Мавзолей-клуб находится в самой спокойной части одной из наиболее населенных улиц города. Здание из белого камня построено в греческом стиле. Вокруг него растут величественные вязы, на ветвях которых ютятся певчие

В ранние утренние часы на улице царит почти благоговейная тишина. Громадные машины без седоков, с одними шоферами, сонно двигаются по ней, возвращаясь к половине одиннадцатого домой, после того как отвезли в городские конторы тех из миллионеров, которые привыкли рано подниматься с постели. Лучи солнца, проникая сквозь ветви вязов, освещают дорого оплачиваемых нянь, катающих драгоценных детей в маленьких колясочках. Некоторые из детей стоят много, очень много миллионов. В Европе, без сомнения, вы можете увидеть на Унтерден-Линден или Елисейских полях маленького принца или принцессу, которым военный караул с трепетом отдает честь. Но это сущие пустяки. Это и наполовину не так внушительно, в настоящем смысле этого слова, как то, что вы можете наблюдать ежедневно по утрам на Плутория-авеню, возле Мавзолей-клуба, в самой тихой части города. Здесь вы можете лицезреть с трудом переваливающуюся на своих слабых ножках маленькую принцессу в кроличьем пальто, которой безраздельно принадлежат пятьсот винокуренных заводов. Здесь в лакированной колясочке прячется маленькая головка в капоре, руководящая из своей колыбельки всем Новым Трикотажным Синдикатом. Министр юстиции Соединенных Штатов качает колыбельку, где сидит младенец, которого он тщетно пытается заставить отказаться от синдикатской системы и согласиться с законными формами акционерной компании. Вблизи резвится ребенок четырех лет в костюмчике цвета хаки, объединяющий в своем лице две главные железнодорожные линии. Вы можете встретить здесь принцев и принцесс куда более реальных, чем те бедняжки, которые сохранились еще в Европе. Несть числа детям, которые трясут своими погремушками из слоновой кости, приветствуя друг друга. Миллионы долларов в гарантированных процентных бумагах весело смеются в детской колясочке-ходульке, подталкиваемой важной няней. И все это залито солнечными лучами, пробивающимися сквозь ветви вязов; и птицы щебечут, и моторы пыхтят, так что весь мир, доступный наблюдению с бульвара Плутория-авеню, кажется самым приятным местом, какое только можно себе вообразить.

Дальше, как раз за Плутория-авеню и параллельно ей, деревьев уже нет; там начинается царство кирпича и камня. Даже с авеню видны верхушки небоскребов больших торговых улиц и слышен рев подземных железных дорог, вырабатывающих дивиденды. А на периферии город спускается еще ниже и подпирается и сжимается извилистыми улицами и маленькими домами грязных переулков.

В сущности, если вы взберетесь на крышу Мавзолей-клуба, что на Плутория-авеню, то сможете разглядеть оттуда грязные переулки Нижнего города. Но зачем вам это делать? С другой стороны, если вы никогда не станете лазить на крышу клуба, а будете только обедать внутри, между вязами, вы никогда не узнаете о существовании этих грязных улиц, — и это будет много лучше. В клуб ведет широкая лестница, такая пологая и столь тщательно устланная коврами, что физическое напряжение, необходимое для того, чтобы пройти расстояние от машины до дверей клуба, доведено до минимума. Богатые члены клуба не стыдятся подниматься по лестнице, ставя на каждую ступеньку сначала одну ногу, а затем и другую; в тяжелые же финансовые периоды, когда черное облако повисает над биржей, вы можете увидеть, как каждый из членов Мавзолей-клуба втаскивает себя наверх именно таким способом, причем в его беспокойных глазах видна безмолвная ажитация человека, жаждущего узнать, нельзя ли где-нибудь зацепить полмиллиона долларов.

Но в более веселые времена, когда в клубе устраиваются торжественные приемы, ступеньки широкой лестницы утопают в дорогих, мягких, как мох, коврах, а над ними воздвигается длинный шатер из красной и белой, как снег, материи, и прекрасные дамы стекаются на машинах в клуб. Тогда он на самом деле превращается в настоящую Аркадию, и ради прекрасных пасторальных сцен, которые могут заставить возрадоваться сердце поэта, знающего цену вещам, меня командируют в Мавзолей-клуб. В такие вечера его широкие коридоры и просторные гостиные наполняются пастушками, каких вы никогда не видывали, пастушками в прекрасных, приводящих в восторг платьях, с перьями в волосах, спускающимися вниз под углами, вымеренными с тригонометрической точностью. Здесь же и пастушки в широких белых жилетах и лакированных туфлях, с грузными лицами и толстыми щеками. Здесь происходят танцы и ведутся разговоры между пастушками и пастушками, блещущие такими каскадами остроумия и находчивости по поводу подъема цен на известь и падения цен на цемент, что душа Людовика XIV с радостью выпрыгнула бы из могилы, чтобы насладиться ими. А позже здесь ужинают за маленькими столиками, за которыми пастушки и пастушки пожирают гарантированные процентные бумаги и золотые займы в образе замороженного шампанского и холодной спаржи, и груды дивидендов и месячных бон разносятся на серебряных блюдах туда и сюда китайскими философами, наряженными в платье лакеев.

Но в обычные дни в клубе нет дам; там одни только пастушки. Их можно видеть сидящими под пальмами небольшими группами по два-три человека и пьющими виски с содовой водой; более выдержанные из них пьют виски с минеральной водой, а те, которым предстоят важные дела после полудня, ограничиваются виски и Радкором или виски с Маги-водой. В подвалах Мавзолей-клуба скрыто столько разнообразных пенящихся и шипящих минеральных вод, сколько никогда не вытекало из скал гомеровой Греции. И раз вы поднялись по лестнице успехов до той ступеньки, когда начинают ими пользоваться, вам уже невозможно вернуться к обыкновенной воде, как немыслимо и жить в доме, затерянном на одной из боковых улиц, где вы долгое время обитали, пока не сделались членом клуба.

А члены клуба мирно сидят здесь и вполголоса ведут беседу, утопая в облаках дыма гаванских сигар. Более пожилые любят говорить о том, что страна неуклонно стремится к гибели, а молодые возражают им, доказывая, что, наоборот, страна быстро развивается, как никогда раньше; но больше всего они любят говорить о великих государственных вопросах, например, о покровительственных пошлинах и о необходимости их повышения, о печальном падении нравственности среди рабочего класса, об усилении синдикализма и недостатке христианского чувства среди рабочих, о грозном росте себялюбия в народных массах.

Так беседуют они (за исключением двух-трех, которые уходят на совещание директоров) до тех пор, пока не наступают сумерки. Бессловесные китайские философы зажигают то здесь, то там лампочки, и волны мягкого света струятся между пальмами. Тогда члены клуба садятся обедать за белыми столами, сверкающими граненым хрусталем и зелеными и желтыми рейнскими винами, а после обеда опять располагаются между пальмами, наполовину скрытые в облаках голубого дыма, и продолжают свою беседу о пошлинах и о рабочем классе, стараясь потоками минеральных вод смыть горечь воспоминаний об этих вещах. Вечер кончается, и наступает ночь; громадные машины одна за другой, дребезжа, подкатывают к подъезду. Мавзолей-клуб пустеет, и огни начинают постепенно гаснуть, пока не увозят последнего члена клуба. День в Аркадии кончается, и для его членов наступает пора вполне заслуженного отдыха.

В центре города, за главной улицей, на которой расположен Мавзолей-клуб, находится Центральная площадь, где возвышается отель Гран-Палавер. Расстояние, отделяющее его от клуба, очень незначительно, не больше полу-минуты езды на автомобиле, хотя, по совести говоря, и пешком дойти туда нетрудно.

Но здесь, на Центральной площади, нет того спокойствия, какое царит на Плутория-авеню. Здесь неустанно журчат фонтаны, и их музыкальный рокот смешивается со звуками автомобильных рожков и шумом кэбов. Здесь растут настоящие деревья, под которыми на маленьких зеленых скамейках сидит публика, читающая вчерашние газеты; здесь ласкают глаз втиснутые среди асфальта зеленые лужайки. На одной стороне площади стоит высеченная из камня статуя первого губернатора штата, в человеческий рост, а на другой стороне — вылитая из бронзы статуя последнего губернатора, значительно выше человеческого роста.

Естественно, что Центральная площадь с ее деревьями, фонтанами и статуями — одно из наиболее интересных мест в городе. Но главной приманкой служат, конечно, громады отеля Гран-Палавер. В нем пятнадцать этажей, и он тянется вдоль всей площади. Тысяча двести комнат с тремя тысячами окон глядят на деревья, растущие на площади; здесь могла бы поместиться вся армия Джорджа Вашингтона. Даже жители других городов, которые никогда не видели этого отеля, хорошо знакомы с ним по объявлениям; «Самый уютный домашний отель во всей Америке», которыми пестрят все наиболее дорогие журналы и газеты континента. Действительно, главной задачей владельцев Гран-Палавера — и они вовсе не скрывали этого — было стремление придать отелю характер семейного дома с его уютом и спокойствием. В этом обаяние Гран-Палавера. Здесь вы найдете домашний очаг. Вы, конечно, согласитесь с этим, если взглянете на него с площади вечером в тот момент, когда тысяча двести проживающих здесь приезжих зажигают свет, одновременно вспыхивающий в трех тысячах окон. Вы поймете это в «театральное время», когда длинная вереница автомобилей тянется к подъезду Палавера, чтобы развезти по театрам тысячу двести зрителей, заплативших по четыре доллара за место. Но лучше всего вы уясните себе характер Гран-Палавера, когда войдете в его ротонду. Высочайший потолок, усеянный сотнями сверкающих огней; толпы людей волнами движущиеся днем и ночью; шум голосов, который никогда не замирает; и над всем этим висит чарующее облако светло-голубого табачного дыма.

Вдоль стен расставлены пальмовые деревья — для услаждения глаз и фикусы в кадках — для успокоения ума; всюду стоят громадные кожаные диваны и глубокие кресла, а возле них колоссальные медные пепельницы, величиной с этрусские погребальные вазы. Вдоль одной из стен тянется сетчатая перегородка с решетчатыми окошечками, как в банке; за нею сидят пять конторщиков с прилизанными волосами в высоких воротничках, одетые, словно члены законодательной палаты, в длинные черные сюртуки.

Конторщики беспрестанно подзывают рассыльных мальчиков, мальчики бегут к приезжим, приезжие требуют швейцаров, звонки звенят, лифты гудят, так что никакой домашний очаг никогда не доставит вам и сотой доли подобного семейного уюта.

— Вот наш campus [Поле — лат.],— сказал президент Бумер, когда они через желтые ворота вступили на территорию Плутерия-университета.

— Для игры в мяч? — спросил маг и волшебник.

— Не совсем так, — ответил президент, — хотя, конечно, он мог бы служить и для этого. Humani nihil alienum[1].

Президент Бумер и доктор Бойстер вели финансового чародея в университет. Они вели его, как арестанта, который дал обещание идти спокойно; поэтому они не держали его за руки, а только следили за ним сбоку через очки. При малейшем признаке беспокойства с его стороны они пичкали его латынью.

Финансового мага и волшебника доктор Бумер и доктор Бойстер намечали в качестве жертвы благотворительности; поэтому они усердно угощали его латынью, чтобы довести, таким образом, до состояния необходимой пластичности.

Они уже провели его через первую стадию. Три дня тому назад они нанесли ему визит в Гран-Пала-вере и вручили брошюру «Раскопки Митилен». Томлинсон и его жена долго рассматривали снимки развалин и, думая, что Митилены находятся в Мексике, заявили, что стыдно видеть их в таком состоянии и что Соединенные Штаты должны непременно вмешаться в это дело.

Теперь Томлинсон проходил вторую стадию: его повели смотреть университет, так как доктор Бумер знал по опыту, что ни один богатый человек не может взглянуть на университет, не почувствовав желания сделать какое-либо пожертвование.

