Пролитый кофе стремительно расползается по газете. На мокрой потемневшей бумаге выделяется заголовок: «Жуткая смерть в Паргаловском парке».

Возьмите любую газету, и там обязательно будут криминал, чиновничий произвол и экологические проблемы. Меня зовут Милена. Досадливо морщась, вытираю пролитую жидкость и с молниеносной быстротой делаю кофе еще раз. Чтение за едой стало для меня таким же условным сигналом как лампочка для собаки Павлова. Без книги кусок не лезет в горло и глаза судорожно цепляются за любые доступные надписи. В выходной обязательно заеду в книжный. А пока, за неимением другой литературы, придется читать газету.

«В пригороде Санкт-Петербурга поселке Парголово, излюбленном месте отдыхающих, местный рыбак обнаружил три обезображенных трупа со следами многочисленных глубоких химических ожогов. Судебно-медицинская экспертиза установила, что повреждения были получены в результате соприкосновения с органами растения рода Борщевик, а именно борщевиком Сосновского (Heracleum Sosnovsky), который является представителем двухлетних и многолетних растений семейства зонтичных и достигает двух-трех метров в высоту. Борщевик широко использовался в Советском Союзе в качестве силосной культуры. Хорошо известно, что даже небольшое прикосновение к растению приводит к ожогу покровных тканей.

Как же случилось, что вещества, содержащиеся в борщевике, разъели тела, приехавшей на отдых семьи, включая тринадцатилетнюю девочку, практически до костей, остается загадкой. Является ли это следствием борьбы с помощью гербицидов, начавшейся десять лет назад, с сильно разросшимся и широко распространившимся борщевиком? На эти вопросы еще предстоит ответить, не только следственному комитету, но и ученым».

«Пип-пип-пип», — неожиданно запищало радио, оповещая о начале следующего часа. Я подскакиваю на стуле, вихрем проношусь по квартире, стараясь не наступить в свежие лужи, сделанные моей пятимесячной собакой, и вылетаю на улицу. Опаздывать на работу дурной тон. Ну, разве что на пятнадцать минут…

Я вхожу в кофейню как королева, громко цокая двенадцати сантиметровыми шпильками. Сдержанно улыбаясь, здороваюсь почти одними губами с персоналом и постоянными посетителями.

Рабочий день начинается с чашечки высококачественного кофе. Делает бармен, подает официант, и никакой самодеятельности. Администратор в кофейне — царь и бог. Стены могут рушиться, телефон разрываться, но шестьдесят миллилитров эспрессо — при любых обстоятельствах. В это время можно поговорить о личном с ночным админом. А потом обход.

Большая связка ключей — символ власти, позвякивает, прикрепленная к ремню брюк. Верхняя пуговица форменной блузки расстегнута. Модельной походкой иду по залам кофейни. Официантки начинают суетиться. Я не смотрю по сторонам, но замечаю все. Это профессиональное, как у учителей. Чистые ли столы, наполнены ли сахарницы, ровно ли стоят стулья, сколько окурков в пепельнице, у всех ли принят заказ. В ресторанном деле мелочей не бывает. Настраиваю кондиционер, регулирую громкость музыки. Теперь самое сложное. Поиск просроченной продукции.

Быстро, но очень внимательно проверяю все ящики в баре, витрины, холодильники. Бармены дрожат и цепенеют. В каждой кофейне свой план избавления от просрочки. 3–4 пирожных можно списать официально и… съесть. Вкусно и безопасно мы проверяли. Остальное можно реанимировать (например, если фруктово-ягодное желе полить сиропом, оно засияет как свежее, в салате можно заменить завертевшийся лук) и перемаркировать срок годности). Просрочку лучше хранить отдельно в мусорном мешке, чтобы в случае проверки одним махом незаметно выкинуть в помойку. К этому «волшебному мешочку» желательно составить «черный список», официанты выучат и будут знать, что продавать в первую очередь. Все эти извращения из-за порочного круга. Закажешь много — накажут за большое списание, мало — за пустую витрину.

Я проверяю чистоту и исправность оборудования и отпускаю, наконец, ночную смену. Мои подчиненные почти поголовно студенты ВУЗов. У них постоянно что-нибудь случается: экзамены, внезапные зачеты, внезапные болезни, то они попали в пробку, то проспали, то переспали, перепили, перепутали. Администратор должен быть готов заменить любого: бармена, официанта, повара, уборщицу.

По городскому звонит управляющая, а по мобильному — Петька. Они почему-то любят звонить одновременно. Я колеблюсь несколько секунд, решая кому ответить первому. Прошу Петьку перезвонить, а управляющей сообщаю показатели продаж по приоритетным позициям. Конечно же, я их завышаю, чтоб начальница не беспокоилась и не беспокоила. К вечеру постараемся нагнать.

В современном мире работа построена на бешеной гонке за показателями, в которой все человеческое остается на старте в клубах пыли. Я разбираю сертификаты и слушаю, как официантка Катя принимает заказ за соседним столиком. Она забывает предложить что-нибудь дополнительно, и я делаю страшные глаза. Катя начинает умолять гостя попробовать наш фирменный тортик чуть ли не со слезами на глазах. Ну не до абсурда же доходить! Делаю глаза еще страшнее.

Мой стиль правления авторитарный, при этом к подчиненным я отношусь по-матерински: учу, воспитываю, хвалю, опекаю, наказываю. Я воспитательница и пионервожатая в одном лице.

Стать безусловным лидером с моей внешностью не так-то просто. Я похожа на ангелочка. Нежный голосок, длинные светлые волосы, бараний вес, огромные глаза с дурацким наивно-доверчивым выражением. Приподнятые уголки губ создают впечатление легкой улыбки. Но, как говорит Петька, у меня есть внутренний стержень и харизма.

Петька — это мой молодой человек. Мы встречаемся уже третий год и очень любим друг друга. Только для меня любовь — это желание жить вместе, пожениться, завести детей, а для него любовь… — это любовь, в чистом виде.

Звонит мобильник. Это Петька (читает мысли на расстоянии). Говорит, что встретит меня сегодня. Обожаю, когда он меня встречает, обожаю ехать с ним по ночному городу. Петька приготовит мне пиццу и будет нянчиться со мной как с ребенком, потому что после работы я еле живая.

Как назло задерживаюсь. Записываю подробно список дел для ночной смены и составляю рабочий график. Ребята пристают с разными вопросами: кто-то не может работать по понедельникам, кто-то хочет забрать чаевые. Петька ждет с подчеркнуто скучающим видом. Он не хочет делить меня с работой.

Приезжаем ко мне домой. При виде молодого человека Шакира (так зовут мою собаку) писается от радости. Она всегда это делает, когда он приходит.

Мы идем гулять в парк. Уже около полуночи. В небольшом искусственном пруду отражается белое золото луны. Я замечаю чернеющие в темноте около дорожки огромные диски соцветий и разлапистые листья борщевика.

— Надо же, борщевик уже и здесь вырос, — говорю я.

— Интересно, его правда опасно трогать? — спрашивает Петька.

— Еще как опасно, я в газете прочитала, что от ожогов борщевика погибли люди.

— Да ладно! Газетка-то желтая была? Мы поворачиваем по направлению к дому.

— Нет, вроде бы, серьезная газета.

— Дожили, Милена читает жёлтую прессу!

— Не жёлтую!

— Жёлтую, жёлтую!

Мы идем, шутливо толкаясь, и смеемся как два имбицила. Шакира весело носится кругами. У нас впереди целая ночь.

С Петькой мы не виделись уже пять дней. Он работает на двух работах: в IT-отделе в одной компании и в техподдержке в другой. Мой график — три через один, три через два. Если бы я работала, как большинство нормальных людей пять дней по восемь часов, с праздниками и уик-эндами, то мы с Петей наверняка бы расстались из-за несовпадения ритма жизни.

А так у нас все нормально. После четырнадцатичасового (официально) и шестнадцатичасового (фактически) рабочего дня мне уже ничего не хочется, только бы доползти до кровати. Пол выходного дня я отсыпаюсь, другую половину делаю домашние дела. Когда не видимся, общаемся по телефону. Часами болтаем перед сном.

Петька умеет слушать и понимать. Ему все про меня интересно: каждая мелочь моей жизни, каждая извилина моей мысли, каждый зигзаг настроения. В его вселенной я не только хрупкая красавица, но и личность с богатейшим внутренним миром. Если я такое совершенство, почему же он так тянет с совместной жизнью?

Петька называет меня кофейной феей. Я вспоминаю его слова, когда мужчина довольно раздраженно интересуется, почему к нему никто не подходит. Лучезарно улыбаясь, я говорю: «Минуточку, сейчас мы к вам подойдем». Но кто это «мы»? В кофейне только я и охранник. Сессия — с персоналом беда. Официант-стажер пропал, ночной админ готовится к завтрашнему экзамену, а бармен сообщил, что опаздывает на полчаса. Бардак!

Я разрываюсь между блендером, кофе-машиной и соковыжималкой. Охранник бросает сочувственный взгляд в мою сторону и сам подносит меню заждавшейся парочке. Взбиваю макропену для латте и микропену для каппучино. Подходит еще один тип. Этот недоволен, что у нас в одном зале зоны для курящих и некурящих.

Для такого случая у меня уже заученное объяснение. Вечером работает только один этаж, и приходится объединять курящих и некурящих по распоряжению управляющего. Мужчина продолжает недовольно бубнить: «Вы нарушаете мои права! Вы портите мое здоровье!» Мне хочется ответить: «Лично я? Шел бы ты домой. Зачем приперся на ночь глядя травиться никотином?», но я выражаю сочувствие и предлагаю сесть поближе к вентилятору.

Выкладываю салат «Цезарь» под возможно обоснованное, но бесполезное ворчание. Может ему просто не с кем поговорить. Дома никто не ждет, никто не любит. Еще один столик осчастливлен. Практически на бегу меня останавливают манерные тетки. Возмущаются, что нет пепельницы. Некурящая зона, клуши! О-о-о-о-о!

Я уже не верю своим глазам, когда появляется бармен. Длинный, несуразный, интеллигентный, в очках, бывший учитель английского из Псковской области. Гей — непонятый в родном Мухосранске. Очень мягкий, интересный, но злоупотребляющий алкоголем.

— Паша! Как ты мог! Штраф за опоздание! — стараюсь перекричать шум кофе-машины.

— Ну не ругайся. Извини. Новости смотрела? Там такое…! — он говорит, слегка растягивая слова, не торопясь завязывает фартук, аккуратно пристегивает бейджик, — представляешь, у нас в стране уже несколько десятков человек погибли от борщевика.

— Да хоть от кактусов! — я не в духе. Банка с ананасами не хочет открываться.

Звонит управляющая. Ночной администратор на эту ночь найден! Приедет из другой кофейни. Жизнь налаживается. Наконец-то можно идти домой. Переодеваюсь в человеческую одежду, сваливаюсь с грейпфрутовым свежевыжатым соком за админский столик и пишу поручения ночной смене. Администратор в кофейне — царь и бог.

Я возвращаюсь домой оглушенная целый день шумящим оборудованием, в трансе от вечного броуновского движения посетителей и персонала, вымотанная постоянной концентрацией внимания. Ноги ватные. Я как зомби — нет сил ни думать, ни переживать. Приятное торможение, в котором исчезает все наболевшее. Принимаешь жизнь такой, какая она есть. Плохое и хорошее. Доверяешь будущему. В метро едут такие же зомби: подвыпившие зомби, зомби — влюбленные, зомби — трудяги.

Шакира встречает меня радостным повизгиванием, и мы идем гулять. Эту собаку принесли ко мне на работу двухмесячным щенком женщины довольно приличного вида из общества помощи бездомным животным. Они красиво называли малыша метисом немецкой овчарки. Мягкая корзинка и бесплатная ветеринарная помощь прилагалась. Даже не знаю, что мною двигало: безумный инстинкт материнства, безумный страх одиночества или просто безумие, но я взяла собаку. Точнее удочерила.

С тех пор моя и без того насыщенная жизнь наполнилась дополнительными хлопотами: варю кашу с мясом, покупаю молоко и творог, собачьи игрушки. Когда прихожу с работы, вся квартира затоплена лужами и завалена сногсшибательно пахнущими кучками, щепками и какими-то с трудом опознаваемыми обломками. Приходится наводить порядок до двух часов ночи. Мама считает, что на меня надо жаловаться в Гринпис, и Шакире было бы лучше на улице, чем с такой хозяйкой. Я слишком много работаю, и малышка подолгу сидит дома одна. Может, мама и права, но Шакира любит меня до умопомрачения и уже в полгода яростно охраняет от посторонних.

Мы бродим по любимому маршруту в парке. Я замечаю, что борщевика стало еще больше. Обходим заросли стороной. Надо все-таки посмотреть новости. В два ночи сижу на кухне. Пью вкусный чай. Петя позвонил и обрадовал. Завтра мы все-таки увидимся. Но сначала он заедет к себе, помоется, переоденется и поспит. Почему не у меня? Вдруг становится невыносимо тоскливо. От неустроенности, от одиночества.

Шакира приходит на кухню с мягкой игрушкой в зубах. Радостно виляет хвостом и смотрит бесконечно влюбленными глазами. Сжимает зубами игрушку, и механический голос произносит: «Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя».

Я отношусь к той категории людей, которые почти совсем не смотрят телевизор. Во-первых, мне некогда. Во-вторых, я так устаю на работе от шума, моя жизнь настолько переполнена всевозможными впечатлениями, что для телепередач места просто не остается. В лучшем случае я снимаю стресс ужастиком или включаю какой-нибудь занудный фильм в качестве фона, когда читаю или крашу ногти.

Новости я смотрю крайне редко. Мне кажется, что там всегда одно и то же: где-то землетрясение, где-то наводнение, где-то пожар, рухнул дом, очередной теракт, очередное обращение президента. Наверное, если начнется конец света, я узнаю о нем одной из последних.

Петя знает о моих отношениях с телевизором, и еще лучше знает, что в свой долгожданный выходной, я сплю до полудня. Но он звонит в девять утра и говорит единственную фразу: «Включи новости». Его тон так непререкаем, что я, еще не понимая, где сон, где явь наугад тыкаю кнопки пульта.

Уже через минуту сна ни в одном глазу, переключаю с одного канала на другой, просматривая все выпуски новостей. Диктор встревожено сообщает, что от борщевика Сосновского только в нашей стране скончалось уже несколько сотен человек, люди страдают и гибнут от этого растения и в других странах. Особенно высокому риску подвергаются сельские жители. Съемка с вертолета. Показывают огромные поля, сплошь заросшие гигантскими растениями; дома, окруженные борщевиком — яблоку некуда упасть. Показывают МЧС-овцев в каких-то скафандрах и противогазах, уничтожающих борщевик из огнеметов и выкорчевывающих корневые системы.

Возбужденный щупленький журналист очень быстро лопочет. Люди вынуждены покидать свои дома, оказавшись бессильными в схватке с зеленым захватчиком. Показывают деревянное крыльцо, между ступеньками молодые ростки борщевика. Самого дома уже почти не видно в зарослях.

Показывают плачущих, причитающих женщин. Одна из них, обабевшего вида, хватается за микрофон: «Это ужас, что происходит! Что мы только ни делали с этой заразой: и костры жгли, и косили, и выкапывали, а он, этот борщевик, лезет и лезет. Прям бамбук какой-то!» Микрофон переходит к сухонькой почти беззубой пожилой женщине в косынке. Она говорит бессвязно, перемежая слова всхлипами и рыданиями: «Сосед мой, Михалыч, косил мутантов этих, косил…А потом вижу, коса у него из рук выпадает, и сам он падает…, а они его окружают прямо, облепляют… На моих глазах…! И как серной кислотой… И нету Михалыча…На моих глазах…!»

Переключаю. На другом канале все жестче. Показывают, как на носилках несут к машинам скорой помощи тела погибших, точнее то, что от них осталось. Не разглядеть — заретушировано. Звучат обвинения в адрес правительства. Говорят о последствиях обработки борщевика химическими веществами в рамках правительственной программы.

Действие гербицидов нового поколения было недостаточно изучено. Вместо угнетения роста и распространения ядовитого гиганта произошли мутации на генном уровне, и как следствие, появились резистентность, огромная скорость роста и усиление активности опасных веществ содержащихся в этих растениях. Переключаю. Премьер министр с максимальной убедительностью сообщает, что оснований для паники нет, ситуация под контролем, приняты все меры, ведутся экстренные исследования.

Выступает министр здравоохранения. Он говорит очень медленно, тщательно подбирая слова: «У борщевика в листьях и плодах содержаться фотосенсибилизирующие вещества (активируются на свету) — фотокумарины, действие которых в настоящее время многократно усилилось.

Попадая на кожу, они вызывают глубочайшие ожоги, вплоть до костей, в зависимости от длительности воздействия. Хотя в норме при контакте с борщевиком возникают ожоги второй степени, то есть волдыри. Кроме того фотокумарины являются и воздушными аллергенами, их действие распространяется в радиусе пяти метров. У чувствительных людей возможна аллергическая реакция, которая выражается в покраснении и слезоточивости глаз, раздражении дыхательных путей, отеке гортани.

Возможен анафилактический шок… Следует соблюдать меры безопасности, воздержаться от поездок за город…»

Жуть какая-то. Звоню Пете, но он вне зоны действия. Наверное, уже сменился и едет в метро. Я лежу и жду, когда Петька перезвонит. Жду долго. Лежать надоедает. Иду на кухню пить кофе с бутербродами. Шакира радостно скачет и мешается под ногами.

А в это время моя маленькая дочка идет по дорожке в саду. Она гостит у бабушки и дедушки, ей они соответственно уже пра-. Сад очень старый, такой же старый как дом, да и собственно бабушка с дедушкой.

Много ли нужно для счастья пятилетнему ребенку? Лето, тепло, она в коротких шортиках, уже загорела. Вот эти мелкие камушки будут котлетами для кукол, вот эта травка пойдет на салат, одуванчики — конфеты, из песка с водой получается шоколад. О-о, какие огромные листья! Из них можно сделать скатерть для кукольного стола. Моя малышка Ярослава устремляется к трехметровым побегам борщевика. Они плотной стеной разрослись за забором и терпеливо выжидают. Ярослава думает, как добраться до удивительных гигантов. Забор не перелезть — слишком высоко. Что же делать? Ее зоркие глазки находят оторвавшуюся штакетину. Моя девочка с небольшим усилием отодвигает доску и протискивается в щель. А я слишком далеко, чтобы остановить ее…

Я подскакиваю на кровати, и собственный крик еще долго звенит в ушах. Надо же, заснула. Когда Петька перезванивает, я говорю, что нужно ехать за Ярославой в деревню.

— Когда?

— Сегодня.

— Окей, только душ приму, — Петя старается говорить бодро, несмотря на бессонную ночную смену. Каким-то мистическим образом он всегда умудряется оказаться рядом в трудную минуту. Обожаю его за это.

Мы едем по трассе, воспетой Кинчевым. Мне нравится, когда Петя за рулем. Он сразу становится серьезным, решительным и выглядит очень мужественно. Я думаю, как же он, бедненький — не спал всю ночь, работал.

Петька водит аккуратно, спокойно, поэтому я расслабляюсь на своем штурманском месте, слушаю радио, модные летние песенки, забавную болтовню радио-диджеев.

Несмотря на эти катаклизмы с борщевиком, у нас отличное настроение — мы наконец-то вместе, совершаем какое-никакое, но все-таки путешествие. Шакира, уставшая беспокоиться, улеглась на заднем сидении, смотрит печальными глазами. Ей хочется ко мне на колени.

Чем дальше мы от Питера, тем масштабнее нашествие борщевика. Мощные растения тянуться вдоль дороги, занимая поля, поймы рек. Они повсюду. Несколько кукурузников кружат, что-то распыляя, сотрудники спецслужб сжигают заросли борщевика, похожие на огромных жуков ползут бульдозеры, превращая ядовитых гигантов в кашу. В населенных пунктах почти около каждого дома суетятся жители: кто с газонокосилкой, кто с обычной косой, кто-то перекапывает землю, стараясь задержать подступающий борщевик. Мимо нас то и дело проносятся скорые.

— Вот это да! — говорю я.

— Ну и дела творятся, — поддерживает Петька.

По радио в выпуске новостей обсуждают разные версии аномальной активности борщевика: секретные военные испытания, глобальное потепление, озоновые дыры, взрывы на солнце.

