«Хроника утраченного времени» в воспоминаниях Макса Тиволи, рожденного стариком и молодеющего с годами!
«Век-перевертыш» глазами человека-перевертыша.
Трагикомедия о любви и катастрофе.
История мифа, обмана и реальности…
Биллу Клэггу посвящается
Любовь… Даже неразделенная, она всегда живет в будущем.
Каждый из нас — чья-то любовь всей жизни.
Я решил записать это на случай, если меня разоблачат и я не смогу закончить рукопись; на случай, если ты так ужаснешься моей исповеди, что бросишь ее в огонь прежде, чем я расскажу о великой любви и убийстве. Я не стану винить тебя. Слишком многое мешает мне поведать людям свою историю. Придется объяснять про труп. Про женщину, в которую влюблялся три раза. Про друга, которого предал. И про мальчика, которого так долго искал. Поэтому я начну с конца и поведаю тебе, что каждый из нас — чья-то любовь всей жизни.
Сегодня прекрасный апрельский день. Вокруг все постоянно меняется; солнце то освещает детей и деревья, окрашивая тени в черный цвет, то снова прячется за облако. Трава переливается золотом, а через минуту она уже едва различима во мраке. Школьный двор в кружевах света выглядит воплощением красоты, однако я затаил дыхание не от восторга — просто я нахожусь среди людей. Меня никто не замечает. Девочки в накрахмаленных платьях секретничают в уголке, мальчики играют на бейсбольном поле или лазают по деревьям. Я поднял голову — аэропланы не перестают удивлять меня своим шумом и прямым, словно нарисованным по линейке, белым следом. Аэропланы… Вовсе не такое небо я когда-то видел.
Я сижу в песочнице, мне почти шестьдесят лет. Песок затвердел от холодного воздуха, и дети помладше уже не могут в нем копаться; кроме того, дворик, то и дело освещаемый солнцем, очень привлекателен, и люди самозабвенно гоняются за своей тенью, предоставив меня самому себе.
Начну с извинений.
За пожелтевшие тетрадные листы в твоих руках — скорбное хранилище истории моей жизни, которая вот-вот оборвется, однако ничего более достойного я добыть не смог. За кражу этой тетради и красивой авторучки, которой я пишу (ручка так долго приковывала мой восхищенный взгляд к столу учителя, что я не совладал с собой). За песок между страницами — тут я ничего не мог поделать. Разумеется, на моем счету и более тяжкие прегрешения: покинутая семья, предательство и вся ложь, которая привела меня в эту песочницу, и все-таки я снова прошу простить меня — за корявый детский почерк.
Все мы ненавидим то, чем становимся. Все, не только я. Женщины в ресторанах уверяют себя, что старухи в зеркале им вовсе не знакомы. Мужчины возвращаются с войны и украдкой посматривают на свое отражение в витринах, поскольку чувствуют, как туго кожа обтягивает их череп. Они-то думали, что потратят никчемные годы юности и вернутся в самом расцвете сил, но время сыграло с ними злую шутку и похоронило былые надежды. Моя история не похожа ни на какую другую, хотя в конечном итоге все истории одинаковы.
Я сижу в песке и ненавижу то, чем стал, главным образом из-за мальчика. Так долго ждать, искать, обманом выведывать у приходских священников имена детей, проживающих в городе и его окрестностях, придумывать нелепые имена, а потом рыдать в номере отеля и мучиться вопросом: найду ли я тебя когда-нибудь? Тебя хорошо спрятали. Словно юного принца в волшебных сказках, которого спасают от великана-людоеда: в сундуке, в непроходимой чаще, в магическом захолустье. Маленький спрятанный Сэмми. Вот только великан-людоед всегда находит ребенка, не так ли?
Не презирай меня, дорогой Сэмми, если читаешь эти строки. Я бедный старик, я не хотел навредить тебе. Не думай обо мне лишь как о враге детства, хоть я и был таковым. Ночами я делил с тобой комнату и слушал твое тихое посапывание. Я любовался тобой, пока ты спал. Я именно тот, кем считал меня отец, — урод, чудовище, и даже сейчас я пишу это (прости, Сэмми) и одновременно слежу за тобой.
Вместе с друзьями ты играешь в бейсбол, золотистые волосы сияют на солнце. Сильный загорелый мальчик, ты прирожденный лидер — другие ребята с такими спорят, но таких же и любят; приятно видеть, как сильно любят тебя. Ты занес биту для удара, затем передумал — тебя что-то отвлекло; чесотка, наверное, поскольку ты яростно трешь свой белокурый затылок. Вот жжение утихло, ты издал боевой клич и вернулся к игре. Мальчики, вы не прикидываетесь чудом природы, вы и есть чудо.
Ты не обращаешь на меня внимания. Да и с чего бы? Для тебя я просто приятель, который сидит в песочнице и строчит в тетрадке. Давай проведем эксперимент: я помашу тебе рукой. Вот видишь, ты просто опустил биту и помахал мне в ответ, ухмыльнувшись во все свое веснушчатое лицо, надменно и невинно, как и все, что с тобой связано. Сколько долгих лет я пережил, сколько бед перенес, дабы оказаться здесь. Ты ничего не знаешь и ничего не боишься. Глядя на меня, ты видишь обычного маленького мальчика.
Да-да, мальчика. Это я. Я должен многое объяснить, но сначала поверь: несмотря на это мальчишески тщедушное тело, я стар. Хотя внешне — кроме разума и души — я молод.
Для такого, как я, нет названия. Доктора в тупике: мои клетки, рассматриваемые под микроскопом, развиваются в обратном направлении, делятся и восстанавливают свою первозданность. Сам же я считаю себя жертвой роковой случайности. Вроде той, которая постигла Полония, когда Гамлет проколол старика, словно воздушный шарик.
Подобно крабу, я пячусь назад.
Даже сейчас, делая эти записи, я выгляжу лет на двенадцать. Мне почти шестьдесят, а мои бриджи и кепка перепачканы грязью. Румянец моих щек напоминает спелое яблочко. Когда-то я был красивым мужчиной лет двадцати двух с пистолетом и в противогазе. А до этого — тридцатилетним мужчиной, который во время землетрясения пытался найти свою возлюбленную. Еще раньше — сорокалетним трудягой, пятидесятилетним чудовищем и так далее вплоть до рождения.
«Все люди стареют», — частенько говорил мой отец сквозь дым сигары. Однако я ворвался в мир будто с другого конца жизни и с тех пор физически молодею: исчезли морщинки вокруг глаз, налились цветом седые волосы, сила молодости наполнила мои руки и освежила кожу, я стал высоким, — а потом уменьшился до размеров белокурого, безобидного мальчика, который выводит на бумаге эту жалкую исповедь.
Дурачок, слабоумный, когда-то я столь мало походил на людей, что стоял на улице и ненавидел каждого влюбленного, каждую вдову в длинных траурных одеждах, каждого ребенка, который, изо всех сил натягивая поводок, бежал за своей собакой. Попивая джин, я поклялся не обращать внимания на прохожих, которые принимали меня не за того, кем я был: в детстве — за взрослого, в старости — за мальчика. Я научился состраданию и немного жалею людей, ведь кому, как не мне, знать, через что им предстоит пройти.
Я родился в Сан-Франциско в сентябре 1871 года. Мама происходила из богатой семьи и воспитывалась в духе надменного Саут-Парка, первоначально предназначавшегося южному дворянству, однако из-за поражения в войне доступного любому, кому по карману обеды с устрицами. К тому времени жители моего города отличались уже не только толщиной кошелька — слишком многих нищих серебряная жила Комстока превратила в богатых толстяков, — и общество разделилось на два класса: шевалье и шваль. Мама принадлежала к первому, папа — к презренному второму.
Неудивительно, что когда они встретились в бассейне отеля «Дель Монте» и увидели друг друга через тонкую сетку, разделявшую мужчин и женщин, то сразу влюбились. Следующая встреча произошла той же ночью, на балконе, вдали от маминых компаньонок. Мне говорили, что мама в тот вечер оделась по последней парижской моде: золотой цепочкой к платью был привязан живой жук с переливающимися крылышками.
— Я поцелую тебя, — шепнул папа, охваченный любовной дрожью.
Медно-зеленый жук вскарабкался на мамино обнаженное плечо и попытался улететь.
— Я не шучу, сейчас я тебя поцелую, — твердил папа, но ничего не делал.
Поэтому мама взяла его за бакенбарды и притянула к себе. Жук поднатужился, взлетел, насколько позволяла цепочка, и приземлился маме на голову. Ее сердце учащенно забилось.
Всю осень 1870 года датчанин и американка тайно встречались, находя для поцелуев и объятий укромные уголки в новом парке «Золотые ворота». Но подобно вьющейся лозе страсть должна либо привести к чему-то большему, либо увянуть. Страсть привела к взрыву скалы Блоссом-Рок. В тот день шумел городской праздник, маме каким-то чудом удалось ускользнуть от бабушки благопристойного Саут-Парка ради свидания со своим датским любовником, своим Эсгаром, и для наблюдения за великим событием. Тот взрыв обещал стать самым крупным в истории города — динамит заложили под Блоссом-Рок, скалу, которая потихоньку осыпалась на протяжении целого столетия. И пока оптимистичные рыбаки готовились к лучшему улову столетия, пессимистично настроенные ученые предупреждали о громадной «сейсмической волне», которая прокатится по материку, сметая все здания на своем пути; населению советовали спасаться бегством. И куда они убежали? На самые высокие холмы — чтобы лучше видеть конец света.
Так мои родители очутились среди тысяч людей, столпившихся на Телеграф-Хилл. Дабы остаться неузнанными, они решили уединиться на заброшенной гелиографической станции. Представляю, как мама в розовом шелковом платье присела на старое кресло оператора и рукой стерла пыль с окошка. Она увидела толпы людей в черных шерстяных костюмах, все неотрывно следили за морем. Даже почувствовав на своем корсете пальцы моего папы, она продолжала смотреть на мальчишек — те бросались раковинами устриц в самые высокие цилиндры.
— Любовь моя, — прошептал отец, расстегивая пуговицы ее платья. Мама не повернулась к нему для ответного поцелуя, хотя и затрепетала от нежных прикосновений. С самого рождения она практически никогда не обнажалась и даже теплые ванны принимала в длинной ночной рубашке. Когда мой будущий отец извлек ее из платья, точно редкую устрицу из раковины, она замерзла и плакала не столько от любви — о которой шептал папа, — сколько от предстоящей потери.
В 13.28 с Алькатраса раздался предупреждающий выстрел, и точно в этот момент моя мама рассталась с девичеством. Судорожный вдох морозного воздуха, вспышка яркого света за окнами, папин шепот — бессмысленные слова, какие не одобрит ни один родитель. Мама спокойно смотрела на кривлявшихся мальчишек сквозь грязное окно. Толпа волновалась, но оживление носило скорее радостный характер. А мама… Впрочем, кто знает, что чувствуют мамы, когда впервые вверяют себя отцам?
Через некоторое время — точнее, в 14.05 (неплохо, мой юный, объятый страстью отец) — ее любовник вскрикнул в экстазе, и в тот же момент раздался дикий грохот. Справа в окне мама увидела неповторимый символ ее потерянного девичества: в морозный воздух поднялся столб воды двухсот футов в диаметре, черный как смоль. На вершине покачивались обломки взорванной Блоссом-Рок. Больше всего они походили на кулак титана, пробивший облака. Огромный и грозный. Мир, окружавший маму, заголосил так, что она едва слышала стоны своего молодого любовника. Пароходы гудели; сотни ружей палили в небо. Темная колонна погрузилась обратно в пучину, и тут же, к великому маминому изумлению, в воздух поднялась еще одна — стоны любовника вновь усилились — и обрушилась в кипящую черноту пролива, накрыв все рыбацкие лодки, вышедшие в море.
Наконец молодой человек затих и, уткнувшись в ключицу возлюбленной, пробормотал нечто восторженное.
— Да, любимый, — ответила мама и впервые взглянула на своего любовника. Тот, словно ребенок, стонал у нее на груди. Она прикоснулась к разгоряченному золоту его волос, отец замычал, сильные руки рефлекторно потянулись в разорванную пену кружевного платья. Словно переливающийся жук в ночь их первого поцелуя, отец, плененный и счастливый, лежал на мамином плече. В тот миг она слегка занервничала, вспомнив соседских девушек, которые наделали глупостей и погубили свою жизнь. Посапывание любовника недвусмысленно подсказывало ей, как мало тот думал о будущем.