Кроме того, президент Бумер пришел к заключению, что лучший способ добиться нужных результатов в разговоре с деловыми людьми — это действовать на них латынью. В других случаях президент прибегал к иным средствам, например ударялся в археологию во время дружеского обеда в Мавзолей-клубе или вспоминал об итальянской живописи эпохи Возрождения за ленчем в дамском обществе. Но это годилось только для женщин. Деловые люди слишком проницательны для подобного рода вещей, и президент Бумер давно уже убедился, что ничто так не действует на финансистов, как спокойное и твердое предположение, что они знакомы с латынью. Вот почему доктор Бумер приветствовал при встрече всякого знакомого ему дельца громовым «Terque quaterque beatus»[2].

Этим способом он всегда ловил финансистов в свои сети.

— Вы здесь, надеюсь, ничего не собираетесь строить? — спросил неуверенно Томлинсон, глядя на нежную траву, покрывавшую campus.

— О, нет! Это место предназначено для спорта, — ответил президент. — «Sunt quos curriculo»…

А доктор Бойстер тотчас же подхватил: «Pulverem Olympicum"[3].

Это была его любимая цитата, дававшая возможность президенту Бумеру углубляться в тонкости латинского стихосложения.

На все это Томлинсон не отвечал ни слова и только пристально смотрел то на одного, то на другого.

Университет, как известно, находился на Плутория-авеню, вдоль которой тянутся громадные здания индустриально-механического факультета.

Эти здания исключительно красивы: они подымаются ввысь на пятнадцать этажей и вполне могут соперничать с лучшими фабриками в городе. Действительно, когда во время вечерних занятий они ярко освещены и когда испытательные машины на полном ходу, а студенты в необычных костюмах расхаживают взад и вперед, публика часто по ошибке принимает университет или, вернее, эту новую часть его за фабрику. Один из иностранцев, посетивший университет, сказал однажды, что здешние студенты похожи на паяльщиков, и президент Бумер пришел в такой восторг от этого замечания, что целиком процитировал его в своей торжественной речи в день годичного акта. Пресса подхватила эти слова и разнесла их по всей Америке. И этот день был для руководителей факультета настоящим праздником.

Но старая часть университета, скрытая густой листвой, скромно и незаметно приютилась в глубине вязовой аллеи, и никто не примет ее по ошибке за фабрику. Некогда она составляла весь университет, который возник еще в период колонизации страны и назывался «Конкордией». В нем работали поколения президентов и профессоров старого типа, с длинными белыми бородами, в потертых черных сюртуках, довольствовавшихся жалованьем в полторы тысячи долларов в год.

Все перемены и в названии этого учреждения — «Плутория-университет» вместо «Колледж Конкордия», — и в его характере были делом рук президента Бумера.

Когда мистер Томлинсон и его провожатые шли по вязовой аллее, навстречу им попадались студенты, студентки и профессора. Одни проходили с улыбкой, другие заметно робея.

— Вот профессор Уизерс, — мягким голосом сказал президент, когда мимо него прошла какая-то съежившаяся фигура, — Бедный Уизерс, — И Бумер глубоко вздохнул.

— А что с ним? — спросил Томлинсон, — Он болен?

— Нет, не болен, — ответил спокойно, но с горечью президент, — а просто не годится.

— К несчастью, да. Но не подумайте, что он вообще негоден. Ни в коем случае. Если бы кто-нибудь пришел ко мне и сказал: «Бумер, можете ли вы мне порекомендовать первоклассного ботаника?» — я бы сказал: «Возьмите Уизерса».

— Но в таком случае почему же он не годится?

— Он не может справиться с большой аудиторией. При малом числе слушателей он вполне на своем месте, но перед многолюдной аудиторией теряется. Он не может держать ее в руках.

— Не может? — спросил чародей.

— Да, не может… Но что я могу поделать?! Я не в состоянии уволить его. У меня нет средств, чтобы платить ему пенсию. У меня нет денег.

Другая профессорская фигура промелькнула на противоположной стороне аллеи.

— Вот еще один неподходящий для нас профессор: Шотат, наш почтенный преподаватель английского языка.

— А он почему не подходит? — спросил Томлинсон.

— Он не годится для малой аудитории, — ответил президент, — При большой аудитории он великолепен, но при малолюдной безнадежен.

Пока собеседники проходили аллею, доктор Бумер успел перебрать таким же образом всех профессоров, и финансовый чародей получил полную возможность узнать о вопиющем недостатке средств у Плутория-университета и о затруднительном положении его президента.

Но вскоре выяснилось, что необходимость замены одних профессоров другими, новыми, составляет только часть затруднений президента.

Другая часть касалась университетских зданий.

— Вот этот дом, мне стыдно сознаться в этом, — заявил доктор Бумер, указав на фасад старого здания колледжа «Конкордия», построенного в древнегреческом стиле, — наша первоначальная обитель, fons et origo[4] нашего университета: факультет изящных искусств.

Здание действительно обнаруживало признаки разрушения, но все же не было лишено известного величия; этому впечатлению особенно способствовало воспоминание о том, что такой именно вид оно имело в те времена, когда студенты, надев на свои головы треуголки и вооружившись курковыми ружьями, толпами покидали аудитории, чтобы записаться солдатами в армию Вашингтона.

Но доктор Бумер мечтал возможно скорее снести это здание до основания и воздвигнуть на его месте громаду в десять этажей с подъемными машинами.

Томлинсон с чувством робости осматривал вестибюль, куда его повели провожатые. Атмосфера, царившая здесь, вызывала в нем благоговение. На стенах висели бюллетени, расписания лекций и объявления. На одном из последних значилось: «Проф. Смизерс сегодня не будет читать»; на другом: «Проф. Уизерс не будет читать всю ближайшую неделю»; третье гласило: «Проф. Шотот, по случаю болезни, не будет в состоянии посещать университет весь нынешний месяц» и т. д.

В разных местах вестибюля, в особых нишах, стояли бронзовые бюсты мужей с римскими лицами и оголенными шеями, с плеч которых ниспадали тоги.

— Кто это? — спросил Томлинсон, рассматривая бюсты.

— Основатели и жертвователи университета, — ответил

При этих словах у Томлинсона замерло сердце. Ибо он понял, к какому классу людей надо было принадлежать, чтобы быть принятым в число жертвователей.

— Великолепная группа людей, не правда ли? — сказал президент. — Мы все благоговеем перед ними. Вот бюст последнего из них, мистера Хогрурша, человека с исключительно отзывчивым сердцем, — и он указал пальцем на фигуру с лавровым венком на голове и с надписью: Gulielmus Hogroorsh, Litt. Doc. — Он составил себе громадное состояние, подвизаясь в промышленности, и чтобы запечатлеть свою благодарность обществу, воздвиг на крыше этого здания анемометр, прибор для измерения силы ветра. При этом он поставил только одно условие, а именно чтобы в еженедельно печатаемых бюллетенях университета его имя стояло непосредственно под сводкой силы ветра.

— А что это написано под его фамилией? — спросил Томлинсон.

— Litt. Doc? — спросил президент. — Доктор словесных наук — наша почетная степень. Мы всегда с радостью преподносим ее — по постановлению факультета — нашим жертвователям.

Здесь доктор Бумер и доктор Бойстер сделали полуоборот и принялись спокойно, но пристально смотреть на финансового чародея.

— Да, мистер Томлинсон, — сказал президент, когда они вышли из здания, — вы, без сомнения, начинаете понимать наше тяжелое положение. Деньги, деньги и деньги — вот что нам нужно. Если бы у меня были деньги, я в две недели разрушил бы это здание до основания.

Из центрального корпуса они втроем прошли в музей, где Томлинсону был показан огромный скелет «диплодокус максимус»’а, с предупреждением, чтобы он не смешивал его с «динозаурус перфектус»’ом; кости последнего можно было бы, конечно, приобрести, если бы нашелся человек с отзывчивым сердцем, который, придя в университет, сказал бы прямо: «Господа, чем могу быть вам

Из музея они направились в библиотеку, стены которой были увешаны портретами (во весь роет) основателей и благотворителей, которые либо стояли в длинных красивых одеяниях, держа в руках свитки, либо сидели с пером в руке перед развернутыми листами пергамента; на заднем фоне неизменно красовался греческий храм с зигзагообразной молнией.

Здесь тоже выяснился вопиющий недостаток средств и острая нужда в благотворителе, который, придя в университет, сказал бы прямо: «Господа, чем могу быть вам полезен?» Ибо здание библиотеки было построено двадцать лет назад и уже не соответствовало своему назначению; его необходимо было взорвать динамитом и сровнять с землей.

Чем больше видел и слышал Томлинсон, тем мрачнее становилось его настроение. Красные одеяния и свитки доконали его.

Из библиотеки все трое направились в огромное здание, где помещался промышленно-механический факультет.

Из всех его частей более всего заинтересовало финансового чародея электрическое отделение. И на этот раз голос его зазвучал уверенно, когда он, смотря прямо в лицо доктору Бумеру, начал:

— Вот как, — воскликнул Бумер с чувством глубокого уважения и облегчения, — у вас сын?

В его словах чувствовалось полное торжество. Теперь, мы, дескать, знаем, на чем вас можно поймать, — и он обменялся многозначительным взглядом с профессором греческого языка.

В продолжение пяти минут президент Томлинсон и доктор Бойстер серьезно обсуждали вопрос, на каких условиях и каким путем Фред мог быть принят на промышленно-технический факультет. Но, конечно, о действительных условиях, на которых они согласны были зачислить Фреда в университет, не было сказано ни слова.

Только в одну дверь факультета, тяжелую дубовую дверь в конце коридора с надписью: «Геологическая и металлургическая лаборатория», они не проникли, так как на ней висела записка: «Занят, прошу не беспокоить».

Доктор Бумер взглянул на записку и сказал:

— Да, Гилдас, должно быть, занят своими анализами.

Не будем ему мешать.

Президент всегда был горд, когда оказывалось, что профессор чем-либо занят; это производило хорошее впечатление.

Но если бы президент Бумер знал, что происходило за дубовой дверью геологической и металлургической лаборатории, он был бы очень встревожен.

Ибо здесь почтенный профессор геологии Гилдас снова сидел при голубом свете горелок за своими анализами, от которых зависела судьба «Объединенного общества Эри-золото» и всего того, что было связано с ним.

Профессор Гилдас производил анализ лежавших перед ним проб и по окончании исследования укладывал каждую из них в отдельную белую коробочку, старательно подписывая иод ней изящным почерком: «Колчедан настоящий».

Сзади профессора работал молодой лаборант, студент последи его курс

— Что вы нашли? — спросил он.

— Сернистое железо, — ответил профессор, — или железистый колчедан. По цвету и по виду он очень похож на золото. И действительно, во все века… — продолжал он, впадая в роль лектора.

— Он ценен? — перебил его лаборант.

— Ценен, — сказал профессор. — Ах да, вы ведь имеете в виду с коммерческой точки зрения? Нисколько. Гораздо менее ценен, чем, например, простая глина… Он ничего не стоит.

На минуту воцарилось молчание.

Затем Гилдас заговорил снова.

— Странно только то, что в первых присланных мне образцах заключалось настоящее золото, — в этом не может быть никакого сомнения. Это самый интересный вопрос. Эти господа, вошедшие в предприятие, потеряют, конечно, свои деньги, и я должен буду отказаться от очень приличного вознаграждения, которое они мне предложили за мои услуги. Но основной факт, и наиболее любопытный, состоит вот в чем: мы видим здесь, без сомнения, случайное отложение — «карман», как говорят горняки, — чистого золота в девонской формации. Но раз это установлено, мы должны пересмотреть всю принятую в науке теорию вулканического и плутонического происхождения скал. Я готовлю доклад об этом для геологического съезда и надеюсь прочесть его на ближайшем заседании.