Петя подхватывает:

— А может быть, семена прилетели на метеоритах с какой-нибудь планеты или инопланетные существа приняли вид борщевика и спокойно разрастались в ожидании своего часа…

— Позвони на радио, выскажись, — мне уже не до теорий: одно дело смотреть по телевизору и совершенно другое воочию. Мне только хочется поскорее увидеть Ярославу и убедиться, что с ней все в порядке.

Деревня, где живут мои бабушка и дедушка, со странным названием «Парни», примерно в ста километрах от Новгорода. Нам встречается все меньше населенных пунктов. Проезжаем несколько деревень, полностью поглощенных борщевиком. Не похоже, чтобы здесь жили люди. Беспощадные растения обступают дома сплошным кольцом. В одном дворе между толстыми стеблями борщевика виднеется веревка с развешанным бельем. Вряд ли его уже удастся снять.

На этом фоне очередной звонок с работы кажется весточкой из другого измерения. У них выключились большие лампы на втором этаже.

— Проверьте восьмой и семнадцатый рубильники, — кричу я, потому что связь плохая.

— Где рубильники? Под щитком в подсобке. Все должны быть в одном положении… Ну так подними их! Нет, током не убьет. Горит? Отлично. Да не за что. Пока.

— А я и не знал, что ты разбираешься в электричестве, — с легким сарказмом замечает Петя. Его уже порядком достали бесконечные звонки с моей работы.

— Отключи телефон, они же ни дети малые, а у тебя выходной, между прочим.

— Ладно, ладно, сейчас… Ой, управляющая. Придется ответить. Алло, привет! Терминал завис? Да, часто зависает. Там нужно провода проверить, может контакт плохой, и перезагрузить. Ага…, ага… Пока. Я ловлю вопросительный взгляд Петьки.

— До IT-отдела не дозвониться, поэтому она мне и звонит. Все отключаюсь.

Мы проезжаем указатель с надписью «Парни». От непривычной тишины в деревне по спине пробегает холодок. На улице ни души. Молчаливым частоколом возвышается величественный борщевик. Вокруг домов следы отчаянной борьбы с вездесущим растением: сожженная трава, толстый слой опилок, песка. Но и на этой полосе препятствий уже рвутся ввысь смертоносные сочные ростки.

Из машины выходить жутковато, но я вижу в окне счастливое личико Ярославы. Очень быстро по засыпанной опилками дорожке мы идем в дом.

Дедушка с гордостью показывает гибрид яблони и рябины — яблоки становятся зимостойкими. Он помешан на растениеводстве. Бабушкина гордость — тюльпаны: махровые, красные, желтые, белые, полосатые, почти черные.

В саду вместо привычной зеленой травки на земле песок и опилки. Привязываю Шакиру к дереву, отпускать ее опасно. Я говорю бабушке и дедушке, что им тоже нужно уезжать. Здесь оставаться нельзя. А у меня все-таки двухкомнатная квартира. Как-нибудь проживем. Но они наотрез отказываются. Разве можно бросить сад, дом? Дедушка собирается на конференцию представлять свою зимостойкую яблоню, а бабушка должна подготовиться к выступлению в клубе цветоводов — любителей.

— Будем дежурить днем и ночью, жечь траву, выкашивать этот борщевик. В конце концов, спасатели скоро появятся, — говорит дед.

Мы пьем чай с яблочным пирогом. Бабушка с дедушкой рассказывают об ужасной гибели тракториста Генки Горохова, который давил, давил борщевик на своем тракторе и как-то случайно выпал в самую гущу растений — убийц. Вон, даже трактор еле видно — так и остался в борщевике.

Я слышу лай Шакиры, переходящий в визг. Про собаку-то забыла! Так у дерева и оставила. Выскакиваю на улицу, а вокруг животного молодые ростки борщевика прорвались через слой опилок, да как быстро растут! У Шакиры на задней лапе выжжена шерсть, и глубокий кровавый мокнущий ожог в пол ладони.

— Петя! Петя! Помогите! — воплю я от ужаса. Не знаю что делать, как вытаскивать собаку из этого зеленого оцепления — я же с голыми ногами, в шлепках. Шакира голосит почти по-человечески, рвется ко мне. Все прибегают. Дедушка в грубых сапогах расчищает косой путь к несчастной собаке и отвязывает ее. Мы уезжаем. Ярослава на заднем сидении с забинтованной Шакирой. Дедушка с бабушкой на опилковом островке машут нам вслед. Я мысленно спрашиваю их: «Неужели дом и сад вам дороже жизни?» «Дом и сад — это и есть вся наша жизнь», — взглядами отвечают они.

За те несколько часов, что мы провели в деревне, грунтовка сильно заросла. Машина продирается по туннелю шириной в полтора метра. Листья борщевика цепляются за дверцы, огромные белые зонты стучат по крыше. Не терпится поскорее попасть в Питер, где еще нет такого засилья этих растений.

Борщевики словно исполинские воины стоят плотно плечом к плечу вдоль дороги. Мы въезжаем на насыпь. Ее склоны сплошным ковром покрыты борщевиком. Яблоку некуда упасть, и сколько хватает взгляда — всюду борщевик. Наша машина утлое суденышко в зеленом безжалостном море, терпеливо ожидающем новые жертвы. Я словно вижу, как листья борщевика наливаются ядовитыми соками, и почти слышу шелест стремительно растущих побегов. Петя инстинктивно прибавляет скорость.

Я чувствую, что в глазах и в горле начинает щипать. Петька кашляет.

— Мама, мама! Мне плохо! — пищит Ярослава.

Я вспоминаю слова какого-то дядьки по телевизору о том, что борщевик выделяет летучие аллергены.

— Езжай быстрее, — говорю я Петьке.

— Не могу, глаза слезятся, не вижу ничего.

— Мама, Мне дышать тяжело!

Петька заходится в приступе кашля. У меня тоже слезятся глаза, и в горле появляется ком, который растет с каждой минутой. Петя кашляет без остановки. Мы тащимся с черепашьей скоростью. «Петя, пожалуйста, быстрее!» — кричу я. Но он только кашляет. Мне кажется, что на шее затягиваю веревку. Сквозь слезы я вижу только борщевик. Судорожно вдыхаю отравленный воздух. Неужели это конец? В отчаянии оборачиваюсь. Шакира еле слышно поскуливает. Ярослава уже не хнычет. Она лежит с закрытыми глазами и дышит со свистом, ее лицо синеет.

Внезапно Петя прекращает кашлять. На несколько секунд в машине наступает полная тишина, даже радио замолкает, слышно только как бьются об машину и сочно хрустят, погибая под колесами, борщевики. Я поворачиваюсь вперед и холодею от ужаса, потому что мы едем по самому краю насыпи. Каких-нибудь несколько сантиметров — и кювет. А там нас поглотит ненасытное море борщевика.

— Петя, ты что… — но фраза моя обрывается. Петя опустил голову на руль. Похоже он без сознания.

Все происходит в считанные секунды, хотя кажется, время остановилось. Кружится голова, но я понимаю, что не имею права сдаваться — ведь у меня Ярослава. Она должна жить.

Хватаю бутылку с колой и лью Петьке на голову. Он тут же поднимается и хрипит: «Ты что, сдурела?! Панель зальешь!». Выравнивает машину, дает газа и мы наконец-то выезжаем на асфальт, сдерживающий ряды борщевика.

Я перелезаю на заднее сидение, бью Ярославу по щекам, она приходит в себя и плачет. Мы несемся в Питер.

Я смотрю из окна кофейни на людей в скафандрах. Они идут колонной, шагают в ногу. Военные? На плече у каждого громоздкая железяка. Бармен Саша утверждает, что это огнеметы. А позади них беззаботно порхает девушка в ярком летнем платье.

Здесь в кофейне кажется, что ты в параллельном мире: по ту сторону человеческих страстей, мировых событий и катаклизмов. Трудно представить, что где-то огромные территории захвачены борщевиком, и гибнут люди.

Нам казалось, что в каменных джунглях мегаполиса безопасно, но ненасытные мутанты готовы захватить каждый кусочек земли. В парках, скверах, садиках, на клумбах, на газонах — везде, где есть хоть сантиметр земли, настойчиво прорастают побеги борщевика. А ведь всего пару недель назад мы и представить не могли, что так все измениться. Сегодня не пришла уборщица. Я боюсь, не стала ли она жертвой новой напасти.

Звоню «работорговцу», так я и моя сменщица Ирина зовем поставщика узбекских уборщиц. Работорговец уже обрусевший узбек, он помогает своим вновь прибывшим сородичам с оформлением документов и устройством на работу, после чего ежемесячно взимает часть зарплаты. В своем роде продюсер. В наших кофейнях все уборщицы — узбечки. Русские не выдерживают даже месяц, а узбечки работают каждый день или ночь по четырнадцать часов без выходных. Потом на родине покупают квартиры. Работорговец сообщает, что нашу Лейлу задержала милиция, но он скоро ее освободит и привезет.

День набирает обороты. Моя сменщица Ирина с сегодняшнего дня в отпуске, и я осталась за главного. Под моим руководством двадцать человек персонала, включая двух ночных и одного временного дневного админов.

Говорят, что скоро грядет череда сокращений, так как посетителей становится все меньше. Люди боятся лишний раз высовываться на улицу из-за этого мутировавшего борщевик. Но многие продолжают приходить — голод, он, конечно, не тетка, хоть потоп, хоть землетрясение, а кушать хочется. Да и не только из-за желания удовлетворить животную потребность приходят, люди цепляются за свои привычки, чтобы сохранить иллюзию контроля над ситуацией. Некоторые «заедают» стресс сладким.

Когда я подсчитываю средний чек, продажи приоритетных позиций и продуктивность, подходит официантка — стажер с испуганными округлившимися глазами. Она говорит, что парень за третьим столом требует администратора. Обычно это не к добру. Оказывается, на дне чашки он обнаружил жевательную резинку. Я не верю своим глазам. Откуда она там взялась? У нас посудомоечная машина. Я еще могу понять губная помада, но жевательная резинка…! Я сожалею от лица компании (нас учили именно сожалеть, а не извиняться) и предлагаю еще один кофе бесплатно. Молодой человек охотно соглашается.

Слишком охотно. На полпути к бару меня осеняет, резко останавливаюсь и иду обратно к молодому человеку.

— Нехорошо так хулиганить, — я стараюсь говорить строго, но улыбка предательски выползает на лицо. Посетитель краснеет, хитро улыбается и идет к выходу.

— Ну что, ну что там? — подлетают заинтригованные официанты. Объясняю:

— Это такой трюк — выпиваешь кофе, плюешь жевательную резинку на дно чашки, вопишь, что она плохо помыта, и требуешь компенсацию. Утопаю в восхищенных взглядах юных работников.

— Девушка! Администратор! — неожиданно кричит парень, которого я так мастерски раскусила. Он стоит у входной двери с побледневшим лицом.

— Ну, что у Вас случилось на этот раз? — я решительно подхожу к беспокойному гостю.

— Смотрите, что у Вас случилось, — он кивает на резиновый коврик у двери. Через небольшие отверстия в нем проросли маленькие зелененькие побеги борщевика. Им хватило даже той земли, что скопилась под ковриком за полдня.

Как всегда еле живая тащусь с работы. Выхожу из метро. Очень дымно и пахнет жженой травой — последствия зачистки. Спецслужбы не справляются. Не хватает человеческих ресурсов. На месте уничтоженного борщевика почти сразу вырастает новый. Даже в сдобренной фонарями темноте на газоне чернеет причудливая мозаика молодых борщевиков. Натягиваю ватно-марлевую повязку, стараюсь держаться ближе к зданиям.

Впереди меня, метрах в двадцати, пьяный мужчина. Его мотает словно маятник. В голове проскальзывает мысль, что ходить в таком состоянии сейчас крайне опасно. И словно в подтверждение этого фонарь выхватывает из темноты довольно большое скопление борщевика прямо около сужающегося тротуара. Соцветий еще нет, только листья — лапы.

Я слежу взглядом за пьяным, перемещающимся зигзагами от одного края дороги к другому. Может догнать его, провести через опасное место? Но чтобы догнать, нужно ускорить шаг почти до бега. После пятнадцати часов работы это кажется нечеловеческим усилием. Да и что я сделаю? Возьму под ручку этого чужого пьяного грязноватого мужчину и скажу: «Дяденька, давайте я вам помогу». Обдаст зловонным перегаром, пошлет на три буквы или еще приставать начнет.

Совершая очередной вираж, ноги пьяного заплетаются, он нелепо размахивает руками, пытаясь удержать равновесие, и падает в группу метровых борщевиков. Раздается дикий нескончаемый вопль, какие-то нечеловеческие булькающие звуки и хрип.

Забыв про усталость, я бегу к месту, где мужчина упал. Подбегает еще несколько человек. Несчастный беспомощно колотит по земле руками и ногами, яростно отталкивая словно кислотой обжигающие листья, и орет. Ему не встать. Женщина рядом со мной визжит. Кто-то в ветровке протягивает руку, чтобы помочь, но тут же отдергивает, матерясь и подвывая от боли. Ядовитые соки разъели рукав куртки насквозь и сильно обожгли. Борщевик разрастается прямо на наших глазах, погребая под мясистыми листьями тело злополучного пьяницы, точнее то, что от него осталось.

До дома я почти бегу. Меня преследует какой-то навязчивый звук. Что это? Это стучат мои зубы.

Телефонная трубка накалилась. Петя битый час пытается убедить, что я ни в чем не виновата.

— Ты самая добрая, самая отзывчивая девочка, — с невероятной нежностью говорит он. Я долго не могу уснуть. Думаю о том, что в этом мире каждый заботится только о себе, и, в лучшем случае, о паре — тройке своих близких, а до остальных дела нет, даже если они погибают на глазах. Я ничем не лучше. Вспоминаю сотрудников спецслужбы в белых скафандрах. Мы живем в таких же скафандрах, под которыми медленно усыхает душа. Нужно что-то кардинально менять.

Просыпаюсь в шесть утра от шума бульдозеров. Это началась зачистка. Спецслужбы уничтожают выросшие за ночь ядовитые растения. То и дело вспыхивает огонь, рвутся ввысь клубы белого дыма, через щели в оконных рамах просачивается запах гари.

У каждого человека в сутках есть время наибольшей уязвимости (у меня это короткий промежуток между просыпанием и умыванием), когда любой вопрос, любая непредвиденная ситуация может показаться катастрофой.

Именно в это время любит звонить моя мама, непременно чем-нибудь меня озадачивая.

Она очень скучает без нас во Владивостоке, куда уехала с папой служить Отечеству.

Нетрудно представить мое состояние, когда уже на подходе к ванной раздается звонок, няня сообщает, что не сможет придти, так как находится в больнице с ожогами борщевика.

— Как вас угораздило? — громко спрашиваю я.

— Сильно, очень сильно — невпопад отвечает няня. Она глуховата. Это не лучшее для няни качество доставляет Ярославе несказанное удовольствие. Хулиганка может сколько угодно обзываться и дразниться, бедная женщина гладит ее по головке и говорит: «Хорошая девочка, молодец, песенки поешь». Придется тащить Ярославу на работу.

На улицах и в метро толпы беженцев. На площадке перед «Макдональдсом» разбит палаточный лагерь. Неудивительно, тысячи людей по всей стране остались без крова. На рекламных щитах, электронных таблоидах, в поездах метро размещены объявления о наборе в ряды «белых скафандров».

Я тащу Ярославу через толпу хмурых, отчаявшихся людей. Некоторые из них просят милостыню. Никогда не знаю, как поступать в такой ситуации. Даю мелочь женщине с двухлетним мальчонкой, уцепившимся за ее ногу.

В кофейне первым делом переписываю все, что находится в мешке с просрочкой и командую:

— В помойку!

Это моя попытка стать человечнее. Все еще мучает чувство вины, что не остановила того пьяного, не спасла. Бармен Настя, тихая блондиночка, смотрит на меня во все глаза.

— Как в помойку, все?

— С сегодняшнего дня, просроченное не продаем. Все списываем и выкидываем на радость бомжам. Ты же не хотела бы за такую бешеную цену купить просрочку?

— Нет, а можно хотя бы тарталетку съесть? Она еще ничего.

Ярославе у меня на работе нравится. Она пьет молочные коктейли, уплетает взбитые сливки и мороженное, помогает официантам.

Беженцы рвутся в кофейню. Просят то воды, то хлеба. Некоторые усаживаются за столики. Приходиться их выпроваживать.

Управляющая разрешает мне уйти пораньше, но велит оставаться на связи. Я надеваю на Ярославу защитную маску, проверяю, хорошо ли она завязана, достаю из сумки свою.

В этот момент что-то со свистом проносится мимо моего уха в сторону бара. Звон стекла со всех сторон. Долгий, мелодичный, переливчатый звон на все лады. Огромные окна кофейни одно за другим обрушиваются ливнем осколков, с барных полок капают дорогие алкогольные напитки, вытекшие из разбитых бутылок.

— Факен щит! — непроизвольно вырывается у меня иностранное ругательство. Я вообще стараюсь ругаться только на английском, так как-то безобиднее.

Еще не понимая, что происходит, толкаю дочку в подсобку. Через разбитые окна врываются беженцы, человек пятнадцать, в основном мужчины. Битое стекло хрустит и звякает под их ногами. Я кидаюсь к тревожной кнопке, спрятанной под барной стойкой, меня отбрасывает в сторону здоровенный детина с толстой палкой в руках. Я падаю на стол, больно ударяюсь спиной.

Озверевшие люди разбивают витрину с тортами и салатами, опустошают полки и ящики, набивая продуктами и спиртным свои сумки. Персонал в панике. Кто-то бежит прятаться в подсобку, кто-то прячется под стол. Поднявшись, я снова пытаюсь добраться до спасительной красной кнопки вызова вневедомственной охраны. Пригнувшись на всякий случай, рискуя оказаться затоптанной, протискиваюсь между одержимыми поиском еды беженцами к заветному потайному месту с внутренней стороны барной стойки.

Есть! Я предусмотрительно прячусь за диван в зале. Путь к подсобке, к сожалению уже перекрыт группой разъяренных людей.

Через несколько минут вваливаются огромные и свирепые дяденьки с автоматами. Они орут, хватают и заваливают на пол захватчиков. Стулья и столы летят в разные стороны. Подъезжает милиция, «скорая».

Бандитов довольно быстро обезвреживают и увозят в отделение. Такое впечатление, что по кофейне прошел ураган. Один за другим перепуганные работники общепита выходят из подсобки, несколько ребят порезались осколками стекла, медики оказывают им первую помощь. Я подхватываю Ярославу на руки. К счастью, обошлось малой кровью.

Мы гуляем на крыше — единственное более или менее безопасное место для прогулок. Два дня назад гулять на детских площадках запретили специальным указом правительства после трагической гибели нескольких детей. Стараниями жильцов нашего дома на крыше установили надежное ограждение, скамеечки; часть крыши выделили для выгула собак.

С высоты одинадцатиэтажки город напоминает поле боя. Все зеленые насаждения выжжены, то там, то тут — дымящиеся пепелища. Только что сделали зачистку, но уже через час все зазеленеет ядовитыми сочными листьями борщевика. Я смотрю на беззаботно прыгающую через скамейку Ярославу и Шакиру, пытающуюся ухватить ее за пятку. Не могу дозвониться до дедушки с бабушкой уже третий день. Нет связи.

Это не дает мне покоя. Я звоню в несколько служб, пытаясь получить информацию о судьбе деревни Парни, меня посылают из одной инстанции в другую, дают какие-то телефоны. В конце концов, удается узнать, что населенный пункт, где жили мои родственники, полностью захвачен борщевиком. Ни одного живого человека не обнаружено.

— Почему, почему они не уехали с нами?! Почему я их не уговорила?! Я должна была их уговорить!

— Девочка моя, миленькая моя, любимая, — шепчет Петька, целуя мои волосы. А я плачу, плачу, плачу. Впервые яд борщевика коснулся лично меня, погубив дорогих мне людей.

Поднимаясь на второй этаж больницы, где лежит наша няня, я пожалела, что взяла ребенка. Но Петя безвылазно работает. Не оставлять же пятилетнюю девочку дома одну.

Коридоры заполнены, кажется, до потолка. Люди с ожогами, кричащие, стонущие, плачущие, в бинтах, на носилках. Медперсонал носится как угорелый. Это зрелище определенно не для детских глаз. Я в растерянности. «Оставьте девочку со мной и идите», — проявляет участие гардеробщица.