И где-то среди последовавших сумбурных ласк, где-то в затихающем волнении почерневшего пролива, навеки похоронившего в темных глубинах обломки скалы, где-то в безмолвном горе стекольщиков и рыбаков, которые лишились вожделенной добычи, где-то в радостных возгласах, ружейных залпах, гудках пароходов, истерично подбрасывавшей шляпы толпе, — где-то в этой суматохе я начал свое существование.
И все-таки главный вопрос заключается вот в чем: только ли безумный взрыв Блоссом-Рок заставил мои клетки развиваться в обратном направлении? Неужели мою маму так напугал взрыв или печальные мысли о собственном будущем, что она исказила мое зарождающееся существо? Звучит нелепо, и тем не менее мама до конца жизни терзалась, что заплатила за любовь такую цену.
Мама говорила, что в утро моего рождения повивальная бабка укутала меня во фланелевую пеленку и прошептала:
— Тебе стоит избавиться от мальчугана, доктор говорит, он чуток уродлив.
Красотой я и впрямь не блистал. Морщинистый, дрожащий от паралича, хлопающий слепыми мутными глазами… Уверен, когда я завопил, мама ужаснулась. Наверное, даже взвизгнула. Однако в сторонке, скрестив на груди руки, стоял мой отец; попыхивая вечной «Свит кэпоралс», он смотрел на меня без всякого ужаса. Отец приблизился, прищурился через пенсне и увидел мифическое создание, которое помнил по сказкам родной Дании.
— Ух ты! — радостно воскликнул он, затягиваясь сигарой, пока напуганная мама смотрела, как повивальная бабка качает меня на руках. — Он вылитый гном!
— Эсгар…
— Просто копия гнома! Ему повезло, дорогая. — Отец наклонился и поцеловал мамин лоб, а затем и мой, хранящий мнимый отпечаток десятилетних тревог. Папа улыбнулся жене и строго заявил бабке:
— Он — наш, мы его не бросим.
Ложь, мне вовсе не повезло. Он просто сказал, что я похож на маленьких старичков, которые обитают под землей в датской глуши. Я похож на гнома. Я — уродец. Разве нет?
От меня пахло не так, как от других детей. Мама говорила, что заметила это, когда кормила меня грудью, и хотя она никогда не ругалась и всегда мыла мои перепачканные руки, словно нежнейшую кожу младенца, мой запах — чудесный, если верить маме, — нисколько не походил на запах детей, которых ей довелось держать на руках. Он скорее напоминал аромат книги — затхлый, приятный и все же неправильный. Пропорции моего тела также были необычны: тощий торс и маленькая голова, длинные руки и ноги, а в придачу на удивление острый нос, который наверняка послужил причиной как минимум одного приглушенного вскрика в родильной комнате. Спросите любого, и он вам скажет, что дети появляются на свет с крошечными носиками; я же обладал более чем приличным носом. И подбородком. И лицом, терявшимся в складках слоновьей кожи, придерживаемой парой пуговиц — мутных слепых глаз, полных печали.
— Что это с ним, а? — с неизменным каролинским акцентом прошептала бабушка. Облаченная в черное шелковое платье и вуаль, она навсегда врезалась в мою память.
Доктор опробовал на мне все инструменты, что были в его чемоданчике: кожаную трубку, дабы слушать сердце, лекарства вроде касторки, слабительного, каломели, пластыри, и тем не менее вышел из комнаты, недоуменно покачивая головой.
— Пока не ясно, Лиона, — вздохнул он.
— Королевское проклятие? — ахнула она, подумав о монголизме.
Взмахом руки доктор обозначил смехотворность подобной мысли.
— У мальчика носорогость, — авторитетно заявил врач. Вероятно, он придумал эту болезнь на ходу, однако бабушка отнеслась к диагнозу со всей серьезностью и явно собиралась молиться о моем выздоровлении.
Со временем я уже мог выдавать себя (при газовом освещении) за человека лет пятидесяти, хотя на самом деле мне было всего семнадцать. Однако в первые годы моей жизни еще не было понятно, кем я был и каким мог стать. Так можно ли винить несчастную Мэри, мою служанку, которая сквозь слезы бормотала свои ирландские молитвы, по три раза в день купая меня в сливках, вымачивая словно кусок соленой трески? Разве можно винить маму и бабушку за особые приготовления ко дню посещений — ко второй и четвертой пятнице каждого месяца, — когда, в страхе перед гостями, они мазали мамину грудь слабой настойкой опия, после чего кормили меня столь нежно и одурманивающе, что я безмолвно лежал наверху в наркотическом сне, тогда как они сидели на диванах в длинных полосатых юбках? На мой взгляд, это наилучший комплимент из всех: я не походил ни на что увиденное ими среди вязов, богатых каменных домов и кружевных зонтиков их христианского конфедеративного мира.
Шли годы, я менялся, как и все обычные дети. Просто оказалось, что мое тело растет в обратную сторону: молодеет с каждым днем. В младенчестве я напоминал глубокого старика, однако вскоре уже выглядел как шестидесятилетний мужчина с красивыми седыми волосами, прядь которых мама отрезала для своего альбома. И все же я был не стариком, я был ребенком. Молодела только моя внешность. Похожий на гнома из сказки, в душе был самым обыкновенным мальчишкой — так же как сейчас в бриджах и кепке я произвожу впечатление мальчика, а на самом деле ничем не отличаюсь от любого раскаивающегося старика.
Мои записи могут попасть к докторам, потому постараюсь выражаться точнее. Изменения физической внешности происходят в обратном привычному порядке. Удивительно, что мой истинный возраст и возраст, на который я выгляжу, вместе всегда составляют семьдесят. То есть когда мне было двадцать, со мной как с ровесником флиртовали пятидесятилетние дамы, а когда наконец исполнилось пятьдесят, ко мне начали приставать молоденькие девушки. Старый в юности, я превратился в юного старика. Не стану приводить здесь собственные предположения, это ваша сфера, дорогие доктора будущего. Расскажу лишь о своей жизни.
Меня можно назвать диковинкой. Я исследовал все, что накопила мировая медицина за несколько веков своего существования, и обнаружил всего несколько случаев, похожих на мой. Увы, похожих не полностью.
Первыми созданиями со смещенными временными циклами были фрэбоньерские близнецы, родившиеся в 1250 году в маленькой деревушке в Беарне. Если говорить о физическом развитии, Эвелин и Флер появились на свет старухами. Близнецов показали королям Англии и Франции, а заодно и папе римскому. Тот не признал девочек дьявольскими отродьями, но усмотрел в их рождении знак божий, возвещающий о втором пришествии Христа. Паломники приходили, чтобы прикоснуться к детям и внять их лепету, в надежде услышать пророчество о грядущем конце света. Внешность девочек, в отличие от моей, оставалась неизменной, и, когда они стали достаточно высокими, их начали воспринимать как обыкновенных старых крестьянок и вскоре забыли. Взрослых близняшек навещали только доктора да представители церкви. Когда же Эвелин и Флер достигли того возраста, на который выглядели, они легли в их общую кровать, взялись за руки и умерли. Печальную сцену даже выгравировали на дереве. Раньше эта гравюра висела над моей кроватью.
Еще одна пара близнецов — Линг и Хо — жила в восемнадцатом веке и стала известна благодаря нескольким брошюрам о борьбе с сифилисом. Их история более сходна с моей. Точнее, история одного из них: бедного, затравленного Хо. Согласно брошюре, мать мальчиков была шанхайской проституткой, и хотя Линг появился на свет розовым слюнявым младенцем, Хо, подобно мне, вступил в жизнь не с того конца. Итак, Линг рос, ползал и агукал, а Хо начинал молодеть. Однако недуг приковал Хо к постели. Своим видом бедняга напоминал мумию. Даже когда он достиг более моложавого и обыкновенного вида, то продолжал лежать как бревно и пил только крепкий бульон, исходя от зависти к счастливчику брату. Наконец, накануне тридцатилетия, внешность близнецов стала практически одинаковой. Теперь Хо мог дать волю чувствам, которые так долго дремали в глубине его души. В день их рождения Линг оставил деревню, семью и детей и отправился к брату. Войдя к Хо, Линг склонился над постелью, чтобы поцеловать больного, но тот выхватил припрятанный нож и вонзил в тело брата, после чего покончил с собой. В луже липкой крови близнецы стали абсолютно неразличимы, поэтому их похоронили в одной могиле. Надгробная надпись гласила, что один из упокоенных — святой, а второй — дьявол, да только кто из них кто — навеки останется сокрытым.
Последний известный случай касается более современного человека — Эдгара Хауэра. Эту забавную историю помнила даже моя бабушка. Сын венского купца, Эдгар до тридцати лет жил самой обычной жизнью, однако потом его развитие, как и мое, пошло в обратную сторону. До конца своих дней Эдгар молодел и молодел. Я тщательно изучил его случай в надежде найти хоть намек на то, как он мог бы скончаться естественным путем (теперь, когда мой собственный конец близок, проблема смерти занимает меня все больше). Но, к счастью для самого себя, Эдгар простудился и умер до пятидесятого дня рождения, оставив жену оплакивать тело десятилетнего мальчика.
Вот так. Историй со счастливым концом мне не встречалось.
Постараюсь объяснить причины своей маскировки. Нехорошо притворяться двенадцатилетним мальчиком только потому, что я похож на него. Дело в том, что я и есть — мальчик. Я маленький, веснушчатый и одинокий; мои бриджи заляпаны грязью, а в каждом кармане сидит по лягушке. Только более внимательный наблюдатель заметил бы, что для ребенка двенадцати лет у меня слишком много старых шрамов, что я слишком опасливо поглядываю по сторонам и иногда поглаживаю свой детский подбородок так, словно у меня была борода. Впрочем, тщательно меня не разглядывают. Знаю, в это трудно поверить, но мир всецело убежден, что я именно тот, за кого себя выдаю, причем не только благодаря отточенному за долгие годы искусству притворства. Просто никто не обращает внимания на маленьких, плохо одетых мальчиков. Мы незаметны на фоне грязи.
Если кому-нибудь в этом городе есть до меня дело, то я сирота. Согласно местным сплетням, мой отец погиб два месяца назад в весеннем паводке. Заботливая мама одного мальчика взяла меня к себе. Этим мальчиком был ты, Сэмми, мой невольный товарищ и сын миссис Рэмси, местной фотохудожницы. С тех пор я живу здесь.
О, теперь ты узнаешь меня, не так ли, Сэмми? Грустного белобрысого сироту, с которым в детстве был вынужден делить спальню. Странный ребенок на нижней кровати, уверен, ты и по сей день помнишь мой храп. Если ты читаешь эти строки, значит, уже достаточно взрослый и, возможно, простишь меня.
Чтобы не вызывать подозрений, мне приходится каждый день ходить в школу и сидеть на дурацких уроках. Сегодня, например, была география Америки, где нам рассказали уйму лжи, включая и то, что на территории Каролины (моего родного штата) встречаются все виды местности. Мне пришлось прикусить своего лучшего солдатика, чтобы смолчать. Вулкан? Степь? Тундра? Двенадцатилетние мальчики не знают таких слов, и я должен следить за собой.
Зачем я притворяюсь мальчиком? Почему бы просто не въехать в город, как любой уродливый карлик, верхом на цирковом слоне? Почему бы не напялить мятую шляпу и пальто, как все другие старики?
Есть две причины. Во-первых, из-за Правила. Во-вторых, дорогой Сэмми, из-за тебя. У меня было достаточно времени, чтобы придумать, как тебя отыскать, как войти в твою жизнь, как пробраться на нижнюю кровать и прислушиваться к твоему сонному бормотанию.
Мне сказали, что первым человеком, осознавшим мое положение, был вовсе не доктор, а наша горничная Мэри. Мы нередко посмеивались над Мэри — бабушка любила рассказывать гостям, что, спускаясь по лестнице, бедняжка до сих пор сходит спиной вперед. Однако на самом деле горничная была болезненной и невротичной девушкой, склонной к приступам раздражительности, плаксивости и смешливости из-за любого комплимента или похвалы, легкая добыча для мало-мальски сообразительного мужчины. И, как поется во всех ирландских балладах, она сбилась с пути.
Я был еще ребенком, когда Мэри выгнали, — выгнали за то, что любовник бросил несчастную с мертворожденным ребенком, оставив ей лишь шотландский медальон в форме листочка чертополоха и разбитые надежды. На ее место взяли другую, очень похожую на Мэри девушку (рыжеволосую Мэгги), и больше никто никогда не вспоминал прежнюю служанку, кроме моего отца, когда он устраивался покурить с друзьями, — шутки ради. Мэри вычеркнули из жильцов дома № 90 по Саут-Парк-авеню.