Молодой лаборант взглянул на профессора, прищурив

— На вашем месте я не стал бы этого делать, — сказал он.

Молодой лаборант не имел никаких, но крайней мере практических, сведений по геологии, так как происходил из очень богатой и известной в городе семьи, и геология ему была не нужна; но, будучи сметливым молодым человеком, он хорошо понимал роль денег и характер деловых людей.

— А почему — нет? — спросил профессор.

— Почему? Да разве вы не понимаете, что произошло?

— С кем? — удивился Гилдас:

— Да с первыми же присланными вам образцами, когда кучка дельцов заинтересовалась ими и задумала сорганизовать общество. Разве вы не понимаете? Кто-нибудь из них подменил образцы.

— Подменил образцы? — повторил профессор, совершенно озадаченный.

— Ну да, подменил, чтобы получить удостоверение от научного авторитета в том, что данный песок содержит золото.

— Я начинаю понимать, — пробормотал профессор, — кто-нибудь подменил образцы, так как желал установить теорию, что случайные гнезда золота могут встретиться в отложениях девонской формации. Да, да, теперь мне все ясно.

Молодой лаборант с жалостью посмотрел на профессора.

— Вы угадали, — сказал он и тихо рассмеялся.

— Итак, — сказал доктор Бойстер после того, как Томлинсон покинул университет, — чего вам удалось ДОСТИЧЬ?

Президент пригласил доктора Бойстера к себе в кабинет и предложил ему здесь сигару толщиной в канат, а другую взял сам. Это было признаком того, что доктор Бумер желал выслушать мнение доктора Бойстера, сформулированное на простом английском языке, без всяких латинских цитат.

— Замечательнейший человек, — произнес профессор греческого языка, — удивительная проницательность и нежелание бросать слова на ветер. Его требования, надо полагать, достаточно определенны?

— Вполне, — ответил президент. — Для меня совершенно ясно, что он намерен дать Нам деньги на двух условиях. Первое: мы принимаем его сына, который не имеет никакого аттестата, на старший курс электротехнического отделения, и второе: мы присуждаем ему самому степень доктора словесных наук.

— Возможно ли принять эти условия?

— О, конечно! Что касается его сына, то это не встретит, разумеется, никаких препятствий; что же касается ученой степени, то нужно так подстроить дело, чтобы факультет дал на это согласие. Думаю, мне удастся этого добиться.

Голосование происходило в тот же день вечером. Если бы члены факультета знали, что шептали и даже более чем шептали в городе про Томлинсона и его состояние, то, конечно, никакой ученой степени он никогда бы не получил. Но случилось так, что как раз в этот момент вся профессура переживала один из тех величайших кризисов, которые время от времени сотрясали университет до самого основания. В факультет было внесено предложение, чтобы студентам разрешили пользоваться во время экзаменационной сессии карандашом вместо пера и чернил. Всякий, знакомый с внутренней жизнью университета, легко догадается, что подобное новшество представлялось большинству профессоров не чем иным, как попыткой социал-демократов ниспровергнуть основы существующего общественного строя.

Неудивительно, что из-за этого разгорелась настоящая баталия. Восторжествовало предложение отложить решение вопроса на шесть месяцев и выбрать особую комиссию из семнадцати профессоров, предоставив ей право кооптации; эта комиссия должна была доложить весь вопрос de novo.

Как раз в этот момент президент Бумер, который понимал членов факультета так, как немногие умели понимать, спокойно вошел в зал, положил свою шелковую шляпу на том Демосфена и предложил присудить мистеру Томлинсону степень доктора словесных наук. Он заявил, что незачем напоминать факультету о заслугах Томлинсона перед нацией: они известны всем. Из членов факультета одни думали, что он имеет в виду Томлинсона, который написал знаменитую диссертацию на тему: «Иота субекриптум», а другие — философа Томлинсона, автора книги «О неделимости неделимого». Как бы то ни было, но все они проголосовали за предложение президента, находясь после предыдущих дебатов в состоянии полной простраций.

В то самое время, когда университет награждал Томлинсона ученой Степенью доктора словесных наук, деловые круги города наделяли его эпитетами совершенно другого рода. «Идиот», «мерзавец», «мошенник» были самыми вежливыми из Них. Все акции, с которыми так или иначе было связано имя Томлинсона, стремительно падали в цене, выметая из кучи накопленных раньше прибылей не меньше тысячи долларов в минуту. Оспаривалась не только его честность, но и его коммерческие способности. Особенно ораторствовал мистер Лукулл Файш, который с презрением твердил своим слушателям: «Этот человек — набитый дурак».

Миссис Россемейр-Браун жила на Плутория-авеню в громадном, построенном из песчаника дворце, где она устраивала фешенебельные приемы, которые сделали ее имя широко известным. Мистер Россемейр-Браун также обитал здесь.

Фасад дома был более или менее точной копией итальянского палаццо XVI века. Когда об этом спрашивали миссис Россемейр-Браун (вопрос являлся только знаком благодарности за поданное на стол пятидолларовое шампанское), она отвечала, что передний фасад — cinqnecentisti[7], а задний — мавританский, сиенской школы. Когда же попозже, вечером, гость сообщал мистеру Россемейру-Брауну, что его дом — cinquecentisti, то получал ответ, что и он сам, Россемейр-Браун, предполагал это. После такого замечания со стороны хозяина следовало молчание, а затем мистер Россемейр-Браун обычно спрашивал гостя, не хочет ли тот выпить.

Теперь легко догадаться, что за люди были Россемейр-Брауны. Короче говоря, мистер Россемейр-Браун был тяжелым испытанием для миссис Россемейр-Браун. Впрочем, «испытание» — слишком слабое слово: он был, как признавалась в интимном кругу своим тремстам близким друзьям сама миссис Россемейр-Браун, препятствием для нее. Более того, он был петлей, обузой, бременем, а в минуты религиозного увлечения — и крестом для миссис Россемейр-Браун. Даже в ранние годы их семейной жизни, лет двадцать или двадцать пять назад, супруг был для нее обузой. Он занимался дровяными и угольными операциями, А как тяжело для женщины сознание, что ее муж составляет себе состояние на каменном угле и дровах и что это всем хорошо известно! Разве это не петля, которая мешает ей вырваться на свободу? Чего больше всего жаждет женщина, как не возможности расти и развертывать свои силы, и разве не самая печальная вещь на свете, — вечно задыхаться? Но можно ли свободно дышать, живя | супругом, который не умеет отличить Джотто от Карло Дольче[8], твердо знает только все сорта дров и за обедом не может воздержаться от того, чтобы не заговорить об обжигательной печи?

Все эти страдания относились, конечно, к ранним годам ее замужества. Время сгладило их.

Но "препятствия" остались.

Даже после того, как благополучно пройден был период мелкой торговли углем и дровами, разве не тяжело было жить бок о бок с супругом, который владел каменноугольными копями и покупал древесную массу для выделки бумаги, вместо того чтобы приобретать разукрашенные требники XII столетия? Каменноугольные копи — не лучший предмет беседы за обеденным столом; он унижает хозяина перед гостями.

Все это не было бы так ужасно — миссис Россемейр-Браун готова была примириться с этим, — если бы мистер Россемейр-Браун чем-либо занимался. Ну если бы он, например, собирал коллекции. Ведь вот мистер Лукулл Файш изготовляет содовую воду, но в то же время всем известно, что у него самая лучшая коллекция ломаной итальянской мебели. Или другой пример: старик мистер Файдерстон. Впрочем, про него нельзя даже сказать, что он коллекционер, — он не любит этого слова.

«Не называйте меня коллекционером, — говорит он. — Я просто подцепляю вещи везде, куда случайно попадаю, будь то Рим, Варшава или Бухарест».

Теперь всем понятно, какое тяжелое бремя лежало на плечах миссис Россемейр-Браун.

Поэтому все, что только ни предпринимала миссис Россемейр-Браун, она выполняла без помощи своего супруга. Каждую среду, например, в ее доме происходили заседания кружка по изучению Данте; члены кружка намечали четыре строки текста, обдумывали их и за ленчем подвергали обсуждению. Миссис Россемейр-Браун выносила одна на своих плечах все бремя этих занятий. И всякий, кому приходилось анализировать четыре строки Данте за ленчем, орошаемым мозельским вином, легко может себе представить всю тяжесть этой задачи.

Во всем этом ее супруг был бесполезен, совершенно бесполезен. Конечно, никто не должен стыдиться своего мужа, и надо отдать справедливость миссис Россемейр-Браун — она всегда уверяла триста своих близких друзей, что не стыдится своего супруга. Но, разумеется, не легко бывает на душе, когда за собственным столом приходится сравнивать мужа с другими, высшими существами. Попробуйте поставить мистера Россемейр-Брауна рядом хотя бы с мистером Снупом, сексуальным поэтом. Что он перед ним? Ноль. Он даже понять не может его рассуждений. И когда мистер Снуп у камина, с чашкой чаю в руке, дискутирует о том, доминировал ли сексуальный вопрос в творчестве Ботичелли[9], мистер Россемейр-Браун в своем плохо сшитом костюме прячется где-то в уголке и его жена страдальческим ухом улавливает отдельные фразы из его беседы, вроде: «Когда я начал заниматься продажей угля и дров», или: «Уголь горит быстрее, чем дерево», или, шепотом: «Если вы хотите выпить, пока он читает»… И это как раз в то время, когда весь зал внимательно слушает мистера Снупа.

Но это еще не все горе, которое причинял супруге мистер Россемейр-Браун. Была у него еще одна слабая сторона, может быть гораздо более реальная; о ней миссис Россемейр-Браун никогда не рассказывала даже своей закадычной подруге, мисс Снэп, не говоря уж об остальных,

Но мисс Снэп и все прочие друзья миссис Россемейр-Браун постоянно шептались об этом между собой.

Говоря коротко, мистер Россемейр-Браун пил.

Это вовсе не значит, что он был пьяницей, или много пил, или еще что-нибудь в этом роде. Нет, он просто выпивал. Вот и всё.

Ни о каких излишествах здесь не было и речи. Мистер Россемейр-Браун начинал свой день, конечно, с того, что открывал глаза. А после этого к чему должен стремиться каждый энергичный человек, если не к тому, чтобы с утра хорошенько прочистить мозги? И он следовал этому мудрому правилу, основательно заправляясь перед завтраком. По пути на работу он останавливал на минуту машину у Гран-Палавера и, если был пасмурный день, то выпивал что-либо предохраняющее от сырости, а в холодный день — предохраняющее от холода; если же выпадали ясные, солнечные дни, столь вредно действующие, как известно, на нервную систему, он выпивал для укрепления нервов то, что ему предлагал буфетчик, признанный эксперт по части здоровья. После этого он в своей конторе успевал за два часа совершить больше сделок, притом крупных, с углем, дровами, бумажной массой и т. д., чем другие дельцы за неделю. И это понятно. Он ведь успевал вовремя заправиться, хорошо заправиться, подвести под себя фундамент; с утра его мозги были прочищены, так что немного было людей, которые могли угнаться за ним при заключении крупных сделок.

Действительно, деловая жизнь заставляла мистера Россемейр-Брауна выпивать. Хорошо молодому клерку, получающему двадцать долларов в неделю, начинать рабочий день с сандвичей и кофе с молоком. В крупных же делах это невозможно. Когда человек начинает идти в гору, как это было с мистером Россемейр-Брауном двадцать пять лет назад, он приходит к заключению, что если хочет добиться успеха, то должен махнуть рукой на кофе с молоком. Во всяком ответственном положении человек начинает пить. Ни одно крупное дело не проведешь без этого. Если два ловких и твердых как кремень человека стремятся осилить друг друга, то единственный способ достичь желаемого результата заключается в том, чтобы забраться в какое-либо укромное место, вроде зала Мавзолей-клуба, и вместе выливать. В этом состоит роль личности в деловой жизни, и без этого промышленность не может развиваться.