В палате какой-то прелый запах и ни одной свободной кровати. Няня рада меня видеть, демонстрирует перевязанную руку. Она поливала цветы на балконе, увидела в горшке с бегонией какой-то сорняк — оказалось росток борщевика.

— Это еще ерунда, — заговорщицки шепчет няня, — посмотри на мою соседку — половина ног сожжена — инвалидом останется.

Вечером приходит Петька расплывается в счастливой улыбке. И мне хочется прыгать от радости, как прыгает Шакира вокруг него. Соскучились. Петя крепко сжимает меня и отрывает от пола.

Прибегает Ярослава.

— Так девчонки, — бодрым голосом Деда Мороза говорит Петька, — у меня для вас подарки. — Он достает из рюкзака шоколадное яйцо, — Кому?

— Мне! — громко кричит Ярослава. Петя достает коробку с пиццей.

— А это кому?

— Мне! — кричу я, подражая Ярославе. Я отправляюсь разогревать пиццу. Петя спрашивает из коридора:

— Какие у тебя планы на завтра?

— Ну, постирать, сходить в магазин…

— У меня есть интересное предложение, — при слове «предложение» сердце любой незамужней девушки непроизвольно начинает биться быстрее. — Поехали выбирать мебель в мою квартиру. Вы же не против там со мной жить?

Наконец-то он созрел! Вероятно, я слишком громко начинаю греметь посудой, охваченная радостным волнением, потому что Петя добавляет:

— Это, конечно, произойдет не прямо сейчас. Сама понимаешь — борщевик…

Ярослава смотрит мультики. Я говорю ей, что пора спать, она начинает капризничать. Петя предлагает посмотреть новости, и я переключаю канал. Ярослава скандалит пуще прежнего: «Я хочу мультики смотреть, не хочу спать!». Уговоры и разумные доводы бессильны. «И вообще, пусть он уходит, мне он надоел, не хочу с ним жить!» — злобно швыряется жестокими фразами в адрес Петьки мое любимое, обычно такое ласковое чадо. Я вижу, как лицо Петьки каменеет.

Под аккомпанемент рыданий Ярославы мы смотрим выпуск новостей. Рассказывают о трагической ситуации, возникшей в небольших городах, где мало асфальта и много пригодной для борщевика земли.

Показывают многоэтажки, окруженные борщевиком, в которых, словно в тюрьмах, томятся жители. Спецслужбы успевают делать зачистку только один-два раза в день, после этого люди могут выходить из зданий не более чем на два часа — быстро восстанавливающийся борщевик снова оккупирует все пространство вокруг домов. А что уже говорить о частном секторе?

Корреспондент берет интервью у мужчины средних лет в сером костюме: «Бывает, уйдешь на работу, возвращаешься, а домой уже не попасть — все заросло», — жалуется он. Группа молодых мам с колясками рассказывают наперебой, что с детьми выскакивают погулять только на полчасика, и то страшно, а положено находиться на улице не меньше трех часов в день. Разноголосый хор жалуется, что не сходить в магазин, дети не могут попасть в школы и детские сады, даже добраться до больницы проблема.

Глава администрации какого-то городка заявляет, что в местном бюджете нет средств, чтобы заасфальтировать площадки перед жилыми домами, что в первую очередь асфальтируют территории около муниципальных зданий.

В следующем сюжете показывают переполненные больницы. Затем — испорченные посевы зерновых и других сельскохозяйственных культур, заросшие борщевиком пастбища. Говорят, что поголовье скота придется резко сократить.

Как обычно четко и быстро диктор рассказывает о продолжающей расти аномальной активности борщевика: «Установлены шокирующие факты — семена борщевика способны произрастать на теле человека, используя человеческие ткани в качестве питательной среды. Уже зафиксировано несколько таких случаев в Самарской, Тульской и Псковской областях. Пострадавшие госпитализированы». Далее перечисляют страны, в которых в связи с нашествием борщевика объявлено чрезвычайное положение. Подготавливается программа эвакуации детей в зоны с наименьшим распространением борщевика. Мое сердце сжимается. Неужели придется расстаться с Ярославой?

Следующий сюжет о беженцах, которые наводнили мегаполисы. «Этот вопрос стоит сейчас крайне остро», — говорит диктор. Беженцев заселяют в общежития, в недостроенные дома, в различные павильоны, пытаются обеспечить питанием и средствами гигиены.

Далее несколько коротких сюжетов на темы, не касающиеся борщевика. Выпуск заканчивается выступлением премьера, который в очередной раз призывает не поддаваться панике и уверяет, что в целом ситуация под контролем. Окончание его речи заглушается звоном бьющегося стекла. Мы с Петькой кидаемся к окну. В свете фонарей отчетливо видно как группа из нескольких человек — похоже беженцы, вламывается в продовольственный магазин.

Ночью, когда мы лежим, крепко обнявшись, я шепчу в горячую Петькину шею:

— Петь, я не хочу отправлять Ярославу в эвакуацию.

— Там безопаснее. Ты должна в первую очередь думать о безопасности ребенка.

— Мне кажется, ты говоришь об этом так легко, потому что хочешь от нее избавиться.

— Какая ты глупая! — выдыхает он с досадой, — я не хочу избавляться от твоей дочки, хотя с ней мне нелегко.

— Понимаешь, она очень ревнивая, ни с кем не хочет меня делить.

— Я пытаюсь это понять — устало отвечает он.

Я просыпаюсь счастливая. Я всегда просыпаюсь счастливой, когда мы с Петькой ночуем вместе. Отводим Ярославу в детский сад и снова валяемся в постели, пьем кофе, болтаем, и счастья все больше: счастья от обсуждения совместных планов, счастья от предстоящей поездки в мебельный магазин.

Детские учреждения работают по сокращенному графику, и мы забираем Ярославу еще до обеда. Я знаю, что лицо мое светится, когда вхожу в группу. Ведь мы как настоящая семья: влюбленная пара забирает ребенка из детского сада — впереди интересные дела…

Ярослава видит меня и начинает быстро собираться, но когда девочка замечает Петю, ее лицо застывает в злобной гримаске. Я пытаюсь выяснить, в чем дело, пытаюсь как-то разрядить обстановку. Петя напрягается.

— Я с вами не поеду, — заявляет Ярослава и останавливается у подъезда. Я уговариваю, рисую радужные картины.

— Мне все равно, я не поеду, — дочка уперлась, как осел.

— Ну не поедешь и ладно, — не выдерживаю я, — пошли домой.

— Не пойду.

На все просьбы, угрозы, запугивание борщевиком Ярослава не реагирует. Мне хочется хорошенько ее отшлепать, хочется развернуться и уйти. Я умоляюще смотрю на Петю. Он делает глубокий вдох, хватает Ярославу в охапку и тащит в дом. Она отбивается руками и ногами, кричит на всю улицу и кусается.

Совершенно убитые мы сидим на кухне.

— Ты не хочешь сходить с ней к психиатру? — спрашивает Петя.

— Я уже ходила к двум психологам, и оба сказали, что Ярослава абсолютно здоровый ребенок.

— Тогда, наверно, я ненормальный, но я этого не выдержу. Это будет не жизнь, а ад.

Мы говорим, говорим, говорим. Петя откладывает поездку в мебельный, откладывает нашу совместную жизнь. Фраза цепляется за фразу, и вот, мы уже расстаемся, видимо навсегда.

На собрании администраторов руководство сети кофеен сообщает о возможных перебоях с продуктами: с сахаром, хлебом, молоком, фруктами, овощами. Предлагается экономить и заменять отсутствующие ингредиенты другими.

Наша компания добровольно-принудительно принимает участие в государственной благотворительной программе, и теперь во всех кофейнях объявляется «час бесплатного супа» для беженцев.

Возвращаться домой очень страшно — не только из-за борщевика. На улице полно бездомных, озлобленных людей, которые наверняка нуждаются в деньгах, в пище, и кто знает, чего можно от них ожидать.

То там, то тут скалятся разбитыми окнами разграбленные магазины. В палаточных лагерях жгут костры, некоторые спят на уличных скамейках, кто-то устроил постель из тряпок на тротуаре (благо ночи теплые).

В этой живой массе едва различимы редкие милицейские патрули с автоматами и, конечно же, вездесущие «белые скафандры». Иду домой очень быстро, почти бегу, стараясь не смотреть по сторонам, только вперед, чтобы слиться с ночью. Чем дальше от метро, тем меньше народа.

Из темноты появляются две мужские фигуры, я жмусь к самому краю тротуара, чтобы пройти подальше от них, но мужчины идут прямо на меня, внешний вид совершенно не внушает доверия. «Девушка!», — хриплым нетрезвым голосом окликает один. Сердце екает и уходит в пятки. Я изо всех сил вцепляюсь в сумку. Чего они хотят: ограбить, изнасиловать, убить? Что делать?

— Мы тут поспорили, — говорит невысокий щербатый парень, с дурацкими усиками, подходя почти вплотную — составите вы нам компанию или нет?

— К сожалению, не могу, меня дома ребенок маленький ждет, — я пячусь и уже почти касаюсь борщевика на газоне.

— А-а, жаль, а то может… Конца фразы я уже не слышу, потому что несусь прочь со всех ног.

Отпускаю няню (она уже выписалась из больницы), и ложусь спать.

Я ждала, что Петя как обычно позвонит на следующий день после нашего расставания, но звонка не было. Не было с утра, не было в обед, не было в обычное время созвона около полуночи. И тогда я поняла, что ждать больше нечего и чуть не оглохла от звона лопнувшей нити. Нити, которая связывала нас все эти три года.

Я почувствовала себя космонавтом, оторвавшимся от космического корабля, улетающим в открытый космос; заблудившимся в бескрайних арктических пустынях полярником, одиноким самураем.

Самое страшное, что все в жизни продолжало идти своим чередом, как ни в чем не бывало.

Длинная очередь беженцев выстраивается у дверей кофейни. Я наблюдаю, как один из наших новых сотрудников методично зачерпывает суп в огромном баке и разливает по одноразовым пластиковым мискам.

На лицах тех, кто близко к раздаче радостное оживление, в середине очереди толкаются и громко ругаются, в конце — унылая покорность судьбе. Удивительно сколько эмоций может вызвать порция далеко не самого вкусного супа.

Наш мальчик вручает очередную наполненную миску женщине со спутавшимися тусклыми волосами и серым безразличным лицом. Она берет суп и неожиданно издает резкий хрипящий звук. Кажется, что женщина чем-то подавилась. Все ее тело сотрясается от безудержного кашля. Беженка одной рукой продолжает держать пластиковую миску, суп расплескивается, обжигая пальцы, другой хватается за горло.

Я посылаю официантку за водой. Кто-то из очереди стучит женщину по спине, она страшно хрипит, выпучив налившиеся кровью глаза. Миска выпадает из рук, суп разливается по асфальту: кубики картошки, морковка, кусочки мяса. Бегу звонить в «скорую».

Когда же я возвращаюсь и проталкиваюсь через кольцо любопытных и сочувствующих, беженка уже лежит на земле. На глазах перепуганных зрителей ее горло расползается как плавящаяся на огне резина. Женщина все еще хрипит, скребет скрюченными пальцами свою шею. Стенку горла словно выжгло изнутри, и в появившемся отверстии становится видно что-то зеленое, рвущееся наружу… Это росток борщевика. Он все больше и больше, расправляет свои хилые, склизкие листики.

Кого-то тошнит, кто-то кричит. У меня мутнеет перед глазами. Я слышу сирену «скорой помощи» и прихожу в себя. Толпа расступается, пропуская медработников.

— Третья за сегодня, — говорит врач медсестре, склонившись над пострадавшей, — вызывай Лабораторию. Он отходит в сторону и становится видно, что борщевик уже прожог грудную клетку. Бездыханное тело заливает темная кровь.

Подъезжают милиция и «белые скафандры». Милиционеры отстраняют зевак, люди в белом быстро упаковывают погибшую в плотный чехол на молнии и уносят в машину. Все службы уезжают.

— Что так и будете стоять? — кричит из толпы плотная краснолицая бабка, — Жрать охота. Новенький сотрудник бледный как полотно, вцепился в половник трясущимися руками и смотрит на меня умоляющим взглядом.

— Даю тебе минуту, выпей крепкого чая и обратно. Не собираюсь тут вечно стоять, — я говорю нарочито резко, чтобы не выдать свой страх и не поддаться панике. Вырываю из рук молодого человека половник и аккуратно, стараясь не пролить ни одной капли начинаю раздачу. Люди снова выстраиваются в очередь. Половник предательски звякает о стенки алюминиевого бака с супом, выдавая не утихающую дрожь в руках.

Когда я прихожу домой, Ярослава уже крепко спит. У нее в комнате душно, я приоткрываю форточку. С трудом выпроваживаю няню, фонтанирующую мельчайшими подробностями о проведенном дне.

В холодильнике недопитая бутылка вина еще со времен Петьки. Допиваю прямо из горла. Когда же это закончится? Сколько еще жутких смертей предстоит увидеть, сколько дней передвигаться по улице бегом, рискуя оказаться в ловушке борщевика? Лето. Но вряд ли найдутся желающие загорать. Все стараются ходить в наглухо застегнутых кожаных куртках, боясь, что семена мутировавших растений прорастут прямо на коже или попадут через нос или рот и разорвут внутренности. По последним данным, новая мутация борщевика — это ответ на применение очередного химического средства.

Может, борщевиковое бедствие — бунт природы против вконец обнаглевшего человечества; сигнал прекратить загрязнение почвы, воды, воздуха, бессмысленное убийство животных; зеленая месть; способ заставить людей трепетать от страха за свою хрупкую жизнь. На этот раз охота объявлена на нас.

Сколько еще так жить? По прогнозам до морозов. Логично предполагают, что борщевик хоть и мутант, но все же остается растением. Растением бессильным перед минусовой температурой. Сейчас июнь, значит еще месяца четыре жизни в маске, в скафандре, в страхе. Конечно, есть надежда, что кто-нибудь изобретет сильнодействующее средство против гигантов — убийц. Пока же все попытки использования ядохимикатов лишь усугубляют ситуацию.

Неожиданно в тишине, погрузившейся в дрему квартиры, раздается глухой удар — что-то упало у Ярославы в комнате. Открываю дверь и застываю на пороге в ужасе. На прикроватном коврике распластался на черепках лопнувшего горшка и комьях земли метровый побег борщевика. Беспомощно растопырев свои листья-лапы, он все еще тянет соцветие — зонт в направление детской кровати. Наверное, семя влетело через форточку, проросло в цветочном горшке.

У меня выступает холодный пот при мысли, что если бы горшок оказался чуть прочнее, борщевик вырос бы чуть побольше и упал бы уже не на пол, а на тело мой дочки. Или, что еще страшней, семечко могло прорасти прямо на нежной коже Ярославы. Девочка кашляет во сне — аллергены начали действовать. Опасливо обхожу умирающего хищника и захлопываю форточку. Вот дура — догадалась проветрить!

После часа, проведенного в мучительном избавлении от смертельного гостя (расчленении длинным ножом, аккуратном выносе частями на противени во двор и сладостно — мстительном сожжении), я твердо решаю отправить Ярославу в эвакуацию.

Стоя в огромной очереди, чтобы написать заявление на эвакуацию, рассматриваю информацию на стендах. Список необходимых документов, фотографии мест, куда будут доставлены дети. Все выглядит очень красиво: санаторий на берегу моря, белый песочек, бирюзовое небо; полоса спец. защиты от борщевика, фильтры, очищающие воздух от семян растений — убийц, круглосуточное дежурство отряда «белых скафандров». «Морской климат не благоприятен для развития борщевика, но чрезвычайно полезен для детского организма», — написано крупными цветными буквами.

Оказывается, экстренная эвакуация совершенно не экстренная. «Слишком много желающих. Придется подождать пару месяцев… В первую очередь сироты, инвалиды, дети депутатов», — спокойно сообщает блеклая невзрачная женщина, принимающая заявления.

— Но, как же федеральная программа? — спрашиваю я.

— А вот так — разводит она руками.

— Что же делать?

— Мужа богатого надо иметь, — бубнит кто-то из очереди.

Я иду по улице растерянная и подавленная. Еще два месяца мой ребенок будет подвергаться смертельной опасности. Я вдруг чувствую такое одиночество, такую беспомощность, что хочется сорвать защитную маску и закричать на всю улицу.

Плетусь в аптеку за новыми масками, они очень быстро изнашиваются. Но мне говорят, что масок нет, нет даже на складе. Их не оказывается ни в одной аптеке нашего района. Сегодня явно не мой день.

— Ты дома? Можно зайду на пять минут? — тараторит Петя в трубку.

— Заходи, — соглашаюсь я, наверное, слишком поспешно для приличной девушки.

«Быть спокойной и сдержанной», — твержу я про себя, но когда Петька спрашивает с порога: «Как ты?» — выливаю на него цунами информации и эмоций, рассказываю, рассказываю, все, что произошло за время нашего расставания. Накопилось.

— А ты? Как у тебя-то дела? — спохватываюсь я, наконец.

— Пришел попрощаться. Записался в «белые скафандры». Завтра еду под Орел — воевать с армией борщевика. Вот это номер! Дар речи возвращается ко мне не сразу.

Уже у двери Петя говорит: «Знаешь, Миля, ты можешь не верить, но я тебя действительно любил и люблю, видимо, до сих пор. Не хочу потерять тебя», — в его глазах поблескивают слезинки. Ничего себе!

— А насчет эвакуации, — добавляет Петя надтреснутым голосом, — постараюсь что-нибудь придумать.

Я смотрю на отходящий поезд. Дети в масках, защитных очках толпятся у окон вагона, стучат по стеклу, машут руками — рыбки в переполненном аквариуме.

Средства защиты разрешат снять только после обработки одежды и обуви специальным раствором.

Жара невыносимая. Из-под поезда настырно тянуться к платформе вездесущие борщевики. Мне кажется, я слышу пробивающийся сквозь шум движущегося состава, хруст сочных стеблей, гибнущих на рельсах. Уже через пару часов туннель, проделанный поездом в зарослях опасных растений, бесследно затянется.

Как жарко! Градусов тридцать, наверное. Изнывающие от жары провожающие трутся друг об друга вспотевшими телами. С трудом выбираюсь из толпы. Перед глазами светлая челочка Ярославы в окне вагона. Моя малышка отчаянно машет рукой, стараясь в этих движениях выразить всю свою любовь.

Я чувству, как слезы смешиваются с потом. Пот бежит тоненькими струйками под кожаной курткой, джинсами, под платком, плотно обхватывающим голову, из-за маски дышать вообще невозможно.

Я вижу ростки борщевика, вспарывающие асфальт. Медленно, но непрерывно, используя всю свою невероятную силу роста. Трещины расползаются тончайшей паутиной все дальше, все глубже, расширяясь по сотой миллиметра. Безопасная зона уменьшается с каждым днем.

Какая-то сумасшедшая на привокзальной площади, забравшись на деревянный ящик, громко кричит. Она без маски, ничем не защищена, серые патлы падают на худое бледное лицо. До меня доносится: «…кара Господня. Не от борщевика чистить нужно, от греха! Люди, покайтесь…!»

Ее крики заглушает вой скорой помощи. У метро столпились люди — очередная жертва борщевика заливает кровь равнодушный асфальт. Кто следующий? Какой-нибудь случайный прохожий, кто-нибудь из друзей, из знакомых, родных? А может быть я сама?

Дома аккуратно протираю одежду и подошвы сапог водой с уксусом: семена борщевика могут оказаться в складках одежды, на обуви. Квартира — уже не крепость.

Оглушает волна одиночества. Ни топота детских ног, ни звонкого тоненького голоска. И Петя так далеко, и уже, вроде бы, не мой.

Не знаю, какие связи он задействовал, сколько денег заплатил, но в эвакуационном детском лагере нашлось место и для Ярославы. Правда, только на две недели, а потом нужно снова заплатить крупную сумму.

Проскакивает мысль: «А как же те дети, которые не смогли попасть в эвакуацию?» Но смущение от неожиданного везения быстро проходит. Жизнь родного ребенка и вопросы морали несоизмеримы. Со двора доносится детский крик. Это сейчас такая редкость — дети на улице. Я выглядываю в окно. По асфальтированной площадке перед домом топает малыш полутора лет, тащит на веревочке машину. Игрушка все время переворачивается, мальчик долго устанавливает ее в правильное положение и недовольно кричит. Голова малыша и половина лица завязаны какой-то тряпкой, видимо, вместо защитной маски.

