятия не имею, Сид. Если бы я знала, что ты окажешься таким слабаком, то никогда бы не позвала тебя с собой.

— Ты хоть что-нибудь знаешь обо всем этом?

— Конечно нет. Но, могу поспорить, скоро мы куда-нибудь да прибудем.

Я встал со своего места и пересел на переднее сиденье. Это не успокоило мои нервы. Я слышал, как она жует резинку, и чувствовал ее взгляд на своем затылке. Машина пронзала тьму, нарушаемую лишь случайными, проносящимися мимо копьями света. Поскольку не похоже было, чтобы мы действительно скоро куда-то приехали, в моем распоряжении оказалось достаточно времени, чтобы поразмыслить о том, в чем именно я выступил круглым дураком, и под номером один в этом списке шло то, что я позволил бывшей стриптизерше из Мебана провести меня, заставив идти на поводу моего же воображения, как меня не проводили уже лет десять.

Когда я уже решил, что все, с меня хватит, Дот поднялась с заднего сиденья, перешла ко мне и взяла меня за руку.

— Извини, Сид. Однажды я все тебе объясню.

— М-да? Тогда дай-ка жвачку.

Она протянула мне пластинку. Ее прошлый аккуратно свернутый фантик упал между нами; я скомкал свою бумажку и бросил ее туда же.

Я еще не начал жевать, когда гудение машины стало тише, и я почувствовал, что мы замедляемся. В переднем окошке посветлело, и тачка остановилась. Дверь отъехала в сторону.

Здешняя платформа освещалась лучше, чем та, что осталась под домом на Голубом Хребте. На ней стояли и ждали трое, двое мужчин и женщина. Мужчины — в одинаковых черных костюмах типа тех, что носят в Шарлотте банкиры, у которых монет в избытке: костюмчики сидели на них так, как никакая тряпка никогда не сидела на мне. Такая рубашечка, да сшитая на заказ, небось ласкает тело почище материнского поцелуя. Женщина, стройная блондинка, с волосами, стянутыми в тугой пучок, как у библиотекарши — только вот библиотекаршей тут и не пахло, — была в темно-синем платье. Они стояли так пару секунд, пока один из мужчин не произнес:

— Простите? Вы прибыли. Не желаете выйти?

Дот поднялась, пихнула меня, и я наконец заставил свои затекшие ноги заработать. Мы ступили на платформу, шикарно одетая троица залезла в машину, дверь задвинулась, и капля заскользила во мрак.

Я ощутимо продрог: под потолком гулял ветерок. В отличие от грубого камня туннелей под домом стены и потолок здесь были гладко оштукатурены. Над аркой красовался резной барельеф, изображающий преклонившего колени человека в чем-то вроде римской или греческой тоги, с книгой на сгибе одной руки и с факелом в другой. Четко прорисовывались высокий лоб и длинный прямой нос. Он напоминал охранника в Центральной, типа по фамилии Писарькевич, только выглядел гораздо умнее. С потолка, из ламп, похожих на россыпь лягушачьей икры, сочился золотистый свет.

— Что теперь? — спросил я.

Дот направилась к сводчатому проходу.

— Что нам терять?

За аркой оказался ведущий вверх пандус, петляющий примерно через каждые сорок шагов, что твои «русские горки». Пара женщин в платьях не хуже чем у той, которую мы видели на платформе, прошли мимо нас в противоположную сторону. Мы попытались напустить на себя такой вид, будто нам здесь самое место, хотя волосы Дот представляли собой сальное крысиное гнездо, а я был в джинсах, кедах, с суточной щетиной на щеках, и изо рта у меня несло виски и жвачкой.

На третьем повороте стало светлее. Впереди раздавались голоса, отдающие эхом, как будто разговаривающие находились в очень большой комнате. Мы добрались до последней арки, пол пошел вниз, и мы шагнули в зал.

Я и не предполагал, что существует столько оттенков мрамора.

Размерами это место могло потягаться с любой станцией метро. Полы в огромном помещении были сплошь из отполированного камня, сводчатый потолок возвышался над нашими головами на сотню футов, у дальней стены маячило с дюжину греческих пилястр. Яркое солнце сияло за высокими окнами, разместившимися между колонн, и лучи его падали на корзины цветов и огромные пальмы в горшках. В зале стояло несколько палаток вроде информационных стоек, а еще — зарешеченные прилавки, какие встречаются в старомодных банках: за ними сидели вежливые кассиры в бледно-зеленых рубашках и обслуживали клиентов. Но делами тут явно занимались не все. Среди людей с портфелями попадались группки из трех-четырех персон с высокими стаканами со светлым напитком в руках или особы, изящно облокотившиеся на стойку и болтающие с персоналом кабинок. В одном углу мужчина в зеленом костюме наигрывал джаз на великолепном рояле.

Это было нечто среднее между Центральным вокзалом и бальным залом Бильтмор-хауза.[43] Дот и я застыли перед этим великолепием, как пара впряженных в плуг лошадок при звуках котильона. Мраморный пол попирало сотни две рассеянного по залу народу, и каждый — в ладно скроенном городском костюмчике. Даже на одетых по-домашнему были легкие брюки за сотню долларов и кашемировые свитера, небрежно накинутые на плечи. От этого места просто разило деньгами.

Дот стиснула мою руку и потащила в комнату. Она заметила стол с фонтаном и сотней выстроившихся в ряд на белоснежной скатерти бокалов. Розовый мраморный херувим с губками, изогнутыми как лук купидона, лил прозрачное вино из кувшина в сосуд у себя под ногами. Дот передала мне один из стаканов, другой взяла себе и подставила его под падающую из кувшина струю.

Она сделала глоток:

— Неплохо. Попробуй.

Пока мы пили вино и глазели на окружающих, к нам подошел мужчина в форменной рубашке с приколотым на грудь латунным значком с именем «Брэд».

— Не желаете ли умыться и освежиться? Умывальник там, — предложил он, указав на еще одну мраморную арку. Говорил он с британским акцентом.

— Спасибо, — ответила Дот. — Сперва мы желаем промочить горло.

Мужчина подмигнул ей:

— Что ж, когда вы хорошенько промочите горло, вы сможете смело пользоваться им, чтобы позвать меня, а я чем смогу — помогу. — Он с глупой ухмылкой повернулся ко мне. — Это относится и к вам, сэр.

— Чтоб тебя, — буркнул я.

— Уже, — ответил он и удалился.

Я поставил бокал на стол.

— Давай убираться отсюда.

— Я хочу пойти посмотреть, что там, — возразила Дот.

«Умывальник» оказался анфиладой комнат, где нас встретили молодая женщина в зеленом по имени Элизабет и молодой мужчина в зеленом по имени Мартин. Вам надо привести себя в порядок, сказали они, и разлучили нас. Я не собирался ни во что встревать, но Дот, кажется, совсем потеряла голову — она пошла с Мартином. Поворчав немного, я позволил Элизабет проводить меня в маленькую гардеробную, где она раздела меня и подала халат. Затем последовали душ, стрижка, сухая сауна, массаж. Между сауной и массажем принесли еду, что-то вроде сырной кесадильи,[44] только много лучше всего, что я когда-либо пробовал. Пока я ел, Элизабет оставила меня одного в комнате с задернутым шторой окном. Я отодвинул занавеску и выглянул наружу.

Окно с огромной высоты смотрело на город, не похожий ни на один из знакомых мне городов. Он был как картинка из детской книжки: то ли что-то персидское, то ли что-то японское. Изящные зеленые башенки, величественные купола, длинные низкие постройки вроде нефритовых пакгаузов. Солнце безжалостно струило жар на горожан, которые передвигались по улицам между прекрасных домов медленными тяжелыми шагами, опустив головы. Я увидел группку из четырех мужчин в пурпурных рубахах, тянущих повозку; я увидел мужчин с палками, гонящих стайку детей в парк; я увидел грохочущие автомобили, проезжающие мимо усталых дорожных рабочих, вздымая тучи желтой пыли, такой густой, что я словно почувствовал на языке ее привкус.

Дверь за моей спиной открылась, и в щель просунулась голова Элизабет. Я уронил штору так поспешно, как будто меня застали за мастурбацией.

— Время массажа, — сообщила женщина.

— Ладно, — сказал я и пошел за ней.

Затем меня привели туда, где уже сидела Дот, крошечная в своем огромном махровом халате, с чистыми и расчесанными волосами, с отливающими розовым перламутром ноготками. Сейчас ей можно было дать не больше четырнадцати.

— Миленькая стрижка, — сказала она.

— Где наша одежда? — рявкнул я на Мартина.

— Мы принесем ее вам, — ответил он и сделал знак одному из мальчишек на побегушках. — Но сейчас пройдемте со мной.

Они усадили нас перед огромным монитором и продемонстрировали каталог одежды, какой вы не найдете вне «Нейман-Маркуса».[45] На экране, точно бумажные куколки, крутились наши фигурки, которые можно было одевать как угодно, и ты видел, как будешь выглядеть. Дот блаженствовала, как свинья в луже.

— А во что нам это обойдется? — спросил я.

Мартин расхохотался так, словно я отмочил удачную шутку.

— Как насчет пары шелковых рубашек? — предложил он. — Вы хорошо сложены. Они вам точно понравятся.

К тому времени, как нас разодели в пух и прах, вернулся мальчишка с двумя большими зелеными пакетами с ручками.

— Что это? — спросила Дог, беря свой.

— Ваша старая одежда, — ответил Мартин.

Я взял свой пакет. Потом посмотрел в зеркало. На мне была синяя рубашка, длинный серый галстук, завязанный тугим изящным узлом, эбеновые запонки, серый переливающийся шелковый пиджак и широкие черные слаксы со стрелками, отутюженными так, что ими можно было бы колоть лед. А еще — замшевые ботинки, мягкие, точно кожа младенца, и удобные, как будто я разнашивал их три месяца. Я выглядел потрясающе.

Дот облачили в платье цвета шампанского с глубоким круглым декольте, светлые туфли-лодочки, простую золотую цепочку и серьги, поблескивающие в ее темных кудрях. Она слабо пахла фиалками и выглядела лучше обеденного перерыва на шоколадной фабрике.

— Надо убираться отсюда, — прошипел я ей.

— Спасибо, что заглянули! — хором продекламировали Элизабет и Мартин. Они проводили нас до двери. — Заходите еще!

Оживление в зале нисколько не уменьшилось — ну разве что чуть-чуть.

— Ладно, Дот. Теперь потопаем прямиком к подземке. От этого места у меня мурашки по спине бегают.

— Нет, — отрезала Дот.

Она схватила меня за руку — ту, что без пакета — и потащила через зал к одному из зарешеченных окошек. Никто не удостаивал нас второго взгляда. Теперь мы были одеты не хуже остальных и идеально вписывались в обстановку.

Из окошка нас поприветствовала очередная молодая женщина в зеленом:

— Я мисс Гуди. Чем могу помочь?

— Мы пришли взять наши деньги, — заявила Дот.

— Сколько? — спросила мисс Гуди.

Дот повернулась ко мне.

— Что скажешь, Сид? Двадцати миллионов будет достаточно?

— Это возможно, — кивнула мисс Гуди. — Обогните стойку, и пройдем к моему столу.

Дот шагнула за женщиной, но я схватил ее за плечо.

— Какого черта, о чем ты толкуешь? — свирепо прошипел я ей в ухо.

— Просто иди следом и молчи.

Мисс Гуди подвела нас к массивному столу со стеклянной столешницей.

— Нам, естественно, понадобится фотография. И номер. — Она взяла телефонную трубку: — Даниэль, вынеси два кейса… Да, правильно. — Она открыла какую-то страницу на своем компьютере и внимательно изучила ее. — Ваш банк, — обратилась она ко мне, — банк Талера в Женеве. Ваш номер: PN68578443. Со временем вы его запомните. Вот, запишите его пока на ладони. — Она протянула мне очень симпатичную шариковую ручку. Затем назначила номер Дот.

Пока мисс Гуди проделывала все это, из двери в мраморной стене позади нее появился мужчина. Он внес два серебристых кейса и поставил их на край стола мисс Гуди передо мной и Дот.

— Спасибо, Даниэль, — кивнула женщина и повернулась к нам. — Смелее. Откройте их!

Я подтянул кейс к себе и откинул крышку. Он был полон тугих пачек новеньких, хрустящих стодолларовых банкнот. Всего тридцать пачек.

— Чудесно, — сказала Дот. — Спасибо вам огромное!

Я защелкнул кейс и поднялся.

— Нам пора, Дот.

— Еще минутку, — остановила нас мисс Гуди. — Мне нужны ваши полные имена.

— Полные имена? Зачем?

— Для швейцарских счетов. Вы получили только триста тысяч. Остальное будет на вашем банковском счете. Потребуется также фотография.

Дот дернула меня за элегантный рукав.

— Сид совсем забыл об этом, — объяснила она мисс Гуди. — Вечно он торопится. Его зовут Сидней Ксавьер Дюбоз. Д-ю-б-о-з. А я Дороти Гейл.

Я достиг точки кипения:

— Заткнись, Дот.

— Теперь фотографии… — начала мисс Гуди.

— Моей фотографии вы не получите. — Я оторвался от Дот. В правой руке я держал кейс, а пакет с одеждой сунул под мышку левой.

— Все в порядке, — сообщила мисс Гуди. — Мы воспользуемся фотографиями из модельной программы. Бегите, если спешите. Но приходите еще!

Я уже шагал по мраморному полу, новые ботинки щелкали, как метрономы. Люди расступались, пропуская меня. Я направлялся прямиком к пандусу, ведущему в подземку. Тощий мужчина с длинной сигарой с любопытством взглянул на меня, когда я проходил мимо одного из столов; я положил руку ему на грудь и пихнул так, что сбил его с ног. Он удивленно растянулся на полу, но и только; все прочие тоже ничего не сделали.

По пандусу я уже бежал трусцой. Платформа была пуста, лампочки-пузыри все так же сияли золотом, и никто не сказал бы, день сейчас или ночь. Запыхавшаяся Дот нагнала меня.

— Да что с тобой такое?! — крикнула она.

Я чувствовал себя вымотанным. Я не знал, сколько времени прошло с тех пор, как мы вломились в дом на горе.

— Что со мной? Что со всем этим?! Это не нормально! Что они с нами сделают? Это не может быть правдой, эта какая-то афера!

— Если ты считаешь, что это афера, то отдай мне кейс. Я позабочусь о нем вместо тебя, тупой неотесанный ублюдок.

Я замолчал. Я просто не знал, что сказать. Дот отвернулась и перешла на другой конец платформы, как можно дальше от меня.

Спустя пару минут из туннеля выскользнула машина, та или совсем как та, и остановилась перед нами. Дверца открылась. Я забрался внутрь немедленно, Дог влезла следом. Мы уселись рядом друг с другом в полном молчании. Дверца задвинулась, капля набрала скорость, и мы помчались с той же безумной быстротой, как и много часов назад.

Дот пыталась заговорить Со мной, но я уставился в пол. Под сиденьем валялись два фантика от жвачки, один скомканный, другой — аккуратно сложенный, как будто еще с резинкой.

— Когда настолько опаздываешь, следует предупредить по телефону, — заявил ночной портье.

— Я не могла позвонить. Мне пришлось нестись сломя голову, чтобы успеть на последний автобус из аэропорта, — отрезала девушка, склонившаяся над толстенным, богато украшенным журналом регистрации, хотя она готова была разрыдаться. И без того первый день чертова Конгресса пропущен, а тут еще этот проклятый портье грубит.

— Вы могли бы позвонить из самолета.

— В самолетах запрещено пользоваться мобильными. Кстати, трубки у меня все равно нет.

Ночной портье, уже немного очухавшийся ото сна, прочел имя девушки и окинул ее с ног до головы оценивающим, ничего не упускающим взглядом; так-так, стройненькая, без особых примет, Сьюзен Фаринг, особа без достатка и влияния, догонявшая последний автобус вместо того, чтобы взять такси, и не имеющая даже мобильного телефона. Затем его утомленный и несколько затуманенный алкоголем мозг отметил, что она хорошенькая, и портье заговорил чуть приветливее:

— В любом случае, вы получите хорошую комнату с прекрасным видом прямо на парк Дома Конгрессов. Ворота сразу напротив. Завтра утром не опоздаете.

— Спасибо, — буркнула не смягчившаяся Сьюзен.

Портье пожал плечами и протянул ей ключ. Он не предложил помочь с багажом. Не настолько уж она хороша, и на чай от нее вряд ли дождешься. Да и нынешние чемоданы всегда с колесиками. И ее тоже — вон, одно заедает. Портье, выходец из страны, в которой у большинства чемоданов колесики как раз отсутствовали, наблюдал из-под полуприкрытых век, как Сьюзен сражается с толстым ковром, волоча свой багаж мимо подстриженных в форме шаров растений в кадках и однообразноскучных модернистских кресел к лифтам.

В своей комнате Сьюзен раздвинула занавески и распахнула окно в теплую летнюю ночь. Да, парк виден был насквозь, как и сказал портье, до самого сияющего купола. Это, должно быть, крыша Дома Конгрессов, подумала Сьюзен, вспомнив фотографию в брошюре. Свод не просто светился; в нем угадывалось движение и буйство красок. Какая-то вечеринка в пентхаусе? Любопытно. Девушка прихватила с собой бинокль, рассчитывая понаблюдать за птицами Нойзидлерзее,[46] когда Конгресс закончится. Она быстро распаковала его и навела линзы на яркий купол, возвышающийся над темными деревьями.

Да, там шла вечеринка — люди танцевали. Явно бал, и очень торжественный, возможно, даже костюмированный. Женщины в длинных платьях, мужчины в костюмах, таких же пестрых, как платья: багряно-красных, изумруд прях, льдисто-голубых. Но, как Сьюзен ни крутила колесико настройки, как ни ловила фокус, она никак не могла разглядеть их отчетливо. Гости, казалось, беспрестанно кружились, подлетая к стеклянным стенам и мгновенно уносясь прочь. Вот мелькнул подол широкой юбки, светлая прядь, разворот плеча, вскинулись хлопающие руки — всего лишь вспышки образов, мимолетные проблески. Она продолжала вглядываться, все еще пытаясь добиться от бинокля четкости, когда ее ушей достигла тонкая, едва слышная мелодия. Вальс — возможно, вальс Штрауса? Обрывок слишком короток, слишком слаб, чтобы определить наверняка. Ясно одно: это очень быстрый вальс, поистине бурный вальс — танцоры двигаются с головокружительной, почти невероятной скоростью. Конечно, Австрия славится подобными вальсами… Да, этот бал, в честь чего бы он ни давался, действительно фантастический. Она просто обязана посмотреть поближе.

Забыв об усталости, Сьюзен наспех припудрила носик, пробежала расческой по волосам и кинулась вниз по лестнице. Бал наверняка не имеет никакого отношения к открытию ее скучного Конгресса — скорее уж к закрытию предыдущего; но раз уж идет такая вечеринка, то бар, вероятно, еще открыт. Она чуть-чуть выпьет, послушает музыку и, может, даже проскользнет в купол.

— Там бал, — весело бросила она ночному портье. — Я хочу пойти посмотреть.

Портье безразлично кивнул. Сьюзен торопливо пересекла улицу и оказалась возле ворот. К ее удивлению, они были закрыты на цепь и висячий замок. В будке у входа застыл сторож. Увидев Сьюзен, он покачал головой и сделал ей знак отойти.

— Zugesperrt, — сердито буркнул он. — Заперто.

— Но там вечеринка. Там бал! — воскликнула Сьюзен на своем безупречном немецком.

Часовой снова тряхнул головой:

— Zugesperrt.

Обескураженная, Сьюзен побрела назад по пустынной улице. Ночной портье дремал. Девушка взглянула на часы над его головой и изумилась, увидев, что сейчас даже позже, чем она думала. Огорченная задержкой самолета, она забыла перевести часы. Уже два ночи. Вечеринка, должно быть, закончилась.

Поднявшись к себе, она убедилась, что купол темен и безмолвен. Но почему же ворота были заперты? А, гости, наверное, вышли с другой стороны, решила девушка. Возможно, безопасность требует, чтобы ночью использовались только одни ворота. И все же странно, что все здание словно погасло разом, что все окончилось так внезапно, без обычных звуков, сопровождающих разъезд гостей… Но она слишком вымоталась за сегодня, чтобы ломать голову над этой загадкой. Сьюзен перевела стрелки своих часов и поставила на утро будильник. Через несколько минут она уже спала, крепко, без сновидений.

Было так холодно, что с карнизов угрожающе свисали сосульки, похожие на ледяные кинжалы. На солнце они отламывались и вонзались в сугроб, а на следующее утро появлялись снова. Магазины по продаже мотосаней и прокату лыжных принадлежностей, переполненные до блеска начищенными снегоходами, шлемами, лыжными палками, вязаными шерстяными шапками и украшенными звездочками рукавицами, теплыми куртками и разноцветными ботинками, застыли в ожидании рождественских сугробов. Все были уверены, что хороший снег — это единственное, что необходимо для удачного зимнего сезона, до тех самых пор, пока наконец не наступала суровая реальность. Тогда рабочие принимались есть попкорн или сидеть дни напролет за картами, потому что было так холодно, что никому и в голову не приходило пройтись по магазинам, а тем более покататься на мотосанях. Машины никак не заводились, только глухо кашляли и фыркали, оставаясь при этом совершенно неподвижными. Автомобилисты звонили в «Трипл Эй», и в итоге линия оказывалась так переполнена, что им приходилось переключать звонки на компанию грузового автотранспорта в Пенсильвании, где женщина очень расстроенным голосом отвечала на звонки таким кратким предложением, что человек на другом конце провода вешал трубку и принимался названивать снова.

Было так холодно, что собаки, высунувшись было на улицу, немедленно принимались лаем призывать хозяев впустить их обратно в дом; снег пушистой шалью накрывал несчастных владельцев домашних животных, выгуливавших на поводке своих питомцев, в то время как запорошенная снегом собака поднимала заледеневшую лапу, прыгая в своеобразном ирландском танце и кружась, как это обычно делают собаки, пыталась найти наилучшее место для справления своих потребностей и в то же время высоко подкидывая лапы, чтобы не примерзнуть к земле.

Было так холодно, что птицы кусками льда падали с неба, и лишь их маленькие глаза оставались живыми и теплыми. Они смотрели на солнце так, словно старались постигнуть причину его страшного предательства.

В ту ночь столько льда скопилось на линиях электропередачи, что они не могли более выносить такую нагрузку, и целый штат погрузился во тьму, а в течение часа та же судьба постигла и телефонные линии. Многим людям последующая ночь принесла лишь несчастья, но у этой пары была теплая печь. Пламя, обнимая дрова, испаряло из них влагу, заставляло потрескивать березу и изгоняло морозный воздух, заставлявший людей даже в доме носить пальто и шарфы, которые они сняли, когда воздух наконец прогрелся. В такую ночь хорошо греться сготовленным на чугунной печи супом, наполняющим весь дом ароматом розмарина и запахом лука. Чудесно пить вино — бутылку красного они купили в свой медовый месяц и хранили для особого случая. Можно сидеть на полу у печки, подложив под спину диванные подушки, смотреть на язычки пламени в волнах жара, пока дом потрескивает и постанывает под грузом крыши, покрытой толстой коркой льда. Но эти двое решили рассказывать истории, те истории, которые только смесь холода и огня, ветра и молчаливой темноты могла вынудить их рассказать.

— Ты же знаешь, что мое детство прошло на острове, — начала она. — Я уже рассказывала тебе о запахе соли, и о том, как он до сих пор наполняет ароматом моря мое дыхание, о том, что звук воды в ванной может заставить меня рыдать. Ты знаешь, как перед тем, как птицы камнем падают с неба, их черные при обычном свете крылья становятся белыми, и как обычные звуки, издаваемые металлом, цепью, что тащит машина, лязг, с которым тяжелая кастрюля закрывается крышкой, становятся для меня звуками судов и лодок, покидающих гавань. Я уже рассказывала все это. Тебе стоит узнать еще кое-что. Мои предки были пиратами. Мы не были порядочными людьми, и все, чем владели, было украдено. Даже то, чем являлись сами. Мои волосы, например, эти белокурые локоны, не принадлежали никому из родственников, все они были черноволосыми и смуглыми, а достались от молодой женщины, которую мой прапрадедушка привез домой, чтобы у его жены была служанка. Но пленница оказалась совершенно бесполезной на кухне, хотя и обнаружила неслыханную страсть ко всему, связанному с земляникой, как ты понимаешь, к тем самым ягодам, которые я поедаю весь их короткий сезон. Боже, как чудесен их вкус, напоенный летом, вкус моей юности!

Теперь, когда я сказала тебе это, могу рассказать и все остальное. Эта белокурая девица в доме моего прапрадедушки, которая не могла ни шить, ни готовить, ни работать в саду, но которая любила землянику так, словно та давала ей жизнь, стала удивительно сведущей в распознавании любого, даже немного подпорченного фрукта. Она до последней ягодки проверяла все чаши, которые моя прапрабабушка приносила из сада, и выбрасывала те, что были слишком разбухшими или со слишком твердыми семечками, собакам, которые жадно их поедали, а затем падали, тяжело дыша, у ее ног и становились никуда не годными охотниками, так тяжела была в них сладость. Лишь отборные ягоды оставались в белой чаше, и их она съедала с таким наслаждением и так причмокивала губами и языком, что прапрадедушка, увидевший ее однажды за поеданием ягод, сначала бездумно, а потом и намеренно, сидя на солнце за кухонным столом и посасывая землянику, повелел всем пиратам красть как можно больше этих красных ягод. Он выторговывал их без всякой меры до тех самых пор, пока не превратился во всеобщее посмешище, а вся семья не разорилась.

Но даже этого было недостаточно, чтобы привести моего прапрадедушку в чувство, и он сделал единственное, что еще не было сделано на тот день и что, конечно же, не сделал бы ни один пират, который мог взять любую понравившуюся ему девушку, — он развелся с моей прапрабабушкой и женился на земляничной девице. Говорят, что она пришла на свою свадьбу в венке из веточек земляники и держала в руках земляничный букет, с которого даже во время священной церемонии не переставала поедать красные ягоды столь жадно, что, даже когда пришло время дать свое согласие, она смогла лишь кивнуть и улыбнуться ярко-красными губами цвета греха. Земляничный сезон очень короток. Рассказывают, что в иное время года она становилась бледной и слабой. Прапрадедушка отправился бороздить морские просторы, вдоволь вкусил приключений, захватывал множество судов, где проходил мимо золота и сундуков с драгоценностями, скользил взглядом по самым красивым в мире женщинам (а позднее, когда опасность проходила, те же самые женщины смотрелись в зеркала и видели, что красота исчезла), вместо всего этого жадно рвался на кухню и вместо сокровищ увозил ягоды. Стали поговаривать, что он слегка тронулся умом.

Тем временем жители стали подозревать, что обожавшая землянику девица была ведьмой. Она не понимала всей тяжести своего положения и продолжала приходить в дом моей прапрабабушки, да так, словно та была ее собственной матерью, а не женщиной, чьего мужа она украла. Говорят, что прапрабабушка спускала на нее собак, но когда те видели белые локоны и ощущали исходящий от девицы аромат земляники, то лизали ей руки и ноги и провожали ее к дому. Их языки свисали из пастей, и они упорно скалились на прапрабабушку, которая с ледяным видом поворачивалась спиной к девице. Последняя же была безмерно наивной или же дьявольски хитрой и, ничего не замечая, щебетала о долгих поездках своего мужа, об одиноком доме на холме, об ужасах предстоящей зимы. Вся эта болтовня никак не действовала на прабабушку до тех самых пор, пока, как говорят жители, колдовство не набрало полную силу, и тогда люди увидели, как они с прапрабабушкой вместе отправились к скалистым холмам, чтобы проводить дни так же счастливо, как если бы они были матерью и дочерью или двумя старыми подругами. Может быть, на том все и закончилось бы, увяли слухи и пересуды, и люди забыли бы о том, как странным образом округлились талии обеих женщин, если бы не шокирующая новость о том, что они обе носили ребенка от прапрадедушки. Одни говорили, что это было странным совпадением, другие считали такую странность трюком.

Корабль прапрадедушки не вернулся вместе с остальными пиратскими шхунами, и другие пиратские жены не выказывали земляничной ведьме никакого сочувствия. Прапрадедушка был известным морским волком, поэтому, по общему мнению, он не мог утопить, разбить свое судно, послушавшись колдовского зова сирен, а просто бросил свою жену-ведьму.

Всю ту зиму у первой и второй жен прапрадедушки росли подозрительно одинаковые животы, как будто соизмеряясь друг с другом и придерживаясь одинакового объема. В конце концов земляничная жена перестала заботиться об очаге и доме и научилась печь хлеб, который, как сказала прапрабабушка, было бы удачнее назвать крекером, и готовить суп, который пах слишком… спело, но, похоже, очень нравился собакам. За это время волосы прапрабабушки стали кудрявыми, а ее губы, которые всегда казались лишившимся мачты кораблем, бросившим якорь в бухте ее лица, стали по форме напоминать землянику. К весне, когда обеих женщин увидели вместе, животы уже пропали, и в руках у них был лысый голубоглазый младенец. Их часто путали, принимая за сестер, и сами жители порой не могли разобрать, кто из них был ведьмой, а кто — околдованной.

Примерно в это время, как раз в разгар вспыхнувших среди жителей споров о том, когда лучше всего сжечь ведьму (решили, что после того, как ребенок, чье происхождение оставалось непонятным, будет отнят от груди), возвратился прапрадедушка и привез с собой корабль, доверху наполненный земляникой. Запах ее был таким тяжелым, что заставлял собак сходить с ума. Прапрадедушка земляникой свел с ума жителей, а затем, когда их страсть к ягодам возросла до невероятных размеров, прекратил их кормить и стал обменивать землянику на золото, — то был план, который нашептали ему две его жены, пока он держал на руках младенца, сосавшего землянику так, как другие дети — материнскую грудь.

Вот так прапрадедушка заработал приличное состояние и построил замок, очертаниями похожий на корабль, заросший виноградными лозами, с комнатой в самом конце, подальше от моря, которую сделал полностью из стекла и круглый год хранил там землянику. Он жил там с двумя женами и ребенком — девочкой, поэтому никто не знает, кто же был матерью в нашем роду.

Конечно же, она не осталась навсегда и однажды ночью ушла, слишком жестокая и бессердечная, чтобы объяснить свой уход. Прапрадедушка выкрикивал ее имя часами, так, словно она просто потерялась, пока наконец не пал на стеклянный пол в земляничной комнате, давя ягоды своим мощным телом и катаясь в соке, словно раненое животное. Его жена нашла его и отмыла в горячей ванне. Они снова научились жить вместе без земляничной ведьмы. Люди, которые не знали об их истории, часто говорили, что они похожи на двух влюбленных. Жители деревни настаивали, что оба они прокляты, и их жизнь подобна огонькам свечи, зажженным на окне в ожидании возвращения ведьмы. Конечно же, она так и не пришла.

Снаружи, в ночи, было так холодно, что даже луна казалась промороженной насквозь. Она отбрасывала ледяной свет на их бледный двор. Мужчина изучал лицо любимой, освещенное мертвенным светом, как если бы видел впервые, открывая что-то новое, что-то, чего не замечал все те семь лет, на протяжении которых они были вместе. Что-то в сочетании лунного света и отблесков огня странным образом делало ее похожей на ожившую статую. Она улыбнулась ему и тряхнула волосами.

— Ну, вот я и рассказала тебе эту историю, чтобы объяснить: если когда-либо ты проснешься и обнаружишь мое исчезновение, причина его не в том, что я разлюбила тебя. Это все проклятая кровь земляничной ведьмы, не знающей покоя.

— А что стало с ней?

— О, этого никто не знает. Одни говорят, что у нее был любовник, пират из соседней бухты, и они уплыли вместе, бороздя моря в поисках земляники. Другие уверены, что она была заколдованной русалкой и вернулась назад в море. Кто-то рассказывает, что она уехала в Америку и там была сожжена на костре.

— И что, как ты думаешь, случилось на самом деле?

Она откинулась назад и, закрыв глаза, вздохнула.

— Я думаю, она все еще жива, — прошептала она наконец. — Своей ненасытностью разбивает мужские сердца.

Он изучал ее, неподвижную ледяную статую, объятую отблесками огня.

— Теперь твоя очередь, — сказала она, так и не открыв глаза, и голос ее был удивительно далеким. Блеснули ли слезинки в уголках ее глаз?

Он отвернулся и прочистил горло.

— Ладно, хорошо, вот моя история. Какое-то время я работал в Касторе, близ Рима, в маленьком местном музее изобразительного искусства. У меня не было достаточной квалификации, чтобы работать там, но, по-видимому, я был самым квалифицированным из всех девятисот пятидесяти четырех жителей Кастора. Правда-правда, я тебя не разыгрываю. Это и в самом деле была милая маленькая коллекция. Большинство жителей, по крайней мере хоть однажды, да приходили посмотреть картины, но, по-моему, они так же интересовались коврами, светильниками и количеством рыбы в реке, как и работами старых мастеров. И, конечно же, музей никогда не испытывал такого наплыва людей, как на бейсбольное поле или зал для боулинга за городом.

А случилось следующее. В тысяча девятьсот тридцатом году Эмиль Кастор, сколотивший состояние на продаже сладких леденцов от кашля, решил построить рыбацкий домик. Он купил живописный участок, поросший лесом, на окраине того, что впоследствии стало маленьким селением, и построил свою «хижину»: милый домик на шесть спален, три ванны, с четырьмя каминами и громадными окнами с обратной стороны дома, смотревшими на реку. Даже несмотря на то что ко времени моего приезда в Касторе жила почти тысяча человек, к реке на водопой продолжали приходить олени.

Перед самой своей смертью в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году Эмиль Кастор написал в своем завещании, что дом надлежит превратить в музей для хранения его частной коллекции. Все свое состояние он завещал направить на выполнение этого проекта. Конечно же, его родственники — сестра, несколько старых двоюродных братьев и сестер, племянниц и племянников — годами оспаривали это решение, но мистер Кастор был непреклонным человеком, а законность завещания — непробиваемой, как скала. Чего никак не могла понять его семья, — кроме того, конечно, что они считали это актом неимоверной жестокости с его стороны, — так это того, откуда же взялась такая любовь к искусству. Ведь это был тот самый мистер Кастор, который всю жизнь увлекался охотой, рыбалкой, слыл этаким дамским угодником (хотя так и не женился), курил сигары (которые перемежал с лимонными конфетами от кашля) и построил свое маленькое состояние на своем «мужском подходе», как написала в одном из своих писем его сестра.

Кухня разделялась пополам стеной — уродливым сооружением, приходившимся одной своей стороной как раз на середину того, что когда-то было огромным чудесным окном, выходящим на реку. Принявший такое решение и столь убого воплотивший его в жизнь, без всякого сомнения, не был ценителем архитектуры. Несуразная постройка была настоящим оскорблением чистоты этого места. То, что осталось от изначальной комнаты, превратилось в обыкновенную кухню: холодильник, печь, большая раковина, мраморные поверхности, пол, отделанный мозаикой из черепицы; рядом с оставшимся куском огромного окна было прорублено маленькое окошко из цветного стекла в стиле Шагала. Несмотря на переделки, комната все еще была прекрасна, а искусно продуманная кухня оказалась очень удобной для нашего малочисленного персонала.

Вторая часть кухни теперь была полностью отгорожена. Свет, лившийся из громадного окна, был слишком ярким, чтобы хранить в комнате любые произведения искусства. Само помещение походило на своеобразный чулан необычайно больших размеров. Когда я наконец смог туда попасть, в нем царил настоящий хаос.

Первое, что я сделал, — это разобрал все хранившиеся там ветхие коробки со старомодными буклетами и древними канцелярскими принадлежностями, упаковки старой туалетной бумаги и несколько свертков с давнишними фотографиями Кастора, которые отнес в свой офис, чтобы составить каталог и должным образом обработать. Где-то после недели такой работы я нашел рисунки, несколько коробок с холстами, разрисованными рукой любителя и выполненными плохо, практически на школьном уровне, но лишенными милой детской причудливости. Все они изображали одну и ту же женщину. Я спросил Дарлен, которая тогда присматривала за книгами, занималась продажей билетов и по совместительству была шкатулкой с городскими сплетнями, что она думает о найденном собрании.

— Должно быть, это работа мистера Кастора, — сказала она.

— Я и не знал, что он рисовал.

— Ну, на самом деле, как видите, так оно и было. Говорят, что он здесь стал любителем живописи. Они все такие?

— Почти все.

— Стоило заниматься леденцами от кашля, — произнесла она. И это сказала женщина, которая уверяла меня в своем абсолютном восторге от созерцания знаменитой склеенной и помещенной в рамку картины-загадки в одном ресторанчике в соседнем городке.

Когда все было сказано и сделано, у нас оказалось пятнадцать коробок таких рисунков, и я решил повесить их в той самой комнате, которая однажды была роскошной кухней. Немногие увидят их там, и это казалось правильным: они действительно были столь убогими, что солнечный свет уже не мог нанести им никакого вреда.

Наконец все развесив, я насчитал тысячу рисунков разных форм и размеров все той же темноволосой, сероглазой девушки, выполненных в различных стилях: в глубоких бархатных цветах Возрождения, мягких пастельных оттенках барокко, в несколько пугающих ярко-зеленых красках, напоминающих Матисса, мазками, которые варьировались от подражания Ван Гогу до жирных прямых линий, словно нарисованных ребенком в начальной школе. Я стоял в меркнущем вечернем свете и смотрел на гротескную живопись этого человека, на его убогое искусство, и должен признаться, что оно меня покорило. Разве его любовь была меньшей, чем страсть тех, кто умел рисовать? У одних людей есть талант, другие им обделены, но не многие любят той любовью, что может подвигнуть их на подобное деяние. Тысяча лиц, все несовершенно написаны, но при этом дышат стремлением к совершенству. Многие из нас могут лишь мечтать о таком чувстве.

У меня в Касторе была масса свободного времени. Я не люблю играть в боулинг, есть жирные гамбургеры, никогда не интересовался автогонками или сельским хозяйством. Можно просто сказать, что на самом деле я совсем не подходил этому месту, свои вечера проводил за составлением каталога фотографий Эмиля Кастора. Кто же не любит тайны? Я думал, что история жизни этого человека, запечатленная в фотографиях, даст мне какой-нибудь ключ к объекту его страсти. Меня это и в самом деле очень волновало, пока наконец совсем не лишило сил. Ты не можешь представить себе, на что это похоже — так рассматривать жизнь человека, семью, путешествия, друзей, прекрасных женщин (хотя ее среди них не было). Чем больше я на них смотрел, тем больше погружался в депрессию. Было совершенно очевидно, что Эмиль Кастор прожил настоящую жизнь, в то время как я тратил свою попусту. Ты же знаешь мою склонность к меланхолии, так вот, она укоренилась во мне именно из-за всей этой истории. Я не мог простить себе своей собственной посредственности. Ночь за ночью я стоял в той комнате с худшей живописью, которая когда-либо экспонировалась в одном месте, и знал, что она больше всего того, что я когда-либо пытался сделать. Уродливость картин была каким-то образом прекраснее, чем все, что я когда-либо совершил.

И тогда я решил сделать перерыв. Попросил Дарлен прийти, хотя обычно она брала отпуск на выходные, чтобы присматривать за нашей популярной девочкой из средней школы. Вроде бы ее звали Эйлин или как-то там еще, и, похоже, она проходила через период подростковых гормональных потрясений, потому что каждый раз, когда я ее видел, выглядела так, словно только что рыдала. Думаю, что она была хорошим ребенком, но при этом чертовски меня угнетала.

— Все никак не может отойти от того, что случилось между ней и Рэнди, — сказала мне Дарлен. — Аборт оказался для нее слишком большим потрясением. Но ничего не говори ее родителям, они не знают.

— Дарлен, я совсем не хочу этого знать.

В конце концов, это случилось. Я уезжал от Кастора и всего, что было с ним связано, заказал комнату в «Би&Би» в Сандейле, на побережье, мой рюкзак был заполнен двумя романами, массой солнцезащитного крема, шортами, плавками и сандалиями. Буду бродить в одиночестве по пляжу. Плавать. Читать. Есть. Не думать об Эмиле Касторе или сероглазой женщине. Может, встречу кого-нибудь. Кого-нибудь настоящего. Эй, теперь все было возможно, и с такими мыслями я выбирался из Кастора.

Конечно же, пошел дождь. Он начался почти тотчас же, как я покинул город, и временами становился таким сильным, что приходилось съезжать на обочину дороги. Добравшись наконец до маленького городка на побережье, я чувствовал себя уже совершенно измотанным. Я ездил по городу, пытаясь отыскать нечто с ироничным названием «Солнечная постель и завтрак», пока, в окончательном расстройстве от эксцентричности маленьких городков, не догадался, что увиденный симпатичный домик с простой вывеской «Би&Би» и есть предмет моих исканий. Я немного посидел в машине, надеясь, что дождь даст мне передышку, и все пытался рассмотреть далекие очертания шпиля маленькой часовни на утесе над грохочущими волнами.

Было совершенно ясно, что дождь не собирался ослабевать, так что я схватил свой рюкзак, рысью поспешил к мотелю, перепрыгивая через лужи, и вошел в симпатичное фойе, заполненное классической музыкой, мягкими креслами, котом с огромными глазами, который восседал в корзине на столе, и огромной картиной. Как ты, наверное, уже догадалась, на ней была запечатлена сероглазая красавица Эмиля Кастора. Только так ее можно было назвать. Удивительно прекрасной. Автор уловил то, чего не смог воплотить Эмиль Кастор. То был не просто портрет, не фотография в красках, если тебе угодно. Нет, это полотно находилось за границами красоты женщины, оно переместилось в реальность того, что есть прекрасного в искусстве. Я услышал шаги, тяжелое дыхание, кашель, а когда с неохотой повернулся, то увидел самого старого человека из всех, кого когда-либо встречал. Его лицо напоминало кружева из морщин, а кожа обтягивала кости, как плохо сидящий костюм. При ходьбе он опирался на палку и оценивающе смотрел на меня серыми глазами, почти утонувшими в морщинах.

— Прекрасное полотно.

Он кивнул.

Я представился и после нескольких минут смущения обнаружил, что оказался не в Сандейле и не в «Солнечном Би&Би». Но даже солнечный день там не был бы для меня столь радостным, как в том доме, особенно когда я узнал, что смогу остановиться на ночь. Когда я спросил о картине и о девушке, Эд, как он просил его называть, пригласил меня присоединиться к нему в гостиной за чаем, после того как я «поселюсь». Моя комната была очень милой, уютной и чистой, без бросающего в дрожь сопровождения в виде плюшевых медведей, слишком часто представленных в таких местах, как всякие «Би&Би». Из окна открывался вид на беспокойное море, серые волны, унылый полет чаек и мыс с белой часовней, чей высокий шпиль был увенчан не крестом, а корабликом с неподвижными парусами.

Когда я нашел его в гостиной, Эд с подносом, заставленным чаем и печеньем, сидел за низким столиком перед чудесно горящим камином, превращавшим комнату в своеобразный райский уголок. Холодный дождь стучал в окна, но внутри было тепло и сухо, в воздухе плавал легкий аромат лаванды.

— Проходите, проходите, садитесь с нами. — Эд махнул рукой, такой артритной, какую мне еще никогда не приходилось видеть, превратившейся в подобие лапы.

Я уселся в раскидистое зеленое кресло напротив него. Кресло-качалка завершало треугольник вокруг нашего столика, но оставалось пустым, на нем не было даже кошки.

— Тереза! — воскликнул он снова громким голосом, напомнившим мне молодого Марлона Брандо, зовущего Стеллу.

Мне подумалось, что он мог быть немного не в своем уме, но в тот самый момент, как в голову закралась такая мысль, послышались женский голос и звук шагов из другого конца дома. Признаю, на мгновение я действительно представил, что это будет сероглазая женщина, как будто я попал в некое волшебное царство, где нет времени, разрушительное действие которого столь сильно изменило лицо Эда.

И тогда вдруг старое лицо на время утратило свой морщинистый вид и приобрело поистине божественное выражение. Я проследил за его взглядом и увидел, как в комнату входит самая старая женщина на свете, и поднялся с креста.

— Тереза, — сказал Эд. — Это мистер Делано из Кастора.

Я быстро пересек комнату и протянул руку. Она изящным жестом подала мне свою маленькую ладонь в мягкой перчатке, улыбнулась зелеными глазами, плавно и грациозно направилась к креслу. Но шаги ее были мучительно мелкими и медленными, идти сзади было поистине уроком терпения. Мы шли к Эду, который взялся наливать чай столь сильно дрожавшими руками, что фарфор звенел, как куранты. Как эти двое смогли прожить так долго? Где-то запела кукушка, и я почти ожидал, что она запоет опять, прежде мы дойдем до цели.

— Боже мой, — сказала она, когда я наконец стоял позади кресла-качалки. — Вот уж никак не думала, что молодой человек может так медленно ходить.

Она быстро уселась в кресло без всякой помощи с моей стороны, и я осознал, что это она примеривала свой шаг к моему, в то время как мне казалось, что сам я иду так медленно именно из-за нее. Не оставалось ничего другого, как направиться к своему креслу. Эд ухмыльнулся и предложил трясущейся рукой звенящие чашку и чайную ложку, и я быстро забрал их у него.

— Мистер Делано интересуется Елизаветой, — сказал Эд, протягивая другую звенящую чашку с ложкой женщине. Она протянула руки и приняла их, под опасным, как мне показалось, углом наклоняясь с кресла.

— Что вы знаете о ней? — спросила она.

— Мистер Эмиль Кастор сделал много, по меньшей мере тысячу рисунков одной и той же женщины, но ни один из них по качеству даже не напоминает эту картину. Это все, что я знаю. Мне не известно, кем она ему приходилась. Я не знаю больше ничего.

Эд и Тереза, потягивая чай, обменялись взглядами. Тереза вздохнула.

— Ты скажи ему, Эд.

— Это началось, когда Эмиль Кастор приехал в городок, этакий человек из большого города в своем красном экипаже и с усами.

— Но приятный.

— Да, его манеры были при нем.

— Он и в самом деле был приятным человеком.

— Он подъехал к часовне и как идиот, каким чаще всего и был, повернулся к ней спиной, поставил свой мольберт и сделал попытку рисовать воду внизу.

— Он не был идиотом. Он был порядочным человеком и хорошим бизнесменом, просто не был художником.

— В любом случае, он не умел рисовать воду.

— Ну, воду всегда сложно изображать.

— Потом пошел дождь.

— Да, воды стало предостаточно.

— Наконец он осознал, что прямо позади него стоит церковь, собрал свои краски и вошел внутрь.

— И тогда он увидел ее.

— Елизавету?

— Нет. «Нашу Леди». О, мистер Делано, вы просто обязаны ее увидеть.

— Может, ему и не стоит этого делать.

— О, Эдвард, почему же?

Эд пожал плечами:

— Он был богатым человеком, так что не мог просто обожать ее и решил, что обязательно должен ею обладать. Именно так поступают все богачи.

— Эдвард, мы же мало знаем о мистере Делано.

— Он не богат.

— Ну, на самом деле мы не…

— Все, что тебе нужно сделать, это посмотреть на его ботинки. Вы ведь не богаты, не правда ли?

— Не богат.

— Можете представить: вы будете настолько глупы, что у вас даже мысли не возникнет о том, чтобы попытаться купить чудо?

— Чудо? Нет.

— Ну, вот именно так он был богат.

— Он задержался, пытаясь уговорить церковь продать его ему.

— Идиот.

— Они полюбили друг друга.

Эд ухмыльнулся.

— Да, они оба влюбились.

— Он предложил пару мешков денег.

— За картину.

— Должен сказать, подозреваю, что кое-кто в церкви действительно колебался, но женщинам не пристало такое слышать.

— Она — настоящее чудо.

— Да, это именно то, о чем рассказывают все женские истории.

— Эдвард, ты же знаешь, что это правда. Еще чаю, мистер Делано?

— Да, спасибо. Я не уверен, что собираюсь…

— Вы ведь еще ничего не видели?

— Тереза, он только что приехал.

— Мы видели несколько тех рисунков, которые он сделал с Елизаветы.

Эд фыркнул:

— Ну, перед трудностями он никогда не пасовал, в этом ему нельзя отказать.

Он вгрызся в печенье и уставился на поднос для чая.

— То, что вдохновляло его, на самом деле вдохновляло, была Елизавета, но держала его здесь «Наша Леди».

— Так вы считаете, что эта картина, эта «Наша Леди», — нечто из области магии?

— Не магия, а чудо.

— Не уверен, что понимаю правильно.

— Это икона, мистер Делано, уверены, что вы слышали о них?

— Ну, возможно, икона — это не просто картина, в основе своей это святость, воплотившаяся в полотне.

— Вам нужно увидеть ее. Завтра. После того как закончится дождь.

— Может, все-таки ему не стоит этого делать.

— Почему ты повторяешь одно и то же, Эдвард? Конечно же, ему стоит посмотреть.

Эд только пожал плечами.

— Разумеется, мы не продали ему картину, и через некоторое время он прекратил спрашивать. Они полюбили друг друга.

— Все равно он хотел ее.

— Не говори таким тоном. Он сделал ее счастливой в те дни, которые, хотя никто из нас об этом не знал, оказались последними в ее жизни.

— После того как она умерла, он начал рисовать.

— Он хотел оставить ее живой.

— Он хотел нарисовать икону.

— Он никогда не сдавался, пока не достигал цели. В конце концов он нарисовал нашу Елизавету.

— Вы что, хотите сказать, что ту картину в фойе нарисовал Эмиль Кастор?

— На это ушли годы.

— Он хотел, так или иначе, сохранить ее живой.

— Но та картина, она производит действительно глубокое впечатление, а остальные его работы…

— Никуда не годятся.

— Каждый, кто приходит в этот дом, хочет узнать о ней.

— Я не хочу показаться грубым, но как она умерла? Сожалею, пожалуйста, простите меня.

— Умерла?

— Не имеет значения.

— Конечно же, имеет. Она упала с мыса у церкви. Забралась туда, чтобы зажечь свечу для «Нашей Леди» — пламя благодарности. Эмиль сделал ей предложение, и она дала согласие, потому и пошла туда, и пока была внутри, начался дождь. Она поскользнулась и упала по пути домой.

— Какой ужас.

— О да, на свете столь мало дней, в которые было бы приятно умереть.

Наш собственный дождь все еще хлестал в окна. Толстый кот вошел в комнату и остановился, чтобы вылизать свои лапы. Мы просто сидели там, слушали дождь и звенели фарфоровыми чашками о блюдца. Горячий чай был отличным. Огонь странным образом наполнял воздух запахом шоколада. Я смотрел на их старые лица в профиль, морщинистые, как плохо сложенные карты. Затем я выставил себя полнейшим кретином, начав объяснять свою позицию как куратора музея Кастора. Я описал коллекцию, прекрасный дом и расположенный рядом ручей, куда приходят напиться олени (но не рассказал об унылом городе), и закончил описанием кошмарных работ Эмиля, комнаты, заполненной плохими рисунками их дочери. Конечно же, я сказал им, что Елизавета принадлежит тому месту, возвращенная набором двойников, тем ангелом, которым она была. Когда я замолчал, воцарилась щемящая тишина. Никто ничего не сказал и не посмотрел на меня, но даже после этого, хотя прошло несколько кошмарных судорог, я продолжил:

— Конечно, мы достаточно заплатим вам за нее.

Тереза склонила голову, и я подумал, что, возможно, это была подготовка к важному решению, пока не понял, что она плачет.

Эд медленно повернулся, его старая голова была похожа на марионетку на ненатянутой нити. Он устремил на меня взгляд, который сказал мне, какой я дурак и навсегда таким останусь.

— Пожалуйста, простите, что я был таким… — сказал я, обнаружив, что встаю так, словно мною управляла рука кукловода. — Не могу выразить, как… Спасибо вам.

Я резко повернулся и вышел из комнаты, в ярости на свою неловкость в разговоре, в настоящем отчаянии от того, что так испортил прекрасный день. Я собирался поспешить в свою комнату и читать книгу до обеда, когда мне придется прокрасться вниз и попытаться найти приличное место, чтобы поесть.

То, что я оскорбил и ранил двух таких добрых людей, было непростительно. Почти ослепнув от ненависти к самому себе я открыл дверь в фойе и увидел ее краем глаза.

Действительно невозможно описать какую-то другую вещь, которая уводила бы живопись за грани возможного, даже за границы красоты в некую реальность великого искусства. Конечно, она была красивой женщиной, разумеется, освещение, цвета, композиция, мазки кисти — все эти элементы можно разделить и отдельно рассмотреть, но это не дало бы объяснения тому нереальному чувству, которое возникает у того, кто смотрит на шедевр: потребность глубоко вдохнуть, как будто воздуха теперь требовалось вдвое больше.

Вместо того чтобы подняться наверх, я направился к парадной двери. Если та картина была такой же, как портрет Елизаветы, то я просто обязан был ее увидеть.

Было темно, дождь теперь только моросил, гладкое черное масло города напоминало нечто написанное Дали исчезающими чернилами. В кармане я нащупал по привычке взятые с собой ключи. Мне пришлось проехать несколько кругов по городу, сделать несколько ложных поворотов, пару раз переезжая кому-то дорогу, пока наконец я не выбрал дорогу, которая изгибалась аркой над городом и вела к белой часовне. Она даже в дождь светилась, как будто горела изнутри. Дорога петляла, но была вполне надежной. Когда я добрался до вершины и поднялся на мыс, завывал ветер, город внизу затерялся в тумане, и только несколько желтых огней тускло светились внизу. У меня было такое чувство, как будто я смотрел на небеса, упавшие на землю. Волны с грохотом разбивались о мыс, я чувствовал соль на лице, ощущал ее на губах. Вблизи часовня выглядела гораздо больше, чем снизу, шпиль превращался в устремленную в небеса иглу, на острие которой балансировал корабль. Поднимаясь по каменным ступеням, я опять подумал о том, что Эдвард не был уверен, стоит ли мне видеть ее, но взялся за железный молоток на двери и потянул. На мгновение показалось, что дверь заперта, но она просто была невероятно тяжелой. Наконец я открыл ее и вошел в темноту церкви. За спиной тяжело захлопнулись створки. В воздухе плыли аромат цветов, маслянистый запах дерева, откуда-то доносились звуки капающей воды, как будто где-то была течь. Я стоял при входе в церковь, и впереди была еще одна дверь, отделенная от темноты тонкой полоской света, просачивающейся снизу. Я осторожно приблизился, неуверенно двигаясь во мраке. Эта дверь тоже была невероятно тяжелой. Я толкнул ее, и она открылась.

Он кашлянул, прочищая горло, как будто внезапно простудился. Она приоткрыла глаза. Наверное, жар от дров в печи вызвал сильную краску на его щеках, он выглядел так, как будто страдал от боли или лихорадки! Она позволила своим глазам закрыться, и, казалось, прошла целая вечность, прежде чем он продолжил дрожащим голосом:

— Все, что я могу сказать: мне не нужно было на это смотреть. Как бы я хотел никогда не видеть все эти картины! Именно там я дал себе обещание, что никогда не полюблю простой, ничем не примечательной любовью, что приму только ту любовь, что заставит меня превзойти мои собственные границы и дарования, так, как любовь Эмиля к Елизавете дала ему возможность преодолеть свои. Только такая любовь может оставить след в мире, как это делает великое искусство, так, что всякий, узревший подобное, изменится, как это случилось со мной.