Однако повторяю, чтобы всем было понятно: никаких излишеств по части выпивки со стороны Россемейр-Брауна не наблюдалось. В самом деле, сколько бы ни приходилось ему по необходимости выпивать днем или вечером в Мавзолей-клубе, он твердо соблюдал одно правило: ничего не пить по возвращении домой. Правда, ему случалось дома останавливаться в столовой у буфета и опрокидывать маленькую рюмочку, но он считал, что делает это не «по возвращении», а «по пути» домой. Бывало также, что поздней ночью, когда его мозги были переутомлены и когда в «палаццо» все затихало, он спускался вниз в пижаме или халате, чтобы успокоить душу бренди с содовой водой или чем-либо другим, соответствовавшим настроению, которое царило в сей мирный час в обители Россемейр-Браунов. Но это нельзя было считать настоящей выпивкой, и мистер Россемейр-Браун называл это особым словом — «клюкнуть»; разумеется, всякий человек может «клюкнуть» в такое время, когда он считает недопустимым для себя "выпить»

Церковь св. Асафа, более известная под именем «св. Асафа на полях», стоит на Плутория-авешо, напротив университета. Она окружена вязами, и высокий шпиль ее устремлен прямо в голубые небеса.

Настоятель церкви любит говорить, что этот шпиль является как бы символом предубеждений против прегрешений современного меркантильного века.

Земля, на которой построена церковь, оценивается в семь с половиной долларов за фут. Всякий раз, когда держатели закладных на церковь в своих длинных черных сюртуках преклоняют колена для молитвы, они чувствуют, что церковь стоит не на песке, а на камне. Это — великолепно устроенный храм. Многочисленные окна украшены цветными стёклами, вывезенными из Нормандии; их получал по накладным сам настоятель, чтобы спасти приход от тяжелого бремени таможенных пошлин. Гордость церкви св. Асафа — огромный орган, который стоил десять тысяч долларов. Залогодержатели, сливая свои голоса с голосами остальных прихожан в утреннем антифоне, с любовью слушают нежные звуки этого органа, восхищаясь тем, что он нисколько не пострадал от времени и звучит совсем как новый. Возле церкви помещается воскресная школа св. Асафа, за которой числится ипотечный долг в десять тысяч долларов.

А немного дальше, на боковой улице, находится здание

Общества молодежи с площадкой для игры в мяч и с бассейном для плавания, настолько глубоким, что в нем можно утопить сразу двух молодых людей; здесь же устроен бильярдный зал с семью бильярдными столами. Настоятель любил хвастаться созданием Общества молодежи, уверяя, что благодаря существованию подобной организации никто из молодых прихожан церкви не шатается но трактирам..

В воскресные дни, во время утренних служб, когда играет громадный орган и когда держатели закладных на движимое и недвижимое имущество церкви и прочие ее кредиторы, а также учителя воскресной школы и бильярдные маркеры сливают свои голоса воедино, — из недр церкви св. Асафа возносится такая громкая хвала, что по своей мощи и действенности ни в чем не уступит хору хорошо оплачиваемых профессионалов.

Церковь св. Асафа — епископальная; поэтому она заключает в себе и вокруг себя все атрибуты епископальной церкви: медные дощечки, вделанные в стены, черных дроздов, распевающих на ветках вязов, прихожан, которые обедают в восемь часов, и настоятеля, который носит маленький крестик и танцует танго.

На другой стороне той же улицы, на расстоянии не больше ста ярдов от церкви св. Асафа, находится церковь св. Осафа, соперничающая с первой. Это строго пресвитерианская церковь, вплоть до фундамента, возведенного на скале, лежащей на тридцать футов ниже уровня улицы. Над ней возвышается громоздкая башня; крыша у нее низкая, окна узкие, а стекла полупрозрачные, словно покрытые инеем. Вокруг нее вместо веселых вязов — мрачные хвойные деревья, а вместо дроздов — вороны; настоятель ее — суровый пастырь, который носит шляпу с широкими полями и в будни читает в университете лекции по философии. Он полагает, что его паства состоит из смиренных духом и мягких сердцем людей, и уверен, что при всем их смирении и мягкости среди них найдутся люди, которые смогут подкупить, если захотят, половину всей конгрегации церкви св. Асафа.

Церковь св. Асафа — тоже пресвитерианская, но только до известной степени. Дело в том, что она слишком пресвитерианская и потому не могла поддерживать общения ни с одной из остальных пресвитерианских церквей. Лет сорок тому назад она отделилась от основного ядра, к которому принадлежала, а позднее, вместе с тремя другими церквами, она откололась из от группы отделившихся церквей. Еще некоторое время спустя у нее возникли разногласия также и с последними тремя церквами по вопросу о вечном наказании. Дело в том, что слово «вечный» показалось старейшинам церкви св. Асафа недостаточно ясно выражающим бесконечность наказания. Диспут кончился расколом, который поставил церковь св. Асафа в совершенно изолированное от всего света положение.

В одном отношении соперничавшие друг с другом церкви на Плутория-авеню имели одинаковую историю. Каждая из них по мере своих успехов постепенно продвигалась из более отдаленных и бедных частей города в его центр. Сорок лет тому назад церковь св. Асафа занимала небольшое бревенчатое здание с тонким шпилем в одном из жалких переулков Нижнего города, а церковь св. Осафа — четырехугольную крошечную постройку в южной части города. Но то место, на котором стояла церковь св. Асафа, было приобретено пивоваренным обществом, и доверенные лица последнего, ловкие дельцы, не забывавшие и своей собственной финансовой карьеры, заново построили церковь в более оживленном районе быстро развивавшегося города. Старейшины же церкви св. Осафа, спокойные, но озаренные внутренним светом люди, тоже передвинули свою церковь поближе к центру, так что она очутилась как раз напротив расширявшегося винокуренного завода.

Таким образом, по мере того как десятилетие сменялось десятилетием, обе церкви передвигались все дальше Ц дальше, пока не наступил момент, когда трамвайная компания приобрела за баснословную цену последнее здание церкви св. Асафа, которая с триумфом водрузила свой шпиль на самой Плутория-авеню. Но церковь св. Осафа не отставала. С каждой переменой своего места она придвигалась все ближе и ближе к церкви св. Асафа. Ее старшины тоже были ловкими дельцами. При каждом передвижении своей церкви они старательно обдумывали характер архитектуры здания. В фабричном районе они воздвигали его в виде длинного корпуса с шестнадцатью окнами на каждой стороне, и в результате церковь — с громадной прибылью для паствы — была обращена в велосипедную фабрику. На главной улице она занимала длинное и глубокое здание; его купила кинокомпания под кинематограф, причем ей пришлось переделать только церковные скамейки. Последним этапом было образование синдиката из членов самой

конгрегации; этот синдикат купил участок земли на Плутория-авеню и сдал его самому себе в аренду под постройку церкви, выговорив в свою пользу самые выгодные для себя условия.

По мере того как передвигались церкви, их прихожане, или, во всяком случае, лучшая их часть, то есть те, которые богатели одновременно с ростом города, тоже продвигались ближе к центру, и вот уже лет семь или восемь, как обе церкви и обе конгрегации устроились на Плутория-авеню, напротив университета.

Но здесь пути обеих церквей резко разошлись. Церковь св. Асафа имела блестящий успех, а церковь св. Осафа терпела поражение за поражением. Этого не могли отрицать даже ее попечители. В то время как церковь св. Асафа не только выплачивала проценты своим кредиторам, но и извлекала еще значительную прибыль из всех своих предприятий, церковь св. Осафа решительными шагами приближалась к полному разорению.

Относительно причины этого факта не существовало, конечно, никакого сомнения. Все ее знали.

Причина заключалась в людях. Стоило только сравнить руководителей обеих церквей, чтобы понять, почему одна преуспевала, а другая клонилась к упадку.

Достопочтенный настоятель церкви св. Асафа Фарфорзс Ферлонг вкладывал в приходскую работу всю свою энергию. Тонкости теологических споров он предоставлял своим собратьям, обладавшим по сравнению с ним менее активным умом. Его вера проявлялась скорее в делах, чем в словах, и за что бы он ни принимался, он никогда не щадил своих сил. Завтракал ли он в Мавзолей-клубе с кем-либо из церковных старост, играл ли на флейте (а он играл на ней с таким совершенством, на какое способен только пресвитер епископальной церкви) под аккомпанемент арфы, на которой играла самая красивая барышня из его хора, танцевал ли новое епископальное танго с юной дочерью одного из старейших прихожан, — он отдавал все свои силы тому, чем занимался в данную минуту. Он умел пить чай с большим изяществом и играть в теннис с большей ловкостью, чем кто-либо из духовных лиц по эту сторону Атлантического океана. Он приводил в восторг всех прихожан своей внешностью, когда в длинном белом священническом одеянии стоял возле купели из белого мрамора и держал в руках младенца в белых ризках, оцениваемого в полмиллиона долларов. Он умел при этом сохранять такой младенчески-невинный вид, что из груди приходских матрон, обремененных незамужними дочерьми, невольно вырывался крик отчаяния: «Какая жалость, что у него нет своих детей!»

Так же обстояло дело и с теологией. Никто не умел произносить более коротких проповедей или более приятно излагать книгу Бытия, чем настоятель церкви св. Асафа. Если ему приходилось говорить о боге, то он называл его Иеговой, чтобы как можно меньше задевать самолюбие прихожан. Точно так же, говоря о духе зла, мистер Ферлонг называл его не сатаной, но Su или Swa, что лишало дьявола присущего ему жала, и т. д. Короче говоря, во всей теологической системе мистера Ферлонга не было ничего такого, что могло бы причинить какую-либо неприятность членам его прихода.

Полной противоположностью мистеру Фарфорзеу Ферлонгу был настоятель церкви св. Осафа, достопочтенный доктор богословия Тийг, который в то же время был и заслуженным профессором философии Плутория-университета. Один был молод, другой — стар; один умел танцевать, другой — нет; один участвовал в церковных пикниках и чаепитиях на лоне природы с группами своих учениц, в розовых и голубых шарфах; другой бродил среди деревьев университетского campus'a, моргая глазами, не видя ничего вокруг себя, погруженный в свою идею, с которой носился уже сорок лет, и озабоченный тем, чтобы примирить философию Гегеля с учением св. Павла. Мистер Ферлонг шел нога в ногу со своим веком, а доктор Тийг преспокойно пятился назад и отстал от него на целое, столетие.

Доктор Тийг был причиной упадка церкви св. Осафа, и весь

— Он чужд духу времени, — говорили одни, — это его главный греху.

— Он совершенно не прогрессирует, — говорили другие члены конгрегаци.

— Старик верит так, как он верил сорок лет назад. Но еще хуже, что он учит тому же других. Разве можно это одобрить?

Церковный совет принял все меры к тому, чтобы выйти из затруднительного положения. Доктору Тийгу предложили двухгодичный отпуск, чтобы он мог совершить паломничество в Палестину, но он отказался, сказав, что и без этого ясно представляет себе святую землю. Ему уменьшили наполовину жалованье, но он даже не заметил этого. Ему предложили помощника, но он лишь покачал головой и заявил, что не представляет себе, где мог бы найти человека, который был бы ему полезен. Тем временем он продолжал бродить под деревьями сатрus’a, составляя смесь из творений св. Павла и философии Гегеля по следующему рецепту: три части из Павла на одну из Гегеля — для воскресной проповеди и одна часть Павла на три из Гегеля — для университетской лекции.

Нет никакого сомнения, что двойственность функций доктора Тайга была основной причиной упадка церкви св. Осафа. И причиной этого, очевидно, была ошибка доктора Бумера, президента университета. Доктор Бумер, подобно всем университетским президентам нашего времени, принадлежал к пресвитерианской церкви, или, вернее, в себе самом видел пресвитерианскую церковь. Он был, конечно, одним из главных руководителей церковного совета, и именно он добился приглашения доктора Тийга, заслуженного профессора философии, на должность настоятеля.