Однако несколько лет спустя она вернулась, вошла с черного хода и уже успела подняться по лестнице, когда ее заметила бабушка.
— Мэри! — воскликнула бабушка, схватившись за свою черную брошь.
— Миссис Арнольд, я…
— Как ты вошла?
Мэри уже ничем не походила на молодую женщину. Лицо ее сохранило привлекательность, но какую-то затвердевшую, словно незрелое яблоко, а глаза, которые раньше быстро обшаривали комнату, утратили живость. Одета Мэри была неплохо, разве что немного вульгарно; впрочем, пристальный взгляд обнаружил бы, насколько выцвело платье — видимо, его носили и стирали ежедневно. Руки покрылись городской копотью, пеплом, который, подобно снежинкам, летел с фабрик. Почему все добропорядочные женщины носили перчатки? Потому что мир грязен. На Мэри перчаток не было, если она и боролась с грязью, то уж никак не в статусе горничной. Она опустилась.
Мэри улыбнулась какой-то новой улыбкой.
— Мне открыл Джон. — Она говорила о Джоне-китайце, так мы называли повара. — Это пустяк, просто…
— Мне жаль, Мэри, — гневно воскликнула бабушка, — но ты сама отрезала себе путь к возвращению… — Она уже было разразилась привычной тирадой о чистоплотности и божьей каре, но тут няня вынесла меня из маминой комнаты, чтобы я поздоровался с бабушкой. Мне было уже почти три года, однако няня все еще носила меня на руках. Судя по нескольким фотографиям того периода, я был укутан в кружева и выглядел более чем омерзительно, когда заметил Мэри. В ту пору я постоянно находился в заточении и редко встречал кого-нибудь, кроме бабушки, мамы и няни. Должно быть, я завизжал от восторга.
— Вы только взгляните! — к ужасу бабушки, вскрикнула Мэри. Бабушка попыталась преградить ей дорогу, но Мэри подошла ко мне и коснулась моего сморщенного лица. — Почему… — пробормотала она изумленно, глядя в лицо бабушке. — Белые волосы исчезли!
Бабушка рассвирепела.
— Мэри, пожалуйста, выверни карманы.
— Мэм, он молодеет.
Няня с бабушкой переглянулись. Только глазам, которые давно меня не видели, удалось сравнить мой ужасный младенческий вид и эту новую, чуть более мягкую внешность. Запутавшаяся ирландская девушка воспользовалась моментом и выскочила на улицу (интересно, зачем она приходила: украсть, умолять, отомстить?). Так или иначе, Мэри произвела в доме настоящий переполох. Падшей женщине хватило минуты, чтобы заметить то, чего не разглядели целые полчища докторов.
— Боюсь, — сказал врач, приняв от бабушки стаканчик старого бренди, — что она права. — Он потягивал бренди в верхней гостиной, осматривая комнату так, словно собирался ее унаследовать. — Только кем бы он ни был, ребенок здоров как бык.
Меня воспитала бабушка. Она возложила на свои плечи заботу о моем питании, открывала окна, чтобы впустить в дом прохладный городской туман, который считала целебным для меня. Позже мама сказала, что бабушка запретила ей приходить в детскую. Бабка думала, что ее дочь станет переживать, когда через месяц-другой я умру, как и всякий больной ребенок. Впрочем, мне приятнее считать, что бабушка держала меня рядом с собой, в той отдаленной пустой комнате, поскольку сама была очень одинока и надеялась дать мне немного любви, — мне, последнему старику в ее жизни.
Бабушка была странной женщиной, моя память сохранила лишь смутный облик, но я любил ее. Любил разглядывать ее мясистый нос и просвечивавшие сквозь щеки сосуды; любил ее причудливый кружевной чепец и то, как его туго затянутые ленты врезались в дряблые, обвислые щеки, оставляя длинные розовые следы, когда бабушка снимала капор. Я любил ее, потому что она была моим единственным собеседником и потому что нас учат любить ближнего своего.
Держу пари, вы уже все подсчитали. Сколько проживет мальчик, который родился в 1871 году с внешностью семидесятилетнего? Правильно, семьдесят лет. И если бы вы, как и моя бабушка, присели бы у моей колыбельки и использовали бы свое жемчужное ожерелье в качестве счетов, вы получили бы этот возраст и пришли бы к очевидному выводу: вот год моей смерти. Так поступила моя бабушка, она стояла у открытого окна в своих мехах и рассматривала лепечущее дитя, высунувшее из колыбельки круглое морщинистое личико.
Вычислив дату, бабушка привела маму и дала ей столь безумное поручение, что та чуть не задохнулась в своем корсете. Вы, наверное, решили, будто бабушка попросила найти принца из сказки, вы, наверное, решили, что она очень любила меня и хотела увериться, что моя хрупкая юность пройдет в покое. Нет. Бабушка любила Бога. Подобно сестрам Фокс в их продуваемом сквозняками особняке, она прислушивалась к скрипам старого деревянного дома. Так что золотой медальон, который она распорядилась выковать за безумные деньги, предназначался не мне, а Богу. Обвитая вокруг моей отвратительной шеи цепочка должна была доказать Господу, что бабушка не слепая, что она наконец узрела Его.
Когда бабушку хоронили, я плакал весь день напролет. Мне запретили участвовать в похоронной процессии, но я четко помню катафалк, медленно ползущий мимо нашего дома, и мою семью, собравшуюся перед парадным входом — все в черных одеждах и под плотными вуалями. Мама наклонилась ко мне и сказала, что мне придется остаться дома, и, чтобы утешить меня, дала свой носовой платок, окаймленный черной полосой и влажный от слез. Отец помахал мне рукой и приобнял маму за плечо. Они ушли, а я вывернулся из объятий няни, вскарабкался на турецкий сундук и прижался носом к оконному стеклу. Стерев маминым платком копоть от камина, я рыдал, глядя вслед удаляющейся процессии. На лошадях развевались плюмажи, а катафалк был покрыт лаком и украшен зеркальными стеклами. Процессия медленно скрылась в вязах Саут-Парка, за тонким оконным стеклом пропал ее образ, в то время как само похоронное шествие продолжало свой путь, как и все в этом мире, без меня.
Я до сих пор храню тот медальон. Я потерял все вещи, которые любил, — они были проданы, отняты или сожжены, — но этот сияющий ошейник, который я ненавидел всю свою жизнь, всегда был рядом. Ангелы нас покинули, дьяволы же, как всегда, верны себе. Здесь, на этой странице, я сделал оттиск. Вспомнив число, что стоит в начале моего дневника, вы можете сами увидеть роковую дату, которую бабушка позолотила для меня: 1941.
Я рассказал вам о своем рождении и о времени моей предстоящей смерти. Настал черед поведать о своей жизни.
От записей меня отвлек мальчик. Это был ты, Сэмми.
Как всегда порывистый, ты принесся будто вихрь — словно прибежал не один мальчик, а десять — и остановился прямо передо мной, подняв клубы пыли с земли школьного двора. На деревьях щебетали не то птицы, не то девочки. Твоя привычная кепка газетчика слетела в одном из кустов, куда тебя, раздраженного, скоро отправит школьная мегера — искать головной убор. Однако сейчас твои волосы развеваются на ветру, волнистые и сияющие, как блестящая идея, твои бриджи расстегнулись и закатались вверх, эластичные чулки отцепились и болтаются на лодыжках, твой жилет, бриджи, рубашка — все на тебе вымазано в грязи, как булочка в масле, и ты предстал передо мной таким живым, каким я никогда не был.
— Хочешь поиграть в бейсбол?
— А можно на вторую базу? — Я потребовал одно из лучших мест.
— Нам нужен полевой игрок.
— А-а.
— Играть будешь? — уже нетерпеливо спросил ты.
— Нет, — произнес я. — Я занят. Вот, напиши что-нибудь, — добавил я, вырывая из тетради листок, — что-нибудь для твоей мамы.
Тут ты по-девчоночьи хихикнул и убежал прочь, потому что ты — обезьяна, Сэмми, обезьяна, которая несется к вам на всех четырех лапах и кричит. Но стоит кому-нибудь приблизиться к ней, как она с воплем бросается наутек. Я приближаюсь к тебе. Поскольку я ненастоящий мальчик, лицемер, ты, как голодное животное, чуешь правду. Ты рожден с кровью, которая трепещет при виде отвратительного чудовища, каким бы невинным мальчиком оно ни прикидывалось, и вот сегодня ты убежал от меня к стайке дерущихся мальчишек. В этот миг они валялись на земле, изнуренные и ничего не видящие из-за облака пыли, но мгновенно завертели головами, когда ты окликнул их — настоящие мальчишки.
Оставим это. В дверях школьная карга уже вовсю возвещает об окончании перемены. Придется до поры отложить эти страницы, меня ждет таблица умножения.
На самом деле история моей жизни начинается с Элис, с момента, когда я выглядел наиболее уродливо. Впрочем, чтобы понять Элис и то, почему меня угораздило так неудачно влюбиться, вы должны послушать о Вудворде-гарден и о Хьюго. Однако прежде всего вам надо осознать Правило.
Это произошло в один из зимних вечеров, вскоре после смерти бабушки. В моей комнате включили свет, тихие шорохи разбудили меня, и я увидел, что у моей кровати сидят мама и папа в вечерних костюмах, шурша шелком и накрахмаленными тканями. Не знаю, что случилось с ними тем вечером. Может, они стали очевидцами какого-нибудь происшествия или обратились за советом к какому-нибудь знаменитому гипнотизеру, но вид у них был как у раскаявшихся убийц, которые на спиритическом сеансе вызвали дух своей жертвы. И вот, когда отец повернул рычажок лампы, наполнив мою комнату розоватым светом и горьким запахом, мама склонилась к моему бесформенному лицу и произнесла Правило. Без всяких объяснений она просто повторяла его, чтобы я понял: это был урок, а не сон; она повторяла свое заклинание, а я, будучи послушным сыном, не прерывал магического круга. Отец стоял у лампы с закрытыми в священном ужасе глазами. А потом я заснул — больше ничего не помню. Практически всю жизнь я следовал Правилу. Своей простотой оно смягчило все важные решения и завело меня дальше, чем я бы дошел без него, привело от моего родного города к холодной песочнице, где в открытых сандалиях мерзнут пальцы.
— Будь тем, кем тебя считают, — шептала мама в тот вечер со слезами на глазах. — Будь тем, кем тебя считают. Будь тем, кем тебя считают.
Я пытался, мама. Это разбило мне сердце, но зато привело сюда.
После бабушкиной смерти для меня все изменилось. Мы переехали в меньший, однако более изящный дом, расположенный на Ноб-Хилле. Саут-Парк «опустился», как печально констатировала мама; новые дома вокруг парка строили больше из дерева, чем из камня, разделяли на квартиры, торговцы и молодые парочки начали вытеснять старых виргинцев, которые любили прогуливаться в шляпах, украшенных лентами, и с черными зонтиками от солнца. Мы разделили наш старый дом на квартиры и сдали верхний этаж молодоженам, а нижний — вдове-еврейке с маленькой дочерью. Затем, как и другие состоятельные люди, мы перебрались на Ноб-Хилл, благо открывавшийся оттуда вид был практически полностью окутан густым пушистым туманом.
И я стал свободным. Хотя несколько раз я ходил с мамой на рынок или в парк, большинство моих впечатлений ограничивались видом из окна детской: стая гусей с гусятами; компания в открытом экипаже, собравшаяся на пикник; молочник, укрывший бидоны влажным ковром, чтобы те сохранили прохладу в эти жаркие осенние дни. Любая собака или кошка, которые принюхивались и поднимали взгляд, вызывали во мне волнение, какое испытал бы астроном, увидевший, как лунные жители оглядываются и улыбаются ему.
Так что я был потрясен, когда однажды утром мама, сидя за своим туалетным столиком, сказала, что возьмет меня в Вудвордс-гарден. В свои шесть лет я был немного крупнее сверстников, но внешне не имел с детьми ничего общего. Мама грела шпильку над свечой, чтобы завить ресницы, мне же было доверено очистить гребень от волос и сложить их в керамическую копилку. Мне нравилось, как туго стягиваются в пучок сильные и чудесные волосы; я любил прикасаться к длинным прядям, таким красивым и воздушным, когда я вытаскивал их из гребня, и таким темным и волнистым, когда погружал их в фарфоровую копилку. Мама плела из волос разные вещи. Из дедушкиных волос она сделала браслет, который бабушка забрала с собой в могилу, потом мать сплела еще один — из папиных волос, переплетенных зеленой лентой. Его мама носила на запястье вместе с крохотным эмалевым портретом отца даже после того, как папа пропал.