Так что, видишь ли, если ты увидишь меня в печали и спросишь, о чем же я думаю, или когда я очень тих и не могу объяснить причину, именно та история тому виной. Если бы я не увидел те картины, может, стал бы счастливым человеком. Но теперь я навеки одержим поиском.

Она подождала, но он ничего больше не сказал. После долгого времени она прошептала его имя. Но он не ответил, и когда она украдкой на него посмотрела, то увидела, что он спит. В конце концов, и она тоже заснула.

Всю ту ночь, когда они рассказывали свои истории, лепестки пламени прогревали ледяную крышу, что свисала по обе стороны дома и над окнами, так что холодным утром, когда они проснулись, огонь превратился в пепел и тлеющие угольки, а дом был облачен в подобие ледяной кожи. Они пытались ее смягчить, разжигая другой огонь и не понимая, что этим замуровывали себя еще больше. Остаток зимы они провели в своем ледяном доме, сжигая все дрова и большую часть мебели, поедая все консервы, даже с истекшим сроком годности. Они выжили, стали стройнее, уже куда меньше верили в судьбу, дождались весенней оттепели. Но так и не смогли забыть ни те зимние истории, ни ту весну или лето и особенно ту осень, когда ветра начали приносить холод в листья, ту странную смесь солнца и увядания, о которых они не говорили, но которые, они знали, всегда будут жить между ними.

Я нашел Бруссара в самом дальнем углу: он сидел за столиком, съежившись, в том месте, где изогнутая каменная стена делает поворот, а морские птицы садятся на нее, ища случая поживиться за счет обедающих. Положив свой французский капитанский китель на стену в качестве пугала для чаек, Бруссар размышлял о чем-то над грудой сомнительного вида бумажек, прижатых от ветра тяжелым куском темного металла — шестерней из полированной стали величиной с кулак.

— Сувенир? — спросил я.

— Да, — проворчал он в ответ. — На память о «Де Бразза».

Колониальный сторожевик «Саворньян де Бразза» был последним кораблем Бруссара. После того как военно-морские силы Свободной Франции исчерпали решимость и прекратили существование, Бруссара повысили до капитана, списали на берег и предложили на выбор демобилизацию в Маврикии или отправку во Францию. Так как все корабли, шедшие в те дни во Францию, принадлежали либо Германии, либо Виши, Бруссар решил стать мавританцем. Согласно моим последним сведениям, он работал на англичан в качестве офицера связи, но, будучи французом, сам редко говорил о таких вещах. («Связи с чем именно?» — спрашивал я его. «А, ну, вы сами прекрасно понимаете», — отвечал он.) Под связью имелась в виду, конечно, разведывательная деятельность. Пока я открывал шахматную доску, Бруссар сгреб свои бумажки — «отчеты», как он их называл, и засунул в накладной карман кителя. «Не слишком кудряво для офицера разведки», — мелькнуло у меня в голове.

— А как насчет портфеля? — спросил я, рассматривая шестерню.

Она была плотная, крепкая, очевидно предназначенная для управления многими другими шестеренками; главный инженер шестеренок.

Бруссар фыркнул:

— Портфель стоит денег.

— Тогда бумажный пакет.

— Это не для меня.

— Ну, как знаете.

Я расставил фигуры: Бруссару черные, себе белые. Бруссар всегда играл черными, заявляя, что в нем есть негритянская кровь. А также еврейская, цыганская, славянская и еще любая другая, которую ненавидели немцы.

— В прошлый раз я выиграл, — напомнил я. — Значит, сегодня первый ход за французами.

— Так я ведь не чистокровный француз.

— Знаю, знаю.

Мы сделали пять или шесть бессвязных ходов, глядя на рыболовные суда, что выходили из гавани и возвращались в Порт-Луи, и на патрульные «Уорики», летавшие над морем. На душе было неуютно, тревожно. От Реюньона, где реял триколор со свастикой, нас отделяло всего сто тридцать миль. Спокойствие на водном пространстве между островами на самом деле было лишь перерывом, напряженным затишьем, похожим на беспокойное мерцание гаснущей свечи.

— Вы, похоже, где-то в своих мыслях? — спросил я.

— Как всегда, — ответил Бруссар.

— Дело хорошее…

Я взял коня. Бруссар пожал плечами, потом принюхался и повернул голову в сторону моря. Слабый запах дизельной гари. Я тоже его почувствовал.

— Одна из ваших?

Я проследил за его взглядом. Рядом с буем у входа в гавань подлодка освобождала балластные отсеки. С боевой рубки струилась вода, над палубой снижался вертолет. По морю к ней спешили лоцманский бот и моторный катер «Фэрмайл».

— Наверное, австралийская. Класса А. Не знал, что здесь ходят такие большие.

Маврикий был крайней точкой западного щупальца британской тихоокеанской империи, существовавшей лишь благодаря перемирию. Если бы Германия решила, что накопила уже достаточно мощи для очередного удара, то первым делом захватила бы этот остров, и американская база не остановила бы немцев.

Мы сыграли еще пару партий.

Последние восемь месяцев недавно воевавшие стороны жили в состоянии мира. Беспокойного мира, похожего на сон бедняка, который никогда не может по-настоящему насладиться отдыхом. Необъявленный мир и дремлющая война, хитроумное переплетение договоров и перемирий, пропитанное взаимным недоверием. Большую часть времени я в качестве старшего помощника на американской военной подлодке «Единорог» патрулировал воды между мысами Игольным и Дондра Хэд. Правительство видело в нас средство устрашения для немцев с их территориальными амбициями, хотя в Индийском океане оставалось не так уж много территорий, нуждавшихся в защите. Южная Африка и Индия объявили о независимости, и все земли, включенные в их дугообразный обхват, стали либо панарабскими, либо африканскими под контролем немцев, либо французскими, подчинявшимися Виши. Либо же погрузились в запутанные племенные междоусобицы. Только Маврикий и Цейлон все еще находились в руках англичан, и, хотя президент Дьюи поклялся сохранять Великий альянс и поддерживать Великобританию в деле защиты остатков свободного мира, американцы порядком устали от войны. Все договоры, будь то скрепленные торжественными клятвами, обещаниями или заключенные шепотом в неформальной обстановке, уже дышали на ладан, но покуда они сохраняли хоть какую-то силу, мы оставались здесь.

Ветер сменился на южный, усилился на несколько узлов, и воздух заметно посвежел. Я запахнул поплотнее куртку, а Бруссар, похоже, даже не почувствовал холода. Видимо, без эскимосской крови тоже не обошлось. Он изучал расположение фигур, непрерывно куря и напевая вполголоса.

— Андре, вы бывали на Мадагаскаре?

— Много раз.

— А какой он?

— Большой, жаркий, противный. Полно обезьян и евреев.

Немцы стали переселять туда евреев вскоре после падения Франции. Два миллиона, по последним подсчетам, если полагаться на высказывания герра доктора Геббельса, а большинство из нас ему не верили.

— Вы думаете, это правда, насчет евреев?

— Да, как вам известно…

— Помню-помню, в вас есть еврейская кровь. Но вы же не были на острове, с тех пор как там появились фашисты?

— Был.

Я взглянул на Бруссара. Похоже, он не шутил, при том что внешний облик его отнюдь не соотносился с образом агента, которого забрасывают с подлодки глубокой ночью. Он мог сойти разве что за агента, работающего на железнодорожной станции.

— Когда?

— Примерно месяц спустя после прекращения огня, когда вы еще находились в Австралии. Собиралась комиссия по заключению перемирия на территориях Индийского океана. Заседание проходило в Диего-Суаресе. Англичане надели на меня британскую морскую форму и взяли с собой в качестве переводчика для контактов с представителями Виши. Немцы действовали очень дисциплинированно, строго. Вы знаете их характер. Ограничили наши перемещения районом порта, но в городе явно шла активная жизнь, кипучая деятельность. И кругом — евреи.

— Как вы определили?

Бруссар пожал плечами:

— По внешнему виду. Потрепанные, удрученные, но все-таки по-своему непокорные. На одежде нашивки — желтые звезды. Их общение с немцами складывалось…

— Дружелюбно?

— Едва ли. Приличествующе корректно. Я не заметил ни жестокости, ни даже принуждения. Скорее как здесь с британцами: в любезном, довоенном колониальном стиле. Кастовая система.

— Эсэсовцев видели?

— Да.

— Гестаповцев?

— Как их узнаешь?

— И настроение в целом миролюбивое?

— Вполне.

Немцы утверждали, что переселили евреев в Россию, Алжир, Мадагаскар, даже в Финляндию, однако по этому поводу шли серьезные споры. Большинство поборников мира в Штатах изъявляли готовность поверить им и оставить эту тему в покое, в то время как рьяные сторонники войны среди демократов заявляли, что это очковтирательство. Я не знал, кто из них прав. Моя задача заключалась в том, чтобы наблюдать за немецкими кораблями и отправляться туда, куда пошлет командование. Если дойдет до дела, я их потоплю или они меня. Судя по тому, что я знал об их новых лодках класса XXV, я не много бы поставил на наших «Линей»; с другой стороны, мне платили не за то, чтобы я жил вечно.

Бруссар указал пальцем в направлении выхода:

— Это за вами?

Энсин Крокетт, молодой долговязый командир нашей артиллерийской боевой части, лавировал между столиками. Подойдя, он отдал честь.

— Сэр, экипажу приказано быть готовым к отплытию через четыре часа, а вам — немедленно прибыть к командиру эскадры.

— Мне?

Крокетт улыбнулся:

— Похоже, вы теперь главный, капитан.

— Кто заканчивает работу на закате?

Маргарет чуть вздрогнула.

— Что за странный вопрос, милочка. Ну, может, сторожа в парке.

Что-то заставило ее обернуться к дочери. Та сидела, опершись на подушки, и выглядела, виновато подумала Маргарет, ну никак не старше десяти. Нельзя забывать, одернула она себя, что Мэдди уже девятнадцать. Это «сердечное недомогание», как они всегда говорили, приковало ее к постели на гораздо больший срок, чем они ожидали, но взрослеть она от этого не перестала… Надо слушать ее и говорить с ней как со взрослой.

Именно с таким намерением Маргарет подошла и присела на краешек кровати. Постель была покрыта блестящим розовым пуховым одеялом, расшитым густо-розовыми и лиловыми пионами. Абажур на лампочке у кровати был розового оттенка. На Мэдди была розовая пижамная кофточка, любовно связанная бабушкой, а волосы перехвачены розовой ленточкой, но среди всего этого розового сияния лицо самой Мэдди казалось бледным и чахлым. Маргарет вспомнились слова сказочки, которую она когда-то — сколько же лет назад? — читала Мэдди: «Чах да сох, чах да сох». Что-то про ребенка-подменыша, который никак не хотел расти, а все лежал в колыбельке, плакал и кричал, чах да сох… В конце бедняга вернулся к своему народу, и, надо думать, здоровый ребеночек тоже вернулся к матери, только она позабыла. Маргарет содрогнулась. Непонятно, почему такие ужасные истории считаются подходящим чтением для детей?!

— Почему ты задумалась о том, кто заканчивает работу на закате? — спросила она Мэдди.

— О… просто так. — Та вдруг застеснялась, будто мать спросила ее, с каким это мальчиком она гуляла или ходила на танцы. Если бы такое бывало. Она играла с розовой ленточкой на шее, и ее щеки капельку — о, совсем капельку — порозовели. — Просто… знаешь, не могу же я весь день читать или…

Она запнулась, и Маргарет мысленно закончила за нее. Вышивка, вязание, огромные сложнейшие головоломки-пазлы, которые так прилежно находят для нее подружки, блокнотик, куда записываются те странноватые стишки, насчет публикации которых кто-то собирался поговорить с чьим-то дядюшкой… Но всего этого мало, чтобы занять день.

— Иногда я просто смотрю в окно, — сказала Мэдди.

— Ох, милая… — Маргарет стало больно от мысли, что ее дочь просто лежит здесь… просто глядя в окно. — Почему ты не позовешь меня, когда заскучаешь? Мы могли бы чудесно поболтать. Или я могла бы позвонить Банти, или Сисси, или…

Дело к осени, думала она, и подружки Мэдди скоро меньше будут гулять, играть в теннис, плавать… Но нельзя же требовать, чтобы они часами сидели с больной. Они влетают в спальню, загорелые, еще не отдышавшись после игры или катания на велосипеде или раскрасневшиеся от прогулки по морозу, забрасывают новый пазл или свежий роман… и уходят.

— Это ничего, мамочка, — говорила Мэдди. — Просто поразительно, сколько интересного можно увидеть на тихой улочке вроде нашей. Я ведь потому и люблю эту комнату. Потому, что из нее видна улица.

Маргарет взглянула в окно. Верно: виден клочок мостовой, кусочек изгороди миссис Кресвелл, фонарный столб и калитка миссис Монктон. Не слишком заманчивый вид — и она снова воскликнула: «Ох, милая!»

— Ты не поверишь, кто захаживает вечерами к миссис Монктон, — как бы между прочим заметила Мэдди.

— Господи, кто же… — начала Маргарет, но Мэдди, к ее радости, проказливо хихикнула:

— Не буду сплетничать! Но ты сама можешь вечерком посидеть у окна и увидишь.

— Пожалуй, — согласилась Маргарет.

Только вот разве у нее есть время? Внизу столько дел: ответы на письма, покупки, и надо следить за прислугой, ведь жизнь продолжается. Она осознала вдруг, что и сама заскакивает к Мэдди на минутку, только чтобы оставить новое занятие или развлечение. И уходит.

— Может, стоит переселить тебя вниз, милочка, — сказала она.

Но с этим будут такие сложности! Доктор строго запретил Мэдди подниматься по лестницам, и как же тогда справиться с тем, что Маргарет даже про себя скромно называла «гигиеной». Мэдди будет неловко каждый раз просить кого-то отнести ее наверх, когда ей понадобится… Да и кто будет делать это днем? Мэдди легонькая — весит гораздо меньше, чем следовало бы, — но мать знала, что не сможет сама поднять ее и тем более носить на руках.

— Но ведь из гостиной ничего не видно, — возразила Мэдди.

— Ох, милая… — Маргарет сообразила, что ей придется снова оставить Мэдди одну. Скоро должен вернуться муж, а у нее появились серьезные сомнения, стоит ли разогревать вчерашний рыбный пирог… Надо поскорей договориться с кухаркой насчет сырного омлета. Если бы только она не умудрялась портить все блюда из яиц… — Так что там с закатом? — торопливо спросила она.

— Смеркается каждый день чуточку позже, — отозвалась Мэдди, — но один мужчина каждый раз проходит по улице сразу после заката.

— Каждый вечер один и тот же? — спросила Маргарет.

— Тот же мужчина, и всегда после заката, — подтвердила Мэдди.

— Может быть, почтальон? — предположила Маргарет.

— Тогда бы он был в форме, — терпеливо возразила дочь. — И сторож из парка — они ведь тоже носят форму, правда? К тому же он не похож на почтальона.

— Вот как… На кого же он похож?

— Трудно объяснить… — Мэдди медленно подбирала слова. — Но… можешь себе представить красивый череп.

— Как? Что за жуткая мысль! — Маргарет вскочила, собрав в кулак серый фуляр у себя на груди. — Мэдди, если ты будешь такое болтать, я вызову доктора Вистона. Пусть даже он не любит приходить после обеда. Мужчина с черепом вместо головы каждый вечер гуляет по улице — это надо же!

Мэдди надулась:

— Я этого не говорила. Просто у него такое лицо… скульптурное. Как будто видишь все кости под кожей, особенно скулы. Потому-то я и подумала: должно быть, у него красивый череп.

— И как он одет? — спросила Маргарет безнадежно.

— Белая рубашка и что-то вроде широкого черного плаща, — поведала Мэдди. — И у него довольно длинные черные кудри. Наверно, он студент.

— Без шляпы? — Мать была неприятно поражена. — По описанию больше похож на анархиста! Право, Мэдди, я думаю, следует поговорить с полисменом на углу и рассказать ему, что у нашего дома болтается какая-то подозрительная личность.

— Не надо, мама! — вскрикнула Мэдди с такой мукой, что мать торопливо опустила прохладную руку ей на лоб.

— Ну-ну, милая, не волнуйся. Помни, что говорит доктор. Конечно, я не стану его вызывать, если ты не хочешь, и не буду говорить с полисменом. Я просто пошутила. Но ты не должна так возбуждаться… Ох господи, даже лоб влажный. Вот, прими-ка свою таблеточку. Я принесу воды.

И в неподдельном беспокойстве за дочь, раздумывая о рыбном пироге и воистину сомнительной замене его омлетом, Маргарет почти забыла о незнакомце. Почти, но не совсем. Столкнувшись однажды вечером с миссис Монктон — обе спешили перехватить вечернюю почту и встретились у почтового ящика, — она вспомнила и спросила, не заметила ли миссис Монктон, что в округе «кто-то болтается».

— Молодой человек? — воскликнула миссис Монктон, заинтересовавшись, по мнению Маргарет, почти до неприличия. — Но, милочка, здесь вовсе не осталось молодых людей. — Маргарет не успела возразить — миссис Монктон отмахнулась от ее немого протеста. — Во всяком случае, бродить тут некому. Этот, я полагаю, ухаживает за Элси.

Элси работала и на миссис Монктон, и на Маргарет — заходила несколько раз в неделю, чтобы сделать «грязную» работу, до которой не опускалась ни кухарка Маргарет, ни надменная горничная миссис Монктон. Девица была красивая и, по слухам, не слишком строгих нравов — из тех, кого и на порог приличного дома не пускали, когда Маргарет была моложе. Но нынче… Догадка миссис Монктон успокоила Маргарет. Молодой человек без шляпы… Ну конечно, он ухаживает за Элси. Надо бы сказать девушке словечко насчет того, как недопустимо позволять молодым людям ждать ее на улице; а с другой стороны, пожалуй, не стоит… Маргарет поспешила домой.

Мне не очень-то удаются фокусы.

Сидя за кухонным столом моей комнаты в Хаунслоу, последние два часа я упражнялся в фокусе с картами, которому меня научил Селим. Руки у меня слишком толстые и неуклюжие, поэтому карты все время ускользали от меня. Секретную карту мне никак не удавалось спрятать, она выпрыгивала между пальцами, как будто все на свете было смазано жиром, дабы я не мог ничего взять в руки. Тем не менее я продолжал упражняться, и не потому, что надеялся в конце концов одолеть этот фокус, а потому что если я старательно концентрировался на этом, то не думал о полуупакованной сумке на кровати, об ужасном шуме, наполнявшем комнату подобно завываниям урагана в лесу. Не думал о Лесли и почему все приключилось настолько скверно.

Кливленд. Мне не надо возвращаться в Хорватию, а можно поехать к кузену Мирко в Америку. Всегда можно куда-нибудь удрать. Я отложил карты и посмотрел на сумку, не пытаясь ни разобраться в своей жизни, ни принять ее как есть, а просто на мгновение застыв в нерешительности. Что мне взять с собой? И что мне позволяется оставить?

Именно эти самые вопросы задавал Лесли восемь дней назад. И когда завывание опять стало совсем невыносимым, стараясь оглушить меня, я подумал: «Ну, расскажи себе что-нибудь, забудь о шуме и попытайся понять, что же произошло.

Расскажи историю Чемодана Удачи».

Эта история, если этот текст можно так обозначить, ведется от двух лиц. Причем оба — мои собственные. В моей крови смешались огонь с водой, земля с воздухом.

Хоть я родом из Ирландии, никогда там не бывала.

У этой загадки весьма простой ответ. Генетически и кровно я ирландка, но родилась в другой стране.

Моя мать была ирландкой с темно-зелеными глазами — ни у кого больше не видела я таких темных и таких зеленых глаз; разве что сейчас можно встретить такой цвет у обладателей цветных контактных линз.

Именно она рассказывала мне об этой стране, куда тоже никогда не ездила. Девичья фамилия моей матери была О’Мур. Мама говорила, что климат в Ирландии очень мягкий. Это означало, что там часто идут дожди, но дожди такие приятные и часто теплые, что-то вроде тумана, столь же привычного, как и воздух.

Род О’Муров происходил с Побережья Призраков на западе Ирландии, где суровые скалы спускаются прямо в море. У отца моей мамы было испанское имя — Рикардо. Мама всегда отзывалась о нем с любовью. А отцом ее отца, маминым дедом, был красавец и долгожитель по имени Колум; когда ему пошел сто первый год, он умер, после того как простудился, сопровождая свою последнюю жену, молодую даму сорока пяти лет, в дублинский театр. Мягкий климат порой все же преподносил сюрпризы.

Ирландия — это страна зелени, такой же изумрудной, как и глаза моей матери. Теперь ее уже нет с нами, она ушла в другие, еще более зеленые, золотые земли под холмами. Однажды, просматривая мамины вещи спустя несколько лет после ее смерти, я нашла книгу моего прадеда Колума. Это не был дневник; хотя, может, и был. Может, это была книга практичного человека, в душе бывшего поэтом и при этом не отказывавшего себе в выпивке, книга хронического лжеца, вечно выдумывавшего различные истории; или же это была книга того, кто говорит правду. Это все без ложной скромности я могу отнести и к самой себе. И сохранить книгу как наследие.

В ночь после этой находки мне впервые приснился прадед Колум. Он был высоким худым мужчиной лет шестидесяти. Значит, ему было около восьмидесяти, так как говорили, что в девяносто девять лет он выглядел лет на десять моложе.

— Итак, ты нашла книгу.

— Нашла.

— И где же?

— В коробке, где лежали мамины письма и кое-какие личные вещи ее матери.

— Спрятали в девичнике, — проворчал он. — Стоит ли жаловаться.

Я не стала упоминать о бабушкиной пелерине из лисьего меха — я ее очень боялась, когда была маленькой. Поэтому, обнаружив ее на прошлой неделе, сразу отправила на благотворительность.

Во сне Колум поведал мне о каменном доме с узкими, тоже каменными ступенями. Окна выходили на долину и расстилавшееся за ней море, куда вечером на закате опускалось солнце. Он говорил не о большом доме в Дублине, где он жил последнее время, а о доме, в котором прошла его молодость.

Мне снилось, как мы вдвоем шли по бархатистой зелени долины. Поднявшись по крутым ступеням, зашли в дом и любовались заходом солнца. На крыше дома гомонили птицы; полный вкуснейшей воды, во дворе стоял древний колодец.

Недалеко — наверно, милях в семи дальше по берегу — находился разрушенный и удивительный замок Seanaibh, или, как его именовал туристический путеводитель, замок Сэнви.

В рукописи Колум рассказывал о целой ночи, проведенной в этом замке. И в моем сне он рассказал мне о том же.

Мы пили виски. Янтарная жидкость наполняла стаканы, красный закат багровел над морем, и сороки летали над каменным домом, наполняя воздух своей трескотней.

То, о чем Колум рассказывал мне во сне, я уже читала: в рукописи эта история стояла между двух списков. В одном значилась пойманная с лодки рыба, а в другом — список местных красавиц.

Тогда Колуму было двадцать, он был высоким, стройным и сильным красавцем с черными как смоль волосами и удивительными серыми глазами с темным ободком.

Семейный бизнес заключался в торговле кожаными изделиями, Колум работал в конторе при магазине; не то чтобы работа ему очень нравилась, просто она не отнимала много времени. И зарабатывал Колум вполне достаточно для того, чтобы ходить на танцы и раз в неделю напиваться до состояния, когда он мог разговаривать со звездами, которые, словно пчелы, слетались к нему. Одной такой ночью Колум танцевал пять часов кряду и пил за двоих, а потом пешком пошел домой. До дома оставалось около мили. По обеим сторонам дороги простирались леса, деревья все еще сохраняли остатки былой красы летнего убранства. Полная луна тоже возвращалась с какой-то небесной вечеринки, огромная, раскрасневшаяся и сама не своя. Колум шел и взывал к небесному светилу, но луна, негодница, лишь напустила облачко и спряталась за ним. Да, и девушки такие тоже бывают.

Пройдя четверть пути, Колум остановился как вкопанный.

Его посетило весьма странное чувство: будто бы он никогда, ни разу не видел этой дороги; в действительности же этим путем он ходил дважды в неделю на протяжении многих лет, а частенько и не только дважды. Даже до рождения он путешествовал здесь, сидя в мамином животе.

У обочины, подобно дремлющим овцам, лежали валуны. Колуму показалось, что видит он их впервые, хотя он сам выдолбил свое имя на некоторых из них.

Перебрав в уме числа, Колум понял, что эта ночь была самая что ни на есть обычная: никакой святой не поминался, Самхаин[55] не праздновался, ночь Луга[56] тоже. Молодой человек стоял и поминал недобрым словом выпитое за вечер виски и скрипача: если столько пить и плясать, еще не такое примерещится. И вот они появились. Чудные существа.

В моем сне он описал это так:

— Это выглядело совсем не так, как нынче показывают в фильмах с помощью компьютерных спецэффектов. Только что была пустая дорога, едва освещенная неровным светом скрывшейся за облако луны, а потом что-то произошло, как будто паром окатило лицо. И они стали видимы.

Кого там только не было. Существа ростом с человека и с дом, величиной с кролика и даже с булавку. Одни семенили по дороге, другие шли, или скакали, или катились. Там были и кони с развевающимися гривами; но не простые кони — глаза у них были человеческие, а вместо копыт — человеческие же ступни.

Были они бесцветными, хотя и выглядели существами из плоти. Они походили на камни с обочины дороги, только движущиеся; причем все они шли впереди Колума и не оборачивались.

Любой другой человек поторопился бы схорониться за валуном. Или повернул бы обратно и побежал со всех ног к танцевальному залу или публичному дому.

Колум же пошел за этими непонятными существами, держась на некотором расстоянии от них.

Из своего жизненного опыта он вынес следующее: во-первых, не всегда удается заполучить желаемое; во-вторых, получить он может весьма многое.

Молодой человек рассудил так: никто из них не повернется и не увидит его. То был Царственный, эльфийский народ; что они здесь делали, Колум не знал, вроде как им тут было не место. И он совсем не боялся. Но, признался прадед мне, если бы выпито было меньше, возможно, он испугался бы. Но все было впереди.

Он шел следом за чудным народом по дороге, которая вскоре свернула в чащу. Подобного леса, насколько Колум помнил, здесь не должно было быть. Огромные деревья, несказанно великие в обхвате, слегка шевелили омытой лунным светом густой листвой. Дорога сузилась, превратившись в тропинку. Они пробирались вперед и вперед, затем тропа повернула в сторону, и они продолжали двигаться по ней, взбираясь в гору, пока деревья не расступились, и Колум увидел внизу мерцающий серебром океан. Должно быть, они прошли целых семь миль, причем за рекордно короткое время, так как перед ними высился замок Сэнви. Но в ту ночь он вовсе не лежал в руинах, а возвышался, цел и невредим, огромный и величественный, пронзенный целым сонмом золотистых огней.

Очевидно, сюда частенько наведывались. Казалось, на протяжении всего Побережья Призраков жили толпы существ: в каждом замке, в каждой лачуге, в каждом коровнике. Итак, Колум решил, что именно призраки привели все тут в порядок и зажгли мириады ламп, и теперь ждал, что сейчас им навстречу выедет или карета, запряженная безголовыми лошадьми, или появится человек, горящий адским пламенем. Но им навстречу вышла женщина с зажженной тонкой свечой.

О, она была прекрасна: стройна и бела, но не бесцветна в отличие от всех остальных, в длинных волосах ячменного цвета светились звезды, а глаза сияли, словно пламя, одновременно синим и шафрановым огнями.

Незнакомка кивала некоторым существам, и они отвечали ей тем же. Когда же все прошли мимо нее по направлению к воротам замка, горящий взор прекрасной женщины остановился на Колуме, который почтительно поклонился красавице до земли. Для этого он был достаточно гибок и пьян.

— Знаешь ли ты меня, Колум? — произнесла она.

— Нет, о прекрасная. Но я вижу, что ты знаешь меня.

— Я знала тебя еще тогда, когда ты лежал в колыбельке, сучил ножками и сосал грудь.

Колум нахмурился. Не очень приятно, когда хорошенькая девушка говорит о таком.

Красавицу рассмешило огорчение Колума. Она подошла к нему и дотронулась до его шеи. Ощущение было удивительным: шею то ли обожгло, то ли заморозило, как будто ее коснулась или раскаленная льдинка, или замерзший огонь. Колум застыл на мгновение, размышляя, жив ли он или уже нет, но секунду спустя ощутил весьма странное чувство: словно там открылся глаз — как будто что-то выглядывало из его горла.

И Колум обнаружил, что может говорить с девушкой на прежде незнакомом ему языке, который он, кажется, слышал среди наречий холмов и долин.

— Что это за ночь, о красавица, когда Дивный народ вышел на дорогу? — спросил он.

— Это твоя ночь, Колум, — прозвучало в ответ.

Затем девушка пошла обратно по направлению к замку Seanaibh-Сэнви. И в этот момент он понял, кто она такая. Это Небесная дева, его фея. И юноша побежал за ней со всех ног. Перед тем как вбежать в ворота замка, он бросил со скалы в море монетку на счастье. Он был один за стенами замка, и только вода и луна смотрели на него.

Затем Колум вошел в ворота, пересек двор и растворился среди огней.

Курсовая работа

Шеффилда Хардести III.

Английский 12А/Мистер Кумбс.

Школа Ройседон

Цель моей курсовой работы — показать, как контролируемая охота и отбраковка «амфетаминовых зомби» помогает сбалансировать «аномалию обезумевшей природы»¹, которая стала непредсказуемым результатом попыток разобраться с миллионами наркоманов, появившихся вследствие Второй Великой Депрессии².

Кроме архивов кибернета, ценными источниками для исследования послужили личный опыт и наблюдения, произведенные мной в Пустоши Небраски, а также отдельные истории, рассказанные мне профессиональными охотниками на амфетаминовых зомби.

Две трети ныне незаселенной территории Небраски когда-то были пустынями, частью так называемой Великой американской пустыни. Но в результате миграции, начавшейся в 1860-х годах, земля, считавшаяся непригодной для заселения, стала краем процветающих ферм и ранчо. Соблазнившись свободной землей, обещанной федеральным правительством, сюда двинулись жители перенаселенных восточных районов Америки. В течение двадцатого века, если не принимать во внимание Первую Великую Депрессию, те жители Небраски, кто хотел работать и мог переносить резкие перепады климата, часто приносившие бедствия людям и животным (страшная зима 1886–1887 годов), становились богатыми благодаря своему упорному труду. Но даже тогда, во времена процветания, в западной части штата на одну квадратную милю обычно приходилось не более пяти человек.

Исход с этих земель начался в 1980-х годах. Он только усилился, когда федеральное правительство прекратило выделение субсидий, что совпало с семью годами непрекращающейся засухи. Мелкие фермеры мигрировали в города в поисках пропитания. Они называли этот процесс «уходом в отставку». Только крупные владельцы ранчо смогли выжить в тех условиях.

Маленькие городки стали призраками. Пастбища Песчаных Холмов снова превратились в пустыню, а Вторая Великая Депрессия набирала обороты. Реки высохли, вместо них среди песчаных берегов текли тонкие струйки воды. Над бесплодной равниной ветер гонял пыль, густым саваном покрывавшую любою открытую поверхность.

Здесь остались жить только беспечные, необразованные люди или те, кто не имел достаточной силы воли уехать. Они жили, как могли. Но «природа не терпит пустоты»³. Сначала сюда приехали байкеры, вытесненные милицией из своих привычных убежищ в Трансмохаве или Новой Каролине, и провозгласили заброшенные поселения своей собственностью. Затем пришли другие в поисках укрытия: люди, находящиеся в бегах, преступники, выпущенные из тюрем, когда у государства кончились деньга на их содержание⁴. Бездеятельные и непродуктивные члены общества в новых городах-государствах вновь стали бродягами. Они странствовали с востока на запад и с запада на восток. На территории Великой Пустоши Небраски многие из них попали в рабство к байкерским бандам, чьи лаборатории по производству наркотиков сотнями размещались на этих землях. Именно там производились продукты, в которых столь нуждалась деморализованная общественность во время «Темной эпохи американских торчков»⁵.

Метамфетамины было очень легко и дешево производить в любых количествах и в любых разновидностях. Зависимость от амфетаминов и крэка стала бедствием, сравнимым только с опустошением, произведенным вирусом СПИДа в наиболее примитивных частях земного шара. На крайних стадиях физического и умственного разложения, из-за скудного питания, болезней или ужасающих «столпотворений» вроде того, когда в центре Чезапика погибло более двух тысяч наркоманов, люди, зависимые от амфетаминов, теряли последние признаки своей принадлежности к человеческому роду⁶. Многие из них стали переносчиками чумы.

В последние годы своего существования федеральное правительство не могло или не хотело бороться с продажей и производством наркотиков, центром которых стала Пустошь Небраски (см. коррупционный скандал в конгрессе 2007 года). Централизованные правительства, включая и наше, стали недееспособными благодаря популярности и широкой доступности переносных ядерных зарядов мощностью от одной до двух килотонн среди религиозных и националистических фанатиков. Республиканские города-государства, основанные вместо «Бесконечной раскаленной ямы»⁷, образовавшейся на месте Вашингтона, решили действовать быстро, стараясь подавить угрозу наркомании, грозившую уничтожить саму основу нового общества.

Более богатые города-государства, не отягощенные малоэффективной и громоздкой законодательной машиной, ответили на поставленную задачу приобретением разорившегося штата Небраска. Они изгнали оттуда граждан, которые все еще цеплялись за привычное окружение и пытались выжить в разрушающихся городских центрах вроде Омахи. Наемные войска вытеснили наркокартели в относительно маленькую (пять тысяч квадратных миль) зону Огненного Кольца внутри бесплодных земель, разрушенных войной. Как только эта задача была выполнена, города-государства изловили и отправили в Пустошь всех наркоманов — жертв байкерских картелей. Это оказалось очень эффективной мерой по сохранению здоровья и целостности нового общества. Главные экологи и социологи, включая специалистов по пенологии, посчитали, что за относительно короткое время колоссальное число транспортов с наркоманами вызовет полное уничтожение вооруженных банд. Когда огромное количество вновь прибывших попытается добыть наркотик, это неминуемо приведет к гибели всех внутри зоны. Вымирание произойдет благодаря сущности человеческой природы и мальтузианскому эффекту⁸.

Но «окончательное решение проблемы»⁹ породило неожиданные последствия. Отдельные наркоманы мутировали в некий новый вид, который получил название «амфетаминовые зомби». Как известно каждому, это бездушные существа, чьи биологические реакции на наркотик не убивают их, но поддерживают в состоянии, более близком к смерти, чем к жизни. Наука до сих пор не может объяснить этот феномен, также ученые не могут понять, почему зомби продолжают спариваться друг с другом, несмотря на свою «сумеречную жизнь»^,0. По мнению специалистов, на территории зоны Огненного Кольца существует множество тайников и складов, оставшихся от лабораторий по производству амфетаминов, а общее количество наркотиков приближается к миллиону фунтов. Экологи теоретически допускают, что за короткое время число популяции зомби может возрасти многократно — от известных сейчас двух тысяч до многих тысяч в будущем.

Научный анализ отдельных особей зомби, захваченных в исследовательских целях, показывает, что, несмотря на низкий уровень интеллекта и практическую потерю дара речи, кроме нескольких нечленораздельных звуков, с помощью которых эти существа осуществляют коммуникацию друг с другом, они сохранили высокий уровень проворности и сообразительности. Зомби живут псевдосемейными группами, числом редко превышающим десять особей. Между собой эти группы не взаимодействуют. Передвигаются зомби по ночам или ранним утром. Две попытки уничтожить их с помощью отрядов наемников закончились полным провалом. К 2014 году города-государства потеряли интерес к финансированию дальнейших попыток решения этой проблемы, заключив, что популяция амфетаминовых зомби в далекой Небраске не представляет для них какой-либо важности.

К несчастью, за прошедшие несколько лет мутанты сумели каким-то образом пробраться сквозь минные поля и дойти до сельских городков, находящихся на расстоянии многих миль от Пустоши. Ночью 7 июля 2015 года тварь неожиданно появилась на крыльце дома Льюиса Р. Уилкинса в городе Лэйрвулф, штат Айова, и успела расчленить сторожевую собаку и тех членов семьи, которые были слишком слабы или молоды, чтобы убежать, прежде чем сосед, услышав отчаянные крики, не убил ее выстрелом из дробовика¹¹. Другой мутант, по-видимому спрягавшийся в грузовике, проходившем через Пустошь, появился во дворе школы городка Биг Рок, штат Монтана, что повлекло за собой ужасающие последствия.

Противопехотные мины зоны Огненного Кольца оказались слабым барьером для миграции амфетаминовых зомби. Из каждой сотни мутантов, разорванных на клочки ввиду непонимания ими опасности, два или три проходят сквозь заграждения. «Вполне возможно, — говорит доктор Элай Ромеро, специалист по изучению зомби и профессор экологии Тюланского университета Нового Орлеана, — что малые семейные группы смогли миновать заграждения и теперь скрытно размножаются рядом с большими городскими зонами. Это может привести к непредсказуемым последствиям и прямой угрозе человеческим жизням»¹².

Так как Великая Пустошь Небраски официально не подпадает под чью-либо юрисдикцию, ни один город-государство не хочет брать на себя ответственность за окончательное решение проблемы зомби, обострившейся после их решительных действий в недавнем прошлом. Другими словами, если проблема не признана официальными властями, она не существует. Тем временем, в соответствии с опасениями доктора Ромеро, зомби продолжают разгуливать на свободе. (Один каким-то образом сумел проникнуть на туристический лайнер, курсирующий по Карибскому морю, и остается на борту по сей день, хотя все уцелевшие пассажиры были эвакуированы еще в прошлом году.) На ежегодной встрече Интернациональной Федерации Спортсменов, состоявшейся в Упсале, Швеция, в 2017 году, президент Федерации, доктор Франц И. X. Родеке, провозгласил, что ИФС устанавливает контроль над зоной Огненного Кольца. Далее он объявил эту территорию охотничьим заповедником, доступ в который открыт только членам Федерации.

«После долгого изучения проблемы и красочного резюме, вынесенного нашим Комитетом по выработке правил охоты, мы должны принять его рекомендации, — сказал доктор Родеке. — Мы, члены ИФС, несем как моральные, так и общественные обязанности. Лишь такие подготовленные и преданные делу охотники, как мы, обладают умением, опытом и, надо признать, смелостью достаточными, чтобы иметь дело с этими тварями, амфетаминовыми зомби. Мы никогда не будем добиваться полного уничтожения любых созданий, которые Господь Всемогущий (как бы непостижимы ни были его помыслы) поместил на эту землю. Вопрос о наличии у амфетаминовых зомби души лучше оставить теологам. Как говорит один из наших лучших охотников: „Я думаю, они созданы для отстрела, а некоторые из нас предназначены для их убийства“. Которое, добавлю от себя, должно проходить этически и гуманно — естественно, в зависимости от обстоятельств. Ограниченное число лицензий на охоту будет открыто каждый сезон. Наши стандарты стабильной охотничьей практики на каждом континенте всегда находились вне всякой критики. Они останутся нерушимыми и во время исполнения этой священной обязанности во благо человечества. Хорошей охоты, джентльмены»¹³.

Мой отец, доктор Ш. М. Хардести II, пожизненный член ИФС, стал одним из немногих счастливчиков, которые получили лицензию в первой лотерее, проведенной в марте этого года. 28 июня отец, я и мой брат Блэр, которому недавно исполнилось четырнадцать лет, вылетели к Пустоши. На полевом аэродроме рядом с центром для посетителей на юго-восточной границе Огненного Кольца нас встретили проводники: Дэн «Уичито» Мескилл и его жена Трули, оба опытные охотники, многое испытавшие на территории Пустоши. На счету каждого из них уже было по несколько зомби, но супруги отнеслись к нам вполне дружелюбно и скромно промолчали о своих успехах.

Миссис Мескилл носила на левом глазу черную повязку. От солнца и пыли глаз частично ослеп. Она и Блэр тут же поладили. Большинство женщин с момента знакомства принимаются опекать моего брата. Наверное, мы с отцом слишком круто с ним обращаемся. Блэр — лучший прирожденный стрелок, которого я видел в жизни, но он не охотник. За свою жизнь он расстрелял немало тарелочек в тирах, но охотился до Огненного Кольца только на толсторогов в Скалистых Горах. Брат нервничал при посадке на самолет в аэропорту Санта-Моники и окончательно вышел из себя, когда мы прилетели. Во время полета мы чуть не подрались, когда я сказал что-то не то. И мне пришлось вовремя остановиться и дать Блэру время остыть. Он уже выше меня и любит помахать кулаками. В прошлом году я подстрелил дикого кабана и все еще гордился собой. «Нечем тут гордиться», — говорил отец, когда хотел слегка сбить с меня спесь, но при этом всегда улыбался, видя во мне многое от самого себя. Каждый ребенок играет в футбол, но немногие могут встать перед диким вепрем с клыками длиной в полфута, острыми, как кремниевые ножи. Если такой зверь повалит человека на землю, то у несчастного практически нет шансов. Я сломал шею своей добыче с расстояния менее тридцати ярдов пулей весом двести двадцать граммов из ружья тридцатого калибра. Все, охотившиеся вместе с нами, говорили, что это был великолепный выстрел. Мои руки не тряслись, но я так сильно вспотел, что едва не заболел от обезвоживания и еще два дня мучился от постоянной сухости в горле.

Люди в лагере, работающие на Мескиллов, загрузили наше оборудование в «хаммеры», и мы поехали в гостиницу «Боевой Клич». На горизонте густели облака, но лучи солнца палили нещадно. Эта часть Небраски — бесплодная коричневая равнина, поднимающаяся к все еще покрытым снегом Вайомингским горам, застывшим в отдалении. Часть ее успела вновь превратиться в пустыню. На крошащемся черном асфальте дороги тут и там попадались песчаные наносы.

По дороге к гостинице, у ручья, питавшего два скрюченных дерева, мы проехали трейлерный парк, казалось, занесенный сюда бурей. Несколько человек чинили пару сверхлегких аэропланов, у них был даже маленький вертолет. Из громкоговорителей разносились евангельские песни. Грузовики и глайдеры на воздушной подушке с ветхими резиновыми шинами пестрели наклейками вроде «Ковбои за Иисуса Христа», «Остановите убийство невинных» и «Мир всем детям Божьим».

— Наша работа была бы гораздо легче без всего этого, — нахмурившись, проронила Трули.

— А кто они? — спросил я.

— Я такая же хорошая христианка, как и все остальные, но если это дело Божье, то и оставьте его Богу. А вот эти люди, которые, могу поклясться, ни одного зомби вблизи не видели, а если бы увидели, то наложили бы в штаны от страха, вот эти самые люди летают в зону на дымящихся яликах и разбрасывают Библии и свертки с едой для зомбов. Ничего, кроме лишних сложностей для нас, они не добиваются. Накорми этих тварей, и они только станут сильнее.

— Ну, говоря честно, у нас нет никаких свидетельств, что они вообще едят, — сказал Дэн. — Ни землю, ни пустынных собак; семена и змеи их тоже не интересуют. Похоже, вся метаболическая система зомбов полностью зависит от наркотических веществ.

— А эти фанатики пытались установить контакт с местным населением? — спросил отец.

— Донести до тварей благую весть Евангелия? — хмыкнул Дэн и провел рукой по своей седой бороде. — Пока, насколько мне известно, они еще не настолько свихнулись. В любом случае, о похоронах в стане любителей зомби не слышно.

Блэр уставился в окно, закусив губу. По его серьезному выражению лица было видно, что он мечтает оказаться за тысячу миль отсюда. Я понял, что этой ночью, когда мы будем одни, нам придется поговорить, и хотя дело наверняка закончится парой разбитых носов, возможно, я вправлю брату мозги, прежде чем он испортит охоту мне и отцу. В конце концов, я так ждал этого момента и недели две не мог думать ни о чем, кроме поездки и новой нашивки, которую смогу пришпилить к своей охотничьей куртке.

— Может, кто-нибудь попробует поговорить с ними, — сказал Блэр, но так тихо, что я еле разобрал его слова.

Мама умерла, когда ему исполнилось четыре года, и он носил серебряный крестик, оставленный ею, но, насколько мы знали, особо религиозным не был. Брат всегда походил на «ученого» из старых фильмов о пришельцах-завоевателях. Мы должны попытаться установить с ними контакт.

Когда наша группа доехала до гостиницы и стала выгружаться из «хаммеров», я ненадолго отозвал брата в сторону и попытался вразумить.

— Послушай, Блэр. Мы тут не на людей охотимся. Они просто уроды, безмозглые опасные твари.

Он покачал головой:

— А что если некоторые из них до сих пор… люди? Может, они просто попали там в ловушку и теперь не могут прорваться сквозь минные поля?

— Черт! Ну почему обязательно надо задавать вопросы, всюду совать свой нос? А просто так, без постоянных сомнений ты не можешь?

Он отвернулся от меня и посмотрел на заходящее солнце:

— Нет.

Я знал, что из-за Блэра у нас рано или поздно будут неприятности. Мне пришлось взвалить на себя ответственность за то, чтобы мой брат не расстроил и не разозлил отца, который после таких случаев всегда напивается. Но прежде чем я успел сказать хоть что-нибудь, к нам подошла Трули Мескилл, взглянула мне в глаза, положила руку Блэру на плечо и вновь посмотрела на меня.

— Ну, ребятки, давайте проверим, какие пушки вы привезли с собой.

У меня была винтовка «Стейр Мэнлишер Скаут» с патронником на заряды винчестера триста восьмого калибра и оптическим прицелом «Леопольд» с увеличением два с половиной крат. Еще я захватил «Сэвидж» для ближнего боя такого же калибра, но с прицелом «Баррис». Просто на всякий случай, если поверхность будет плохой, а дистанция для выстрела — менее ста ярдов. Перед закатом в гире гостиницы с расстояния двести ярдов я весьма кучно поразил семь мишеней из десяти в стрельбе по силуэтам из «Скаута».

Блэр, как обычно, был лучшим, когда дело шло о показательных стрельбах в тире, где нет живого мяса. Он привез с собой титановую горную винтовку «Харрис Гануоркс» с патронами калибра тридцать ноль шесть, сделанную на заказ и подаренную ему отцом на день рождения в мае.

На обед нам подали радужную форель, проваренную в масле, и стейки из лосиного мяса. После этого мы развалились на диванах в гостиной, заодно посмотрев фильмы о нескольких экспедициях, совершенных в зоне Огненного Кольца. Дэн прочитал нам нечто напоминающее лекцию о среде обитания зомби и их способности становиться незаметными, когда охотники рядом. Они могут скрываться в таких местах, где на первый взгляд просто негде спрятаться, как будто сама земля внутри Огненного Кольца помогает им.

— А это что? — спросил я.

Мы разглядывали несколько зданий, заснятых с вертолета. Одно из них сразу бросалось в глаза: огромное строение с плоской крышей, похожее на пирамиды майя, вроде тех, что мы видели на Юкатане, где охотились на аллигаторов в прошлом году.

— Неудача Брига Спарра, — ответил Дэн, напомнив нам о знаменитом в прошлом медиамагнате и заводчике бизонов, который скупил некогда более миллиона акров западных пастбищ. Эта штука называется Биосферой Спарра. Спроектирована специально для изучения окружающей среды в замкнутой экосистеме. Стоила старому Бригу два миллиона долларов, еще до того как экономика и его банковский счет пошли ко всем чертям. Внутри этого комплекса находилось более четырех тысяч различных видов животных и растений. Восемь людей. Там внутри устроены тропические джунгли, болота, пустыни, даже уменьшенная модель Тихого океана.

— А почему вы называете это неудачей? — поинтересовался я.

— У них были проблемы с выведением естественных газов, образующихся в почве. Но я считаю, что более всего повредило затее то, что эти восемь ученых не смогли ужиться друг с другом. Как говорил мой старик, еще до того как бюрократы согнали его с родных земель и вколотили в могилу: «Человек — это болезнь природы, от которой никогда не найдут лекарства». В общем, может, вся затея с Биосферой и была благородной, но теперь эта рухлядь служит только прибежищем для зомби.

— А сколько их там? — спросил отец, наблюдая за кубиками льда, медленно кружащимися в бокале. Он уже прикончил две порции виски.

— Ну, по головам их никто не считал. К тому же Биосфера в любом случае находится вне зоны охотничьих угодий. После того, что случилось с той кинозвездой и его друзьями внутри.

— По телевизору говорили, что они погибли при катастрофе глайдера, — заметил я.

Дэн покачал головой:

— Их порвали на куски. Людей, лошадей, всех. Это каким же надо быть зверем, чтобы проделать такое…

Когда на экране стали показывать трупы зомби в черных мешках, Блэр вышел из гостиной, не проронив ни слова. Отец так разозлился, что залпом прикончил третий стакан скотча.

Я наконец справился со своим имбирным элем и сказал ему:

— Послушай, я все улажу.

Он в ответ только покачал головой и что-то пробормотал про себя.

Трули Мескилл шутливо скомандовала:

— Ну, ребята, всем пора ложиться спать. Завтра нам рано вставать…

Блэр лежал в кровати, когда я вошел в нашу комнату. Глаза его были закрыты, но, похоже, брат не спал. Я разделся, лег, накрылся одеялом с головой, пару минут послушал завывание койотов и дыхание Блэра, а потом сказал:

— В тысяча восемьсот девяносто четвертом году бубонная чума убила в Азии тринадцать миллионов человек.

Он заворочался под покрывалом.

— В тысяча девятьсот семьдесят шестом из-за наводнения, вызванного циклоном, в Бангладеш утонуло сто тридцать восемь тысяч человек.

Блэр вновь зашевелился, на этот раз повернувшись ко мне спиной.

— Ну и что? — спросил он.

— В тысяча девятьсот семьдесят шестом году в китайской провинции Тяньшань при землетрясении погибли семьсот пятьдесят тысяч человек¹⁴.

Он заерзал. Всегда ненавидел это. Блэру вечно приходилось трудом зарабатывать отметки, тогда как у меня хорошо развита фотографическая память. (Упс, вообще-то мне, наверное, не нужно было этого говорить, мистер Кумбс).

— Я повторяю: ну и что?

— Скорее всего, ни один из тех людей ничем не заслужил подобную судьбу. Они просто занимались своими делами. Но амфетаминовые зомби сами сотворили из себя то, чем стали. Называй их людьми, если хочешь. Но, боже мой, Блэр, на свете так много людей!¹⁵

Сержант уголовной полиции Джоанн Уолш припарковала машину за белым полицейским фургоном. От обочины к берегу реки Непеан сквозь заросли высокой травы вилась узкая тропинка. Уолш сделала несколько шагов по сырой земле и застонала от досады, видя, как кожаные туфли покрываются слоем грязи.

Дойдя до спуска к реке, она посмотрела вниз: над телом на коленях стояла женщина, рядом топтался молодой констебль. Не успев сделать несколько шагов вниз по склону, Уолш услышала крик констебля:

— Сержант, смотрите под ноги!

Она хотела ответить, но прикусила язык. Слишком велики были шансы совершить несколько запоминающихся кувырков и плюхнуться с головой в реку, отметив таким изящным способом свое продвижение по службе.

— Кто затащил тело на берег? — спросила она со злостью.

Женщина, склонившаяся над трупом, спокойно взглянула на нее.

— Вы кто?

— Сержант уголовной полиции Уолш. А кто вы такая?

Женщина снова занялась телом.

— Доктор Луиз Пелхэм. Живу у дороги, в двух шагах.

— Кто затащил это тело на берег?

— Тело Корбетта, сержант Уолш. Это тело звали Уоррен Корбетт.

Уолш прищурилась:

— Вы его знали?

— Визуально. Его семья уже сто лет живет в нашем районе. Ему было семнадцать.

Уолш, слегка подтолкнув локтем констебля, прошла к телу и осмотрела его внимательнее. Судя по бледности и дряблости кожи, Джоанн предположила, что оно находилось в воде менее суток, но затем напомнила себе, что все ее предыдущие дела об утоплении связаны с морем; возможно, пресная вода действует иначе.

— Как долго?

Пелхэм покачала головой:

— Сперва я решила, что он утонул менее двенадцати часов назад. Но посмотрите на это.

Доктор немного приподняла тело сбоку, чтобы Уолш смогла взглянуть снизу.

— Боже! От чего это?

— Сазаны? — услужливо предположил констебль, бледнея на глазах.

Пелхэм подняла на него глаза:

— Сазаны — фильтраторы ила. Возможно, раки. Но для того чтобы нанести такие повреждения, им понадобилось бы больше двенадцати часов.

— Угри? — спросила Уолш.

— Не исключено. Посмотрим, вскрытие покажет.

Чуть покачнувшись, Пелхэм встала. Уолш с завистью наблюдала, как доктор вытягивается в полный рост — по крайней мере на двадцать сантиметров выше, чем у нее самой.

— А что касается вашего первого вопроса, — продолжала Пелхэм, глядя на нее сверху вниз, — школьники, которые нашли тело, затащили его на берег. Они не знали, живой он или нет.

Уолш кивнула и повернулась к констеблю:

— Мальчиков уже допросили?

— Старший констебль Виггинс общается с ними в данный момент в приемной доктора Пелхэм, сержант.

— Где именно был найден труп?

Констебль указал на клубок спутанных ветвей и речной травы в двух метрах от берега.

Уолш взглянула на реку, зацветшую зелеными водорослями, после того как недавние сильные дожди смыли в нее слишком много удобрений. К северо-западу Непеан уходила в леса, примыкавшие к низменности вокруг Камденского аэропорта. Вверх по течению, на восток, река, извиваясь, бежала через поля к Камдену, протекала под мостом Каупэсчер. Оттуда, как помнила Уолш, Непеан поворачивала к юго-востоку, и этот изгиб повторял прилегавший к ней город. Река и город неразделимы, как сиамские близнецы.

— Нам известно, где Корбетт упал в воду?

Констебль кивнул:

— Похоже, что да. Очевидцы говорят, он часто рыбачил с мостков, соединяющих заказники на улицах Челластон и Ривер-роуд.

— Известно, был ли с ним кто-нибудь еще?

— Нет, но старший констебль Биггинс отправил людей осмотреть местность вокруг мостков.

— А много таких случаев, чтобы человек упал с этих мостков и утонул? — спросила Уолш у Пэлхем.

— До сих пор я не слышала здесь ни об одном утоплении, а в Камдене я работаю уже десять лег. Не собираюсь вас учить, сержант, но, пока не произведено вскрытие, я бы не стала предполагать, что это случайная смерть.

На двадцать первом, «консьержном», этаже нью-йоркской Губернаторской больницы, расположенной к югу от центра города, на Седьмой авеню, посетители, выпавшие из объятий скоростного лифта, проходили к надежному на вид столу вишневого дерева. За столом сидел облаченный в красный пиджак портье по имени мистер Сингх. Вопрошающий, но все же почтительный взгляд этого джентльмена, свет утопленных в ниши ламп, ряд вставленных в рамы на уровне глаз картин (Туорнбли, Шапиро, Марден, Уорхол) и изумительная выставка цветов под ними — все это, словно рука, подхватывало посетителя под локоть и направляло по приглушающему звуки бежевому ковру в царство двадцать первого этажа, отделанное панелями красного дерева.