— Этот святой человек, — говорил он, — прямо создан для роли настоятеля. Если вы спросите меня, вполне ли он на месте как профессор философии нашего университета, я должен буду сказать: «Нет». Надо признаться, что как лектор он не соответствует нашим требованиям. Он не способен, очевидно, отделить в своих лекциях религию от философии; он делает опасную попытку смешать свой предмет с морализмом, чем может внести путаницу в головы наших «студентов. Но в церковных проповедях, мне кажется, это будет очень кстати. И если бы вы пришли ко мне и заявили: «Бумер, мы хотим пригласить доктора Тийга на должность настоятеля нашей церкви», я сказал бы вам откровенно: «Прекрасно сделаете».

Поэтому доктор Тийг и стал настоятелем церкви св. Осафа, но, ко всеобщему удивлению, отверг предложение отказаться от чтения лекций в университете. Он объявил, что видит в этом свое призвание. Жалованье, сказал он, не играет для него никакой роли. Он подал мистеру Ферлонгу-старшему (отцу настоятеля епископальной церкви и почетному казначею Плутория-университета) заявление о том, что намерен читать свои лекции gratis[11]. Совет университета, однако, запротестовал из опасения, что этот случай может послужить опасным прецедентом для остальных профессоров. Поэтому, хотя он охотно допускал, что лекции доктора Тийга стоят немногого и что их можно было бы читать даром, он все же попросил его взять назад нежелательное заявление. Но доктор Тийг отказался, и с этого дня, не обращая внимания на предложения, которые ему делались — выйти в отставку с двойным жалованьем, совершить паломничество в Палестину, посетить Армению, где происходили страшные избиения христиан, — он непоколебимо оставался на своем посту, проявляя упорство, достойное истинного шотландца. Его постоянно мучила только мысль о том, смогут ли найти ему преемника, когда — лет этак через двадцать или тридцать — наступит его смертный час.

Таково было положение обеих церквей в то прекрасное июньское утро, когда одно непредвиденное обстоятельство совершенно изменило весь ход событий.

— Итак, господа, все согласны с намеченной кандидатурой?

Мистер Дик Оверенд окинул взором собравшихся за столом членов совета церкви св. Осафа. Они заседали в верхней комнате Мавзолей-клуба. Официальным местом собраний совета было обширное помещение церковной ризницы. Но несколько лет тому назад членам совета показалось, что там сквозит, и они перенесли свои совещания в клуб, где сквозняков не было.

Мистер Дик Оверенд сидел на председательском месте рядом со своим братом Георгом и доктором БумерОм. Присутствовали еще мистер Баулдер, мистер Скипнер (глава конторы «Скипнер и Байтем») и остальные члены церковного совета.

— Итак, мы согласны остановить наш выбор на достопочтенном Аттермасте Дамфарзсинге?

— Согласны, согласны.

— Замечательный человек, — сказал доктор Бумер. — Я слышал его проповедь в церкви, где он сейчас служит. Она навела меня на мысли, которые не приходили мне в голову уже много лет. Мне никогда не приходилось слышать более здравой и научно обоснованной проповеди.

— Мне пришлось слышать его проповедь в Нью-Йорке, — сказал мистер Баулдер. — Обращаясь к бедным, он упрекал их в нечестном образе жизни. Никогда еще с кафедры шотландской церкви не раздавалось таких гневных инвектив.

— Он шотландец? — спросил один из членов церковного. совета.

— Из древнего шотландского рода, — ответил президент университета.

— О! — пронеслось по залу. Затем последовало продолжительное молчание.

— Женат? — спросил кто-то из членов совета.

— Насколько я знаю, — ответил доктор Бумер, — он вдовец, и у него маленькая дочь.

— Ставит ли он какие-либо условия?

— Только два, — заявил председатель, просматривая заявление кандидата, — Требует абсолютной независимости и гарантированного жалованья. Во всем остальном предоставляет себя в наше полное распоряжение.

— А каков размер жалованья?

— Десять тысяч долларов в год, с выплатой вперед по четвертям.

— Очень хорошо! Прекрасно! Вот это человек! Как раз такой нам и нужен! — отвечали хором члены церковного совета.

— Уверен, господа, — сказал мистер Дик Оверенд, — что выражу общее мнение, если скажу, что мы не желаем иметь «дешевого человека». Некоторые претенденты на настоятельское место, чьи кандидатуры мы здесь обсуждали, во многих отношениях, особенно в религиозном, были бы вполне приемлемы для нас. Так, например, имя доктора Скуирта произносилось всеми присутствующими с большим уважением. Но он — «дешевый человек» и потому не нужен нам.

— Сколько получает доктор Дамфарзсинг на своем нынешнем месте? — спросил доктор Бумер.

— Девять тысяч девятьсот долларов, — ответил председатель.

— Тысячу четыреста долларов.

— Итак, решено, — с чувством облегчения вырвалось

Да иного решения и быть не могло.

— Полагаю, — сказал мистер Георг Оверенд, когда все начали подыматься, — что, приглашая доктора Дамфарзсинга, мы не совершили несправедливости, так как уверен, что доктор Тийг не будет в состоянии продолжать свою работу. — Я тоже абсолютно уверен в этом, — заявил доктор Бумер. — Бедный доктор Тийг! Я слышал от доктора Слайдера, что он делал сегодня утром безуспешные попытки сесть в постели. Сиделка еле-еле уговорила его лежать спокойно.

— Вернулась ли к нему способность говорить? — спросил мистер Баулдер.

— Фактически да, но Слайдер уверяет, что он не пользовался ею. Дело в том, что его мозг все еще не в порядке. Сиделка рассказывает, что сегодня утром он протянул руку за газетой и, по-видимому, хотел прочесть одну из передовых статей. Это так трогательно, — заключил доктор Бумер, качая головой.

Таким образом, вопрос был решен, и на следующий день весь город узнал о том, что в церковь св. Осафа приглашен настоятелем достопочтенный доктор Аттермаст Дамфарзсинг и что он принял это приглашение.

Через несколько недель после заседания церковного совета достопочтенный Аттермаст Дамфарзсинг поселился в церковном доме и приступил к исполнению своих обязанностей. И он сразу сделался единственной темой разговоров среди обитателей Плутория-авеню.

— Видели ли вы нового настоятеля церкви св. Осафа?

— Слышали ли вы проповедь доктора Дамфарзсинга?

— Вы не были в церкви св. Осафа в воскресенье? О, вы непременно должны сходить туда!

— Более интересной проповеди я никогда не слыхала!

Впечатление получилось сильное и определенное, в этом не могло быть никакого сомнения.

— Милая моя, — рассказывала мисс Бенкомхирст одной из своих подруг, описывая встречу с новым настоятелем, — я никогда не видела человека более замечательного. Сколько мощи в лице! Мистер Баулдер представил его мне на авеню, но он, кажется, даже не взглянул на меня, а только пошевелил бровями. Никто никогда не производил на меня столь сильного впечатления.

В первое же воскресенье Аттермаст Дамфарзсинг обратился к пастве с проповедью о вечном наказании, ожидающем грешников; при этом его черное одеяние развевалось, а сам он наклонялся вперед, грозя кулаком. Доктор Тийг за все тридцать лет своего служения никогда не грозил кулаком, а что касается достопочтенного Фарфорзса Ферлонга, то он просто не был способен на это;

Но достопочтенный Аттермаст Дамфарзсинг объявил своим прихожанам, что уверен: по крайней мере, семьдесят процентов из них обречены на вечные муки; он даже не употреблял выражения «вечные муки», а все время упорно твердил «ад». Между тем этого слова ни в одной из церквей города не упоминали уже лет двадцать или тридцать. В следующее воскресенье число прихожан настолько возросло, что новый настоятель повысил число грешников до восьмидесяти пяти процентов, и все ушли домой из церкви в восторге. Молодые и старые толпами стремились в церковь св. Осафа. Спустя какой-нибудь месяц число молящихся в церкви св. Асафа настолько поредело, что тарелочный сбор, по подсчету мистера Ферлонга-старшего, не окупал даже расходов по его организации.

Присутствие в церкви большого числа молодежи, сплошной массой занимавшей ближайшие к входу ряды скамеек, вызывало со стороны достопочтенного доктора Дамфарзсинга нечто вроде одобрения.

— Сердце мое радуется, — говорил он членам церковного совета, — что в городе нашлось столько богобоязненных молодых людей, каковы бы ни были их отцы.

В действительности же молодые люди с Плутория-авеню интересовались вовсе не проповедью нового пресвитерианского священника, а кое-чем другим.

— Видели ли вы его дочь? — шептались они между собой. — Не видели? Так непременно посмотрите на нее!

Дело в том, что «маленький ребенок» доктора Аттермаста Дамфарзсинга, как его называли члены церковного совета, представлял собой особу, которая носила присланную прямо из Парижа маленькую круглую шляпку с развевающимся пером, шелковую юбку с четырьмя воланами и башмаки на таких высоких каблучках, что сердце Кальвина разбилось бы при виде их. Тем не менее она одна из всех обитателей Плутория-авеню нисколько не боялась достопочтенного Аттермаста Дамфарзсинга. Вопреки всем правилам, она даже присутствовала на вечерних службах в церкви св. Асафа, где внимательно слушала проповеди достопочтенного Эдуарда; более того, она утверждала, что ей никогда в жизни не приходилось слышать ничего более трогательного.

— Просто умираю от желания познакомиться с вашим братом, — сказала она однажды миссис Филиппине

Оверенд: — он полная противоположность отцу (для нее это была высшая форма похвалы): отцовские проповеди всегда были посвящены религиозным темам.

И Филиппина обещала устроить ей встречу со своим братом.

Но какой бы эффект ни производила Кэт Дамфарзсинг, нет никакого сомнения, что главной причиной изменившегося положения вещей в городе был все же сам доктор Дамфарзсинг.

Что бы он ни делал, все и всегда вызывало общее одобрение.

Он обращал иногда свою проповедь к богачам и говорил им, что они запутались в золотых тенетах, и им это нравилось; устроил ряд бесед специально для бедняков, которым советовал быть особо бдительными, чтобы не погибнуть; читал нравоучения рабочим и разносил их при этом в пух и прах; а в воскресной школе в один прекрасный день так горячо сказал детям о необходимости творить дела милосердия, и к тому же творить их добровольно и немедленно, что на блюдо Кэт Дамфарзсинг, собиравшей пожертвования в пользу воскресной школы, полился целый поток пенни, такой поток, какого не видали в церкви лет пятьдесят.

И в частных беседах доктор Дамфарзсинг оставался таким же. В присутствии других он открыто называл братьев Оверенд «людьми гнева» и приводил их этим в такой восторг, что они передавали его слова чуть ли не половине города. Лучшей деловой рекламы они не могли бы выдумать. Доктор Бумер был тоже увлечен этим человеком, который сыпал с кафедры целыми пачками греческих и древнееврейских изречений и без всякого труда тут же переводил их слушателям.

Студенты разделяли энтузиазм своего президента; особенно сильное впечатление произвела на них беседа, которую он устроил специально для них чтобы доказать им всю бесцельность их научных занятий. Как только они услыхали его мнение о науке, они с таким рвением набросились на нее, что в жизни университета началась новая эра.

Между тем на красивом лице достопочтенного Эдуарда Фарфорзса Ферлонга стало появляться выражение глубокой печали и тоски. На его глазах паства его перебегала из церкви св. Асафа в церковь св. Осафа, и он был бессилен воспрепятствовать этому отливу. Его досада достигла своего апогея, когда он заметил, что даже черные дрозды покинули его вязы и в один прекрасный день устремились на запад к хвойным деревьям церкви-соперницы.

Он стоял ж тоскливо смотрел на их измену.