— А что такое Вудвордс-гарден? — спросил я, прижавшись к ней.
Мама грустно улыбнулась и взяла меня за руку.
— Это парк. На улице.
— А-а.
— Имей в виду, там будут дети.
Не «другие дети», а просто «дети».
— А-а.
— Медвежонок, — нежно сказала мама. Я всегда был ее «медвежонком». Я опустил последний волос в узкую щелку и тревожно посмотрел на маму. Она была молода и красива, как сияющее небо после дождя.
— Ты не хочешь идти? — проворковала она чистым, сладким голосом.
Я хотел пойти туда больше всего на свете, Сэмми.
Еще живы те, кто помнит Вудвордс-гарден в майские дни, когда Вудворд, разбогатевший благодаря своему знаменитому «Домику развлечений» на причале Мэйг, платил, чтобы все дети, толпы и толпы городской ребятни, пришли играть в его дворик.
Ряды маленьких пушистых одногорбых верблюдов, плачущих коричневыми слезами и катающих на себе детей и подростков в котелках; озеро с восточным мостиком и шатром; беговые дорожки; майское дерево; бассейн, полный ревущих морских львов; вращающаяся лодка в форме пончика, которая крутится в маленьком бассейне, и поэтому дети могут сидеть в ней бесконечно; невероятные изобретения, среди которых зоографикон, оркестрион и говорящая машина Эдисона; птичник, где молодые парочки прячутся в папоротнике и ведут сентиментальные беседы под облаком горланящих птиц; стада разнообразных страусов; «Дом счастливой семейки», где сидят обезьяны, которые подражают людям, обнимая и целуя друг друга. Однако больше всего мне запомнилось два события, которые я с изумлением наблюдал — одно вверху, а другое — внизу. Ну и, конечно, встреча с Хьюго.
Когда мы, держась за руки, подходили к огромной зеленой изгороди, что на Тринадцатой улице рядом с миссией, я едва мог дышать от волнения.
— Там есть тюлени, — шепнул папа через усы, которые, прикрывая рот словно ладошкой, окрашивали слова свистяще-шипящими тонами и создавали впечатление таинственности, — и попугаи, и какаду.
Папа любил природу. А то разве стал бы он менять свое имя в память о другом таком парке? Прибыв из Дании, Эсгар ван Дэйлер помнил о месте, где в прудах, заросших лилиями, словно сирены пели лебеди, и, посчитав свое имя неподходящим для новой страны Смитов, Блэков и Джонсонов, взял себе фамилию в честь того старинного, мерцающего в свете свечей парка — его любимого Тиволи.
— Лебеди! — крикнул он с улыбкой. — И знаменитый цирковой медведь!
— Как я? Медведь вроде меня?
— Точно!
И, прежде чем я опомнился, мы вошли в парк. Я был настолько ошарашен отцовскими описаниями, настолько шокирован школьниками, выстроившимися за своими учительницами, толпами прохожих, чучелами ибисов и фламинго, расставленных у кустов, что не заметил маленькой и грустной детали. Когда я уже несся по траве парка, отец убирал в карман три красных корешка от билетов. Он заплатил за троих взрослых.
Конечно, в ту пору я еще не очень убедительно изображал старика — безбородый, слишком маленький для взрослого и слишком большой для мальчика, — но прохожие не задерживали на мне свой взгляд. Вокруг были куда более интересные вещи. Пока я вертел головой, стараясь не упустить ничего интересного, прозвенел звонок и объявили, что в медвежьей яме сейчас будет выступать Джим Порванный Нос.
Я умоляюще взглянул на родителей, и мама утвердительно кивнула, опустив вуаль до подбородка. Спустя несколько минут мы уже садились на сосновые лавки в амфитеатре, полном детей и хорошо одетых парочек, источавших неизменный запах попкорна с грязью — запах детства. На расположенную внизу арену вышел мужчина и объявил, что сейчас перед зрителями появится «ужасный медведь, который раньше танцевал в итальянских кварталах нашего города, но однажды взбесился, вырвал из носа кольцо и бросился на хозяина! Опасного зверя поймали, и мистер Вудворд, чтобы развлечь вас, привел медведя сюда». На арену неуклюже вышел Джим Порванный Нос.
Если в детстве вам довелось посмотреть в цирке на львов и гиен, старый медведь не произведет на вас особого впечатления, но я за всю свою жизнь не видел такого огромного существа. Я вскрикнул дважды: сначала в ужасе, затем — в восторге. Старый Джим поднялся на задние лапы и стал принюхиваться, непрестанно кивая нам головой, словно джентльмен, вошедший в ресторан, где его хорошо знают.
За арахис он выполнил несколько простейших трюков и полез на столб, чтобы уныло развалиться на верхней площадке. Каждый раз, когда дрессировщик выкрикивал, как опасен был Джим, бродивший по лужайкам Йеллоустоуна, как его ловили и какие замечательные трюки он выполнит для нас, мы аплодировали. Пока мы хлопали, Джим с земляным орехом, балансировавшим на кончике его пыльного порванного носа, прислонился к перилам и погрузился в мечты, как делает любой рабочий, пока рядом не появится начальник с хлыстом и не напомнит, что настало время отрабатывать жалованье. Я восхищался старым Джимом и немного сочувствовал ему. Я прекрасно понимал, что он жил в клетке, одинокий и растерянный, а его единственными друзьями были сторожа.
Однако дети не способны долго испытывать жалость. Она жжет, она не дает покоя, и мы быстро находим противоядие: самих себя. В моем неокрепшем детском сознании я спасал старого Джима: забирал его домой и позволял жить в нашей неприступной крепости на Ноб-Хилле, прятал в папоротнике, стоящем на верхней лестничной площадке, залезал с ним в кухонный лифт, оттуда мы проникали в подвал, где хранилась картошка и старые вина. Джим присматривал бы за мной своими уставшими глазами, пока я спал, и вообще наполнил бы мою жизнь сильными переживаниями и разнообразными приключениями, за которые его и посадили в клетку. Я бы спас Джима, а он, восхищенный и благодарный, лизнул бы мой лоб черным, огромным, как ботинок, языком.
После представления с медведем отец хотел отвести нас кататься на роликах, но мама сочла это слишком рискованным. Тогда, следуя указателям, мы отправились к воздушным шарам — против этого даже мама, вытиравшая платочком испарину со лба, не сумела возразить.
Шар вызвал у папы восторженные вздохи и широкую улыбку; отец стоял подбоченясь и, запрокинув голову, смотрел на это огромное серебристое великолепие. Он любил изобретения и новые технологии, особенно если те имели отношение к электричеству. Поэтому в нашем доме давно бы установили телефон, не возрази мама, что, помимо безумной дороговизны, во всей стране найдется лишь три тысячи людей, которым можно будет звонить, и что все эти люди неизвестного происхождения смогут названивать нам. Отцу запрещено было потакать своим техническим капризам, хотя как-то вечером, спустя годы после прогулки в Вудвордс-гарден, папа, ведомый любовью то ли к маме, то ли к новинкам, подарил ей электрический камень, вмонтированный в булавку для шарфа. Он вставил туда крошечную батарейку и приколол подарок на мамин лацкан, где сие творение засияло жутковатым светом. Мама нежно улыбалась, пока отец объяснял, как это все работает, и уверял, что таковы последние тенденции моды. Тогда мама посмотрела на него с жалостью и сказала:
— Спасибо, Эсгар, и все же я не могу.
После этого она сообщила ему, что, как и в случае с французскими платьями, она всегда сначала предоставляет другим возможность опробовать последние тенденции моды.
Это был последний проступок отца, но далеко не первый. К тому времени, когда я стал выходить на улицу, его уже успели отчитать за припрятывание разнообразных диковинок (таких, как прозрачные, заостренные лампочки, которые я нашел в папином кабинете, — они лежали в полом глобусе, словно кладка яиц стеклянной ящерицы) и за походы на публичные представления, вроде того, где мы сейчас находились.
— Только взгляни на это, старик, — сказал мне папа со своим странным акцентом. — Только взгляни!
Выше деревьев, выше деревянного ограждения площадки для зрителей, огромный даже по сравнению с большой палаткой авиаторов, прошитый серебром шар профессора Мартина испускал мягкое сияние. Он покачивался на ветру, пока зазывала перечислял его достоинства, а профессор готовился к взлету. Шар, казалось, существовал в каком-то противоположном измерении; громадной перевернутой каплей завис он над землей, ежесекундно порываясь взмыть в небо.
— Боже праведный! — пискнули рядом. Мои родители никогда бы такого не сказали. Подобные фразы я слышал только от няни. — Боже праведный, что это?
Меня терзал тот же самый вопрос. Очарованный парком, я совсем позабыл об окружающих людях. А там, рядом со мной, стоял самый удивительный их представитель — обыкновенный мальчик.
Я знал, что я другой. Отец усадил меня в своем темном кабинете и, сквозь завесу сигарного дыма, объяснил, что ко мне доктор приходит чаше, чем к другим мальчикам, поскольку я, по его словам, «чем-то околдован». Мама, чья нежность выражалась словами «старичок» и «медвежонок», однажды утром, обрызгивая себя духами с запахом магнолии, объяснила, что я не похож ни на кого в мире, ни на одного мальчика, ни даже на папу, когда тот был маленьким, ни на слуг, ни на повара — ни на кого. Правда, такое говорят всем детям: вы замечательные, вы неповторимые, вы уникальные. Однако я знал, что был действительно особенным, поскольку слуги шептались обо мне слишком много, а однажды, когда я спрятался в подвале, протиснувшись за доски, я услышал беседу няни и Мэгги: горничная причитала, как ей жаль, что я родился «таким славным, но таким изувеченным».
А здесь, приветливо поглядывая сквозь облака пыли, стояло нечто, чем я не был. Рядом был рыжий мальчуган, одетый, как и подобает маленькому человечку, в мягкой черной шляпе с крошечными полями и потертом костюме, который явно не меняли с самого утра, его изрядно помятую ткань покрывали шерстяные катышки. Мальчик смотрел ясными голубыми глазами и морщил клубнично-розовый нос — подарок от вчерашнего слишком страстного солнца. Трудно сказать, что он обо мне подумал. Но я счел его самой причудливой диковинкой, которую когда-либо видел. Я знал, что так выглядят все маленькие мальчики — каждый день я видел их из окна, важно сидящих на скамейке или в голос перекрикивавшихся с друзьями — но я даже не думал, что вблизи они такие уродливые. В то время как под моим крепко сбитым телом скрипели ступеньки и качался гамак, этот мальчишка напоминал птичку или мешок с косточками, его конечности сгибались совершенно непостижимым образом, словно восточные коробочки, что бесконечно складываются и раскладываются, подчиняясь хитро соединенным шарнирам. Я был ошеломлен и промолчал.
— Что это? — переспросил он нетерпеливо, поскольку хотел получить разъяснения, а рядом стоял взрослый — я.
Я запнулся. Родители о чем-то яростно шептались — позже я узнал, что они спорили, стоит ли папе покупать мне что-нибудь экзотичное, вроде банана, завернутого в фольгу, — и потому не видели, в какое затруднительное положение я попал. В тот день я так легко смешался с другими детьми лишь потому, что мое самосознание растворилось в радости открытия. Однако тогда, в той паузе, пока профессор возился с веревками и горелками, я почувствовал, как холодеет сердце.
— Я… Я не знаю.
— Нет, знаешь, — заявил пацан и, прищурившись, посмотрел на меня повнимательнее. — Ты — карлик?
— А что это такое?
— Я как-то видел одного в музее, он женился на карлице, а священником был самый высокий человек в мире.
Эта пустяковая история подействовала на меня словно гамма-лучи. Расстроенный и смущенный, в первый же выход на люди я забыл наказ родителей и впервые из трех раз в жизни нарушил Правило. Я сказал правду:
— Я — мальчик.
— Ничего подобного. Ты — карлик. Ты из Европы. — Очевидно, он полагал, что все карлики родом именно оттуда.
— Я — мальчик.
Парень широко ухмыльнулся, продемонстрировав щербинку в ряду белых зубов.
— Издеваешься…
— Я не шучу. Мне шесть лет.
Он поднял руки и показал на пальцах.
— Это мне шесть! — воскликнул он, однако тут его внимание переключилось на самого себя и любопытство угасло. — Я умею считать до ста, меня папа научил, он — преподаватель.
— А я до пятидесяти. — Именно столько бабушка сочла достаточным для моего возраста.
Хьюго — так звали мальчугана — поразмыслил и, видимо, счел это нормальным. Он осмотрел людей, бродивших вокруг нас в теплых черных костюмах. Казалось, он полностью поглощен зрелищем; позже я узнал, что он верил, будто обладал магическими способностями и, если бы его вежливо попросили, мог бы пригнуть деревья к земле.