Далее перед посетителем возникал сестринский пост, где в льстивых светотенях дамы деловито заполняли формуляры, отвечали на телефонные звонки и вглядывались в постоянно менявшиеся изображения на мониторах своих компьютеров. Впереди по ходу располагалась первая большая полуоткрытая дверь в коридор, откуда можно было попасть в комнаты или апартаменты здешних обитателей; на каждой из комнат имелись медный номер и скромная табличка с именем. Главный коридор тянулся ярдов на шестьдесят. По пути к дальнему окну с видом на город нужно было пройти мимо семи пронумерованных дверей с табличками. Коридор оставлял слева второй сестринский пост, напротив которого были четыре двери, а потом делился надвое. Более короткий отрезок заканчивался большим, выходившим на юг окном с прекрасным видом на Гудзон; другой, пятидесятифутовый, с покрашенными охрой стенами и ковром на полу, вел к длинной, узкой комнате. На стенах коридора висели фотографии каллы работы Роберта Мэпплторпа; небольшая медная табличка рядом с дверью шероховатого стекла в конце гласила: САЛОН.

Салон был не салоном, а комнатой отдыха, и при этом весьма импровизированной. В одном конце размещался большой телевизор, в другом — диван, обитый зеленой тканью, и два кресла в тон. В центре комнаты, предназначенной для убитых горем родственников и других посетителей, но используемой в основном ходячими пациентами двадцать первого этажа, на столе, покрытом белой скатертью, стояли термос с кофе, чашки, блюдца и граненые емкости для сахара и сахарозаменителя. В промежутке между четырьмя и шестью часами вечера на столе появлялись, словно выставленные невидимой рукой, тарелки с выпечкой и шоколадными конфетами из соседнего магазина деликатесов.

Как-то в начале апреля, в часы, когда в высоком окне позади уставленного деликатесами стола возникают быстрые, непредсказуемые смены света и тени, пациенты-мужчины, составлявшие четыре пятых всех обитателей этажа, все до единого — недавние жертвы фибрилляции или трепетания предсердий, мученики этой досадной помехи в жизни делового американца — несмертельного сердечного заболевания; самый младший в возрасте пятидесяти восьми лет, самый пожилой — на двадцать два года старше, вновь угощались пирожными с кремом и птифурами и напоминали друг другу, что они все же обошлись без сердечного приступа. Недавние переживания пробудили в них своего рода снисходительный фатализм: в конце концов, если суждено случиться худшему — чего, разумеется, не произойдет, — они уже находятся среди толпы кардиологов.

Это были мужчины, достигшие различной степени успеха в общей для них профессии, то есть литературе.

По старшинству четверо мужчин, наслаждавшихся удовольствиями Салона, были: Макс Баккарат, многоуважаемый бывший президент компании «Глэдстоун Букс», приобретение которой немецким конгломератом недавно ускорило его выход на пенсию; Энтони Флэкс, называвший себя «критиком» и посвятивший последние двадцать лет работе книжным обозревателем в нескольких периодических изданиях и журналах — неспешное занятие, которое он мог позволить себе, будучи мужем, а теперь три года — вдовцом наследницы короля сахарозаменителя; Вильям Мессинджер, писатель, длиннющий список романов ужасов-мистики-приключений которого неизменно переиздавался вот уже двадцать пять лет, притом что дважды в год из-под его пера выходило очередное чудо; и Чарльз Чипп Трэйнор, отпрыск богатого семейства из Новой Англии, выпускник Гарварда, объявивший себя ветераном вьетнамской войны, автор четырех документальных книг и к тому же, увы, печально известный плагиатор.

Взаимоотношения между этими четырьмя мужчинами, именно такие сложные и запутанные, как это следовало из их профессиональных обстоятельств, при первых встречах в Салоне были несколько натянутыми, но общее желание угоститься предложенными лакомствами привело джентльменов к компромиссу, который они и демонстрировали в упомянутый день. По негласному уговору первым, через несколько минут после открытия, появился Макс Баккарат, дабы обеспечить себе наилучший выбор сладостей и самое удобное место в конце дивана, около стеклянных дверей, где подушка была чуть мягче соседних. После того как великий издатель устроился наилучшим образом, в Салон вошли Билл Мессинджер и Тони Флэкс и, перед тем как сесть на достаточном расстоянии друг от друга, некоторое время небрежно разглядывали угощение. Как всегда, последним, около 4.15, в дверях возник Трэйнор. Его манера поведения заставляла предположить, что он забрел сюда случайно, возможно, в поисках какой-то другой комнаты. Свободный узорчатый больничный халат, застегнутый на шее и спине, только подчеркивал его безобидный вид, а круглые очки и сутулые плечи придавали ему схожесть с созданиями из «Ветра в ивах».

Из всех четверых только плагиатор подчинился негласному требованию больницы, касательно одежды пациентов. Макс Баккарат поверх слепяще белой шелковой пижамы надел темно-синий франтоватый халат — по всеобщему убеждению, рождественский подарок Грэма Грина, — ниспадавший до самых бархатных тапочек в форме лисьей головы. Тони Флэкс на свою пижаму, не белую шелковую, а тонкого нежно-голубого хлопка, надел и наглухо застегнул легкую рыжевато-коричневую полушинель с эполетами и кольцами для гранат. Вкупе с двойным подбородком и апоплексическим цветом лица это делало его похожим на корреспондента с войны, ведущейся в пределах досягаемости гостиничных баров. Билл Мессинджер кинул единственный взгляд на легкую сорочку, предложенную ему больничным персоналом, и решил придерживаться, покуда возможно, костюма от Армани в тонкую полоску и черных кожаных туфель, в которых и прибыл в приемный покой. Любимые им магазины мужской одежды доставляли ему чистые рубашки, носки и белье.

Когда компания Макса издавала первые, наименее успешные книги Мессинджера, Тони Флэкс писал на них неизменно положительные рецензии. После того как Билл дезертировал в более крупное издательство, книги его стали более амбициозными, а авансы увеличились, критические статьи Тони становились все более скучающими и пренебрежительными; Флэкс обвинял бывшего соратника в высокомерии, а потом и вовсе забыл о нем. Последние три романа Мессинджера так и не получили рецензии в «Таймс»: это оскорбление он приписал злобному влиянию Тони на редакторов. Точно так же Макс издал две первые книги Чиппа Трэйнора с эпизодами из истории Первой мировой войны, вторая из которых была представлена на получение Пулитцеровской премии; затем Трейнор ушел от него к более известному издателю, чьи сообразительные рекламщики продвинули Чиппа на национальное радио, в шоу «Сегодня», а после подписания договора о фильме по его третьей книге — в «Чарли Роуз». Билл составлял рекламные тексты для обложек первых двух книг Трэйнора, а Тони Флэкс прославлял его как великого народного историка. Потом, два десятилетия спустя, потрясенный выпускник Техасского университета обнаружил обширные, старательно переделанные совпадения книг Трэйнора с несколькими диссертациями на соискание звания доктора философии, в которых содержались устные рассказы, записанные в 1930-х годах. И вдобавок этот же студент выяснил, что, вероятно, треть исторических событий в книгах была вымышленной, попросту сочиненной, как в беллетристике.

В считаные дни студент-выпускник разнес в клочья репутацию Чиппи. Через неделю после взрыва университет отправил его «в отпуск» — предполагалось, что данный статус будет постоянным. Чипп исчез, уехал в семейную резиденцию в Линкольн-Логе, в штате Мэн; его не видели и о нем не слышали до того момента, как Билл Мессинджер и Тони Флэкс, покинувшие Салон, чтобы лишний раз не вступать в беседу, заметили, как его жалкое, вялое тело провозят мимо них в каталке. О появлении мошенника немедленно известили Макса Баккарата, и задолго до конца дня легендарный халат, полушинель и костюм в тонкую полоску преодолели взаимную неприязнь, чтобы создать союз против опозоренного новичка. Как оказалось, нет ничего лучше общего врага, чтобы сгладить запутанные, даже трудные отношения.

Чиппи Трэйнор добрался до комнаты отдыха только на следующий день. Его сопровождала тихая немолодая женщина, которая с равной вероятностью могла сойти как за его мать, так и за жену. Проскользнув в дверь в 4.15, Чиппи увидел трио, наблюдавшее за ним с зеленого дивана и кресел, моргнул, узнавая, но, словно не веря своим глазам, опустил голову как можно ниже к груди и позволил спутнице отвести себя к креслу, расположенному в нескольких футах от телевизора. Было ясно, что он борется с желанием удрать из комнаты и никогда больше в нее не возвращаться. Разместившись в кресле, он приподнял голову и шепнул несколько слов на ухо женщине. Она направилась к пирожным, а Чиппи наконец-то взглянул на бывших соратников.

— Так, так, — произнес он. — Макс, Тони и Билл. Ну и что вы здесь делаете? Лично я потерял сознание на улице в Бутбэй Харбор, и меня по воздуху переправили сюда. Медицинская эвакуация вертолетом, как когда-то.

— В наши дни многое должно напоминать тебе о Вьетнаме. Чиппи, — сказал Макс. — У нас сердечная недостаточность. А у тебя?

— Фибрилляция предсердий. Одышка. Стал слабее младенца. Упал прямо на улице — бух! Как только немного приду в норму, мне будут делать какое-то эхосканирование.

— Сердечная недостаточность, понятно, — сказал Макс. — Давай, съешь пирожное с кремом. Ты среди друзей.

— Что-то я в этом сомневаюсь. — отозвался Трэйнор. С трудом дыша и хватая ртом воздух, он указал женщине на стол с плитками шоколада и слойками и стал внимательно смотреть, как она выбирает небольшие пирожные. — Не забудь про кофе без кофеина, хорошо, милая?

Остальные ждали, что он представит им спутницу, но Трэйнор сидел молча, пока она ставила тарелку с пирожными и чашку кофе на этажерку рядом с телевизором, а потом утонула в кресле, словно специально для нее материализовавшемся из эфира. Трэйнор поднес ко рту вилку с чем-то блестящим, коричневым и липким, втянул это в рот и сделал глоток кофе. Из-за длинного толстого носа и срезанного подбородка казалось, что сперва вилка, а потом и чашка исчезли в нижней части его лица. Он повернул голову в сторону своей спутницы и произнес:

— Полезная пища, ням-ням.

Она рассеянно улыбнулась потолку. Трэйнор обернулся к остальным, глядевшим на него широко раскрытыми глазами, словно он давал своего рода представление.

— Спасибо за открытки и письма, ребята. Ваши телефонные звонки мне тоже очень нравились. Все это значило для меня очень много, правда. О, простите, я веду себя не особенно вежливо, да?

— Совсем ни к чему язвить, — заметил Макс.

— Наверное, так. Но ведь мы никогда не были друзьями, верно?

— Тебе требовался издатель, а не друг, — сказал Макс. — И мы неплохо ладили, во всяком случае, мне так казалось, пока ты не решил, что тебе нужно пастбище позеленее. Если подумать, Билл поступил со мной точно так же. Правда, Билл сам писал всю ту чушь, что выходила под его именем. Для издателя это весьма существенная разница.

Несколько отпрысков тех докторов философии, у которых Трэйнор украл материалы, предъявили иски издательствам, в том числе и «Глэдстоун Букс».

— Нам обязательно это вспоминать? — спросил Тони Флэкс. Он засунул руки в карманы своей полушинели и теперь переводил взгляд с одного на другого. — Древняя история, а?

— Тебе просто стыдно за свои рецензии на его книги, — сказал Билл. — Но все делали то же самое, включая меня. Что я писал о его «В окопах?» Это… это что? Это самая правдивая, в своем роде провидческая книга из всех, когда-либо написанных об окопной войне.

— Господи, ты помнишь свои рекламные тексты? — спросил Тони и рассмеялся в надежде, что остальные его поддержат.

— Я помню все, — ответил Билл Мессинджер. — Это проклятие романиста — потрясающая память и отвратительное чувство направления.

— Ты никогда не забываешь, как добраться до банка, — сказал Тони.

— Я счастливчик, мне не нужно было на нем жениться, — отозвался Билл.

— Ты что, обвиняешь меня в том, что я женился на деньгах? — спросил Тони, защищаясь при помощи обычной тактики — притвориться, что общепринятое явление применимо к кому угодно, кроме него. — Не думаю, что я обязан оправдываться перед тобой, Мессинджер. Как должна знать твоя хваленая память, я был одним из первых, кто поддержал твою работу.

Чуть носовой женский голос с британским акцентом произнес из ниоткуда:

— Мне очень нравились ваши рецензии на ранние романы мистера Мессинджера, мистер Флэкс. Я убеждена, что именно поэтому я пошла в нашу маленькую книжную лавку и купила их. Они вовсе не относились к привычным мне вещам, но вы сумели сделать так, что они стали… думаю, правильным словом будет «необходимыми».

Макс, Тони и Билл глянули мимо Чарльза Чиппа Трэйнора, чтобы как следует рассмотреть его спутницу. Только сейчас до них дошло, что она нацепила на себя целую кучу длинных, свободных деталей одежды, навевавших мысли о нарядах окололитературных дам 1920-х годов: неопределенного цвета, какой-то переливающийся шерстяной кардиган поверх белой блузки, до самого верха застегнутой на пуговицы, жемчуга, пеструю шерстяную юбку до самых щиколоток и черные башмаки со шнуровкой, без каблуков. Ее длинный, тонкий нос смотрел вверх, открывая чистую линию подбородка и шеи, а уголки губ подергивались в намеке на веселье. Две вещи поразили смотревших на нее мужчин: что женщина казалась им смутно знакомой и что, невзирая на возраст и общую странноватость, ее можно было назвать красавицей.

— Да, — сказал Тони, — благодарю вас. Думаю, я пытался выразить нечто в этом роде. Эти книги… Билл, ты, конечно, никогда этого не понимал, но я чувствовал, что эти книги заслуживают того, чтобы их прочитали. Потому что в их мастерстве и скромности и была, по моему мнению, настоящая порядочность.

— Ты имеешь в виду, они производили то впечатление, которого от них можно было ожидать, — произнес Билл.

— Порядочность — это редкая литературная добродетель, — заметила спутница Трэйнора.

— Да, благодарю вас, — сказал Тони.

— Но в действительности не особенно интересная, — добавил Билл. — Чем, вероятно, и объясняется ее необычность.

— Думаю, вы правы, мистер Мессинджер, предполагая, что порядочность более ценна в области личных отношений. И к тому же я действительно чувствую, что ваши работы с тех пор стали значительно лучше. Возможно, ограниченность мистера Флэкса не позволяет ему оценить ваши успехи. — Женщина помолчала; на ее лице играла опасная улыбка. — Разумеется, невозможно сказать, что вы стали писать лучше настолько, насколько заявили об этом в своих последних интервью.

В последовавшую за этим минуту молчания Макс Баккарат посмотрел по очереди на каждого из своих новых союзников и понял, что они впали в слишком задумчивое состояние, чтобы хоть как-то прокомментировать сказанное. Он прокашлялся.

Не окажете ли нам честь представиться, мадам? Похоже, Чиппи забыл о хороших манерах.

— Мое имя не имеет значения, — ответила она, едва удостоив его взглядом. — А мистер Трэйнор отлично знает, что я чувствую по этому поводу.

У каждой истории есть две стороны, — сказал Чиппи. — Может, это и банальность, зато чистая правда.

О, тут всего гораздо больше, — отозвалась его спутница, вновь улыбаясь.

— Милая, ты не поможешь мне вернуться в комнату?

Чиппи протянул руку, англичанка вспорхнула на ноги, прижала его узловатый кулак к своему боку, кивнула вытаращившим глаза мужчинам и без видимого напряжения повела подопечного из комнаты.

— И что это была за чертовщина? — произнес Макс Баккарат.

Вечерние часы на двадцать первом этаже сопровождались определенным ритуалом. В 8.30 вечера пациентам мерили давление и раздавали лекарства под руководством Тесс Корриган, мягкосердечной ирландки с отвислым животом, имевшей мужа-алкоголика, измученного грудной жабой, и вполне понятную терпимость к нарушениям порядка. Тесс и сама иногда появлялась на работе под мухой. Классовая неприязнь вынуждала ее относиться к Максу грубовато, а вот полушинель Тони забавляла, вызывая хриплый смех. После того как Билл Мессинджер подписал для ее племянницы, преданной поклонницы, две книги, Тесс разрешила ему делать все, что угодно, вплоть до запрещенных прогулок вниз, в магазин сувениров.

— О мистер Мессинджер, — говаривала она, — парень с вашим даром… Какие книги вы можете написать про это место!

Через три часа после ухода Тесс в комнаты врывалась рослая медсестра с косичками-дредами и ямайским акцентом; она будила пациентов, чтобы раздать транквилизаторы и сшибающее с ног снотворное. Поскольку она напоминала Вупи Голдберг, только сильно увеличенную в размерах и вечно находившуюся на грани кипения, Макс, Тони и Билл между собой называли эту ужасающую, неумолимую личность «Молли». Настоящее имя Молли, напечатанное на бэйджике, прикрепленном к кушаку-корсажу, было постоянно скрыто стеклярусными фестонами и маленькими, висящими на кушаке кошельками. В шесть утра Молли вновь врывалась в комнаты, орудуя аппаратом для измерения давления, как разгневанное божество, цепко хватающее грешников. К концу смены она появлялась, окутанная сильным темным запахом, напоминавшим о лесных пожарах и подземных склепах. Все три литературных джентльмена находили этот аромат тревожаще-эротичным.

На следующее утро после того, как в Салоне возникли Чарльз Чипп Трэйнор и его волнующая душу муза, Молли схватила руку Билла и начала сдавливать ее, накачивая резиновую грушу. Производя эти манипуляции, она окинула Мессинджера жалостливо-презрительным взглядом. Запах дыма в присущем ей аромате склепа и пожара казался особенно сильным.

— Что? — спросил Билл.

Молли покачала большой головой.

— Малыш, малыш, должно быть, ты считаешь себя новым почтальоном в наших прекрасных местах?

Ужас стиснул ему желудок.

— Сдается мне, я не понимаю, о чем вы толкуете.

Молли хмыкнула и стиснула грушу в последний раз, отчего рука Билла онемела до самых кончиков пальцев.

— Конечно нет. Но ты знаешь, что в нашем раю нет ограничений для визитов, точно?

— Угу, — ответил он.

— Тогда позволь мне сообщить тебе нечто, о чем ты не знаешь, мистер Почтальон. Мисс Ла Вэлли из комнаты двадцать один двенадцать вчера ночью скончалась. Я и вообразить не могу, чтобы ты хоть раз потрудился заглянуть к ней. А это, мистер Почтальон, значит, что ты, мистер Баккарат, мистер Флэкс и наш новичок, мистер Трэйнор, — теперь единственные пациенты двадцать первого этажа.

— А-а… — сказал он.

Как только Молли вышла из комнаты, Билл принял душ и надел вчерашнюю одежду, стремясь скорее выйти в коридор и проверить обстановку в номере 21–14, комнате Чиппи Трэйнора, ибо именно то, что он увидел там в промежуток между эффектным отбытием Тесс Корриган и первым налетом Молли Голдберг, привело к превращению его в почтальона этажа.

Почти в девять вечера что-то подтолкнуло его в последний раз прогуляться по этажу, прежде чем капитулировать перед ненавистным «халатом» и погасить свет. Маршрут привел его к командному пункту, где Ночная Ревизорша, сердито склонившись над слишком маленьким для нее столом, угрюмо записывала что-то в формуляр, и далее по коридору, в сторону окна, выходившего на Гудзон и большую гавань. По пути он прошел мимо комнаты 21–14, и приглушенные звуки, доносившиеся оттуда, заставили его заглянуть внутрь. Из коридора Билл видел нижнюю треть кровати плагиатора, одеяла и простыни на которой, казалось, извивались или, во всяком случае, явственным образом шевелились. Под кроватью Мессинджер заметил пару черных женских башмаков на шнуровке. Рядом с башмаками, стоявшими носками внутрь, валялась небрежно брошенная одежда. Какие-то секунды, охваченный изумлением и завистью, он вслушивался в негромкие стоны, доносившиеся из комнаты. Потом резко повернулся и поспешил в комнаты своих союзников.

— Кто эта дама? — спросил Баккарат, настойчиво повторяя вопрос, заданный им раньше. — Что она такое? Этот несчастный Трэйнор, да обречет его Господь на ад, пусть бы он получил сердечный приступ и умер. Такая женщина — и кому какое дело, сколько ей лет?

Тони Флэкс недоверчиво застонал и произнес:

— Клянусь, эта женщина либо призрак Вирджинии Вульф, либо ее прямой потомок. Всю мою жизнь меня влекло к Вирджинии Вульф, а теперь она появляется здесь с этим уродливым жуликом, Чиппи Трэйнором! Иди отсюда, Билл, мне нужно разработать план.

В 4.15 трое заговорщиков сделали вид, что не замечают плагиатора, который крадучись, как-то по-звериному, входил в Салон. Серебристые волосы Макса Баккарата, подстриженные, вымытые и уложенные во время срочного сеанса у парикмахера, словно сияли мужественным светом, пока Макс усаживался на удобную половину дивана и расставлял перед собой чашку с кофе без кофеина и тарелку с шоколадками и небольшими пирожными, будто готовя солдат к сражению. Каучуковые подбородки Тони Флэкса, выбритые дважды, покраснели и лоснились, а очки блестели. Из-под полы его полушинели, на этот раз отглаженной, виднелись цветные гольфы в ромбик — от узловатых коленей до пары модных двухцветных ботинок. Билл Мессинджер надел под пиджак своего костюма в тонкую полоску новенькую, с иголочки, черную шелковую рубашку с короткими рукавами и высоким воротничком, только сегодня утром доставленную курьером из магазина на углу Шестьдесят Пятой и Мэдисон. Нарядившись таким образом, давние обитатели двадцать первого этажа, похоже, целиком ушли в самовосхищение и в политическую дискуссию и лишь потом соизволили обратить внимание на присутствие Чиппи. Взгляд Макса скользнул по Трэйнору и задержался на двери.

— Твоя приятельница присоединится к нам? — спросил он. — Мне кажется, она вчера сделала несколько ценных замечаний, и я бы с удовольствием послушал, что она думает о нашем положении в Ираке. Оба моих друга — простодушные либералы, от них невозможно добиться ничего толкового.

— Тебе не понравится то, что она думает об Ираке, — ответил Трэйнор. — И им тоже.

— Ты так хорошо ее знаешь? — осведомился Тони.

— Можно сказать и так.

Полы халата Трэйнора разошлись ниже спины, когда он наклонился над столиком, чтобы налить себе кофе, и трое мужчин поспешно отвели взгляды.

— Завяжи его, Чиппи, ладно? — попросил Билл. — А то получается вид на Эуганские холмы.

— Ну так смотри в другую сторону. Я наливаю себе кофе, а потом еще выберу парочку этих вкусняшек.

— Так ты что же сегодня, один? — поинтересовался Тони.

— Похоже на то.

— Кстати, — сказал Билл, — ты был совершенно прав, когда сказал, что ничто на свете не бывает так просто, как кажется. Существует больше чем две стороны одного и того же вопроса. Я имею в виду — разве не в этом был смысл нашего разговора об Ираке?

— Может быть, для тебя, — ответил Макс. — Ты рад соглашаться с обеими сторонами до тех пор, пока их печатают в «Нейшн».

— Во всяком случае, — продолжал Билл, — пожалуйста, скажи своей подруге, что в следующий раз, когда она решит навестить больницу, мы постараемся не забыть, что она говорила о порядочности.

— А с чего ты решил, что она собирается вновь сюда прийти?

— Кажется, она к тебе очень привязана, — сказал Тони.

— Леди упоминала твою ограниченность. — Чиппи закончил выбор угощения и наконец-то запахнул халат. — Удивляюсь, что тебе хочется снова ее увидеть.

Щеки Тони покраснели еще сильнее.

— Я уверен, что в каждом из нас есть ограниченность. В сущности, я как раз припомнил…

— О? — Чиппи задрал вверх свой носище и посмотрел на собеседника сквозь маленькие очки. — Неужели? И что именно?

— Ничего, — ответил Тони. — Мне вообще не стоило ни о чем говорить. Извини.

— Кто-нибудь из вас был знаком с миссис Ла Вэлли, леди из комнаты двадцать один двенадцать? — спросил Билл. — Она умерла сегодня ночью. Кроме нас, она была единственной обитательницей этого этажа.

— Я знал Эди Ла Вэлли, — ответил Чиппи — Собственно, мы с моей приятельницей заглянули к ней вчера вечером и неплохо поболтали, как раз перед ужином. Я рад, что смог попрощаться со старушкой.

— Эди Ла Вэлли? — уточнил Макс. — Постой, постой. Кажется, я припоминаю…

— Погоди, и я тоже, — сказал Билл. — Только…

— Я знаю: это та самая девушка, что работала с Ником Видлом над «Викингом» тридцать лет назад, когда Видл слыл золотым мальчиком, — сказал Тони. — Изумительная девушка. Она вышла за него замуж и какое-то время побыла Эдит Видл, а после развода вернула свою прежнюю фамилию. Мы пару месяцев встречались с ней году в восемьдесят четвертом — восемьдесят пятом. Что с ней произошло потом?

— Она шесть лет вела для меня исследовательскую работу, — ответил Трэйнор. — Она не была моей единственной помощницей, потому что обычно я платил троим, не считая парочки студентов-выпускников. Однако Эди отлично работала. Исключительно добросовестно.

— И была сногсшибательно, необыкновенно хороша, — заметил Тони. — Во всяком случае, пока не попала в лапы к Нику Видлу.

— Я не знал, что у тебя работало столько исследователей, — заметил Макс. — А не могло быть так, что именно поэтому все те цитаты оказались?..

— Сознательно искажены? Полагаю, ты это хотел сказать? — отозвался Чиппи. — Ответ — нет.

Под его носом исчез жирный, покрытый сахаром квадратный кусок бисквита.

— Но Эди Видл, — задумчиво произнес Макс. — Клянусь Богом, думаю, я…

— Не думай об этом, — сказал Трэйнор. — Именно так она и сделала.

— Должно быть, к концу Эди выглядела совсем по-другому. — Голос Тони звучал почти с надеждой. — Двадцать лет, болезнь и все такое.

— Мы с приятельницей решили, что она почти не изменилась. — Вялое, чем-то похожее на морду сонного слона, лицо Чиппи повернулось к Тони Флэксу: — Ты собирался нам что-то сказать?

Тони опять вспыхнул.

— Пожалуй, нет.

— Может быть, всплывают старые воспоминания. Такое часто случается ночью, если поблизости кто-то умирает — как будто смерть что-то пробуждает.

— Смерть Эди определенно пробудила тебя, — заметил Билл. — Ты вообще слышал когда-нибудь, что двери можно закрывать?

— Медсестры все равно вламываются, да и замков нет, — ответил Трэйнор. — Уж лучше быть откровенным, особенно на двадцать первом этаже. Кажется, у Макса что-то на уме?

— Да, — сказал Макс. — Если Тони не хочет рассказывать, расскажу я. Вчера ночью всплыло одно мое старое воспоминание, как выразился Чиппи, и мне хотелось бы скинуть его с души, если это подходящий термин.

— Хороший мальчик, — одобрил Трэйнор. — Возьми еще одну вкуснятинку и поведай нам обо всем.

— Это случилось, когда я был ребенком, — начал Макс и вытер рот хрустящим льняным носовым платком.

Билл Мессинджер и Тони Флэкс, казалось, замерли.

— Я вырос в Пенсильвании, в долине реки Саскуэханы. Странное это место, более дикое и отдаленное, чем может показаться, и более деревенское, особенно если попасть в Бесконечные горы. У моих родителей была лавка, в которой, как я был уверен, продавалось все, что только существует под солнцем, а мы жили в соседнем доме, ближе к окраине города. Город назывался Мэншип, хотя вряд ли вы найдете его на картах. У нас были школа в один класс, епископальная церковь, унитарианская церковь, продуктовая лавка и магазин, в котором торговали зерном; потом — место под названием «Закусочная», брошюрный дом и таверна «Пыльно-ржаво». С грустью признаюсь, что мой отец проводил там слишком много времени. Когда он приходил домой «на бровях» — а так случалось почти каждый вечер, — он бывал в скверном настроении. Видите ли, он постоянно чувствовал себя виноватым, потому что мать часами гробилась в лавке, да еще и ужин готовила; это приводило ее в ярость, от которой отцу было только хуже. Чего ему по-настоящему хотелось, так это отлупить самого себя, но я был более легкой мишенью, поэтому он лупил меня. В наши дни это назвали бы издевательством над ребенком, но тогда, да еще в местечке вроде Мэншипа, это считалось нормальным воспитанием, во всяком случае, для пьяного. Хотелось бы мне сказать вам, друзья, что все закончилось хорошо, мой отец стал трезвенником, мы помирились, я его простил и так далее, но ничего подобного не произошло. Совсем наоборот, он становился все гаже и гаже, а мы нищали и нищали. Я научился ненавидеть старого ублюдка; ненавидел его и тогда, когда машина старьевщика задавила его прямо перед «Пыльно-ржаво», а было мне одиннадцать лет. Тысяча девятьсот тридцать пятый год, самый разгар Великой Депрессии. Отец лежал мертвый посреди улицы, а старьевщик его даже не заметил. Я твердо вознамерился выбраться из этого забытого Богом городишки, и долины Саскуэханы, и Бесконечных гор, и я это сделал, потому что теперь я здесь, в замечательном месте, если мне будет позволено погладить себя по голове. Чем я занимался? Я умудрялся управлять лавкой, даже когда учился в старших классах в соседнем городке, а потом получил стипендию для учебы в университете Пенсильвании, и обслуживал там столики, и работал барменом, и посылал деньги матери. Через два дня после моего выпуска она умерла от сердечного приступа. Такой была ее награда.

Я купил автобусный билет до Нью-Йорка. Хотя я никогда особенно не любил читать, идея заняться книжным бизнесом мне нравилась. Обо всем, что случилось после, вы можете прочитать в старых экземплярах «Издательского еженедельника». Может быть, однажды я напишу об этом книгу.

Но если даже я успею это сделать, в книге не будет ни слова о том, о чем я расскажу сейчас вам. Это полностью вылетело из моей памяти — абсолютно все. Вы поймете, до чего это странно, когда я договорю. Я забыл обо всем! То есть забыл до трех часов сегодняшнего утра, когда я проснулся в таком ужасе, что не смел вздохнуть, и сердце мое колотилось — бум! бум! — и я был весь в поту. Все мельчайшие подробности происшедшего вдруг вспомнились мне. Я имею в виду все, даже самая мелкая деталь…

Он взглянул на Билла и Тони.

— Что с вами? Вы, ребята, оба выглядите так, словно вам опять нужна экстренная помощь.

— Все подробности? — спросил Тони. — Это…

— Так значит, ты тоже проснулся? — спросил Билл.

— Вы, два глупца, дадите мне говорить или так и будете все время перебивать?

— Я просто хотел спросить кое о чем, но передумал, — сказал Тони. — Извини, Макс. Мне вообще не стоило ничего говорить. Безумная мысль. Идея.

— Твой отец тоже был алкоголиком? — спросил Билл у Тони Флэкса.

Тони, стиснув ладонями лицо, произнес:

— А-а-а-а, — и затем махнул рукой. — Я не люблю слово «алкоголик».

— Ну и черт с ним, — сказал Билл. — Ладно.

— Похоже, вы решили и дальше меня перебивать? — спросил Макс.

— Нет, нет. Пожалуйста, продолжай, — ответил Билл.

Макс нахмурился, посмотрел на обоих, потом с сомнением кинул взгляд на Чиппи Трэйнора — тот как раз запихнул в себя очередное маленькое пирожное и улыбался по этому поводу.

— Отлично. Вообще не знаю, с чего это мне вдруг захотелось рассказать вам об этом. Не то чтобы я по-настоящему понимал это: как вы сами убедитесь, это вроде как мерзко и вроде как страшно. Не знаю, что более поразительно: то, что я вдруг вспомнил все, или то, что умудрялся не держать это в голове почти семьдесят лет. Одно из двух. Но знаете что? Мне кажется, это правда, даже в том случае, если я все выдумал.

— А в этой истории случайно не будет присутствовать дом? — спросил Тони.

— В большинстве этих чертовых историй присутствует дом, — ответил Макс. — Даже жалкий книжный критик должен об этом знать.

— Тони знает, — сказал Чиппи. — Видишь это нелепое пальто? Это дом. Точно, Тони?

— Ты знаешь, что это такое, — буркнул Тони. — Это полушинель, самая настоящая. Только не с Первой, а со Второй мировой.

— Как я собирался сказать, — произнес Макс, оглянувшись и убедившись, что все трое слушают, — когда я проснулся среди ночи, то вспомнил прикосновение колючего одеяла со своей старой кровати, ощутил под босыми ступнями гравий и землю с улицы, вспомнил вкус омлета, приготовленного матерью. Все то нетерпение, которое я испытывал, пока мать готовила завтрак.

Я собирался жить сам по себе в лесах. Это устраивало мать. По крайней мере, она на целый день избавлялась от меня. Чего она не знала, так это того, что я решил стащить для своей цели одно из ружей, стоявших в задней комнате в нашей лавке. И знаете что? Она не обращала внимания на ружья. Около половины из них принадлежали людям, обменявшим их на еду, потому что, кроме ружей, им нечего было менять. Матери противна была сама эта идея. А отец жил, как в тумане, пока не добирался до таверны, а после этого не мог мыслить достаточно ясно, чтобы вспомнить, сколько ружей у него хранится. Как бы то ни было, я положил глаз на двуствольный дробовик, когда-то принадлежавший фермеру по имени Хоквелл, и, пока мать не видела, я проскользнул в заднюю комнату и стащил его. Потом набил карманы ракушками, целым десятком. В лесной чаще что-то происходило, мне хотелось и посмотреть на это, и защититься, если что-нибудь пойдет не так.

Билл Мессинджер вскочил на ноги и какое-то время делал очень занятый вид, стряхивая с пиджака воображаемые крошки от печенья. Макс Баккарат нахмурился, глядя на него, потом коротко глянул на полы своего халата. Билл продолжал стряхивать воображаемые крошки, медленно поворачиваясь на месте.

— Ты хочешь что-то сказать, — произнес Макс. — Видишь ли, странно то, что до сих пор мне казалось, будто говорю я.

Билл прекратил возиться с пиджаком и посмотрел на издателя, сведя брови в одну линию и сжав губы в узкую полоску с опущенными вниз краями. Он подбоченился.

— Не знаю, что это ты делаешь, Макс, и знать не хочу, к чему ты клонишь. Но я точно хочу, чтобы ты это прекратил.

— О чем ты?

— Он прав, Макс, — сказал Тони Флэкс.

— Ты, самоуверенный выскочка, — заявил Макс, не обращая внимания на Тони. — Ты, чертов маленький показушник. В чем дело? За последние десять лет ты не рассказал ни одной хорошей истории, так послушай мою, может, научишься чему-нибудь.

— А знаешь, кто такой ты? — спросил его Билл. — Двадцать лет назад ты был приличным второсортным издателем. К несчастью, с тех пор ты только и делал, что катился вниз под гору. Теперь ты даже не третьесортный издатель, ты предатель. Ты прибрал денежки и пустился в бега. Фактически тебя не существует. Ты — просто красивый халат. Кстати, Грэм Грин тебе его не дарил, потому что Грэм Грин не подал бы тебе и стакана воды в жаркий день.

Оба тяжело дышали, но старались не показать этого. Как пес, мечущийся между двух хозяев, Тони Флэкс крутил головой, глядя то на одного, то на другого. Наконец он остановился на Максе Баккарате.

— Я тоже не совсем понимаю, что происходит, но и мне кажется, что тебе нужно прекратить.

— Да всем наплевать, что там тебе кажется, — сказал ему Макс. — Твои мозги отсохли в тот день, когда ты променял свою честь на гору сахарозаменителя.

— Ты женился ради денег, Флэкс, — бросил Билл Мессинджер. — Давай-ка по-честному, хорошо? Черт свидетель, что ты не влюбился в ее прекрасное личико.

— А как насчет тебя, Трэйнор? — заорал Макс. — Ты тоже считаешь, что я должен заткнуться?

— Всем наплевать на то, что считаю я, — ответил Чиппи. — Я нижайший из нижних. Люди меня презирают.

— Прежде всего, — заявил Билл, — если уж хочешь вдаваться в подробности, Макс, пусть они будут правдивыми. Это не был «двуствольный дробовик», какого бы дьявола это не значило. Это был…

— И звали его не Хоквелл, — перебил Тони. — Его звали Хэкмен, как актера.

— И не Хоквелл, и не Хэкмен, — бросил Билл. — Его имя начиналось с «Э».

— И там был дом, — добавил Тони. — Знаешь, я думаю, мой отец мог быть и алкоголиком. Да только он никогда не менялся. Всегда был гнусным сукиным сыном, хоть пьяный, хоть трезвый.

— Мой тоже, — буркнул Билл. — Кстати, откуда ты родом, Тони?

— Маленький городишко в Орегоне, называется Милтон. А ты?

— Райнлэндер, Висконсин. Мой папаша был начальником полиции. Думаю, вокруг Милтона было полно лесов?

— Да мы все равно что жили прямо в лесу. А ты?

— То же самое.

— А я из Бостона, но лето мы всегда проводили в Мэне, — сказал Чиппи. — Знаете, что представляет собой Мэн? Восемьдесят процентов территории — лес. В Мэне есть места, где у дорог вообще нет названий.

— И там был дом, — настаивал Тони. — Глубоко в лесу, совершенно там не к месту. Никто не строит домов в чаще. Там и дороги нет, пусть даже без названия.

— Этого просто не может быть, — сказал Билл. — У меня был дом, у тебя был дом, и держу пари, у Макса тоже был какой-нибудь дом, хотя Макс такой многоречивый, что до сих пор до него не добрался. У меня было духовое ружье, у Макса дробовик, а у тебя?

— Папашин двадцать второй калибр, — сказал Тони. — Маленький такой — между нами, никто не принимает двадцать второй калибр всерьез.

Макс выглядел здорово разозлившимся.

— Что, мы все видели один и тот же сон?

— Ты сказал, что это был не сон, — заметил Чиппи Трэйнор. — Ты сказал, это воспоминание.

— Ощущалось как воспоминание, точно, — сказал Тони. — В точности как Макс описал — ногами чувствуешь землю. И запах маминой стряпни.

— Вот бы твоя приятельница была сейчас здесь, Трэйнор, — произнес Макс. — Она бы смогла объяснить, что происходит, да?

— У меня полно приятельниц, — отозвался Чиппи, хладнокровно запихивая в рот маленькое, покрытое глазурью пирожное.

— Ладно, Макс, — сказал Билл. — Давай разбираться. Ты набрел на этот большой дом, так? И в нем кто-то был.

— В конечном счете — да, — ответил Макс, а Тони Флэкс кивнул.

— Точно. И ты даже не можешь сказать, сколько ему было лет, и даже был ли это он, верно?

— Оно пряталось в глубине комнаты, — сказал Тони. — Когда я подумал, что это девчонка, то по-настоящему испугался. Не хотел, чтобы это была девчонка.

— И я тоже, — добавил Макс. — Только представьте, каково это — девчонка прячется в тени в глубине комнаты.

— Только ничего этого не было, — сказал Билл. — Если мы все помним эту странную историю, значит, на самом деле ее не помнит никто.

— Ну ладно, это был мальчик, — заявил Тони. — И он вырос.

— Прямо там, в доме, — добавил Макс. — Мне показалось, будто я наблюдал, как мой проклятый отец растет прямо у меня на глазах. За сколько — за шесть недель?

— Около того, — ответил Тони.

— И это при том, что он был там совершенно один, — произнес Макс. — И вообще никакой мебели. Думаю, это одна из причин, почему было так страшно.

— Я напугался до смерти, — признался Тони. — Когда мой папаша вернулся с войны, он время от времени напяливал форму и привязывал нас к стульям. Привязывал к стульям!

— Не думаю, что это могло ему хоть как-то повредить, — сказал Билл.

— Я даже не думаю, что мог бы его ударить, — сказал Тони.

— Я чертовски хорошо знал, что могу его ударить, — произнес Макс. — Мне хотелось снести ему голову. Но мой папаша прожил еще три года, а потом старьевщик его задавил.

— Макс, — спросил Тони. — Ты упоминал брошюрный дом в Мэншипе. Что такое брошюрный дом?

— Там печатали религиозные брошюры, невежда. Можно было туда зайти и бесплатно взять брошюру. Говорю вам, это все равно что издевательство над детьми. Все эти «пожалеешь розгу».

— Его глаз как будто взорвался, — заявил вдруг Билл.

Он рассеянно взял одно из нетронутых пирожных с тарелки Макса и откусил кусочек.

Макс уставился на него.

— Они сегодня не меняли угощение, — сказал Билл. — Эта штука зачерствела.

— Я предпочитаю зачерствевшую выпечку, — сказал Чиппи Трэйнор.

— А я предпочитаю, чтобы мои пирожные с моей тарелки не хватали, — произнес Макс таким голосом, словно у него что-то застряло в горле.

— Пуля пробила ему левое стекло очков и вошла прямо в голову, — сказал Тони. — А когда он поднял голову, глаз был полон крови.

— Гляньте-ка в то окно, — громко сказал Макс.

Билл Мессинджер и Тони Флэкс повернулись к окну, не увидели ничего особенного — разве что туман был чуть гуще, чем они ожидали, — и вновь посмотрели на старого издателя.

— Простите, — произнес Макс и провел дрожащей рукой по лицу. — Я, пожалуй, пойду в свою комнату.

— Никто ко мне не приходит, — пожаловался Билл Мессинджер Тесс Корриган. Она мерила ему давление и, похоже, испытывала некоторые затруднения в получении точных цифр. — Я даже толком не помню, сколько времени здесь нахожусь, но у меня не было ни одного посетителя.

— Ни одного? — Тесс прищурилась на ртутный столбик, вздохнула и снова стала накачивать грушу, обжимая манжетой руку Макса. От нее отчетливо и резко разило алкоголем.

— И это заставляет думать — а есть ли у меня друзья?

Тесс что-то удовлетворенно промычала и стала царапать цифры в формуляр.

— Писатели всегда живут одиноко, — заявила она. — Во всяком случае, большинство из них для человеческого общения не годится. — Она потрепала Макса по запястью. — Но вы славный экземпляр.

— Тесс, сколько времени я здесь?

— О, совсем недолго, — ответила она. — И я думаю, все это время шел дождь.

После ее ухода Билл немного посмотрел телевизор, но телевидение, частый и верный товарищ в предыдущей жизни, кажется, сделалось невыносимо тупым. Он выключил телевизор и какое-то время листал страницы последней книжки весьма знаменитого современного романиста, бывшего на несколько десятков лет моложе его самого. Билл купил книгу, перед тем как лечь в больницу, подумав, что там ему хватит времени спокойно углубиться в переживания, которые многие другие описывали как богатые, сложные и с великолепными оттенками; но ему оказалось трудно пробиваться сквозь них. Книга утомляла Билла: люди в ней вызывали тошноту, а стиль был холоден. Билл жалел, что не купил какую-нибудь легкую, но профессиональную чушь, чтобы с ее помощью очищать свой вкус. К десяти часам он уснул.

В 11.30 в его комнате появилась фигура, окутанная холодным воздухом, и Билл проснулся, когда она приблизилась. Женщина, в темноте подошедшая к его кровати, должна была быть Молли, медсестрой с Ямайки, которая всегда дежурила в это время. Но почему-то от нее исходил не возбуждающий аромат пожаров и склепа, обычный для Молли, а запах влажных водорослей и илистого речного берега. Билл не хотел, чтобы эта версия Молли приближалась к нему. С сердцем, бьющимся так бешено, что он ощущал его спотыкающийся ритм у горла, Билл велел ей остановиться в ногах кровати. Женщина мгновенно повиновалась.

Он нажал кнопку, поднимавшую изголовье кровати, сел прямо и попытался разглядеть женщину. Запах реки усилился, к нему примешалась струя холодного воздуха. Билл вовсе не желал включать ни один из трех имевшихся в комнате светильников. Он смутно различал некую тонкую, довольно высокую фигуру с гладкими волосами, прилипшими к лицу, одетую в подобие длинного кардигана, промокшего насквозь, с которого (как он думал) капала на пол вода. В руках фигура держала пухлую книгу без суперобложки, с темными пятнами от влажных пальцев.

— Я хочу, чтобы ты ушла, — сказал Билл. — И не хочу читать эту книгу. Я уже прочитал все, что ты когда-либо написала, но это было давным-давно.

Мокрая фигура скользнула вперед и положила книгу между его ног. В ужасе от того, что может узнать ее лицо, Билл зажмурил глаза и не открывал их до тех пор, пока запах ила и речной воды не выветрился из комнаты.

«Новая жизнь старых вещей».

Таково название нашей компании, и оно как нельзя лучше отражает то, чем мы занимаемся.

Мы — платные охотники за содержимым мусорных бачков. Выискиваем игрушки чьего-нибудь детства, добываем украшения в старинном стиле, ходим по домам, где распродают утварь, перерываем автомобильные кладбища и магазины подержанных товаров ради брошенной вещи, принадлежавшей когда-то одному человеку, а теперь ставшей недостающим кусочком в головоломке счастья другого. Отличная работа, интересная, захватывающая. Одно удовольствие.

По крайней мере, так все начиналось.

В силу несерьезности нашего дела клиентура у нас всегда была особая: в основном богачи-бездельники с причудами и крупные киностудии. Большинство заказов приходит именно от студий: найти предметы старины для художников-декораторов и реквизиторских цехов, разыскать невообразимые объекты, необходимые режиссерам для воплощения визуальных фантазий. Вот со студии-то все беды и начались.

Мы бегали в поисках напольных ламп пятидесятых годов и обстановки для художественной мастерской, которые понадобились в одной из сцен драматической любовной истории, развивавшейся на протяжении нескольких десятилетий. Картину ставили в декорациях ультрамодного и беспрестанно меняющегося мира нью-йоркской богемы. Сроки поджимали. Тим Хендрикс, художник-постановщик, уже нашел все остальное, но режиссер картины, раздражительный британец с непомерным самолюбием, поклялся, что не допустит подтасовки в отношении даже малейшей детали. Вместо того чтобы разрешить реквизиторам смастерить пару ламп и мольбертов в стиле ретро, он нанял нас.

Режиссер дал неделю сроку, но исполнительный продюсер сообщил, с многозначительными подмигиваниями и похлопываниями по плечу, что студия не собирается нас разорять, даже если эти вещи вообще не найдутся. Похоже, он хотел проучить режиссера, используя нашу компанию, но для нас предоставить все предметы согласно контракту было делом профессиональной чести. Несмотря на то что разумность сроков, мягко говоря, вызывала сомнение, мы собирались успеть.

Состоялось совещание по вопросам стратегии, на котором Тони заявил, что пару месяцев назад видел уйму кичовых вещей в «Стране выгодных покупок», в пустыне за Ланкастером. Так что на следующий день после получения заказа мы с ним выехали в сторону Мохаве, оставив Кэрол и Симза держать оборону и обзванивать злачные места в Лос-Анджелесе.

Мы легко отыскали «Страну выгодных покупок» по указателям на облупившихся рекламных щитах: это был полупустой мебельный магазин в недостроенном загородном районе. Там мы нашли и лампу, и мольберт, но в части оборудования для мастерской выбор, мягко говоря, оставлял желать лучшего. Владелец, бородатый забулдыга, похожий на Гэбби Хэйеса и ради соответствия образу укладывавший волосы так же на пробор, рассказал нам, что в нескольких милях стоит пустой дом, в котором когда-то жила некая община. «В той халупе было полно художников, — объяснял он, — но когда их главного взяли за травку, остальные разбрелись кто куда. Вещи почти все оставили. В самом доме что можно уже подрастащили, а снаружи в песке еще много валяется, рухлядь всякая, никому не нужная».

Мы разузнали дорогу, сунули хозяину лишнюю пятерку в качестве благодарности и вернулись к фургону.

— Посмотрим? — предложил Тони.

— Похоже, вещи шестидесятых — начала семидесятых, — ответил я.

— Да, но это ж хиппи, беднота. Если у них и были художественные принадлежности, то наверняка подержанные. Спорю, мы найдем там чем поживиться.

— Поехали, — кивнул я.

Во времена последней покраски — произведенной, вероятно, несколько десятков лет назад, — кирпичный домик поражал глаз умопомрачительным розовым цветом. На двери гаража испускало волнистые лучи светло-желтое улыбающееся солнце. Но от жаркого дыхания пустынных ветров краска выцвела и местами сошла, отчего дом приобрел чуть ли не современный, модный вид.

В комнатах мы нашли совсем немного вещей, которые валялись беспорядочными кучами, по большей части разбитые или неисправные. Все в доме было покрыто необычайно толстым слоем песка.

Я вздохнул и посмотрел на Тони:

— Пройдись, что ли, по комнатам, вдруг что подвернется. А я взгляну снаружи, за домом.

Он кивнул и сразу направился к куче в углу, в которой, по-видимому, лежали кроватные пружины и деревянные бруски. Я прошел по кухне, заваленной пустыми пивными банками, и вышел через заднюю дверь. Рядом с пустой картинной рамой и печкой, сделанной из стального бочонка, из горки песка торчал остов мотоцикла. Я подошел и вытащил из песка раму, но она была сломана с одной стороны и слишком попорчена, чтобы представлять какой-то интерес. Осмотревшись, я заметил коробки из-под масла, решетку для барбекю и столбик, предназначавшийся для бельевой веревки. А где же художественные принадлежности?

Тут мой глаз уловил отблеск света, отражение солнца от чего-то, лежавшего рядом с островком бурых сорняков, и я пошел туда по песку, усыпанному мусором. Возможно, разбитое зеркало или стеклянный осколок, но они бы не сверкали так сильно. Может, кусок скульптуры, отлитой из металла, или нечто подобное?

Я подошел к сорнякам и остановился.

Источник отражения лежал передо мной, наполовину занесенный песком.

Фигурка, похожая на человеческую, но размером с небольшую собаку.

Я стал рассматривать эту вещь, и внутри у меня внезапно похолодело. Я не совсем понимал, что это такое, но оно мне не нравилось. Я принялся разглядывать его форму, и от этого пристального вглядывания по спине и плечам у меня побежали мурашки. Предмет очень напоминал куклу, но что-то выдавало в нем органическое происхождение. Коричневое морщинистое и блестящее лицо напоминало обезьянье, однако таких черт я раньше нигде не видел. Глаз не было, пустые глазницы казались слишком маленькими относительно всего лица. Ни носа, ни чего-либо похожего на ноздри, только рот, необычно изогнутая прорезь в форме улыбки, не выражавшая, однако, никакой радости. На макушке фигурки сидела мягкая красная клоунская шляпка, а туловище прикрывала ослепительно яркая коричневая накидка из того же материала. На ножке, торчавшей из песка, красовалась сказочная туфля с бубенчиками, на руках — белые перчатки.

Пролежав бог знает сколько лет в пустыне, фигурка осталась совершенно не тронутой временем. Даже цвета облачения не поблекли. Однако каким-то образом создавалось ощущение, что она очень древняя; в воображении я видел динозавров, тяжело ступающих по девственному лесу, и эту фигурку в кричащем одеянии, точь-в-точь такую же, как теперь, лежащую у подножия доисторического дерева.

От этих мыслей мне почему-то стало страшно.

— Нашел что-нибудь?

Я вздрогнул, услышав голос Тони.

Мне хотелось уйти от этой фигурки, увести его в другую часть двора, чтобы он ее не заметил, но, прежде чем я успел двинуться с места, Тони уже стоял рядом.

Он даже присвистнул от изумления.

— Вот так находка, — похвалил он.

Я покачал головой:

— Не думаю, что она сгодится для проекта.

— Шутишь? Снять клоунское тряпье — вот тебе и глиняная скульптура.

И правда. Сроки поджимали, а это было бесплатно и как раз то, что нужно. Но мне эта фигурка все равно не нравилась. Чем-то она меня беспокоила, хотя я никак не мог уловить причину.

— Может, Кэрол с Симзом что-то нашли, — предположил я.

— А может, нет. Думаю, надо брать.

Он наклонился, потянулся за ней, но я его опередил, схватил фигурку за руку и выдернул из песка. Мне не хотелось, чтобы Тони ее касался. Даже сквозь ткань она была неприятной, чужеродной на ощупь, и я боролся с желанием швырнуть ее наземь и растоптать.

— Пора двигать отсюда, — сказал Тони. — Тут не меньше часа езды, а нам еще предстоит порыскать сегодня.

— Поехали, — согласился я.

Неся эту вещь к фургону, я старался, чтобы отвращение не проявлялось у меня на лице.

Всю обратную дорогу, каждый раз, когда машина подпрыгивала на колдобинах, на ногах у фигурки позванивали бубенчики.

Вещь, найденная в пустыне, не выходила у меня из головы.

Мы вскоре переключились на другой заказ, от клиента, пытавшегося сделать из амбара в своем владении в каньоне помещение для отдыха и воспроизвести в нем интерьер пиццерии, которой владел его отец; ему требовалось найти новенький орган фирмы «Вурлитцер» пятьдесят шестого года.

Однако эта фигурка никак не давала мне покоя.

Она снилась мне ночами, и во сне у нее были когти.

Спустя девять месяцев нас, разумеется, пригласили на премьеру картины. Звезды фильма и их друзья из киноиндустрии, прибывая на сеанс, дефилировали перед папарацци; толпы жаждущих славы и вышедших из ее зенита также собрались, надеясь попасть в хронику «Энтертейнмент тунайт» или, по крайней мере, мелькнуть в одном из выпусков местных лос-анджелесских новостей.

Мы сидели в заднем ряду. Не знаю, как Кэрол, Симз и Тони, а я больше внимания обращал на декорации и художественное оформление, чем на сюжет и актерскую игру. У меня всегда так: даже если фильм великолепен, я только со второго раза могу воспринять его в целом. Однако тот фильм сложно было бы назвать великолепным даже человеку с очень богатой фантазией, и уже задолго до титров стало ясно, что студия намучается с этим товаром.

Все звезды и звездочки, которые с таким нарочитым удовольствием держались на виду по дороге в кинотеатр, при выходе избегали камер «Энтертейнмент тунайт», не желая говорить плохо о друзьях, участвовавших в картине, или публично расточать похвалы безусловно провальному фильму.

А я все не мог выкинуть из головы ту фигурку. Она располагалась далеко на заднем плане художественной мастерской, изображая неоконченную скульптуру или какой-то неудавшийся черновой вариант, и находилась на экране в общей сложности не более минуты, будучи половину времени не в фокусе. Однако она сразу притянула мое внимание и настолько завладела им, что в течение всей сцены я не мог отвести взгляд и сосредоточиться на чем-то другом.

Меня интересовало, не сложилось ли еще у кого-то подобного ощущения, но спросить я не решился.

Как ни странно, режиссер не снял с нее клоунский наряд и шляпу. Это не давало мне покоя. После неимоверных усилий, потраченных на то, чтобы во всем, до мельчайших деталей, соблюсти правдоподобие, режиссер решил оставить в мастерской эту кричащую куклу. Без костюма она могла бы сойти за незаконченную работу, но в таком виде только раздражала, выбиваясь из общей картины.

Тем не менее я никому ничего не сказал. Ни Тони, ни Кэрол, ни Симзу, ни своей жене Вэл.