— Эдуард, — крикнула ему однажды сестра, подъезжая в своем автомобиле, — как ты плохо выглядишь! Садись-ка ко мне в машину и поедем куда-нибудь за город, а приходские чаепития обойдутся сегодня без тебя.

Автомобилем правил муж Филиппины, а рядом с ней сидела какая-то особа, с которой его и познакомили, назвав ее мисс Кэт..»— дальше он не разобрал. Они быстро выбрались из города и понеслись на лоно природы. День был такой прекрасный, а воздух такой кристально чистый, хотя и прохладный, что никому не хотелось заводить разговоров о церкви и церковных делах. Вместо этого велась беседа о новых танцах, о том, где остановиться, и о других подобных вещах. Затем Филиппина наклонилась вперед и принялась разговаривать через плечо со своим мужем, так что достопочтенный Эдуард и Кэт оставались tete-a-tete в течение всего того времени, которое потребовалось автомобилю, чтобы отмахать пятнадцать миль. Эдуарду и Кэт показалось, что не прошло и пяти

Затем автомобиль покатил назад, въехал на Плутория-авеню и, к удивлению нашего настоятеля, остановился возле пресвитерианского церковного дома.

Кэт, выпорхнув из мотора, сказала:

— Мерси, мерси, Филиппина, поездка была прямо-таки восхитительная.

— Разве ты не знал, — спросила Эдуарда сестра, когда они двинулись дальше, — что это была Кэт Дамфарзсинг?

Когда достопочтенный Фарфорзс Ферлонг вернулся в свой настоятельский дом, он час или около этого провел в своем кабинете, размышляя о том, как добиться, чтобы Юлиана сотворила грех и нанесла визит дочери пресвитерианского священника.

— Юлиана, — сказал он при встрече с сестрой, — не думаешь ли ты, что, принимая во внимание брак Филиппины с Томом, тебе следовало бы нанести визит мисс Дамфарзсинг?

Юлиана, снимавшая в это время шляпу и перчатки, повернулась лицом к брату.

— Я как раз сегодня была там, — сказала она, и на лице ее появился румянец, которого он раньше никогда не замечая.

— И ее не было дома? — воскликнул он.

— Не было, — ответила Юлиана, — но зато был доктор Дамфарзсинг. Я разговаривала с ним некоторое время, поджидая ее.

Эдуард слегка свистнул или, вернее, выдул воздух, что для члена епископальной церкви является синонимом свиста.

— Не находишь ли ты его чересчур величественным? — спросил брат.

— Величественным? — переспросила сестра. — Поистине человек с таким призванием, как у него, имеет право быть величественным.

— Я не совсем точно выразился, — пояснил настоятель, — я хотел сказать, что его манера выражаться слишком резка и сурова.

— Эдуард, — воскликнула Юлиана, — как ты можешь так говорить! Доктор Дамфарзсинг резок? Доктор Дамфарзсинг суров? Что с тобой, Эдуард? Он — сама мягкость и вежливость. Я никогда не встречала человека, более проникнутого сочувствием и состраданием к горю ближних.

Лицо Юлианы пылало. Было очевидно, что она усмотрела в достопочтенном Аттермасте Дамфарзсинге то, чего не замечал никто другой.

Эдуард смутился.

— Я имел в виду не столько его лично, сколько его взгляды. Подожди лучше, пока услышишь его проповеди.

Юлиана покраснела еще сильнее,

— Я слыхала его в прошлое воскресенье вечером, — сказала она.

Настоятель молчал, а его сестра, словно ее кто-то подталкивал, продолжала говорить:

— Не понимаю, Эдуард, как могут люди называть его суровым человеком или фанатиком. Он только что проводил меня до самых наших ворот и говорил мне о грехе, царящем в мире, и о том, как мало людей спасается и как много их будет гореть в огне неугасимом, и так прекрасно говорил! О, Эдуард, он скорбит об этом, глубоко скорбит!

С этими словами Юлиана удалилась, а ее брат сел в кресло, и улыбка озарила его ангелоподобное лицо. Ведь только что он думал о том, возможно ли будет хоть в отдаленном будущем уговорить сестру пригласить Дамфарзсингов в настоятельский дом на чашку чая (об обеде он и мечтать не мог), а теперь все великолепно устроилось само собой.

Пока происходили или подготавливались все эти события, многие прихожане церкви св. Асафа, ввиду ее ухудшавшегося с каждым днем финансового положения, начали испытывать все большее и большее беспокойство. Ведь некоторые из них дали деньги в долг под обеспечение доходов от воскресной школы, а между тем школьные поступления понизились на шестьдесят процентов; другие дали деньги на покупку нового органа, но они все еще не окупились; третьи были еще более заинтересованы, так как являлись держателями закладных на церковную землю, оцененную в семь с половиной долларов за квадратный

— Мне не нравится, — сказал мистер Лукулл Файш мистеру Ньюберри (оба были видными членами прихода), — не нравится положение вещей. Я купил целый пакет акций, выпущенных Ферлонгом при постройке дома Общества молодежи, которое казалось в свое время очень прочным. Уплата процентов была вполне обеспечена. А сейчас уже просрочен целый месяц в отношении уплаты процентов за последний квартал. Я начинаю бояться.

— И мне тоже не нравится положение вещей, — объявил мистер Ньюберри, покачивая головой. — Я очень скорблю о Фарфорзсе Ферлонге» Он прекрасный парень, Файш, поистине прекрасный! Воскресенье проходит за воскресеньем, а я все думаю, нельзя ли чем-нибудь ему помочь.

— Если говорить откровенно, — продолжал мистер Файш, — я начинаю спрашивать себя, годится ли Ферлонг для того поста, который он занимает?

— О, безусловно! — решительно возразил мистер Ньюберри.

— Как человек, он обаятелен, — продолжал мистер Файш, — но, будем совершенно откровенны, есть ли у него данные, чтобы руководить церковью? Прежде всего, он не деловой человек.

— Это верно, — сказал нерешительно мистер Ньюберри, — с этим я согласен.

— Очень хорошо; во-вторых, даже в религиозных вопросах всегда чувствуется, что он малоустойчив и слишком подвержен колебаниям. Он просто идет за веяниями времени, как начинают говорить о нем люди. Этого не должно быть, Ньюберри, не должно быть.

Как только мистер Ньюберри вернулся домой, он сейчас же написал Фарфорзсу Ферлонгу конфиденциальное письмо с приложением чека на уплату процентов мистеру Файшу и обещанием и впредь помогать настоятелю всем, чем сможет.

Когда достопочтенный Ферлонг получил и прочел записку мистера Ньюберри и увидал проставленную на чеке сумму, его душа наполнилась такой благодарностью, какой он не испытывал уже много месяцев, и он стал шептать про себя горячую молитву о спасении души жертвователя.

В довершение сердечной радости нашего настоятеля письмо было получено им в тот самый вечер, когда Дамфарзсинга — отец и дочь — были приглашены на чашку чая в церковный дом епископальной церкви. Около шести всякий желающий мог увидать, как оба они вышли из своего дома и направились к жилищу достопочтенного Эдуарда.

По дороге достопочтенный Аттермаст Дамфарзсинг имел возможность упрекнуть дочь за светский фасон ее шляпки (это была недорогая шляпка, которую она выписала из Нью-Йорка на школьные деньги, собранные ею в воскресенье, — короче, временный заем); несколько погодя он стал еще суровее бранить ее за зонтик, который был у нее в руке, а еще позже — за фасон ее прически, осуждавшийся Ветхим заветом. Из всех его слов Кэт заключила, что она выглядит прекрасно, и вошла в настоятельский дом, сияя.

Чай, конечно, очень неудачное угощение, а тут возникло еще затруднение, которое нелегко было преодолеть: кому читать застольную молитву? Дальше дело пошло еще хуже: когда достопочтенный мистер Дамфарзсинг наотрез отказался от чая, как гибельного напитка, вредно отражающегося на нервной системе, настоятель англиканской церкви оказался настолько несведущим в пресвитерианстве, что не догадался предложить ему виски шотландской марки.

Но во время чаепития были и светлые моменты. Настоятелю удалось втихомолку спросить Кэт, играет ли она в теннис, и получить от нее шепотом ответ: «Не позволено», с кивком головы в сторону отца, который в это время был отвлечен разговором с Юлианой на богословские темы. А затем, пока разговор еще не сделался общим, Эдуард успел назначить Кэт на следующий день свидание на теннисной площадке у Ньюберри, чтобы начать обучать ее игре в теннис, все равно — с разрешения ли отца или без оного.

Таким образом, чаепитие оказалось более или менее удачным. Нужно еще отметить, что Юлиана провела последующие дни за чтением «Правил» Кальвина (специально ей одолженных) и книги Дамфарзсинга «Вечное осуждение» (подарок), а также в молитвах о спасении души брата — задача явно безнадежная. Тем временем настоятель в белом фланелевом костюме и Кэт в белой полотняной юбочке и белой блузе носились по зеленой траве сада Ньюберри, называя друг друга «моя любовь», и держали себя при этом с таким бесстыдством, что даже сам Ньюберри подумал, что здесь кроется что-то неладное. Но все эти эпизоды были только прелюдией к грядущим событиям, потому что, когда лето сменилось осенью, а за нею пришла зима, члены совета церкви св. Асафа начали требовать, чтобы были приняты серьезные меры для устранения создавшегося положения.

— Эдуард, — сказал отец настоятелю, ознакомившись с его очередным отчетом за последнюю четверть года, — не могу скрыть от тебя, что положение вещей очень серьезно. Отчет показывает резкое ухудшение по всем статьям. Уплата процентов производится не в срок; текущий счет совершенно исчерпан. При этих условиях крах неизбежен:. Ваши кредиторы и залогодержатели, несомненно, пожелают наложить арест на церковное имущество, и если они это сделают, ты понимаешь, что никакие власти не смогут им помешать. При всем твоем слабом знакомстве с финансовыми операциями тебе, вероятно, известно, что нет власти, которая смогла бы пресечь законные претензии держателей первой закладной на недвижимое имущество.

— Боюсь, ты прав, — с горечью сказал достопочтенный Эдуард.

— Не находишь ли ты, что причина неуспеха лежит в тебе самом? В своих проповедях ты совсем не касаешься таких основных тем, как сотворение мира, смерть в загробная жизнь.

Результатом этого разговора явилась целая серия проповедей мистера Ферлонга о сотворения мира, в которых он пытался соединить библейское сказание с последними данными науки, для чего усиленно работал в университетской библиотеке. Но когда он ее закончил, прихожане единогласно решили, что он пичкал их молоком, разбавленным водой, и издевался над их разумом. В довершение всех бед неделю спустя ту же тему избрал для своей проповеди достопочтенный доктор Дамфарзсинг, который при помощи семи библейских текстов разбил настоятеля вдребезги.

Единственным реальным результатом этого состязания было то, что Юлиана совершенно перестала посещать богослужения брата, и даже на вечерних службах ее можно было всегда видеть в церкви св. Осафа.

- Боюсь, что тема для проповедей была выбрана тобой неудачно, — объявил сыну мистер Ферлонг-старший. — Лучше было бы не останавливаться на этом вопросе. Надо искать выход в другом направлении. Должен сказать тебе по секрету, что некоторые члены церковного совета обдумывают способы, как разрубить этот гордиев узел.

И действительно, хотя достопочтенный Эдуард не имел об этом никакого представления, но в умах наиболее заинтересованных из прихожан церкви св. Асафа зародилась идея или план того, как выйти из беды.

Между тем наступила зима; число прихожан достопочтенного Фарфорзса с каждым месяцем все уменьшалось и уменьшалось, и соответственно росло число приверженцев церкви св. Осафа, так что они не могли уже поместиться внутри церкви и мерзли в боковых проходах и притворе.