Затем Хьюго посмотрел на меня с видом человека, который принял важное решение.
— Я ем бумагу, — серьезно сообщил он.
— В самом деле?
Мальчик кивнул и гордо расправил плечи.
— Я ее постоянно ем.
Не стану докучать вам пересказом остального диалога. Как аборигены из юго-восточных морей, которые, встречая чужеземца, неизменно перечисляют имена своих предков, мы осуществили детский обряд, в ходе которого оба мальчика клянутся быть друг другу друзьями и не враждовать. Совсем как соплеменники, мы закончили разговор яростной дискуссией, где я одержал победу и тем самым завоевал восхищение Хьюго, которое длилось, несмотря на периодические размолвки, все пятьдесят с лишним лет нашей дружбы.
— Пора! — выкрикнул зазывала со своего винтового помоста.
Чудо свершилось.
Профессор Мартин сбросил мешки на землю, и шар, покачиваясь, начал подниматься в воздух. Человечек, возносившийся на этой быстроходной луне, продолжал увеличивать ревущее пламя у основания шара, взмывая все выше, пока веревки не натянулись, чтобы не дать ветру унести профессора прочь (каждую из них держал сильный мужчина), а профессор не перевернул над рукоплещущей толпой мешок с лепестками роз. Когда облака лепестков рассеялись, мы увидели, что шар поднялся вверх и свесил огромные полосатые ленты, до которых мы пытались допрыгнуть. Невероятно, шар все уносился прочь. Он был неповторим, не походил ни на одно животное, о котором я читал, не упоминался ни в одной сказке или легенде, ему не было аналогов в моих мечтах. Это воплощенное творение человеческого разума жаждой свободы затмевало даже птиц. Неужели мы единственные существа, которые должны убегать от себя? Ведь, глядя на этот шар, я воображал мою душу, заточенную в грязной плоти старого тела, пылающую тем же огнем и улетающую вдаль, столь же серебристую, сколь и молодую.
Меня ткнули в бок и вручили фаллос в фольге.
— Это банан, медвежонок.
Много лет спустя, когда мы оба стали пресытившимися и забывчивыми, я напомнил Хьюго о том дне, когда мы впервые встретились под восхитительным шаром профессора Мартина. Мы сидели в придорожной закусочной; я успел дико проголодаться, а Хьюго, чьи очки сползли на кончик носа, все изучал спортивную страничку местной газеты, посмеиваясь над школьными командами. Он отложил газету и нахмурился.
— Шар? Да нет, вряд ли.
— Ну как же, огромный серебристый шар. Ты еще спросил меня, что это такое.
Хьюго обдумал мои слова. Нам обоим было далеко за пятьдесят, Хьюго уже растерял свои прекрасные рыжие волосы и повредил колено, после чего непрестанно мучился от ноющей боли.
— Нет, мы встретились, когда мой отец был твоим учителем.
— Ты стал забывчивым, Хьюго. Ты — старик.
— Как и ты, — парировал он. Разумеется, он был прав, но для меня старость означала, что я выглядел как маленький веснушчатый мальчик. Я выдал глупую ухмылку и снова принялся за молочный коктейль.
— Шар. Вот как мы подружились.
— Нет, я показывал тебе фокусы на лестнице.
— Что-то не припомню карточных фокусов в твоем исполнении.
Он снял очки.
— Я пришел с отцом. Ты, как ребенок, пытался спрятаться за дверью, хотя и напоминал в своей матроске Рузвельта. Ты выглядел нелепо. Я выудил из папоротника пиковую даму и навеки заслужил твое восхищение.
— Да ну.
— Ну да.
Скучающие и встревоженные своими воспоминаниями, мы уставились в окно, надеясь увидеть там хоть что-нибудь знакомое. Спустя некоторое время мы вернулись к газете и урчащим желудкам, не проронив за целый час ни слова. Вот что значит иметь старого друга.
Его папа действительно давал мне уроки. Наверное, отца Хьюго пригласили после той беседы под чудесным шаром. Мистер Демпси приходил каждый будний день, и сейчас наиболее удивительным мне кажется то, что Хьюго прибегал вместе с ним. Мама скорее всего считала, что ребенок из богатой семьи заслуживает разумного опекуна, а папа в конце концов убедил ее, что я никогда не стану обыкновенным мальчиком из богатой семьи и для полноценной жизни мне необходимы опекуны иного рода. Да, образование; да, языки; да, искусство. Но ведь мне также понадобится узнать, каково быть и маленьким мальчиком.
Хьюго все понял с первого взгляда. Он пришел в своем костюмчике и шляпе, на его устах играла вежливая улыбка, однако стоило мне с книгами в руках войти в холл, как Хьюго тут же превратился в рассвирепевшего быка и плечом вперед понесся на меня. Я упал навзничь, усеяв бумажками натертый до блеска пол.
— Человек за бортом! — радостно взвыл Хьюго. — Человек за бортом!
А потом как ни в чем не бывало принялся подбирать разлетевшиеся книги и спрашивать, как у меня дела. Изумленный, я не придумал ничего лучше, чем обрушить на его голову томик поэзии и стегнуть по руке книжным ремнем. Конечно, я был мощнее, сильнее, мог запросто поднять его над головой, перебросить через забор к соседям — в стилизованный восточный садик, куда я порой аккуратно швырял его на подушку из густой травы. Ах, как бы он смеялся и визжал, а потом несся бы обратно с кувшинкой за ухом. Однако я всегда считал Хьюго более сильным. Все то время я старался произвести на него впечатление, быть и умным, и сумасбродным; да, многие годы я бегал гораздо быстрее и все-таки не мог полностью сравняться с ним.
Скажете, мне повезло, что я обрел в нем друга, мальчика, пожелавшего завести знакомство с великаном-людоедом, ведь, кроме него, никто не стал бы со мной водиться. Сумасшедший ребенок. И тем не менее интересно, почему Хьюго так быстро принял меня. Скорее всего у него были свои странности вроде искаженного восприятия действительности или свойственной мальчикам эгоцентричности, столь огромной, что она перекрыла даже мою неуклюжесть и бегающие глаза. Наверное, он сам радовался, что нашел меня.
Но кем же он меня считал?
— Ну, ты был Максом, — повторял он годы спустя. — Я не знаю, просто Максом, так же как мама — это мама и никто другой. Какая теперь разница? Я никогда не воспринимал тебя как вещь. Ну там игрушку или собаку. Я понимал, что ты — личность, только не ребенок и не взрослый. Кто-то еще. Уж не знаю кто, да я об этом и не задумывался. Ты и сейчас просто Макс, идиот ты эдакий, дай-ка мне сигару. Да не эту, а хорошую.
Воспоминания о детстве хранились в моей душе, а не в разуме. Я не могу точно рассказать, что случилось в тот или иной день — например, на чьем дне рождения Хьюго обернул лягушку лентами и выпустил страдалицу на чайную подставку, заставив Мэгги с визгом выронить кувшин с молоком, или сколько мне было лет, когда мама отказалась переодеть платье со слишком глубоким, на папин взгляд, вырезом, и отец, осознав, что словами тут ничего не добьешься, перевернул сахарницу прямо в ее декольте, а мама лишь весело рассмеялась. Или когда мы с папой пошли на причал Мэйг и увидели там нашу бывшую горничную Мэри в ярком макияже, с ирисом в руке; она подбежала к нам, радостно воскликнув, что я очень помолодел.
— А ты выглядишь уже не таким старым. Подожди, милый, твое время еще придет.
Отец потащил меня прочь, даже не поздоровавшись. Я помню взгляд Мэри, когда мы уходили; она бросила ирис на землю — замерзший поцелуй на грязном тротуаре.
Я бы никогда не смог подробно описать свое детство, поскольку все случалось прежде, чем я начал понимать, какое было время. Когда мне обещали в субботу пойти собирать ягоды, я через каждые несколько минут спрашивал: «Уже суббота?» У жизни не было «до» и «после», она еще не была натянутой во времени струной, а потому нельзя просто открыть ящик комода и выудить ее оттуда целой и невредимой.
Все, что я помню из детства, это визиты мистера Демпси; Хьюго, разрисовавший мелом свои ботинки; Мэгги и няня, сплетничающие в холле; несколько черепах в террариуме, которые жили и умирали в каких-то дюймах от моего прижатого к стеклу носа; торговец овощами, каждое утро стучавший в дверь черного входа; песенка точильщика: «Наточим старые ножи! Наточим старые ножи!»; дым, столбом поднимавшийся от стоявших в порту пароходов; резкая вонь и полные боли глаза лошадей, окутанных облаком мух; сырой запах купального костюма, сохнувшего в моей комнате; встреченная на улице старушка, которая была одета в соответствии с модой прошлых веков: на ней красовался кринолин и устрашающий парик; мама и ее любимые ароматы; насвистывание папы, поглаживавшего свои усы; запах ночи, который для меня воплощался в запахе газовых ламп. Однако все это было до Элис.
Хочу написать, что сон мой уже не так хорош, как прежде.
Нижняя кровать, как раз под твоей, Сэмми, могла примириться с детскими кошмарами и ночным чтением книжек про ковбоев, но не с этим стариком. И причудливый ночник в углу — не просто пожиратель электричества, для меня он — яркое напоминание об электрическом камне с его фальшивым сиянием, который папа пытался подложить в мамину шкатулку с драгоценностями. Весь дом, такой современный и продуманный, такой сверкающий крашеными стенами и прекрасный днем, ночью терял свое очарование. В скорлупе его голых стен я чувствовал себя бесконечно одиноким. Впрочем, возможно, мои записи о прошлых воспоминаниях лишь бередят старую рану, как расчесывание пореза. Поэтому мне и не спится.
Как-то ночью, несколько недель назад, я как можно тише вылез из кровати — чтобы не разбудить тебя — и прокрался в ванную, где окно открывается прямо в небо. Я забрался на унитаз и стоял, глядя на звезды и пытаясь рассмотреть созвездия. Я нашел Орион — его всегда легко найти. Нашел и Большую Медведицу. И кроваво-красный Марс. Я старался убедить себя, что, хотя мои руки и уменьшились до размеров нежной морской звезды, небесные звезды неизменны. Их пульсирующий свет, пронзающий Вселенную, такой же, как всегда, и если смотреть на звезды не мигая, впитывая глазами свет, а потом опустить веки, то можно на миг сохранить в глазах это сияние, словно молоко во рту. И я снова, как и прежде, почувствую, что наполнен светом звезд. Но это было уже не то небо, которое я знал; там находилась новая планета с новым светом. Кажется, ее назвали Плутоном, планетой тьмы. И если бы я закрыл глаза, она бы тоже проникла в меня — капля лилового яда, разъедающая все остальное.
— Ты здесь? — Кто-то включил свет.
Я обернулся и увидел маму.
Нет, это была твоя мама, Сэмми. Миссис Рэмси. Она держала руку на выключателе, но свет падал так неестественно, что все ее черты приобрели резкость беспощадного врага. Она стояла и смотрела на меня с видом человека, страдающего бессонницей. На какой-то миг я даже испугался, что она раскроет меня, заметив на моем лице выражение, которого не может быть у двенадцатилетнего ребенка. Однако в тот же миг я понял, что она смотрела не с изумлением и даже не с жалостью к ребенку, которому не спится. Она смотрела с грустью. Ее тяготило иное бремя, бремя маленького мальчика, забравшегося на унитаз, чтобы взглянуть на небо, — самое тяжелое бремя из ее забот. Женщина пятидесяти с лишним лет, почти моя ровесница, печально бродит по ночному холлу; я понимал ее лучше, чем она могла предположить.
— Простите, — только и вымолвил я.
Миссис Рэмси улыбнулась и отвела взгляд.
— Что ты задумал?
— Не знаю, — ответил я так, как это сделал бы любой ребенок.
— Нас уже двое.
Миссис Рэмси зашла внутрь и тоже посмотрела на звезды. Ворот ее халата распахнулся, обнаружив созвездие веснушек на груди.
— Хочешь молока? — спросила она.
Я кивнул и взял ее за руку.