Затем мы все вместе пошли на вечеринку в честь премьеры.

На следующее утро в газете «Таймс» я прочел, что Сьюзен Беллами, звезда этого фильма, умерла от передозировки.

Я дал прочитать статью Вэл и сам еще раз пробежал текст, стоя у нее за спиной. Закончив, она сложила газету и какое-то мгновение просто сидела, глядя в окно закутка, где мы обычно завтракали, на другие дома, стоявшие на холме.

— Это может быть только несчастный случай, — произнесла она наконец. — Со Сьюзен вчера было все в порядке.

Несчастный случай.

Разумное объяснение. Фильм провалился, но, по общему признанию, Сьюзен как актриса показала себя в прежнем блеске и единственная вышла незапятнанной из этой постановки. Не могло быть и речи, чтобы она совершила подобную ужасную вещь, будучи в угнетенном состоянии из-за реакции на премьеру. К тому же все знали, что в увеселениях она нередко переходила грань, кутила навзничь. Несчастный случай казался приемлемым объяснением. Даже весьма вероятным.

Но я в это не верил.

Не знаю почему. Не могу сказать, откуда взялась моя убежденность. Наверное, интуиция. А может быть, дело в том, что я сам соприкасался с этой… вещью. Однако что бы ни говорили в газетах и что бы кто ни думал, я знал, что случилось на самом деле. Всем сердцем, всем нутром я чуял.

Она умерла, потому что снялась в той сцене с куклой.

Никакого рационального объяснения здесь быть не могло, но я с непреодолимой уверенностью чувствовал, что это правда. Так что, когда около часа спустя я позвонил Тони и узнал, что скончался Роберт Финч, — тем же утром он перерезал вены в ванной у себя дома в Беверли Хиллз, — не могу сказать, что это меня действительно потрясло.

Финч играл художника и снимался в той сцене вместе со Сьюзен.

И куклой.

Я сказал Тони, что опоздаю, если вообще приду. Попросил работать дальше по нашему текущему альтернативному проекту, сообщил Вэл обстоятельства смерти Финча и, ничего больше не говоря, отправился на киностудию.

Там царило крайнее волнение. Смерть обоих ведущих актеров в одно и то же утро ввергла людей в панику. В веренице офисов, составлявших мозг студии, в одно и то же время причитали, спасали шкуру и снимали с трагедии сливки временной популярности. Я прошел сквозь эпицентр урагана, получил пропуск у охраны и, никем не замеченный, направился к реквизиторскому корпусу. Я знал, что Тим Хендрикс должен находиться где-то там: он работал на малобюджетном ужастике, выход которого намечался через четыре месяца. Ориентируясь по невразумительному мычанию и кивкам, я наконец добраться до павильона звукозаписи, где Тим сооружал бутафорскую лестницу.

Я кашлянул, чтобы привлечь его внимание, и он поднял глаза.

— Слышал уже?

Он выпрямился, кивнул:

— А кто не слышал?

Он подошел.

— У меня к тебе вопрос, — начал я и, не находя удачных слов, спросил напрямик: — Куда ты дел декорации с той картины? Скульптуры и остальной реквизит на заднем плане мастерской художника?

Он нахмурился.

— А что?

— Хочу выкупить одну вещь.

— Какую?

— Фигурку высотой около фута. В клоунском костюме. Сделана как будто из…

Ах, эту… — На лице Тима появилась гримаса одновременно испуга и отвращения. — Не нужна она тебе.

— Нужна.

— Нет, не нужна. Это… — он опустил взгляд, — дурная вещь.

Я удивленно уставился на Хендрикса. Он казался мне, пожалуй, самым рациональным, практичным и наименее суеверным человеком из всех, кого я встречал. Даже в среде киношников, где циник на цинике, где любой нарушит все десять заповедей и еще парочку, если это обеспечит удачную премьеру, Хендрикс стоял особняком. Он посмеивался над всеми актерскими приметами, гнушался разговоров на религиозные темы и спокойно признавался в своем неверии в Бога и во что бы то ни было, помимо материального мира, его окружавшего.

А вот куклы этой он боялся.

Я вздрогнул, вспомнив холодок, пробежавший по телу тогда, в первый день, в пустыне.

— Я знаю, зачем она тебе, — продолжил он.

Я просто смотрел на него, не спрашивая, не объясняя, не говоря ничего.

Он заглянул мне в глаза.

— Я знаю, что у тебя на уме, и, может быть, ты и прав. Возможно, она имеет отношение к Сью и Робу. А возможно, нет. В любом случае, тебе не стоит шутить с этой штукой.

— Я и не собираюсь с ней шутить, — возразил я.

— А что тогда? Найдешь применение? Используешь против кого-нибудь, кто тебе не нравится?

— Я положу ее туда, где нашел.

Тим замолчал и уставился себе под ноги, вытирая руки о джинсы.

— Я тебе верю, — произнес он наконец. — И отдал бы ее тебе, если бы мог. Но она пропала. Я сам искал сегодня утром. Не знаю, может, Тэйлор отдал ее кому-то в аренду или…

Он не закончил фразу, и я вдруг представил себе, как кукла сама по себе выползает из здания, как она движется ночью по темной студии с мрачной полуулыбкой, застывшей на тонких губах.

— А ты что собирался с ней сделать? — спросил я.

— Сжечь. Ацетиленом.

Я кивнул:

— Если найдешь, так и сделай. Но я хочу, чтобы ты дал мне знать.

— Ага.

Он отвернулся, явно не желая продолжать разговор, и двинулся обратно к своей лестнице.

Я вышел тем же путем; на душе у меня скребли кошки.

Поскольку мы нашли куклу вместе с Тони, я рассказал ему о своих подозрениях, но просил ничего не говорить ни Симзу, ни Кэрол — только попросить, чтобы они посмотрели, не объявится ли она где-нибудь. Тони не поверил и высмеял меня, но я понимал, что не смогу придумать ничего более умного.

С Вэл я вообще не разговаривал на эту тему.

Лишь через год в трогательной комедии мне снова довелось увидеть ту фигурку. Она лежала на постели в комнате богатой избалованной девочки среди других кукол и игрушек.

Девочка умерла сразу же после премьеры. Врач определил — от врожденного порока сердца, не выявленного вовремя.

На студии все — от художника-декоратора и до заведующего реквизитом — отвечали мне, что понятия не имеют, куда делась кукла.

Спустя месяц трое пожилых звездных актеров золотых времен Голливуда, собравшиеся, чтобы снять криминальный телефильм о банде постаревших грабителей банков, погибли в авиакатастрофе.

Фильм показали за день до этого.

Кукла находилась в витрине ломбарда, в который влезли, чтобы раздобыть оружие, трое незадачливых воров.

Внешне моя жизнь текла как обычно. По крайней мере, я старался не подавать вида; выполнял заказы, продолжал видеться с друзьями, днем руководил подчиненными, вечером приходил домой к жене. Но внутри я чувствовал себя убийцей, сознавая, что из-за меня погибли шесть человек, шестеро актеров.

Как минимум. Их могло быть и больше.

После того как меня посетила это мысль, я отправился в библиотеку и выяснил, кто из киношников — актеров, режиссеров, сценаристов, продюсеров — умер за прошлый год. У некоторых из них, насколько я знал, незадолго до смерти выходили новые фильмы; я разыскал эти фильмы в видеопрокате.

Разумеется, я готовился к худшему, но, к моему удивлению, ни в одной из картин куклы не было.

Слава богу.

Мысли об этой кукле приходили ко мне чаще и чаще, не давая покоя: что она такое, откуда взялась? Я тайно следил за судьбами большинства артистов, занятых в фильме со Сьюзен и Финчем, но больше смертей не последовало, и это подкрепило мою теорию о том, что они погибли, потому что были сняты в фильме вместе с фигуркой.

В памяти я снова и снова возвращался к тому дню за городом. Сколько раз я задавался вопросом, как бы все повернулось, не блесни мне из сорняков тот солнечный зайчик, не выйди я на задний двор того общинного пристанища. Скорее всего, так бы она и лежала, наполовину занесенная песком; и пролежала бы, вероятно, еще годы, а может, десятилетия, прежде чем кто-нибудь ее нашел бы.

Кроме того, я сообразил, что и Тони в этом замешан. Это он сбил меня с толку и убедил взять куклу с собой. Отчасти он тоже несет за это ответственность. Но главная вина лежала на мне: я был начальником. Я мог сказать «нет», принять решение не брать ее.

Но не сделал этого.

«Новая жизнь старых вещей». Теперь название нашей компании казалось мне почти пророческим.

Жизнь продолжалась. Моя работа не волновала и не увлекала меня, как раньше, но от кредитных выплат за дом и машину было никуда не деться, а Вэл заговаривала о том, что хорошо бы родить ребенка. Да и, честно говоря, мне не приходило на ум другое занятие, которое могло бы меня хоть как-то заинтересовать. Я продолжал двигаться по инерции, хотя блеск Голливуда больше не слепил мне глаза, и каждый раз, когда мы выполняли заказ той или иной студии, я все думал, не наткнутся ли участники проекта где-нибудь на эту фигурку, не придется ли мне читать некрологи звезд, которых я видел вчера?

Время от времени мы встречались с Хендриксом. Даже работали вместе на ностальгической картине о восемнадцатилетних. Но про куклу не разговаривали.

И тут два дня назад я вновь ее увидел.

На своем дне рождения.

В качестве подарка.

По крайней мере, мне показалось, что это она.

Воспоминания того вечера уже потеряли четкость, события мешались в голове. Вэл повела меня в «Массо и Фрэнкс», где мне предстояло удивиться неожиданной вечеринке. Там собрался целый зал друзей, знакомых, клиентов; подарки, настоящие и шуточные, лежали горой на двух сдвинутых столах. Мы разговаривали, пили, танцевали, пили, ели и снова пили, так что за полночь, когда я добрался до подарков, уже невозможно было определить, что от кого. Да и какая разница? Фотограф заведения снимал все на тридцатипятимиллиметровую пленку для будущих поколений, а одна из подруг Вэл — на видео. Уже почти закончив с подарками, я случайно взглянул окрест себя и на куче коробок и оберточной бумаги увидел ту куклу.

Она выглядела так же, как в первый день, когда я ее нашел: блестящее коричневое лицо, древние чужеродные черты, яркий клоунский наряд, — и только тогда я осознал, насколько четко и прочно ее вид въелся мне в память.

Тут мелькнула вспышка фотоаппарата, и внезапно я понял, что нас с ней вместе снимают на фото.

И на видео.

Я вскочил, перепрыгнул через стол, подарки полетели во все стороны. Гости, должно быть, подумали, что я свихнулся. Я выхватил фотоаппарат из рук фотографа, изо всех сил ударил его о стол, потом бросил на пол и стал топтать. Затем оглянулся в поисках подруги Вэл с видеокамерой: поняв мои намерения, она торопливо шла в сторону женской комнаты. Я отпихнул друзей, пронесся сквозь толпу, догнал женщину на выходе в холл, вырвал у нее из рук камеру и что есть мочи швырнул о пол. Камера оказалась прочной, и тогда я нагнулся, вытащил кассету и раздавил ее каблуком.

Несмотря на обильные извинения с моей стороны, гости были встревожены и не знали, как реагировать; несколько человек уже направлялись к выходу. Кто-то бормотал «перепил», еще кто-то произнес «кокс», но я не обращал внимания. Я отмахнулся от расспросов обеспокоенных Тони и Вэл и двинулся обратно к столу.

Фигурка все так же лежала на куче коробок.

— Мне надо идти, — сказал я. — Нужно кое-что сделать.

Схватив куклу за руку, я вновь испытал мерзкое ощущение от того, что находилось под тканью.

— Стой, — возразил Тони. — Старик, ты не…

В другом конце зала стоял Хендрикс. Он поймал мой взгляд и угрюмо кивнул. Он понимал.

— Мне надо идти! — заорал я.

Крепко держа куклу за длинную тонкую руку, я выбежал из ресторана, прыгнул в машину и поехал.

Когда я добрался до дома хиппи, уже занимался рассвет; розовое зарево солнца росло на восточной окраине пустынной равнины. Я остановил машину, достал из бардачка фонарик и схватил куклу. Садясь за руль, я бросил ее на заднее сиденье, и, пока мы ехали, мне не раз казалось, что она сейчас начнет двигаться, попытается напасть, задушить меня, но я поборол желание оглянуться. Она лежала все в том же положении.

Я торопливо обогнул дом.

За минувшие два года над нашими краями пролетело много ветров и пролилось дождей; песчаная поверхность заднего двора изменила свой облик. Но природа не тронула то маленькое углубление, в котором я нашел фигурку. Песок не засыпал яму, вода не размыла ее контуры. Она располагалась рядом с пятном сорняков и все так же походила на могилку, приблизительно повторяя очертания человеческого тела.

Я осторожно взял куклу пальцами за кончик клоунской шляпы и опустил в углубление. Звякнув бубенчиками на ноге, она точно вошла в него, а вокруг собрался песок, присыпав нижнюю половину и левую сторону сверху. Она выглядела совершенно так же, как в день, когда я ее забрал.

Затем я пошел обратно к машине, глядя себе под ноги, сел и поехал в Лос-Анджелес.

Прошло уже два дня; не знаю, что со мной будет. Сьюзен и Финч не прожили двух дней после премьеры, и все остальные умирали раньше. По-моему, это хороший знак.

Возможно, мне спасло жизнь то, что я уничтожил и пленку и видеокассету прежде, чем кто-либо их увидел. Не уверен. Но думаю, что так. Надеюсь.

Вэл до сих пор не понимает.

Тони о чем-то догадывается.

Не знаю, почему я не сжег фигурку, как хотел Хендрикс или не уничтожил ее как-нибудь еще. В ту ночь я действовав инстинктивно, не размышляя; а интуиция подсказала, что нужно вернуть ее на место, в пустыню. Так я и сделал. Тогда мне казалось, что это правильно, да и сейчас тоже. Возможно все случилось именно так, как должно было.

Посмотрим.

Теперь мне остается только ждать. И молиться, что на вечеринку в честь моего дня рождения больше никто не захватил с собой фотоаппарат.

Очень давно, лет тридцать назад, у меня был друг, который страстно ждал, чтобы его заметили. Его звали Дэвид Балдандерс. Мы жили тогда еще с двумя знакомыми в одном из самых отвратительных мест, которые мне когда-либо приходилось видеть, и определенно в худшем из всех, которые я снимала.

Наша квартира была двухкомнатной и располагалась в Квинстауне. Четвертый этаж мрачного кирпичного дома, где не было даже лифта. Окна выходили прямо на главную улицу Хайатсвилла, штат Мэриленд. Квартиры здесь населяли, в основном, наркоторговцы и байкеры, которые за свои двести долларов в месяц устроили на первом этаже целую лабораторию по производству «колес» и дешевой «кислоты». Верхние этажи были отданы матерям-аспиранткам и студентам университетов Мэриленда, Говарда и университета Архангелов и святого Иоанна Богослова.

«Богослов», как именовали это учебное заведение студенты, был именно тем местом, куда я приехала три года назад, чтобы научиться актерскому мастерству. Формально меня не исключали вплоть до конца первого курса, но в середине семестра нас с Марселлой, моей соседкой по комнате, выгнали из общежития. В итоге нам не оставалось ничего другого, кроме как поселиться в Квинстауне. Впрочем, наше поведение было нестерпимо вызывающим даже для середины семидесятых. Меня до сих пор изумляет, что университет тянул так долго, прежде чем решил наконец избавиться от нас. Родителям пришлось оплатить весьма немалую стоимость ремонта нашей разгромленной комнаты. Помимо всего прочего, одну из стен там я полностью отвела под рисунок, скопированный с обложки «Трансформеров», а поверх всего этого великолепия буквами в человеческий рост написала: «Je suis damne par I’arc-en-ciel».[59] Спустя годы один знакомый, которому случилось жить в нашей бывшей комнате, сказал мне, что эти слова Рембо проступали на стене после каждой новой покраски, и никто так и не смог понять, что же они значили.

Поначалу наше новое жилище казалось более сносным, чем комната в общежитии, а сам по себе Квинстаун представлял довольно красочный образчик замкнутой экосистемы. Байкеры занимались производством «Черных красоток», которые продавали студентам и состоятельным матерям с верхних этажей. Те, в свою очередь, замысловатыми путями проделывали добрую сотню шагов по свалке из битого стекла и обломков бетона к ресторану Квинстауна, где я работала на выпечке пиццы, с которой они возвращались обратно в свои жилища. Коробки из-под пиццы штабелями громоздились в коридорах, притягивая полчища тараканов. Мой друг Оскар жил в соседнем здании. Каждый раз, приходя к нам домой, он сначала пинком распахивал входную дверь, на секунду застывал на пороге, а потом с театральным видом заглядывал в комнату.

— Вы только послушайте! — раздавался его шепот.

Он один раз ударял ногой по полу, взмахом руки призывая сохранять молчание. Тотчас же до нас доносился звук, похожий на шелест прибоя на каменистом берегу, — то под неровными планками паркета суетились сотни тараканов.

На свете были места и получше, особенно если ты хотел, чтобы тебя заметили.

Как и мне, Дэвиду Балдандерсу исполнилось всего девятнадцать лет. Ростом он был ненамного выше меня, с густой копной длинных черных волос и мягкими чертами лица: округлыми линиями щек, полными яркими губами, обрамленными пушистой черной бородой и усами; у него были немного неровные зубы, пожелтевшие от никотина, маленькие, хорошей формы, руки, серьга в ухе и платок, повязанный на голове на пиратский манер. Дэвид не слишком много внимания уделял одежде: затасканные джинсы, фланелевые рубашки, черные запачканные сапоги с высокими голенищами, громко хлопавшие при ходьбе. Зато глаза его поражали с первого взгляда — фиалковые, обрамленные угольными ресницами, казалось, в них светилась душа. Когда он смеялся, люди невольно останавливались, пораженные низким, похожим на звуки горна, глуповатым — совсем как у Германа Мюнстера — смехом, так несхожим с его мрачноватой наружностью.

Мы познакомились на драматическом отделении университета и сразу же обнаружили поразительное родство душ. Не слишком привлекательные или талантливые для того, чтобы входить в избранный круг честолюбивых актеров, в котором состояла добрая часть наших друзей, мы стали совершенно незаменимыми благодаря способности быть яркими и абсолютно непримиримыми кретинами. Люди начинали смеяться при нашем появлении и хохотать, стоило нам скрыться за поворотом. Но мы с Дэвидом взяли себе за правило всегда смеяться громче всех.

— Черт возьми, ты можешь в это поверить?

Утро, любое, не важно какое, утро: я стояла в коридоре и, не веря своим глазам, разглядывала «зал ожидания» факультета — белоснежные стены, несколько пластиковых стульев и столов, находящихся под чутким присмотром зеркальных стекол секретариата. Именно здесь другие студенты сидели, выкуривая одну сигарету за другой, в ожидании новостей: решающих объявлений о том, кому же достанутся места в пьесах: скот сам призывал торговцев, молил о торговых рядах, о летнем репертуарном театре. Кроме всего прочего, факультет гордился тем, что воспитывал Работающих Актеров — по-настоящему успешный студент мог быть призван обратно на роль статиста в «Днях нашей жизни». Я произнесла свою тираду достаточно громко, чтобы головы всех присутствующих повернулись в нашу сторону.

— Все это похоже на долбаную приемную какого-нибудь дантиста.

— Да уж, но, знаешь, Роди только что получил приглашение от компании «Трайдент», — ответил Дэвид, и мы с хохотом привалились к стене.

Отказы только подкармливали наше презрение, но, честно говоря, они были чем-то куда большим. Через несколько недель после приезда в «Богослов» я почувствовала, что меня безбожно обманули. Я хотела — жаждала, безумно желала приобщиться к Высокому искусству. Так ищет глоток воды в пустыне измученный странник, или очередную дозу — безнадежный наркоман. То же желание снедало и Дэвида. Придя в «Богослов», мы оба ожидали увидеть загадочный Париж двадцатых годов, свингующий Лондон, Лето Любви в Хайте.

Нас дезинформировали.

Мы день за днем посещали уроки ораторского искусства в исполнении жены декана, пробы, на которых обделенные слухом студенты чирикали отрывки из «Волшебного зеркала», классы продвинутой речи, где недели за неделями похожий на борова глава факультета декламировал речь Макдуффа: Все, мои прелестницы? Вы все сказали? — неизменно разражаясь слезами.

И конечно же, «зал ожиданий». Одного взгляда на все это было достаточно, чтобы пробудить во мне непреодолимое желание преподать окружающим стенам урок кувалдой. Все эти самодовольные лица, чуть прикрытые выпусками «Выбора» или «Театрального искусства», аккуратно пришпиленные к белоснежным шлакобетонным блокам листы белой бумаги с перечнями имен: отзывы, списки ролей, результаты вступительных экзаменов. Моего имени там никогда не было, как, впрочем, и имени Дэвида.

Нам не дали шанса, а следовательно, и выбора.

Мы преподали урок кувалдой нашим собственным головам.

На выходных моя соседка уехала к родителям, и, пока ее не было, мы с Дэвидом завалились в ее комнату. Пили водку, слушали Дэвида Лива, снова и снова ставили «Бриллиантовых псов», держась друг за друга, курили, танцевали щека к щеке, а после полуночи решили прошвырнуться в юго-западную часть города, где заброшенные складские здания отвели под помещения для гейских дискотек — «Бюро Находок», «Большая Центральная Станция», «Площадь Вашингтона», «Халф-стрит». Одинокий неоновый пентакль светился на крыше старого издательства «Вашингтон пресс»; до нас доносился грохот выстрелов, сирен, отдаленное глухое ворчание со стороны зловонных берегов вашингтонского Колизея, непрерывный гул и эхо движения поездов, гремящих вагонами в депо у Юнион-стэйшн.

Меня нельзя назвать красавицей. Жесткие от хны волосы усилиями дюжины друзей за три ночи подряд превратились в торчащую во все стороны щетину. Марселла проколола мне ухо при помощи жженой пробки, иглы и бутылки джина «Гордонс». Дэвид предпочитал носить одну длинную серьгу в форме капли, и я иногда надевала ее пару. В другой раз вставляла в ухо безопасную булавку, через нее продевала цепочку и оборачивала вокруг шеи. Ногти в два дюйма длиной покрывала черным лаком и, когда прикуривала от зажигалки «Бик», все время опаляла их пламенем. Я пользовалась тенями и помадой, брала у Марселлы духи, втискивалась в ее дорогущие джинсы, хотя они и были мне слишком малы.

Но большую часть времени моей одеждой оставалась свободная белая блузка или потертая полосатая, похожая на матроску рубашка, тоскливые черные шерстяные брюки, красные кеды, красный бархатный берет, который, когда мне было семнадцать, мама подарила на Рождество. Я постоянно курила «Мальборо», и если хватало денег, то в день уходило по три пачки, а одно время даже могла себе позволить глиняные трубки и табак «Borkum Riff». Трубки стоили доллар за штуку в табачной лавке в Джорджтауне. Слишком хрупкие, они легко бились, а владельцы клуба неизменно докучали мне, думая, что я торчу от какой-то дури прямо у них под носом. Так и было, но «Borkum Riff» тут совершенно ни при чем. Иногда я забывала о макияже, носила армейские хаки и накрахмаленную шерстяную морскую рубашку, которую выловила из мусорной кучи. Кисточкой от туши красила верхнюю губу, а на ноги надевала свои убойные старые ковбойские сапоги, чтобы казаться выше.

Конечно же, этот нехитрый прием никого не мог обмануть, но последнее не имело значения. На юго-востоке города я была невидимкой — или чем-то очень на нее похожим — всего лишь белая девушка, недостаточно привлекательная для того, чтобы стоило ко мне приставать или пугать. Здоровенные, затянутые в кожу парни, охранявшие вход в «Бюро Находок», всегда встречали меня дружелюбно, хотя был там и отвратного вида вышибала, которого приходилось подкупать, когда наличными, а когда и грубыми ласками за дверью.

Но, попадая внутрь, я забывала обо всем. Мы с Дэвидом прилипали к бару, и на наши алкогольные талоны выменивали водку и тоник с апельсиновым соком. Быстро напивались, пропихивались сквозь толпу на верхний этаж, пока наконец не добирались до выгодной позиции над танцевальной площадкой. Дэвид тогда принимался высматривать кого-нибудь из своих знакомых, кому он нравился, и кто мог его заметить. В случае удачи он одаривал меня влажным поцелуем и, пошатываясь, удалялся. Я же оставалась на прежнем месте, продолжала пить и наблюдать.

Впервые это случилось во время нашей прогулки. Мы были то ли в «Бюро Находок», то ли в «Площади Вашингтона». Он ушел в туалет, а я сползла по стене, пытаясь глазами просверлить отверстие в своей собственной руке. Несколько человек, проходящих мимо, умудрились на меня наступить, однако ни одного извинения не последовало, впрочем, брани тоже. Через некоторое время я кое-как поднялась на ноги, проделала несколько шагов по коридору и затем обернулась.

Дверь мужского туалета была выкрашена «под золото». Ее покрывала сияющая пленка, распространявшая волны радужного сияния, такие же, как те, что дают капли бензина на поверхности воды. Из-за скученности людей в помещении она открывалась с трудом. Мне пришлось двигаться так, чтобы не мешать им входить и выходить. Я прижалась к стене и какое-то время тупо смотрела в пол, потом снова подняла взгляд.

Стена напротив меня исчезла. Я могла видеть, как мужчины справляли нужду, разговаривали, становились на колени, забивались вместе в кабинки, горбились у писсуаров, прикладывались к бутылкам из коричневого стекла. Я видела Дэвида в толпе у раковин. Склонив голову, он стоял ко мне спиной, как раз напротив зеркала, обрамленного маленькими круглыми лампочками, зачерпывал ладонью воду из-под крана и пил ее так, что его борода отливала серебром и пурпуром. Пока я смотрела, он медленно поднял голову и наконец уставился в зеркало. Его отражение смотрело прямо на меня, зрачки расширились так быстро, как капля чернил окрашивает воду в стакане, а на лице отразилась настоящая паника.

— Дэвид, — пробормотала я.

Стоявший за его спиной долговязый мальчишка с грязными светлыми патлами повернулся и тоже воззрился на меня, но совсем без страха. Его лицо исказилось гримасой. Он поднял руку и, смеясь, указал на меня:

— Poseur![60]

— Вот черт…

Я посмотрела наверх и увидела, что там, в коридоре, уже стоял Дэвид. Дрожащей рукой он мял сигарету, затем опустился на пол рядом со мной.

— Дерьмо, дерьмо, ты, ты видела — ты!

Я начала смеяться. В ту же секунду Дэвид присоединился ко мне. Мы упали друг другу в объятия, давясь истерическим хохотом, по лицам текли, смешиваясь с грязью, слезы. Я даже не заметила, что его сигарета прожгла дыру в моей любимой рубашке, не почувствовала, как она затем обожгла мне правую кисть, оставив рану с пенни величиной, в которую попала грязь, отчего боль не проходила несколько недель. Даже сейчас у меня еще есть этот шрам в форме глаза — белое плетение с алым зрачком, который, кажется, подмигивает, когда я сгибаю руку.

Где-то месяца через три после случившегося мы переехали в Квинстаун. Я, Дэвид, Марси и симпатичная, но совершенно бестолковая девица по имени Банни Флитчинс вскладчину оплачивали аренду. За две сотни долларов в месяц нашлась квартира, состоявшая из маленькой гостиной, ванной, двух крохотных спален и кухни, втиснутой в угол. Окна сих апартаментов выходили на парковку, забитую в основном разбитыми и раскуроченными «бьюиками». Все пропахло свежей краской и олифой. Когда мы впервые открыли морозилку, то нашли несколько пластиковых коробок «Зиплок», заполненных листами чистой бумаги. Вытащив их из холодильника и перенеся к свету, мы обнаружили, что высохшие ряды капель испещрили бумагу блеклыми серыми разводами.

— Это же «кислотные промокашки», — сказала я.

Мы обсудили открывшиеся перспективы, я предложила все выбросить. Марси со мной не согласилась. Банни хихикала, тряся головой. Наркотики она не принимала, да я ей никогда и не позволила бы это делать — все равно что поить «кислотой» ребенка.

— Отдайте-ка это мне, — сказал Дэвид. Он уселся на подоконник и курил, стряхивая пепел прямо на улицу, вернее, на все три грязных этажа под нами. — Я попробую, а потом мы вырежем из этого таблетки и продадим.

— Это должно стоить кучу денег! — радостно воскликнула Банни. — Одна таблетка обычно идет за доллар, но на концертах вы сможете продать дороже, может быть, даже по десятке баксов. — Она помахала в воздухе веером листов из одной пластиковой коробки. — Мы можем сделать на этом тысячи и тысячи долларов.

— Скорее, миллионы, — прибавила Марси.

Я покачала головой.

— А если это яд? Стрихнин, например. Я на такое не пойду.

— Почему нет? — насупился Дэвид. — Ты делаешь целую кучу всякой дряни.

— Я не буду этим заниматься хотя бы потому, что мы нашли все это здесь.

— Звучит разумно, — поддержала меня Банни.

Я выхватила у нее оставшиеся листы, зажгла одну из конфорок и поднесла бумагу к огню. Дэвид выругался и сорвал со своей головы платок.

— Какого черта ты делаешь?

Однако он тут же отпрянул в сторону, когда я направилась к окну и вышвырнула наружу охваченные пламенем листы. Мы стояли и смотрели, как они падали, парили в воздухе, словно алые и оранжевые лепестки тигровых лилий, обращались черными хлопьями, серым пеплом и, наконец, прозрачным дымком рассеивались в воздухе.

— Все исчезло! — завопила Банни, хлопая в ладоши.

У нас не было практически никакой мебели. У Марси в ее комнате стояли кровать и письменный стол в современном датском стиле. У меня, во второй спальне, был положенный прямо на пол матрац, который я делила с Дэвидом. Банни спала в гостиной. Раз в несколько дней она притаскивала разломанную коробку, подобранную на обочине дороги. После появления пятой такой «утвари» гостиная стала походить на один из тех ломбардов на Эф-стрит, которые за пятьдесят баксов втюхивают вам полный комплект мебели для комнаты, сделанной из алюминиевых трубок, и нам пришлось призвать свою соседку остановиться. Спала Банни на коробках, каждую ночь на разных. Впрочем, она не осталась с нами надолго. Вообще-то ее семья жила в Нортвесте, но у ее отца — профессора «Богослова» — была еще и квартира в «турецком квартале», и вскоре Банни переселилась к нему.

Семья Марси тоже жила неподалеку — в Александрии. Сама она была стройной красавицей со славянской внешностью, водопадом снежно-белых волос и глазами, горящими, как подводные прожекторы. Из всех нас только у нее была престижная работа — модель и одновременно администратор в самом дорогом салоне красоты в Джорджтауне. Но ранней весной она тоже решила, что гораздо лучше будет переехать обратно к родителям.

Мы остались с Дэвидом вдвоем. Он до сих пор посещал занятия в «Богослове». Обычно его подвозил кто-нибудь из других студентов, обитавших в Квинстауне, или же он добирался на автобусе, отходящем от забегаловки «Джайент Фуд» на Квинс-Чепл-роуд. В начале семестра ему захотелось сменить курс — вместо театра он стал изучать французский язык и литературу.

Я больше не пыталась выказывать стремление к учебе и не посещала занятий, отрабатывая несколько смен за прилавком — готовя пиццу или разливая пиво в ресторане Квинстауна. Питалась чаще всего там же и, когда приходили мои друзья, чтобы купить кружку-другую «Хайнекена», никогда не брала с них денег. Заработок составлял примерно шестьдесят долларов в неделю. Денег хватало только на то, чтобы выплачивать аренду и не отказывать себе в сигаретах, но я могла обходиться и этим. Проехать на автобусе по Дистрикт-лайн стоило восемь центов, еще пятнадцать уходило на проезд в недавно построенном метро. Ела я совсем немного. Фактически весь мой рацион составляли попкорн, сандвичи из ржаного хлеба с сыром, солониной и кислой капустой и сливочное мороженое с разными вкусностями, которыми меня подкармливал один симпатизирующий мне официант из «Американского кафе» в Джорджтауне, когда я шаталась по городу. У меня получалось даже сберегать достаточно для того, чтобы посещать дискотеки и «Атлантис» — клуб, расположенный на первом этаже третьесортной гостиницы на Эф-стрит, в доме № 930. Там еще только начинали собираться панки. Все оставшееся от заработанного уходило на спиртное и «Мальборо». Даже когда я была на мели, кто-нибудь неизменно делился со мной выпивкой и сигаретами, если же у меня оказывалась полная пачка, то я чувствовала себя «царем горы» — веселилась всю ночь напролет, под конец забредая в один из худших кварталов неподалеку от Дистрикта с парочкой баксов, припрятанных в ботинке. Правда, обычно после этого сидела без гроша в кармане.

И все же мне действительно везло. Каким-то образом мне всегда удавалось найти обратную дорогу домой. В два, три, а то и четыре часа утра я с грохотом вваливалась в нашу квартиру, а там никого не было, не считая, конечно, тараканов, — Дэвид в это время обычно зависал дома у какого-нибудь парня, которого подцепил в баре, а Марси и Банни обосновались в пригороде. Обычно я была настолько пьяна, что валилась на матрац, чувствуя себя мухой, размазанной по оконному стеклу. Иногда сидела с пишущей машинкой, скрестив по-турецки ноги, и писала. Мое обнаженное из-за ужасающей жары тело было серым от сигаретного дыма. Я прочитала «Тропик Рака», перечла «Далгрена», «Записки любителя» и «Озарения», отпечатанные на тонких листах бумаги, скрепленных скрепкой. Я ставила пластинки, не замечая, что у проигрывателя другая скорость, так как была слишком невнимательной, а когда наконец засыпала, то меня тут же вырывала из сна истошно верещавшая у соседней двери пожарная сигнализация. Тогда я вскакивала посреди комнаты и орала во всю мощь своих легких, пока не осознавала, что уже не сплю. Я видела каких-то людей в своей комнате, долговязого мальчишку с тусклыми блондинистыми волосами, в сабо, который указывал на меня пальцем и кричал: «Poseur!», слышала голоса. В моих снах бушевал огонь, стены вокруг разлетались на куски, и тогда взору открывался вид разрушенного города, похожего на свежевспаханное поле, простирающийся во все стороны на многие мили, объятые пламенем краны и остовы зданий, подобно цветам поднимающиеся из смога, угольно-черные, золотые и бардовые на фоне топазового неба. Мне хотелось сгореть вместе с ними, каплями воды просочиться сквозь стены, отделяющие меня от всего остального мира, настоящего мира, того, что виделся мне в книгах и в музыке, мира, частички которого мне так хотелось потребовать и для себя.

Но я не сгорела. Я была всего лишь обдолбанной студенткой колледжа, а в ближайшем будущем перестану быть и ею тоже. Той весной меня вышибли из «Богослова». Все мои друзья все еще учились в школе, заводили себе подруг и приятелей, получали роли в университетских постановках «Инспектор зовет» или «Король Артур». Даже Дэвид Балдандерс умудрился получить хорошие отзывы о своей работе, посвященной Верлену. А я в это время высовывалась из своего окна на четвертом этаже, курила и смотрела на шатающихся по парковке наркоманов. Если бы я выпрыгнула наружу, то была бы с ними, для этого требовалось всего одно усилие.

Случившееся было слишком прекрасным, неподвластным словам, тем самым событием, которое ужасающим образом изменило мою жизнь. В то утро я сделала растворимый кофе и попыталась прочитать то, что написала накануне. Набор симпатичных слов, лишенных какого-либо смысла. Включила дорогой проигрыватель Марси и поставила свои записи, помимо воли переводя слова песен, как будто они могли странным образом переродиться во что-то иное, слиться с моими словами, произвести на свет гармоничную фабулу. На стене спальни намалевала еще несколько слов:

Я ПРОКЛЯТ РАДУГОЙ

Я — АМЕРИКАНСКИЙ ХУДОЖНИК,

И ДЛЯ МЕНЯ НЕТ МЕСТА

Все начиналось как своего рода эксперимент. Во мне жила прямая, неописуемая вера в то, что смысл и совершенство можно так же вытрясти из этого мира, как стряхнуть недозревший плод с дерева, чтобы потом все это съесть.

Так что я запихнула свои мозги в блендер Тревоги, добавляя к ним пузырьки с дешевой «кислотой» и гашишем, табак, «колеса» и весь алкоголь, который оказывался под рукой. Теперь меня интересовал лишь один вопрос: обладала ли я желудком, дабы быть в состоянии получить конечный результат?

Когда бы ни появлялся Дэвид, его приход был для меня большим облегчением.

— Слушай, — сказал он как-то раз, — давай сходим в кино.

Мы пошли на двойной показ в «Биографе» — на «Историю Адели Г.» и «Jules et Jim».[61] Там были чертовски неудобные кресла, но зато просмотр давал четыре часа блаженства в помещении с отличным кондиционером. Дэвид смотрел «Адель Г.» уже шесть раз. Он уселся рядом со мной, восхищаясь и что-то бормоча себе под нос. Я с трудом пробивалась сквозь пелену разговорного французского и потому, по большей части, читала субтитры. После фильма мы, щурясь, окунулись в долгие ультрафиолетовые сумерки округа Колумбия, оглушенные целым букетом запахов — жимолости, дизельного топлива, колы и молочной кислоты. От сильной жары одежда била током, во все поры наэлектризованной кожи, словно яд, проникал густой, как патока, воздух. Держась за руки, мы добежали до «Cafe de Paris», раскурив «Житан» Дэвида. У нас с собой было достаточно денег, чтобы купить бутылку красного вина и багет. Через несколько часов официант выгнал нас на улицу, но мы все равно дали ему доллар. После этого наличности осталось как раз на то, чтобы сесть в метро, а потом на автобусе добраться до дому.

Возвращение заняло у нас целые часы. К тому времени как мы оказались наконец у лестницы, ведущей в нашу квартиру, опьянение уже прошло. Было где-то девять часов вечера пятницы.

— Черт! — произнес Дэвид. — И что мы теперь будем делать?

Вокруг не было ни души. Мы повисли на телефоне, но нигде не намечалось никаких вечеринок, и никто из тех, у кого была машина, не мог приехать и забрать нас куда-нибудь. Мы облазили всю квартиру в поисках забытых запасов пива или завалившихся денег, вывернули все карманы, надеясь найти старые заначки травы, «Черных красоток», гашиша.

Полный ноль.

В комнате Марси — в ее джинсах — удалось наскрести мелочи доллара на три. Этого не хватало ни на выпивку, ни на то, чтобы опять попасть в город.

— Вот черт, — сказала я, — этого вообще ни на что не хватит.

Со стороны парковки донеслись глухой рокот мотоциклов, детский плач, чьи-то вопли.

— Ты гнусный, обдолбанный ублюдок!

— Ублюдков тут более чем достаточно, — отметил Дэвид.

А затем мы услышали выстрел.

— Боже мой! — крикнул Дэвид и рванулся вместе со мной к двери. Из соседней квартиры донесся звон разбитого стекла. — Они стреляют из окон!

— Сказала же — не хватит ни на что. — Я толкнула его на прежнее место и снова уселась. — Я не собираюсь сидеть здесь всю ночь.

— Ладно, ладно, давай подождем…

Он осторожно подобрался к окну в кухне и подтянулся к подоконнику, чтобы выглянуть наружу и осмотреться.

— Слушай, они и в самом деле стреляли из окна, — раздался его восхищенный голос. — Круто!

— Они нам случайно пива не оставили?

Дэвид покосился на меня через плечо.

— Нет. Но у меня возникла одна идея.

Он вполз обратно в гостиную и, подойдя ко мне, начал опять выгребать мелочь из карманов.

— Мне кажется, что теперь у нас достаточно денег, — сказал он после того, как в третий раз пересчитал всю наличность. — Да, вполне хватит. Но нам нужно туда добраться — они закрываются в девять.

— Кто закрывается?

Я пошла за Дэвидом на лестницу и на улицу.

— Аптека, — ответил Дэвид. — Давай, пошли.

Мы пересекли Квинс-Чепл-роуд, увертываясь от «мустангов» и отвратительных проституток. Тоскливым взглядом я проводила проезжающий мимо «восьмидесятый» автобус, возвращавшийся в город. Было уже почти девять. Небо над головой окрасилось в характерный для поздней осени пыльный золотисто-фиолетовый цвет. Мимо проносились машины, оглушительно гремела музыка. До меня доносился запах костра, гамбургеров на гриле и сладкий, еле уловимый аромат цветущих яблонь.

— Подожди минуту.

Я остановилась в центре улицы, раскинула руки и запрокинула голову к небу. Меня пронизывало то же чувство, которое, должно быть, охватывало Дэвида, когда он стоял, прислонившись к стене клуба: я застыла в ожидании, ждала, просто ждала того момента, когда мир камнем упадет на меня, словно ястреб на охоте.

— Какого черта ты делаешь?! — заорал Дэвид, когда мимо пронеслась машина, и вытолкнул меня на тротуар. — Пошли!

— Что вообще нам нужно? — воскликнула я, когда он затащил нас в аптеку.

— Триаминик.

Вообще-то мне казалось, что должен быть какой-нибудь закон, запрещающий продавать целых четыре бутылки сиропа от кашля двум потасканного вида подросткам. Однако, похоже, такого не существовало, хотя я испытывала немалое смущение, стоя рядом с Дэвидом, когда он без малейшего стыда ссыпал на кассу пенни, пятицентовики и четвертаки.

Мы пошли обратно в Квинстаун. Я еще никогда не принимала сироп от кашля, ну кроме, конечно, тех случаев, когда меня действительно мучила простуда. Мне казалось, что мы будем пить его небольшими порциями, по чайной ложке, в определенное время, в течение вечера. Вместо этого Дэвид открутил крышку, швырнул ее на землю и одним глотком осушил целую бутылку. Я уставилась на него со смесью восхищения и отвращения, но затем пожала плечами и сделала то же самое.

— Вот дерьмо!

Я поперхнулась, выпитый сироп застрял комом в горле, и мне с трудом удалось-таки пропихнуть его вовнутрь. Когда способность видеть возвратилась ко мне, Дэвид уже приканчивал вторую бутылку и заглядывался на ту полную, что осталась у меня. Но я его опередила — стиснула ее в руках, выпила и затем привалилась к коробке. Кто-то зажег свечу. Кто это был — Дэвид или я? Где-то включили запись, один из альбомов Брайана Ино — кажется, «Другой зеленый мир». Какой-то человек таращился на меня — парень с распущенными длиннющими волосами цвета воронова крыла и мерцающими глазами, которые казались то лазоревыми, то черными.

— Подожди. — Все слова испарились из моей памяти, и теперь я судорожно пыталась собрать непослушные бусины. — Я. Хочу. Чтобы. Ты…

Слишком поздно, Дэвид уже ушел. Моя рука пошарила по полу в поисках книги, которую я там оставила, — потрепанное издание Рембо в бумажном переплете от «Новых течений». Даже от страниц веяло французским. Нечетные страницы содержали английский перевод.

Я хотела, чтобы Дэвид прочел мне «Le lettre du voyant», письмо Рембо своему другу Полю Демени, письмо провидца. На английском я помнила его наизусть и свободно читала, но разговорный французский всегда ускользал от меня, подобно верткой рыбе в воде, и, похоже, так будет всегда. Я открыла книгу и напряженно вглядывалась в пелену от дешевых наркотиков и тошноты, пока наконец сквозь нее не проступил текст.

По мере прочтения мне стало смешно, а затем я просто сложилась пополам от хохота. Во рту остался противный привкус, язык покрылся отвратительным сладким налетом. Меня вырвало на пол ярко-красным сгустком. Окунув в него палец, я написала на неровном паркете:

Потом подняла голову. Дрожащее пламя огарка в кувшине совсем не давало света. Теперь же в комнате было много свечей, языков пламени. Я на секунду закрыла глаза и схватилась рукой за лоб — он был мокрым. Поднесла палец к губам — на нем были сахар и кровь. На полу растянулся тихо похрапывающий Дэвид, с платком, зажатым в руке. Стены за ним отражали пламя свечей, бесконечного моря свечей. Постепенно я осознала, что отражались не все, а только ряд огоньков, стройных, покачивающихся, словно исполняющих фигуры загадочного танца. Я протерла глаза, и в голове словно поднялась волна, ударилась о лоб, и внутри как будто что-то взорвалось. Душившие меня слезы не проливались. Тело начинало коченеть — кто-то оставил входную дверь открытой.

— Кто там? — прохрипела я, проползла по комнате, ногой задев свечу, — кувшин упал, и пламя пролилось на пол.

Но там не было темно. В коридоре за нашей дверью висела лампочка на сто ватт. На верхней ступеньке лестницы сидел тот самый парень, которого я видела в туалете рядом с Дэвидом. Волосы цвета грязной соломы, угрюмое лицо, мутные зеленоголубые глаза, плохие зубы, обкусанные до крови ногти, кровь паутиной покрывала костяшки пальцев, на шее — слишком туго завязанный платок.

— Эй!

Стоять у меня не получалось. Хватаясь за стену, я сделала несколько шагов и сползла на пол почти рядом с ней. Пошарив в кармане, нащупала одну из мятых «Житан» Дэвида, поискала еще, пока не наткнулась на коробок спичек. Попыталась зажечь сигарету, но та была слишком влажной. Вторая попытка тоже не увенчалась успехом.

Сидевший рядом парень тихо выругался. Выхватил у меня спички, зажег одну и, прикрывая огонек руками, поднес к моему лицу. Я зажгла сигарету и затянулась, наблюдая за тем, как пламя окрашивает его пальцы сначала в бардовый цвет, а потом — умирая, — в синий.

Так или иначе, но сигарета была зажжена. Затянувшись, я передала «Житан» парню. Он в тишине закурил, через минуту вернул ее мне. Едкий дым не мог скрыть маслянистую ноту, не перебивал и запахи пота, дерьма и мочи. Но сквозь весь этот букет доносился нежный аромат свежескошенной травы и солнечного света. Когда юноша повернулся ко мне лицом, я вдруг поняла, что он старше, чем я думала; его кожа потемнела от солнца и погоды.

— Смотри, — произнес он. Голос у него был грубым, я с трудом понимала, что он говорит.

Он протянул руку, я в ожидании протянула свою ладонь, но из его разжатой руки высыпалась лишь горсть песка, воняющего мочой. Я с проклятиями отпрянула, но он пополз следом и прошипел мне в лицо:

— Poseur!

— Отвали от меня!

Выругавшись, я попыталась встать, но он уже вскочил на ноги, одной рукой разрывая платок у себя на шее. Спустя мгновение что-то хлестнуло меня по лицу, от щеки к бровям. Я закричала от боли и, схватившись за лицо, упала на спину. Между мной и миром висела алая завеса, прищурившись, я разглядела, как парень понесся вниз по лестнице, его лошадиный хохот гремел в лестничном колодце, затем послышались лязг пожарной двери, звук удара, а потом все стихло.

— Дерьмо, — простонала я и опять сползла на пол, пытаясь остановить кровь рукой. Поднять вторую руку просто не было сил.

Что-то теплое упало на ладонь — я схватила это и поднесла к глазам: грязный платок, завязанный петлей, один конец, смоченный кровью, похож на кончик хлыста.

В девять часов вечера накануне Нового года Фил одиноко сидел у себя в комнате. Он разглядывал в зеркало свою чешуйчатую морду, устало моргая змеиными глазками.

— Боже мой, я выгляжу таким стариком! — сказал он наконец и с брезгливой гримасой оттянул шкуру на морде худой передней лапой. Затем отпустил: шкура шмякнулась на место и сморщилась — хуже некуда…

Фил вздохнул. После ухода Пегги он вздыхал все чаще и тяжелее.

— …Тебе надо купить приличную машину, — наставительно говорила Пегги. — Она поможет тебе продвинуться по карьерной лестнице. Ты будто из прошлого века.

— Я не помещусь в машину. Куда я дену хвост?

— А пластические хирурги? — возражала Пегги. — Они отрежут тебе хвост, выправят осанку, накачают мышцы на слабых ручках…

— Это не ручки, а передние лапы.

— А стали бы — руками. Врачи отшелушат твою шкуру и сделают ее гладкой и нежной, как настоящая кожа.

— Тебе ведь нравилась моя шкура!

— Мне нравилось то, что внутри, милое чудище. Но ты нич-чего не хочешь, — сказала Пегги на прощание. — У тебя та же работа, что и в год нашей встречи. Ты ни на шаг не стал ближе к должности менеджера. А я возлагала на тебя большие надежды…

— Но я ничего не могу с собой поделать!

Около восьми часов вечера в каком-то городишке я наконец-то вышел из автобуса. На многие мили он был первым, где никто не толпился вокруг демонических башен. Весь день я смотрел на населенные пункты, мелькавшие за окном, и во всех одно и то же — подъемные краны, котлованы, опоры эстакады, разрисованные граффити. Голова колотилась о стекло. Мимо проносились деревни, торговые центры, автостоянки, магазины. Я рисовал пальцем на ладони. Между городками разговоры в автобусе стихали, мы проезжали какие-то места без единого огонька, различимые только благодаря лесу, разбитому шоссе, рекламе проката квадрациклов или автомастерским.

Деньги почти закончились, а до дома еще три дня пути. И еще неизвестно, что скажут родители, когда меня увидят.

Городок, где я вышел, оказался совсем маленьким и ничем не примечательным. Пустынные улицы. Два светофора. Пиццерия, парикмахерская и старый ржавый игровой автомат, да еще универмаг с большеголовыми куклами в витрине.

Я выбрался из автобуса, волоча за собой сумку по ступенькам. Поблагодарил водителя. Двери закрылись, и автобус уехал.

Нужно найти, где переночевать. Какую-нибудь комнату с завтраком. Судя по их виду, в одном из старых домов вокруг наверняка можно снять комнату с завтраком. Денег совсем нет, но вдруг удастся уговорить хозяев позвонить моим родителям, чтобы они как-нибудь расплатились по телефону.

Родители удивятся. Может, это и неплохо. Узнают, что еду домой. Мы довольно давно не общались.

Я стоял с сумкой в руке. У входа в пиццерию компания подростков. Ничего особенного — ни приятного, ни противного. У парней прыщей больше, чем у меня, а девчонки выглядят так, словно собрались на дискотеку.

Прошел мимо них. Вошел и сел за столик. Двое за стойкой говорят о проблемах с телефонами дома. У одного на линии большие помехи.

— Такое, знаешь, вроде шипение. Постоянно. Меня это просто достало, — объясняет он.

— Еще бы, — отвечает второй. — На нервы действует только так.

Я поставил сумку на стул и подошел к ним поговорить. Спросил, где в городе можно переночевать.

Один сказал:

— Ну да!

Другой:

— Хорошее дело!

Стою, положив руку на стойку. Выгляжу явно неловко, сбитым с толку.

— Негде, — покачал головой один.

— Было одно место, — добавил другой. — Да закрылось. У них там «тарелка» была — полный отстой.

— Ничего не видать, — сказал первый.

Что теперь делать, непонятно.

Заказал итальянский сандвич с оливковым маслом. Иногда оливковое масло в нем самое то. Те двое посмотрели на меня. Похлопал себя по животу.

Наконец сандвич готов. Сел за столик и стал есть, читая книгу к школе. Подчеркивая важное. Я взял с собой маркер.

Около десяти в пиццерию вошел какой-то человек и спросил что-то у тех, за стойкой. Они крикнули, что мне повезло.

Встал.

— Почему? — спрашиваю.

Пришедшим взглянул на меня. Подошел поближе.

— Я, — говорит, — заплачу, если ты одну ночь покараулишь покойника.

Пожал слегка плечами.

— Зачем? — спрашиваю.

— Пойдем со мной, — отвечает. Показал на дверь. Я выбросил за собой бумажную тарелку и фольгу, закрыл книгу, убрал в сумку. Вышел вслед за ним.

Подростки исчезли. Вечер холодный.

— Домой едешь? — спрашивает. У него широкий шаг.

Кивнул.

— Это хорошо, — говорит.

— Хотелось бы знать, куда мы идем, — интересуюсь я.

Некоторое время шли молча. Потом он спрашивает:

— Знаешь, как это, когда горе такое глубокое, что похоже на крик?

Жду. Он тоже. Наконец говорит:

— Жена моего лучшего друга просила найти кого-нибудь посидеть ночь у его тела. Он… — И хлопает громко в ладоши.

И дальше всю дорогу шел, прижав кулак к кулаку.

— Тебя как звать? — спрашивает.

— Джим.

— Джим. Ха. А фамилия есть?

Посмотрел на него. Покачал головой.

— Приятно познакомиться, — говорит. Пожали друг другу руки. Идем по улице. Горят фонари. Освещают старые дубы, булыжную мостовую и мусорные контейнеры.

— У нас проблемы с ведьмами, — наконец объясняет. — Ведьмы завелись. Все перестало расти. Жареное мясо дрожит, как от холода. Дрожит прямо в тарелке, а вилку воткнешь — кровь идет. Машины все время ломаются. Небо не то. Все из-за них. Вот в чем дело. Ведьмы выедают лица покойников. Могут принять любую форму. Мышь, воробей, насекомое, хоть таракан. Его жене, жене моего друга, нужен кто-нибудь, кто сможет покараулить.

— А как караулить?

— Просто сидеть. Они не войдут, если кто-то не спит. Входят-то через сны.

Оказались перед низким домом посреди лужайки. Когда мы приблизились, над дорожкой сам зажегся свет. Поднялись на крыльцо. Он постучался.

Открыла жена того, умершего. Красивая, не сильно старше меня. В футболке, похоже, вытирала ею слезы. По всему животу размазана тушь.

— Чарли, — говорит. — Нашел все-таки кого-то.

Он согласен посидеть, — отвечает.

— Я еще не согласился, — говорю.

— Спокойной ночи, Джен. — Это он ей. — Ты нормально?

— Нормально, — отвечает. — Мама здесь.

Я вошел в дом. Полумрак, какие-то люди. Поигрывают связками ключей. Расположились по всей гостиной, кто где. Из телевизора слышно: «Как ты можешь меня останавливать? Вся Америка с замиранием сердца следит за этой собакой!»

— Джен, говорит какая-то женщина. — Джен, я позвала плакальщиков. Они перезвонят. Надо сказать, сколько их нужно.

— Хорошо.

— И решить насчет громкости.

— Спасибо.

Жена повела меня на кухню. Остановилась, обвела взглядом гостиную.

— А кто с ребенком? — спросила, прищурившись. — Ты?

— Он с Мартином, — ответила та, кивнув.

Какой-то человек держал ребенка, что-то ему нашептывая.

Жена прошла через дверь на кухню, я за ней.

Ее муж лежал на обеденном столе. На красивой скатерти, подле головы, рук и ног расставлены свечи. Вокруг него кольцом рассыпана соль, чтобы смерть не распространилась. Голый, все тело бледное. Рот открыт, язык большой, черный.

Жена на своего мужа смотреть не могла. Все время отворачивала лицо в сторону, как от дурного запаха.

Я подумал, она, наверно, еще в школе училась, когда они поженились.

Сказал:

— Мои соболезнования.

Опустила голову. Кивнула куда-то в сторону покойника.

Встал, привалившись к раковине. Она подошла к шкафчику, достала пачку печенья.

— Мы скоро пойдем спать, — говорит. — Два дня не ложились.

— А мне что делать?