Тем временем Юлиана читала под непосредственным руководством доктора Дамфарзсинга десятитомную «Историю разделения церквей в Шотландии», а Кэт Дамфарзсинг щеголяла в зеленой с золотом шубе, опушенной дорогими русскими мехами, и в балканской шапочке с черкесским пером. При каждом своем появлении на улице она производила смятение в сердцах молодых людей с Плутория-авеню. При этом, по необъяснимому совпадению, всякий раз, когда она показывалась на покрытой снегом авеню, ей непременно попадался навстречу достопочтенный Эдуард.

Было также замечено, что по улицам города стала прохаживаться изможденная фигура доктора Тийга, который тяжело опирался на палку и так ласково приветствовал встречных, что все решили, что в голове у него не всё в порядке.

— Подумать только, — рассказывала одна из бывших его прихожанок, — он, стоя со мной по крайней мере с четверть часа, расспрашивал меня про детей, осведомлялся, как их зовут, скоро ли они начнут ходить в школу и так далее.

— Никогда раньше он не говорил о таких вещах. Бедный старик, боюсь, у него начинается размягчение мозгов.

— Да, да, — подтвердила ее собеседница, — его голова, безусловно, не в порядке. Он зашел к нам недавно, чтобы выразить соболезнование по поводу болезни моего брата. По тому, как он говорил, я сразу поняла, что его голова не пришла еще в нормальное состояние. Он потерял способность владеть собой. Он говорил о том, как сердечно отнеслись к нему люди после постигшего его удара, и на глазах у него при этом навернулись слезы. Подумать только, слёзы!

Когда же зима постепенно начала уступать место весне, в городе стало известно, что затевается какое-то большое дело. Ходили слухи, что члены приходского совета церкви св. Асафа задумали найти сообща выход из создавшегося положения. Это была потрясающая новость. Все знали, например, что когда мистер Лукулл Файш стал действовать сообща с мистером Ньюберри, то в результате произошло слияние четырех акционерных обществ, вырабатывающих содовую воду. А это соединение повело к повышению цены на содовую воду на три умиротворяющих цента за каждую бутылку. Точно так же, когда совсем недавно мистер Ферлонг-старший стал работать сообща с мистером Россемейр-Брауном и мистером Скиннером, они фактически спасли страну от ужасов надвигавшегося угольного голода, и притом самым простым способом, а именно путем повышения цены на уголь на семьдесят пять центов за тонну, что вызвало обильный приток этого топлива.

Естественно поэтому, что, когда распространилась весть о том, что заправилы церковного совета, они же держатели закладных на землю церкви св. Асафа, соединились для совместных действий, все решили, что в ближайшее же время следует ожидать крупных событий.

В чьем из объединившихся умов зародилась великая идея, долженствовавшая разрешить все затруднения церкви св. Асафа, осталось невыясненным. Во всяком случае, окончательная формулировка ее дана была мистером Файшем.

— Единственное средство, Ферлонг, раз навсегда покончить со всеми затруднениями, — заявил он за ленчем в Мавзолей-клубе, — это соединить обе церкви. Две церкви не могут существовать при нынешних условиях взаимной конкуренции. Перед нами то же положение, какое было, когда в городе работали два завода, выделывавшие ром; выпуск их изделий превзошел спрос. Необходимо соглашение. Сейчас колесо фортуны повернулось в сторону церкви св. Осафа, но руководители последней — люди деловые; они понимают, что завтра счастье может улыбнуться нам. Предложим им деловое решение вопроса. Я имею в виду слияние.

— Я уже думал об этом, — сказал мистер Ферлонг-старший, — но возможно ли это?

— Возможно! — воскликнул мистер Файш. — Почему же нет? Каждый день происходят подобные слияния. Вспомните хотя бы компанию «Стандарт-Ойл».

— Ну разве можно сравнивать, — со спокойной улыбкой заметил мистер Ферлонг, — «Стандарт-Ойл» с церковью?

— Масштаб много меньше, но, по существу, одно и то же, — пояснил мистер Файш. — Что же касается трудностей, то мне незачем напоминать вам, как нам удалось преодолеть куда большие затруднения при соединении двух заводов, вырабатывавших ром. Вспомните, сколько людей не соглашалось тогда на слияние по принципиальным соображениям. Соединение же церквей — вопрос совершенно другого порядка. Фактически это господствующая идея нашего времени. Все с нею согласны. Требуется только применение обычных коммерческих принципов гармонического слияния… ограничения нормы выпускаемых продуктов и общей экономии в операциях.

— Прекрасно, — сказал мистер Ферлонг, — уверен, что если вы захотите сделать такую попытку, то мы все к вам присоединимся.

— Итак, решено, — заявил мистер Файш. — Я думаю поручить Скиннеру (главе конторы «Скипнер и Байтем») разработку формы слияния. Он, как известно, не только глубоко религиозный человек, но и имеет большой опыт в организации подобных объединений.

Через день или два Скипнер уже приступил к работе.

— Я должен сначала получить точные сведения о том, на каком юридическом основании существуют обе церкви, — сказал он.

С этой целью он направился прежде всего к настоятелю церкви св. Асафа.

— Я хотел бы задать вам, мистер Ферлонг, один-два вопроса по поводу устройства вашей церкви. Что она собой представляет, простую ли корпорацию или?..

— Я полагаю, — глубокомысленно ответил настоятель, — что ее можно определить как невидимый духовный союз, проявляющий себя на земле;

— Совершенно верно, — прервал его мистер Скип-вер, — но я имею в виду не религиозное, а реальное, житейсков определение.

— Я вас не понимаю, — ответил настоятель.

— Позвольте мне в таком случае выразиться яснее, — сказал юрист. — Откуда черпает она свой авторитет?

— С неба, — смиренно ответил настоятель.

— Конечно, — заявил мистер Скипнер, — я в этом не сомневаюсь, но я подразумеваю авторитет в более точном смысле этого слова.

— Она опирается на святого Петра… — начал было настоятель, но мистер Скипнер снова прервал его.

— Я в этом уверен, — сказал он, — но, задавая этот вопрос, хотел узнать, откуда она получает полномочия, скажем, владеть собственностью, собирать долги, налагать арест на собственность ее должников, закладывать свои земли, возбуждать судебные дела против своих неплательщиков и так далее. Вы сейчас же ответите, что она получает власть прямо с неба. Все это верно, и ни один религиозный человек не станет этого отрицать. Но мы, юристы, предпочитаем более узкую, менее расплывчатую точку зрения. Итак, власть присвоена вашей церкви общегражданскими законами или же она зиждется на более высоком авторитете?

— О, конечно, власть дана ей высшею властью, — с жаром ответит настоятель.

На этом мистер Скипнер остановился; задавать дальнейшие вопросы не имело смысла, так как было очевидно, что мозги настоятеля не способны понять сути закона о корпорациях.

Зато от доктора Дамфарзсинга он сейчас же получил удовлетворительный ответ.

— Церковь св. Осафа, — сказал достопочтенный Аттермаст, — есть беспрерывна существующее общество, и, как таковое, оно — на основании общих законов государства — владеет собственностью и имеет, право вчинять иски и налагать запрещение на имущество своих должников. Я говорю это с известной уверенностью, так как имел случай познакомиться с этим вопросом, когда был приглашен сюда на место настоятеля,

— Дело совсем несложное, — сообщил мистер Скипнер мистеру Файшу. — Одна из церквей является беспрерывно действующим обществом, а другая — просто корпорацией. Каждая из них обладает полным правом распоряжения своей собственностью при единственном условии соблюдения чистоты своего вероучения.

— А что значат последние слова? — спросил мистер Файш.

— Последний пункт имеет целью поддерживать абсолютную чистоту вероучения. Другими словами, если известная часть членов религиозного общества остается верной прежнему вероучению, а остальные изменяют ему, то оставшиеся верными сохраняют за собой право на всю церковную собственность. Подобные случаи происходят чуть ли не ежедневно в Шотландии, где существует, конечно, сильное стремление соблюдать чистоту доктрины.

— А как вы определяете чистоту доктрины? — спросил мистер Файш.

— Если между членами религиозной корпорации возникает спор, — ответил мистер Скипнер, — то вопрос решается судом, но всякая доктрина считается чистой, если все члены корпорации признают ее таковой. Таким образом, для слияния двух церквей нужно только общее согласие их советов.

Предварительные шаги с целью достижения намеченного слияния осуществлялись обычным деловым порядком: путем сближения членов совета церкви св. Асафа с членами совета церкви св. Осафа. Прежде всего, мистер Лукулл Файш пригласил мистера Асмодея Баулдера из церкви св. Осафа на завтрак в Мавзолей-клубе. Расходы по завтраку, как это обычно водится, были отнесены на счет церкви св. Асафа. Во время завтрака они ни словом не обмолвились о церковных делах, иначе это было бы большой деловой бестактностью. Несколько дней спустя братья Оверенд обедали вместе с Ферлонгом-старшим, расходы легли на церковь св. Осафа. Затем мистер Скипнер и его коллега мистер Байтем отправились на весенние скачки, что было отмечено в приходо-расходных книгах церкви св. Асафа; одновременно Филиппина Оверенд и Кэт Дамфарзсинг были приглашены в Большую Оперу (см. в книгах церкви св. Осафа нод рубрикой: непредвиденные расходы), а оттуда на ужин.

Все это называлось на деловом языке «продвижением вопроса о слиянии» и было точной копией того, что было уже испытано на примере нескольких объединившихся между собой акционерных компаний.

Таким образом, начало предвещало благоприятный конец.

— Как вы думаете, пойдут они на соглашение? — с тревогой спрашивал мистер Ньюберри мистера Ферлонга-старшего. — В конце концов, что им за польза от слияния?

— Все доводы за слияние, — ответил мистер Ферлонг.

— А какова позиция доктора Дамфарзсинга?

— В нем я не уверен. Здесь могут возникнуть затруднения. От него мы еще не слыхали ни слова, и член церковного совета церкви св. Осафа тоже не высказывал своего мнения. Как бы то ни было, скоро все выяснится. Скипнер созовет нас на следующей неделе для выработки проекта соглашения.

— А финансовые условия слияния у него подготовлены?

— Кажется, да, — сказал мистер Ферлонг. — Его мысль — организовать новое кооперативное общество «Объединенная церковь» (с ограниченной ответственностью) или что-либо вроде этого. Все нынешние закладные на недвижимое имущество церквей будут обращены в облигации; рента, то есть доход от предоставленных в пользование прихожан мест на церковных скамьях, будет капитализирована и обращена в привилегированные акции; дивиденд, который составляют церковные тарелочные сборы, будет распределен в виде обыкновенных акций между всеми членами общества в его нынешнем составе. Скипнер считает предполагаемую форму слияния обеих церквей просто идеальной и надеется, что она получит широкое распространение. Ее преимущество заключается в том, что она совершенно отодвигает на задний план все религиозные вопросы, которые на практике обычно являются главным препятствием к объединению церквей. Предлагаемая им форма сразу ставит вопрос о слиянии церквей на, деловую основу.

— А как будет достигнуто соглашение по поводу церковной доктрины, разницы в вероучении? — спросил мистер Ньюберри.

— Скипнер говорит, что он это устроит, — ответил мистер Ферлонг.

Приблизительно через неделю после этого разговора члены церковных советов св. Асафа и св. Осафа собрались вместе и расположились вокруг большого овального стола в обширном зале Мавзолей-клуба. Они сидели вперемежку, как это часто бывало и раньше, например при возникновении «Объединенного акционерного общества по изготовлению оловянной посуды», и курили большие черные сигары, специально подававшиеся клубом в тех случаях, когда велись переговоры об образовании новых акционерных предприятий (пятьдесят центов за штуку; см. организационные расходы). Все собравшиеся были проникнуты искренним духом миролюбия, как и подобало людям, занятым разрешением трудной, но достохвальной задачи.

— Итак, — сказал мистер Скипнер, сидевший на председательском месте и заслоненный грудой документов, лежащих возле него на столе, — итак, полагаю, что финансовые условия объединения обеих церквей можно считать принятыми.