В день исчезновения отца, давным-давно, в Сан-Франциско, я проснулся в своей смятой кровати, чтобы найти другую — вылепленную из снега под окном. Как помешанная на здоровье мамочка, которая держит вас на строгой диете из галет и злаков, а однажды утром приносит сахарное пирожное просто потому, что давно вас не баловала, мир радостно пренебрег всеми ожиданиями и подарил мне снежный день. Я читал о снеге, да и отец рассказывал о замках и драконах, вылепленных из сугробов пушистого датского снега, о том, как он с другими мальчишками катался на деревянных дощечках, доезжая до самой Пруссии, но такого я даже представить себе не мог. Я думал, снег будет похож на забытую в саду игрушку, и никак не ожидал, что белый покров укутает мир целиком, превратив его в чистую хрустящую страницу. Я во все глаза смотрел на исчезнувшие дома, лошадей, экипажи, рабочих, за которыми так привык наблюдать. Не было даже неба. Я глубоко вздохнул, как все мы делаем, когда не верим своим глазам.
Уже не ребенок, а угрюмый шестнадцатилетний юноша, я был преисполнен жалости к себе и своей жуткой судьбе, из-за которой приходилось носить старомодную одежду, дабы выглядеть более похожим на человека пятидесяти лет. Хьюго, разумеется, носил все, что хотел: мешковатое пальто, широкие брюки, одежду ярких современных расцветок. Я же мог похвастаться только бородой, густой и пышной, как у поэтов. Ее приходилось брить и подрезать под подбородком; каждую ночь я гладил ее перед зеркалом, словно котенка. Наконец стала исчезать седина (при помощи каких-то красок, которые предложил мой цирюльник). Впрочем, я так и не приблизился к облику настоящего мальчика.
Но как бы я ни выглядел, я был всего лишь подростком, одиноким книжным червем, и новый день волновал меня не меньше, чем остальных людей, а может, и больше. Казалось, мир уничтожили; за окном я видел, как мужчины в сюртуках и дамы в шляпках бросались друг в друга снежками. Как по волшебству подъехал экипаж, стилизованный под сани, в нем, укрытые мехом, лежали хихикающие парочки. Я одел свою самую потрепанную одежду, поцеловал удивленную маму, которая стояла у окна, и вышел в мир, ставший слепым и глухим к тому, чем он был прежде. Онемевших от изумления детей вели за ручку по протоптанным дорожкам вымершего хрустального мира, а мальчики постарше (почти мои ровесники, только выросшие красивыми юными бунтарями) соревновались, кто собьет снежками больше цилиндров с важных стариков Ноб-Хилла. В то утро солидным старцам выходить на улицу с кислой миной было небезопасно.
Впрочем, я, например, этого и не делал; с веселой ухмылкой и свежевыкрашенной каштановой бородой я не представлял интереса для малолетних проказников. Я сумел прокатиться на самодельных санях — какие-то ребята прибили ко дну ящика старые коньки — и оказался плывущим в бурном потоке Калифорния-стрит, где трамваи, как обычно, катили по рельсам, превращая свежевыпавший снег в грязную жижу.
Говорят, некоторые молодые люди постарше меня вкладывали в снежки камни и запускали эти снаряды в политиков, верховных судей и даже в нашего дорогого мэра. Говорят, сборщики налогов кидались снежками в своих коллег прямо в здании мэрии. Говорят, всех китайцев, застигнутых вне китайского квартала, забросали крепкими снежками, и они в отместку побили бамбуковыми палками белых, бродивших по китайскому кварталу в поисках женщин легкого поведения. Говорят, бизон в парке «Золотые ворота» наконец понял, как глупо выглядит в искусственной шкуре… Я ничего такого не видел. Помню только, что нашел Хьюго неподалеку от миссии Долорес, на кладбище, — он катался на санках и даже не думал делать уроки (впрочем, как и я). Старик и мальчик — мы вместе носились по россыпям фиолетово-золотистых брызг и с дружными воплями вспахивали ногами белоснежный холм.
Когда вечером я пришел домой, устало продравшись сквозь влажные вязкие сумерки — в низинах снег успел растаять, — дом встретил меня приглушенным газовым светом и встревоженными взглядами. Мама, набросив на плечи шаль, вышивала, прямо перед ней стояла пустая, словно зимнее дерево, клетка канарейки.
— Макс, — сказала она, — мы не знаем, где твой отец. Он не вернулся домой.
— Наверное, на работе задерживается, — предположил я.
— Мы посылали туда мальчика, на работе отца нет. — Ее лицо казалось неестественно спокойным, будто мама репетировала это выражение специально для меня. Я увидел капельку крови на ее большом пальце — она укололась прямо перед моим приходом.
— Уверена, он в полном порядке, это все из-за снега, — сообщила мама.
Перед моими глазами возникла картина — папа бродит в заснеженных папоротниках Вудвордс-гарден, пытаясь отыскать огромный серебристый шар, который ему так нравился. Впрочем, я понимал, сколь смехотворно мое предположение.
Мама взяла меня за руку.
— Не волнуйся, — шепнула она, — Джон принесет тебе ужин, а ты пока сделай уроки, завтра может прийти мистер Демпси…
— А если будет метель?
— Все уже растаяло, — невозмутимо сказала мама. Я не отводил глаз от уколотого пальца, свет отразился на красной жемчужине, дрожащей на маминой коже, а мама ничего не замечала и по-прежнему смотрела на меня. — Отец придет поздно, не жди его.
— Мама…
— Тебе пора спать, дорогой.
— Но мама…
— Поцелуй меня, — прошептала она.
Я послушался, перепачкав бороду ее пудрой. В полумраке холла мне послышался звон рассыпавшихся по полу иголок и мягкий звук, словно к губам прижали кровоточащий палец.
Он так и не пришел… Никогда.
Первые несколько месяцев мы жили надеждой. Однако все, что выяснила полиция, мы знали с самого начала: в день своего исчезновения отец так и не пришел на работу. Он был в черном шерстяном костюме и цилиндре, а трость оставил дома; купил дорогие сигары в своем любимом магазинчике на Клэй-стрит, выпил виски на бирже в Стоктоне, перекусил бесплатным ленчем у главной библиотеки, подарил свой цилиндр судье, и больше папу никто не видел. Линия его перемещений от нашего дома через все эти точки вела в никуда: от Сан-Франциско она уходила прямо в воду. Не нашли ни тела, ни свидетелей произошедшего; помню, мне тогда показалось странным, что в один и тот же день папина цепочка следов, должно быть, оставалась четкой, а мои следы замело.
Впрочем, через полгода к нам чаще приходили уже не полицейские, а бухгалтеры. Непрошеных визитеров мы с мамой принимали в гостиной, где камин заставлял их лбы среднего класса покрываться испариной. Мама в темно-бордовом платье, отдаленно напоминающем траурное одеяние, внимательно слушала, а я важно постукивал ручкой по столу (меня принимали за папиного родственника).
— Все не так просто, миссис Тиволи, — говорили они. Очевидно, отец любил рисковые предприятия, а потому вся прибыль тут же растворялась в очередных аферах и сбережений практически не было. Без папиного контроля флотилия маленьких поразительных проектов сбилась с курса, и многие его начинания пошли ко дну. Вдобавок, когда страховая компания отказалась платить из-за отсутствия тела, бухгалтеры, глядя поверх своих мутных очков, заявили, что «при таком образе жизни денег хватит лишь на год, а потом не останется ни цента». Нам посоветовали продать дом.
— Давай начистоту, Макс, — сказала мне как-то мама после очередного визита бухгалтеров, — они правы.
Я не взглянул на нее, меня охватило то, что современные доктора назвали бы подростковой депрессией. Я просто сидел, прижавшись пульсирующим виском к холодной стене. А мама продолжала говорить; ее волосы растрепались и напоминали завитки сигарного дыма.
— Мы продадим дом. Мы продадим двойное кресло и кабинетное кресло из второй гостиной, а также часы и лампы. Кое-какую мебель из кабинета твоего отца, стол, стулья, коллекцию ночных мотыльков. Возможно, продадим и серебро. Полагаю, мы оставим Мэгги, если она захочет снова жить в Саут-Парке.
— В Саут-Парке?
— А где же еще нам жить? — И тут, словно слова складывались на «ведьминой доске» и текли без ее контроля, мама заговорила с причудливым акцентом — заговорила голосом отца: — Давай начистоту, Макс.
И она поведала о наших планах. Слова ее будто прилетали с далекой звезды, такие ясные, четкие и в то же время устаревшие. Кто-то должен был записать эти новые планы, так же спокойно, реалистично и радостно, как мы бы могли их осуществить. Дело в том, что внутри моей мамы находился феникс или, как сказали бы образцовые матери нашего городка, ангелочек. А говоря грубым языком твоего века, Сэмми, она была беременна.
— Бедным ты мне даже больше нравишься, — заявил Хьюго в день переезда.
— Мы не бедные.
Я едва мог говорить от стыда за свое новое жилище. Я стоял в саду, посреди старинных статуй псов, а мама смотрела из окна второго этажа. Теперь нам приходилось жить наверху, а квартирой ниже ютилось еще одно семейство, где не было отца.
Я отвернулся от Саут-Парка, изменившегося до неузнаваемости. Пропала аккуратная изгородь парка, остался лишь овал истоптанной травы между домами, а те даже отдаленно не напоминали красивые старинные здания, в которых мы некогда жили. Казалось, перемены коснулись и деревьев: клены и вязы уступили место эвкалиптам, повинуясь странной моде на аптечные запахи. Более того, парк лишился даже своего старинного названия, кто-то из новых обитателей беспощадно нарек его Тар-Флэтс.
— Да ладно, Ноб-Хилл тебе все равно не подходил, — улыбнулся Хьюго. — Ты сейчас напоминаешь президента какого-нибудь банка, старик.
— А ты певца из водевиля.
Хьюго расхохотался. В его одежде преобладали бледно-лиловые и серые тона, подобранные с безобразным вкусом семнадцатилетнего франта, у которого появились карманные деньги. Назло мне Хьюго нацепил бархатный жилет, в котором, как я неустанно повторял ему, он походил на шарманщика. Впрочем, моего друга это нисколько не заботило.
Я заметил какое-то движение в квартире соседей, на миг мелькнуло белое платье. Мне не хотелось общаться с соседями до переезда. Обитатели первого этажа были последними, кого бы хотелось встретить в саду. Мой взгляд упал на осиное гнездо, появившееся под карнизом за время моего отсутствия.
— Знаешь, что мама всем говорит?
— Нет.
— Что я ее деверь.
— Какая глупость! Получается, что она — жена твоего брата?
— Что я брат ее мужа и приехал с востока, чтобы помочь ей вести хозяйство. Теперь, когда отца не стало.
— Какая глупость. Ведь раньше ты жил здесь. Тебя непременно узнают. Такого, как ты, сложно забыть.
— Меня никто не узнает. Когда я здесь жил, мой рост был всего пять футов, к тому же я был седым. Взгляни на меня! — Мне только исполнилось семнадцать; ростом в шесть футов, с копной каштановых волос и пышной бородой, я определенно напоминал президента. В придачу, надев старую отцовскую одежду, я будто перенял часть папиного европейского шика и с самым гордым видом держал большие пальцы в карманах жилета. — По-моему, я вполне убедителен.
Хьюго моргнул.
— Похоже, ты прав, Макс. Скоро ты превратишься в импозантного старичка.
— А ты в урода.
Хьюго отмахнулся от пролетавшей осы и посмотрел на окно, у которого стояла мама. Оса возмутилась.
— Здравствуйте, миссис Тиволи! — завопил Хьюго.
— Не ори, урод ты этакий, — одернул я его.
— И никакой я не урод, — огрызнулся Хьюго, поправляя жилет.
Мама вышла из оцепенения, пригладила волосы и помахала в ответ.
— Как она? — спросил Хьюго, все еще глядя на маму, поправлявшую свое лучшее черное платье, надетое по случаю возвращения в старый дом (в такие платья наряжаются, когда узнают, что за обедом будет присутствовать давний любовник). Мама отошла от окна и растворилась в темноте комнаты.
— Одержима, — буркнул я.
— Одержима? — В его словах звучал неподдельный интерес.
Я ковырнул ботинком землю.
— Она гадает на картах таро и ночи напролет не гасит лампу в своей комнате.
— Наверное, она еще о многом хочет рассказать твоему отцу.
— Да нет, она не рассказывает. Она слушает.
— И что он говорит?
— Ничего, — резко сказал я, — отец не умер.
Хьюго скрестил на груди руки и обвел взглядом парк.
— Я тоже так думаю.
Мы выстроили свою версию случившегося, отличную от версии полицейских. На наш взгляд, с папой случилось то же, что и со многими людьми в такое неспокойное время. Наверняка он зашел в бар на Пиратском берегу, где в пиво подмешали снотворное, и, когда отец лишился сознания, его сбросили через потайной люк в полу прямо на правительственный корабль. Затем мрачной безлунной ночью отца погрузили на клипер, получили деньги, и на следующий день отец очнулся посреди залитого солнцем океана матросом корабля, плывущего на восток. Капитан, перекрикивая ветер, отдавал приказы, а вокруг бегали покрытые татуировками моряки с черными косичками, то и дело поглядывая на своего нового товарища. Отец отправился в путешествие во времени — в свою пропитанную морской солью молодость. Иными словами, его похитили.