Ну и дела! Кто это додумался отпустить ребенка одного? Я высматриваю поблизости непутевую мамашу, но безрезультатно. Там, где кончается асфальт, непролазные заросли борщевика. К моему ужасу малыш направляется именно туда. Хватаю куртку, кое — как завязываю маску и через три ступеньки бегу на улицу. Только бы успеть! Когда я выскакиваю из подъезда ребенок всего в полуметре от растений — убийц.

— Стой! — кричу я во весь голос. Мальчик вздрагивает, останавливается и поворачивается в мою сторону. В его огромных глазах недоумение. Я подхожу ближе.

— Где твоя мама?

— А-а, во, би-би, — говорит малыш на своем языке, показывая мне машинку. Может его родители погибли? Что же делать? Я растерянно оглядываюсь по сторонам.

— Давай-ка зайдем ко мне домой, а потом поищем твою маму, — с этими словами я осторожно беру ребенка на руки.

В моей квартире мальчик ведет себя как хозяин. Сразу устремляется на кухню, и за обе щеки начинает уплетать бутерброды, которые я приготовила себе на ужин. Шакира недоверчиво обнюхивает нежданного гостя.

— Бабака, ав-ав, — произносит малыш с набитым ртом. Он явно из неблагополучной семьи или беженец: тонкая кофта вся в пятнах, на ногах ободранные ботинки явно не по размеру. Такая одежда явно не защитила бы его от зеленых мутантов.

— Что же мне с тобой делать? — вздыхаю я. Мальчик слезает с табуретки, в задумчивости останавливается посреди кухни, кажется, что он тоже размышляет над своей судьбой. Но вдруг на полу у ног парнишки появляется лужица.

— Ах, вот оно что… описался.

Я нахожу старые вещи Ярославы и надеваю на малыша, повязываю его голову своим платком, надеваю защитную маску. После этого мы отправляемся в ближайшее отделение милиции.

На самом деле никакое оно не ближайшее. Приходится пройти километра два. Большую часть пути я несу ребенка на руках.

Кратко объясняю ситуацию участковому. Он развязывает мальчику платок и маску, внимательно рассматривает его лицо.

— Опа, а я знаю этого юношу! Светлана Владимировна, взгляните-ка, кто к нам пожаловал, — обращается милиционер к полной женщине в форме.

— Ой, опять Кузнецовы запили. Ёлки-палки! Это ж надо, совсем за ребенком не следят. Надо лишать родительских прав. Все, так дальше не пойдет, угробят парня. Участковый кивает в знак согласия.

— Ну, детеныш, пошли со мной.

Мальчик как обезьянка вцепляется в меня руками и ногами. Вместе с женщиной мы уговариваем и отцепляем мальчугана. Наконец, он сдается. Большие голубые глаза полны слез.

Я возвращаюсь домой с тяжелым сердцем. Такие родители не то что об эвакуации побеспокоиться, они смертельной опасности родное чадо подвергают. Остается надежда на государство. Маленькая такая надеждочка.

«Слыхала, рабочие часы урезают?!» — не успев выйти на смену, набрасывается на меня охранник. Так, мы с ребятами называем для простоты инструкторов по персоналу. На самом деле, первостепенная задача этих нелегально подрабатывающих военных майоров, слежка за работниками кофейни, в том числе и за админами. Внутренняя безопасность компании.

— Да, уже знаю. Меньше работы — меньше де-е-е-нег, — я охочусь за огромной толстой мухой.

— А смысл работать при таком раскладе? Да сядь ты, попей кофейку, — кипятится Олег, мой самый любимый из инструкторов по безопасности. Аккуратный, педантичный, хваткий, по-ребячьи любознательный и настырный, не смотря на возраст, звание, семью, сохранивший внутреннего ребенка с безудержно рвущимся наружу блеском в глазах.

— Угу, сейчас, — замахиваюсь скрученной газетой… Бац! Жирная тушка мухи падает на пол, — Ура! Попала! Пятнадцатая! Сажусь за стол с торжествующим видом.

Через пять минут мы вдвоем, вооружившись скрученными газетами, гоняется за жужжащими как вертолеты мухами по пустым залам кофейни. Олег в костюме, при галстуке, я — с гордым бейджиком администратора. Когда заходят редкие посетители, мгновенно делаем серьезный важный вид, как и положено мелкому начальству.

— Откуда их столько? — недоумевает охранник — инструктор.

— Ну, может крыса где-то сдохла, в ней червяки завелись, из них мухи вылупились, — иронизирую я.

— Надо кому-то сообщить. Нашествие борщевика, нашествие мух… Нужно найти эту крысу, — Олег воспринимает мои слова серьезно, но уже через минуту заговорщицки спрашивает, — ты сколько убила? У меня пять.

— А у меня двадцать две.

В конце смены я делаю необходимые отчеты и с грустью смотрю на полупустые витрины — проблемы с продуктами уже налицо.

— Значит так, — по военному командует Олег, — запиши в журнале передачи смен, сколько ты убила мух за свою смену — завтра сравним.

Выйдя на улицу, я бросаю взгляд в огромное окно кофейни. На ярко освещенном фоне отчетливо видны ребята, работающие в ночь. Пытаюсь вспомнить, кто же сказал, что общепит затягивает как наркотик. Кофейня становится твоим домом, персонал — семьей, работа полностью овладевает мыслями… Олег машет мне на прощание свернутой газетой и широко улыбается. Взаимная симпатия, долгие разговоры на личные темы — я думаю, между нами могло бы что-то быть, но никогда не будет. У него жена и двое детей. Для меня это табу.

Самое неприятное, с чего может начаться мое рабочее утро — это звонок генерального директора — тридцатипятилетней миловидной, изящной женщины с ледяными глазами, которая умудряется держать в страхе всю компанию.

— Милена? Здравствуйте, как у вас с народом?

— Здравствуйте, пока не очень.

— Хм, у меня будет для вас поручение.

— Какое? — стараюсь, чтобы голос не дрожал и не выражал излишний энтузиазм подобострастной собачонки.

— Я в курсе, что вы в довольно хороших отношениях с управляющей… — ее голос не выражает никаких эмоций, — Елена не отвечает на звонки, что-то случилось. Но не будем пока о плохом. Нужно съездить к ней домой. Могу я на вас положиться?

— Да, конечно, Лариса Евгеньевна. Съезжу.

— Сделайте все необходимые дела и езжайте, не тяните.

Елена, не отвечающая на звонки самой Ларисы — нонсенс. Она — трудоголик. Я смотрю, как новый бармен Дима сосредоточенно выполняет заказ. За все утро не сказал и пары слов. До него был похожий на девочку Андрюша непонятной ориентации. Яркий, веселый. Девчонкам очень нравился. С ним и в солярий можно было сходить, и проблемы у него были женские: «Вот прямо не знаю, кого выбрать: Витю я люблю, а у Кости — машина, квартира». Как быстро сменяются люди: появляются, исчезают. Сколько их проходит через нашу жизнь, оседая в памяти. Иногда навсегда…

Из задумчивости меня выводит пронзительный визг уборщицы, доносящийся из подсобки. Перескакивая через три ступеньки, прибегаю на крик, сзади подтягиваются любопытные ребята.

Первое, что я вижу — дрожащую как осиновый лист Рахат, заслонившуюся передником. Следую глазами за ее взглядом и упираюсь в довольно крупный зонтик борщевика, торчащий из вентиляционной решетки. В следующий миг зеленый монстр конвульсивно дергается, и под потолком прямо над нами зависает легкое облачко семян. Теперь уже кричим мы обе.

Опомнившись, хватаю остолбеневшую Рахат за руку, и мы несемся к раковине в баре. Поочередно засовываем голову под кран, льем воду на плечи, ноги, чтобы смыть, возможно попавшие на одежду и волосы, семена. Кажется, нигде не жжет — будем надеемся, что опасность миновала. Испуганные перешептывания ребят распарывает фраза нового бармена: «Вот это картина!» Оказывается, в панике, торопясь обезопаситься от семян борщевика, я скинула форменную блузку. Хоть этот не гей!

Позже выясняется, что в вентиляцию действительно заползла крыса — в ней-то и пророс смертоносный монстр, и развелись мухи. Квартира нашей управляющей Лены находится на окраине города. Чтобы найти нужную улицу, приходится останавливать нескольких прохожих.

Новенькие, аккуратные многоэтажные комплексы, построенные на пустырях, утопают в борщевике. Как люди здесь живут?

К дому Лены ведет узкая дорожка, выложенная плиткой, с обеих сторон вдоль нее — частокол трехметровых мутантов. Похоже, в этом районе редко проводят чистку.

Я останавливаюсь в раздумье: вернуться, сказать, что никого нет дома? Стоит ли подвергать себя опасности? Кто для меня Лена? Начальница, о которой я знаю не так уж много. Знаю, что она живет одна, с мужем развелась. В прошлом несколько лет занималась гимнастикой, и, видимо поэтому, обладает огромной работоспособностью. Лена никогда не повышает голос, временами веселая: шутит, делиться бизнес-планами, иногда молчаливая, грустная. Но, кроме того, это человек, который верил в мои способности, когда я только пришла в компанию, и у меня не все получалось, который вступился за меня, когда служба внутренней безопасности несправедливо подозревала в махинациях с кассовым терминалом; человек, который подарил розу на день моего рождения (мелочь, но приятно); который отговаривал от увольнения в минуты слабости и который последнее время доверяет мне безоговорочно и называет не иначе как Миленочка.

Затягиваю платок, стараясь спрятать все волосы, высоко поднимаю воротник куртки; на глазах — очки, ниже все лицо закрывает защитная маска, убираю руки в карманы и… вперед! Делаю несколько осторожных шагов по узкому коридору, оставленному ядовитыми растениями. Если протянуть руку можно дотронуться до ярко — зеленых листьев. Я слышу легкое потрескивание — борщевик начинает стрелять семенами мне вслед. Бегу сломя голову. Вот, наконец, и спасительный подъезд.

Начало дня. Большинство жильцов на работе. Кажется, что дом вымер. Лифт не работает. Поднимаюсь на шестой этаж. Несколько раз нажимаю на звонок Лениной квартиры, но за дверью глухая тишина: ни шагов, ни включенного телевизора, ни каких-либо других признаков жизни. Да, похоже, спасать некого.

Может, управляющей просто все надоело. Моторчик сгорел, и она уехала куда-нибудь. Бывает же такое, крутится человек, вертится с утра до ночи, энергия бьет фонтаном, работает за десятерых, все вовремя, везде успевает. Но однажды просыпается с утра, и ничего не хочется, никаких сил. Много ли мы знаем о тех с кем встречаемся каждый день?

Делаю контрольный звонок — глухо. С чувством выполненного долга опускаю на лицо маску, собираясь на улицу. Замечаю, что штанина слегка задралась, наклоняюсь поправить, теряю равновесие и, чтобы не упасть хватаюсь за ручку двери. Дверь неожиданно подается, и я вваливаюсь в квартиру Лены.

Лежа на полу прихожей, я вижу в полутора метрах от себя несколько борщевиков.

Приторный сладковатый запах ударяет в нос. Растения вытянулись почти до потолка, а под ними кровавое месиво, темные длинные волосы и пара сапог — все, что осталось от Лены. Кажется, я слышу, как корни жадно всасывают растворенную кислотами человеческую плоть.

Крик застывает в горле. Мозг командует встать, но тело не слушается. Я знаю, что борщевик — это всего лишь растение, лишенное разума, однако создается ощущение, что ядовитые гиганты не только чувствуют мою близость, но и готовятся к нападению. Они разворачивают в мою сторону листья, тянуться трубками стеблей. Еще миг — и меня забросают сотнями семян, одно из них, вполне возможно, найдет уязвимое место.

Я вскакиваю как ошпаренная, с хриплым, вязнущим в голосовых связках криком о помощи выбегаю в подъезд. «Помогите!» — ору я уже что есть мочи, но никто не отзывается, не приоткрывает дверь из любопытства. Может быть, и в других квартирах та же страшная картина — молчаливые борщевики, поглощающие кровавое месиво.

Сидим за нашим начальственным столом со сменщицей Ириной, дегустируем кофейный коктейль — «новинку сезона». Я говорю, что после увиденного в квартире Лены, уже не могу жить как раньше.

Хочется все изменить, уехать бы куда-нибудь! Но для начала нужно сменить работу. Найти что-нибудь более высокооплачиваемое — приближается срок оплаты эвакуационного санатория.

— Есть что на примете? — спрашивает, закуривая Ира. Из-за сигареты во рту она смешно шепелявит.

— Пока нет, — я смотрю в окно, на улице копошатся беженцы. Ира останавливает на мне свои темные глаза, жмурится от дыма:

— Слушай, у меня дядя начальник крупного подразделения «белых скафандров». Хочешь, я с ним поговорю насчет тебя, платят там очень хорошо. Шутит? Нет, Ира совершенно серьезна. Вальяжно развалилась на стуле, сейчас она похожа на атамана — разбойника.

У меня в голове как в калейдоскопе очень быстро возникают и рассыпаются картинки.

— Поговори, если тебе не трудно, — неожиданно для себя самой говорю я. Мы обе в задумчивости смотрим в окно. Ира курит, я допиваю коктейль.

— Смотри, смотри! — по-детски возбужденно вскрикивает моя сменщица, тыча сигаретой в сторону подворотни, — Они тащат наш мусор!

Мы наблюдаем, как несколько беженцев делят содержимое мусорного мешка, вырывают друг у друга из рук фирменные пакетики и коробочки, жадно засовывают в рот остатки пищи. Во что превращает людей борщевик?

— Там же все уже тухлое, — почти хором говорим мы, испытывая жалость и отвращение одновременно.

Во что превратилась из-за борщевика моя жизнь? — думаю я, стоя в очереди за хлебом. Бабушка с дедушкой погибли. Петя — самый близкий мне человек теперь где-то далеко, Ярослава в эвакуации. Мое счастье разбилось, кусочки разлетелись в разные стороны, пускай даже это было иллюзорное счастье, как считает моя мама. Но счастье само по себе и есть иллюзия. Иллюзии для большинства, иллюзии для избранных, маленькие и большие иллюзии, для каждого свои.

Мы с Петей слишком много работали, загоняли сердца кофеином, чтобы хватило сил на общение. В последний Новый Год у меня началась истерика из-за усталости, я физически не могла радоваться самому главному празднику — дико хотелось спать. Петя сильнее, но испугался маленькой Ярославы. Моя дочь получала все, что хотела, возможно, так я пыталась компенсировать свое частое отсутствие и приглушить чувство вины за распавшуюся семью, и неожиданно она превратилась в избалованного чертенка, не желающего ни с кем меня делить. Мне иногда кажется, что проблемы с вниманием у детей возникают из-за дефицита внимания со стороны взрослых.

А Шакира, которая целыми днями томится в пустой квартире? Может, мама права, и ей было бы лучше на улице, чем с такой хозяйкой?

Я вскрикнула от неожиданного удара локтем в грудь. Впереди меня разодрались две толстые тетки, я стала случайной жертвой, а они даже не заметили.

— Куда лезешь, корова?! — кричит одна.

— Да ты на себя посмотри, слониха! — вопит другая, — все ноги отдавила!

Во что борщевик превратил нашу жизнь? В драку за место в очереди, в передвижение перебежками в страхе стать жертвой крошечного семечка, попадающего в слуховое отверстии, дыхательные пути, разрывающего мозг и внутренности; в тюрьму строгого режима, стены которой ядовито-зеленого цвета. Женщины не унимаются. Та, что задела меня локтем сорвала с соперницы маску и топчет с бешеной яростью.

— Идиотка! Как я теперь по улице пойду? — визжит пострадавшая. Никто не вмешивается, не пытается разнять темпераментных дам. Люди с апатией на лицах просто посторонились и продолжают терпеливо ждать своей очереди.

Выйдя из магазина, я опасливо озираюсь и прижимаю к себе пакет с хлебом и консервами. Я боюсь, что беженцы или еще какие-нибудь уроды отберут мою еду. Что тогда мы с Шакирой будем делать? Я-то потерплю, но как объяснить собаке, что она останется голодной из-за людей — самых опасных хищников? Нащупываю в кармане газовый баллончик — Петькин подарок.

Впереди толпится народ. Сначала, кажется, что несколько борщевиков выросли прямо на асфальте. Подхожу ближе, теперь отчетливо видны корни монстров, погрузившиеся в то, что когда-то было человеком. Петя, ты так мне нужен! Где ты, любимый?

Мне часто снятся сны, в которых я сажусь не в тот автобус и приезжаю неизвестно куда. Незнакомые улицы, многоэтажки, потоки машин. Наверное, агарофобия в слабой степени. В десятый раз проверяю номер поезда, номер платформы, время отправления. Все сходится. Именно на этот поезд мне сказали взять билет в центральном офисе «белых скафандров» или официально СНРЭК — служба немедленного реагирования в условиях экологических катастроф.

Нахожу свое место. Обычный вагон, плацкарт, обычная суета перед отправлением. Кто-то поставил чемодан в проходе, об него спотыкаются, матерятся. Провожающие снуют туда-сюда, мужчины, женщины, а меня никто не провожает.

Все решилось на удивление быстро и беспрепятственно. Ирин дядя устроил меня в элитный отряд СНРЭК, дислоцирующийся под Питером. Няня согласилась взять Шакиру на время. На работе отпустили с сохранением места и должности, как и предписывал недавно принятый закон.

Всем мешающий чемодан наконец-то исчезает, и пробка в коридоре рассасывается. Поезд трогается, и пассажиры сразу затихают.

Незаметно рассматриваю соседей по купе, пытаясь понять, что заставило этих людей оказаться здесь. Жажда приключений, желание заработать, желание отомстить борщевику за смерть своих близких и за свою жизнь в постоянном страхе? А может в этом поезде не все из «белых скафандров», есть обычные пассажиры, которые едут домой или к родственникам. Напротив симпатичная светловолосая девушка лет восемнадцати — девятнадцати слушает плеер. Рядом с ней — высокий, худощавый парень в камуфляже, похожий на Тимоти. Он лениво перелистывает страницы журнала.

Я начинаю немного нервничать — боюсь проехать свою станцию. Но тут появляется мужеподобная женщина с короткой стрижкой, без косметики.

— Так, — громко произносит она грубоватым голосом и склоняется над каким-то списком, затем называет каждого из нас по ФИО.

— Окей, все здесь — женщина уже собирается уходить, и я решаюсь спросить через сколько минут моя станция. Некоторое время она недоуменно смотрит на меня как робот, у которого сбилась программа, затем в свой список.

— Малявина?

— Да.

— Милена Александровна?

— Ну да.

— Ваша база в двадцати километрах от Торопца, а в Торопце будем завтра в восемь утра.

— Как завтра? Какой Торопец? Меня же в Лен. область распределили! По спине пробегает холодок, мне кажется, что я попала в один из своих кошмаров. Что случилось? Почему?

— Так, смотрите, — озадаченная тетка — мужик протягивает мне листок со списком.

Я внимательно читаю: «Молявина Милена Александровна…» Все ясно. Я не Молявина, а Малявина. Кто-то в штабе ошибся, и теперь какая-то Молявина едет (уже наверно приехала) на базу элитного отряда под Питером, а я — та самая МАлявина!!! Еду в тьмутаракань Тверской области. Катастрофа!!!

Я смотрю в окно на растворяющиеся в сумраке и скорости населенные пункты, клочья леса, мосты и темные полосы рек. В дороге попадаешь в другое измерение, ты уже вне пространства и времени.

Тетка со списком сказала, что на переоформление документов потребуется какое-то время (неизвестно какое). Казалось бы, так просто — Молявину сюда, меня обратно, и проблема решена. Но не тут-то было — переоформление документов, понимаешь! Мои соседи то и дело бегают курить в тамбур, слушают плеер девушки и болтают.

Уже сдружились. Мне не хочется общаться. Шок сменяется унынием. Чего можно ждать от Тверской области? Ни условий, ни увольнительных по выходным.

Неожиданно парень предлагает мне пиво, и я неожиданно для себя соглашаюсь. Наверное, от страха неизвестности.

— Да, Тверская область — эта полная задница, — говорит он в унисон моим мыслям, — Кстати, я Денис, а это — Света.

— Милена, — вымученно улыбаясь, выдавливаю я.