— Я заплачу сто долларов.

— Просто сидеть здесь?

— Просто сидеть, на стуле. Никто и ничто не должно входить, звать его, набрасываться на лицо.

— А если войдет?

Пожала плечами.

— Шугани.

Пошла к двери.

— Выключатель здесь. Он с реостатом.

Повернула реостат.

— Пожалуй, я прикручу немного, — говорю.

Я не мог стоять рядом с телом. Глаза у него закрыты, на каждом пластмассовый кружок с ангелом, но мне все время казалось, что он протянет руку и схватит меня за ногу.

— Ты не дергайся, — сказала она. — Просто карауль.

И вышла.

Подвинул стул. Десять тридцать. До рассвета восемь часов.

Сел. Достал книгу. Начал было читать, но задумался, как стоит стул. Я хотел видеть и дверь, и тело. Но не хотел оказаться спиной к окну.

Встал, взглянул на окно. Ни ставней, ни занавесок. На улице непроглядная тьма. На подоконнике расставлены морские раковины. Память о чудесном дне на пляже.

Стул поставил напротив двери кладовки. Сел и стал смотреть на труп.

С раскрытой книгой на коленях.

Стукнула распахнувшаяся дверь. Я вскочил.

Это оказалась Джен. В другой футболке и мужских трусах в клетку.

— Знаешь, что мне помогает заснуть? — спросила она. Сельдерей.

Прошла к ходильнику и достала сельдерей. Пока она стояла с пакетом в руках, я пытался заглянуть в прорезь на трусах, увидеть, есть ли у нее под ними что-нибудь. Так и не понял. Она принялась мыть сельдерей.

— Сегодня приходил некромант, — говорит. — Сказал, надо отрезать голову до заката.

Потерла пальцем стебель сельдерея.

— А я не смогла. Никак. Никак, черт побери!

Резким движением закрыла воду.

Пожелала мне спокойной ночи и ушла.

Я остался один с трупом.

Тикают часы.

Взглянул на книгу.

Восемь часов.

Достал маркер. Прочитал несколько страниц, выделяя важное. Несколько раз поднимал голову, проверяя, горят ли свечи. Я сидел в ногах трупа. Складки жира у него на животе уменьшились. У мертвых мышцы превращаются в жир.

Через некоторое время снова поднял голову. Какой-то свет, прежде я его не замечал.

Дверь холодильника приоткрыта. Свет горит. Пакет с сельдереем на столе.

Не помню, видел ли я, как Джен убирала его на место.

Встал, подошел, взял пакет. Держу в руках. На нем картинка — домашняя индейка.

Лицо трупа на месте. Глаза закрыты. Рот открыт.

Убрал сельдерей обратно в ящик холодильника.

Пока, сидя на корточках, с грохотом задвигал ящик, сзади вроде что-то послышалось.

Оборачиваться не хотелось. Хотелось остаться лицом к холодильнику.

Заставил себя посмотреть через плечо.

Труп на столе неподвижен. Нигде никакого шевеления.

Закрыл дверь холодильника.

Потом открыл, достал бутылку колы и снова закрыл.

Кофеин.

Выпил колу, опершись о раковину. Прикинул, может ли труп до меня дотянуться на таком расстоянии. Вопрос в том, сделает ли он выпад, прежде чем схватить.

У этого человека волосы на груди росли неравномерно, пятнами.

Чтобы скоротать время, задрал рубашку и стал смотреть в окно на свой торс, сравнивая. Окно в качестве зеркала. Снаружи, за моим зеркалом, было темно. Поднял руку, потрогал грудь. У меня волосы клочками, но симметрично. Соски торчат.

Заправил рубашку и сел.

Прочитал еще несколько страниц, выделяя важные места. Попробовал выучить несколько. Не запоминались. Попробовал произнести их в слух, громко, тихо. Но так как в памяти все равно ничего не оставалось, бросил.

За окном появилась ласка.

Уронил книгу. Она провалилась между коленями. Взглянул на ласку. Настенные часы показывали три.

Ласка смотрела на труп. Маленькими черными глазками.

Встал и подошел к окну. Бояться нечего. Между мной и лаской стекло. Ласка оскалилась. Я протянул к ней руку.

Теперь уставилась прямо на меня.

Постучал по стеклу, она вся сжалась. Убежала.

Постоял, глядя в ночь за окном.

Повернулся и пошел на свое место.

Сел и поднял упавшую книгу.

Стал искать, где остановился. Не нашел.

Не вспомнить, о чем читал.

Нащупал маркер.

Перевернул книгу. Она хранила мое тепло.

Я спал и знал это. Спал на своем стуле около трупа. Шли часы, и мне что-то снилось.

Я спал.

Может быть, ты входишь в комнату, прохладную и темную, испещренную тенями, которые отбрасывают парчовые занавеси и прозрачные покровы на зеркалах. Пол под ногами каменный и грубый, и, может быть, она там — скромно устроилась, босая, в углу. Возможно, ты думаешь про себя: пат Sibyllam quidem cumis ego ipse oculis meis vidi…[63] Вполне вероятно, что вращающиеся тучи и раздавленные рубины этих древних слов проносятся сквозь твое сознание, как ястреб на охоте, весь из стальных крыльев и когтей. Ты видишь, как она откидывает с лица длинную темную прядь, и на какой-то миг ее профиль становится тем самым классическим фантомом, который ты и ожидал увидеть. Но она моложе, чем ты думал, и у нее нет морщин — примет мудрости, и нет складок-оригами на гибкой, как у журавля, шее, и серебряные стрелы не пронизывают ее волосы. Кожа у нее гладкая, изгибы фигуры, как у арфы. И вот сейчас, после того как ты все-таки добрался до нее, молодость и эти ясные глаза пугают тебя, и ты не хочешь знать, что она предскажет.

Первый бар в моей жизни назывался «Тропики». Он располагался там же, где и теперь, — между бакалейной лавкой и банком на Хигби-Лейн в Вест-Ислипе. Мне было лет пять-шесть, и мои старик брал меня с собой, когда шел туда в воскресенье посмотреть игру «Гигантов».[64] Пока мужчины выпивали в баре, болтали, давали советы Й. А. Титтлу,[65] я катал шары на бильярдном столе или сидел в одной из кабинок в глубине и раскрашивал картинки. Музыкальный автомат, кажется, постоянно играл «Где-то за морем» Бобби Дарина, а я разглядывал фигуры, возникающие из клубов сигарного и сигаретного дыма, так же, как люди разглядывают облака. Я ходил туда не ради яиц вкрутую, которые бармен предлагал мне, сперва заставляя их исчезнуть, а потом вытаскивая из моего уха, и не ради того, чтобы посидеть на коленях у отца, прихлебывая имбирный эль с капелькой шерри, хотя и то и другое мне нравилось. Мигающая неоновая реклама пива зачаровывала, ругательства были сами по себе классной музыкой, но более всего манило меня в «Тропики» тридцатидвухфутовое изображение рая. По всей южной стене, от входной двери до туалетов, тянулся тропический пляж. Там были кокосовые пальмы с плодами и участки светлого песка, спускавшиеся к береговой линии, где плескались ленивые волны безмятежного моря. Небо, синее, как яйцо малиновки, океан с шестью оттенками аквамарина. Вдоль всего пляжа, тут и там, навеки застыли в различных позах островные леди, обнаженные, в одних только юбках из травы и с цветами в волосах. Их гладкая коричневая кожа, их груди, их улыбки были полны вечного очарования. А в центре картины, далеко на горизонте, был изображен океанский лайнер с трубой, из которой валил густой дым. Между кораблем и берегом болталась на волнах небольшая весельная лодка с одним гребцом.

Эта картина меня завораживала, я мог подолгу сидеть и смотреть на нее. Я изучал в ней каждый дюйм, запоминал, как изогнуты пальмовые листья, куда и с какой силой дует ветер, как взлетают волосы женщин, как заворачиваются края их зеленых юбок. Я почти ощущал дуновение и брызги на своем лице. Прохладная чистая вода, тепло островного света убаюкивали и гипнотизировали. Я замечал крошечных крабиков, ракушки, морские звезды, обезьяну, выглянувшую из-за пальмового листа. Однако самым интересным, глубоко в тени бара — там, где рай заканчивался у входа в туалет, была рука, отодвинувшая в сторону широкий лист какого-то растения. Словно ты сам стоял на краю джунглей и шпионил за человеком в лодке.

Время не стояло на месте, жизнь становилась все более трудной, и в конце концов мой отец перестал ходить по воскресеньям в «Тропики». Забота о семье оказалась для него важнее «Гигантов»: до тех пор, пока шесть лет назад не умерла мать, отец работал шесть дней в неделю. Когда я сам начал ходить по барам, то ни разу не бывал там, потому что «Тропики» считались баром моего старика, но воспоминания об этой настенной росписи всегда оставались со мной. В разные минуты моей жизни, когда все шло вверх дном, ее безмятежная красота возвращалась ко мне, и я размышлял — каково оно, жить в раю?

Пару месяцев назад я был в Вест-Ислипе, навещал отца, который до сих пор живет, теперь один, в доме, где я вырос. После ужина мы сидели в гостиной, разговаривали о прежних днях и о том, что изменилось в городе со времени моего последнего визита. Потом отец задремал в своем кресле, а я сидел напротив и размышлял о его жизни. Он казался вполне довольным, но я-то знал о долгих годах тяжкого труда, которые привели его к затворничеству в пустом доме, в местности, где он всем был чужой. Такая перспектива казалась мне удручающей, и, чтобы отвлечься, я решил пройтись по улицам. Было четверть одиннадцатого субботнего вечера, в городе царила тишина. Я дошел до Хигби-Лейн и повернул в сторону Монгока. Проходя мимо «Тропиков», я заметил, что дверь открыта и старая неоновая реклама пива, как прежде, вспыхивает и переливается в окне. Честное слово, музыкальный автомат негромко играл Бобби Дарина. Сквозь окно я видел, что рождественская гирлянда, круглый год обрамлявшая зеркало, горит, как и в детстве. Поддавшись внезапному порыву, я решил зайти и выпить пару стаканчиков в надежде, что за десятилетия, прошедшие с тех пор, как я был здесь в последний раз, никто не замазал картину на стене.

Только один посетитель сидел у стойки, такой сморщенный, что казался мешком кожи в парике, ботинках, штанах и длинной шерстяной кофте. Глаза у него были закрыты, но он время от времени кивал бармену, громоздившемуся над ним, — огромной, распухшей туше в тенниске, едва закрывавшей толстое брюхо. Бармен говорил почти шепотом и курил сигарету. Он поднял взгляд, когда я вошел, помахал мне и спросил, чего я хочу. Я заказал виски с содовой. Он поставил передо мной напиток, спросил:

— Что, пришлось много играть в баскетбол? — и ухмыльнулся.

Я давно не образец физического совершенства, так что я рассмеялся, приняв его слова за подшучивание над всеми нами, тремя потрепанными забулдыгами в «Тропиках». Заплатив, я выбрал столик, откуда хорошо видно южную стену, но сел лицом к дальним туалетам, чтобы не поворачиваться невежливо спиной к товарищам по бару.

К моему облегчению, настенная роспись была на месте, почти невредимая. Краски выцвели и потускнели от многолетнего табачного налета, но я вновь обрел свой рай. Кто-то пририсовал одной из дам, танцующих самбу, усы, и этот неблагоразумный поступок заставил мое сердце екнуть. А вообще я просто сидел там и вспоминал, наслаждался ветерком среди пальм, прекрасным океаном, далеким кораблем и бедолагой в лодке, что за эти годы так и не смог добраться до берега. Мне пришло в голову, что городу следует объявить эту картину исторической ценностью или чем-нибудь в этом роде. Мою задумчивость нарушил старик. Он оттолкнул барный стул и поковылял к двери. Я смотрел, как он шел мимо, глаза его остекленели, а поднятая рука тряслась.

— Все нормально, Бобби! — рявкнул он, выходя.

— Бобби, — произнес я себе под нос и посмотрел на бармена, начавшего вытирать стойку бара.

Он тоже взглянул на меня и улыбнулся, но я быстро отвернулся и вновь сосредоточился на картине. Через несколько секунд я опять украдкой взглянул на него, поскольку мне показалось, что я знаю этого парня. Он определенно был кем-то из тех старых дней, но время сильно его изменило. Я вернулся к раю, и там, среди солнца и океанского ветерка, вспомнил…

Бобби Леннин. Он был из тех, кого моя мать называла шпаной. Бобби учился в школе на пару классов старше меня, но на много лет обогнал меня в жизненном опыте. Я уверен, что к шестому классу он уже трахался, напивался и попадал под арест. В старших классах он был крупным парнем, хотя и в неряшливой физической форме, с брюшком. Но все же бицепсы у него были мощные, а жесткий блеск в глазах говорил о том, что Бобби с легкостью и без сожалений может убить. У него были длинные, всегда немытые, висящие нечесаными прядями волосы. Носил Бобби, даже летом, черную кожаную куртку, джинсы, залитую пивом тенниску и толстые черные ботинки со стальными носами, которыми можно было сделать вмятину в дверце машины.

Я видел, как он дрался с другими парнями у моста после уроков — парнями крупнее себя, мускулистыми спортсменами из футбольной команды. Он даже не был хорошим боксером, лупил как попало, наотмашь и беспорядочно. У него могла течь кровь из-под глаза, его могли пнуть в живот, но он оставался таким же свирепым и не останавливался, пока его противник не падал без сознания на землю. Его фирменный удар был — по горлу; однажды Бобби отправил им в больницу футбольного защитника школы. Леннин дрался с кем-нибудь почти ежедневно, иногда мог ударить даже учителя или директора.

Он сколотил шайку из троих неудачников в кожаных куртках, почти таких же мерзких, как он сам, только без мозгов своего вожака. У Леннина были злое чувство юмора и своего рода изворотливый ум, а его дружки оставались бестолковыми кретинами, нуждавшимися в его власти и покровительстве, чтобы значить хоть что-нибудь. Его постоянным спутником был Чо-Чо, которого мальчишкой в Бруклине повесила банда, соперничавшая с бандой его старшего брата. Сестра обнаружила его, прежде чем он умер, и перерезала веревку. С тех пор у него остался шрам, и Чо-Чо прикрывал его цепочкой с распятием. Из-за нехватки кислорода в мозгу он тронулся умом, а его речь — хриплый шепот — обычно не понимал никто, кроме Леннина.

Вторым соучастником был Майк Волчара, больше всего любивший дышать парами растворителя в сарае своего деда. У него действительно было волчье выражение лица, а своими карандашными усиками и заостренными ушами он напоминал мне диснеевского злодея Гарри-Масленку. Ну и Джонни Марс, тощий гибкий паренек с пронзительным раздражающим смехом, от которого, как мне казалось, можно было зажечь спичку, и склонностью к паранойе. Как-то вечером, решив, что учитель проявил к нему неуважение, он перестрелял все окна с одной стороны школы из папашиного ружья двадцать второго калибра.

Я до полусмерти боялся Леннина и его шайки, но мне везло, потому что я ему нравился. Он заметил меня, когда был младше и играл в футбол в детской лиге, еще до того, как покатился под горку и стал правонарушителем. Бобби играл жестко и был хорошим полузащитником, но даже тогда многие считали его костью в горле. Главной бедой было то, что он не подчинялся указаниям и посылал всех тренеров. В те времена слова «пошел ты на хер» еще что-то значили, и это не добавляло Леннину расположения со стороны старших.

Однажды в седьмом классе Бобби швырнул камень в проезжавшую по Хигби машину и разбил боковое стекло. Копы схватили его, началась разборка на обочине. В это время мимо случайно проезжал мой отец, увидел, что происходит, и остановился. Он знал Бобби, потому что судил матчи детской футбольной лиги. Копы сказали, что собираются завести на Леннина дело, но отец каким-то образом убедил их отпустить его. Он заплатил водителю за стекло и отвез Бобби домой.

По неизвестной причине, может, потому, что парень никогда не знал своего отца, но этот случай потряс Леннина. И хотя Бобби не смог последовать совету, полученному от моего старикана, и продолжал пакостить, все же он решил присматривать за мной, словно расплачиваясь за проявленную к нему доброту. Впервые я узнал об этом вот как: я ехал на велосипеде через школьный двор на баскетбольную площадку. Чтобы попасть туда, нужно было проехать мимо шпаны, швырявшей мячик в высокую кирпичную стену спортзала. Я всегда испытывал облегчение, если не заставал их, но в тот день они были там.

Майк Волчара с красными глазами, рыча, как лесной тезка, рванул вперед и схватил мой велосипед за руль. Я ничего не сказал — слишком испугался. Джои Миссула и Вонючка Стайнмюллер, прихлебатели в шайке, неторопливо приближались, чтобы тоже помучить меня. И тут откуда-то появился Леннин с бутылкой пива в руке и рявкнул:

— Отпустите его!

Они попятились. Бобби сказал:

— Иди сюда, Форд.

Он спросил, не хочу ли я пива. Я отказался, и тогда Леннин предложил потусоваться с ними, если мне хочется.

Мне не хотелось выглядеть ни испуганным, ни невежливым, поэтому я немного посидел на камне, глядя, как они стучат мячиком о стенку. Джонни Марс объяснял мне, что если кончить в шприц, ширнуться этим, а потом трахнуть жену, то ребенок родится гением. Когда я в конце концов поехал дальше, Леннин велел передать привет моему отцу, а когда я уже отъехал довольно далеко, крикнул вслед:

— Хорошего, блядь, лета!

Благодаря покровительству Леннина мы с братом могли ходить через школьный двор после наступления темноты, хотя любому другому там могли бы пересчитать все ребра. Как-то вечером мы наткнулись на Бобби с серебристым пистолетом, засунутым за ремень, и его шайку около леса, там, где Минерва-стрит выходит к школьному двору. Он сказал нам, что купил его у парня из Брайгуотерс, чтобы повыделываться, и они собираются устроить дуэль.

— За мою честь, — сказал Леннин, допил пиво, разбил бутылку о бетонный колодец канализации и рыгнул.

Когда на Минерва-стрит выехала, дважды мигнув фарами, машина, он сказал, что нам лучше идти домой. Мы уже заворачивали к дому, когда услышали вдалеке выстрел.

Иногда Леннин появлялся и выручал меня из трудных ситуаций, как тогда, когда я впутался в дрянную историю с наркотиками на одной вечеринке, — тогда он возник из темноты, врезал мне по затылку и велел убираться домой. До меня доходили слухи о нем. Он со своей шайкой то и дело попадал в неприятности с копами — поножовщина, поездки забавы ра ди в чужих машинах, заведенных с помощью оборванных проводов, взлом и вторжение в частные дома. Я знал, что каждый из них отсидел какой-то срок в тюрьме для несовершеннолетних в Централ-Ислипе еще до моего выпуска. В конце концов я закончил школу, уехал из дома, поступил в колледж и потерял след Леннина.

А теперь я сидел в «Тропиках», только что вынырнув из райских видений и из прошлого, — и вот он, Бобби. Стоит у моего столика с бутылкой выдержанного виски, ведерком со льдом и стаканом и выглядит так, будто кто-то отвел его на бензозаправку и всунул в рот воздушный шланг.

— Что, не узнаешь? — спросил он.

— Я подумал, что это ты, — улыбнулся я, — Бобби Леннин. — И протянул ему руку.

Он поставил бутылку и ведерко на столик, а потом пожал мою руку. В его пожатии не осталось и следа прежней силы. Он сел напротив и сначала наполнил мой стакан, а уж потом свой.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он.

— Зашел посмотреть на картину, — ответил я.

Он улыбнулся и задумчиво покивал, словно все понимал.

— К старику своему приехал?

— Да, на одну ночь.

— Я встретил его пару недель назад в бакалейной лавке, — произнес Бобби. — Сказал «привет», но он только кивнул и улыбнулся. Не думаю, что он меня помнит.

— Кто знает, — отозвался я. — Он и со мной сейчас нередко такое проделывает.

Бобби засмеялся и спросил о моих брате и сестрах. Я рассказал, что мама скончалась, а он сообщил, что и его мать умерла довольно давно. Он закурил и взял с другого столика пепельницу.

— Чем занимаешься? — поинтересовался он.

Я сказал, что преподаю в колледже и пишу книги. Потом поинтересовался, видится ли он по-прежнему с Чо-Чо и другими парнями. Бобби выдохнул дым и покачал головой.

— Нет, — произнес он с несколько печальным видом.

Мы немного посидели молча. Я не знал, о чем говорить.

— Так ты писатель? — спросил он. — И что пишешь?

— Рассказы и романы… ну, знаешь, — беллетристику, — ответил я.

Его глаза слегка оживились, и он плеснул нам обоим еще виски.

— У меня есть для тебя история, — заявил Леннин. — Ты спрашивал про Чо-Чо и остальную шайку? У меня есть для тебя охренительная история.

— Давай послушаем, — сказал я.

— Все это случилось давным-давно, после того, как ты уехал из города, но до того, как Хови продал свою пиццерию. Примерно в то время, когда Фила, сына парикмахера, убили, — начал он.

— Да, помню, мама мне рассказывала.

— Короче, никто из нас — ни я, ни Чо-Чо, ни Волчара, ни Марсианин — даже школу не закончил. Мы все болтались по округе и занимались старым дерьмом, только увязали все глубже. Мы квасили, и наркотиками баловались, и начали воровать уже серьезнее — например, раз вломились в бакалейную лавку и украли сигарет на пару сотен долларов, — или угоняли машину, а потом продавали ее на запчасти в гараж родственника Марса. Иногда попадались и отсиживали небольшой срок, месяц-другой.

Мы не были профессиональными ворами, так что время от времени находили настоящую работу, но, конечно, от работы нас тошнило. Как-то вечером я сидел здесь, пил пиво, и тут входит этот парень, я его помнил еще по школе. Твой брат, наверное, его вспомнил бы. Короче, заговорил он с барменом. Помнишь старину Райана?

— Да, — ответил я. — Он продал мне мою первую выпивку — безалкогольный коктейль «Ширли Темпл».

Леннин рассмеялся и продолжил:

— В общем, этот парень вернулся в город, закончил колледж с дипломом инженера, получил кучерявую работу у Груммана, женился и купил себе большой дом у залива. Я все это слышал и думал: «Черт, я бы тоже так мог». Но этого никак не могло произойти. По правде говоря, я смотрел на эту картину и думал, что похож на того парня в лодке. Навсегда застрявшем вдали от нормальной жизни. Другими словами, я начал понимать, что преступная жизнь очень скоро мне опротивеет.

Нет, я не спьяну жалуюсь, но нужно смотреть правде в лицо — ни мне, ни моей шайке особой помощи в жизни не досталось: дома-развалюхи, родители-алкаши, проблемы с мозгами… Мы с самого начала были в паршивом положении. Нам проще было запугивать людей, чтобы они нас уважали, чем ждать, когда же они сами до этого додумаются. Казалось, будто все остальные стремились к свету, а мы все сидели в темноте и подбирали крошки. Я хотел попасть на этот пляж, если можно так выразиться. Я хотел дом, и жену, и ребенка, и долгих спокойных вечеров перед теликом, и отпусков. Что касается остальных парней — не думаю, что они это понимали. Блин, если бы Господь им позволил, они бы до сих пор дубасили старшеклассников и отбирали их карманные деньги.

Поскольку стало ясно, что нормальным путем мне ничего не добиться, я решил, что нам требуется хороший грабеж, одно крупное дело, чтобы раздобыть достаточно денег для жизни в настоящем мире. После этого можно будет бросить шайку и двинуться дальше. И вот я проводил много времени, обдумывая, какую аферу можно провернуть, но все впустую. Мы провели столько лет, сшибая пяти-и десятицентовики, что просто невозможно было выкинуть это из головы. И вот как-то вечером сидели мы за столиком прямо здесь, выпивали, и Волчара, косматый, блин, обкуренный — в глазах одни белки остались, — кое о чем упомянул. И я подумал, что лодчонка-то на несколько футов придвинулась к берегу.

Тот старик только что переехал в Волчарин дом. Где это было-то — там, за Минервой, на Элис-роуд? Не важно. Короче, старик, слепой, в инвалидной коляске, переехал туда. Помнишь Вилли Харта, пацана из старших классов с пластмассовой рукой? Ну и вот, Мария, его младшая сестра, которую, кстати, Волчара время от времени трахал в дедовом сарае, когда не нюхал растворитель, пошла к старикану работать. Убиралась в доме, возила его на прогулку в инвалидной коляске и все такое.

Мария рассказала Волчаре, что старый пердун просто суперчокнутый и, хотя знает английский и говорит на нем, сам с собой разговаривает на каком-то другом языке. Ей кажется, что на испанском. Мария, если ты ее помнишь, большим умом не отличалась, так что старый хрен мог разговаривать и на долбаном китайском. В общем, она сказала, что он вроде на голову слабоват, потому что играет в шахматы сам с собой. Она его раз спросила, выигрывает он или проигрывает, а он ответил: «Всегда проигрываю. Всегда проигрываю».

Но больше всего ей понравились шахматные фигуры. Она говорила, они такие красивые — золотые чудища. Мужик не любил, когда ему мешали во время игры, но она все равно его спросила, из настоящего ли они золота. И он сказал: «Да, чистое золото. Эти шахматы очень редкие и стоят сотни тысяч долларов. Очень старинные — аж шестнадцатого века». Больше всего в рассказе Марии мне понравилось, что держал он эти шахматы в своем комоде, без замка.

Так что у нас был слепой мужик в инвалидной коляске с золотом на сотни тысяч долларов и без замка. Ясное дело, я придумал план, как это золото спереть. Велел Волчаре узнать у Марии, во сколько она после обеда везет мужика — его звали мистер Десниа — на прогулку, чтобы мы могли на него взглянуть. Я подумывал, чтоб провернуть дело, пока их нет дома, но в том районе, да днем, нас обязательно бы кто-нибудь увидел. Пару дней спустя мы медленно проехали мимо них, когда Мария толкала его коляску по улице.

Он сидел, согнувшись в своей коляске, и выглядел тощим и изможденным. С лысой башкой, как лущеный арахисовый орех, и руки слегка тряслись. В темных очках — ясно, чтоб прятать свои херовые глаза, и в черной, плотной одежде, как у священника, только без белого воротничка. Мы проехали мимо, и я сказал: «Вот чувак с нашим золотом».

«Вот этот слепой чувак в инвалидном кресле? — спросил Марс. — Господи, да можно считать, что он нам уже все отдал».

И мы решили не тянуть, а провернуть дело следующей ночью.

У копов имелись наши отпечатки пальцев, так что мы украли из бакалейной лавки резиновые перчатки — знаешь, такие, в которых можно взять десятицентовик. Пообещали Марии, что возьмем ее в долю, если она будет держать язык за зубами и оставит открытой заднюю дверь, когда пойдет вечером домой. Она согласилась, думаю, потому, что была влюблена в Волчару, — сам понимаешь, о чем она все время думала. Я предупредил пацанов — что бы они ни делали, пусть не называют друг друга по именам. План был такой — войти, обрезать телефонный провод, засунуть старику в рот кляп и забрать золото. Легко и просто, и никто не пострадает.

Настала великая ночь, и начало вечера мы провели здесь, в «Тропиках», подогревали храбрость стаканчиками виски. Ближе к полночи мы сели в Марсов «понтиак». Припарковались на соседней улице, прошмыгнули через двор и перелезли через десятифутовый забор на задний двор Десниа. Мы все были немного навеселе и через забор лезли с трудом. Я не стал брать фонарик, потому что решил — чувак все равно слепой, так что мы просто зажжем свет, но зато взял наволочку для золота и ломик, вдруг Мария забудет про замок?

Мария оставила заднюю дверь незапертой, как договаривались. Первым, как всегда, пошел Чо-Чо. Потом и мы по одному вошли в кухню. Свет в ней не горел, и в доме было очень тихо. Все, что я помню, — как тикали стенные часы, отсчитывая секунды. В соседней комнате — в гостиной — свет горел. Я выглянул из-за угла и увидел, что Десниа сидит в инвалидной коляске, в темных очках, ноги и нижняя половина туловища укрыты одеялом. Если бы он мог видеть, то смотрел бы прямо на меня, и это немного действовало на нервы. Слева от него стоял комод.

— Пошли, — шепнул я.

Стоило мне открыть рот, как он тут же спросил:

— Кто там? Мария?

Чо-Чо зашел ему за спину с куском скотча. Раз — и заклеил рот. Марс посоветовал:

— Расслабься, и тебе ничего не будет.

Волчара стоял с растерянным видом, будто у него только что прошел кайф. Я присел на корточки. Открыл два ящика, прежде чем нашел доску и фигуры. Мне показалось очень странным, что пердун не держит их в коробке, или мешке, или в чем-нибудь таком, — все просто лежало в ящике. Какая-то секунда потребовалась, чтобы вытащить их и смахнуть в наволочку. С доской я заморачиваться не стал.

И я как раз хотел сказать остальным: «Давайте выбираться отсюда», как Десниа сорвал скотч. Чо-Чо попытался нагнуться и помешать ему, но старик резко поднял вверх кулак, врезал Чо-Чо в челюсть, и тот полетел в угол, сшиб лампу и упал на спину.

Другой рукой старик метнул что-то в Волчару — оно полетело так быстро, что я толком и не разглядел. В долю секунды Майк схватился за голову — из нее торчал острый кусок металла, а кровь заливала ему лицо. Он свалился, как тонна дерьма. Мы с Марсом были в шоке и не двинулись с места, и тут Десниа сдернул с себя одеяло и вытащил огромный гребаный меч. Я не дурю тебя — меч был все равно как в кино. А потом он вскочил с коляски. Тут Джонни решил, что пора вмешаться. Но слишком поздно: старый чувак сжался в комок, прыгнул, взмахнул мечом и отхватил кусок от Марсовой ноги — представить невозможно. В смысле — кровь хлестанула вокруг, а из бедра свисал хрящ. Марс бухнулся на пол и завыл, как баньши.

А Десниа не остановился. Он, продолжая удар, как долбаный танцор, повернулся прямо ко мне и снова взмахнул мечом. Повезло, что у меня в руках был ломик, и я поднял его перед собой в последний миг. Это отразило удар, но все же лезвие задело мне грудь слева. Не знаю, как это вышло, просто само собой, но я махнул ломом и попал ему по щиколоткам. Он упал, а я поднял глаза и увидел, как Чо-Чо вылезает в открытое окно. Я бросил лом, вцепился в мешок, бегом пересек комнату и нырнул головой вперед вслед за ним.

Приятель, я еще на ноги не успел встать, как Десниа высунул свою лысую башку из окна, чтобы прыгнуть за нами следом. Мы побежали на задний двор, в тот угол, где стоял освещенный сарай, но ведь там еще был этот чертов десятифутовый забор! Первой моей мыслью было перепрыгнуть через него, но я эту мысль откинул, потому что старик был уже на улице. Он бы просто разрубил нам задницы. Мы прижались спинами к забору и приготовились отбиваться.

Десниа медленно подошел к нам, прижав меч к боку. В свете лампы над сараем я увидел, что он потерял очки, и уж не знаю, как у него получалось так махать мечом, потому что глаза у него были не просто слепые — их вообще не было. Никаких глаз, просто две сморщенные сраные дыры в голове.

Когда Десниа оставалось до нас три фута, Чо-Чо поднял распятие, висевшее у него на шее, как в фильмах о вампирах, — чтобы защититься. Старик почти беззвучно рассмеялся. Потом медленно поднял меч, приставил его к шее Чо-Чо, чуть шевельнул запястьем и слегка уколол его, так что пошла кровь. После этого Десниа уронил меч и повернул прочь. Он сделал два шага, и тут его ноги подкосились. Он упал, как мешок репы. Я издали слышал, как все еще орал как сумасшедший, Джонни, а над всем этим шумом — вой полицейской сирены. Чо-Чо и я, опираясь на стенку сарая, перелезли через забор и смылись оттуда вместе с золотом.

Звучит дико, да? Старик, блин, в один миг превратился в гребаного Зорро! Клянусь, это правда. Марсианин этой же ночью умер, на коврике в гостиной у старика. Лезвие перерезало артерию, и он истек кровью раньше, чем приехала «скорая». Более того, самого старика тоже нашли мертвым — сердечный приступ. Но прикинь — Волчара смылся. Пока мы торчали на заднем дворе, подпирая забор, он пришел в себя, выдернул металлическую хрень из головы и смылся, не дожидаясь копов.

Мы оставили Марсову машину там, где она стояла, и грабеж списали на него. Мария держала рот на замке. Мы все на время залегли на дно. Я спрятал шахматные фигуры под оторванную половицу в мамашиной спальне. Одно хорошо — я был уверен, что больше никто не знает, что они были у Десниа и мы их украли. Я подумал, что если мы немного подождем, то я смогу их толкнуть, и все будет класс. И все-таки меня здорово напугало случившееся — смерть Джонни и как это произошло. Я чувствовал — что-то здесь не так.

Месяца через два после грабежа в три утра мне позвонил Чо-Чо. Он сказал, что знает — не должен он звонить, но просто не может больше это терпеть. Пацан видел сны, пугавшие его так, что он не мог спать. Я спросил, что ему такое снится, а он только ответил: «Просто дьявольское дерьмо». Через месяц мне кто-то сказал, что Чо-Чо завершил дело, начатое в Бруклине, когда он был пацаном. Да, парень повесился на чердаке в доме своей матери.

Еще и года не прошло, как с Марией и Волчарой тоже было покончено. Я слышал, что Майк все время отсиживался в дедовом сарае. Мария к нему то и дело наведывалась, и они начали глотать таблетки, кваалюд и дарвон, и квасить между понюшками растворителя, и все это сожрало остатки их мозгов, расплавило их, как кислотой, в швейцарский сыр за одну ночь. Мне, конечно, надо было сильнее опечалиться потерей всех друзей, но я только до смерти испугался и решил начать новую жизнь. Забыть про пьянки и наркотики, аккуратно ходить на свою хреновую работенку в мастерских. Я даже не пошел на похороны Чо-Чо.

Когда закончился год, я подождал еще шесть месяцев и лишь тогда начал подыскивать покупателя. Понятно, что это должен был быть кто-нибудь классом повыше, имеющий дело с антиквариатом, но готовый закрыть глаза и не спрашивать, где ты раздобыл то, что толкаешь. Я кое-что разузнал об этих делах и поговорил с парой барыг. В конце концов мне дали телефон одного парня из Нью-Йорка и зеленый свет на звонок к нему. Никаких личных контактов, пока он не проверит тебя и твой товар.

Я вытащил шахматы из-под половицы и впервые как следует рассмотрел их. Самые большие фигуры были высотой около четырех дюймов, а самые маленькие — думаю, пешки, я не особо разбираюсь в шахматах, — три дюйма. Они казались сделанными из чистого золота. Половина фигур изображала чудищ, все до одного разные, и в деталях — глаза, чешуя, когти и другая фигня. Вторая половина — даже не знаю, что такое, но в одной из фигур я узнал Христа. Самые маленькие выглядели как ангелочки. Я в них ни черта не понял.

Наконец наступил день, когда я должен был позвонить тому парню. Я так и сделал, из платной будки позади парикмахерской Фила. Дергался, сам понимаешь, ужасно, беспокоился, сколько за них получу, и все еще боялся всей той гадости, которая с нами приключилась. Ну, я позвонил, чувак снял трубку, говорит: «Никаких имен. Опиши свой товар». И я сказал: «Золотые шахматы шестнадцатого века». И только начал описывать фигуры, как в трубке замолчали. И все на этом. Сначала я подумал — связь плохая или нужно бросить еще монету. Перезвонил, но трубку никто не снял.

А потом началось полное дерьмо. Сны, как рассказывал Чо-Чо, и я снова стал бухать, да так, как никогда раньше. Работу потерял, а сверх всего мать заболела раком. Я пошел вразнос, и потребовалось время, года два примерно, чтобы собраться с силами и снова подступиться к чертову золоту. Думаю, чистое везение, что я встретился с парнем, который знал другого парня, доминиканца из Хэмптонса, скупавшего краденый товар. Мы с ним встретились как-то зимой после обеда, на парковке у Джонс-Бич. Решив, что это только предварительный сговор, я взял с собой всего три фигуры.

Ветер в тот день дул, как последняя сука. Даже на парковке была песчаная буря. Когда я подъехал, тот чувак уже ждал там в сверкающем черном «кадиллаке». Мы вышли из машин. Он был невысокий, темнокожий, в солнечных очках и плаще. Мы пожали друг другу руки, и он захотел посмотреть, что у меня есть. Я вытащил две фигуры и протянул ему. Он бросил на них единственный взгляд, сказал: «Изиазо» и сделал такое лицо, словно я держал в руках кусок говна. Чувак больше ни слова не сказал, повернулся, сел в машину и уехал.

Вот так оно и происходило, когда я пытался их толкнуть. Делал попытку, проваливался и попадал в дрянное положение.

Потом я уже просто хотел скинуть их и получить хоть что-то. Даже тот чувак, Боус, что покупал золотые зубы на Канал-стрит в городе, и то к ним не притронулся. Он назвал их La Ventaja del Demonio и грозился вызвать копов, если я не уйду из его лавки. И только когда моя мать скончалась, я решил выяснить, в чем же тут дело.

Представь меня, Бобби Леннина, последнего ученика в классе и короля наказаний, в библиотеке. Не думаю, что я вообще хоть раз бывал в этом гребаном месте. Но начал я оттуда, и знаешь что? Оказалось, что я вовсе не такой тупой, каким кажусь. Рыться в книжках — и вправду настоящее удовольствие. Только это и может прогнать тоску после пьянки. Тут еще старина Райан пожалел меня и взял на работу барменом сюда, в «Тропики». Я с трудом держался, чтобы не напиваться вдрызг, пока он не уйдет вечером домой, лишь бы не потерять эту работу.

Да, и торчал в библиотеке, заказывал книги по межбиблиотечному абонементу, все дела, и потихоньку раскапывал историю этих шахмат. Потом появился Интернет, я и его освоил и, хотя прошло много лет, все выяснил. Эти шахматы известны как «Удача демона». Ученые говорят, типа это скорее легенда, мол, вряд ли они существуют на самом деле. Предполагается, что их сделал в Италии золотых дел мастер, Дарио Форессо, в тысяча пятьсот тридцать третьем году по поручению странного парня по имени Изиазо. Насколько известно, у этого придурка даже фамилии не было.

Вот, и был этот Изиазо родом из Эспаньолы, теперь Доминиканская Республика. В тысяча пятьсот третьем году Папа — думаю, это был Юлий Третий — объявил Санто-Доминго официальным городом христианства. Для европейских исследователей, отправлявшихся в Южную и Северную Америку, это была стартовая площадка. Изиазо родился в тот год, когда Папа отдал городу честь двумя пальцами. Отец нашего мальчика был испанцем, атташе короны, следил там, как используют деньги для экспедиций. Ну, знаешь, по сути — бухгалтер. Но мать его была местная, и — тут начинаются страшилки — говорили, что она происходила из старинного рода колдунов. И отлично знала островную магию. Изиазо, считавшийся гениальным ребенком, перенял умения у обоих родителей. Когда ему перевалило за двадцать, папаша отправил его в Рим, заканчивать образование. Представь: он поступает в университет и учится там вместе с великими философами и теологами своего времени. Именно в те годы он стал рассуждать о битве между добром и злом шахматными терминами — тьма против света и все такое, с тем преимуществом, что можно ходить и вперед, и назад. Частью этого была стратегия и математика наряду с верой, но, по правде говоря, я так и не понял, к чему он клонил.

Каким-то образом Изиазо очень быстро получил и деньги, и власть. Поднялся на самый верх. Никто не понимал, как он добыл свое богатство, а те, кто переходил ему дорогу, умирали странной и жуткой смертью. Короче, ему хватило средств, чтобы заказать Форессо эти шахматы. А Форессо тебе не бестолочь — ученик самого Бенвенуто Челлини, величайшего ювелира из всех когда-либо живших. Как написано в одной книге — «многие считали, что Форессо был ровней своему учителю».

Ну, ты слушаешь? — продолжал Бобби. — После Юлия пришел Папа Павел Третий. Он был большим покровителем искусств. Одно время на него работал Микеланджело. Вот он слышит про невероятные шахматы, созданные Форессо, идет к чуваку в мастерскую и все выясняет. А потом дает понять своим прислужникам, что хочет эти шахматы. Посылает кого-то к Изиазо, и ему говорят, что Папа хочет у него эти шахматы купить. А у Изиазо другие планы. Он знает, что Ватикан собирается открыть в Санто-Доминго университет, и говорит, что желает их обменять на проезд домой и профессорскую должность в университете. Из книжек я понял так, что ему было трудно получить работу, поскольку он был полукровкой.

Изиазо удивляется, когда папский посредник ему заявляет: «Круто, значит, по рукам!» Он ведь не знал, что Ватикан уже давно к нему приглядывается как к смутьяну и все равно хочет его выслать из Рима. По дороге домой корабль на денек бросает якорь на маленьком необитаемом острове. Изиазо спрашивают, не хочет ли он сойти на берег и увидеть настоящий рай на земле. Парень он любознательный, так что говорит «да». Они с одним матросом плывут на остров на весельной лодке, исследуют его, но в один прекрасный миг Изиазо оглядывается и вдруг понимает, что рядом никого. Он добирается до берега и видит матроса, плывущего в лодке назад, на корабль.

На корабле поднимают якорь, и он уходит, оставляя Изиазо на острове. Так все было задумано. Из Рима его хотели изгнать, но слишком боялись его пресловутой магии, чтобы взять и выставить его под зад коленом. Поэтому они просто забрали шахматы и избавились от него, и легенда утверждает, что он проклял шахматы. Легенда еще говорит, что, если играть в эти шахматы на стороне демона, ты никогда не проиграешь. Можно играть с долбаным Гарри Каспаровым и не проиграть. Но в то же время владелец будет обречен, проклят, жизнь его будет испоганена, а самого его будут по-всякому чернить и поносить. И их нельзя ни продать, ни выбросить. Поверь, я пытался, но тогда на меня обрушивался дерьмовый шквал несчастий и снов. Единственный способ избавиться от них — если их у тебя украдут и при этом прольется кровь. Умри, владея ими, и никогда не увидишь рая.

Ну, — произнес Леннин, — и что ты об этом думаешь? Клянусь могилой матери, что это чистая правда. — Он взял бутылку и снова наполнил наши стаканы. — А главная дрянь в том, что я сам себе выкопал яму. Приятель, я мог бы закончить школу и колледж, Богом клянусь.

— Так ты веришь в проклятие? — спросил я.

— Устанешь слушать, сколько раз я пытался избавиться от этих шахмат, — ответил он.

— Однако ты не похож на проклятого, — заметил я.

— Нет, есть проклятые — и проклятые. Взгляни на меня. Я развалина. Печенка никуда не годится. За последний год я пять раз лежал в больнице. Сказали, если не перестану пить, скоро помру.

— А как насчет наркологического центра, где тебе могут помочь? — спросил я.

— Пробовал, — ответил он. — Я просто не могу бросить. Это часть моего проклятия. Я здесь каждый день наливаюсь спиртным, не важно каким, и смотрю на картину — изгнанный, как Изиазо. Это, конечно, бессмыслица, но могу поклясться, что там, на картине, его рука — в нижнем углу, около сортира. Все мои попытки найти отношения с людьми провалились, все планы устроить жизнь лопнули. Я медленно убиваю себя. Видишь, — сказал он, задрал рубашку и показал мне обвисшую грудь, — шрам — вот он, прямо над сердцем, а сердце отравлено.

— Не знаю, что и сказать, — признался я. — Ты всегда был добр ко мне, когда я был ребенком.

— Спасибо, — произнес Бобби. — Может быть, если я смогу от них избавиться, то хоть одно дело ляжет на весы в мою пользу. Он поднялся и зашел за стойку, а когда вышел, держал в руках шахматную доску с расставленными на ней золотыми фигурами. Леннин поставил доску на стол между нами.

— Парень, они великолепны, — сказал я.

— Слушай, тебе пора идти домой, — велел он, как когда-то много лет назад. — Позавчера ко мне заходили двое крутых с виду ребят, я показал им шахматы, сказал, сколько они стоят и что я всегда храню их за стойкой. Время за полночь, и есть шанс, что парни здесь появятся. Я знаю, что старик показывал их Марии и говорил о них с той же целью, что и я выставлял их в последнее время напоказ. Может, если те уроды придут, ко мне вернутся силы, как в свое время к Десниа, и у нас будет нехилая заварушка.

Я встал, немного пошатываясь после бутылки виски, которую мы прикончили.

— А другого способа нет? — спросил я.

Он помотал головой.

Я обернулся и в последний раз посмотрел на картину, потому что знал сюда я никогда больше не вернусь. Бобби тоже взглянул на нее.

— Знаешь, — сказал он, — бьюсь об заклад, ты всегда думал, будто тот парень в лодке хочет добраться до острова так?

— Да.

— По правде, он все эти годы пытается оттуда убежать. Эти женщины кажутся тебе женщинами, а сосчитай-ка — их ровно столько, сколько шахматных фигур.

— Надеюсь, у него получится, — сказал я и пожал Бобби руку.

Выйдя из «Тропиков», я шагнул на тротуар и немного постоял, приходя в себя. Ночь была холодная, и я сообразил, что до осени осталась всего неделя. Я поднял воротник и зашагал домой. Я пытался вспомнить тепло, исходившее от нарисованного видения рая, но безуспешно. Вместо этого я мог думать только о моем старике, сидящем в своем кресле и улыбающемся, словно Будда, в то время как мир, который он когда-то знал, медленно распадается на части. Я повернул на Хигби и уже почти дошел до дома, когда откуда-то издалека послышался выстрел.

Мое отношение к «Маклин» я мог бы выразить словами: «любовь-ненависть». Когда гостиница набита битком, когда там проходят конференции или собираются туристические группы, тогда родственникам, друзьям и постоянным клиентам, пользующимся скидками, — вроде меня — предлагают Клоунечту. И выбора у тебя нет.

Не то чтобы это была плохая комната. В «Маклине» есть номера куда темнее и хуже, многие даже с видом на глухую кирпичную стену. Конечно, Клоунетта выходит на задворки, но она расположена на верхнем этаже, в ней достаточно неба и света. Днем. А ночью — что ж, ночью все меняется.

И вот теперь, в восемнадцатый или девятнадцатый раз за шесть лет, отель оказался полон. Мне оставалась Клоунетта — или ничего.

Ну и что, и ничего особенного. Но секунд десять-двадцать мне всегда кажется, что это что-то да значит. Я могу переселиться в «Райт» или в «Вальден»; у них тоже есть бюджетные планы, и мой чек не будет для них лишним. Но, положа руку на сердце, Клоунетта — это нечто особенное. Едва первые секунды проходят, ты видишь это яснее ясного. Ты получаешь небо и солнце — по крайней мере до сумерек. Тебе предстоит открыть последние обновления в обстановке. Предстоит увидеть лицо, Паяца, личную туринскую плащаницу отеля «Маклин» — прямо там, на стене.

Пятновая графика, настоящее искусство. Местечко на стене размером с тарелку; кому-то кажется, что оно портит комнату, для другого — самое важное в ней. Похожее на небрежный набросок лица клоуна, вроде лунного человечка, с кляксами черт. Закрашивай его сколько угодно, Паяц возвращается, мало-помалу проступает сквозь штукатурку, сперва смутной тенью, потом цепочкой размытых фрагментов. А как только они соединяются: алле-гоп! Ку-ку! Бозо[66] на стене!

Известие о том, что гостиница переполнена, я воспринял с умеренным пылом, ожидая одну из обычных острот Гордона: «Боюсь, вам снова придется повидаться с Кудесником, мистер Джи» — или: «А расскажите-ка мне еще разок, мистер Джи, как вам в детстве всегда хотелось сбежать вместе с цирком!» Или, с самодовольной рожей, словно играя главную роль в нашей заезженной пьесе на двоих: «Он так скучал по вам, мистер Джи. Увидишь парнишку, говорит, шли его прямо ко мне».

Шесть лет я останавливаюсь в «Маклине», а для Гордона — и, судя по его словам, для Паяца тоже — я все еще «парнишка»!

Только сегодня не было ничего подобного. Может, портье думал о другом. Или у него случилось что-то плохое. Он просто одарил меня чуть теплой улыбкой номер 101 из Списка Гостеприимства и протянул магнитный ключ нового образца.

— С вашего последнего визита кое-что изменилось, мистер Джексон, — сказал он.

Ну надо же, опять мистер Джексон! А я-то подумал, что у Гордона это выскользнуло случайно, когда он так обратился ко мне в первый раз. Просто задумался, разбираясь с кучей новых гостей.

Сбитый с толку его церемонностью, я замешкался с ответом на пару секунд.

— Только не говори, что он исчез!

— Нет, сэр. Я имел в виду ключ. Стену еще раз покрасили, но вы же знаете, как оно бывает.

Сэр? Мистер Джексон — а теперь еще и сэр!

— Без него все было бы не так, Гордон.

Я сказал это просто так, для поддержания беседы, пытаясь разобраться, что же тут творится. Оговорки Гордона омрачили тот факт, что мне досталась Клоунетта и что я наконец-то осуществлю свой план на этот визит под кодовым названием «Встреча с Паяцем». Возможно, за здешним персоналом стали следить. Например, появились новые владельцы, суровые педанты, грозит сокращение штата, установлено видеонаблюдение. Я такого вдоволь насмотрелся в других местах: мало ли трехзвездочных заведений пытаются заполучить четвертую звезду? Силой воли я заставил себя не искать глазами скрытые камеры.

— Ну, полагаю, придется мне повидаться с Кудесником! — Я сделал последнюю попытку восстановить старые мосты между Гордоном Маером и Бобом Джексоном, и улыбка портье чуток оживилась. Хотя, конечно, лучше бы он подмигнул.

Ладно, спросим об этом попозже. А пока я потянулся к сумке.

— Позвольте, я позову кого-нибудь помочь вам с…

— Гордон, сколько лет я приезжаю сюда?

— Много, мистер Джексон.

— Тогда тебе известен расклад. Эта конторка твоя. Эта сумка моя. Махнемся?

Лицо Гордона дрогнуло, взгляд стал почти осмысленным. Ну вот, так гораздо лучше. Назови меня мистер Джи! Всего разок! Назови меня парнишкой!

— Нет, мистер Джексон.

Проклятье! Еще попытка.

— Все еще дрыхнешь на посту?

— Иногда.

— Так как тогда насчет того, чтобы все-таки поменяться берлогами? Не желаешь занять Клоунетту?

— Больше никогда, мистер Джексон! — Теперь Гордон действительно ухмылялся, словно вопреки самому себе портье наконец-то осмелился вернуть старый заведенный порядок общения Джексон — Маер.

— Тогда я пошел.

Пусть невидимые гремлины, для которых время только деньги, добавят в свои реестры сострадание и чувство юмора, и тогда мы еще сможем спасти «Маклин», мирную трехзвездную гавань в холодном и суетном мире.

Прихватив сумку, я направился к лифтам, поднялся на пятый этаж и прошел по длинному, тускло освещенному коридору в заднюю часть гостиницы, к номеру 516.

Обращаться с новомодным магнитным замком я научился в других отелях. Я сунул внутрь карточку и толкнул знакомую старую дверь.

Вот оно.

Впечатление от 516-го накатывало на меня двумя волнами. Первая волна — «порыв потустороннего», как это я называю, — глубокая неосознанная тревога, укол смутного страха, который я неизменно ощущаю, когда в первый раз открываю дверь в Клоунетту. Даже не сам Паяц, а это чувство, пронзающее мозг, рассекающее душу, рождает во мне желание повернуться и убежать. Во время каждого визита я испытываю его, только когда впервые распахиваю створки.

А вторая — лицо.

За древней двуспальной кроватью, слева от вечно зашторенного тройного окна, оно цветет на несущей стене, отчего-то все время сочащейся влагой, выбивающейся из сердцевины старого здания, в полутора метрах над полом — на единственной стене, не заклеенной обоями. Никогда не заклеивавшейся.

Паяц. Семь пятен; в них можно вообразить размытый образ лунного человечка, но так же легко принять их за сероватые кляксы на фоне последнего слоя краски.

Лицо пытались прикрывать картинами, зеркалами, прочими декоративными финтифлюшками, но на свете есть поистине странные штуки. Сырость, пестующая пенициллиновые поля, здесь ни при чем. Дело не в том, что придвинутая к стене мебель покрывалась плесенью изнутри и снаружи и ее приходилось убирать. Пятно сухое сухое на ощупь, без всякого гнилостного запаха.

Паяц двигался.

Поместите что-нибудь перед ним: картину или буфет, — и в течение недели, чаще всего ночью, наш субчик выглянет сверху или сбоку. Еще пара дней — и он совсем выползет из укрытия. Уберите заграждение, и постепенно, днями ли, ночами, лицо вернется на прежнее место — как будто всегда было там. Вот что меня удивляло больше всего.

Специалисты говорили о микроклимате, о воздушной конвекции в пространстве между пятном и тем, что его заслоняет, о перераспределении влаги, о проблемах в ядре дома и тому подобном. Больше нигде в здании сырость не выступала. Никаких объяснений тому, что лицо двигалось.

Пусть этот номер сдается со скидкой, предложили спецы, а то и бесплатно. Только не превращайте его в кладовку. Пусть будет открыт, пусть проветривается. Посчитаем потери: минус одна комната из почти шестидесяти — это не так уж плохо.

Вот почему «Маклин» отказался от поисков каких-либо разумных научных объяснений.

Стояло быстротечное бабье лето дурной славы: месяц или два сенсационных статеек в бульварной прессе, даже гостевая колон ка в «Таинственных домах» Росса Хаслана. Но диковинки привлекают любопытных, и дирекция это быстро сообразила. Владельцы гостиницы сделали заявление для печати, сообщив, что новейшая влагоизоляционная технология устранила проблему. Когда же звонили журналисты или осведомлялись прибывшие лично охотники за сенсациями, им говорили, что лицо исчезло.

Но оно осталось тут во всей своей сумрачной, туманной, блеклой красе. И вот что странно — управляющие сочли цветовую гамму пятна выигрышной. Стену выкрасили желтовато-коричневым, что отлично контрастировало с тремя стенами, оклеенными банальными обоями с тусклым бело-желтым узором. Кляксы на таком фоне казались менее насыщенными, менее зловещими. Я сам был свидетелем оливкового, красноватого и даже убийственного шоколадного оттенков. Но темные цвета лишь подчеркивали дефект — очередная шуточка окраски, освещения, туринского эффекта номера 516, словно Паяц твердо намеревался обезопасить свое место в этом мире.

Мои мысли явно где-то витали, поскольку стук в дверь испугал меня до судорог.

Я поспешил открыть, но сперва глянул в глазок, узнать, кто там. Никого не обнаружив, я предположил, что это горничная оставила на пороге свежие полотенца или вазу с фруктами — что-то, не требующее передачи из рук в руки.

Но, когда я распахнул дверь, на полу ничего не лежало. И никого не было. На первый взгляд никого, поскольку, когда я повернул голову в сторону лифтов, в коридоре, в нескольких шагах от двери, увидел Гордона.

— Черт! — воскликнул я. Потом увидел, что он протягивает мне бутылку вина, и тут же выпустил на лицо свою самую ослепительную улыбку.

— Видите ли… э… мистер Джи, — пробубнил Гордон. — Насчет давешнего. Простите… Я просто хотел передать вам это. И приветствовать вас.