Правда, в глубине души я нарисовал еще более жуткую и фантастическую картину. Я вообразил, будто на папу наложили древние норвежские чары, дабы он не смог вернуться к нам; я будто видел привидение, явившееся с мыса Горн, чтобы пленить отца. И подобно Нимуэ, заточенной Мерлином в дубовых оковах, папа сидит в кольце зеленого пламени и ждет, пока я произнесу необходимое заклинание и освобожу его. Но что же надо сказать?
— Ой! — раздалось позади.
Девочка примерно моих лет, видимо, выскочила из двери дома и теперь с несчастным видом лежала на траве. Я никак не мог понять, что она делает. Вся в пене белых кружев, девочка поднесла руку к шее и застыла в ожидании. Бежали секунды, а мы так и смотрели друг на друга, оцепеневшие от ее странного возгласа. Потом она медленно убрала дрожащую руку, продемонстрировав мне
Элис, не читаешь ли ты эти строки? Ведь это была ты!
Разумеется, я и раньше видел девочек. Причем не только из окна детской, откуда я наблюдал за юными созданиями в красивых платьях, которые показывали пальчиком на птичек. Я видел и девочек Ноб-Хилла, с веселым смехом бросавшихся друг в друга камешками по пути в школу; и юных леди, поздним вечером подъезжавших к своим домам в модных фаэтонах; в парке я даже замечал целующиеся парочки, которые, увидев подозрительного старика, поспешно забивались в кусты. А еще я ежедневно влюблялся в случайных прохожих: в улыбчивую девочку у газетного киоска, в девчонку с грустными глазами, которая торговала ананасами, сложенными пирамидкой, в дочь мясника-немца, пришедшую вместе с ним к нашему черному входу в качестве переводчика. Правда, ни с кем из них я даже словом не перемолвился. Я просто кивал из кухни или пытался скрыть волнение, бросая девушкам нужное количество монет и стремительно удаляясь. Меня охватывал озноб, я был в агонии.
На тот момент я еще не встретил своего идеала. Не секрет, что все семнадцатилетние юноши готовы влюбиться в первую встречную. Вот и я, заточенный в том ужасном теле, влюбился в первую девушку, с которой встретился взглядом.
— Она меня ужалила!
А я, Элис, впервые увидел тебя. Худший момент в моей жизни: сердце замерло от восхищения.
— Ты в порядке? — подбежал к девушке Хьюго.
Она моргнула, укус на шее начал разбухать.
— Меня еще никогда не жалили, — всхлипнула девушка.
— Это пройдет, — успокоил Хьюго, — приляг.
Она продолжала сидеть и смотреть на осу.
— Щиплет.
— Понимаешь…
— Сильнее, чем я думала. Маму как-то ужалили, а я думала, что она все преувеличивает, но… Ох, как больно.
— Еще и раздувается.
И тут Элис обратила взгляд своих карих глаз, этих ангельских глаз, на меня.
— У вас очень добрый сын, сэр.
Я хотел ответить, но ничего не получилось. Я был молчаливым стариком, и Элис отвернулась.
— Мама! — позвала она, затем снова посмотрела на осу. — Бедняжка.
— Хм, — промычал Хьюго, поднимаясь с колен.
— Вы что, так меня здесь и оставите? — изумилась девушка.
Я как раз открыл рот, чтобы выговорить то, что пытался сказать уже целую минуту. Девушка, видимо, это заметила и выжидательно посмотрела на меня. Я моргнул. Наконец я выдавил из себя:
— Он… он не мой сын.
Однако мои слова утонули в крике, раздавшемся из дома. Я обернулся и увидел обыкновенную женщину, маму. Элис, ты отвернулась, так и не расслышав меня.
Я хотел бы назвать твое появление в саду злым роком, ведь ты пришла, когда мое сердце было совершенно беззащитно, и все-таки здесь больше подойдет слово «провидение». Наверное, мне повезло, что это была ты, а не какая-нибудь более жестокая девушка. С другой стороны, если бы это была не ты, Элис, я бы влюблялся еще не один раз, вплоть до самой старости. Однако, очарованный твоими глазами, больше я не любил никого.
— Мистер Тиволи!
Ее мама выбежала из дома и присела около дочери. С проворностью медсестры она забинтовала нежную шею Элис. Она естественно и легко обращалась со своей худенькой девочкой, постанывавшей от боли. Миссис Леви носила траур последний год и сохраняла красоту зрелой женщины. Она была одета со вкусом, на шее виднелось жемчужное ожерелье, скромный турнюр подчеркивал ее женственную фигуру, а приталенная блуза выгодно огибала впечатляющий бюст. Я не умею определять возраст, сколько ей было, Элис? Сорок пять или сорок шесть? Миссис Леви с улыбкой и добродушным ворчанием перевязывала шею дочери, но даже не смотрела на нее. Чувственные темно-карие глаза смотрели прямо на меня.
— Мистер Тиволи, как я рада, что встретилась с вами… Не дергайся, Элис, это совсем не больно.
Элис! Теперь я знал ее имя, и она стала мне ближе всех девушек, с которыми я сталкивался прежде.
— Полагаю, вы счастливы вернуться в старый дом вашего брата, нам здесь очень нравится, не так ли? Да что ты натворила, глупая девчонка? Ты схватила осу, она тебя ужалила, уф-ф, надеюсь, нарыва не будет, а если и будет, то послужит тебе хорошим уроком, ясно? Сиди смирно, Элис. Твое платье промокло, теперь придется его сушить. Я встретила вашу невестку, мистер Тиволи, она очаровательная леди, я так сожалею, так сожалею.
— Да-да, мистер Тиволи, у вас очаровательная невестка, — хихикнул Хьюго.
Мама Элис полностью завладела инициативой. А я с каждой секундой чувствовал, как Элис становится мне все понятнее и ближе; я видел, как она моргает, чтобы смахнуть слезинки, красная от злости и вскрикивавшая, если мать задевала ее волосы. И вот миссис Леви уже тащила меня прочь, лишая права на сердце школьника, вместо которого в моей груди полагалось биться уставшей мышце старика.
— Элис, веди себя прилично, это наш домовладелец, мистер Тиволи. Ему столько же лет, сколько и Саут-Парку, не так ли, мистер Тиволи?
Она унизила меня на глазах у своей дочери. Шляпа вдруг показалась мне такой тесной, словно была не моей; наверное, я случайно взял чужую на какой-нибудь вечеринке.
— Я вовсе не так стар, миссис Леви, — сказал я и добавил: — Рад с тобой познакомиться, Элис.
Мои слова не произвели на девушку никакого эффекта — она пристально смотрела вдаль, зато ее мама рассмеялась, сверкнув прекрасными, словно нитка жемчуга, зубами.
Наконец Элис повернулась ко мне:
— Надеюсь, вы не будете шуметь так, как предыдущая парочка жильцов. Они топали, будто стадо коров.
Миссис Леви сердито шикнула на дочь.
— Кстати, мистер Тиволи, — затараторила женщина, — вы привезли такие красивые ковры. Как же у вас будет уютно и тепло!
Миссис Леви в полной мере владела искусством ведения беседы, а я был всего лишь семнадцатилетним юношей, и мне приходилось держаться избранных ею тем. Я заговорил о коврах, брюссельских коврах, их расцветке и мягкости, я почти мог ощутить их вкус на языке, поддерживая этот пыльный шерстяной диалог в то время, как мог бы расспрашивать Элис про школьные успехи, игру на фортепьяно, путешествия; мог бы наслаждаться звучанием ее голоса. А я был вынужден смотреть, как взгляд прекрасной девушки бесцельно блуждает по сторонам, а сама она все больше погружается в свои мысли. Видимо, под влиянием материнской заботы или моего заунывного бормотания боль утихла, и милая юная Элис медленно уходила в какой-то воображаемый мир, который я жаждал с ней разделить.
— …полагаю, это просто замечательно, когда вокруг много ковров.
— Уф-ф, — вздохнула Элис.
— И дамасских кресел, я заметила их среди ваших вещей, — подхватила миссис Леви с гордостью, словно речь шла о ее пуфиках. — Я поражена, мистер Тиволи. Для мужчины вы великолепно разбираетесь в домашнем хозяйстве.
«Но я не мужчина!» — хотелось крикнуть мне, а миссис Леви уже сделала изящную паузу и спросила о человеке, стоявшем рядом, о человеке, про которого я успел забыть.
— Меня зовут мистер Хьюго Демпси, — как можно вежливее представился Хьюго, приподняв шляпу перед миссис Леви и ее моргающей мечтательной дочерью.
— А, Хьюго, — повторила Элис.
— Он близкий друг нашей семьи, — пояснил я.
Миссис Леви подхватила дочь за талию, будто срезанный цветок, который несут к вазе.
— Чудесно, чудесно. Я должна отвести Элис в дом и вылечить ее шею. Надеюсь, мы с вами еще увидимся, мистер Демпси. А вас, мистер Тиволи, мы в самое ближайшее время ждем на обед вместе с вашей невесткой.
Поклоны, реверансы, улыбки, и когда девушка, вновь обеспокоенная ноющей ранкой, скрылась в доме, я так и остался стоять посреди сада, как один из железных псов. В парке началась некая суматоха; затуманенным взглядом я отметил человека, проходившего мимо с плакатом, предостерегающим от использования паровых экипажей. Он выкрикивал лозунги и всяческие остроты, но меня это нисколько не занимало: я пытался придумать, как бы пойти на обед без мамы, застать Элис одну и рассказать ей всю правду о себе.
— Мистер Тиволи, на вас моя шляпа, — насмешливо сказал Хьюго.
Вот так внезапно моя жизнь разлетелась вдребезги. Теперь не было минуты, чтобы я не страдал из-за Элис, отделенной от меня деревянным полом. Когда я стоял в гостиной, слушая мамины рассказы о наших финансовых трудностях или ночах, проведенных у спиртовой лампы, я вставал на разные части ковра, гадая, подо мной ли теперь Элис. А если шагнуть влево? Я ходил по ковру, словно конь по шахматной доске, в надежде, что когда я встану точно над Элис, то почувствую тепло ее тела и аромат волос, поднимающийся с первого этажа.
Хьюго считал, что я спятил.
— Забудь о ней, — твердил он. — Девчонке всего четырнадцать. Она ходит с распущенными волосами и, наверное, еще в куклы играет. Она и любить-то пока не умеет.
И Хьюго, прицелившись, бросал очередную карту в шляпу, всем своим видом демонстрируя, что для него — как и для любого семнадцатилетнего юноши — не осталось никаких сердечных тайн.
Однако я ничего не желал слушать. Элис, подобно русалке, плескалась в озере моих грез. Я лежал на кровати у распахнутого окна, надеясь услышать, как она крикнула бы своей маме из кухни: «Я с ума в этом доме сойду!» Ее слова сладким ядом проникли бы в мои уши. Едва различив легкие шаги, я представлял, как моя девочка в черных чулках и белом платье берет в руки не успевший остыть шоколадный бисквит, а потом пытается замести следы преступления. Каких только хитростей я не придумал за те недели и месяцы, что жил, подслушивая, как Элис, словно привидение, напевает песенки или вскрикивает от ночного кошмара. Я надеялся, что меня попросят что-нибудь починить. Разумеется, мы держали нескольких слуг для подобной работы, но вдруг бы мне удалось убедить маму, что и я могу с этим справиться? Хьюго только пожимал плечами: мол, может, и сработает. Какое-нибудь неприятное поручение: посмотреть, нет ли мышей за деревянными панелями, подкрасить что-нибудь… Да все, что угодно, лишь бы находиться рядом с ней!
Однако все мои попытки приблизиться к Элис терпели неудачу. С точностью астролога я вычислил распорядок ее дня. Каждое утро ровно в восемь, с ободком на голове и крошками печенья на губах, она убегала в академию миссис Гриммел, а возвращалась точно в два; иногда Элис задерживалась и приезжала в чужом желтом экипаже вместе с двумя темноволосыми подругами. Только в компании друзей моя Элис выглядела по-настоящему счастливой, а помахав им рукой и крикнув вслед «Пока!» у мрачных стен дома № 90, оборачивалась с измученным видом уставшего ребенка и нехотя брела к себе. Я не раз пытался выйти в сад, когда Элис возвращалась из академии, да только мне никак не удавалось рассчитать время, и мама всегда успевала нагрузить меня работой.