— Все деревни заросли сплошняком, — уверенно продолжает Денис, — В городах по — лучше, конечно, но не намного. Люди мрут прямо посреди улиц. Магазины пустые, больницы забиты. На перевязку вообще не попасть, лекарств не достать. Вот и перспектива — ходи с гноящимися ожогами и подыхай от сепсиса. «Белых скафандров» очень мало. Но ты не кипишуй, база под Торопцом вроде ничего по слухам.

От его рассказов мое настроение явно не улучшается, но парня не унять:

— Ни тебе противосемянных фильтров, ни денатурирующих ковриков. Местные стелют тряпку, намоченную уксусом, на пороге, чтоб семена на подошвах в дом не затащить. Вот и вся защита. Маски сами шьют. Противогазов нет, защитных костюмов нет, но это у простых людей. Тебе-то на базе выдадут и скафандр и огнемет. Ну не знаю, как ты это все таскать будешь — они же тяжеленные.

От нечего делать мы рассказываем про свою жизнь. Выясняется, что Света едет подзаработать на летних каникулах — стипендии катастрофически не хватает. Денис — диджей, развелся с женой, у него восьмимесячный ребенок, а в «белых скафандрах» он из-за нехватки адреналина. Мы говорим о детях, о бывших, о работе, о машинах, музыке и развлечениях.

— Как люди в провинции вообще живут? Что там делать? Только пить, — с важным видом изрекает Денис.

— На самом деле, и там есть, чем заняться, — возражаю я, вспоминая свою жизнь в маленьком городке с бывшим мужем. — Можно гулять, устраивать пикники, читать, рисовать, кататься на коньках, писать книги, заниматься спортом, выращивать цветы, начать какой-нибудь бизнес. А пьют — от духовной бедности, неразвитости.

Денис напрочь забывает о молоденькой Свете. Все внимание направлено на меня. Петя говорил, что я обладаю абсолютной сексуальностью. Это значит, воздействую на всех мужчин без исключения и даже на женщин. Да и мои двадцать пять не восемнадцать Светины. Я знаю себе цену и знаю, как сделать мужчину счастливым.

За окном уже очень темно. Я устала от разговоров и хочу в тишине прочувствовать, осознать все перемены, произошедшие в моей жизни. Говорю, что пора спать — завтра трудный день.

Удобно устраиваюсь на своей верхней полке, закрываюсь тонким одеялом. Даже уютно.

— А у нас могло бы что-нибудь получиться, — раздается у моего уха голос неугомонного Дениса.

— Возможно, — без энтузиазма отвечаю я, а про себя добавляю: «только не в этой жизни». — Спокойной ночи! Поворачиваюсь к стенке. Чух-чух, чух-чух, чух-чух. Поезд набирает скорость.

Денис помогает вынести сумку и навсегда исчезает из моей жизни. Его и Светина база дальше.

Лучи утреннего солнца облагораживают даже облупившиеся грязно-желтые стены вокзальчика. Я и еще девять человек стоим на платформе. Энергичный мужчина невысокого роста в белом защитном костюме представляется нашим инструктором и объясняет, как пользоваться противогазом. Дико хочется чашечку кофе.

— Там, где располагается наша база, маски уже не спасают, — бодро декламирует он. Я думаю, есть ли на базе душ, помыться бы с дороги.

В маленьком допотопном автобусе едем по центральной улице утопающего в борщевике Торопца. Редкие пешеходы идут прямо по асфальту. Под многочисленными слоями одежды, маской и очками, не видно женщина это или мужчина. Местами и асфальт вспучен корнями зеленых монстров. Стены старинных двухэтажных домиков и пятиэтажных хрущевок гладят сотни ядовитых листьев — лап. После ЖД — переезда инструктор приказывает надеть противогазы. По узкой грунтовке мы въезжаем в море борщевика, его стебли смачно хрустят под колесами.

Базой № 158 оказывается обычный ангар времен коммунизма, в котором сушили зерно или, может быть, сено. Вокруг этого исторического сооружения от борщевика расчищена узкая площадка. Нашу группу делят на мужчин и женщин — входы с разных сторон.

Проходная застелена денатурирующими коврами. Они обработаны специальным щелочным составом, вызывающим разрушение белковых структур в семенах борщевика. На потолках лампы, в свете которых семена мутантов выделяются темными точками на белых скафандрах. Почти сразу у входа аппарат, обрабатывающий защитные костюмы паром с химическими реагентами. Так что на себе семена в помещение не занесешь.

На этом, как оказалось, все новейшие достижения цивилизации заканчиваются. Высокая женщина с крючковатым носом, сменившая инструктора, проводит короткую ознакомительную экскурсию. Изогнутые дугой брови придают ее лицу злое, надменное выражение. Это старшая по бараку. Пол везде цементный, с потолка на длинных проводах свисают тусклые лампы.

Помещения отделяются друг от друга тонкими перегородками из оргалита. Столовая — несколько пластмассовых столов составлено буквой «П». Еду готовят на ржавых чугунках. Они же являются единственным источником тепла.

Нам показывают «раздевалку». Ряды пронумерованных индивидуальных шкафчиков, в которых хранятся скафандры и противогазы. Заглядываем в узкую каморку, гордо именуемую библиотекой. Пара полок с книгами, два кресла с протершейся обивкой и скособоченный старомодный диван.

— А что, телевизора нет? — робко спрашивает одна из новоприбывших. От взгляда, которым одаривает старшая по бараку, мы все начинаем чувствовать себя идиотами.

— Какой телевизор, деточки? Это вам не санаторий, а полевые условия.

После посещения туалета трепетная надежда на душ улетучивается. Вместо него — огромная бочка, каким-то непостижимым образом закрепленная на деревянных подпорках, из которой тянется шланг с распылителем на конце.

— Здесь мы моемся, — злорадно сообщает экскурсовод, смакуя выражение ужаса на наших лицах. — Банный день раз в неделю, по вечерам каждой выдается литр воды на умывание. Туалет — зловонная яма. Нет, здесь я точно не останусь.

— Спим здесь, — женщина с надменным лицом открывает очередную дверь в тонкой перегородке.

Нам дали час, чтобы разложить свои вещи, перекусить и отдохнуть после дороги. Я в полной растерянности сижу на одной из пятидесяти кроватей, расставленных в два ряда на расстоянии метра друг от друга. Кроме новеньких никого нет, наверное, все работают.

Звоню своей сменщице Ирине. От волнения и огорчения нажимаю не те кнопки. Но вот, наконец, Ира берет трубку. Я слышу родной шум кофе-машины. Глаза наполняются слезами. Моя сменщица в свойственной ей безапелляционной манере, с чувством собственного превосходства раздает команды барменам и официантам.

— Привет, Милька, как ты? Куда пошел? А мороженное? — неожиданно кричит Ирина. Я начинаю рассказывать о произошедшей путанице, о жутких условиях, в которых оказалась.

— Мужчина зашел пять минут назад, кто-нибудь даст ему меню?!..Да, ну дела, рассказывай дальше.

— А я, в общем-то, уже все рассказала.

— Ну, ты там держись. Не вешай нос. Я дяде позвоню, пусть разбирается с этой хренью. Не переживай, разрулим.

Нет, пожалуй, вещи разбирать я не буду. Все равно скоро отсюда уезжать.

— Девочки, завтракать! — раздается веселый голос из-за перегородки. Успокоенная, с заметно поднявшимся настроением устремляюсь на зов.

Меня предупреждали, что огнемет тяжелый, но что он такой тяжелый, я, конечно, не ожидала. Как перемещаться с этой штуковиной в плотном негнущемся скафандре? Впереди зеленая стена трехметрового борщевика. Смертоносное море раскинулось на многие километры.

Уже знакомый нам невысокого роста инструктор показывает, как обращаться с огнеметом. С непривычки я задыхаюсь в противогазе. Борюсь с инстинктивным желанием стянуть плотно прилегающую к коже липкую от пота резину. Инструктор объясняет, что выпускать пламя нужно только перед собой, чтобы не причинить вред другим.

— Конечно, скафандры огнеупорные, но, как известно, вода камень точит, как говорится, — посмеивается он. — Курсант Малявина, ну как Вы держите огнемет!? Так Вы точно кого-нибудь подпалите!

От неожиданности я вздрагиваю и вытягиваюсь по стойке смирно.

— Ваша задача на первые два дня приобрести навыки обращения с огнеметом и адаптироваться к работе с учетом специфической униформы. По-военному продолжает инструктор. — Сначала будете расчищать территорию вокруг базы, только после этого вас выпустят на вольные просторы, так сказать. Передвигаться нужно очень осторожно, по возможности без падений, во избежание нарушения целостности скафандра при повреждении металлическими колюще-режущими предметами. Чувствуется, дяденька наслаждается своей витиеватой речью.

— Занять позиции! — неожиданно резко командует он. С трудом передвигаясь, обливаясь потом под злосчастным обмундированием, я и еще четыре девушки — курсанта выстраиваются в шеренгу с интервалом пять метров.

Первые полчаса боевого дежурства проходят незаметно. Сначала жутковато входить в зеленую ядовитую массу. Кажется, что скафандр не спасет. Потом возникает азарт и удовлетворение от вида сгорающих в пламени ненасытных монстров. Но уже через тридцать минут мои руки и ноги наливаются свинцом. Рюкзак с горючей смесью для огнемета давит на плечи, на поясницу.

Через час плечи немеют, голова кружится от вспышек огня и жары. Солнцепек, скафандр, жар от пламени — мне кажется, я в адском пекле. Струйки пота бегут по телу. Зверски хочется почесаться, но никак. Что я здесь делаю? Как вообще, мне в голову пришла бредовая идея — стать «белым скафандром»? Силы-то я явно не рассчитала! Конечно, все ради Ярославы…

Через два часа мне уже все безразлично. Я превращаюсь в зомби — ничего не хочется, ничего не чувствую. Перед глазами охваченные пламенем стебли борщевика, съеживающиеся от жара листья, истекающие пузырящимся и шипящим ядовитым соком. Треск, шипение и хлюпанье. Кажется, это кричат погибающие растения.

Я вздрагиваю от резкого сигнала вмонтированных в защитный костюм часов. Пора на обед. Не без усилия ставлю огнемет на предохранитель. Иду к базе. Подо мной похрустывают трепещущие черные хлопья еще не остывшего пепла. Словно муравьи в муравейник к базе стекается несколько десятков «белых скафандров».

Выбравшись из скафандра и переполненной раздевалки, я ощущаю себя бабочкой, освободившейся из кокона. Не иду, а парю. Получив свою порцию капусты с фаршем, гордо именуемой ленивыми голубцами, приземляюсь на свободное место. На обед собралось полсотни женщин самой разной внешности и возрастов.

Некоторые оживленно перебрасываются фразами, другие угрюмо уставились в свои тарелки.

Справа от меня грузная дама лет сорока, слева — девушка со стрижкой под мальчика, карими глазами и маленьким носиком, похожая на воробушка.

Женщина справа увлеченно прихлебывает суп, вряд ли ее стоит отвлекать, девушка — птичка кажется ко всему безразличной, но я решаюсь завязать разговор.

— Давно здесь? — спрашиваю я как бы между прочим.

— Два месяца без всякого выражения отвечает она.

— Ну и как, тяжело? Девушка-воробышек наконец-то отрывает взгляд от тарелки.

— Тебе будет тяжело, — ее рот чуть заметно искривляется в усмешке. Я замолкаю. Знаю, что кажусь более хрупкой, чем на самом деле, но в нашем ресторанном холдинге слабаки долго не задерживаются. Девушка встает, забирает со стола пустую, грязную тарелку и неожиданно представляется:

— Карина.

— Милена, — едва успеваю ответить ей вслед.

Лежу, почти с головой укрывшись шерстяным одеялом, на застиранном до дыр постельном белье неопределенного цвета. Все мышцы болят — такое ощущение, что я целый день разгружала вагоны. Ненавижу борщевик.

На глазах слезы. Когда же я отсюда уеду? У Иры телефон неизменно вне зоны доступа. Позвонить Пете? Но мы же расстались. Начинаю мысленно представлять, что я бы ему рассказала. А Петя выспрашивал бы и выспрашивал мельчайшие подробности, а потом сказал бы, наверное, что скафандр мне идет, подчеркивает мою хрупкость, и обязательно бы меня рассмешил, и представил бы все как увлекательное приключение.

— Спишь? — неожиданно круг моих мыслей разрывает знакомый голос с безразличной и в то же время насмешливой интонацией. Карина садится у меня в ногах.

— Да нет, так, лежу, — грустно отвечаю я. В бараке тихо. Многие уже спят, кто-то приглушенно разговаривает, кто-то шуршит страницами.

— Как тебя сюда занесло? — все тем же тоном спрашивает девушка — воробей. Я рассказываю.

— А ты…? — задаю вопрос в свою очередь.

— А что я? — усмехается она, — у меня выбор был небольшой: или в тюрьме гнить или здесь вкалывать.

— Что ж ты такое натворила-то? — спрашиваю я, стараясь не выдать удивление.

— Да так… в общем…, — некоторое время Карина колеблется, стоит ли мне рассказывать, потом произносит спокойно, — мужа убила.

— Ничего себе! За что ты его так?

— Да понимаешь, накопилось, — она смотрит куда-то в сторону, сквозь ряды кроватей и стены ангара. — Сначала вроде бы нормально жили. Я — медсестра, он — электрик. Как все ссорились, мирились, троих детей родили. А потом он пить стал, гулять. Я терпела, терпела, все на себе тащила — и детей, и дом, и работу. А как-то приходит этот придурок пьяный в три часа ночи, и выясняется, что он все деньги потратил. На выпивку и на баб, куда ж еще. Я говорю: «А как же кредит за стиральную машинку? Завтра же последний день выплаты». А он говорит, что ему плевать, руки есть — вот и стирай, и без машинки обойдешься. Это и было последней каплей. Представляешь сколько стирки, когда трое мелких? А он говорит — руками, и дышит перегарищем. И меня понесло. Схватила нож, которым картошку чистила, и на эту скотину бросилась. Ни о чем не думала в тот момент, — Карина оглядывается, с соседних кроватей слышно умиротворенное сопение.

— Не знаю, как получилось, но порезала я ему плечевую артерию. Кровища фонтаном хлынула. А я стою и думаю: «Вот ведь гад — всю кухню зальет, а мне потом отмывать». Он испугался, визжит как свинья, я ему руку быстренько полотенцем затянула, чтоб кровь остановить. Медсестра же все-таки, умею.

Тут вижу, лицо его перекосило от злости, ну думаю, прибьет. Я пулей в коридор, а он орет: «Стой, гадина!». И вдруг, грохот и тишина. Крадусь тихонько на кухню, смотрю: муж лежит на спине в алой луже и не шевелится. Оказалось, подскользнулся на собственной крови, и, падая, ударился виском об угол табуретки.

Я как лунатик вышла на улицу в одной пижаме, хотела до мамки дойти, позвать ее. Иду, и вдруг вспоминаю, что у меня подмышкой дырка. Вот стыдобуха будет, если кто из прохожих увидит. Так глупо — человека убила, а сама о какой-то дырке беспокоюсь. Вернулась и вызвала милицию.

— Девчонки! Хватит уже шептаться. Спать охота, — раздается громкий шепот откуда-то слева.

— Ладно, — Карина вспархивает легко как птичка. — Спокойной ночи! — улыбается она, как ни в чем не бывало.

Зачем рассказывать все эти ужасы мне, совершенно незнакомому человеку, недоумеваю я. Может, то, что случилось, как росток борщевика разъедает душу девушки и рвется наружу. Я похожа на человека, который может все понять и не осудить?

Этот видавший виды грузовик явно не приспособлен для перевозки людей. Я, как и еще десять человек, отчаянно балансирую на узком сидении кустарного производства. Недельная стажировка окончена, и вот, наконец-то настоящая работа.

Грузовик неожиданно подскакивает на кочке. Я изо всех сил упираюсь ногами, чтобы не полететь к противоположному борту.

Это называется «шерстить» населенные пункты. Карина говорит, что «населенные пункты» — одно название. Большей частью попадаются всеми забытые деревеньки. Вспоминаю слова инструктора: «Задача такова: проверить дом на наличие человеческих останков (найти живых никаких шансов); в случае обнаружения аккуратно сложить тело или части тела в специальный контейнер и транспортировать на базу для дальнейшего установления личности, научных исследований и последующего захоронения».

Колесо грузовика попадает в яму. Я больно бьюсь затылком о борт.

До своей сменщицы Иры я все-таки дозвонилась, она сказала, что у дяди возникли серьезные проблемы на работе. Что-то он там напортачил и пока не хочет высовываться. Так что с решением моего вопроса придется подождать.

— Держись там! Прорвемся! — оптимистично пожелала Ира, с наслаждением прихлебывая фирменный ароматный кофе.

На очередной колдобине кто-то все-таки падает с сиденья, противогаз заглушает нецензурные выражения в адрес водителя, российских дорог и вообще жизни.

Сначала мне кажется, что нас выгрузили прямо посреди поля, но приглядевшись, замечаю едва различимые за листьями гигантских борщевиков крыши домов. Инструктор отдает приказание разбиться по парам и разойтись по объектам.

Еще на базе Карина записалась в пару со мной. По какой-то непонятной причине эта девушка прониклась ко мне симпатией. Струями пламени расчищаем дорогу к утонувшей в борщевике постройке. Растения вспыхивают и трещат как бенгальские огни.

У крыльца пронзенный побегами борщевика детский велосипед. Карина останавливается поправить шланг, идущий от емкости с горючей жидкостью к огнемету. Я захожу в дом. Резкий, приторный, густой сладковатый запах сразу бьет в нос, несмотря на противогаз. Через секунду я понимаю, что «запах» — мягко сказано. Такая вонь, что слезу вышибает. Я вздрагиваю — в углу прихожей под вешалкой труп мужчины. Подхожу ближе. Рой жирных мух с громким жужанием взметывается над телом.

Я даже не замечаю, как подходит Карина, отмахиваясь от назойливых растревоженных насекомых, склоняется над трупом. «Доставай чехол», — знаками показывает мне она. Лицо мертвого желтое с синевой, разбухшее, страшное. Карина берет его подмышки, а мне указывает на ноги. Но когда я хватаюсь за конечности, они оказываются такими рыхлыми, что выскальзывают из рук и с грохотом падают на пол. Кожа на лице мужчины вдруг начинает шевелиться, и нашему взору открывается кишащая белыми червями масса.

Черви выползают из — под закрытых век, из полуоткрытого рта. Они ползут по рукам трупа, вываливаются на пол из одежды. Чпок, чпок, чпок — один за другим белые, извивающиеся, жирные черви падают на доски. Карина отдергивает руки, я кричу от отвращения и ужаса. Но деваться некуда. Собравшись с духом, мы повторяем попытку. Я чувствую, как под подошвами извиваются и лопаются раздавленные червяки. Гнилая плоть разваливается под пальцами. Труп оказывается невероятно тяжелым. Чуть приподняв, перекладываем его в чехол, разложенный на полу.

Быстро застегиваем молнию. Содрогаясь от отвращения, сбрасываю с себя червей и отгоняю омерзительных мух.

Проходим в другую комнату. Это кухня. На плите кастрюли и сковородки. На столе — ваза с засохшими цветами. Что-то хрустит у меня под ногой — игрушечная машинка. Идем дальше. Мысленно готовлюсь к страшному зрелищу. Но к тому, что мы увидели, подготовиться невозможно.

Женщина лежит у детской кроватки, девочка лет шести — у дивана, мальчик — подросток растянулся на полу у окна. Я даже не буду описывать, кого мы обнаружили в кроватке.

Пока мы упаковывали тела погибших, передо мной одна за другой появлялись картины их жизни. Яркие, четкие как галлюцинации. Громко работает телевизор, девочка бегает с большой куклой и смеется. Мальчик ей что-то говорит, снимая наушники. Женщина успокаивает хнычущего малыша. Веселый бас отца. Я вижу, как они двигаются, слышу их голоса…

Карина трясет меня за плечо. На каталках перевозим чехлы с телами к специальному грузовику, который в отряде называют «труповозкой». Недавно расчищенные тропинки к домам затягиваются сочной ярко-зеленой порослью борщевика. «Труповозка» уезжает переполненной. Видимо, жителей этой деревни не успели эвакуировать.

Карина говорит, что у всех в первый месяц бывает истерика. Она протягивает мне стакан воды. В бараке пусто. Обед.

— Пей, и пойдем поедим наконец, — говорит девушка — воробей. — Мы сделали для этих людей все, что могли. Я пью, и с каждым глотком принимаю жизнь такой, какая она есть.