— Гордон, что происходит? Проверка персонала? Ты был так официален.

— Точно. — Он украдкой окинул взглядом коридор. Портье все еще нервничал.

— Ты рискуешь работой?

— Может быть. Не знаю. Что-то тут творится, мистер Джи. Нам не говорят. Просто нужно быть осторожными. Я… я хотел, чтобы вы знали.

— Ну что ж, спасибо, Гордон. А то я встревожился. Надеюсь, у тебя все будет в порядке.

Спасибо. Спасибо, мистер Джи. Если что-нибудь понадобится, просто позвоните.

— Так я и сделаю. Спасибо тебе.

Он улыбнулся, кивнул, затем развернулся и зашагал к лифтам.

Я запер дверь и продолжил распаковывать свои шмотки. Теперь происшествие у стойки беспокоило меня меньше, хотя что-то все равно было не так. Но что? Что?

И тут я понял.

Гордон не хотел оказаться на одной линии с открытой дверью. Он боялся Паяца!

Едва ли я мог его за это винить. Некоторые люди тупо отказываются вселяться в 516-й. С таинственным «порывом потустороннего», с захватывающим внимание немым вопросом «Что ты видишь на этой картинке?» — словно проходишь тест Роршаха, номер буквально выгоняет пятерых гостей из десяти. Гордон сам привел мне эту статистику в мой третий приезд. Когда пятна складываются в лицо, сказал он, половина из впервые прибывших постояльцев не желают въезжать в эту комнату. Я просто не думал, что и Гордон может быть одним из тех, кто находит, что загадочное пятно на стене — это чересчур.

Так кто упрекнет его, да и всех остальных, если уж на то пошло? Днем Паяц забавен. Как только твои глаза различают в кляксах лицо, оно становится похожим на те вырезанные из картона силуэты полицейских в полный рост, которые, в устрашение ворам, постоянно пялятся на тебя в магазинах. Но ночью — что с готовностью признали бы беженцы из 516-го, — особенно когда выключен свет, становится жутковато. Ты знаешь, что лицо там, косится на тебя из мрака, выпучив кляксы глаз, ухмыляясь потеками губ.

Оставшиеся пятеро из десятка, очевидно, справлялись с ужасом, и я был из их числа — или, по крайней мере, находился на границе. Мы выдерживали гнет Паяца, будучи либо слишком пьяными, либо слишком флегматичными, либо слишком довольными низкой ценой номера. Я, наверное, отвечал двум последним пунктам, если прибавить к ним еще и любопытство. А с учетом моих планов на этот визит, я явно находился ближе к журналистам, чем согласился бы признать.

Паяц меня завораживал. Да, внизу, у стойки, я колебался секунд десять-двадцать, но это из-за предвкушения того непонятного, жуткого чувства, которое ждет меня, когда я впервые распахну дверь. Из-за… из-за чего-то. Чего-то, что длится считаные мгновения, иначе никакие скидки не заставили бы меня раз за разом вселяться в Клоунетту. Воистину, это любовь-ненависть, да или нет, смесь «Что тут происходит?» и «И теперь ты меня не получишь!», коктейль из бравады и решимости.

Я улыбнулся собственному пылу и напряжению. Этот день, кажется, был таким же, как и все другие дни, когда я вселялся в 516-й и ощущал «порыв потустороннего», но разговор с Гордоном — части первая и вторая! — выбил меня из колеи.

Я сверил часы с электронным будильником, стоящим на тумбочке у кровати. Три сорок пять, ясно и солнечно. Паяц в своей дневной фазе, его пятна так же заурядны и бесформенны, как любые из бесчисленных пятен на бесчисленных стенах в номерах второсортных отелей по всей стране, по всему миру.

Я улыбнулся невольной игре слов, перефразировке строки из знаменитого кинофильма:[67]

Из всех захудалых кабаков во всем мире почему ты забрел именно в этот?

Сейчас пятно ничем не напоминало лицо, не больше чем любое другое скопление клякс в любом другом месте. День слишком безоблачен, слишком ярок.

И, если быть честным, черты Паяца после заката определенно не становятся более отчетливыми. Не на самом деле. Это скорее связано с рассеянным светом, с тем, как сумерки меняют взгляд наблюдателя.

Оставив позади порыв потустороннего, я готов был разобраться со всем. Бросив сумку на тумбочку, я решил, что пора и поздороваться.

— Вечерком, мистер Паяц, — сказал я, проводя рукой по серым пятнам, как делал всегда, — мы попробуем отправиться в веселый поход вместе. Посмотрим, удастся ли нам немного сдвинуть тебя!

Вот. Намерения обнародованы. Цель предстоящей встречи определена, все впереди. Я присел на край постели, изучая темнеющие на желтоватом фоне пятна. Я остановился тут всего на одну ночь, но, кажется, этот визит станет тем самым!

Я хотел, чтобы Паяц пошевелился, хотел быть человеком, который заставит его двигаться, — и увидеть то, о чем говорили Гордон и прочие служащие отеля.

— Мы еще в самом начале наших отношений, мистер Эм, — сказал я и отправился в бар — выпить.

Снимаю с себя грязное. Снимая, сдирая, срывая. Грязное, запятнанное, оскверненное. Запахи. Их тоже — на пол, в кучу грязного, содрать с себя. Все в кучу, все с себя, а сам — под душ, под горячий настойчивый дождь, колючий горячий дождь. Горячо. Горячо. Невыносимо горячие струи. Почти кипяток. Горячая вода стекает по лицу, по закрытым глазам, горячий дождь бежит по зажмуренным векам. «Эй, кто тут? Мужчина, вы кто? Я вас не знаю. Отвали. Чо надо-то? Не, ты скажи, чо те надо?» Дразнящая улыбочка. Манящая улыбочка. Наглая. Нахальная. В ней вызов. Содрать с себя запах, сорвать с себя запах, смыть, смыть с себя ее запах. Всю ее грязь содрать и смыть. На пол, в кучу, в грязное. Под горячим потоком душа стою, и клубится пар, поднимается все выше, намыливаю волосы, странно, какие грязные, сальные, намылить, смыть, вода утекает в сливное отверстие, уносит грязь. Сальные волосы слиплись сосульками, торчат, как грязная шерсть зверя. Намылить торс, подмышки. Туловище как доспехи, оплетенные колючей проволокой жестких черных волос. Черная колючка щетинится под мышками и в паху, на груди, на животе. Смывая плотские запахи, душные запахи, липкие запахи. Отмывая, отмывая, отмывая грязные руки, исцарапанные костяшки, ссадины на кисти.

Сломанные ногти, под ними кровь засохла. Поскрести кусок мыла, чтоб набилось под ногти, на мыле длинные ссадины. Вычистить кровь из-под ногтей. Верткое, проворное мыло так и норовит выскользнуть из руки; куда?! Упало, наклоняюсь в горячий туман, поднять на ощупь, приглушенно ворча, голова вдруг кажется такой тяжелой, чугунной, тянет вниз, в висках пульсирует и где-то за глазными яблоками бьется, бьется горячий пульс, в ушах бьется крик, в нем — понимание, в нем — ужас. «Нет, нет, пусти, почему, пусти, почему я, почему меня, чего лезешь, больно, не понимаешь, что ли? Зачем?» Больно не мне. Ей. Другому. Загадка бьется, отскакивает эхом от кафельных стен, тает в облаке горячего пара, я подставляю лицо обжигающим длинным иглам воды. Светящийся овал мыла, лунное мерцание, как во сне, но нет, не спать, нельзя спать, отмыться, отскрести всю грязь и все запахи и всю кровь, особенно из-под ногтей, и частички чужой кожи из-под ногтей. Выскоблить дочиста.

Ногти обломаны. Обломал об ее кожу, не давалась в руки, отталкивала, отбивалась, царапалась и визжала, зажимал рот. Дрожащие веки, разбитые окровавленные губы, глаза мечутся, мечутся, рот хватает воздух, как у рыбы на суше, и губы кровят, как крючком порванные. Нет, пусти, не трогай, помогите, за что, за что? Частички мертвой кожи уносит в сливное отверстие с потоком грязной воды, в мыльной пене не видать. Отмыть мыло. Мыльная пена и грязная вода с красноватым оттенком, красновато-ржавым, красновато-бурым. Уносит, исчезает в темноте сливного отверстия. Остаюсь чист и омыт. Окутан облаком чистой белой пены, мыльной пены, мягкий запах, ничем другим не пахнет. Мыльное облако поверх доспехов в черной колючей проволоке волос. Торчат сквозь пену. Сильное тело, сильный торс, лось, тоскливый голос оленя. Если бы тело могло говорить. «Да, мне одиноко, и я отомщу за свое одиночество». Все просто, вот почему ты родился.

Инстинкт хищника вырывается на свободу, как черные грубые волоски сквозь мыльную пену, хищником рысишь по пустынным, дождем омытым улицам, один, жмешься у стен, чуешь, чуешь добычу. Так, наверно, акула, ощерив пасть, прошивает водную толщу океана, так ты прошиваешь город, его пустынные улицы, а в отдалении протяжно свистит поезд, будто ночная птица, свистит и затихает во тьме, голос одиночества. Умоляла о пощаде, сохранить ей жизнь, хоть такую, жалкое подобие жизни. Силу не применял, сама на колени встала. «Мужчина, я вас знаю? Вроде ваше лицо мне знакомо». Ее душа — белый мотылек, сожми в кулаке и нет, бьется, бьется, осыпает свою пудру с хрупких крылышек. Замаранные крылышки, побитые крылышки. Острый звериный запах страха шел от ее души. Храбрые крылышки отчаянно бились. Порванные, поломанные, бились из последних сил, щекотали ладонь. Слюна скопилась в уголках искривленного рта.

Развалины заброшенного дома. Чего шлялась? Зачем полезла? Крошево кирпичей, трухлявое дерево, запах гнили и запустения. Под ногами валяется детский носочек, черствый от грязи. Порванный календарь, скомканные газеты в пятнах. Спотыкалась в темноте, еще и смеялась, осмелилась взять за руку, за поросшую черной проволокой руку. «Пошли сюда. Идите за мной. Знаю, куда идти». Глаза поблескивают в темноте, скалит зубки, глаза только что не светятся, дурная от амфетамина, нажралась «колес», кривая наглая сучья улыбочка играет на губах. Стеклянные глаза. Тонкая шея. Пробирается по осыпям мусора, знаю, куда идти, к плесени и гнили почернелого матраса на полу. Уже и без того в пятнах грязи, не вижу, может, крови, ее или какой-нибудь штучки вроде нее, не первый раз, такое место. «Мужчина, мы с вами где-то уже встречались». Кривая улыбочка, смеется, ее душа — это непролазная грязь. Нахлынуло отвращение, как если глотнул грязной воды. Может, она меня знает или думает, что знает, из другой, из прежней жизни, может, с тех еще пор, когда работал в школе, потом выгнали, любопытные, безжалостные взгляды детей, ощущение, как стая клюет острыми клювами. Вперились, уставились. Может, она у меня и училась, лица-то меняются. Средняя школа Св. Игнасия. Выгнали. Уволили. Внезапно. Назад пути нет. Преподавание запретить. Волчий билет. Отобрали прежнюю жизнь. Все стало ясно. Внезапно понял — да, я одинок, одиночество гонит меня по пустынным улицам, одиночество гонит вперед, им дышу, им питаюсь, им пока еще жив.

Жалят горячие струи воды. Стою под душем, запрокинув голову, подставив струям лицо. Блаженство, блаженство и счастье, вся грязь смыта, содрал, отскреб, отскоблил, все запахи, вся вонь, кровь, крики, содрогания, все бурлящим мыльным водоворотом ввинтилось в сливное отверстие и уплыло по невидимым темным трубам. Чистый запах мыла, праздник отмытой кожи. Щекочет ноздри белый запах мыла. Доспехи плоти, поверх них колючая проволока черных волосков. Чист, полон жизни, полон жара, мое одиночество привело к любви, вот для чего я родился. Содрать, снять, смыть все лишнее. Обнажаешься — и понимаешь это.

Клиторпес была никудышной охотницей. Она пряталась под раковину всякий раз, когда к открытой задней двери подходил какой-нибудь зверь — пускай даже не крыса, а белка или соседский кот. Понятное дело, шестнадцать часов ежедневного сна высасывали из нее всю нервную энергию, и она просто вынуждена была прикидываться мертвой, когда ее территории грозила опасность. Она отлично умела делать только две вещи: лупить мотыльков, превращая их крылышки в пыльные лохмотья, до тех пор, пока они не испускали дух, и пристально смотреть в одну точку на стене, фута на три выше головы Эдварда. Что такого видят коты, гадал он, чего не видят люди?

Теперь, когда Сэм умер, а Джилл ушла, Клиторпес осталась единственным его собеседником. Эдвард купил ее, потому что и все остальные купили себе по коту. В тот месяц цены на котов подскочили до небес. Черт возьми, кошачьи приюты по всей стране в считаные дни распродали все, что у них было, и очень скоро самые шелудивые бродячие кошки переходили из рук в руки по немыслимым ценам. Это был самый странный покупательский ажиотаж из всех, что Эдвард когда-либо видел.

Он жил в Кэмдене долгие годы и подумывал о том, чтобы выбраться оттуда, еще до встречи с Джилл. Этот город из-за большого количества грабежей сравнивали с Москвой и Йоханнесбургом, а после восьми убийств на улицах он заработал новое прозвище — Убийственная Миля. В городе работало семьсот полицейских, а ведь он отчаянно нуждался в тысяче или даже больше. И странно было думать, что главная угроза жизни исходит не от грабителей, а от заведений быстрого питания.

Эдвард жил в квартире на Эверсхольт-стрит — одной из самых оригинальных улиц в округе. На отрезке протяженностью в несколько сотен ярдов располагались католическая церковь, спортивный центр, знаменитый рок-паб, муниципальные квартиры, зал для игры в бинго, исправительный центр для несовершеннолетних преступников, итальянское кафе, здание в викторианском стиле — мужское общежитие для мигрантов, ищущих работу, и новостройка с необычными, из зеленого стекла, квартирами-лофтами стоимостью в миллион фунтов. Эдвард жил на первом этаже муниципального дома. Как оказалось, это было неудачное место. Рядом протекал Регент-канал, и в него извергались почти все уличные водостоки. В конце концов городской совет поставил стальные решетки над люками, но было уже поздно.

Эдвард взглянул на фотографию Джилл, приклеенную к пробковой доске рядом с плитой. Когда-то глаза Джилл были цвета дикой сирени, волосы полны солнечного света, но сейчас фотография словно выцветала. Точно кто-то вознамерился убрать Джилл из этого мира. Эдвард тосковал по ней сильнее, чем по Сэму, — ведь сына не вернешь, а Джилл была здесь, жила с двумя братьями в Хэкни. Эдвард знал, что вряд ли когда-нибудь увидит ее снова. Время от времени, ни с того ни с сего, он вслух звал ее по имени и вспоминал, что в дни после смерти Сэма Джилл так похудела и побледнела, что казалось, будто жизнь вытекает из нее. Эдвард беспомощно смотрел, как у нее начинают выпирать ключицы и ребра, как одежда болтается на исхудавших руках. Светлые волосы Джилл, подстриженные чуть ниже ушей, падали ей на лицо, когда она бесконечно отдраивала и отчищала кухонные столы и шкафы. Она перестала говорить Эдварду, о чем думает, и сделалась почти такой же незаметной, как потеки воды на стенках у нее за спиной. Подняв палец, она призывала мужа к молчанию, когда в стенах, под шкафами или на стропилах раздавалось торопливое царапанье когтей.

Крысы. Самые страшные кошмары многих людей, но Эдварда больше не тревожили мысли о мерзких тварях. То, что случилось с его семьей, происходило с людьми по всему городу.

«Крысы, — думал Эдвард, наглухо заваривая заднюю дверь, — в живых ни одной не оставили кошки, у повара соус лакали из ложки, кусали младенцев за ручки и ножки…»

Он не мог вспомнить поэму Роберта Браунинга дальше. Все происходило не совсем так, ибо город Эдварда вряд ли был Гаммельном, но и Кэмдену Крысолов не помешал бы. Однако все, что у них было, — это растерявшийся мэр и дрожащие чиновники с их безнадежными попытками одолеть кризис.

Эдвард сдвинул защитные очки на макушку и осмотрел свою работу. Стальные пластины доходили только до середины двери, но это лучше, чем ничего. Теперь можно разобраться с прогрызенной внизу дырой. Не больше двух дюймов, но крыса размером с кошку умеет так распластаться, что с легкостью проскользнет внутрь. Эдвард вспомнил, как однажды вечером видел тысячи крыс, текущих по задним садам. Крысиная туча колыхалась, словно коричневый гобелен. Бывали вечера, когда Эдвард сидел в полутемной гостиной, поджав ноги и положив на колени крокетный молоток. Он прислушивался к тяжелым шагам крысиных стай по крыше, к топоту уродливых лап в кухне, под кроватями, под его стулом. Он видел, как жирная коричневая крыса с глазами, будто капли черной смолы, прошмыгнула между книгами на полке, заставив его жалко и запоздало дернуться.

Лучше всего было бы закрепить стальной брус поперек отверстия под дверью, но тот единственный, что у него остался, оказался слишком коротким. Эдвард подумал, не рискнуть ли сходить в магазин, хотя большая их часть на главной улице закрылась навсегда, а все скобяные лавки распродали свои запасы много недель назад. Трудно представить, как сильно может измениться миллионный город за каких-то четыре месяца. Очень многие уехали. Разумеется, подземка стала запретной зоной, и было опасно выходить на улицу по ночам. Крысы больше не боялись людей.

Он все еще думал, что же делать, когда зажжужал мобильник на верстаке.

— Это Эдвард? — спросил вежливый мужской голос.

— Да, кто это?

— Не думаю, что вы меня помните. Мы встречались один раз, на вечеринке. Я Дэймон, брат Джиллиан.

В трубке настороженно замолчали. Дэймон, ханжа, религиозный придурок, старший брат Джилл. А как зовут второго? Вроде Мэттью. Черт! Черт…

— Вы меня слушаете? — продолжал голос.

— Да, извините, просто вы меня немного удивили.

— Думаю, это вроде грома с ясного неба. Вы все еще живете в Кэмдене?

— Один из последних, кто покинет эпицентр. Здесь на улицах довольно тихо.

— Я видел в новостях, даже не узнал это место. Собственно, я никогда его толком и не знал. Наша семья родом из Гемпшира, но я думаю, что вы это помните.

«Да хватит трепаться, черт возьми, и скажи, какого дьявола тебе нужно!» — подумал Эдвард. Следующая мысль больно ударила: «Джилл стало хуже, и она заставила его позвонить мне».

— Речь пойдет о Джиллиан, верно?

— Боюсь… ей в последнее время намного хуже. Стало очень трудно за ней присматривать. У нее проблемы, знаете, с грязью и микробами…

«Спермофобия, — отметил Эдвард, — и мизофобия». С нашествием крыс у многих людей появились такие беды.

— А теперь возникло и другое, — продолжал Дэймон. — Она стала ужасно бояться заболеваний.

«Нефофобия, патофобия». Когда-то загадочные медицинские термины, а сейчас — практически повседневные слова. Ничего удивительного, если вспомнить, через что Джилл пришлось пройти.

— Это очень усложняет нам жизнь! — звучал в трубке тот же приторно-вежливый голос.

— Могу себе представить.

— Необходимо снова и снова мыть все вокруг. Скоблить полы, обрызгивать дезинфицирующими средствами ручки и столы, бесконечно охлаждать воздух. Все продукты должны быть вымыты и запечатаны в вакуумную пластиковую упаковку, чтобы Джилл решилась их есть.

Эдвард видел, как страх с каждым днем все крепче охватывал Джилл, убивал ее разум, делал ее беспомощной.

— Джиллиан так сильно похудела. Она стала бояться бактерий в собственном теле. Она жила на верхнем этаже дома, отказывалась принимать каких-либо посетителей, кроме нас, а теперь она исчезла.

— Что вы имеете в виду? — Эдвард вздрогнул.

— Кажется невозможным, но это правда. Мы решили, что вы должны об этом знать.

— Вы имеете хоть какое-то представление о том, куда она могла пойти?

— Она никуда не могла уйти, это и есть самое невероятное. Нам очень нужна ваша помощь. Вы не могли бы приехать сегодня вечером?

«Поворот на сто восемьдесят градусов, — подумал Эдвард. — Ее семья потратила целый год, чтобы избавиться от меня, а теперь я им нужен».

— Думаю, я могу приехать, — сказал он. — С вами обоими все в порядке?

— Все нормально. Мы приняли меры предосторожности.

— Ваша семья привита?

— Нет, Мэттью и отец чувствуют, что Господь оберегает нас. Вы помните адрес?

— Конечно. Ждите, я доберусь через час.

Эдвард удивился, что они решились позвонить. Братья Джилл поставили на нем клеймо человека науки, члена того племени, которое и устроило нынешнее бедствие. Люди, подобные Эдварду, только и делали, что генетически изменяли урожай, подогревали планету, заваливали ее продуктами и вызывали эпидемии.

Религия братьев была мстительной. От людей, которые обвиняют, надо держаться подальше. Но он должен поехать к ним ради Джилл.

Эдвард закрыл дыру в двери коротким брусом и прибил к нему жестяную крышку от коробки с печеньем. Не лучший выход, но пока сойдет. Скоро закатится солнце. Зажглась красная неоновая вывеска над ресторанчиком — «Кентуккийскии жареный цыпленок» напротив. Эта часть магазина единственная осталась неповрежденной. Бунтовщики разгромили почти все заведения быстрого питания в округе, взвалив на них вину за небывалое бедствие.

Эпидемиологи объясняли резкий рост поголовья крыс тремя причинами: влажные теплые зимы вызвали наводнение, выгнавшее зверей на поверхность. Городские советы сократили денежные отчисления на уборку улиц. Но самое пагубное — то, что мусорные баки ресторанов, торгующих навынос, были переполнены куриными костями и булочками от гамбургеров. За какой-то год популяция крыс выросла на треть. Они благоденствовали в древней городской дренажной системе, в канализации и водосбросах каналов, в подземке с ее многочисленными ответвлениями. Под городом существовал лабиринт взаимосвязанных труб с выходами практически на каждую улицу. Крысы вылезли оттуда, двинулись в сады, затем в дома, расселяясь и разбредаясь все дальше по мере того, как здания пустели.

В одной часто цитируемой газетной статье утверждалось, что единственная пара крыс может в течение всего лишь пяти лет способствовать появлению на свет около сотни биллионов крыс. Знаком расцвета популяции грызунов было то, что их стали замечать среди бела дня. Голод выгонял их на свет, в густонаселенные районы. Крысы больше не знали страха. Хуже того, они почувствовали, что бояться стали их.

Эдвард всегда знал об опасности заболевания. Юным студентом-биологом он изучал патогенные микробы. В Лондоне почти столетие не было случаев чумы. Черная Смерть Средневековья уничтожила треть населения Европы, но бактерия Yersinia pestis в конце концов погибла в лондонском пожаре 1666 года. В начале двадцатого века чума вернулась, чтобы поглотить десять миллионов индийцев, и убила еще двести не далее чем в 1994 году. А теперь она возникла опять — новым, совершенно неистовым смертельным штаммом. Никто точно не знал, откуда она прибыла: на крысиных блохах в контейнере корабля с Востока или на плохо продезинфицированном грузовом самолете. Никто не знал, но все хотели найти крайнего. Крысы принесли с собой лептоспироз, хантавирус, хейверхиллскую лихорадку — и это если говорить только о смертельных болезнях.

Эдвард ехал по пустым улицам Кингскросса. Окна «пежо» были закрыты, кондиционер настроен на ледяной холод. На дороге возле «Макдоналдса» лежал раздувшийся, почерневший труп, наполовину прикрытый цветной картонной фигурой — рекламой «Карамель Мак-Клири». Человек, накрывший покойника, вероятно, хотел придать смерти некий глянец, но только добавил ей унизительности. Эдвард впервые видел труп на улице и был потрясен. Это значило, что городские службы больше не справляются с работой или что людям становится все равно. Большинство людей забивалось в свои личные уголки; жители покорно ждали смерти и не выходили на улицу, хотя на домах и не было запрещающих красных крестов.

Бацилла чумы приспособилась к новым условиям и стала опасней. Она не вызывала, как прежде, распухания лимфоузлов на шее, в подмышках или в паху. Она проникала прямо в легкие, и они очень скоро наполнялись гноем и жидкостью. Смерть наступала от удушья и разрушительного внутреннего кровоизлияния. Вакцина оказалась почти бесполезной. Тетрациклин и стрептомицин — некогда сильные антибиотики для борьбы с чумой — тоже не справлялись с новым, устойчивым штаммом. Все, что мог человек, — это сжигать и дезинфицировать. В городе воняло дымом и карболкой, но это было лучше, чем запах смерти. Лето стояло жаркое, и из каждого дома сочилось зловоние разлагающейся плоти.

Эдварду сделали прививку в колледже. Джилл обвиняла его в том, что он вовремя не привил сына. Сэм умер, когда ему было четыре месяца. Его колыбелька стояла у открытого окна. Родители могли только предполагать, что крысы вошли в комнату в поисках еды и зараженные блохи перепрыгнули с животных в пакет с детским питанием. Бледная кожа ребенка почернела от некроза, прежде чем загруженные работой врачи из университетской больницы могли приехать и взглянуть на него. У Джилл быстро развилась фобия на микробы, и через несколько недель братья забрали ее к себе.

Эдвард ушел из колледжа. Он понимал, что сейчас стоило остаться, потому что студентов-биологов привлекли к спешному поиску более мощного оружия для борьбы с чумой. Но Эдвард не мог увлечь себя работой: он недавно видел, как его дитя умирало в этом самом здании.

Он запоздало удивлялся, почему не убежал из города, как многие другие. В деревнях было безопаснее, но оказалось очень трудно решиться и покинуть город, в котором родился. Эдвард был словно загипнотизирован медленным вымиранием жителей. Жуткое спокойствие окутало даже самые многолюдные районы. Не было туристов: никто не хотел лететь в Британию. Люди стали бояться общения и тем более — связей с заграницей. «Коровье бешенство по сравнению с этим было пикником», — с угрюмым смешком подумал Эдвард.

Его небольшая машина миновала Аппер-стрит и направилась в сторону Шордитча. На отливающую золотом поверхность дороги ложились длинные тени. По Сити-роуд, как снежная пурга, катились газеты, усиливая чувство опустошенности. Эдвард крутил руль, глядя, нет ли вокруг пешеходов. Теперь он думал о них как о выживших братьях по несчастью. Машин на дороге почти не было, и он очень удивился, когда увидел идущий по маршруту автобус. На Олд-стрит и Питфилд-стрит у двери закрытого супермаркета колыхалась то и дело меняющая очертания масса. Лоснящиеся черные крысы разбегались в разные стороны из-под колес машины Эдварда. Невозможно их раздавить, как бы ты быстро ни ехал.

Теперь крыс было больше, чем людей, — примерно три на каждого мужчину, женщину и ребенка, и соотношение росло в их пользу. Звери с каждым днем становились более дерзкими и все наглее захватывали жизненное пространство. Говорили, что в таком многолюдном городе, как Лондон, невозможно оказаться от крысы дальше чем на пятнадцать футов. Ученые предупреждали, что как только расстояние между грызунами и человеком сократится до семи футов, возникнут идеальные условия для заражения чумой. Блохи, Xenopsylla cheopis, сосали зараженную крысиную кровь и вливали ее людям равнодушно, как маленькие насосы.

Огромное черное пятно мерцало на дороге, как пленка вскипающего моторного масла, разделялось и исчезало между зданиями. Не понимая, что делает, Эдвард так вцепился в скользкий от пота руль, что ногти врезались в ладони.

Rattua rattus. Никто не знал, где впервые появились черные крысы, поэтому латинское название ничего не объясняло. Бурые крысы — английские, Rattus norvegicus, — прибыли из Китая и жили в норах. Они вырастали в полтора фута длиной и ели абсолютно все. Они могли пробуравить дорогу сквозь кирпич и бетон; им приходилось все время грызть что-нибудь, иначе резцы врастали в череп. Черные были мельче, с более крупными ушами, и жили над землей, в круглых гнездах. Две недели назад Эдвард проснулся среди ночи и обнаружил дюжину таких в кухне — они жрали из мусорного ведра. Он кинулся на них с метлой, но они вскарабкались вверх по занавескам и сквозь дыру, прогрызенную в потолке, исчезли в водосточных трубах снаружи здания. Черные были акробатками; они обожали высоту. И хотя вели себя менее агрессивно, казалось, что числом они превосходят своих бурых собратьев. Во всяком случае, днем Эдвард видел больше черных.

Он продезинфицировал мебель и ковры, чтобы уничтожить блох, но все-таки на его лодыжках, руках и на спине появилась красная болезненная сыпь. Эдвард радовался, что Джилл больше не здесь, хотя все сильнее тосковал по ней. Она ускользнула, ее сознание растерялось под ударами будущего, которого она не могла ни представить, ни вытерпеть.

Дэймон и Мэттью жили с отцом над конторами в Хокстоне. Они купили это здание на гребне бума торговли недвижимостью. Когда-то там были дома обеспеченных семей торговцев, затем, после полувека с лишним запустения, район открыли для себя внезапно разбогатевшие художники. Этот мыльный пузырь тоже лопнул, и теперь дома быстро разрушались, поскольку тысячи крыс заполонили подвалы.

Когда Эдвард поднимался на крыльцо, зажегся свет. Он слышал непрестанное движение вокруг. Эдвард посмотрел вверх и в ореоле белого света увидел старика. Отец Джилл молча наблюдал за ним из открытого окна наверху.

Звонок не работал. Эдвард постучал по стеклу парадной двери и подождал. Дверь открыл Мэттью. Что же есть такого в чрезмерной религиозности, что заставляет их так аккуратно укладывать волосы? Светлая челка Мэттью лежала идеальной волной над гладким, тщательно отмытым лицом. Он улыбнулся и пожал Эдварду руку.

— Я рад, что вы смогли приехать, — произнес он, словно Эдвард был приглашен на ужин. — У нас не часто бывают гости.

Мэттью повел Эдварда наверх, затем по пустому белому холлу в ничем не украшенные жилые комнаты. Там не было видно никаких личных вещей. В центре ярко освещенной комнаты стояли голый дубовый стол и четыре стула; на одном из них сидел Дэймон. Он поднялся, чтобы пожать Эдварду руку. Эдвард совсем забыл, до чего похожи братья. У обоих были глаза фанатиков — черные, блестящие и мертвые. И говорили братья веско, отмеряя каждое слово и наблюдая за Эдвардом.

— Расскажите, что произошло, — велел Эдвард, усаживаясь.

Он не хотел оставаться здесь дольше, чем требовала необходимость.

— Отец больше не может сам передвигаться, поэтому мы переселили его из квартиры наверху и навели там чистоту для Джиллиан. Мы думали, что раз уж вылечить ее не можем, то, по крайней мере, должны сделать так, чтобы она чувствовала себя в безопасности, поэтому и разместили ее там. Но черные крысы…

— Они отлично лазают.

— Верно. Они выходят из водосточных труб и пробираются внутрь сквозь чердак, поэтому пришлось Джиллиан оттуда перевезти. Нам пришло в голову, что единственное место, где она будет в безопасности, находится в нашей церкви.

«О да, — подумал Эдвард. — Церковь Психов Последнего Дня. Я слишком хорошо помню это». Джилл ссорилась с отцом из-за религии. Он воспитал сыновей в крайне правом христианском учении, где требований больше, чем в правилах дорожного движения.

Каким образом лицемерие проникло в эту тихую библейскую заводь, оставалось для Эдварда тайной. Джилл не имела с родичами ничего общего. Ее братья, когда началась крысиная чума, повели себя до омерзения самодовольно, и поначалу это еще сильнее отдалило их от Джилл. Мэттью был отцом троих идеально причесанных детей, которых Эдвард прозвал «мидвичскими кукушками». Жена Дэймона была наибелейшей женщиной, какую только можно встретить, — из тех, кто почитает вязание как лекарство от стрессов на христианских утренних сборищах за чашкой кофе. Эдвард не любил их самих, их религию и манеру поведения, но не мог не признать, что они, по крайней мере, полезны его жене. И все же — едва ли они заботятся о Джилл. Для них важнее соблюсти приличия. Видимость приличий.

— Мы отвели ее в нашу церковь, — объяснил Мэттью. — Она построена в тысяча восемьсот шестидесятом году. Стены толщиной три фута. Там нет электрических проводов, нет водосточных труб, ничего такого, чтобы даже самая маленькая крыса могла проникнуть внутрь. Двери в ризницу деревянные и некоторые витражные окна уже шатаются, но эта церковь всегда была очень безопасным местом.

Эдвард был вынужден согласиться, что мысль очень толковая. Бороться с состоянием Джилл без психиатров и лекарств невозможно, но сейчас больницы превратились в кошмарные запретные зоны: беспомощные больные стали там лакомством для крыс.

Мэттью сел напротив.

— Джиллиан устроилась в церкви, и мы надеялись, что она найдет немного утешения под защитой Господа. Потом некоторые члены нашей общины стали там ночевать, и она начала тревожиться, что они принесут на себе чумных блох, хотя мы и дезинфицировали людей перед входом. Мы не могли переносить ее страданий и построили для нее особую комнату, прямо в середине апсиды…

— Мы устроили ее как можно удобнее, — перебил Дэймон. — Комната десять футов на двенадцать. Четыре стены, потолок, пол, дверь, которую можно запереть, и вентиляционная решетка, сделанная из очень прочной сетки. — Дэймон выглядел глупо, как школьник, рассказывающий о своем столярном изделии. — Отец руководил работой, потому что у него есть кое-какой плотницкий опыт. Мы перенесли туда постель Джилл и ее книги, и в конце концов она начала понемногу спать. И даже перестала принимать снотворное, которое вы ей давали.

«Таблетки, от которых она начала зависеть, когда мы жили вместе, — с горечью подумал Эдвард. — И обвинили в этой привычке, конечно, меня».

— Я не понимаю, — произнес он вслух. — И что произошло?

— Думаю, нам лучше пойти в церковь, — тихо сказал Мэттью.

Церковь находилась приблизительно в тысяче ярдов от дома. Она оказалась меньше, чем помнил Эдвард, изящная и простая, без контрфорсов и арок и почти без ажурных переплетений. Бывшая валлийская пресвитерия была зажата, как сандвич, между двумя высокими строениями из бетона и стекла. Коммерция наступала на религию, заливая улицы неотвратимо, словно лондонский дождь.

Возле единственной двери на скамейке сидел чернокожий мужчина с бочкообразной грудью. Он мог бы сойти за вышибалу из ночного клуба, если бы не крикетные наколенники, примотанные к его ногам. Он неуклюже отодвинулся в сторону, когда подошли Дэймон и Мэттью. Маленькую церковь освещали сотни разноцветных свечей, украденных из магазинов, торгующих предметами роскоши. Многие были сделаны в виде популярных мультяшных персонажей. Бэтмен, Покемон и Даффи Дак непочтительно горели вдоль алтаря и апсиды. Скамьи убрали и составили штабелями вдоль стен. В середине прохода стоял прямоугольный деревянный ящик, привинченный к камню и укрепленный досками, как задник на съемочной площадке. В стене этого короба была прорезана небольшая дверь, которую охраняла пожилая женщина, читавшая в кресле с высокой спинкой. В нефе тихонько беседовали человек двенадцать, сидя на пластмассовых оранжевых стульях вокруг низкого дубового стола. Они разом замолчали, когда Эдвард проходил мимо. Мэттью вытащил из куртки ключ и отпер дверь короба, толкнул ее и включил свет.

— Мы подсоединили лампочку к автомобильному аккумулятору, потому что Джиллиан не могла спать в темноте, — объяснил Дэймон, обведя наманикюренной рукой комнатку, в которой ничего не было, кроме развернутого белого футона, индийского коврика и стопки зачитанных религиозных книг. В комнатке пахло свежей краской и фимиамом.

— Вы построили ее из дерева, — сказал Эдвард и стукнул кулаком по тонкой стенке. — Это бессмысленно, Дэймон. Крысы прогрызут ее за минуту.

— А что еще мы могли сделать? Она чувствовала себя здесь в большей безопасности, и только это было важным. Мы хотели уменьшить ее боль. Вы можете себе представить, каково это — видеть кого-то из твоей семьи, так сильно страдающего? Наш отец боготворил ее.

В голосе Дэймона открыто звучала неприязнь. Эдвард и Джилл решили не сочетаться браком. С точки зрения ее братьев, это был грех, не позволяющий считать Эдварда членом семьи.

— Не хотите же вы сказать, что она исчезла вот отсюда? — спросил Эдвард. — Как она могла выбраться?

— Мы надеялись, что вы сумеете это объяснить, — огрызнулся Мэттью. — Для чего, по-вашему, мы привели вас сюда?

— Я не понимаю. Вы запирали ее каждую ночь?

— Мы делали это для ее же блага.

— Как может быть благом то, что вы запирали испуганную женщину в комнате?

— У нее бывали приступы паники, замутнялось сознание, она выбегала на улицу. Тетя Элис сидела снаружи каждую ночь с тех пор, как это началось. Джиллиан немедленно получала все, в чем нуждалась.

— Когда она исчезла?

— Позавчера ночью. Мы думали, она вернется.

— Вы не видели, как она уходила? — обратился Эдвард к старой леди.

— Нет, — ответила Элис с вызовом. — Я сидела здесь всю ночь.

— И она не проходила мимо вас? Вы уверены, что ни разу не ушли отсюда?

— Ни разу. И не спала. Я не сплю ночами, когда эти твари скребутся на крыше.

— Вы впускали кого-нибудь в комнату?

— Разумеется, нет! — с негодованием ответила тетя Элис. — Только члены семьи и постоянные прихожане могут входить в церковь. Нам здесь посторонние не нужны.

«Разумеется, нет, — подумал Эдвард. — Какой смысл в организованной религии, если вы не можете изгнать неверующих?»

— И никто, кроме Джиллиан, не заходил в эту комнату, — добавил Дэймон. — Вот в чем дело. Вот почему мы попросили вас приехать.

Эдвард изучающим взглядом смотрел на обоих братьев. Ему казалось, что он лучше понимает Дэймона, такого безупречно чистого, одетого в аккуратный блейзер и выглаженную белую рубашку, — все это создавало вокруг него ауру веры, видимую невооруженным глазом. Но Мэттью, похоже, находился в состоянии непрестанного гнева, эдакий воин Церкви, безжалостный к необращенным. Он оставался загадкой.

— Почему я? — спросил Эдвард. — Что заставило вас позвонить мне?

Братья, словно в замешательстве, неловко переглянулись.

— Ну… вы спали с ней.

Похоже, они считают, что из-за этого он должен понимать Джилл лучше.

— Я знал ее до тех пор, пока не умер наш сын, но потом… когда кто-то так сильно меняется, уже невозможно понять, как человек мыслит. — Эдвард надеялся, что они поймут его точку зрения. Он больше не хотел разговаривать с ними. — Позвольте мне осмотреться и понять, что я могу сделать.

Братья отошли назад. Они не смотрели Эдварду в глаза; их руки неуклюже болтались вдоль тел. Открылась дверь церкви, и внутрь начали медленно заходить прихожане. Мужчины и женщины с посеревшими, измученными лицами рассаживались в дальнем конце церкви. Все, что у них осталось, — это вера.

— Извините, нам пора начинать вечернюю службу, — объяснил Дэймон.

— Делайте, что вам нужно. — Эдвард взял красный пластмассовый фонарик, который протянул ему Мэттью. — Я позову, если что-нибудь найду.

От церкви расходились в разные стороны узкие переулки. Если Джилл умудрилась проскользнуть мимо старой леди, она должна была углубиться в них. Эдвард посмотрел на темнеющую голубую полоску вечернего неба. Вдоль водостока располагались большие гнезда, сделанные из веток и мусорных пакетов. Черный пластик был разодран на узкие удобные полосы. Пока Эдвард смотрел, один пакет вздулся и исторгнул из себя семейство крыс с угольно-черными глазами. Они замерли у водостока, глядя на луч света от фонарика, и вдруг резко бросились вниз, к Эдварду. Он отскочил в сторону, а крысы пробежали по его ботинкам и дальше — по коридору из покрытого грязью кирпича.

Переулок закончился небольшой, усыпанной мусором площадью. Эдвард не очень понимал, откуда начинать поиски. Если семья не сумела отыскать Джилл, как может справиться он? На крыльце заколоченного досками дома сидел старик в грязном зеленом спальном мешке. Он диким взглядом уставился на Эдварда, словно только что пробудился от кошмара.

— Все в порядке? — спросил Эдвард, вежливо кивнув.

Старик поманил его. Эдвард старался не приближаться к облаку резкой вони, но старик настойчиво махал ему рукой.

— Ну, что? — спросил Эдвард, не понимая, как человек решается спать на улице в эти времена.

Старик откинул верх спальника и дал Эдварду взглянуть на сотню или около того лысых крысят, розовых и слепых, копошившихся на его голом животе, как личинки.

Отвращение пронзило Эдварда, словно холод. Возможно, теперь это единственный способ выжить на улицах: принять сторону крыс. Наверное, приютив потомство, старик стал почетным членом их семьи, и его оставили невредимым. Хотя вероятно, что истина куда менее привлекательна: крысы ощущают, насколько безопасен окружающий мир, через движение собственных тел. Их чувство пространства приспособлено к ширине водостоков, трещинам в стенах, полным страха людям, спешно убегающим прочь. Должно быть, Джилл, охваченная паникой, бежала, но потом ослабела и дальше бежать не могла. Она должна была где-то остановиться, чтобы перевести дыхание, но где?

Эдвард осмотрел темную площадь. Поднялся ветер; он ерошил верхушки платанов, заменяя вечный басовый звук движения городского транспорта природным шорохом и шелестом. Над магазином на углу горел свет. Облокотившись о подоконник, на площадь смотрели двое детей-индийцев с глазами, наполовину закрытыми из-за крысиных укусов.

Эдвард вернулся в церковь, проскользнул в нее позади измученных прихожан и стал смотреть на Мэттью, стоявшего за тускло освещенной кафедрой.

— Ибо это не конец, а начало, — произнес Мэттью, явно читая затасканную проповедь об огне и искуплении. — Те, кого господь избрал, чтобы сохранить им доброе здравие, будут свободны и переделают эту землю по Его желанию. — Проповедь напоминала те, что Эдвард выслушивал еще ребенком, — помпезные, расплывчатые в обещаниях и приправленные смутными угрозами. — Люоой и каждый из нас должен принести жертву, без которой не может быть разрешения на вход в Царствие Небесное, и тот, кто не отдал сердца своего Пресвятой Деве, останется снаружи и не получит права на преображение.

Эдвард был уверен, что любое религиозное братство нуждается во множестве правил ради вечного спасения. Безнадежные времена заставляли людей думать, что именно фанатичные братья смогут установить эти правила. Эдвард заметил, что деревянный короб его жены больше никто не охраняет, вошел внутрь и закрыл за собой дверь.

Ощущение клаустрофобии возникло мгновенно. Запертая комната, охраняемая снаружи. Куда, черт возьми, делась Джилл? Эдвард сел на белый футон, лениво пнул коврик и прислушался к приглушенному пению прихожан. В комнате тянуло сквозняком, но не из двери. Эдвард опустил руку в темноту и почувствовал, как прохладный ветерок щекочет пальцы. Сначала он не увидел уголка люка, но, правильно сфокусировав фонарик, понял, на что смотрит: кусок настила размером приблизительно три на два фута, выпиленный в деревянном полу подле постели. Он был из клееной фанеры и легко поднимался. Люк закрывал винтовую лестницу, ведущую в подземелье. У Эдварда под ногами, закругляясь, уходили вниз выкрашенные черной краской викторианские железные перила. Снаружи Мэттью читал строки катехизиса, в его исполнении походившие на призыв к мятежу.

Эдвард опустил фонарик и шагнул на резные клиновидные ступени. Нет сомнения, что Джилл держали в деревянной комнате против ее воли, но как она обнаружила лестницу, ведущую в помещение под своей тюрьмой? Возможно, о ее существовании знали все, но никому не пришло в голову, что Джилл сможет добраться до нее. Воздух становился все холоднее, не это ли привлекло Джилл — мысль, что микробы не смогут выжить при такой температуре?

Он дошел до низа лестницы. Луч фонарика отбрасывал рваный свет; плиты пола были на ладонь покрыты ледяной водой. Сквозь туннель подземелья тянулись низкие каменные арки. Эдвард побрел вперед и оказался под ребристым сводом главного зала. В безмолвном подземелье гулко разносился плеск воды.

Эдвард стоял неподвижно, с замерзшими ногами, и ждал, пока уляжется рябь. Дыхание курилось паром. Что-то было не так… Джиллиан могла утратить здравый смысл, но она ни за что не решилась бы в одиночку отправиться сюда, вниз. Она знала, что крысы отлично плавают. В этом нет никакого смысла. Что-то не так.

И он откусывает руку, которой я нажимаю на курок.

Ну и ну! Да это новое измерение боли.

Вселенная вспыхивает белым. Ураган белых парашютов одуванчика, циклон огня. Это сам Колизей, оркестр Германии в полном составе. Это снаряд разрывается в моем черепе и сносит его верхушку.

Если не отключусь — помру.

Я человек-Пинкертон. Это что-нибудь да значит. У меня есть ружье, холодный синий кольт и визитка: там мое имя оттиснуто под недремлющим оком. Да я просто совершенство! Я — меткии стрелок, Юферс Дик. Тогда в Балтиморе я мог бы пригодиться, когда убийцы охотились за честным Эйбом. Я бы содрал с них шкуру, застрелил бы негодяев. Пригласи меня Эйб в театр, он сейчас был бы жив. Может, остался бы в инвалидной коляске, но был бы жив.

Никак не нажать на курок что смогу ли? Я могу выбить свои инициалы на потолке.

Я Пинкертон я Пинкертон чертов Пинкертон.

Так и есть ты жалкий сукин сын ты пережевываешь то что глотаешь словно питон и я продолжу песнопение пока раскрашиваю эти стены.

Белфегор не мой ОтецМать Отец мои на небе Иисус любит меня.

Иисусе Христе.

Когда я иду мои яйца бряцают.

Иду я к окну.

Эк я ползу.

Если доберусь до окна я разобью стекло и непременно выпаду.

Нужно торопиться тени наползают слева направо.

Земля на своей оси наклоняется к черной черной-черной радуге сворачивающейся в гнездо.

Рад что девушка вскочила в последний поезд. Надеюсь она во Фриско[69] с такой кучей денег сколько в жизни своей не видывала в этой дыре.

Она словно крепкое ирландское виски. Она чертовски умна ее ножки для быстрого бега ее глаза такие же голубые как ствол ружья там на полу под красным соусом просто не верится сколько крови может излиться из обрубка просто не верится что дошло до этого я слышу как под Его тяжелыми шагами прогибаются доски пола Он вкусил укусил Он хочет еще мяса.

Возьми же ружье левша Пинкертон возьми и целься как мужественный человек а не как пьяница у которого двоится в глазах.

Аллилуйя.

Кто это там смеется ты жалкий ублюдок я говорил тебе что я меткий стрелок теперь ты знаешь теперь что уже слишком поздно.

Позволь мне только сказать.

Вот и все, господа присяжные заседатели. Я…

«Человек-Пинкертон. И мое дело — швах». Инженер, грязный скот в полосатом рабочем комбинезоне, бегло взглянул на меня. Затем сплюнул и откинулся на сиденье. Никогда не слышал ни о ком по имени Рубен Хикс, так он сказал. И больше — ни слова, пока не показалась жалкая окраина Пурдона.

Отвратно, словно гниль в коренном зубе. Здесь мы оказались после многих миль холмов и пастбищ, огороженных колючей проволокой.

Останки разбитых ящиков догнивали в зловонной щелочной грязи у реки. Дождь лил как из ведра, вода копилась в оранжевых лужах по берегам, до краев заполняла колеи. Унылый свет струился из окон. В них, словно мотыльки, трепетали тени. Сквозь свист ветра и дробь дождя стали доноситься неясные крики и звуки фортепьяно.

Вот и еще один дикий и грубый калифорнийский городок золотоискателей, выросший быстро, словно гриб из-под земли; и исчезнет он столь же быстро, едва переведется золото. Три десятилетия пролетели, словно день бабочки-однодневки в масштабах великой и смутной жизни древнего континента, заново открытого белыми.

Вдоль главной улицы выстроились все заведения города. Банк. Гостиница. Бордель. Фуражная. Галантерея. Контора шерифа. Целая гроздь кабаков. Вон, в переулке, свет в баптистском храме. Кладбище Пурдона. Треугольные фронтоны домов, коттеджи, множество лачуг. Долговязые мужчины во фланелевых штанах. Тощие свиньи и куча вопящих детей. Крысы.

Синяя мгла окутывала дикие сосны и согбенные под тяжестью ночи холмы. И правда конец света.

Я стоял на перроне; сквозь крышу надо мной просачивался дождь. Я размышлял о том, что сделка была нечестной. Наплевать, что в одном из загаженных салунов мог быть силач из цирка, лакающий виски и щупающий певичек с лошадиными зубами. На какое-то время я потерял желание заполучить его скальп с гарниром прогоркло-сладкого ружейного дыма. Внезапно я пресытился.

Ничего не поделаешь. Я повесил винтовку через плечо, подхватил сумки и двинулся в путь.

В гостинице «На набережной» я записался как Иона Коениг. Гостиница представляла собой монументальное, беспорядочно выстроенное здание в колониальном стиле, украшенное живописью Эндрю Джексона, Улисса С. Гранта и огромным полотном новопомазанного Гровера Кливленда. Я и прежде пользовался настоящим именем, выходя на дело, но впервые это вы шло само собой. Меня посетило предчувствие близкого конца пути.

Конечно, Хикс знал, что я на подходе. Честно говоря, после того как я на протяжении одиннадцати месяцев глотал угольную пыль от Бостона до Сан-Франциско, меня это не очень и волновало. А волновали меня виски, ванна и постель. Причем именно в таком порядке.

Вполне сообразительный клерк понял меня превосходно и поселил на третьем этаже в комнате с мини-баром, огромной постелью и видом на горы. Номер «люкс». Мне набрали воды в ванну и унесли в чистку дорожный костюм. Вскоре без стука вошла привлекательная голубоглазая особа в коротком платье. Они открыла бутылку бурбона, достала два стакана и предложила потереть спину.

Девица назвалась Виолет. Казалось, ее совсем не обескуражило то, что я был абсолютно без одежды, и то, что я едва не снес ей голову. Ухмыльнувшись, я повесил ружье с портупеей на спинку стула. Для беседы с шерифом — следующий день; он и так наступит весьма скоро.

Виолет подошла бочком и без лишних слов разобралась, что к чему. У нее хватило ума не удивляться клейму на моем левом плече, застарелым следам иглы или испещрявшим спину шрамам.

Я был так занят, что совсем забыл спросить Виолет, случалось ли ей спать с моим закадычным другом Рубеном Хиксом. Или Томом Малленом, или Эзрой Слайдом. Потом я отрубился, а когда проснулся, она уже ушла.

Заметил, что пластырь отклеился. Истекающее кровью воспоминание об ошибке.

— По делу или так просто, мистер Коениг?

Шериф Мертог был тучным ирландцем приблизительно моих лет, потерявшим большую часть ирландского акцента и все волосы. Грязный столик служил постаментом для его правой ноги; обмотанная бинтами ступня напоминала по цвету гнилой фрукт. Попахивало гангреной.

— Поранился мотыгой, представляете? Скорее помру, чем дам взглянуть доктору Кэмпиону — он захочет отрезать по лодыжку. — Мертог смеялся, рукавом полируя шерифскую звезду.

Я подумал, что недалеко отсюда находится лагерь, битком набитый китайцами из тех, что осели и принялись за разработку месторождений, после того как на запад проложили железную дорогу. Судя по шерифу с раненой ногой, парни были не очень…

Мы сидели в тесной шерифской конторе и пили отвратный кофе, который, судя по вкусу, бурлил на плите не один день.

В конце комнаты помещалась арестантская камера, темная, словно римские катакомбы, и почти такая же пустая. Нынче в ней отсыпался после попойки Леви, подчиненный шерифа.

Я показал Мертогу фотографию Хикса, сделанную во время представления в цирке П. Т. Барнума в Филадельфии. На ней был изображен Хикс, взгромождающий на спину огроменное пианино; ему рукоплескали девушки в трико, выстроившиеся перед слонами.

— Узнаете? Мне дали фото разыскиваемого во Фриско. Горняк сказал, что, кажется, видел его в городе. Тот горняк оказался очень кстати: я плутал целых три месяца, прочесывая каждое захолустье на протяжении шестиста миль, пока не зацепился с ним языком в салуне «Золотоискатель».

— И кто же им интересуется?

— Сам Человек собственной персоной.

— Барнум? Да неужели?

— Да, ну конечно. — Я принялся сворачивать косяк.

Мертог присвистнул сквозь щербатые зубы.

— Вот черт, да это ж Железный Хикс. Ну да, я видел его. Он приехал в июне. Назвался Малленом, сказал, что из Филли. И выглядит он не совсем так, как на фото. Не очень-то похож. Так что он такого натворил, что довел Пинкертона до белого каления?

Я чиркнул спичкой о стол и раскурил косяк. Табак с примесью гашиша. Да, так-то лучше.

— Полтора года назад кое-какие убийства на Восточном побережье оказались связаны с цирком. Ритуальные убийства пентаграммы, черные свечи, возможно, и каннибализм. Такие вот мерзости. Следствие указало на силача. Полицейские устроили обыск — ничего не нашли. Барнум не стал рисковать, уволил друга, припрятал в лечебницу. «Кедровая роща», может, и не столь хороша, но всяко лучше, чем линчевание. Железный, однако, так не думал. Отплатил боссу тем, что украл безделушки, которые собирал Барнум, и смылся из города.

— Держу пари: он украл что-то воистину ценное, — догадался Мертог.

— Да. Большая часть хлама нашлась у местных наркодилеров, на полках антикваров, ну, сами знаете. Нам удалось вернуть все, кроме подлинника «Dictionnaire Infernal», написанного покойным французом Колином де Планси.

— Что это?

— Книга о демонах и бесах. Заговоры и тому подобное.

— Что за чертовщина. Боже мой. Я не видел Маллена, то есть Хикса, уже несколько недель, но вы можете спросить на ранчо «Медоносная пчела». А еще спросите у Троспера, только имейте в виду, что он ненавидит полицейских. Отсидел срок в тюрьме, я так полагаю. Но мы, конечно же, нашли общий язык.

— Здорово, что я на самом деле не полицейский, верно?

— Что не так с этим парнем? — Мертог разглядывал фотографию, зажав ее грубыми пальцами.