Шум одобрения пронесся, по залу.

— Все параграфы этого соглашения были вами рассмотрены ж подписаны. Остается только один второстепенный пункт. Я имею в виду церковную доктрину или вероучение вновь образуемого акционерного общества.

— А нужно ли вообще касаться таких вопросов? — спросил мистер Баулдер.

— Не всего вероучения, конечно, — пояснил Скиннер, — а только некоторых пунктов, где возможно расхождение между приверженцами обеих церквей. Таковы, например, — он стал просматривать документы — вопросы о сотворении мира, о спасении душ и другие им подобные,

Со всех сторон раздались возгласы одобрения.

— Итак, прежде всего коснемся вопроса о сотворении мира, — при этих словах он обвел всех присутствующих пристальным взглядом, чтобы привлечь их внимание. — Считаете ли вы возможным предоставить решение этого вопроса самим верующим или находите необходимым зафиксировать его здесь?

— Я полагаю, — взял слово мистер Георг Оверенд, — что не следует оставлять вопрос о создании мира неразрешенным.

— Прекрасно, — сказал мистер Скипнер, — тогда позвольте занести его в протокол в следующей форме: «К первому числу августа месяца нынешнего года вопрос о происхождении мира должен быть окончательно решен; при этом решение должно быть таково, чтобы оно было приемлемо для большинства держателей привилегированных и простых акций, которые должны будут высказать свое мнение путем простого голосования». Согласны?

— Принято, принято! — раздались голоса с разных сторон.

— Принято, — объявил Скипнер. — Теперь позвольте перейти к параграфу второму, — он заглянул в лежавшие перед ним бумаги, — к вопросу о вечном наказании. У меня есть следующее предложение: «Если до первого августа сего года возникнет какое-либо сомнение относительно существования вечных мук, то все подобные спорные вопросы должны быть в исчерпывающем объеме поставлены на обсуждение и окончательно решены путем простого голосования на собрании всех держателей простых и привилегированных акций». Согласны?

— Одну минуту! — сказал мистер Файш. — Думаете ли вы, что это будет справедливо по отношению к держателям облигаций? Ведь они являются, в скрытом виде, собственниками закладных на землю и потому больше всех заинтересованы в предприятии. Я предложил бы внести следующую поправку — я не формулирую ее сейчас точно, а только передаю ее смысл: «Решение вопроса о вечных муках должно быть предоставлено держателям закладных на недвижимое имущество церквей и владельцам облигаций".

Все зашумели. Одни одобряли поправку, а другие выражали неудовольствие. Несколько человек заговорили сразу. По мнению некоторых, владельцы акций, особенно привилегированные, имели такое же право участвовать в решении вопроса о вечных муках, как и держатели облигаций.

В эту минуту мистер Скипнер, который делал у себя на клочке бумаги какие-то заметки, поднял руку, призывая к молчанию.

— Господа, — сказал он, — предлагаю следующий компромисс. Мы сохраняем второй параграф в первоначальной редакции, но добавляем к нему следующие слова: «Однако никакое решение вопроса о вечных муках не может считаться принятым, если оно не соответствует желанию трех пятых всего количества владельцев облигаций».

— Принято, принято! — закричали все.

— Нам остается добавить еще один, последний пaраграф, — заявил Скипнер, — а именно: «Все другие пункты, касающиеся доктрины, вероучения или церковных догматов, могут быть свободно изменены, исправлены, отменены или совершенно уничтожены на каждом годовом общем собрании».

— Согласны, согласны, — хором ответили присутствующие, вставая со своих мест. Распрощавшись друг с другом, они закурили новые сигары и направились

— Единственное, чего я не понимаю, — сказал мистер Ньюберри доктору Бумеру, с которым возвращался из клуба под руку (они могли позволить себе такую интимность с тех пор, как стали главными распорядителями «Объединенной компании по выделке рома»), — единственное, чего я не могу понять, так это почему доктор Дамфарзсинг дал согласие на слияние обеих церквей.

— Да разве вы не знаете?

— Ничего не знаю.

— И ничего не слыхали?

— Абсолютно ничего.

— А, — заметил президент университета, — теперь я вижу, что наши хорошо сохранили тайну; впрочем, это и понятно, ввиду нынешних обстоятельств. Дело в том, что достопочтенный Дамфарзсинг покидает нас.

— Оставляет церковь святого Осафа? — с крайним изумлением воскликнул мистер Ньюберри.

— Да, к нашему великому сожалению, он получил новое приглашение — увлекательное, по его словам, поле деятельности, блестящий случай. Они предложили ему десять тысяч сто в год, а мы платим ему сейчас только десять тысяч. Как только мы узнали об этом предложении, мы сейчас же выразили согласие платить ему десять тысяч триста. Конечно, для такого человека, как Дамфарзсинг, это не имело никакого значения. И действительно, он выжидал и не давал нам окончательного ответа. Тогда они предложили ему одиннадцать тысяч. На это мы не могли пойти. Это превышает наши средства, но утешением для нас служит сознание, что для такого человека, как Дамфарзсинг, деньги не играют никакой роли.

— И он принял приглашение?

— Да, принял сегодня. Он послал заявление мистеру Дику Оверенду, нашему представителю, что останется на своем посту с горящим светильником в руке до половины третьего нынешнего дня и что если не получит к этому времени ответа, то перестанет возжигать свет веры в нашем храме.

— Значит, — сказал мистер Ньюберри с глубоким раздумьем, — значит, когда ваши члены церковного совета пришли на совещание…

— Вот именно, — подхватил доктор Бумер, и тень улыбки промелькнула по его лицу, — доктор Дамфарзсинг уже послал телеграмму о своем согласии занять новое место.

— Значит, — сказал мистер Ньюберри, — во время сегодняшнего совещания вы уже знали, что ваша церковь без настоятеля?

— Не совсем так. Мы уже пригласили новое лицо.

— Преемника мистеру Дамфарзсингу?

— Да. Об этом будет напечатано в завтрашних газетах. Дело в том, что мы предложили доктору Тийгу занять вакантное место настоятеля.

— Доктору Тийгу? — изумился мистер Ньюберри. — Но ведь говорили, что его разум…

— Совершенно верно, — прервал его доктор Бумер, — но зато его голова работает прекрасно, много лучше прежнего. Доктор Слайдер сообщил нам, что паралич мозга очень часто дает такой эффект: он очищает мозг, проясняет сознание.

— Вот как?! — сказал мистер Ньюберри, — А что с его университетскими лекциями по философии?

— Мы думаем, для него лучше будет прекратить их читать, — ответил президент, — Насколько мы уверены, что его голова будет великолепно разбираться в церковных вопросах, настолько мы боимся, что профессорские обязанности вредно отзовутся на нем. Принимая во внимание его замечательные дарования, мы решили выбрать его в правление университета. Здесь он гарантирован от всяких вредных для него потрясений. А если он остался бы в должности профессора, то всегда существовало бы опасение, что какой-нибудь студент снова обратится к нему с роковым вопросом, как это случилось недавно.

— Конечно, — согласился мистер Ньюберри.

Так произошло объединение, или слияние, двух церквей — церкви св. Асафа и церкви св. Осафа, — рассматриваемое многими как начало новой эры в истории современной церкви. Так или иначе, успех был достигнут выдающийся.

Соперничество, соревнование и вражда в вопросах догматического характера перестали существовать на Плутория-авеню. Прихожане обеих церквей могли придерживаться теперь любого из догматов но собственному выбору. Как любили говорить члены церковного совета, это не имело никакого значения. Все церковные поступления шли в одну, общую кассу и делались независимо от числа прихожан обеих церквей. Каждые пол года выпускался печатный отчет, который рассылался всем акционерам «Объединенной церкви» по стилю и форме он ничем не отличался от годовых и полугодовых отчетов, выпускавшихся объединенными акционерными компаниями «Оловянная посуда» и «Железная посуда», а также другими подобными организациями.

«Директора правления, — сообщалось в последнем отчете, — счастливы уведомить вас о том, что, несмотря на продолжающуюся депрессию на промышленном рынке, поступления общества обнаруживают тенденцию к возрастанию… Полученный дивиденд будет распределен поровну между владельцами акций и облигаций…» И дальше: «Директора правления единодушно вынесли решение преподнести достопочтенному доктору Дамфарзсингу подарок по случаю его предстоящего бракосочетания".

«Предстоящее бракосочетание» было связано, конечно, с его помолвкой с Юлианой Ферлонг. Не было только известно, сделал ли он ей официальное предложение. Но говорили, что перед своим отъездом на новое место он в очень суровой форме дал ей понять, что раз дочь покидает его, то ему необходимо иметь кого-либо, кто смотрел бы за его домом; в противном случае он вынужден будет тратиться на оплату экономки. Он напомнил ей также, что она в таком возрасте, когда женщине не приходится быть особо разборчивой; кроме того, состояние ее души нельзя, дескать, признать очень надежным в смысле возможности спасения. Это пространное заявление достопочтенного настоятеля было признано (с точки зрения шотландских обычаев) равносильным предложению.

Кэт Дамфарзсинг не поехала с отцом на место его нового служения. Она осталась на несколько недель погостить у Филиппины Оверенд — сначала для того, чтобы уложить и запаковать свои вещи, а затем для того, чтобы распаковать их. Последнее было вызвано ее разговором с достопочтенным Эдуардом Ферлонгом в укромном углу тенистого сада семьи Оверенд. Некоторое время спустя Кэт и Эдуард были повенчаны достопочтенным доктором Тийгом, глаза которого наполнились философскими слезами, когда он благословлял их на совместную жизнь.

Так церковь св. Асафа и церковь св. Осафа стоят бок о бок, живут друг с другом в мире и согласии. По воскресным дням их колокола любовно перекликаются между собой, а между ними самими царит такая гармония, что даже епископальные грачи, свившие себе гнезда на вязах, окружающих церковь св. Асафа, и пресвитерианские вороны, осевшие на ветвях сосен и елей, окаймляющих церковь св. Осафа, меняются местами каждое воскресенье.

— Что же касается городской думы, — сказал мистер Ньюберри, откидываясь на спинку кожаного кресла в Мавзолей-клубе и зажигая вторую сигару, — то надо признаться она прогнила насквозь.

— Абсолютно никуда не годится, — подтвердил мистер Дик Оверенд, звоня в колокольчик, чтобы ему подали виски и содовой воды.

— Она подкупна, — заявил мистер Ньюберри в паузе между двумя клубами сигарного дыма.

— Полна хищений, — вторил ему мистер Оверенд, сбрасывая пепел в камин.

— Члены управы — взяточники, — продолжал мистер Ньюьерри.

— Городской юрисконсульт — пьяница и бездельник, — сказал мистер Оверенд, — а казначей — отъявленный взяточник

— Совершенно верно, — согласился мистер Ньюберри и затем, наклонившись вперед и внимательно оглядевшись, не подслушивает ли кто-нибудь, сказал вполголоса: — Главный же взяточник среди них — мэр. И что важнее всего, — добавил он, понизив голос до шепота, — сейчас настало время говорить об этом безбоязненно.

Мистер Оверенд в знак согласия кивнул головой.

— Настоящая тирания, — пробормотал он.

— Да, да, — вторил ему мистер Ньюберри.

«Humani nihil me alienum puto» — ничто человеческое мне не чуждо (латинская поговорка).

Трижды и четырежды блаженный (лат.).

Цитата из оды Горация, где идет речь о тех, кому «приятна олимпийская пыль» (т. е. олимпийские игры).

Первоисточник (лат.).

В отсутствии (лат.)

Эдуард Томлинсон, муж самый ученый, самый выдающийся (лат.).

В стиле XVI в. (итал.)

Карло Дольче — знаменитый живописец флорентийской шкоды XVII в.

Ботичелли — итальянский живописец XV в.

Восточное приветствие.

Бесплатно.

В год (лат.)

Члены городской управы.