Каждую субботу для «белых скафандров» устраивали так называемые релакс — вечеринки.

— Только не говори, что не пойдешь, — Карина строго смотрит на меня исподлобья.

На этих мероприятиях мужские и женские отряды получают возможность познакомиться, пообщаться и просто отдохнуть и развеяться. Всех желающих везут в единственный ДК города Торопца. «Шведский стол, коктейли, светомузыка, мужчинки — ты не пожалеешь!», — восторженно рассказывает Карина, и глаза ее сияют. А я думаю, как эта хрупкая девушка смогла убить своего мужа?

Чем ближе суббота, тем больше оживление в наших рядах. То и дело раздается заливистый смех, шепот и хихиканье не смолкают даже после отбоя. Ежедневные сражения с борщевиком, возня с полуразложившимися трупами — просто необходимо переключаться на что-то другое. Иначе — прощай разум. Говорят, здесь каждый месяц кто — нибудь попадает в психдиспансер с нервным срывом.

С тоской смотрю на ногти с облупившимся лаком, на ставшие жесткими и ломкими от постоянного ношения противогаза волосы. На теле и лице потница — издержки безопасного обмундирования. Где былой мой лоск и красота?

Но всеобщий ажиотаж захватывает. В субботу после долгожданного душа надеваю свое единственное платье в стиле восьмидесятых, тщательно делаю макияж, маникюр и даже укладку, обнаружившимся у одной девушки феном. После двух недель без косметики накрашенная, я кажусь себе просто красавицей.

Советский интерьер соответствует облику работников ДК. Время над ними не властно. Я танцую, стараясь расслабиться и ни о чем не думать. Непривычно видеть столько мужчин после полумесяца жизни в женском бараке. Ловлю на себе сальные взгляды.

Мы с Кариной берем по коктейлю, садимся. Двое за соседним столиком не сводят с нас глаз.

— Здесь есть комната уединения, — с многозначительной интонацией шепчет Карина мне на ухо.

— С ума сошла! — совершенно искренне возмущаюсь я.

На танцполе женщины из кожи вон лезут, чтоб привлечь к себе внимание. Многие уже в стельку пьяные. Петька внушил мне, что нет ничего отвратительней пьяной женщины. Он всегда следил за тем, сколько я пью. Но и без него я не собираюсь срываться: напиваться, бросаться в объятия первого встречного. «Даже не думай, что я без тебя пропадаю», — обращаюсь я к Пете мысленно, как — будто он видит меня и слышит.

— Можно к вам присоединиться? — от неожиданности я вздрагиваю и чуть не проливаю свой коктейль. Те двое с соседнего столика решились подойти.

Карина легко вспархивает и уходит танцевать с одним из них, другой присаживается за наш стол.

Он похож на героев Ремарка: на кого-то из «Трех товарищей» или, скорее из «Черного обелиска». Большие грустные карие глаза, очки, крупный нос, высокий, свитер с горлышком, глубокий низкий голос. Этакий интеллигент дореволюционной России, доктор Живаго. Интересно.

На этот раз никаких трупов. Задание расчистить шоссе. Поедет губернатор области. Если бы дорога была заасфальтирована, пришлось бы жечь только обочины, но Тверская область славится отвратительным состоянием дорожных покрытий, и борщевик пророс в многочисленных трещинах на асфальте, в каждой выбоине и ямке.

Инструктор призывал нас быть бдительными, чтобы не наткнуться на проволоку, какие-нибудь острые железяки, гвозди и тому подобное. Повреждение универсально резистентного костюма почти со стопроцентной вероятностью приведет к попаданию семян или сока листьев на кожу. А это — сильнейшие ожоги, и даже, может быть, летальный исход.

Под равномерное шипение пламени огнемета я вспоминаю о новом знакомом. В перерывах, когда громкая музыка стихала, нам удавалось поговорить. Антон — врач, в «белых скафандрах» месяц.

Я всегда тайно гордилась своей начитанностью, хорошей памятью на стихи и крылатые фразы, но этот молодой человек меня переплюнул. Мы взахлеб говорили о литературе, музыке, живописи, пока Карина где-то пропадала с его другом.

Моя верная напарница чистит другую сторону шоссе. Периодически мы машем друг другу, чтобы убедиться, что все в порядке. На моем пути возникает препятствие — непонятно откуда взявшиеся на обочине бетонные трубы. Сначала я хочу обойти их со стороны асфальта, но как раз в это время Карина жжет борщевик, проросший по центру дороги. Чтобы не попасть под огонь, я решаю обойти плиты со стороны оврага.

Все происходит очень быстро. Правая нога попадает в яму, я теряю равновесие и падаю на огнемет. В толстом скафандре трудно двигаться, неуклюже поднимаюсь, тянусь за тяжелым огнедышащим оружием, но от утренней росы трава очень скользкая, и я неотвратимо съезжаю вниз по склону. Отчаянно пытаюсь зацепиться за кусты, за борщевик, но влажные растения выскальзывают из перчаток. Одна мысль — только не порвать костюм. Делаю кувырок через голову и распластываюсь на спине. Огнемет, который тащился за мной по склону на трубке подачи горючей жидкости, больно приземляется мне на грудь. О-о-о-очень больно!

Вспоминаю инструкцию: «в случаи падения нельзя двигаться и вставать самостоятельно — разрыв универсально резистентного костюма, если он имеется, может от этого увеличиться еще больше. Необходимо дождаться напарника, который поможет произвести осмотр защитного костюма, и в случае обнаружения нарушения целостности, заклеит разрыв или наложит заплатку, в зависимости от характера повреждения». Что-то в этом роде. Каждый вдох и выдох отзывается резкой болью в ребрах. Интересно, когда Карина заметит мое отсутствие?

Я лежу, смотрю на небо, на быстро летящие пушистые облака. Вот бы оказаться сейчас на пляже, развалиться на теплом песочке, как прошлым летом, когда мы ездили с Петькой…

Характерный хруст ломающихся стеблей борщевика. Это Карина. Наконец-то.

С универсально резистентным костюмом все в порядке, но перестраховываясь, девушка — воробей заклеивает небольшую царапину в области локтя. Превозмогая боль, с помощью Карины я выбираюсь из оврага. Ни о какой работе речь уже не идет.

Судя по карте до места сбора полкилометра. Повезло, что конец рабочего дня, и машину, которая отвозит нас на базу, не придется долго ждать.

Бредем по шоссе как солдаты, уцелевшие в кровопролитном бою. Быстро идти не могу. Карина иногда останавливается, чтобы сжечь несколько борщевиков, выросших посреди шоссе.

Примерно на полпути, справа, окруженный мутировавшими растениями заброшенный пост ГАИ. Поравнявшись с ним, мы видим выжженную тропинку, в окне будки кто-то мелькает. Карина показывает, что нужно туда зайти. Из ее знаков и искаженных противогазом слов я почти ничего не понимаю, но киваю, соглашаясь — вдруг там кто-то выживший и нуждающийся в помощи.

Мы заходим и среди уже давно бездействующей аппаратуры, пустующих стульев и немых телефонов видим двух новеньких девчонок, которые, сняв противогазы, как ни в чем ни бывало дымят сигаретами. Карина крутит пальцами у виска — оставлять голову без защиты в этой зоне равносильно самоубийству.

— Ой, да ладно, ничего страшного, — растягивая слова, говорит одна из девиц. На вид им не больше восемнадцати.

— Только инструктору не рассказывайте, — пищит другая, поспешно натягивая противогаз.

Первым делом иду в медпункт. «Конечно, не тот повод и не то место, но я чертовски рад тебя видеть», — расплывается в улыбке Антон. «Так, на двух ребрах трещина, — говорит он, внимательно разглядывая мою рентгенограмму, — неприятно, но до свадьбы заживет!» Когда Антон заматывает меня эластичным бинтом, я поглядываю на него украдкой и думаю, как же ему идет белый халат, какой у него приятный бархатный голос, большие сильные руки, и изо всех сил стараюсь не краснеть от смущения.

— Ну, что сказал доктор? — старшая по бараку ловит меня на входе в «библиотеку». Собранные в тугой хвост волосы, крючковатый хищный нос, вечно издевательски — презрительный тон.

— Обезболивающие, эластичный бинт, неделя покоя, — под ее взглядом я начинаю чувствовать себя бесстыжей симулянткой.

— Ха, неделя покоя! А деньги за что будешь получать, за чтение? — она косится на дверь «библиотеки». — Так, значит, я тебя на кухню пристрою, поможешь там, пока не поправишься. Довольная собой гарпия удаляется. Захожу в «библиотеку».

Встреча с Антоном пробудила во мне желание заняться саморазвитием. К своему удивлению среди потрепанных бульварных романчиков и детективов нахожу Гарсию Маркеса. Давно хотела прочитать «Сто лет одиночества».

Удобно устраиваюсь на узкой кровати и погружаюсь в мир аргентинского писателя, в котором реальность тесно переплелась с мистикой. От чтения меня отвлекают взрывы хохота. Девчонки сдвинули две соседние кровати и играют в карты. Громче всех смеется одна из девушек, которых мы застукали без противогазов. Я сразу узнаю ее по характерной манере растягивать слова. Эта девица в очередной раз разражается таким гомерическим хохотом, что я невольно отрываю глаза от книги. В этот момент ее рот перекашивается, глаза, кажется, лопнут. Девушка начинает орать так, что закладывает уши, ее крик переходит в нечеловеческий вой и рычание. Изо рта брызжет кровь, окропляя всю компанию игравших в карты.

Девчонки вокруг нее визжат и словно в столбняке не могут сдвинуться с места. Мы все понимаем, что происходит нечто страшное, но не знаем как помочь. Новенькая начинает рвать на себе одежду. Опомнившись, я звоню Антону — нашему единственному врачу. В это время на животе несчастной появляется рваная рана, из которой вылезает бледный росток борщевика весь в кровавой слизи. Кричат уже все пятьдесят жительниц барака.

На шум прибегает старшая. «Что столпились, дуры!» — орет она, расталкивая очумевших от ужаса девчонок.

Борщевик неумолимо разрывает ткани и органы силой своего роста, его соки разъедают плоть. Девушка уже не кричит, а хрипит, захлебываясь собственной кровью. Старшая по бараку сдергивает с кровати покрывало, и, замотанной в него рукой хватается за торчащий из истекающего кровью тела стебелек борщевика. С усилием она вырывает смертоносное растение — мутант, на его корнях болтаются куски плоти. Девушка падает на кровать и замолкает. Все происходит в считанные минуты. Когда прибегает запыхавшийся, взлохмаченный Антон, она уже не шевелится. Доктор берет за запястье тонкую висящую плетью руку, и констатирует смерть.

Когда нас с Кариной вызвали к начальнику отделения, мы не были удивлены. В ходе расследования трагического инцидента, произошедшего с новенькой девушкой, были установлены все детали. Ее подруга на допросе призналась, что вместе с погибшей, нарушая инструкцию, сняли противогазы. И то ли из любви к деталям, то ли, просто не подумав, девица с писклявым голосом упомянула и нас с Кариной как случайных свидетелей.

В кабинете, кроме начальника, поджарого мужчины лет пятидесяти, с седыми висками, тонкими чертами лица и холодными прозрачными глазами, присутствует старшая по бараку и … Антон. На наше счастье, начальник отдела внутренней безопасности, отличающийся строгостью и принципиальностью, был занят неотложными делами и не смог участвовать в разборе полетов.

— Садитесь, — сухо говорит босс, даже не взглянув на нас, — Надежда Борисовна, начинайте, — обращается он к прилизанной валькирии.

— Считаю нужным отметить, — громко начинает она, вставая, — что Гурская Карина и Малявина Милена, утаившие факт нарушения инструкции по безопасности, фактически поставили под угрозу психическое здоровье всех находящихся на базе. Отчасти по их попустительству, — создается впечатление, что главная всю ночь писала и заучивала речь, — отчасти по халатному равнодушию, в помещение проникли смертоносные семена борщевика (в теле покойной). Кроме того, возможно жизнь несчастной девушки могла быть спасена, если бы о происшедшем не замалчивали, а вовремя сообщили доктору.

— Исключено! — резко перебивает главную Антон, — извините, но должен заметить, что медицина здесь к сожалению бессильна. Семя, интегрированное в ткани обнаружить практически невозможно, а рост проростка настолько стремительный, что еще до начала операции по его удалению, пострадавший умирает от кровотечения, повреждения внутренних органов и болевого шока.

Начальник все это время молчит, уставившись в стол, и нервно перебирает тонкими пальцами. Сбитая с заученного текста женщина, сначала теряется, но уже через несколько секунд с удвоенным напором заканчивает свое выступление.

— Я считаю, что такое поведение со стороны наших сотрудников не допустимо, и их следует уволить из рядов СНРЭК.

Повисает тяжелое молчание. Карина начинает шаркать ногой.

— Антон Николаевич, Вам слово, — наконец, изрекает начальник отделения, никак не проявляя эмоций.

— Я думаю, — говорит Антон, — необходимо учесть, что буквально за пару часов до инцидента Малявина получила серьезную травму ребер, — я заслушиваюсь его бархатным глубоким голосом, — и, вероятно, она и ее напарница были заняты этой проблемой, поэтому и не сообщили о нарушении инструкции. Сразу по прибытию, Малявина обратилась в медпункт, — я смотрю на него с благодарностью. Мы встречаемся глазами. Антон закашливается.

— Так, — начальник наконец-то отрывает глаза от стола, и впервые, за всю комиссию смотрит на нас. — Мне понятно, что вы смолчали из солидарности или, не предвидя возможные последствия, но так или иначе, инструкция и, соответственно, безопасность были нарушены. Однако учитывая эти ваши ребра, — он смотрит прямо мне в глаза, о ужас! — и наличие у Вас, Малявина, и у Вас, Гурская, малолетних детей, — кровь приливает к моим щекам, я еще не рассказывала Антону про ребенка, — ограничимся в отношении вас обеих замечанием и штрафом в размере пяти процентов от оклада.

Мне показалось, или гарпия заскрипела зубами?

Разминаю затекшие пальцы руки. Остается еще одно ведро картошки. Вот уже неделю я помогаю в столовой, и в общем-то неизвестно, что легче: таскаться по долам по полям с огнеметом или мыть тонны посуды и чистить центнеры овощей.

Но есть и свои плюсы. Например, каждый день вижусь с Антоном. Он приходит в столовую, методично заваривает чай, а потом под каким-нибудь дурацким предлогом оказывается в подсобке рядом со мной. Мы болтаем в основном на общие темы, личного почти не касаемся, в лучшем случаи рассказываем истории и приключения своих друзей. А чай так и остается нетронутым. Не знаю, что движет Антоном, но я после трехлетних отношений с Петькой не хочу никого подпускать близко и уж тем более впутывать Ярославу. Не оправдавшиеся ожидания — слишком больно. Иногда мы даже целуемся.

В лучших традициях телесериалов именно в один из таких моментов нас застукивает старшая по бараку. Смущение не мешает мне заметить, как перекашивается и бледнеет ее лицо.

У каждого своя война: я воюю с посудой и грязью, Карина — с борщевиком. Но она не может заснуть, пока не поделиться со мной всеми своими жуткими впечатлениями.

— Они забыли форточку закрыть, или она сама открылась, — рассказывает Карина, захлебываясь эмоциями. — Ну и конечно, на трупе аж четыре борщевика проросло. Остались только рожки да ножки, в прямом смысле: скелет, волосы, одежда. Эти монстры оплели кости своими корнями, да так крепко, что я не смогла все оторвать, с корнями и упаковывала.

В другой вечер:

— Семена, видно, попали в подвал и проросли через деревянный пол. Наверное, ночь была, бабка спала. Что удивительно эта тварь проросла прямо около кровати и сожрала бабульку. Карина ничего не рассказывала только когда обнаруживала трупы детей. Она тихо сидела на кровати, обхватив коленки руками.

— Пожалуйста, ну пожалуйста, отвезите нас, — умоляет Карина водителя автобуса.

— Девчонки, вы совсем обалдели, я ж уже два раза ездил, всех, кто хотел, отвез на эту вашу вечеринку, а вы где были, не знаю.

— Мы же вам объясняли, — чуть не плачет Карина, ну пожалуйста, бутербродиков вам наберем.

— Ладно, садитесь, кулемы! — в сердцах говорит водитель, мужчина с одутловатым обветренным лицом.

Едем вдвоем в пустом автобусе. Все из-за того, что за пятнадцать минут до общего выезда, Карина пролила на джинсы лак для ногтей.

Мы пробовали оттереть его жидкостью для снятия лака — не помогло. Тогда в ход пошел растворитель. Лака не стало, но пятно, пропитанное растворителем, пахло в радиусе десяти метров. Мы решили замыть джинсы мылом. Это подействовало — запах исчез, но джинсы стали безнадежно мокрыми. Пока сушили их с помощью фена, оба автобуса благополучно ушли, увозя счастливчиков на релакс — вечеринку.

Приезжаем. Вечер в полном разгаре. Взглядом нахожу Антона, вокруг которого вьется Гарпия. У молодого человека усталый, обреченный вид. Нехотя он отвечает что-то гиперактивной старшей по бараку. Когда Антон меня замечает, его лицо на глазах оживает и озаряется радостной улыбкой.

— Спаси меня от этой Бестии, — шепчет он мне на ухо и вцепляется в локоть.

— Гарпии, — поправляю я.

— Пошли в «комнату уединения», — командует он и тащит меня за руку.

— Знаешь, я еще не готова с тобой «уединяться», — упираюсь я.

— Да не бойся — ничего не будет, зато Надежда уж точно поймет, что ей не на что рассчитывать.

Мы оказываемся в тишине на мягких диванах. Невольно задумываюсь о том, чем здесь можно заниматься. Антон что-то мне рассказывает, но я почти не слушаю. Я смотрю на него и думаю, что он очень понравился бы моей маме, да и вообще, любой маме. Такой у него интеллигентный внушающий доверие вид. Но все — таки, это не мой тип. Мой тип — Брюс Уиллис, Джастин Тимберлейк — светлоглазые, русоволосые и может быть даже рыжие.

До меня доходят слова Антона. Он витиевато рассказывает про любимые улочки, уголки Питера. Становится немного стыдно от того, что о некоторых местах я даже не слышала.

Я представляю, как мы будем гулять по городу, когда вся эта история с борщевиком закончится: Питер утренний — сонный, Питер днем — суетливый, Питер вечерний — полный романтики, таинственная Питерская ночь. Мой тип, не мой тип, кто знает, в конце-то концов, что может получиться?

На следующий день ко мне подходит Гарпия и, заискивающе улыбаясь, просит подежурить ночью вместо внезапно заболевшей Белоноговой. Сначала я хочу напомнить, что сама на больничном, но обескураженная несвойственной Надежде улыбкой и ее просительным тоном, соглашаюсь.

Смотрю ей вслед. Тридцать пять лет, ни детей, ни мужа, ни внешности. В глубине души шевелится чувство жалости, даже как-то неловко из-за того, что мне повезло больше. Что-то не так, что-то тревожит.

Ночное дежурство заключается в основном в чистке территории вокруг базы. В инструкции написано, помимо этого, предотвращать проникновение посторонних, но таких случаев никогда не было. Не спеша облачаюсь в скафандр. В раздевалку вбегает Карина.

— Я с тобой, — с лихорадочным оживлением она достает обмундирование.

— С ума сошла. Это же нарушение режима!

— Да хрен с ним, никто не узнает. Ну не спиться мне в полнолуние!

Незаметно выходим через черный ход прямо в ночь. Лунный свет заливает белоснежные зонты борщевика. Карина мечтательно смотрит в звездное небо.

Хочется вдохнуть по — глубже прохладный ночной воздух. Делаю вдох, другой, но живительный кислород не поступает. Что происходит? Стараюсь не паниковать. Наверное, что-то с фильтром противогаза. Трясущейся непослушной рукой залезаю в сумку, где лежит запасной фильтр, лихорадочно шарю пальцами. Запаски нет! Я хватаю Карину за руку, пытаюсь объяснить ей, в чем проблема, но она не понимает мою энергичную жестикуляцию.

В висках начинает стучать, нестерпимо хочется сдернуть удушающий противогаз. Я представляю, как спадаются лишенные кислорода легкие, как темнее от углекислоты кровь.