Я принялся рассказывать:

— Хикс родился в Плимуте. Его отец, священник, отправился миссионером сюда, в Калифорнию. Пытался спасти толпу, охваченную золотой лихорадкой. Полагаю, священник люто избивал сына. Ребенок убежал и прибился к цирку. Он оказался чудом природы и прирожденным шоуменом. П. Т. показывал его в каждом городе Соединенных Штатов. Однажды Железный Хикс принялся резать горла старьевщикам и шлюхам. По крайней мере, такова моя теория. Врачи из «Кедровой рощи» считают, что в его случае попахивает патологией — может, чахотка, или сифилис, или что-то другое. Из-за этого заболевания он может слышать голоса и жаждет стать американским Джеком-Потрошителем. Думает, что у Господа на него планы. Кто знает? У него есть кое-какие накопления от сбытого товара — того, что он украл у Барнума, и который был конфискован; поля книг заполнены примечаниями, которые ребята из агентства до сих пор не могут расшифровать. Кто-то познакомил его с милым хобби — демонологией. Может, его собственный, ныне покойный отец. Никак не могу проверить это, потому что Хикс-старший умер в шестьдесят седьмом году, и все его имущество было распродано с аукциона. Как бы то ни было, Хикс-младший с помощью людей Барнума попал в уютную психиатрическую лечебницу. Потом сбежал оттуда, и — ну, я уже вам рассказывал, что было дальше.

— Господи, вот так история!

Мы пили кофе и слушали, как дождь барабанит по крыше. В конце концов Мертог осознал то, что, возможно, промелькнуло в его мозгу, когда он услышал мое имя:

— Вы тот, кто связан с Молли Магюрес?

— Боюсь, что так.

Он ухмыльнулся:

— Да, я так и подумал, что это вы. Грязное дельце, а?

— В нем не было ничего хорошего, шериф. Шестнадцать лет прошло, а легенда все раздувается, словно бычий труп на солнце.

— Ну да. Здесь нет газет; только когда приходит почтовый поезд, мы кое-что получаем. Но я отлично помню: некоторые думали, что ваши Молли на самом деле не были плохими парнями. Возможно, железнодорожникам было на руку убить их.

— И это правда. Также верно то, что порой конокрада вешают за преступление другого негодяя. Все уравновешивается — то так, то эдак, правда? В Шуилкилле каждый получит то, что захочет.

Я затягивался сигаретой и смотрел, как пепел падает мне на колени.

— Шериф, вы когда-нибудь говорили с Хиксом?

— Как-то столкнулся с ним в одном из салунов, когда играли в фараона. Просто поздоровались. Не та обстановка для философской беседы.

— Но то, что он делал или говорил, не казалось странным?

Я предложил шерифу сигарету.

— Безусловно. От него воняло, и он никогда не выигрывал. У него случались припадки — что-то с нервами, как считает доктор Кампион.

Мертог потянулся за сигаретой, с наслаждением затянулся. На лице его появилось благодарное выражение, и он прикрыл глаза.

— Я сам не знаю, никогда не видел, как иена валит изо рта Хикса, — сказал он. — Хотя другие видели.

— И это все?

— Вы хотите спросить, не показался ли мне парень вором или убийцей? Должен сказать, что не больше, чем прочие ошивающиеся здесь ковбои и старатели. Вполне вероятно, любой из них застрелит вас за десятидолларовую бумажку… или же курево. — Мертог стряхнул пепел с пальцев и усмехнулся. — Вы упомянули о том, что ничто не останавливало нашего парня. Так и есть?

— Все говорит об этом.

— Думаете, он сделал это?

— Думаю, он делает это сейчас.

— Но не можете доказать.

— Нет.

— Итак, официально вы здесь находитесь, чтобы вернуть давно пропавшие ценности II. Т. Барнума. Думаю, Хикс очень сроднился с этой книгой за долгое время. Вряд ли захочет вернуть ее без драки.

— Вряд ли.

— Полагаю, Билли Каллинз мог бы снять с него мерки для соснового ящика.

Я вытащил связку мятых банкнот, отсчитал изрядное их количество и бросил на стол. Остальные деньги были спрятаны под половицей в гостинице. Я всегда путешествую с большой суммой денег.

— Вот вклад агентства в фонд вдов и сирот Пурдона.

— Премного благодарен, мистер. В наших краях вдов и сирот немало.

— И все больше и больше с каждым днем, — добавил я.

БЕЛЬФЕГОР — ТВОЙ ОТЕЦМАТЬ. Это послание карминного цвета было написано на стене номера в отеле Нью-Орлеана. На незаправленной постели — слепленный из человеческих экскрементов фаллос. На простынях кишели жужжащие мухи.

В Луббоке — остатки сгоревшего послания: «О ОтецМать, да будет кровь (неразборчиво) — ого приятна тебе. Я следую традиции».

В Альбукерке — еще хуже. Хикс не потрудился уничтожить письмо, он разбросал грязные страницы по полу среди червеобразных узоров, утопавших в крови. «Черви, вселяющие страх! Я изменен! Благословен священный символ разложения! Насыть Окровавыйдемон О кровавыеличинки Окровавыекишки Повелительдерьма! Ужаснастрашнаярана! Ягрядуягряду».

И, наконец, в Бейкерсфилде, надпись огромными буквами на стене ночлежки:

ЕШЬЕШЬЕШЬЕШЬЕШЬ!

Под матрасом были найдены отрезанные рука от плеча до запястья и кисть неизвестного человека. Вне всякого сомнения, молодой женщины. Полицейские пришли к выводу, что это останки проститутки: к несчастью, некоторые из этих женщин всегда пропадали без вести. В изящном кулачке зажат медальон с гравировкой: «Моей крошке». Помню, как ржали полицейские, когда прочли это. Еще помню, как позже, тем же вечером, сломал челюсть одному парню, после того как все мы хорошенько выпили. Думаю, это случилось во время спора за покером.

Троспер был вовсе не рад видеть меня в баре. Он бы за милю учуял, кто я такой и чем это для него грозит. Его рог округлился, словно яйцо, и он приветствовал меня вот такими словами:

— Послушайте, мистер, я не хочу никакого дерьма от вас. Или заказывайте, или валите отсюда. Или Джейк поможет вам найти выход.

Я не смог сдержать улыбку. Задиры всегда смешили меня.

— Расслабься, приятель. Налей-ка виски на два пальца. Черт, да налей всем.

«Лонгрифл» оказался темным сараем, лишенным даже намека на уют. Обычная кормушка для много работающего и еще больше пьющего люда. Сейчас, в три часа дня, посетителей не было. Только я, Троспер и жилистый ковбой со смурным, угрюмым лицом, который потягивал пиво в дальнем углу. Я решил, что это и был Джейк.

Троспер быстренько разлил виски по стаканам. Закупорил бутылку и поставил передо мной.

Я проглотил спиртное и стукнул стаканом по стойке:

— Уф, думаю, мой левый глаз уже ослеп.

— Давай пей или убирайся отсюда, свинья. Здесь тебе делать нечего.

— Очень признателен. — Я отвесил поклон.

Огонь затеплился у меня в животе, разлился по груди и дошел до лица. Большие дедушкины часы позади бара тикали уж очень громко.

Старина Джейк сдвинул назад шляпу и приосанился, дабы напугать меня самым-пресамым наисвирепейшим взглядом. Резкий профиль ублюдка был словно высечен топором. Вышибала, громила. Через плечо у него было перекинуто так себе ружьишко.

Я сделал еще один изрядный глоток, чтобы успокоить нервы, и вновь звучно дал стаканом по стойке — даже пыль поднялась. Пылинки лениво парили в воздухе, словно крошечные планеты на орбите лучей света, отражавшихся от залитых дождем стекол. Я сказал Тросперу:

— Говорят, ты в дружбе с головорезом по имени Том Маллен.

— Тебе было сказано пить или топать отсюда, — тихо и угрожающе произнес Джейк.

У проклятого ковбоя было самое убогое произношение, которое я когда-либо слышал. Первой его ошибкой было положить костлявую руку на приклад ружья. Второй — произнести вышеупомянутые слова.

Я дважды выстрелил в него. Одна пуля угодила в живот, через пряжку, другая попала рядом с воротом жилета. Джейк упал и стал корчиться среди опилок. Его шляпа слетела. На макушке посреди густой светлой шевелюры красовался замечательно розовый кружок. Вот что бывает, если долго не снимать ковбойскую шляпу.

Тросперу, который тем временем превратился в весьма невзрачную статую, я сказал:

— Не дергайся, иначе пригвозжу твой хрен к полу.

И подошел к Джейку. Ковбой все еще не выбыл из игры: правой рукой он подбирался к ружью. Ногой я надавил на его запястье, так что кости хрустнули. Джейк охнул. Я пару раз треснул каблуком ему в зубы, и это его успокоило.

Я вернулся на место и налил себе еще виски.

— Эй, да в чем дело? Что, раньше ты не видел, как стреляют в людей? Ты что, управляешь богадельней? — Мой взгляд скользнул по закопченному потолку с мозаикой пулевых дыр среди жирных пятен. — А, да они обычно стреляют не друг в друга, а отрываются на твоей собственности. Ну же, Троспер. Расслабься, выпей. Полегчает.

Троспер покрылся потом и стал такого же серого цвета, как и его передник. Руки его тряслись.

— У н-н-него, э-э-э, у него много друзей, мистер.

— А у меня много пуль. Выпей, амиго.

Троспер глотнул своей микстуры, и я продолжил:

— Вот и славно. Так о чем бишь мы? А, ну да. Мистер Маллен. Хотелось бы с ним встретиться. Есть идея?

— Он приходил сюда раз в две недели, когда денежки появлялись. Пил. Играл в карты с ребятами из Бар-Эйч. Часто ходил к девочкам в «Медоносную пчелу».

— Понятно. К какой-то определенной девочке?

— Нет. У него не было предпочтений.

— И когда ты видел его в последний раз?

Троспер задумался.

— Не знаю. Не так давно. Боже, да жив ли Джейк? Он не шевелится.

— Да чтоб тебя! Он жив. Слушай сюда. Говоришь, он уехал?

— Э-э, мистер, не знаю. Сказал же, он приходил, когда деньги были, — это все, что я знаю. — Глаза Тоспера были абсолютно стеклянными. — Ей-богу, не знаю. Может, и переехал… Я за ним не слежу.

— Шериф говорит, что у Хикса случались припадки.

— Ну да, он страдал пляской святого Витта. Знаете, он трясся, словно пьяный, и не открывал глаз. Однажды я видел, как он свалился: принялся дергаться и царапать себе лицо, ужас. А когда это прекратилось, то он просто ухмыльнулся и пошутил над собой.

Я обзавелся именами и описанием наездников из Бар-Эйч, хотя вряд ли придется их расспрашивать. Уходя, я сказал Тросперу:

— Ну ладно, Троспер. Буду поблизости, может, еще и зайду к тебе — глядишь, память твоя прояснится. Держи двадцатку. Это тебя приободрит.

Когда я плюхнулся на плюшевый диван в гостиной «Медоносной пчелы», меня охватила эйфория от примерно равных долей виски и адреналина. Недурная дама из числа обитательниц дома стащила с меня грязные сапоги и втерла в ступни масло. Мадам, что назвалась Октавией Плантадженет, похожая на фрегат под пурпурными парусами, предложила мне «гавану» из бархатных недр ящика для сигар. Она и сама отрезала красивым серебряным ножичком кончик сигары и, взглянув на меня, зажала ее толстыми красными губами. Щеки с нарисованными розами румян раздувались, словно кузнечные мехи.

«Медоносная пчела» утопала в дыму кальяна и марихуаны. Смуглый парень, аккомпанируя пианисту, перебирал струны ситары, сливая воедино декаданс Старого Света и излишества Нового, Пол покрывал толстый персидский ковер; никакой фанеры — полированное красное дерево, никакого дешевого стекла — изящный хрусталь. Девушки были одеты в изысканные наряды, гладкие волосы забраны в высокие прически; сверкавшие, словно драгоценные камни, глаза обрамляли искусно накрашенные роскошные ресницы. Губная помада, духи, блестки, очарование — целый клубок опьяняющего единства выдумки и потворства вожделению.

Мадам Октавия вспомнила Хикса:

— Томми Маллен? Несчастный с нервным расстройством. Всегда платил по счету. Никогда не бывал слишком груб, но с причудами, которые терпели только Лидия и Кони. Боже, мы не видели его целую вечность. Думаю, он вернулся на Восток.

Я справился о Виолет, и мне сказали, что она освободится позже. Может, другую девочку? Я ответил, что подожду, и согласился на коньяк — на четыре пальца из бокала самого короля Георга. Бренди был хорош на вкус, я и не замечал его крепости, пока темно-бордовые абажуры не высветили собрание элегантных игроков, бизнесменов и оболтусов с синими воротничками, искажавшихся самым калейдоскопическим образом. Звенящие нотки Брамса отражались в моем мозгу долго после того, как низенький и толстый австрийский музыкант в шелковом жилете удалился выпить в баре.

Молва летела впереди меня. Похоже на то, что каждый, кто мог разобрать газетные статьи, уже читал о моих подвигах в Пенсильвании. Они знали все, что можно было пронюхать о том, как я внедрился в Благотворительную ассоциацию рабочих и своим свидетельством послал на виселицу изрядное количество экстремистов. В зависимости от социальных предпочтений человека в его глазах я являлся или поборником справедливости, или же дрянным, трусливым подлецом. Соответственно, по улыбкам или презрительным усмешкам запросто можно было сказать, кто есть кто. Также отличным началом разговора стало обсуждение того, что я недавно натворил с гуртовщиком в Лонгрифле.

Октавия поощряла господ глазеть на пользующегося дурной славой Пинкертона, чистой воды бульдозера из Старых Штатов. У интеллектуалов в высоких цилиндрах и пальто была дедукция, я же вел свои расследования методом пинка ногой и пули. Если нужно было поймать кого-то и заработать звонкую монету, я, не задумываясь, пробивал головы братьям негодяев и подкупал их матерей. Поговаривали, что я бы не постеснялся применить силу и к самому Папе Римскому. Натяжка невелика, поскольку я никогда не страдал идолопоклонством.

Волнами наплывали представленные: Тейлор Хакетт, очкастый хозяин скотного ранчо Бар-Эйч; Нортон Смит, его отъевшаяся копия в области добычи золота; Нед Кейтс, Боб Танни и Гарри Эдвардс — уважаемые инвесторы горнодобывающей компании «Смит и Рут». Каждый из них сиял улыбкой: слишком уж много зубов показывала мне эта Восточная Триада. Я спросил их, отведали ли они жертвоприношения Хозяину, но никто, казалось, не понял, и я несколько смягчился, хотя их восковые усмешки все еще раздражали меня. Я узнал главное: никто из них никогда не имел дела с Хиксом. Хикс — одиночка, как я и надеялся.

После того как содержимое бокала исчезало и вновь появлялось, словно надоедливый родственник, зачастивший к рогу изобилия, менее привилегированный класс явил себя в лице Филмора Каванота, журналиста некоей провинциальной газетенки, которая недавно загнулась и послала его без гроша на выселки мироздания; Далтона Беомонта, главного заместителя и нелюбимого кузена шерифа Мертога; морщинистого олдермена Джона Брауна; Майкла Пирса, некогда популярного французского поэта, нынче погрязшего в неизвестности и призывавшего скорую смерть: он жаловался на жуткий кашель и сгустки крови на своем вышитом платке. И так далее, и так далее, и так далее. Я перестал следить за происходящим и сфокусировал внимание на том, чтобы пить, не проливая.

Впрочем, никакой беседы и не было. Скорее это напоминало шум потревоженного улья. Я пробирался по потокам и притокам великой реки коллективного общения:

— …дайте бедняге Джейку дневного света. Дьявол заплатит, помяните мое слово!

— Ленгстон ушел сеять познание в Чайнатаун. Чертовски жаль…

— Сначала Холмс, сейчас Стивенсон. Несчастный, несчастный…

— Древний порядок Хибернии получит тебя и твоих проклятых Молли Магюрес, это факт. Если вы спросите меня, то мнение мое такое: надо вешать и вешать ублюдков янки…

— Валлийский невнятен, словно тиканье, дурман. У них все еще есть дикари. Хуже красной чумы…

— Даю два года, Нед. Ну хорошо. Три года. Железная дорога быстренько пожрет свою долю, и я получу пай с многообещающей надбавкой. Друг мой, Калифорния взвешена и измерена. Мы будем управлять независимыми разработками золотоносного песка. У совместителей нет никаких шансов…

— …Барнум, чтоб его! Кто-нибудь, скажите же ему…

— Ненавижу цирк. До чего смердит! И дебильных клоунов тоже ненавижу…

— Нет. Ленгстон умер…

— Переспал с ней по приколу.

— Маллен? Хикс? Не знаю, да и плевать. Давно уж, давно…

— Черт, да что говоришь? Последнее, что я слышал, — он бьет в гонг в Сорокамильном лагере…

— …Профессор хандрит? Я думал, он приплыл…

— Моя дорогая, любимая женщина-дитя. Как сказал лорд Бодлер:

— Мне не хватило. Проклятая слюна на моем лице, проклятый онанист…

— …камни, чтобы убить человека…

— Эх, я мог бы проделать это в самом деле отменно…

— «Et creuser dans le coin…»

— Слушай, да посмотри на него. Да он просто чертовски…

— Ну итак, я говорю, смотри сюда, сука, я отрежу тебе…

— «Une niche, D’azur et d’or tout…»

— …соси или умрешь! Да! Вот это да, мужики!

— …не важно. Мертог не должен лезть…

— Видел я твоего Хикса. Да ничего особенного. — Чахоточный Пирс выпустил облако едкого дыма и смотрел, как оно клубится в воздухе. — Да ты помешан на цирке. И у него такой рот.

Моя голова покачивалась из стороны в сторону. Я сказал:

— Всегда держал его за сильного и молчаливого типа. Ха-ха.

— Нет. — Пирс нетерпеливо махнул рукой. — У него такой рот. И слюни текут, как это говорят? Просто идиот. Долбаный идиот.

— Где? — прохрипел я.

— Где? А я почем знаю? Спроси долбаного Профессора. Может, он знает где. Профессор все знает.

— Ах вот где вы, дорогой, — пропела мадам Октавия, словно я только что материализовался.

К моим ребрам прижалась огроменная грудь. От запаха ее духов слезы наворачивались на глаза. Мадам заворковала:

— Ангажемент подходит к концу, малыш. Ну просто западня для сыщика! Ох, настоящее действие разворачивается в Чайна-тауне. Ох, ты мой похотливый малыш!..

Красный свет. Бледные лица. От теней расходятся трещины.

Из непослушных пальцев выпал бокал. Хорошо еще, что рядом была Октавия с благоуханной холстиной; она промокнула пролитое.

Где же Виолет? Трахается с банкиром? С земледельцем? Всю ночь напролет…

— Простите, мистер Коениг. — Незнакомый голос, нечеткий силуэт.

— Эй, Фрэнки, он просто поджидает одну мою девочку…

— По приказу шерифа, мисс Октавия. Пойдемте, сэр. Нас послали, чтобы проводить вас в контору. Леви, да он пьян в стельку, возьми его за другую руку. И ты, Далтон. Вот и ладненько. Взяли!

Посланники шерифа схватили меня за конечности; показалось, что меня вознесли крылья ангела.

— Кавалерия, — изрек я.

Отдельные возгласы одобрения. Похабная мелодия регтайма. Голодные рты застыли в оскале.

Расплывшийся свет ламп. Красный. Черный.

— Как вы называете его?

— Чемош. Баал-Пеор. Бельфегор. Не важно, моабиты есть прах. Им все равно, как их именуют.

— Мы — истинно от Моаба.

Бельфегор говорит на многих языках во многих странах.

— Путешественник по миру, а?

— Правильно, Пинки.

— Этот твой друг говорит с тобой посредством экскрементов?

— О да.

— Интересно. Кажется, слегка безвкусно.

Искажение порождает искажение, Пинки, — говорит Хикс.

Взгляд его карих глаз тяжел, словно обожженная земля. Глаза монстра. Однажды он поднял над головой камень весом четыреста футов и держал его на ладони на потеху почтеннейшей публике. Пусть даже с цепями, но он может дотянуться до меня через стол и раздавить горло. Отложения кальция в суставах пальцев, локти раздуты. Под мягкими волосами, рядом с бровью — подозрительный бугор. На допросе Хикс разговорчивый и покорный.

— Что может быть безумней, чем поклоняться изображению человека, распятого на кресте? Ничего. Это даже не смешно. А я хочу позабавиться.

Я не отрываю взгляда от его мокрого рта. Губы движутся — да, определенно они что-то произносят. Или же они слегка позевывают, словно плененный мною силач — жертва паралича или столбняка. Слюна выступает каплями, свисает вязкими нитями. Я давлюсь плотоядным зловонием, исходящим от раны. Его зубы темные, словно кремень, по краям — сколы. Тоскливо. Я спрашиваю:

— Кто ты?

— Отверстия закрываются. Отверстия открываются. Я Открывающий. Те, Которые Ждут, живут посредством меня. Ну а ты?

— Я атеист. — Это наполовину правда и достаточно приближено к правительственной работе.

— Вот и хорошо, Пинки. Это твой путь. А это — Тьютл. — Он показывает на чопорного адвоката в отличном костюме. — П. Т. нанимает только лучших. Прощай, приятель.

Через три недели Хиксу удалось выбраться из лечебницы «Кедровая роща», и я не был удивлен, прочитав оставленное им послание: ЗАКРОЙТЕ ОТВЕРСТИЕ, И ОТКРОЕТСЯ ДРУГОЕ.

Странный, странный мир. Именно Тьютл нынче оплачивает мою охотничью экспедицию на запад Америки.

Заместитель шерифа Леви назвал это арестом во имя защиты. Они бросили меня на койку в тюремной камере. Мертог так приказал, дабы уберечь меня от линчевания дружками Джейка. Оплакивая покойника, они уже вздернули одного на рассвете. Мертогу не было жаль, что похоронили «косоглазую змею вроде этого маленького сукиного сына». Шериф обещал поговорить с Троспером о подробностях нашей беседы. К завтраку все прояснится.

Я сник и потонул.

Все смешалось в клейком коллаже.

Хикс шатается по барам, и его ухмылка столь же чудовищна, как железнодорожный туннель.

Пшенично-белокурая головка Виолет склоняется к моему паху, но я настолько накачался виски, что могу только покрываться испариной и наблюдать за громадной тенью таракана, ползущего по керосиновой лампе; за столом портит воздух и храпит шериф.

Джейк пачкает штаны и беззвучно кричит, пока мой ботинок, молот богов, надвигается на него.

Линкольн машет людям, столпившимся на балконах. Взгляд его скользнул по мне. Мне двадцать два года, и я словно на колесах. Через три минуты я совершу первое убийство. Прежний грубый промах.

— Как-то я потерялся. А теперь нашелся. Мне помогла Сестра М, Солдатская Подруга, да, сэр, дасээр.

— Я бросил иглу и пристрастился к бутылке, как ребенок к материнской груди.

— У меня никогда не было жены, и никогда я в ней не нуждался. Жизнь моя проходит в скитаниях, и женат я на своем ружье.

Мужчина в костюме снимает цилиндр и сует голову в пасть заскучавшего льва. Челюсти смыкаются.

— Скольких ты убил, Джонах? — Виолет поглаживает мой раскаленный лоб.

— Сегодня?

— Нет, глупый. Я имею в виду, всего. Общее количество.

— Больше двадцати. И с каждым днем — все больше и больше.

Солнце пожирает звезды. Луна пожирает солнце. Черная дыра пожирает Землю.

Хикс подмигивает окровавленным глазом, идиотская ящерица томно и слюняво целует шерифа — поцелуй, словно слизняк, оставляет влажный след. Когда уносится завеса пепла, и я снова могу видеть, твари уже нет — если она была, конечно.

Дверь скрипнула от ветра. Открылась. Закрылась.

На моей потной груди вздыхает Виолет; она спит, вновь обретя невинность.

Из трещины в потолке капает вода.

Я вот что сделал: неделю отсиживался в гостиничном номере, лечась тем, чем ушибся, и до бесчувственности развлекаясь с Виолет.

Я узнал, что отец ее был шахтером; его разорвало на части. Матери не было, и не было родни, готовой позаботиться о ней. Зато у Виолет были прекрасные зубы и отменная задница. Славное пополнение для заведения мадам Октавии. Ей было восемнадцать, и она пользовалась огромным успехом у джентльменов, эта мисс Виолет. Свои сбережения она прятала в чулок и собиралась вскочить в почтовый поезд, доехать до Сан-Франциско и стать танцовщицей в одном из дансингов. Да она могла бы поехать прямо в Чикаго, познакомиться там с Маленьким Египтянином, который был зеницей ока города. Да.

Наконец она спросила, был ли я женат раньше, — сразу понятно, что я не был женат сейчас, — и я ответил, что нет. Почему? Мне повезло, так я считал.

— Просто здорово, Джонах, что здесь у тебя есть такое занятное чтиво.

Виолет лежала на животе, болтала ногами и просматривала латинское издание «Pseudomonarchia Daemonum». Волосы растрепаны, на коже цвета слоновой кости блестели капельки пота. Я небрежно развалился голым, опершись о спинку кровати, курил, чистил и смазывал свой винчестер модели тысяча восемьсот восемьдесят шестого года. Лучшее из когда-либо принадлежавшего мне оружия, достаточно мощное, чтобы сразить бизона, оно отлично подходило и для человека. Я вряд ли буду использовать его на Хиксе. Я предполагал взять его врукопашную.

За окном все серое и сумрачное. Улицы превратились в болото. Я посматривал на слоняющихся людей: некоторые бросали в лужи доски, чтобы устроить настил для повозок. Порой раздавались выстрелы.

За десять долларов и автограф заместитель шерифа Леви составил список смертей и исчезновений в Пурдоне и его окрестностях за последние четыре месяца и передал мне в руки у дверей моего номера. На двух страницах. В основном не было ничего интересного: обычные перестрелки и поножовщины, ссоры в баре, целый воз несчастных случаев. Я отметил имена трех пропавших старателей. Они разрабатывали дальние месторождения, расположенные за много миль негостеприимной земли. После каждого из парней остались запасы еды, оборудование и личные вещи — но тем не менее никаких денег. Никаких наличных. Никакого золотого песка.

Виолет затаила дыхание, когда дошла до отталкивающих и весьма выразительных иллюстраций.

— Боже! Да это… жуть какая. Ты что, веришь в демонов и во все такое, Джонах? — В ее голосе сквозили любопытство и подозрение.

— Нет. Но другие верят.

— Томми Маллен — он, да? — Ее глаза расширились.

Я представил себе Хикса — мрачного развратника, слоняющегося по гостиной «Медоносной Пчелы», пока девочки бросают жребий, кому суждено идти с ним.

— Думаю, что да. — Я потрепал замершую Виолет по волосам. — Иди ко мне, моя хорошая. Тебе не из-за чего волноваться. — Чтобы умерить бившую ее дрожь, я добавил: — Он со всех ног улепетывает куда подальше. А я здесь впустую теряю время.

Чудные губки Виолет прижались к моему рту; ее язык был требовательным и вместе с тем податливым. Я схватился за столбик кровати:

— Прости, время я трачу совсем не впустую!

Три старателя. Ясно как белый день — уединенные обособленные хижины. Черная фигура идет от двери, оставив ее за собой открытой. В тополиных ветвях каркают вороны, слышится гортанное кудахтанье потока.

Я задремал. В дверь постучался посыльный отеля и сообщил, что в фойе меня дожидается китаец. Он привез мне приглашение от Ленгстона Батлера. Профессор Батлер, к вашим услугам. Написанная красивым почерком записка гласила: «Приезжайте в Сорокамильный Лагерь, и я расскажу Вам, как заманить в ловушку Железного Человека. Искренне Ваш, Л. Батлер».

Я поспешно оделся. Виолет охнула и хотела было встать, но я крепко поцеловал ее в губы и велел отдохнуть сегодня. Поддавшись внезапному порыву, оставил деньги на туалетном столике. Много денег. Эта гора денег однозначно говорила: «Коль ты умна, то сядешь в следующий же поезд до Сан-Франциско, ну а потом — в Город Ветра».

Я надеялся, что Мертог успокоил растревоженный мною осиный рой.

Я был в своем лучшем костюме, и мне точно не хотелось, чтобы его продырявили.

Сорокамильный Лагерь находился вовсе не за сорок миль от Пурдона, что можно было понять из названия. Тряска в фургоне Хунг Чана заняла меньше трех часов, если верить моему карманному хронометру. За время пути Хунг ни разу не заговорил со мной. Фургон был забит мукой, сахаром, всякой всячиной, и я бы ничуть не удивился, если бы там оказался и ящик с динамитом.

Мы ехали по каньону реки Андерсон. В лощине около нескольких землечерпалок стояли лачуги. На огне готовилась пища, языки пламени напоминали бабочек-данаид. За железными котелками приглядывали серокожие женщины. Попадались дети, а собак не было. Мужчины, достаточно взрослые для того, чтобы держать в руках кирку, лопату или сито, группами и поодиночке бесстрастно вгрызались в землю, брели в холодной воде, ворочали камни среди скалистых уступов над лагерем.

Никто не ответил на мой дружеский кивок. Никто даже не поглядел на меня, разве что двое мужчин с винтовками через плечо, которые наблюдали за происходящим из жиденькой тополиной рощи. Хунг провел меня через лагерь к сооружению, составленному из трех или четырех хижин. Он отвел рукой толстую занавеску, и я оказался в сумрачном сыром помещении, остро пропахшем мускусом и опиумом.

— Ну наконец-то и Коениг.

Батлер лежал на груде медвежьих шкур рядом с огнем, разведенным в очаге. Даже толстые одеяла навахо, укрывавшие тело профессора, не могли скрыть, до чего он истощен. Уродливый череп напоминал большой кусок антрацита, достаточно плотного, чтобы под его тяжестью искривилась шея. Ссохшаяся темная плоть, словно сыромятная кожа, приросла к костям; Батлер казался на целую вечность старше своего зычного голоса. Короче, он был бы бесподобным антропоидом для того, чтобы показывать его как экспонат в музее диковинок Барнума.

Старая беззубая карга со злыми косыми глазами, ухаживавшая за Батлером, спросила:

— Мама умерла?

Старуха осторожно приложила к губам Батлера длинную тонкую трубку и подождала, пока он затянется. В мою сторону она бросила очередной злобный взгляд и ничего мне не предложила.

Наконец Батлер произнес:

— Из вас бы вышел замечательный тамплиер.

— За исключением того пустякового факта, что я считаю христианство кучей дерьма. Ну, да я мог бы крошить сарацинов просто так, шутки ради да из выгоды.

— Вы опоздали на несколько веков. Этакий современный крестоносец. К тому же образованный, смею предположить?

— Гарвард, да будет вам известно. — Чтобы усугубить иронию, я произнес «Гах-вахд».

— Недешевый университет. Однако, Пинкертон, тсссс, тсссс. Папа, несомненно, был пристыжен и безутешен.

— Папа Коениг был раздосадован. Один из самых блестящих адвокатов Нью-Йорка… Он назвал меня неблагодарным бунтарем и отрекся от меня. Эй, да я обнаружил, что человека легче пристрелить, чем перевоспитать!

— И теперь вы пришли, чтобы пристрелить бедного Рубена Хикса.

— Рубен Хикс — вор, убийца и каннибал. Было бы весьма благоразумно прикончить его, если получится.

— Каннибал — это тот, кто питается представителями собственного вида.

— Что, разве Рубен не считается представителем человечества? — уточнил я.

— Это зависит от вашего определения человека, мистер Коениг, — с улыбкой проговорил Батлер. От улыбки его лицо перекосилось и стало еще более отвратительным. — Если он ходит на двух ногах и носит пиджак с галстуком, значит, он человек? Или если знает, как сказать «пожалуйста» и «спасибо»?

— Сдается мне, что наш разговор зашел не туда. В городе о вас много говорят. А в публичном доме вы просто легенда.

— Герой-пейзанин, так?

— Скорее, разжалованный дворянин. Не могу понять, что вы здесь делаете. Чтобы опуститься, могли бы найти место и получше.

— Я приехал в Пурдон давным-давно. Приплыл из Лондона, где весьма успешно подвизался в антропологии, когда меня исключили из медицинского университета. Уж очень я брезглив.

Занимался физикой и астрономией, но примитивная культура всегда была моей страстью. Ритуалы, первобытная энергия.

— Здесь примитивной культуры в избытке.

— Несомненно.

— Мама умерла? — опять пробормотала карга, размахивая трубкой.

Батлер вновь затянулся. Его бесцветные глаза стали ярче, и, когда он заговорил, его слова звучали более взвешенно.

— Я следил за вашими успехами. Вы умны, изобретательны, упорны. Боюсь, Рубен проглотит вас живьем, но если кто-то и может прекратить его злодеяния, то это вы.

— Свинец обычно отрезвляет людей. Странно слышать рассуждения о зле из уст столь порочного оккультиста, как вы. Думаю, вы непосредственно заинтересованы в этом преследовании. Должно быть, он задел ваше самолюбие или что-то в этом роде.

— Поскольку я знаю, что он собирается использовать меня для жертвоприношения крови, то я чрезвычайно заинтересован.

— А вы когда-нибудь думали о том, чтобы уехать отсюда?

— Невозможно.

— Почему невозможно?

— Гравитация, мистер Коениг. — Батлер затянулся еще раз и произнес: — К тому же я — беспечный хозяин. Хотите тоже покурить?

— Благодарю, нет.

— Завязавший наркоман. Какая редкость!

— Соглашусь на выпивку. Откуда вы знаете Хикса? — спросил я.

— Нас познакомили в семьдесят восьмом году. Тогда я был в Филадельфии и с коллегами из университета пошел в цирк. После шоу я случайно встретил несколько циркачей, и среди них был Рубен. Мы зашли в крошечное кафе — декадентский уголок беспутного Парижа. Мы с Рубеном разговорились и обнаружили между собой немало общего. Я был поражен широтой его кругозора и, должен признаться, весьма скандальным характером многих его приключений. За провинциальной внешностью оказалась крайне развитая личность. Я был заинтригован. И поражен.

— А я думал, что Хикс — дамский угодник.

— Рубен — человек широких взглядов. Мы пошли ко мне домой… После… после того как мы претворили в жизнь тягу друг к другу, он сказал, что хочет показать мне то, что изменит мою жизнь. Нечто поразительное.

— Продолжайте.

— Мы ели грибы. Какого-то неведомого вида: Рубен своровал их у Барнума, а П. Т. приобрел их у того чудаковатого парня, который занимался импортом из Африки. Меня посетила галлюцинация, в которой Рубен заставил открыться окно в стене спальни, и это был космический портал. Весьма пугающее ощущение! В каких-то дюймах от моего носа сияли миллионы звезд и вся колоссальная галактика в форме колокола, наполненная космической пылью и взрывающимися газами. Увидел бы это Коперник — с ума бы сошел. То был фокус, сценическая магия. Из разряда того, чему он мог научиться у своих соратников-циркачей. Он спросил, что я видел, и я рассказал. Его лицо… что-то было не то. Слишком суровое, слишком холодное. На долю секунды мне показалось, что он надел искусно сделанную маску, и я ужаснулся. А его рот… Почти тотчас это выражение лица растаяло, и Рубен вновь стал самим собой. Но я-то его уже видел. И, к сожалению, тяга к Рубену после этого только усилилась. Позже, когда он вновь показал мне трюк с порталом, на этот раз уже без всяких галлюциногенов, я понял, что он не просто циркач. Он — сверхчеловек, он развился в высшего представителя вида. Не слишком полный анализ, но, по крайней мере, частично верный.

Я припомнил словно прорезиненную ухмылку Хикса и сказал:

— Точно говорю, он сумасшедший.

— Рубен страдает уникальной разновидностью микоза. Может, вы видели у него на руках и ногах опухоли, их особенно много вдоль позвоночника. Это подтачивает его организм, как гриб портит дерево. Поразительно, но именно благодаря этому паразитическому воздействию он наделен многими ужасающими способностями. Эволюция посредством медленного угасания.

— Ужасающие способности? Если бы он мне показал дыру в стене с выходом на лунную поверхность, может, я бы и счел его факиром, или младшим братом Иисуса Христа, или еще кем-то в этом роде. Но он ничего такого мне не показывал. И не улетел же он из «Кедровой рощи»?

— Можете глумиться, коль охота. Невежество — благословение глупцов.

— Чем же закончился ваш страстный роман? — спросил я.

— Мы стали очень близки. Он поведал мне о многих жутких делах, о невыразимых поступках. В конце концов я решился приехать сюда, чтобы посетить логовище его детства, открыть источник его энергии, ключ к его сверхъестественным способностям. Столь просто я купился.

По мере того как Батлер погружался в раздумья, его голос становился все глуше.

Искажение порождает искажение.

— Звучит весьма романтично, — проговорил я. — Что ж вам было нужно? Золото? Нет, золото распланировано или стало достоянием компаний. Быть может, изучение практик местных жителей?

— Я жаждал знания, мистер Коениг. Рубен говорил о том, как открыть тайны разума и крови, как отыскать истину, которая прячется за жалкими предрассудками человечества. Чтобы ходить по земле, словно бог. Его склад ума хоть и любопытен, но далек от научного. В принципе, можно было бы определить его как жертву обстоятельств во всей этой драме. Однако я, по-видимому, наделен незаурядным интеллектом, годным не только для того, чтобы обзавестись наложницей-дикаркой. Мой потенциал казался мне громадным.

— Ну да, а теперь что с вами, Профессор? — спросил я. — Понимают ли те люди, кто вы?

— Детектив, а вы как думаете, кто я?

— Поклоняющийся сатане наркоман.

— Неверно. Я естествоиспытатель. Я мог бы вновь припомнить наивный страх перед Богом и сатаной, перед сверхъестественными явлениями. Ну а что касается этого желтого народа, так им нет дела до того, кто я такой. Я хорошо плачу за свое содержание и скромные удовольствия.

— Не очень-то преисполнено культуры ваше жилье для человека, познавшего великие тайны сущего.

— Смотрите на воздаяние за высокомерие. Я мог бы поступить так же, как сделал Рубен, — полностью погрязнуть в лоне отвратительных таинств и превратиться в новоявленного и совершенного свирепого дикаря. Смалодушничал — я вкусил ихора богов и спасовал, сбежав в эту лачугу и к моим наркотикам. Мои воспоминания. Мудрость истребляет слабых.

Батлер содрогнулся и произнес монотонную фразу, после которой старуха заторопилась выделить ему очередную дозу наркотика. Когда он оправился, то достал из-под подушки книгу в кожаном переплете. Dictionnaire Infernal.

— Подарок нашего общего знакомого. Пожалуйста, возьмите. Эти «запретные» книги чрезвычайно смехотворны.

Я внимательно рассмотрел книгу. На титульном листе красовалась подпись де Планше.

— Что, Рубен проделал весь этот путь, для того чтобы вручить вам подарок и в качестве бонуса кокнуть нескольких злополучных старателей?

— Рубен вернулся домой, потому что должен был так сделать, — это неотъемлемая часть его метаморфозы. Вы заметили кажущееся вырождение его способностей, но оно едва ли является признаком упадка — скорее предвестником качественного изменения. Окукливание. В эти места он вернулся для того, чтобы беседовать со своим благодетелем, отдаваться наслаждениям ужасных и чувственных шальных выходок. Таков договор между ними. Все просители заключают такой договор. В том числе и я, до своего отступничества.

От модуляций голоса Батлера мурашки пошли по коже. Я сказал:

— Я не понял, Профессор. Если вы не общаетесь с демонами и всем этим вздором, то чему, черт возьми, вы поклоняетесь?

— Молюсь, мой мальчик. Не думаю, что мы одиноки во Вселенной. Определенные абсурдные примеры криптогенетики весьма достойно выполняют функцию божества. Те ученые изобрели причудливые названия и нарисовали еще более причудливые картинки, которые не убавили сущностную истинность этих организмов, а лишь затмили ее.

Фигура Батлера в пульсирующем свете очага вдруг показалась мне свернувшейся, готовой к броску гремучей змеей. Не ожидая ответа на свой вопрос, я спросил:

— А что именно вы делали, чтобы приобрести эти… знания?

— Я установил общение с исконным разумом, гигантским сплетением, пустившим корни под этими холмами и долинами. Неведомой микофлорой, которая, может, имеет, а может — и нет, земное происхождение. Чтобы войти с ней в контакт, есть определенные ритуалы. Разнообразие осмоса, столь же древнего, как то, из чего появился человек. Нет, старше! Жуть, скажу я вам.

— Боже, да у вас помрачение рассудка от наркоты. — За гримасой я скрыл волнение. — Наверняка теперь вы мне расскажете, что из-под этого холма выскочил Оберон, дабы окропить вас всем этим волшебно-магическим дерьмом.

— Вы — детектив. Не вините меня, если в результате вашего маленького расследования явится нечто, выходящее за рамки вашего мировоззрения.

— Хватит. Расскажите это Чарли Дарвину, когда встретитесь с ним в аду. Если хотите, чтобы я убрал Хикса, сверните сказки у бивачного костра и намекните, где его искать.

— С конца весны Рубен приходил редко. В последний раз — три дня назад. Обещал вскоре взять меня с собой, чтобы я еще раз мог увидеть ОтцаМать. Ясно, что я не хочу предпринимать это паломничество. Я бы лучше умер спокойной и тихой смертью — сгорел бы в огне, вскипел в масле, был бы посажен в муравейник. Лучше уж так.

— Знает ли он, что я в Пурдоне?

— Конечно. Хотя он думал, что вы приедете несколькими неделями раньше. Помнится, он упоминал о некоем непреднамеренном ущербе, причиненном вам по случаю. Он уверен, что я никогда не осмелюсь предать его интересы. Честно говоря, я сомневаюсь, что он рассматривает вас как реальную угрозу — только не здесь, не в его владениях. Заблуждение — неотъемлемая часть его состояния.

— Где он непосредственно сейчас?

— Оправляется от болезни. Насыщается. Может, где-то поблизости. Диапазон его широк и непредсказуем. Может внезапно заявиться завтра. Может — и через полгода. Время для него значит все меньше и меньше. Время — это кольцо, а в Доме Бельфегора это кольцо сокращается, словно мышца.

— В доме?

Уголки губ Батлера дрогнули. Он произнес:

— Ячейка черных медовых сот. Отец Рубена наткнулся на нее во время миссионерской деятельности. И не понял, что это такое. Эта камера существовала до раскола континентов, до ледникового периода. Построившие ее люди давно превратились в прах. Могу объяснить, где это. Но настоятельно рекомендую вам ждать неизбежного здесь. Так будет безопасней.

— Ничего страшного, — решил я.

— Да нет, мистер Коениг. Страшного гораздо больше, чем вы можете себе представить.

— В любом случае, просветите меня.

Казалось, Батлер ничего иного и не ожидал. С радостью садиста он нарисовал мне карту.

Пещера была недалеко от лагеря.

После беседы с Батлером и перешедшей к ним суммы американской валюты многострадальный Хунг Чан вместе с младшим братом Ха согласились проводить меня до этого места.

Полчаса мы пробирались через кусты и ручьи, потом поднялись на крутой склон, заросший кустарником и заваленный обломками скал. В отвесной известняковой скале — вертикальная расщелина, словно узкая рана, высотой в человеческий рост. С помощью яростной жестикуляции и англо-китайского языка братья Чан объяснили, что будут ждать меня поблизости, на берегу реки. И удалились, сердито переговариваясь между собой.

Я присел, прислонившись к скалам, и зря прождал некоторое время: ничего, совсем ничего. Больше не в силах искать повода к промедлению, я осторожно приблизился к расщелине, держа винтовку наготове на случай, если в засаде притаился Хикс. Я сразу же заметил странные символы, нацарапанные на редких валунах. Некоторые знаки стерлись от времени, остались самые глубокие. Их смысл был тайной для меня, хотя я не сомневался в их языческом происхождении. На нижних ветвях окрестных деревьев висели маленькие скелеты птиц и белок. Они белели повсюду, словно сломанные зубы.

Судя по моему хронометру и тусклому солнечному свету, пробивавшемуся сквозь облака, в запасе у меня было около двух часов светлого времени. Надо подобраться поближе, осмотреть это место и поспешить назад, в лагерь золотодобытчиков, чтобы поспеть к ужину. Я никоим образом не был намерен бродить по этой лесной глуши в темноте, рискуя сломать ногу или еще что похуже; в глубине души я был городским мальчиком. Я перебегал от валуна к валуну, останавливаясь, чтобы оглядеться и убедиться в том, что не появились желающие меня подстрелить. Когда я добрался до вершины, с меня градом лил пот, а нервы были натянуты, словно скрипичные струны.

От расщелины распространялось зловоние протухшего мяса, разлагающихся внутренностей; бойня, кишащая опарышами. От мерзкой вони щипало глаза, разъедало горло. Из позаимствованного на ранчо «Медоносная пчела» носового платка я соорудил нечто вроде маски и прикрыл нос и рот.

Ребенок? Затаив дыхание, я прислушивался до тех пор, пока биение моего пульса не заполонило всю Вселенную. Нет никакого ребенка. Просто завывание ветра, врывавшегося в расщелину.

Я подождал, пока успокоюсь, и прошел сквозь проход, держа револьвер.

как красиво.

Я

вглядываюсь в темнеющее сквозь сосны небо.

Горят опаленные солью щеки. Здесь я лежу на галечной речной отмели. Смертельной хваткой сжимаю тяжелый револьвер. Рядом маячат непроницаемые лица братьев Чан. Они такие бледные, словно мука. Их губы беззвучно шевелятся. Их руки держат меня. Они тащат меня.

Я продолжаю глядеть в небо и наслаждаюсь вибрацией языка в процессе гудения: тра-ля-ля-ля.

Братья отпустили мои руки, медленно отошли, словно неживые, по сломанным веткам. Их глаза — дыры. Их рты. Я раскачиваюсь, припадаю к земле. Мой револьвер. Щелк. Щелк. Пусто. Но мой нож, мой Джим Боуи, как будто специально непонятно как оказался в руке. С-саа! Братья Чан — фантомы, удирают вприпрыжку. Лани. Миражи. Мой нож. Подрагивает в стволе дерева.

Почему я так счастлив. Почему должен скрываться среди листьев и грязи.

Дождь барабанит по крыше.

Время — кольцо. Время — как мышца. Оно сжимается.

коллоидная радуга

колонна лиц

кочующие споры

личинки

сияет мой восторг в море солнц

галактический параллакс

Я ел листья. Или, по крайней мере, рот мой оказался набит листьями. Между мерцающими ветвями струился солнечный свет. Меня вырвало листьями. Я заметил рядом ручей, уткнулся в него и сопел не хуже борова.

Все казалось маленьким и очень ярким. От моей грязной одежды шел пар. Испачканная блевотиной рубашка прилипла к животу, словно вторая кожа. Я опустился на колени на влажную хвою и стал разглядывать свои грязные руки. Они блестели, словно металлические бляшки на гробе.

Из паучьего кокона среди зеленых веток послышался ликующий хохот Батлера:

— Теперь ты достойно приправлен для него. То, что надо, Пинкертон. Приготовлен с подливкой. Пережеван и переварен. И если останешься жить, через двадцать лет станешь еще одними ходячими Челюстями.

И Профессор растворился в зелени.

Я старательно смыл грязь и кровь с рук. Ледяной водой умыл лицо, поусердствовал над слипшимся колтуном усов и волос, а затем макнул в воду и голову. От этого в ушах зазвенело.

Я помнил, как преступил порог.

Внутри пещера оказалась больше, чем я предполагал, и она была влажной.

В скале журчала вода. Пружинили заплесневелые корни секвой.

Гигантские статуи инкрустированы янтарем.

Вход в пещеру — светлый пласт; он вращался до тех пор, пока не превратился в неясное пятно на потолке.

Ноги мои теряют соприкосновение с землей, словно я невесом.

Уплываю от света, движусь к сырой бездне, пурпурному теплу.

Тьма расцветает, безбрежная и душистая.

Тарабарщина, и затем…

Я шел обратно в Сорокамильный Лагерь; мои мысли были приятно бессвязными.

Работа замерла, когда я оказался среди них. Все молчали. Никто не попытался остановить меня, когда я опрокинул в себя чайник и принялся жадно, словно зверь, пожирать вареный рис, хватая его горстями. Никто не шевельнулся даже тогда, когда я поднял ржавую лопату и направился в хижину Батлера, дабы засвидетельствовать свое почтение. И даже тогда, когда я вышел, перевел дух, метнулся к ящикам со взрывчаткой и достал несколько динамитных шашек со шнурами.

Я улыбнулся им во весь рот и не смог придумать ни слова.

Они стояли полумесяцем, неподвижные, словно изваяния. Я побрел прочь, в холмы.

Взрыв порадовал.

Пыль взметнулась вверх, похожая на облако; оно вскоре рассеялось само собой. Я думал о больших кольях и огромных гнездах, полных злобных шершней. И даже не боялся. В самом деле.

Какие-то открываются, другие закрываются.

Я стучался в дверь минут десять, и наконец девушка по имени Эвелин вышла и обнаружила меня на крыльце борделя. Я сидел, сгорбившись, на ступенях, и бормотал всякий вздор. Забрезжил рассвет, и звезды были столь прекрасны.

Я спросил Виолет. Эвелин сказала, что она покинула ранчо «Медоносная пчела», а куда ушла — неизвестно.

Октавия поглядела на меня — состояние жуткое — и принялась раздавать приказания. С помощью нескольких девушек она втащила меня в комнату и окунула в горячую ванну. Я не возражал. Кто-то сунул мне в руку откупоренную бутылку виски. Кто-то, должно быть, бросил взгляд на мое заштопанное плечо и решил попользоваться морфием из чудо-сумки доктора Кэмпиона. Они отправили меня на Луну, и действительность растворилась в медовой бархатистости. Я кубарем вылетел из вагона, колеса размолотили меня…

— Вы скоро возвращаетесь домой? — Октавия выжимала из губки воду на мои плечи. — Обратно, в Старые Штаты? — Пахла она чудесно. Все благоухало ароматом роз и лаванды. Чудесно.

Я не знал, что был за день. На панелях из тика сгустились тени. Все выглядело так, словно явилось из забористых пятидесятых. Видать, занятно было жить тогда, когда Запад все еще оставался диким. Губы у меня распухли. Я возвращался с неба нелегко… Я сказал:

— Мм… А вы?

Мне пришло в голову, что у меня опять случилась ломка, причем похуже тех, когда я впервые пристрастился к наркотикам. Каждый раз, открывая глаза, я окунался в дарвинистский фантом. Этакая фуга, в которой цепочка рода человеческого начиналась от первых непонятных земноводных, выползавших на берег, сменялась несметным количеством согбенных сапиенсов; они сутуло слонялись по хаотично меняющемуся ландшафту, а затем превращалась в ужасных граждан в платьях и пальто, кишащих среди стекла и камня земных мегаполисов. У меня кружилась голова.

— В любой день.

В ушах все еще звенело. Может, так будет всегда.

Постепенное исчезновение — вершина холма, обезглавленная в раскате грома и столбе пыли. Раздробленные валуны со свистом проносятся мимо меня — чудо, которое совершил не я. Был ли это я, словно Самсон перед армией филистимлян? С каждой каплей ароматного воска это казалось все более нереальным. Глаза мои увлажнились, и я отвернулся, чтобы Октавия не заметила этого.

— Сегодня появился Томми Маллен. Вы ведь все еще ищете его, не так ли?

— Вы его видели?

— Нет. Каванот в разговоре с Далтоном Беомонтом упомянул, что видел Томми на улице. Тот махнул ему и свернул в переулок. И оттуда не вышел. Быть может, он боится, что вы доберетесь до него.

— Может быть.

Октавия продолжала:

— Глинна слышала, что говорят, будто Ленгстон Батлер преставился. Умер во сне. Вероятно, желтые ребята справили обряд. Говорят, преподобный Фаллет отправился в Сорокамильный Лагерь, чтобы позаботиться о Профессоре по христианскому обычаю. — Она помолчала, массируя мне шею сильными пальцами. — Ужасно печально. Профессор был порядочным человеком. Знаете, он был хирургом три или четыре года. Помогал молодежи разбираться с детьми. Был нежным, словно отец. Но тут появился Кампион, и Профессор убрался восвояси. Позор.

В моей улыбке не было веселья.

— Его деятельность не ограничивалась незаконными абортами. Батлер и с детьми расправлялся, да? С теми, которые рождались здесь, на ранчо.

Октавия не ответила.

Все те дети шлюх, сброшенные в черную как смоль шахту, крошечные вопли, затихающие в подземных глубинах. Я глухо засмеялся:

— Несчастные случаи. Не видел здесь приютов для сирот.

— Кстати, как вы собираетесь оплачивать ваш счет? — В мгновение ока она стала холодна как лед. Вероятно, заглянула в мой пустой бумажник.

— За предоставленные услуги? Хороший вопрос, леди.

— Вы все отдали Виолет? — Недоверие Октавии отдавало презрением. — Чистое безумие, мистер. Почему?

Комната была словно в тумане.

— Я подумал, что туда, куда я отправляюсь, мне деньги не понадобятся. Я поступил импульсивно, Октавия. Нельзя забрать ставку, коль она уже на столе. Куда я направляюсь? Если повезет — в гроб и в землю. Если нет — это уж слишком безрадостно.

Я пытался услышать тиканье менявшихся клеток, которое укажет на мой переход в разряд сверхчеловека… Проклятие, бутылка пуста! Я уронил ее в пенистую воду и смотрел, как она мерцала между синяками на бедрах.

— Должно быть, вы отдали ей кучу денег. Вы что, любите ее?

Я нахмурился:

— Вот и еще один отличный вопрос. Нет, полагаю, что не люблю. Просто она слишком хороша, чтобы быть ровней вам, вот и все. Не хочу видеть ее разложение.

Октавия удалилась, даже не поцеловав меня на прощание.

Ну, хоть вещи мои были выстираны, выглажены и аккуратно разложены.

Я оделся с тщательностью человека, готовящегося к похоронам. Почистил пистолет, по привычке проверил барабан — так просто по весу оружия в руке определить, сколько в нем пуль.

Шлюхи побрили меня, и если не считать ушибы и синяки под глазами, то выглядел я весьма представительно. Но стоял на ногах нетвердо. Не желая идти через гостиную, где надрывалось пианино и звуки вечернего дебоша достигли апогея, я вышел через черный ход.

Опять шел дождь. Должно быть, на следующей неделе пойдет и снег. Мимо темных окон магазинов тянулись пустые, заляпанные грязью дощатые тротуары. Я брел вперед, так легко смущенный темнотой и завыванием ветра.

Гостиница ожидала меня, совершенно безлюдная и темная, точно склеп.

Подобно человеку, идущему на эшафот, я преодолел три пролета скрипящих ступеней до моего номера, с четвертой или пятой попытки повернул ключ в замке. Переступая порог, заранее знал, что меня ждет.

В комнате смердело, словно на скотобойне. Я зажег лампу на туалетном столике, и ее дрожащий огонек выхватил дверь ванной комнаты, усеянную шипами и скобами. В этих каракулях читалось: БЕЛЬФЕГОРБЕЛЬФЕГОРБЕЛЬФЕГОР.

Задрожало зеркало. Оформилось в башню скопление теней в углу. Над моим левым плечом раздался шепот Хикса.

— Привет еще раз, Пинки.

— Привет и тебе.

Я развернулся и выстрелил, и где-то между желтой вспышкой и новой дырой в потолке Он схватил меня за запястье. Револьвер полетел на пол. Я покачнулся; указательный палец был сломан, а локоть вывихнут, но я все еще не чувствовал боли.

Хикс улыбнулся почти доброжелательно. И сказал.

— Говорил я тебе, Пинки: закрой одну дыру, другая откроется.

Его лицо расщепилось на части по морщинам. Жуткий цветок, припадающий к моему свету, моему теплу.