Я сама открываю сумку подруги, вытаскиваю ее запасной фильтр. Наконец, до Карины доходит, в чем дело. Вместе меняем фильтр на моем противогазе. По инструкции в случае любой непредвиденной ситуации на ночном дежурстве, необходимо вернуться на базу и сообщить диспетчеру. Подхожу к обитой железом входной двери. Звоню. Никакой реакции. Стучу. Лунный свет облизывает пласты холодного металла. Никто не открывает. Черный ход тоже оказывается закрытым.

Ночной диспетчер появляется только через десять минут. Если бы не Карина, к этому времени я была бы уже мертва.

— Где вы пропадаете?! — кричу я на всю диспетчерскую, дав волю эмоциям.

— Я…, да меня старшая вызывала, — заикается перепуганная пожилая женщина в очках сползших на кончик носа, — у нее, это, голова сильно разболелась, таблетки искали… А что, что — нибудь случилось? Молча достаю фильтр, который заменили. В ярком свете диспетчерской на нем отчетливо виден слой уже застывшего клея.

Впереди целая ночь для раздумий. Обрывки мыслей, словно мозаика, выстраиваются в жутковатую картинку. Кто-то залил фильтр противогаза клеем. Причем перед самым моим выходом на улицу. Клей медленно закупоривал отверстия фильтра, поэтому, сначала я ничего не заметила.

Возможно, этот же «кто-то» вынул «запаску». По плану злоумышленника я, оказавшись на улице, должна была начать задыхаться. А теперь две версии: 1) кто-то хотел жестоко подшутить и не предполагал, что диспетчер отлучится, черный ход окажется закрытым, и я буду обречена на верную смерть от удушья или от запредельной концентрации фотокумаринов и проникновения в организм семян борщевика (если б сняла испорченный противогаз); 2) кто-то не только испортил фильтр, вытащил запаску, но и предусмотрительно закрыл черный ход и отвлек диспетчера. Гарпия!!! Пожалуй, у нее одной есть более или менее серьезный мотив — ревность. Судя по всему, у старшей по бараку был роман с Антоном, а я перешла дорогу.

Ни с кем из девчонок я за последнее время не ругалась. Разве что с Маркеловой из-за крема, который она взяла с моей тумбочки без спроса.

— Пошли в отдел безопасности, — с несвойственной ей серьезностью говорит Карина, стягивая противогаз. Утром все произошедшее кажется ночным кошмаром и паранойным бредом.

— Тогда узнают, что ты нарушила режим.

— Глупая, тебя убить хотели, а ты про режим!

Начальник отдела безопасности, бывший спецназовец, огромный мужчина лет тридцати пяти с хитрыми темно-серыми глазами, внимательно рассматривает испорченный фильтр.

— Да-а, Малявина Милена, сильно ты кому-то насолила, — наконец, щурясь, изрекает он.

— Да не «кому-то», Андрей! Очень даже ясно кому! — не выдерживает Карина.

— Это тебе ясно Гурская, а мне нужны неопровержимые доказательства. Кстати, по поводу тебя, — сдерживая улыбку, разрушающую его суровый образ, добавляет Андрей, — почему опять режим нарушаем? В тюрьму вернуться хочется? Тебе еще повезло, что меня на той комиссии не было.

— Андрей Геннадьевич! Да не могу я уснуть, когда полнолуние!

— Ладно, пиши объяснительную. А ты, Милена, заявление, в милицию передадим.

— Андрей, а если она еще раз попытается меня убить? — негромко спрашиваю я. — Ведь это же элементарно — порезать скафандр — и все… Он смотрит некоторое время в мои глаза.

— В раздевалке установим камеру. А ты прояви бдительность, — последнее звучит с отеческой заботой.

На допросе ночной диспетчер сказала, что отлучалась в туалет, старшая ее не вызывала.

— Как же вы так можете врать! — в праведном гневе взываю я к старушке в очках.

— Работу потерять не хочу, — говорит она сквозь зубы и прячется за дверью диспетчерской.

Кроме меня на кухне никого нет. Весь персонал на собрании. Засыпаю антинакипин в чайники. Боже, поплакаться бы кому-нибудь в жилетку. Может, Петьке позвонить? Он бы сказал: «Плюнь ты к едрене фене на контракт, уезжай отсюда. Ты мне живая нужна». Но мы же расстались. Надо привыкать жить самостоятельно. Антон занят — помогает на экспертизах.

Вешаю табличку, на которой крупными красными буквами написано: «Не для питья!»

— Что, больничный завтра заканчивается? — я вздрагиваю от неожиданности — сзади бесшумно подкралась Гарпия. Надежда ведет себя, как ни в чем не бывало, и я даже начинаю сомневаться, не зря ли грешу на нее.

— Угу, — я тщательно закрепляю табличку на стене над чайниками.

— А наш доктор не возражает? — на долю секунды глаза старшей вспыхивают бешеной злобой, у меня по коже пробегают мурашки.

— Не возражает, — сухо отвечаю я и, чтобы не наговорить лишнего, удаляюсь в соседнее помещение дезинфицировать разделочные столы.

Через несколько минут я вспоминаю, что забыла мобильник. Возвращаюсь. Чайники с антинакипином вовсю кипят. Ни предупреждающей таблички, ни старшей по бараку уже нет.

Табличку нахожу на полу и едва успеваю ее привесить на место, как появляется сам начальник отделения с чашкой в руках.

— Надежда Борисовна сказала, тут кипяточек готов. Вот так значит, Надежда Борисовна, не битьем так катанием. Интересно, что бы со мной было, если бы большой босс выпил чайку с антинакипином? Наверное, это зависело бы от того, что было бы с ним.

Вечером Антон приглашает меня в свой медкабинет: «Будет вино, восточные сладости, дверь закроем, и никто не побеспокоит». Я соглашаюсь. Отличная возможность рассказать о своих приключениях. А на счет закрытой двери… Ну в конце концов, я же свободная женщина в самом расцвете сил.

Я прихорашиваюсь перед зеркалом, готовясь к свиданию. Звонит Петя. Прямо как чувствует. Он говорит, что очень без меня скучает, что я самая лучшая в мире девушка. Как это некоторые мужчины умудряются позвонить в самый неподходящий момент?

После разговора я вытираю слезы. Идти уже никуда не хочется. Стоп! Но Петя же не сказал ничего конкретного: ни «я понял, что не могу без тебя, будь моей женой», ни хотя бы «давай попробуем еще раз».

— Да не могла она это сделать! — говорит Антон, разливая вино по бокалам. — Ну был у нас небольшой романчик, когда я только приехал, ну и что? Устранить соперницу любой ценой? Убрать табличку — такая пакость в ее стиле, но убивать… Я немного обескуражена, если не Гарпия, то кто же?

— Теперь я должен тебе кое-что рассказать, — его чересчур серьезный вид пугает меня.

— Ты женат.

— Нет, — улыбается Антон, — хуже. Я из Архангельска, а здесь на стажировке. Уезжаю через неделю. Я прямо-таки вижу, как поникают цветы радужных чувств у меня в душе: видеться максимум два раза в год, редкие звонки по причине заоблачного трафика, виртуальное общение — опять затяжная неопределенность.

— Почему сразу не сказал? — с трудом выдавливаю я.

— Тогда бы ты не стала со мной встречаться. Честно говоря, я хотел пережить легкую, яркую историю, но оказалось, что ты не такая. С тобой можно только серьезно, по-настоящему.

— И что же делать?

— Ну, жениться нам слишком рано — знакомы без году неделю, в любовь на расстоянии я не верю — мазохизм какой-то, да и ты вряд ли будешь ждать. С твоей-то красотой! Ты же сама сказала: хочешь семью — мужа для себя, отца — для дочки.

— Да, — машинально отвечаю я.

— Но нам ничто не мешает узнать друг друга поближе и сохранить приятные воспоминания, — Антон обнимает меня и прижимает к себе.

Внезапно наши отношения обесцениваются. Все сводится к тому, чтобы переспать.

— Если я узнаю тебя ближе, будет еще труднее расстаться, — с горечью говорю я, высвобождаясь из объятий. Мы прощаемся с легким отчуждением, с чувством незавершенности и опустошенности.

— Интеллигентный, интеллигентный! Все они одинаковые! — в сердцах восклицает Карина, сидя на моей кровати. — Наверняка еще и женатый. Не отвечая, укрываюсь одеялом и закрываю глаза.

Я долго не могу заснуть. Сначала думаю о неудачах в личной жизни, потом, когда в бараке все затихает, мне становится страшно. А вдруг Гарпия попробует избавиться от меня, когда я буду спать? Напряженно вслушиваюсь: кто-то похрапывает, кто-то вздыхает во все. Глаза слипаются. Вдруг я слышу скрип двери и осторожные шаги. Отчаянно пытаюсь сбросить навалившийся сон, но вновь и вновь проваливаюсь во что-то темное, густое, обволакивающее. Шаги все ближе. Чьи-то ноги шаркают у моей кровати. Наконец, сделав невероятное усилие, вырываюсь из паутины сновидений. Широко открываю глаза и вижу склонившееся надо мной, искаженное злобой и ненавистью лицо старшей по бараку. Ее руки в перчатках сжимают охапку сочных, крупных листьев борщевика. Гарпия сует их прямо мне в лицо. Я кричу что есть мочи. Вскакиваю в кровати. Обитательницы барака мирно посапывают. Фу…, приснилось.

Всю неделю мы занимаемся чисткой полей. По сути это Сизифоф труд. Но правительство считает, что таким образом снижается вероятность дальнейших мутаций и общая концентрация химически — активных веществ борщевика.

Выстроившись шеренгой с интервалом три-четыре метра, мы проходим по двадцать — тридцать километров в день. Обратно возвращаемся уже по вновь появившимся молодым росткам зеленых монстров. Вид ярких листьев, белых зонтов вызывает во мне извращенную радость. Все-таки даже самые неприятные «сюрпризы» природы лучше столкновения с человеческим коварством.

Каждым день тщательно проверяю защитный костюм и противогаз пред тем, как надеть. С Антоном не встречаюсь: нет ни сил, ни времени, ни желания.

В пятницу сразу после подъема меня вызывают в отдел безопасности.

— Смотри внимательно, — говорит начальник этого отдела, Андрей, усаживая меня за монитор. Он останавливает перемотку записи со скрытых камер в раздевалке. Два часа ночи. В тесном помещении, где хранятся скафандры, пусто. Два часа две минуты — открывается дверь и входит… Старшая по бараку. Направляется к моему шкафчику, достает скафандр. В ее руке мелькает блестящий предмет, которым женщина проводит по моему защитному костюму в нескольких местах. Аккуратно вешает скафандр на место и удаляется. Андрей увеличивает ее лицо, выражающее полное удовлетворение.

— Вот, полюбуйся, — он достает из пакета защитный костюм, — это твое. Андрей демонстрирует тонкие, почти незаметные разрезы на плотном материале: в области спины, на воротнике, на задней поверхности рукавов, на штанинах.

— Все хитро, — оживленно произносит начальник отдела. — Она острым лезвием делает разрезы, которые сразу не заметить, но когда бы ты начала активно двигаться, они бы сильно разошлись. Думаю, через пару часов. Находясь в море борщевика, ты бы сразу получила глубочайшие ожоги, из-за поврежденных мышечных тканей не смогла бы двигаться и упала. Крики о помощи заглушил бы противогаз и треск горящих растений. И к тому времени, когда бы твое отсутствие было замечено, семена борщевика уже вросли бы в тело через поврежденные участки. Жуткая, мучительная смерть, — в глазах Андрея вспыхиваю искры гнева, лицо бледное и даже суровое.

— Где она? — тихо спрашиваю я, сотрясаясь от дрожи.

— Задержана, в изоляторе. Успокойся, все уже позади, — ласково говорит этот рослый, сильный мужчина, и гладит меня по плечу.

Почти целый день я провожу в милиции. Сначала даю показания, потом жду, когда освободится начальник отдела безопасности — мы приехали на его машине. Сижу в дежурке. Люди в штатском и в форме приходят и уходят по своим делам. Дежурный отвечает заученным текстом на редкие звонки, и продолжает сосредоточенно разгадывать сканворд.

Двое ментов приводят, точнее, втаскивают в стельку пьяную женщину: спутавшиеся, сожженные перекисью волосы, лиловый фингал на пол щеки, опухшее, огрубевшее от злоупотребления лицо. Под одеждой на руках и ногах бинты. Да уж, борщевик и алкоголь не совместимы. Природа проводит свою антиалкогольную компанию.

— Посиди-ка чуток, — говорит один из сотрудников МВД. Колоритная дама плюхается рядом со мной, отравляя зловонием, пытается завести беседу, но язык и ярко накрашенные губы не слушаются. Я чуть не подскакиваю от радости при виде Андрея.

— Заждалась? — бодро спрашивает он. — Ну что, обед мы уже пропустили, до ужина еще далеко, может по кофейку?

В маленькой Торопецкой кафешке на удивление вкусно кормят. По телевизору новости. Показывают Москву и Питер: драки, пожары, очереди, разграбленные магазины, взломанные квартиры; люди, искалеченные борщевиком; милиция, «белые скафандры». Интересно, что там с моей квартирой?

— Так посмотришь, и база покажется курортом, — произносит Андрей, отставляя пустую тарелку. — По дочке скучаешь, наверно? Откуда он знает, что у меня дочка? Личное дело изучал!

— Очень, — горячо отвечаю я, — услышу ее голос по телефону и плачу.

— Одна растишь? — участливо спрашивает главный по безопасности.

— Угу.

— Я вот тоже сына один воспитываю. Жена, когда ему два годика было, в Америку умотала. «Он хороший», — думаю я. Искренне восхищаюсь отцами одиночками — это подвиг.

— Бывает же такое… Вы молодец, — говорю я вслух.

— Можно на «ты», — встречаю глазами его пристальный, внимательно изучающий взгляд и невольно смущаюсь.

С нетерпением жду, когда «белые скафандры» вернуться с полей. Так много всего хочется рассказать Карине! Звонит Антон. Он уже на вокзале.

— Будешь сильно скучать — звони, — с демонстративной веселостью говорит он. Может, Антон надеялся на другое развитие событий, надеялся, я скажу, что готова ждать его сколько угодно, расстояние не имеет значения?

Вечером, когда все вернулись, обнаружилось, что Карина пропала. Может быть, она сбежала? До окончания срока оставалось всего полгода. Безумно соскучилась по детям? Не выдержала режима? Карина ведь такая непредсказуемая, импульсивная. Очень надеюсь, что она сбежала, а не…

Быстро собирают поисковый отряд. Я тоже вызываюсь. Уже по темноте кто с фонариками, кто с факелами прочесываем участок диаметром в несколько километров. После четырех часов безрезультатных поисков поступает приказ возвращаться.

Карину нашли на следующее утро. Я снова и снова представляю, как все произошло. В тот день она, как обычно по-утиному переваливаясь с ноги на ногу из-за тяжелого огнемета, продиралась через море борщевика. Увлекшись сражением с зелеными гигантами, девушка не заметила металлический штырь, торчащий из земли — обломок какого-то сельхоз оборудования. Она упала, и острая железяка проткнула ей бедренную артерию. Крики о помощи никто не услышал. Словно почуяв свежую кровь, брызнувшую струей, борщевики жадно потянулись листьями, закидывая потенциальную добычу тысячами семян.

Карина, как могла боролась за свою жизнь. Освободила ногу от глубоко вонзившегося штыря, перетянула ее ремнем сумки для противогаза. Ей даже удалось заделать заплаткой разорвавшийся скафандр, избежав ожогов и проникновения семян, но кровь не останавливалась. Сначала Карина ползла, пытаясь догнать отряд, но «белые скафандры» двигались слишком быстро, торопясь выполнить дневной план. Оставалось одно — возвращаться на базу, до которой не меньше двенадцати километров. Карина смогла проползти шесть и потеряла сознание. Она умерла от кровопотери, также нелепо, как и ее муж. Думаю о троих осиротевших детях.

Так, в один день я лишилась врага и друга.

Выпускаю пламя с максимальной осторожностью, чтобы огонь не перекинулся на окруженные борщевиком стройные березки. На них уже много желтых листьев — дыхание осени. На базе я уже два месяца.

После смерти подруги барак опустел. Мне долго казалось, что она просто куда-то вышла и скоро вернется, я все время ждала, что вот-вот услышу Каринин звонкий жизнерадостный голос. Снежной лавиной навалилась апатия. Известие от няни о смерти собаки только усугубило мое состояние. Здесь у всех периодически срывает крышу.

Нас с Андреем еще несколько раз вызывали в милицию. И только эти поездки возвращали меня к жизни. Всю дорогу, забыв о борщевике и изуродованных трупах, мы болтали о детях, которые оказались почти ровесниками, обсуждали методы воспитания, делились опасениями и радостными воспоминаниями. С Андреем на душе становилось легко и спокойно.

Каждый раз перед возвращением на базу мы заезжали в какое-нибудь Торопецкое кафе. Я все чаще замечала, что начальник отдела внутренней безопасности смотрит на меня как-то по-особенному: долгим, изучающим взглядом. А однажды он пришел на релакс-вечеринку, где раньше никогда не появлялся. Сначала долго стоял с ребятами из своего отдела, увлекшись разговором. Я даже онемела от удивления, когда Андрей пригласил меня на медленный танец. Мы танцевали молча, но это молчание не тяготило. Он держал меня так бережно, словно я из хрусталя и могу разбиться. Я чувствовала чудесное умиротворение. А потом несколько дней в моей душе жила теплая, тихая радость, и если верить девчонкам из барака, светилось лицо.

Сегодня нас привезли в довольно крупный поселок. Большинство жителей покинули свои дома, устав противостоять нашествию борщевика. Но были и те, кто остался по разным причинам. Живых или мертвых, их надо было найти.

Нас делят на группы. Моя группа направляется к пятиэтажке. Внутри здания расходимся в разные стороны. Некоторые квартиры открыты, но большую часть приходится вскрывать. Этим занимаются специально обученные ребята.

Каждая квартира с ее интерьером, забытыми и оставленными в спешке вещами рассказывает о своих хозяевах.

Вот в этой однокомнатной с качественным, современным, недавно сделанным ремонтом, по всей видимости, жили молодожены. На полу валяется коробка от диска группы «Челси». На зеркале в ванной зубной пастой написано: «С добрым утром, любимая!». В шкафу пылятся женские журналы. Я не могу удержаться и листаю страницы. «Будьте осторожны: шифон полнит», подписано под фотографией, на которой позирует обработанная в фотошопе модель в вечернем платье. Да, вряд ли такой совет сейчас актуален. Из журнала вываливается свадебное фото.

В другой квартире жила явно асоциальная семья. Кучи бутылок из-под пива и водки, грязь. На кухне все заставлено не знавшей губки и моющих средств посудой с чем-то уже неопределимым и дурно пахнущим. Убогая мебель, отваливающиеся обои, ворох грязных тряпок и чумазая кукла на полу. Спешу покинуть этот вертеп.

А здесь, в трехкомнатной, жила старушка. Удивительная несправедливость: как часто бывает, многодетная семья ютится на двадцати квадратных метрах, а одинокая бабушка захламляет квартиру, чтобы хоть как-то заполнить пустоту никому не нужных комнат. Все комнаты забиты громоздкой, почти антикварной мебелью. Пахнет лекарствами и кошачьей мочой. На стенах выцветшие от времени ковры, все, что только можно застелено половичками, скатертями, вышитыми полотенцами. На прикроватной тумбочке пузырьки и упаковки с таблетками, спицы, клубок толстых ниток. Телевизору лет пятьдесят. Включаю в розетку. Изображение скачет и рябит, хрип телевизора перекрывают крики на лестничной площадке и детский плач.

Оказывается, в соседней квартире нашли детей: мальчика лет трех и девочку на вид не больше двух. Чумазые, растрепанные, в грязной, заляпанной одежде, испуганные глазенки на худеньких лицах. Сколько дней они прожили одни? Две недели, месяц? Похоже, дети питались сырой картошкой и другими овощами, хранившимися в кладовке, грызли не вареные макароны, крупы, сухофрукты. Маленькие, истощенные, напуганные, одичавшие, они буквально утонули в противогазах и скафандрах, в которых их донесли до машины и в сопровождении нескольких «белых» повезли на базу.

Мы осмотрели весь дом: этаж за этажом, квартиру за квартирой. Живых больше не обнаружилось, зато пять изуродованных до неузнаваемости трупов освободили от зеленых мутантов, упаковали и погрузили. Во избежание мародерства входную дверь пятиэтажки наглухо забили и опечатали. Теперь делимся на пары — нужно осмотреть частный сектор.

В пятницу работать совершенно не хочется, расчищая дорогу к деревянному двухэтажному дому, думаю о завтрашней релакс-вечеринке. Ловлю себя на мысли, что жду встречи с Андреем. Вообще-то завтра срок моего контракта истекает. Я могу уехать. Но только зачем мне возвращаться в разграбленный мародерами, наводненный обезумевшими беженцами город? Меня туда ничто не тянет: Ярослава пробудет в эвакуации еще пару месяцев, Петька служит, Шакира погибла…

Вот это дом! Если бы я снимала фильм ужасов, лучшего места для съемки не найти. Что-нибудь типа: «Дом-монстр», «Дом с привидениями», «Тайна дома у дороги». Довольно габаритная двухэтажная постройка, с узкими, высокими украшенными резьбой окнами, покосившимися балконами и ветхим крыльцом с резными столбами. Над массивной входной дверью табличка «1897». Ничего себе! Дому больше ста лет. Девушка, которая оказалась со мной в паре (а девушка ли это, в скафандре и противогазе так сразу не разберешь?), явно не разделяет мой восторг и еле-еле плетется. Сначала мы осматриваем первый этаж. Идем по узкому длинному коридору, с обеих сторон — обшарпанные двери, маленькие комнатушки. Похоже, это этаж для прислуги. В комнатах пусто, лишь кое — где стоит покрытый пылью стул или железная кровать с торчащими пружинами.

Коридор ведет в просторную кухню, где сиротливо жмется к стене старенькая газовая плита. На небольшом покрытом выцветшей скатертью столе — куски засохшего, заплесневелого хлеба, грязная тарелка. Мне кажется, я слышу скрип потолочных досок. Показалось? Я оборачиваюсь на своего апатичного спутника (или все-таки спутницу?). Он нехотя открывает дверь в санузел. По узкой деревянной лестнице поднимаемся на второй этаж. Пол угрожающе прогибается и скрипит. Огромные потолки, просторные светлые проходные комнаты, гостеприимно распахнутые двери с двумя створками. Убогая утварь послевоенных времен не мешает мне представлять, как жили здесь до революции.

Я прямо-таки чувствую их энергетику: барышни в легких светлых платьях, с небрежно перехваченными шелковой лентой волосами, барин с аккуратной бородкой, в пенсне. Вечером они собираются в гостиной. Кто-то играет на пианино, кто-то вышивает. Когда темнеет, зажигают свечи в позолоченных канделябрах. Кто-то вот также как я подходит к окну и любуется закатом. Я смотрю на утопающую в борщевике улицу. У соседнего дома мелькают белые скафандры. Трудно поверить, что несколько месяцев назад можно было свободно гулять без какого-либо защитного обмундирования, любоваться зелеными газонами и яркими клумбами. Вдруг раздается треск и заглушенный противогазом визг моего напарника. Все-таки это девушка. Она провалилась одной ногой — трухлявые доски пола не выдержали. Я не знаю, что делать. Если подойду, чтобы протянуть руку, мы обе можем рухнуть на первый этаж. И тут меня осеняет: сдергиваю серый от пыли тюль с окна и бросаю один конец оказавшейся в заложниках старинного дома девушке, другой конец тяну изо всех сил.

Напарница осторожно выбирается. Мы осматриваем ее защитный костюм. Повреждений нет. Она приставляет ребро ладони к шее, показывая, что с нее хватит, и с неожиданной быстротой удаляется. Я в растерянности. Уж не последовать ли и мне за не желающей рисковать девицей? Но еще несколько комнат и чердак не осмотрены… Я отчетливо слышу стук захлопнувшейся двери и совсем не в той стороне, куда направилась сбежавшая напарница. Возможно это акустический обман, а может там кто-то есть…

Стараясь идти вдоль стен, чтобы не провалиться, я миную одну проходную комнату за другой. Доски пола зловеще скрипят, отзываясь на каждый мой шаг. В одиночестве становится как-то не по себе. Появляются навязчивые мысли о призраках.

Боковым зрением улавливаю движение. С замершим сердцем резко поворачиваюсь. Фу-ты, это кошка, спрыгнула с комода. Кладу огнемет на пол, сидя на корточках, глажу истосковавшееся по ласке, мяукающее существо. Опять какой-то шум. Поднимаю глаза. На меня несется что-то белое. Белая ночнушка, седые растрепанные волосы, старческое искаженное безумием лицо, уже нечеловеческие остекленевшие озлобленные глаза, поблескивающее в полумраке лезвие ножа. Я хватаю огнемет, выпрямляюсь, но не успеваю защититься. Ведьма из детских кошмаров втыкает нож мне в живот. Сначала внутри становится очень горячо, а потом появляется резкая боль, от которой подкашиваются ноги, и темнеет в глазах.

Последнее, что я вижу — склонившееся надо мной сморщенное, шипящее, шамкающее беззубым ртом лицо.

Белый потолок, светло-зеленые стены, запах лекарств и мочи — больница, догадываюсь я. Осматриваюсь, не поднимая голову с подушки: палата совсем небольшая, три койки, не считая моей, на них старушки.

Одна сидит на кровати и раскачивается из стороны в сторону, другая, лежа, разгадывает кроссворд, третья болтает по телефону.

К обеим рукам присоединены капельницы, что-то больно давит мне на живот. Осторожно тянусь пальцами к очагу боли, нащупываю лед. Внутри все разрывается, невольно издаю стон.

— А — а, очнулась? — откладывая журнал с кроссвордами, говорит одна из пожилых женщин. — Ты полежи, не шевелись, сейчас медсестра придет.

— Да, мам, нормально, — кричит в телефон другая. — Вот девочку тут с нами положили. Только после операции.

Надо же, даже у такой бабульки есть мама. Мне тоже сейчас мама очень нужна. На тумбочке лежит мой мобильник, превозмогая боль, дотягиваюсь — пять пропущенных маминых вызовов.

— Ты куда пропала? Звоню, звоню… — слышу дорогой сердцу голос в трубке.

— Да я…не слышала, — охрипшим, не своим голосом отвечаю я.

— Спишь что — ли? Приеду через две недели, уже билеты взяла! — радостно кричит она.

— Ура! — стараюсь говорить бодро.

— А ты как?

— Я в больнице.

— Что? Плохо слышно. Тут я решаю не расстраивать маму. Зачем? Будет волноваться, побежит сдавать билеты, брать новые, чтобы скорее приехать.

— Отлично все, — собравшись с силами, кричу я. — Соскучилась. Очень жду. Мамочка приедет, мамочка… Что ж так больно-то?! Медсестра делает мне укол, боль медленно уходит. Засыпаю.

Шум голосов. Открываю глаза. Надо мной стоит врач с мохнатыми бровями, крупным носом и звучным голосом.

— Малявина Милена Александровна, — читает он нараспев надпись на истории болезни.

— Как самочувствие?

— Так себе, — стараясь улыбнуться, отвечаю я.

Самое большое неудобство я испытываю из-за невозможности самостоятельно ходить в туалет. Врач пальпирует живот, осматривает шов.

— Ну, что я могу сказать, — наконец произносит он, — Вам очень, очень повезло: ранение не глубокое, жизненно-важные органы не задеты. Но, к сожалению, хоть и незначительно, поврежден кишечник — ободочная кишка.

Врач делает паузу, затем добавляет:

— Серьезная кровопотеря. Но жить будете! — он улыбается. Доктор дает многочисленные указания медсестре.

— Обезбольте, — кивает он в мою сторону. Я получаю долгожданный анальгетик и снова погружаюсь в сон.

Первое, что я вижу, когда открываю глаза — цветы на тумбочке: прекрасные орхидеи, выращенные в закрытых лабораториях гидропонным методом (на губке, пропитанной необходимыми минеральными и органическими веществами). Сейчас растения выращивают только так. От земли отказались из-за угрозы попадания семян борщевика. Цветы стоят дорого и их трудно достать. Кто принес? Тут у кровати возникает Андрей.

— Врач сказал, что есть тебе пока нельзя, вот я и решил — цветы для поднятия боевого духа, — он старается, чтобы голос звучал жизнеутверждающе, но глаза наполнены жалостью. Я, наверно, жутко выгляжу.

Андрей стесняется показать свои эмоции, я стесняюсь своего внешнего вида.

— Как же ты умудряешься все время влипать в истории? — он берет меня за руку, и неловкость сразу исчезает.

Андрей рассказывает, что моя новая незадачливая напарница довольно долго ждала на крыльце того злополучного дома. Потом все же решила поторопить меня, но уже в прихожей увидела безумную старуху с ножом в руке. Девушка выбежала и позвала подкрепление. Нескольким крепким парням пришлось изрядно попотеть, чтобы обезвредить бабушку. С энергией и ловкостью, присущей сумасшедшим она носилась по всему дому, пряталась и оказывала ожесточенное сопротивление. В конце концов, ее скрутили и отправили в больницу для душевнобольных.

— А кот? — спрашиваю я.

— Какой кот? Про кота я ничего не знаю.

— Там был кот, наверное, он погибнет от голода. Жалко.

— Ну, если тебя это так сильно беспокоит, я, конечно, могу съездить…

Приходит медсестра и начинает устанавливать мне новую капельницу. Андрей смотрит на часы, желает мне поправляться и уходит.

— Это что, твой муж? — спрашивает любительница кроссвордов.

— Нет, с работы.

— А так смотрит…!

Маневрируя между утками с мочой, которые мои соседки пенсионерки по какой-то непостижимой причине выставляют на табуретки, подхожу к окну.

Вид открывается на заросший борщевиком садик. Дождь. Деревья уже пестрят желтыми и красными листьями. Мутировавшие монстры тоже желтеют. Стекающие по зонтам и широким листьям струи воды делают ряды борщевика похожими на армию инопланетян.

Врач сказал, что нужно расхаживаться. Сначала дико боялась, что швы разойдутся, внутренности вывалятся, а я скоропостижно умру от внутреннего кровотечения и болевого шока. Теперь уже не страшно, только жуткая слабость. Удивительно, как быстро восстанавливается человеческий организм — неделя и я на ногах.

Выхожу в коридор. Вдоль стен на кроватях и на каталках больные. Те, кому не хватило места в палатах. Некоторые с ожогами борщевика, другие с колото-резаными и огнестрелами — результат столкновения с мародерами и озверевшими беженцами. Туда — сюда проносится медперсонал, тащатся больные. Люди стонут, кричат, в конце коридора плачет женщина. Пожилой усатый доктор ругает молоденькую медсестру.

— Как Вы отпустили ее одну в туалет с капельницей?! А если б она упала? — кричит он. — Под суд захотела?! Медсестра оправдывается сквозь слезы:

— Да их столько! Мы ничего не успеваем! Как за всеми-то уследить?

Я прохожу мимо молодого человека на носилках, у которого ноги полностью забинтованы. Он то ли под наркозом, то ли бредит. Голова мечется по подушке. Бедняга стонет и зовет маму. Сердце сжимается. Подхожу к нему и глажу по руке. Парень затихает.

Бабки в палате сказали, что если б «этот твой с работы» не договорился, я бы тоже лежала в коридоре. Андрей приходит каждый день, громко и весело здоровается, так, что даже у старушек в глазах загорается озорной блеск. И каждый день приносит мне вкуснейший бульон и гренки. Даже не знаю, где он все это достает.

Парень на носилках снова начинает кричать. Подойдет к нему кто-нибудь, в конце концов?! Лысый мужчина в очках требует главврача. Бомж с перевязанной головой пытается освободиться от капельницы и издает нечленораздельные звуки. Вот она реальная жизнь. Все-таки на базе совсем другой мир.

Ночью, когда все затихает, я выхожу бродить по больнице. Дежурной медсестры как всегда нет на посту — спит в сестринской или смотрит телек в ординаторской.

Шестиэтажное здание больницы построено еще в советское время, в тот период, когда строили для Человека с большой буквы. Сравнительно просторные палаты, высокие потолки, широкие коридоры, огромный вестибюль. Не больница, а дворец!

Я спускаюсь на лифте на первый этаж. На проходной у охранников громко работает телевизор. Прогуливаюсь по коридорам, словно в ином измерении, наслаждаясь тишиной, одиночеством и неповторимой больничной романтикой. В больнице проблемы внешнего мира уходят на дальний план. Есть только здесь и сейчас.

Петька бы понял! Не удерживаюсь и звоню. В районе лифтов у кого-то тоже звонит телефон, комкая ночную поэзию. Наконец слышу родной чуть хрипловатый, ласковый голос.

— Как ты? — шепчу я в трубку.

— Я в больнице — шепчет Петька в ответ.

— Ничего себе! — громко восклицаю я. Мой голос отражается от стен и потолков. Снова перехожу на шепот. — Что с тобой случилось?

— Да так… рука.

Я слышу шаги, направляющиеся от лифта в мою сторону. Если кто-нибудь из персонала заметит меня разгуливающую в ночное время, по головке не погладят. Прячусь за одну из колонн в вестибюле.

— Поподробней, пожалуйста, — не отстаю я, зная, что Петька не любит рассказывать о своих проблемах. Шаги все ближе.

— Да все так глупо получилось… Решил с начальником отряда армреслингом заняться. А он сто двадцать килограмм весит, ну и — перелом получился, — слышу я совсем рядом Петькин голос.

Не веря самой себе, осторожно выглядываю из-за колонны и вижу Петю, разговаривающего со мной по телефону. Он тоже меня замечает, и, кажется, что его глаза вываляться из орбит. Мы стоим, прижавшись друг к другу, ощущая тепло и родной запах кожи. Петька машет рукой в гипсе.

— Вот, такой я теперь, однорукий Джо, но у меня ведь есть и другая рука, — он обнимает меня, гладит по волосам. — Девочка моя…

Мы садимся на широкий подоконник и целый час болтаем о всякой ерунде, говорим все, что придет в голову, рассказываем о событиях своей жизни. Потом разговор неминуемо соскальзывает на отношения. И как-то получается, что при всей нашей взаимной любви, быть вместе мы не можем.

— Ты же знаешь, я пытался найти подход к Ярославе, но не получилось, — погрустнев, говорит Петя. — А если у нас родится ребенок, то разница в отношении к нему и к твоей дочке будет просто катастрофической. Это будет не жизнь, а ад.

Его фразы снова и снова булыжниками из-под колес грузовика бьются о мое сознание, оставляя паутину расползающихся трещин. «Из нашего брака получится тюрьма; я должен быть уверен в женщине на сто процентов; я ничего не знаю, и не знаю, когда буду знать; и не знаю, как жить без тебя и как жить с тобой; но ты единственная женщина, которую я по-настоящему люблю».

Облако эмоций накрывает меня с головой, я отчаянно машу руками, пытаясь ухватиться за что-нибудь прочное, но вокруг только воздух и ускользающая сквозь пальцы вода.

— Ты же знаешь, мне нужна семья, — говорю я.

— Понимаю, — у Петьки слезы в глазах. — Я не хочу тебя потерять, Миленка, милая моя…

Каждое утро я начинаю с того, что смотрю в окно на все больше и больше желтеющий и чахнущий борщевик. Каждый день приближает нас к свободе. Неужели скоро снова можно будет спокойно открывать окна, жить нормальной жизнью?

— Ну, теперь можешь спать спокойно, — говорит Андрей, едва переступив порог палаты. — Кот спасен, пристроен в столовую, сыт и доволен. Я смотрю на него во все глаза, хлопаю ресницами. Надо же съездил в заброшенный столетний дом, где жила сумасшедшая старуха, нашел кота… Я и не думала, что Андрей воспримет мои слова серьезно.

Не успевает за Андреем захлопнуться дверь, входит Петька.

— Как насчет чашечки ароматного бодрящего кофе? Быть с ним в одном здании и не общаться выше моих сил. Спиной чувствую испепеляющие взгляды бабулек.

У Петьки в палате есть маленький телевизор. Я пью кофе, уставившись в экран, пропуская мимо ушей половину слов воодушевленного моим обществом молодого человека. Показывают Германию. На площади собралась группа людей, сотня — две, не меньше. Они что-то кричат и машут плакатами. Корреспондент сообщает, что это акция под названием «Человек — хозяин природы». Бородатый ариец громко скандирует в микрофон. Ему все аплодируют, а потом по команде срывают с лиц защитные маски, размахивают ими в воздухе, подбрасывают, топчут ногами.

— Ты вообще меня слушаешь? — внезапно спрашивает Петька.

— Я? Да. Ты посмотри на этих чокнутых. Дружными рядами участники акции направляются в сквер рядом с площадью, где с ожесточением и самозабвением, кто палками, кто кусками арматуры, лупят пожелтевшие, увядающие стебли и листья борщевика. Далее следуют кадры любительской съемки. Внезапно возникает какая-то суета, вопли, толпа расступается. Изображение дергается, и плохо понятно, что происходит. Видно как падают, истошно крича два человека, один катается по земле, обхватив голову руками, другой рвет на груди одежду. Поторопились. Борщевик все еще активен.

— Идиоты! Этого и следовало ожидать! — Петькин возглас заглушает комментарии корреспондента. Участники акции разбегаются, спешно натягивая защитные маски.

Журналист говорит, что, не смотря на осеннее увядание, некоторые особи борщевика все еще сохраняют аномальную активность, и пока рано отказываться от мер безопасности.

Мы с Андреем в больничном буфете. Я тут подумал, — он аккуратно ставит чашку на блюдце, — Давай поженимся. Я захлебываюсь и начинаю кашлять.

— Ну извини, не умею я красиво говорить, не с того начал. Ты такая нежная, такая женственная. Я, как тебя увидел, сразу понял — вот та женщина, которая мне нужна. Через месяц начнутся заморозки, борщевик потерпит поражение, и меня, наконец, отпустят в отпуск. Мы могли бы забрать детей из эвакуации и жить все вместе. У меня двушка. Первое время разместимся, а потом придумаем что-нибудь с увеличением жилплощади.

Андрей смотрит на меня и улыбается, в глазах прыгают бесовские искорки. Вероятно, его смешит мой напугано-озадаченный вид.

— Конечно, тебе надо подумать. Я совершенно не тороплю.

Соседки по палате оживленно обсуждают выписку той, что постоянно молчала и раскачивалась на кровати. После больницы старушка вернется в дом престарелых — у нее никого нет. Я смотрю в окно на медленно, но неотвратимо погибающего врага человечества. Я уже все для себя решила. С его смертью начнется моя новая жизнь.

Я всегда знала, что у мужчин есть особое чутье. Петя приходит ко мне в палату. Старушки на процедурах.

— Я выхожу замуж, — без лишних проволочек выпаливаю я.

— Как же я буду без тебя? — тихо, хрипло произносит Петька. — Я же тебя воспитал для себя, создал свой идеал, можно сказать.

Мы стоим посреди палаты. Мой растерянный друг обнимает меня и пытается поцеловать. И в это время входит Андрей. По его лицу проносится вереница эмоций, вычерчивая гримасу боли и разочарования. Но совладав с собой, начальник отдела безопасности быстро произносит: «Похоже я не вовремя». Поворачивается и выходит. Выйдя из ступора, я бегу за Андреем, но по коридору везут каталку с «тяжелым» пациентом. Вокруг него носятся медработники. Шлейф капельниц, кислородная маска. Что-то экстренное.

Наконец, путь свободен, но уже слишком поздно. Двери лифта, увозящего Андрея, наглухо захлопываются. Я смотрю на них, безвольно опустив руки. В голову приходит анекдот, который любит рассказывать моя мама: «Хорошо летчику — его в аэропорту встречает девушка; хорошо моряку — его в порту тоже встречает девушка; хорошо солдату — ждет его девушка на вокзале… Плохо только девушке».

Андрей не приходит, не звонит и не отвечает на мои звонки. Первое, что я делаю, вернувшись на базу — иду в отдел внутренней безопасности. Легкой, но решительной, не ведающей никаких препятствий походкой.

Мы взбираемся на пригорок. Андрей обнимает меня за плечи, дети носятся за маленьким мопсом. Он утопает по грудь в снегу, но с невероятным упорством снова и снова выкарабкивается.

Жадно вдыхаем свежий морозный воздух. Впереди еще несколько долгих часов в машине. Нетерпеливо тарахтит не заглушенный двигатель.

Мы смотрим на поле, усеянное серыми хрупкими, но по-прежнему устремленными ввысь, скелетами борщевика. Они четко выделяются на фоне белого снега. Природа дает несколько месяцев передышки. А что потом? Остается надеяться, что за зиму ученые придумают какой-нибудь эффективный метод борьбы.