Лето растянулось, как змея, и томило бесконечной духотой и влажностью. Воздух над крышами домов, казалось, сгустился; напряжение нарастало, словно в ожидании грозы. Но гроза так и не началась. Шутили, что ветер застрял на границе, не получив разрешения на проживание в Алабаме. Многие мужчины готовы были отдать жен с детишками, а женщины — мужей за несколько капель дождя, лишь бы только стряхнуть с себя эту клейкую оцепенелость. Но небо по-прежнему оставалось пустым, день за днем, и безнадежно синим. Ненавистно, тошнотворно синим.

Для беременной женщины это было тяжелое время. В самый пик жары, весь август, я видел, как Кора Эллис влачит свое грузное, измученное тело по улицам городка. Много времени по меньшей мере, шесть лет — прошло с тех пор, как она беззаботно тратила энергию предыдущей беременности на уборку в церкви и помощь соседям. Джунипер, ее дочь, родилась в табачном поле, когда Кора принесла завтрак старшему из братьев Квигли, работавшему там.

— Эта девочка так любит землю, что никогда ее не покинет, — смеялась Кора, баюкая новорожденную.

Она была крепкой женщиной, Кора Эллис. Дитя деревни, выросшее на свежем воздухе; казалось, с ее здоровьем можно произвести на свет целую династию и заселить половину штата. Но сейчас, в двадцать девять лет, это была третья беременность Коры — и, вероятно, уже лишняя.

Скоро. Не только тело оповещало ее о грядущем материнстве — живот раздулся, как огромный арбуз, кожа натянулась, как на тамбурине, — но и лицо, даже восхитительные глаза цвета пекановых орехов, в которых появился тусклый оттенок опаленной земли. Смех утратил легкость, точно усилия по вынашиванию ребенка превратили прежнюю Кору в развалину. Она создавала из своего тела бастион для защиты младенца от этого лета, питала дитя своими жизненными соками и была теперь похожа на высохшее растение.

В начале сентября Кора перестала появляться в деревне. Однажды утром я тщетно ждал, когда же она приковыляет в бакалейную лавку — с грацией черепахи, беременной наковальней, в сопровождении обоих детей. Но и Джексон с Джунипер больше не приходили ко мне, чтобы исследовать банки со сластями. Соседи решили, что теперь Кора выйдет из дому только с младенцем на руках и улыбкой на устах; они радостно мололи языками, предвкушая эту новость. В наших местах пересуды — это любимое развлечение. Оно единственное занимает голову, не слишком опустошая при этом карманы. Не слишком, потому что несколько человек все-таки побились об заклад насчет пола ребенка.

А дни все шли.

Миновало три недели, а Кора не выходила из дому. Почему — оставалось только гадать. Кто-то заявил, что видел Юджина Эллиса, с ружьем в руках проводящего каждый вечер на крыльце своего дома. Лютер Оуэнс, краснодеревщик, полушепотом рассказывал, что, проходя ближе к вечеру мимо дома Эллисов, слышал там выстрел. Я опускаю самые невероятные слухи о привидениях, виденных в полях за домом. Я скептически выслушал рассказ старого Гевина Оукли — к этому времени более чем слабоумного даже в трезвом виде, — который клялся, что наткнулся на Джестера, пса Юджина, когда возвращался домой после встречи с местными пьянчугами (его замена светской жизни). Если верить Гевину, пес спросил у него, который час, и улизнул прочь, даже не поблагодарив.

В общем, я не тот человек, который интересуется праздными сплетнями крестьян, но факты говорили сами за себя. Во-первых, загадочным было отсутствие детей на мессах. Юджин, даже если не мог прийти сам, обязательно отправлял в церковь детей — для него это было делом чести. Они сидели всегда в первом ряду, с такими прямыми спинами, что можно было подумать — у них вместо позвоночников швабры; всегда без единого пятнышка — Джексон в белой рубашке, застегнутой до самого воротничка, Джунипер в лучшем воскресном платье, сшитом из старых нарядов матери. Не присоединяться к общине утром по воскресеньям — дурной тон. Посвятить церкви один час в неделю — что может быть легче? Это ведь не луну достать с неба, в конце концов. У Коры были все основания оставаться дома, и Юджин мог быть очень занят в это время, но как насчет маленьких Эллисов?

Во-вторых, когда в школе возобновились занятия, Джексон пропустил несколько дней подряд без всяких оправданий и без единого слова от родителей. Время от времени его видели у ворот вместе с Джунипер. Дети неторопливо шли домой, в маленький домик, расположенный на некотором удалении от городка, и люди тут же подумали, что Джексон прогуливает уроки. По правде говоря, это малоприятное занятие — сидеть четыре часа в душном классе, снова и снова пережевывая таблицу умножения. Но если уж Джексону так сильно захотелось побегать в поле вместе с другими мальчишками, он вел бы себя куда осторожнее, чтобы не попасться на глаза отцу. У Юджина были собственные и весьма твердые принципы, как надо воспитывать детей. Ни один Эллис никогда не уклоняется от долга. Даже если землетрясение разрушит школу, как карточный домик, Эллис все равно должен сидеть за своей партой.

В тот день, когда Джексон появился в моей лавке, чтобы купить кока-колу и комиксы, он не ответил ни на один мой вопрос, притворившись глухим, хотя этот мальчик и так никогда не был особенно разговорчивым. «Должен идти домой и помочь отцу», — это все, что я сумел из него выудить. И вместо того чтобы по привычке сесть у дверей и прочесть комиксы, Джексон с трофеями в кармане направился домой.

Младенец, несомненно, уже родился — вот что я решил поначалу. Но прошла новая неделя без вестей о Коре, и я потерял свою уверенность. Юджин наверняка пришел бы в лавку — если не за продуктами, то хотя бы для того, чтобы поделиться новостью. Он просто обожал своих детей, этот человек, и ни в жизнь бы не допустил, чтобы прибавление в семействе прошло незамеченным. Скорее, он проорал бы эту новость с крыши дома еще до зари, в тот час, когда порядочные люди спят в своих постелях (голос Юджина был едва ли мелодичнее ослиного; во время одной памятной попойки в полях, когда мы обмывали наступление нового года, он спел серенаду ближайшему огородному пугалу, а затем потребовал, чтобы оно вышло за него замуж).

Я солгу, если скажу вам, что собрался нанести им визит не из любопытства. Нет, для надежности я подыскал оправдание, если в таковом возникнет нужда: хочу убедиться, что все в порядке, узнать новости о Коре, бросить парочку успокаивающих замечаний насчет отсутствия Джексона в школе и так далее. И я был почти искренен. Но более всего я хотел узнать правду. Это вполне человеческое желание: какие могут быть тайны от соседей в таком маленьком городке, как наш? Если Юджин из гордости не хотел признать, что нуждается в помощи, — кто знает? я бы все равно пришел ему на выручку.

С тех пор как я в последний раз был в доме Эллисов, прошло довольно много времени. В основном Кора приходила к нам сама, чтобы оставить немного хорошего настроения, как оставляют легкий аромат духов, обменяться парой слов с моей женой и облегчить полки нашей лавки. Теперь я уже не гостил у Эллисов без приглашения, а подобная любезность случалась все реже. Сколько ж это времени прошло с тех пор, как мы вдвоем с Юджином пили пиво, уставившись на звезды, точно коровы — на проносящиеся мимо поезда?

С того дня, когда я был здесь в последний раз, забор перекрасили, точнее, начали перекрашивать. Ржавый почтовый ящик с надписью «Юджин Д. Эллис», которая почти стерлась от времени, взгромоздился, как гриф, на свежепобеленные ворота. Глазом не успеешь моргнуть, как на них начнет оседать пыль. Но работа осталась незаконченной — хозяину не хватило то ли времени, то ли краски, сказать трудно. Вторая половина ворот выглядела так, словно не видела кисти с тех пор, как дедушку Юджина качали в колыбели. Побеги кудзу подползли к забору, готовые перелезть через него во двор.

Дом изменился в таком же разномастном стиле. Казалось, будто план обновить все, что можно, рассчитанный надолго — наверняка к рождению маленького Эллиса, — забросили из-за внезапно случившейся катастрофы. Хорошо, что ветер этим летом забыл про Алабаму, иначе я бы недорого дал за это жалкое подобие крыши. Ночью сквозь прорехи на месте кусков черепицы наверняка пробивается лунный свет.

Юджин сидел на ступеньках крыльца, держа на коленях ружье. Он заметил, что я приближаюсь, и встал, ни на миг не отводя от меня глаз.

Я скользнул взглядом по бутылке, в открытую стоявшей рядом с ним, возле пустой будки собаки — Джестера. Бутыль на три четверти была заполнена какой-то смесью, рецепта которой мне и знать не хотелось. Мутная жидкость была того же непонятного цвета, что и пятно в форме Соединенных Штатов на штанах Юджина. Одежда его помята и, похоже, не особенно чиста — полное впечатление, что он давно не снимал ее. Щеки напоминали плохо ухоженный сад, который подстригают как попало, — зато впервые в жизни Юджин выглядел на свой возраст.

Он всегда казался слишком юным, чтобы быть отцом Джексона. Кора и Юджин еще не достигли двадцатилетия, когда у них родился сын, а теперь мальчику было десять. И все эти годы Юджин не был похож на человека, от рассвета до заката тяжело работающего под южным солнцем: наверное, дело тут в светлой коже и волосах, как у викинга.

Когда я подошел, Юджин впился в меня своим особым взглядом, который у него перенял и Джексон, — словно поверх воображаемых очков. Он крепче стиснул ружье, вцепившись в него грязными пальцами. Несомненно, он проводил долгие часы, начищая его, как какую-нибудь драгоценную серебряную безделушку, — оружие сверкало, словно вспышка холодной молнии. Я облизнул губы и изобразил — весьма неубедительно — подобие улыбки.

— Привет, Джин.

Кажется, до этого момента он меня не узнавал. У него было выражение лица человека, проснувшегося среди ночи в незнакомой спальне. На какой-то миг я подумал, не злоупотребляет ли он сомнительными напитками и другими веществами? Когда человек предоставлен самому себе, соблазны накидываются на него, будто стая голодных собак.

— Элмо? — спросил он наконец. — Зачем ты здесь?

— Я решил принести тебе еды. Немного. Люси испекла хлеб и приготовила рис с бобами. А для детей остался тыквенный пирог. Думаю, Кора пока не в состоянии готовить для вас, но, конечно, могу и ошибаться…

Я ожидал, что он уцепится за руку помощи, которой я размахивал у него перед носом, но Юджин и на дюйм не сдвинулся с места. Не знаю, понял ли он хоть слово из сказанного мной.

— Может, я отнесу это в кухню?

— Погоди! — Он ответил чересчур быстро, словно крик вырвался у него прямо из сердца. — Я сам отнесу. — А потом как будто извинился: — Не хочу будить Кору. Спасибо, Элмо.

Я отдал ему сверток, и Юджин положил его на крыльцо одной рукой, не выпуская из другой ружья, словно суеверно боялся отложить его. Только тут я почуял запах — или, скорее, отсутствие запаха. Каждому дому в нашей округе присущ свой отчетливый запах; чаще всего это аромат бекона с яйцами или мяса, пожаренного на гриле во время барбекю, которые затягиваются до позднего вечера. Аромат лета, завораживающий и устойчивый.

У дома Эллиса запахи были рассеянные и поблекшие: мертвые запахи сена и табака. Все остальные оставались взаперти за плотно закрытыми ставнями, не впускавшими в дом солнечные лучи. Даже из-за полуоткрытой двери виднелась недружелюбная сетка экрана против мух.

И тишина.

Я слышал только позвякиванье цепочек на качелях, висевших на дереве позади дома, — надо полагать, там Джексон. И больше ничего. Поэтому звуки при каждом жесте Юджина казались преувеличенными; любой шорох отдавался в этой тишине, как треск сухой ветки под каблуком. Я предполагал, что меня встретит торопливое бормотание радиоприемника Юджина. Обычно я слышал его с улицы, прежде чем переступал порог. Отдаленные голоса, приглушенные посторонними шумами, словно секретные сообщения, отправленные наугад и полученные по ошибке. Безымянные музыкальные отрывки, возникающие из ниоткуда, были звуковым фоном во время нашей игры в карты. Веселые мелодии, которым невольно подпевала Джунипер, будучи младенцем. Они сопровождали и ее первые шаги — однажды ей захотелось потанцевать под звуки скрипки, и она просто встала на ножки…

— Я всего лишь хотел узнать, что там с ребенком. Полагаю…

— Еще нет, — оборвал меня Юджин. — Он родится позже.

— Должно быть, Кора измучилась от долгого ожидания.

— Не больше, чем я. — Он произнес это совсем тихо, почти шепотом.

Я подумал: не похоже, чтобы Юджин был вне себя от радости, предвкушая отцовство. Много вы видели отцов, говорящих о близком рождении ребенка и одновременно сжимающих приклад ружья? Может быть, лето слишком сильно давит на него, подумал я, и на Кору тоже? Когда от жары кровь закипает в жилах, недолго и помутиться разумом.

— Если ты пришел узнать новости, Элмо, боюсь, что не могу сообщить тебе ничего важного.

— Если честно, я немного тревожусь о Коре. И тебя мы давно не видели в городе…

— …И ты, конечно, не понимаешь, почему я перестал отправлять сына в школу. Так, Элмо? Тебя прислали, чтобы ты тут вынюхивал?

Я видел, что Юджин колеблется, выбирая подходящее оправдание: «я посылаю детей в школу, когда считаю нужным» — весьма подозрительно; «на ферме возникла инфекция» — странная причина для того, чтобы отрезать себя от мира, особенно если у тебя беременная жена… Он остановился на самом нейтральном варианте:

— Джек нужен мне здесь, если уж ты так хочешь знать. Он отличный помощник.

— Красить дом?

— Помимо всего прочего.

Ему хватило наглости утверждать, что работы продолжаются, хотя только слепой не заметил бы, что к дому давно никто не прикасался.

Должно быть, услышав свое имя, Джексон примчался бегом. За спиной Юджина из-за угла дома выглянула его голова, увенчанная роскошными рыжими, как у отца, волосами. Только личико было бледноватым.

Для своих десяти лет Джексон был слишком маленьким и еще не избавился до конца от детской пухлости. Штаны из грубой ткани — подарок соседа, чей сын давно из них вырос, — протерлись на коленях и были на пару размеров велики. Даже с подвернутыми штанинами и сильно укороченными помочами они напоминали старые тряпки, в которые наряжают огородные пугала.

Увидев меня, Джексон сделал шажок назад и вцепился в ошейник Джестера, удерживая пса, хотя он всего лишь хотел облизать меня длинным языком. Я подмигнул мальчику, но не получил никакого ответа.

— Джексон Эллис, — произнес Юджин, не оборачиваясь, — будь любезен, пойди и поиграй, дай поговорить нам, мужчинам.

Голос его звучал почти спокойно, без намека на суровость. Обращаясь к сыну, Юджин оставил резкий тон, который приберегал для навязчивых незваных гостей, к которым, похоже, относился и я.

Джексон неохотно ушел, так и не отпустив ошейник Джестера, — однако напоследок бросил на меня любопытный взгляд. Пес казался рядом с ним таким огромным, что я не мог бы сказать, кто из них кого ведет.

— Думаю, Джексон помогает тебе и с птицами?

— Птицами? — переспросил Юджин.

— Я заметил, что ты держишь охотничье ружье — надо полагать, чтобы отпугивать с поля птиц и мелких зверей?

Один уголок его рта приподнялся так сильно, что показалось, будто Юджин подмигивает мне. Он никогда не умел улыбаться симметрично.

— Ты на полном серьезе думаешь, что у меня достаточно патронов, чтобы тратить их на пернатых, Элмо? Честно? Сказать по правде, я кое-кого жду.

На мгновение наступила тишина, а затем фраза, которую он слишком долго удерживал в себе, вылетела наружу, как пуля: точная, смертельная, окончательная:

— Я жду того сукина сына, который заделал ребенка Коре.

Не знаю, почувствовал Юджин смущение или облегчение, выпалив эти слова. Он никогда не любил делиться секретами — за исключением тех случаев, когда напивался и свидетелем ему была только ночь.

Так вот в чем дело! И ружье, и многочасовое бдение на крыльце… Юджин был просто в бешенстве — в таком же бешенстве, как и любой другой ревнивый муж, знающий, как ему поступить. Но ведь он всегда доверял своей жене!

— Откуда ты это знаешь, Джин?

— Ты меня отлично понял. Отец может разобраться, его это ребенок или нет, правда? Говорю тебе: этот — не мой.

— Мне казалось, он еще не родился?

— Не напирай, Элмо, ладно? Не заставляй меня говорить больше, чем я уже сказал. Конечно, он не родился, но у меня есть веские основания считать, что он не мой. Так вот, я жду, когда этот грязный ублюдок придет взглянуть на своего сына. В конце концов он обязательно придет. Я хочу посмотреть, какой мужчина мог зачать это…

— А Кора?

— Нет, она ни слова не сказала. Но в этом и нужды нет. Я знаю, о чем говорю.

Вернулся Джексон и подкрался к отцу — бесшумно, словно мышь-полевка. Я не замечал его до тех пор, пока он не потянул отца за рукав.

— Пап, — робко начал он.

— Что, Джек?

— Кажется, уже скоро.

Джексон вытащил из кармана тяжелые часы, доверенные ему Юджином, и сунул их в ладонь отцу. Мальчик переминался с ноги на ногу с чуть смущенным видом и серьезно глядел на меня, не подходя близко.

— Ты прав, Джек, — сказал Юджин. — Я совсем забыл о времени. Слушай, Элмо, спасибо за угощение и за то, что ты пришел, — нет, правда, от всего сердца, — но у меня сегодня полно дел, ты сам понимаешь…

— Джин!

Голос Коры раздался из комнаты с закрытыми ставнями. Дверь была полуоткрыта. Я заметил, как Юджин застыл передо мной и обменялся непонятными взглядами с Джексоном.

— Тебе нужно уходить, Элмо.

— Ты уверен, что моя помощь не нужна?

— Это дело семейное. Спасибо, мы отлично разберемся сами.

— Уже, Джин! Идет!

Голос сделался настойчивым, нетерпеливым и одновременно тревожным: голос женщины, у которой начались схватки и она предчувствует боль, неотделимую от родов. Юджин напрягся, метнулся к двери, но еще раз обернулся ко мне.

— Слушай меня внимательно, Элмо. Я хочу, чтоб ты знал: что бы ни случилось, моей вины тут нет. А теперь уходи, быстро!

Через миг он скрылся в душной темноте дома. Я остался наедине с его сыном, и восторга от этого мальчик явно не испытывал.

Джексон глубоко засунул кулаки в карманы штанов. Он рассеянно ворошил босыми ногами камешки и двигался при этом так, чтобы вытеснить меня со двора. Но приказания Юджина убираться прочь хватило, чтобы я не смог повернуться и пойти своей дорогой.

Я просто хотел понять, что происходит, — и быть здесь, когда понадоблюсь Коре. Я не мог оставить женщину, которая вот-вот родит, в руках одного человека, пусть даже этот человек — ее муж.

Мой взгляд скользнул по слою пыли, покрывавшему кресло-качалку, задвинутому в угол крыльца. Прежде Кора проводила в нем летние вечера. Шесть лет назад я видел, как она кормила в нем Джунипер. Я видел, как она заливалась смехом, сидя на коленях у Юджина, когда они раскачивались взад и вперед, с трудом удерживая равновесие. Мне казалось, что она будет проводить последние часы перед родами на тенистом крыльце, а не в душных стенах дома.

Не знаю, что послышалось раньше — выстрел или вскрик удивления, не перешедший в громкий вопль. Помню только, как одним прыжком одолел ступеньки и оттолкнул Джексона, который тянул меня за рукав и умолял не входить в дом.

Но внезапно я оказался перед дверью в хозяйскую спальню, не в силах пересечь порог.

Я почти ничего не успел увидеть — Юджин захлопнул дверь прямо перед моим носом.

Измученное лицо Коры, лишенное всяких чувств, охваченное оцепенением. Ее губы, едва ли толще, чем лист пергамента.

Третий красный глаз в центре ее лба.

Каштановые волосы, разметавшиеся по лоскутному одеялу, испачканные тем самым веществом, которое залило ее лицо.

Руки, как у мумии, скрещенные в инстинктивном жесте самозащиты. Раздувшийся живот, готовый лопнуть.

А ниже, много ниже, между раздвинутыми, чтобы выпустить наружу младенца, ногами, — что-то темное, двигающееся медленно и волнообразно.

Теперь я не могу с уверенностью сказать, что именно видел. Все произошло очень быстро. Но в тот момент я знал точно.

Дверь захлопнулась, когда я разглядел змею, за ней — еще одну, а следом появлялись новые змеиные головы, не меньше десятка.

Но я мог и ошибиться.

В потаенной тишине спальни раздавались все новые и новые звуки. Даже сквозь деревянную дверь они были достаточно отчетливы, чтобы дать пищу воображению. Тяжелые шаги Юджина по доскам пола, глухой удар тела о матрас… Удары и еще удары.

Я не хотел слышать эти чавкающие звуки, словно башмаки месили грязь. Перед моими глазами возникали образы, похожие на безумный коллаж, одновременно расплывчатый и острый. Я не хотел видеть эти картины переломанных костей и плоти, уничтожаемой лезвием.

И все вокруг было окрашено грязно-красным цветом Кориной крови.

Дом выплюнул меня на крыльцо, на свежий воздух. Веки закрылись сами, как закрываются в грозу ставни, чтобы погасить ослепительный блеск солнца. Я бы продал свою бакалейную лавку дьяволу за дуновение ветерка, не говоря уж о нескольких каплях дождя!

Толком не понимая, где нахожусь, я вцепился в перила крыльца. Я был уверен, что сейчас выплюну наружу все внутренности и умру. Но желудок оказался крепче, чем я мог предположить.

Когда из дома вышел Юджин, я услышал, как Джексон поворачивает ключ, запирая дверь спальни. Юджин крепко держал в руке льняной мешок, завязанный на несколько узлов. Мешок был испачкан темным, словно Юджин вытирал о него руки.

Если подумать, так и пятна на его штанах вполне могут быть не от вина.

Юджин держал ношу в вытянутой руке, чтобы ни в коем случае не коснуться содержимого, о природе которого я ничего не хотел знать. Он бросил мешок на траву, и мне показалось, что я заметил под льном шевеление.

В другой руке он держал за ствол ружье и упирался прикладом в землю. Я увидел, как Юджин поднял ружье и изо всех сил опустил приклад на льняной мешок, и снова, и снова — десять раз подряд. Могучие удары он наносил в слепой ярости и завершил труд сильным пинком.

Я наблюдал за ним, как наблюдают за безумцем, изливающим свою нервную энергию на первое, что попадется под руку, и не знал, стоит ли мне вмешиваться. Запыхавшись, Юджин так свирепо пнул мешок, что тот взлетел в воздух, и сделал знак сыну забрать его.

— В колодец, Джек. Ты знаешь, куда.

Джексон повиновался с энтузиазмом приговоренного, идущего на эшафот. Он приближался медленно, почти крался, ставя одну ногу перед другой с великой сосредоточенностью, на которую способны только дети. Джестер шел за ним следом, его язык волочился по земле, как у муравьеда.

Джексон грубо прогнал пса, но тот сразу же вернулся, точно бумеранг, и вновь пошел за мальчиком.

Юджин рухнул на ступеньки крыльца рядом со мной, на то самое место, где просидел на страже шесть недель подряд. С его лица исчезли следы гнева, осталось только безразличие. Я тебя предупреждал, верно? — будто спрашивали его глаза.

— Не смотри на меня, как на преступника. Думаешь, мне нравится проводить таким образом каждый день? А вечерами рассказывать сказки дочке: твоя мамочка устала, Джун, ты увидишь ее завтра…

Он опустил взгляд на пальцы, испачканные засохшей кровью, и машинально вытер их о доски крыльца.

— Понимаешь, у меня и вправду не было выбора. Это только для того, чтобы избавить ее от последующих мучений. Так или иначе, она бы все равно умерла к тому времени, как Джун вернется из школы, так было предрешено в первый день.

Юджин снова уставился на меня поверх невидимой оправы очков, и губы его искривились в жалкой улыбке. Глаза из-под нависших бровей сверкали, как у человека, готового броситься в драку.

— Ну, вперед! Скажи, что я свихнулся. Ты находишь это забавным, да?! Жалкий дегенерат, застреливший жену, как собаку. Скажи, если ты думаешь именно это. Но я поведаю тебе забавную вещь, Элмо. Приходи завтра утром, если не наложишь в штаны, и увидишь, что Кора все еще жива. В ужасном состоянии, но всегда жива. Это тебя поражает, да? Хватит тебе смелости появиться здесь завтра утром? Ты для этого достаточно мужчина?

— Прекрати, Джин. Чего ты хочешь?

Звук моего голоса отрезвил его, словно удар в лицо или ведро холодной воды, опрокинутое на голову.

— Ты же просто умираешь, так хочешь выложить мне свою версию. Ну так вперед!

Юджин машинально провел левой рукой по щетине на щеке. Весь его вид говорил, что ему даже в голову не приходила возможность оправдаться в убийстве Коры перед по-настоящему внимательным слушателем.

— Это… я даже толком не знаю, с чего начать…

— Ты сказал: так было предрешено в первый день. Вот с этого и начинай.

Он жалобно хмыкнул и ткнул большим пальцем в дверь у себя за спиной.

— Это было у тебя перед глазами с первой минуты твоего появления и ты до сих пор не понимаешь?

Надо честно признать, что мои соседи, приветствуя гостей, не украшают свои двери подобными вещами. Странно, что я не заметил этого прежде, несмотря на то что был целиком занят Юджином: так не замечаешь дерево, находясь в лесу.

Я знал, что это такое — разумеется, теоретически, ибо воочию увидел эту штуку впервые. Веве — заклинание вуду, состоявшее из кругов и крестов, начертанное мелом на деревянной двери. Контуры некоторых символов расплылись, словно их перечерчивали несколько раз, пока мел окончательно не стерся.

Рисунок был помещен в центр круглого символа, похожего на змею, пожирающую собственный хвост. В середине самого большого креста был гвоздем прибит разбухший мешочек, завязанный бечевкой, — несомненно, амулет мохо.

Внезапно я представил себе абсурдное видение: Юджин, перерезающий горло черному петуху над жестяным ведром, которое держит в вытянутых руках Джексон. Для полноты картины не хватало только лунного света.

— Это петля, — объяснял Юджин. — Маленький сувенир на память о трех годах, проведенных в Луизиане с Корой и Джеком. Парень, показавший мне это, был каджуном — подонком, знавшим Нью-Орлеан как свои пять пальцев. Из тихушников: попытался наложить лапы на мою жену, не успел я отвернуться. Кто знает, в какое грязное дело он впутался, прежде чем исчез в пустыне? И однажды вечером, непонятно почему, он показал мне кое-какие интересные фокусы, по-настоящему странные вещи, в которые и поверить-то трудно. Если б кто-нибудь сказал мне тогда, что я сам буду это делать под моей собственной крышей…

— Что это значит — петля?

— Это значит, что в этих четырех стенах вот уже шесть недель подряд повторяется один и тот же день. И будет повторяться до тех пор, пока я не развяжу узел — пока тот сукин сын не явится сюда за своим ребенком.

Вы когда-нибудь видели жажду мести, скрытую во взгляде мужчины? Это печальное зрелище: нечто ускользающее, неуловимое, как отражение луны на дне колодца. Она там, прямо перед глазами, но при этом недосягаема. Именно в такие моменты Юджин казался особенно далеким — и особенно одиноким. Он будто сам себя закапывал в яму, из которой мог и не выбраться.

— Должен сказать, что Джек и вправду очень мне помог. Храбрый паренек, весь в отца. Я поначалу не хотел, чтобы он знал, понимаешь? Но он сам обо всем догадался. Маленький дьяволенок, вот он кто, мой Джек. Только Джунипер не догадалась. И клянусь тебе, что она никогда и не узнает, что здесь происходит, пока она в школе, — во всяком случае, пока я жив. Конечно, вечером она тоже оказывается в петле — в доме. Но мы с Джексоном следим, чтобы она уходила, когда наступит время. Так что для Джун это просто всегда один и тот же день, одно утро за другим.

Солнце садилось. От ног Юджина протянулась нитевидная тень, вооруженная неестественно длинным ружьем. Заметив, что она уже поглотила носки моих башмаков, я невольно отступил назад. В этот невыносимо жаркий день я, должно быть, оказался единственным человеком во всем штате, избегавшим тени.

— Понимаешь, это как история про гидру — существо со змеиными головами. Я отрубаю одну, а на следующий день она вырастает, и все приходится начинать заново. Могу показать, если ты мне не веришь. Знаешь колодец рядом с железной дорогой? Вот туда я их и выбрасываю — в основном…

(На следующий день я пошел туда, чтобы убедиться, долго стоял, глядя на колодец в зарослях жимолости, но так и не рискнул подойти ближе.)

— …а остальных я закопал. Одного оставил на рельсах, чтобы его раздавило поездом. Даже собаке пытался скормить, но скотина Джестер не стал это жрать.

Юджин принял свою прежнюю позу часового, — бутылка спиртного была вместо сторожевого пса. Ноги врозь, твердо упираются в землю, спина очень прямая, ружье лежит поперек коленей. Солнечный свет и тени перемежались на его блестящей коже, подчеркивая грязную белизну рабочей рубахи.

Окружающий мир словно исчез; не было больше ни дома с закрытыми ставнями, ни свинцового, ползущего со скоростью улитки, солнца, ни насекомых, которые липли к коже, чтобы избыть собственную скуку. Все это, вероятно, существовало в другом дне, в другой эре, в параллельном мире, но здесь не было ничего, кроме Юджина Д. Эллиса и его миссии, которая, мне казалось, никогда не завершится.

— Это ерунда. Я подожду. В конце концов он придет. Они всегда приходят. И клянусь тебе, что петля останется завязанной на узел, пока он не явится. А тогда мы отпразднуем день рождения, слово даю. Я заставлю его сказать, как помочь Коре разродиться. А потом застрелю его, как собаку. Залеплю пулю между глаз, и ни капли сомнений.

Я понял, что исчез из его сознания. Юджин разговаривал сам с собой, как выживший из ума старик, вновь и вновь проигрывающий в памяти сцены из добрых старых дней. Дом Эллиса больше во мне не нуждался, ибо у меня в этой истории была только одна роль — выслушать, понять и исчезнуть. Сохранить лицо. Кроме того, мне не хотелось встречаться с Джунипер, которая скоро придет из школы. А Юджину и Джексону требуется время, чтобы замести следы, как они это делают обычно.

Я отлично понимал, что должен сделать: вернуться к Люси и к бакалейной лавке, занять место за прилавком в окружении склянок и полок, сказать: «да, Юджин благодарит тебя за угощение, у них все в порядке, нет, ребенок еще не родился», — хотя из меня такой актер, что Люси запросто читает по лицу, сколько стаканчиков я осушил. Затем — дождаться, пока пройдет время и это дело разрешится, и не важно, как именно. Возобновить нормальную жизнь, подстроенную под ритм кассового аппарата и тиньканье колокольчика, извещающего о появлении покупателей.

Каждый день около четырех часов я буду стараться не думать о том, что видел.

Но даже в этом случае оставалась одна деталь, которая меня тревожила. Я пытался представить себе мужчину, которому предстоит быть застреленным: того самого, кто занял место Юджина в постели Коры. Типа, способного посеять змеиное семя и смыться, оставив вместо себя другого собирать урожай. Но как я ни старался, у него всегда были черты Юджина. Я менял цвет его волос, перекраивал телосложение, добавлял лишние сорок фунтов веса — все бесполезно. Все эти маленькие жирные коричневые человечки, все горы мускулов, все усатые верзилы имели одно и то же лицо. Может, я по-старомодному наивен, но я не мог поверить, что Кора — из тех женщин, которые могут искать удовольствие не у себя дома.

— Последний вопрос, Джин. А что, если отец все-таки ты?

Он пошевелился, словно вспомнил о том, что я здесь. Но взгляд, направленный в мою сторону, был обращен в себя, и пальцы сжались на ружейном прикладе.

— Я подожду, пока этот сукин сын осмелится появиться тут. А тогда — пуля между глаз. Без колебаний.

Первый врач сказал, что это неизлечимо. Второй подтвердил. «Неизлечимо», — вздохнул он. Третий долго смотрел и ничего не нашел. «Это ваши фантазии», — заключил он. Четвертый засунул руку внутрь и закричал: «Боже мой! Боже мой!» Пятый никогда не сталкивался с подобным. «Я никогда не сталкивался с подобным», — удивленно выдохнул он, сжимая в руке стетоскоп. Шестой согласился с первым, а седьмой — с третьим. Он раздвинул ее ноги и сказал: «С вами все в порядке».

Элис приподнялась и села. Бумажный медицинский халат зашуршал. Ее ноги были зажаты в металлических подколенниках. «Но там болит», — произнесла она и указала пальцем вниз.

«Возможно, это сыпь», — сказал Номер Семь и дал ей несколько маленьких белых таблеток. Они не помогли. «Может быть, это грибок», — сказал он в другой раз и дал ей тюбик геля. От геля стало хуже. «Может быть, это вирус». Когда Элис пришла в четвертый раз и сказала Номеру Семь, что ей ни капли не лучше, он опустился на стул. Полы его халата беспомощно обвисли. «Больше ничем не могу помочь», — сказал он.

«Ничем? — спросила Элис. — Что же мне делать?»

Он поднес палец к ее губам и покачал головой: «Не здесь».

Вечером Номер Семь отвез Элис поужинать. Он склонился над жареными в пряностях крокетами из семги. «Не возражаете, если я буду называть вас Элис?» — спросил он.

Элис нахмурилась: «Что со мной?»

Номер Семь ковырял рыбу вилкои. «Я не знаю», — произнес он наконец и заплакал.

«Все в порядке, — прошептала Элис. — Вы хотя бы пытались помочь».

Он взял ее за руку. Элис комкала салфетку. Она не могла есть. У еды был привкус неизлечимости. Рис, шафрановое суфле со спаржей, горячий ликер на десерт — все с привкусом неизлечимости.

Восьмой определил, что это кровоточащая рана, женская болезнь. «Все женщины этим болеют», — убеждал он. Девятый сказал, что она слишком редко пользовалась этим. «Оно атрофировано», — произнес он, снимая латексные перчатки с чуть дрожащих рук.

«Но оно болит», — ответила Элис, приподнявшись на локтях.

Десятый сказал: «Почему бы вам не звать меня Боб?» Он заглянул внутрь и покачал головой. Сел рядом с Элис. Она схватилась за край металлического стола. «Я тут подумал, — шепнул он. Она ощутила запах его дыхания. — У меня есть то, что могло бы привести его в порядок».

«Да?» — выдохнула Элис и просияла. Она почувствовала, как волоски на его руке коснулись ее бедра. «Да», — сказал Боб. И кивнул. В этот момент Элис заметила выпуклость в брюках Номера Десять.

Элис решила попытать счастья в новом большом городе. «Уеду далеко на восток, — подумала она, — туда, где живут порядочные люди».

В новом городе были подземные туннели с поездами. В первый день Элис спустилась по бетонной лестнице под землю и села в ожидавший ее поезд. Оранжевое пластмассовое сиденье чуть прогнулось под ее тяжестью. Двери закрылись, вздохнув. Поезд помчался, колеса загремели по рельсам. Элис понравилось это движение в темноте, резкие толчки и внезапные ускорения. Было приятно думать о земле, пролетающей так близко от нее. Поезд остановился, распахнулись двери. Элисон вышла. Она поднялась по каменной лестнице и оказалась в незнакомой части города.

«Замечательно», — подумала она.

Днями напролет Элис ездила в подземных поездах.

Вскоре она узнала, что такое еда на заказ. Поскольку в однокомнатной квартирке в доме без лифта не было телефона, Элис делала заказы из платного автомата на углу. Но она была не против, нет. Ей все нравилось в этих заказах: теплые белые коробки с откидными крышками, пластиковая посуда, плотные бумажные пакеты, способные удерживать тепло. Элис верила, что город, который может доставить деликатесы к ее дверям, — это город больших возможностей. Она поздно ложилась спать и рано вставала, ела индейскую похлебку из чечевицы и говорила вслух: «Вот оно. Здесь я найду это».

Элис нашла работу продавца в книжном магазине.

Одиннадцатый врач посоветовал ей попробовать что-нибудь нетрадиционное. «Я встречал такое раньше. Ничего нельзя сделать, — сказал он и дал ей визитную карточку с номером. — Так или иначе, попробуйте это».

Под номером было напечатано: «Экстрасенс».

Эта карточка привела Элис к Номеру Двенадцать. «Найдите кусочек золота, сказал Номер Двенадцать. — Настоящего золота. Варите его три дня и сохраните воду. Поставьте ее в прохладное место. Пейте эту воду каждый день в течение месяца».

Номер Двенадцать кивнул. Элис кивнула. «Оно болит», — сказала она.

Номер Двенадцать натянуто улыбнулся. Элис сжала кулаки. Золотой браслет соскользнул с ее руки, и Элис вновь кивнула.

Больше у нее не было золота. Ни кольца, ни броши, ни даже кулона. Поэтому Элис купила у Армии Спасения[71] набор тарелок с золотой каймой и варила их три дня. Цветы, нарисованные на тарелках, растворились и окрасили воду в розовый цвет, затем в зеленый и, наконец, — в цвет грязи. Элис посмотрела на мутную жидкость и выпила из банки остаток чечевичного супа.

Тринадцатый предложил другой альтернативный метод. Он сказал: «Представьте белый свет, проникающий в ваше тело. Это энергия наполняет вас. Представьте, как этот белый свет лечит вашу внутреннюю рану».

«Рану? — подумала Элис. — У меня рана?»

Элис заказала побольше еды.

Четырнадцатого врача рекомендовал тринадцатый. У этого не было даже визитной карточки. Зато у него были фонтаны, десятки фонтанов. Вода тонкими струйками вырывалась из медных внутренностей в его приемной и журчала, булькала и пузырилась среди речных камней на полу вокруг Элис.

Номер Четырнадцать был мямлей. Он говорил в воротничок рубашки и глотал половину слов. Элис наклонилась к нему. Она не слышала его из-за звука льющейся воды.

«Простите?» — переспросила она.

«Стань одним целым с водой, — пробубнил Номер Четырнадцать, — и ты обретешь исцеление».

«Как?» — спросила Элис.

Номер Четырнадцать распростер руки. Улыбнулся. Закрыл глаза. Элис склонилась над ним в ожидании. Он молчал. Она подумала: наверное, он заснул. «Сэр, — прошептала Элис. — Сэр…»

Номер Четырнадцать не ответил.

Элис нашла закрытый плавательный бассейн. Теперь, после утренней перестановки книг в магазине, она плавала от бортика к бортику между разделительными канатами. Вода успокаивала ее своей выталкивающей силой, мягкими пальцами прохлады. В ту зиму Элис много плавала. Она похудела, ее плечи стали широкими и упругими. Каждый день, закончив плавать, Элис задерживалась в бассейне. Она лежала на поверхности воды, держась за бортик. Когда дыхание успокаивалось, Элис вытягивала руки, запрокидывала голову и погружалась в воду, словно кусок бесформенного мягкого ластика. Она ощущала себя одним целым с водой. Но каждый раз, когда Элис выходила из бассейна, боль возвращалась.

Элис ждала. Она подумала: возможно, ей нужна передышка? Наверное, боль хочет, чтобы ее оставили в покое. Целый год Элис пыталась не обращать внимания на боль. Она не ходила ни к одному врачу. Она плавала от борта к борту между канатами. Она расставляла книги на полках, ездила на метро. Закрыв глаза, Элис прислоняла голову к спинке пластмассового сиденья и ждала, что ее жизнь изменится. Она думала об этом каждый день, когда вглядывалась в аккуратные строчки счетов, выползающих из кассового аппарата в магазине, и каждый вечер, когда заказывала еду из телефона-автомата на углу.

Несмотря на это, боль внезапно утихала и так же внезапно вспыхивала вновь. Внутри все пылало. Эта боль постепенно разъедала Элис. Временами ей казалось, что внутри у нее не осталось ничего. Однажды, в тот год ожидания, Элис почувствовала, как нечто холодное и твердое проскользнуло внутрь нее, и сердце словно превратилось в ящик с ножами. Они были заперты в ней, острые и сияющие.

Вскоре Элис встретила Специалиста.

«Лучший в городе, — шептала коллега, передавая ей карточку и одновременно поправляя табличку с надписью „Распродажа“ рядом с залежалыми книгами. — Он Специалист».

Элис покачала головой. «Хватит с меня докторов», — ответила она.

«Просто попробуй, — сказала коллега. — Попробуй».

Элис ждала приема месяц. Когда она наконец пришла к врачу, забралась на металлический стол и легла на спину, Специалист сказал, что она пустая.

«Пусто! — закричал он, и его голова неожиданно показалась над бумажной простыней. — Здесь ничего нет!» Он пощупал глубже. «Оно холодное! — закричал Специалист. — Оно такое холодное». А дальше произошло нечто странное, нечто совершенно новое. Элис услышала приглушенный вскрик и громкий всасывающий звук. В комнату ворвался холодный воздух, затем наступила тишина. Специалист пропал.

Элис приподнялась на локтях и огляделась. «Где он?» — спросила она у медсестры.

«Он там! — закричала медсестра, указывая пальцем между ног Элис. — Внутри!»

Элис схватила простыню и заглянула под нее. Никого. Она изогнулась и заглянула под стол. Опять ничего. Специалиста нигде не было. Элис легла обратно на стол, ее ноги висели на подколенниках. Она лежала неподвижно и прислушивалась. Были слышны звуки, доносившиеся издалека. А голос Специалиста, истеричный и пронзительный, эхом раздавался где-то внутри. Элис посмотрела на медсестру. Медсестра покачала головой. Элис ждала, скрестив на груди руки.

Спустя двадцать минут Элис решила подняться. Как только она пошевелилась, внутреннее эхо стало громче. Затем внезапно появился Специалист, в сопровождении сильного порыва холодного ветра. Голова Специалиста поднялась над простыней. Его зубы стучали от холода, а на кончике носа висела сосулька.

«Это невероятно!» — завопил Специалист. Он нажал красную кнопку. «Экстренный вызов! — крикнул он в отверстие микрофона в стене. — Мне нужно мнение других врачей!» Он шагал взад и вперед по кабинету. Сосулька на кончике его носа начала таять. «Необходимо подготовить документы, — сказал он. — Мне нужно сделать снимки. Необходимо подтверждение». Он вновь нажал красную кнопку и крикнул в микрофон: «Пожалуйста, мне здесь нужна помощь!» Его сосулька капала на бумажную простыню.

«Я помогу», — сказала медсестра и положила свою папку на стол.

«Нет, — возразил Специалист. — Мне нужен только врач. Это, это… — Он посмотрел на Элис и покачал головой. — Это беспрецедентно».

«Понятия не имею, что это», — произнесла медсестра и наклонилась над простыней. «Насколько глубоко вы проникли?» — спросила она.

«Достаточно глубоко», — ответил Специалист.

«Мм…» — сказала медсестра.

«О! — воскликнул Специалист. — Я докажу, если вы мне не верите!»

Специалист выбежал из кабинета. Спустя минуту он вернулся с лыжным комбинезоном, тропическим шлемом и фонариком. Он переоделся. «Я иду внутрь», — сказал он. «Вам что-нибудь нужно?» — спросил он Элис.

Элис пожала плечами.

«Почему бы вам не заказать китайскую еду? — предложил он. — Я, возможно, задержусь».

«Готовая еда…» — подумала Элис. Специалист начинал ей нравиться. «Даже если он и сказал, что я пустая и холодная внутри».

Специалист просунул в Элис ладонь, затем всю руку. Не успел он вымолвить ни слова, как вновь раздался громкий всасывающий звук, в комнату ворвался морозный воздух. Специалист исчез внутри Элис.

Прошло несколько часов. Привезли готовую еду. Элис поела лапши, затем попросила таблетку, но медсестра была занята: она уткнулась в огромную черную книгу. Интересно, куда пропал Специалист?.. Элис потянулась и снова взяла коробку с лапшой.

Специалист вернулся через час. Элис бросила палочки, увидев его между своих ног, дрожащего и покрытого сосульками.

«Боже мой, там ничего нет! — закричал Специалист; его лицо блестело от холода. — Ничего! Мили пустоты! Я даже не смог найти, где она заканчивается».

Элис посмотрела на обветренные руки специалиста. Ей пришлось признать, что они на самом деле выглядят замерзшими. Элис потянулась за свитером. Специалист бросил фонарик и кинулся записывать добытые сведения. Медсестра спешила за ним, размахивая папкой. Элис осталась одна.

По очереди она высвободила ноги из подколенников. Потянулась. Сняла бумажный халат и огляделась. На одной стене кабинета висела картинка с ярко-красным маковым полем. На другой — изображение заснеженной тундры. Посидев на столе довольно долгое время, Элис вздохнула. «Они, наверное, забыли обо мне», — подумала она.

Элис взглянула на часы. Если она не уйдет сейчас, то опоздает на свою смену в книжном магазине. Она встала, взяла брюки и блузку и принялась одеваться.

В тот момент, когда она натягивала брюки, в комнату ворвался Специалист с фотоаппаратом в руках. «Вы нужны мне для нового научного проекта! — закричал он. — Вы должны остаться и работать со мной!» Он схватил ее за плечи. Элис вцепилась в пояс своих брюк. «Женщина, внутри которой нет ничего, кроме холодного, сурового ветра!» Специалист бросил взгляд на маковое поле. Затем посмотрел на Элис так, точно видел ее впервые. «Я никогда не встречал никого, похожего на вас. — Он улыбнулся. — Пойдемте со мной. Мы объездим весь мир. Мы встретимся с самыми известными врачами. Будем останавливаться в лучших отелях! В отдельных комнатах, разумеется».

Элис задумалась. Она знала, что его слова не могут быть правдой. Она знала, что внутри нее есть что-то еще, кроме холодного, сурового ветра. Но до сих пор никто не поднимал столько шума из-за нее. Никто не был так обеспокоен, как этот Специалист. Возможно, он не понимал ее, но что-то в ней сильно его взволновало.

«Может быть, это важнее, чем понимание», — подумала Элис.

Она посмотрела Специалисту в глаза. Они были зеленые, цвета океанской воды на мелководье. Этис почувствовала легкое напряжение в груди, мягкий толчок, словно ее сердце открылось. Она вспомнила синие дорожки бассейна и бежевый раскрытый рот кассового аппарата в книжном магазине и поняла, что одинока.

«А вы мне поможете? — спросила она. — Если я поеду с вами, вы избавите меня от постоянной боли? Я так от нее устала».

«Боль? — Специалист взглянул на Элис, наклонив голову. Никто не говорил ему об этом. — Вы испытываете боль?» Он замолчал на мгновение, пожал плечами и заключил Элис в объятия. Он поднял ее и закружил на месте. Элис ощутила поток воздуха на своем лице. Ее поразил вид белого кабинета, вихрем летящего перед глазами. Новое чувство, которое она едва ли могла описать, растеклось по всему ее телу. Это было не счастье, но что-то, очень на него похожее. Да. Впервые за долгое время Элис была почти счастлива.

В 1974 году Юнис Ваймон три дня провела в постели, засунув под подушку банку с гвоздичным молоком. Так посоветовал колдун.

Ходите вокруг дерева, на котором сидит сова; она будет следить за вами, пока не открутит себе голову. Он не помнил, А откуда взялись эти слова, но чувствовал, что фраза старая. B последний раз Иэн слышал ее, когда ему было чуть больше пяти лет.

Люк, агент по недвижимости, перевернул ногой окоченевшее тельце сипухи.

— Hibou,[80] — сказал он и улыбнулся, точно оправдываясь. — В этих местах сов много.

— Теперь стало одной меньше, — ответил Иэн.

— Ну да, — отозвалась Молли, бросив на него укоризненный взгляд. — Зачем говорить о том, что и так понятно, я права? Бедняжка, такая красивая…

— Недолго ей такой оставаться, — сказал Иэн и пожалел о том, что не сдержался.

Молли права: птица была красивой. Иэн никогда прежде не видел сов так близко и был потрясен величиной круглой совиной головы.

Люк топтался на месте, всем видом показывая, что пора двигаться дальше. В доме надо еще многое осмотреть, а по саду разливались густые, как масло, сумерки. Скоро стемнеет, будет ничего не видно.

— Я забыть мой фонарик, — сказал Люк и пожал плечами. — В этом доме хороший электричество. Но сейчас не включен. Заходите.

Они поднялись в дом по временной деревянной лестнице, — скоро ходить по ней станет небезопасно. При виде крошечных отверстий в дереве и свежих экскрементов насекомые на половицах Иэну показалось, что его бумажник поморщился от негодования. Дернув Молли за рукав, Иэн сказал:

— Весь этот дом… знаешь, нам придется все-все обработать против жучка-древоточца.

Молли отошла в сторону, явно раздраженная мелкими придирками:

— Я подожду здесь. Не в моем же положении лезть туда наверх.

Иэн вслед за Люком взобрался на чердак. Иэн почти не говорил по-французски, кроме Bonjour, ça va? и Au revoir,[81] и поэтому чувствовал себя слегка неловко, хотя агент по недвижимости и был ему симпатичен. Люк указал на необычного вида круглые окна, расположенные невысоко над полом, — характерную особенность местной архитектуры.

— Tresjolie, non?[82]

— Как амбразуры, — ответил Иэн.

Люк улыбнулся, затем нахмурился и покачал головой.

— Да ладно, ерунда…

Больше на чердаке не было ничего интересного, кроме низких балок, заставлявших пригибаться при ходьбе, и нескольких подгнивших batons,[83] которые следовало скорее заменить, чтобы они окончательно не провалились за зиму.

— Там просторно, детям понравится, — сказал Иэн Молли, осторожно сойдя вниз по ступеням.

Он прижал руку к тугому, выступающему вперед животу жены и поцеловал ее в щеку.

Эта история — об Айадаре Атани, который много, много лет назад был господином Драконьей Крепости и властелином Страны Драконов. Риока тех времен была похожа и непохожа на нынешнюю. В Исшоу, что на западе, царил мир, потому что маги из Риоки возвели на границах огромную стену, Препону Чародеев, и укрепили ее заклинаниями. Магов давно не было в живых, но сила их заклинаний еще долго охраняла крепостные валы и башни Препоны. Исоджаи боялись стены и не пытались взять ее приступом.

На востоке было неспокойно. В то время Чайоу не относилась к Риоке, а была отдельной страной. Властители Чайоу хозяйничали на море. На кораблях с черными парусами они бороздили восточные моря, грабили прибрежные селения, уводили в рабство мальчиков и девочек. Пираты из Чайоу сеяли ужас по всему побережью Каменай.

На севере, в Иппе, властители купались в роскоши. У них не было врагов за пределами государства; они скучали по битвам, становясь раздражительными и задиристыми. Они ссорились с повелителями Исшоу, с Талвелаи, с Нио, или дрались друг с другом. Самым вздорным среди них был Мартан Хол, повелитель Серренхолда. Серренхолд, как известно, — это самая маленькая и удаленная от центра область Иппы. Этот край ничем не знаменит: здесь не варят славного пива, не умеют вкусно готовить конину; он не поразит вас ни красотой женщин, ни удалью мужчин. Примечателен Серренхолд лишь одним: отвратительным климатом. «Суров, как ветра Серренхолда», — обыкновенно говорят в Иппе.

Никто не знал, отчего у Мартана Хола такой вздорный характер: влияла ли на него ветреная погода или воля богов, или же он был таким от рождения. За десять лет, что минули с тех пор, как он унаследовал власть от отца, Оуэна, Мартан Хол успел убить одного брата, изгнать другого и передраться со всеми соседями.

Самую жгучую ненависть приберег он для Родерико ди Корсини, повелителя Дерренхолда. Они не всегда были врагами. Однажды Мартан даже просил руки Оливии ди Корсини, дочери Родерико. Но Оливия ди Корсини отказала Мартану.

— Он стар. Кроме того, я не люблю его, — сказала она отцу. — Я не выйду замуж за мужчину, которого не люблю.

— Не любишь? А при чем тут любовь? Речь идет о замужестве! — Родерико свирепо взглянул на свое дитя, но в ответ получил точно такой же взгляд. Дочь была похожа на отца: столь же упрямая и гордая своим упрямством. — Ах, вот в чем дело! — догадался Родерико. — Проклятие! Ты любишь другого.

— Ты прав, — ответила Оливия.

— И кто же он, дорогая?

— Ион Торнео из Галвы.

— Ион Торнео? — Родерико нахмурился сильнее прежнего. — Ион Торнео! Он же сын пастуха! От него несет овечьим пометом и сеном!

На самом деле это было не так. Отец Иона Торнео, Федерико Торнео из Галвы, действительно держал овец. Но он был не пастухом, а торговцем шерстью, одним из богатейших людей в своем краю. Он часто приезжал в Дерренхолд, а Родерико ди Корсини принимал его как почетного гостя.

— Мне нет дела до этого, — сказала Оливия. — Я люблю его.

На следующую ночь она сбежала из отчего дома и проселочными дорогами поскакала на восток, в Галву. Если рассказывать все, что было дальше, — история выйдет длинной. Но хотя свадьба Оливии ди Корсини и Иона Торнео сыграла огромную роль в жизни обоих, для нашего рассказа она не столь важна. Мы лишь упомянем, что Оливия вышла за Иона и жила с ним в Галве. Надо ли говорить о том, что они были счастливы? Конечно, были. У них родились четверо детей. Сначала — мальчик, которого назвали Федерико, в честь деда; парнишка рос дружелюбным, крепким и послушным. Затем появились две девочки — тоже милые, послушные крошки, как и их брат.

Младшей была Иоанна. Настоящая красавица: от матери она унаследовала смуглую кожу и густые черные волосы. Но она не была ни милой, ни послушной. Иоанна дралась с няньками и совсем застращала брата. Она предпочитала юбкам — брюки, шитью — стрельбу из лука, куклам — охотничьих собак.

— Хочу ездить верхом. Хочу драться, — говорила она.

— Женщины не дерутся, — отвечали сестры.

— А я дерусь!

И мать Иоаны, узнавая в ней собственное неукротимое упрямство, говорила:

— Не мешайте ей; пусть делает то, что хочет.

Иоанна научилась ездить верхом и стрелять, овладела мечом. К тринадцати годам она скакала на коне не хуже любого бойца из дедовской конницы. К четырнадцати — стреляла из лука так, что превзойти ее могли только самые меткие стрелки.

— Она слишком легкая, чтобы сражаться на мечах, — говорил оружейный мастер, служивший у ее отца, — но в простой схватке победит любого бойца своего роста и веса.

— Ей бы только проказничать. Никто никогда не захочет на ней жениться, — ворчал Родерико ди Корсини.

Его дочь улыбалась от этих слов, а Иоанна Торнео — смеялась. Она уже узнала, за кого выйдет замуж. Она видела его, когда он, сияя ярче луны, летел по небу в свой замок высоко в горах. Тогда Иоанна дала себе слово — не забывайте, ей было всего четырнадцать, — что Айадар Атани, Серебряный Дракон, станет ее мужем. И ее ни капли не тревожило, что он оборотень, и старше ее на двенадцать лет, и что они незнакомы.