Наконец мне удалось занять стратегически верную позицию. Вернувшись после собеседования с Бэнкрофтом — о работе, которой мне бы хватило на ближайшие двадцать лет (в мои обязанности входило следить за документами, необходимыми мистеру Бэнкрофту для публикации «Истории Запада» в тридцати томах), — я притворился, будто чиню железные ворота. И вскоре увидел хмурую Элис, она брела по краю тротуара. На миг у меня в глазах потемнело.
— Здравствуйте, мистер Тиволи.
— Привет, Элис. Как дела в школе?
Зрение уже вернулось ко мне, и я разглядел на Элис ободок, который мне так нравился: шоколадно-коричневый, увитый цветами кувшинки.
Девушка ехидно усмехнулась.
— По-дурацки, мистер Тиволи, — вздохнула она. — Как и всегда.
— О… Сочувствую.
— И я твердо решила никогда не выходить замуж.
— Что?.. Никогда?
— Никогда, — повторила Элис, качая головой. — Мы читали Шекспира. «Укрощение строптивой» показалось мне настоящей трагедией. Горькая судьба хорошей женщины.
— Угу, — промычал я, поскольку не читал сего произведения.
— А мисс Содов не согласилась. Эссе пришлось переписывать. Идиотизм какой-то! Кстати, о строптивых, — тут Элис перешла на шепот, — мистер Тиволи, вы не могли бы…
— Макс! — крикнула мама с порога. — Чем ты там занимаешься? Ворота в прекрасном состоянии. Привет, Элис, хватит болтать с Максом. Кажется, твоя мама хотела срочно с тобой поговорить.
Элис со стоном закатила глаза и побрела к дому. В дверях безмятежно улыбалась мама; она даже не подозревала, что натворила. На мгновение мне захотелось совершить матереубийство.
Я немного лукавлю, рассказывая о своей любви как о прекрасной камелии в чаше с прозрачной водой. На самом деле она была подобна гниющему болоту. Не передать моих страданий, когда каждое утро Элис проходила под окном, ни разу не взглянув — ни с любопытством, ни с нежностью — на застывшую над ней горгулью. И вовсе не сияние ее волос заставляло меня по ночам, лежа в кровати, представлять себе ее образ. Нет, навязчивые мысли об Элис появились после одного события.
Это произошло вечером, после ужина, я не находил себе места и прошмыгнул в уголок заднего дворика, дабы сорвать розу и раздавить ее в кулаке. Из глаз брызнули слезы, и тут пришла ты, Элис, в сорочке и панталонах. Наверное, днем ты обронила в саду какую-нибудь дорогую булавку или брошь и, чтобы мама не ругалась, выскользнула через черный ход, тихонько притворила дверь и юркнула в темную траву, с недовольным шепотом приподнимая каждый листочек. Я замер, боясь шелохнуться. Ты стояла на коленях, по-кошачьи вытянув руки, и вырез просторной сорочки открыл моему взгляду нежные изгибы твоего тела. Ты повернулась, погруженная в свои мысли, а я отпрянул, погруженный в переживания. Я видел, как твои ноги напрягались, когда ты с надеждой тянулась к очередному листу; в те времена дамские панталоны отличались воздушностью и тонкостью. Ты беззаботно наклонилась, и я увидел бледно-голубые вены на твоих бедрах. В сад спрыгнула кошка, ты замерла, сорочка сползла, оголив плечо. Затем, отдавшись на волю судьбы (то есть придумав спасительную ложь), ты прошмыгнула в дом с черного входа, на миг вспыхнул освещенный прямоугольник коридора, и дверь закрылась. Всю ночь я искал твое украшение, однако нашел только булавку, птичье гнездо и две ямки на траве — там были твои колени.
Чувства, вспыхнувшие тогда, сводили меня с ума! Бледно-голубые вены стояли у меня перед глазами, каждую ночь я прогонял из сознания твой образ, только чтобы поспать, только чтобы дожить до утра. Сэмми, закрой глаза. Я делал это самым естественным и мальчишеским способом. Уверен, Элис, ты считаешь, что ты — единственная и незаменимая, и что в мои времена все молодые люди, переполненные любовью, словно оборотни, сковывали цепями свои запястья до рассвета. Нет, мы поддавались соблазну, как и все молодые люди. Прости за резкость, Элис, уж такой я человек. Надеюсь, ты найдешь эту историю лестной, теперь, когда ты тоже состарилась и, лежа в кровати, читаешь мои воспоминания как фривольный роман, поглядывая на свое озаренное звездным светом тело.
Я не спускался по шпалерам, дабы заглянуть в ее окно; не подвешивал на дереве зеркало, чтобы из кустов смотреть на ее очаровательные волосы, когда Элис с грустью глядела в зеркало; я не прокрадывался в конюшню, чтобы прикоснуться к седлу, с которого она только что слезла, и почувствовать тепло моей потрясающей егозы. Я представлял, как совершаю все эти проделки, однако не решился ни на одну из них. Нет, я лишь стоял на ковре и пытался ощутить трепет ее души (черт бы побрал брюссельские ковры), думая о том, как скоро я изменюсь настолько, чтобы меня полюбили.
— Угомонись, — посоветовал мне Хьюго во время прогулки на дребезжащих велосипедах. — Тебя полюбят. Полюбят сильнее, чем может любить она, поверь. Хочешь, я дам тебе пару интересных книжек, только ненадолго. Думаю, отец заметил, что я их взял.
Я прочел книги. В них не было ни слова о любви, однако они поддерживали меня ночь за ночью. Одна, которую мистер Демпси, видимо, приобрел в качестве оправдания своего интереса научными целями, оказалась трактатом о сперматорее и напугала меня минимум на неделю, зато остальные воистину оказались кладезем знаний. Особенно мне понравились картинки. Я вернул книги Хьюго, и мы, обменявшись многозначительными взглядами, никогда больше о них не говорили. Я был смущен, и все же ни на шаг не приблизился к любви.
Долгожданный повод дала сама миссис Леви. Отчаявшийся, разбитый, красный и страшный от бессонницы, я решил предпринять попытку приблизиться к Элис и раздобыть другую фотографию, которая утешала бы меня в спальне. Я будто помешался на идее ремонта и спустился на первый этаж без пиджака, с небрежно повязанным галстуком и еще не оформившимся желанием осмотреть водопровод в спальне ее дочери.
— Мистер Тиволи!
Миссис Леви стояла на пороге, скромно улыбаясь и поправляя волосы, разделенные ровным пробором и уложенные в удивительно небрежные пушистые хвостики. Несколько уверенных движений, и прическа приобрела привычный вид, хозяйка отступила в комнату, смущенно предлагая мне зайти. Солнце добавило румянца ее щекам. Зеленое платье и старомодный турнюр заставляли забыть о вдовьем статусе. Миссис Леви, должно быть, осознавала, насколько театрально выглядит, и еле заметными движениями приводила себя в порядок. Едва увидев меня, она принялась восстанавливать привычный облик, отвлекая мое внимание вежливой беседой:
— …Сегодняшний вечер определенно в духе Шекспира, вам не кажется? Будто вокруг лесная роща, а я — Арден? Интересно, пропадет ли когда-нибудь это впечатление? Интересно, будут ли люди через сто лет замирать на пороге и любоваться деревьями с забавным чувством влюбленности? — Она вновь стала прежней миссис Леви, и в смущенной улыбке сверкнула нить жемчуга. — Ах, да что же я. Заходите, мистер Тиволи. Уверена, Элис тоже будет рада вас видеть.
— Я пришел проверить побелку… — залепетал я, однако уже через мгновение оказался в некогда моем коридоре, перекрашенном в темные тона и покрытом обоями, панелями и бордюрами, так что напоминал давнего приятеля, вырядившегося в нелепый костюм — для светского ужина или дружеской вечеринки — и настолько непохожего на себя, что вы смущенно отворачиваетесь, притворяясь, будто не узнаете эту странную маску, надетую на любимое лицо. Здесь не осталось и следа от моего детства. Не возникало ощущения, будто блуждаешь в пирамидах прошлого, натыкаясь на издавна знакомые предметы; все было по-новому; кто-то разбил и склеил фарфоровую статуэтку; теперь это место было проникнуто духом Элис. И я увидел ее.
— Элис, мистер Тиволи пришел проверить… побелку, вы сказали? Поздоровайся, дорогая, и, будь добра, вытри руки. Спасибо.
Волосы моей девочки были уложены в пышную прическу, и Элис производила впечатление самой настоящей женщины. Она поднялась с дивана и отложила книгу («С Земли на Луну», именно такое расстояние и разделяло нас в тот миг, любимая).
— А-а, здрасьте, мистер Тиволи, — ехидно сказала она, с улыбкой пожимая мне руку. Точно так же она здоровалась и со всеми остальными.
Я отчаянно пытался найти в ее приветствии хоть какой-нибудь тайный знак, адресованный мне, но Элис уже снова погрузилась в чтение. На ней было причудливое платье из прозрачнейшего шелка, оно блестело от старости, однако при свечах сей недостаток остался бы незамеченным. К рукаву прилипли несколько волосков, сиявших ярким золотом.
Солнечный свет вплетался в ее волосы, искусно уложенные, точно для званого ужина. Утром на пути в церковь мы с мамой видели на миссис Леви и ее дочери совсем другие костюмы. Видимо, забавлялись переодеванием, а потом сделали друг другу прически. Вот как одинокие женщины проводят субботние дни.
— Вы обе прекрасно выглядите, — заметил я, едва ворочая языком.
Миссис Леви заговорщицки улыбнулась Элис, которая наконец заметила во мне человека: она покраснела. Поправила прическу, смутилась и теперь смотрела куда угодно, только не на меня и не на маму, будто хотела сбежать из комнаты, где ее застали за игрой в переодевание со своей немолодой мамой. Мне удалось! Мне удалось окрасить румянцем ее лицо. Я вырезал это воспоминание, аккуратно сложил его и убрал в хрупкий медальон своего сердца.
Миссис Леви села, пригласив меня последовать ее примеру. Она повернулась к сгоравшей от стыда дочери.
— Элис, по-моему, чашечка чая была бы очень кстати, тебе не кажется?
— Угу, — буркнула Элис и сердито уткнулась в книгу.
Миссис Леви перевела на меня нежный взгляд, неподвижно сидя на краешке кресла, дабы не помять платье; казалось, она почти развязала турнюр, чтобы он смотрелся более естественно. Наверное, это было очень старое платье, времен ее девичества, пенистый обрывок юности и гордыни.
Она выжидающе смотрела на меня, в глазах светился какой-то намек. Я оглянулся на мрачную Элис, снова перевел взгляд на ее загадочно улыбавшуюся маму.
— А где Тилли? — спросил я, имея в виду их служанку.
— Уехала по семейным делам, — покачала головой миссис Леви. — У нее вроде кто-то умер или умирает. В Сономе. Мы сегодня одни.
Легкий кивок, еле заметное подмигивание. Что она пыталась сказать?
— Могу я приготовить чай? — отважился я.
Напряжение спало. Миссис Леви снова рассмеялась, Элис хмыкнула, темные кудряшки качнулись, разгоняя по комнате солнечных зайчиков.
— Было бы чудесно, правда, Элис?
— Совершенно чудесно, мама. Просто великолепно.
Миссис Леви бросила на нее многозначительный взгляд.
— Благодарим, мистер Тиволи.
Совершенно сбитый с толку, я пошел на кухню.
Чайные приборы уже стояли на серебряном подносе. Я включил плиту, рядом с которой частенько сидел, пока Джонни-китаец торговался с продавцами хлеба и рыбы, приходившими к черному входу. Я кипятил воду и заваривал чай, а миссис Леви стояла рядом и что-то бормотала. Затем без какой-либо помощи с ее стороны, воодушевленный лишь сиянием ее глаз, я поставил поднос в гостиной, прямо перед Элис, подарившей мне благодарный взгляд и впившейся в вишневое пирожное. Я сел. И понял, что они сидели в гостиной весь день, забавляясь нарядами и прическами, утомленные, страдающие от жажды и полуголодные.
Какой же я дурак! Я так редко выходил в свет, что не знал о значении субботы для еврейских семей. Хьюго, что-то слышавший об этом, сообщил, что моим Леви требовался нееврей, который смог бы осуществлять запретные для них действия. Например, заварить и подавать чай. Другой, более просвещенный знакомый Хьюго зарабатывал на карманные расходы в еврейской общине, где его называли «шабес-гоем».[1]
— Они платят мне за то, что я зажигаю свечи, — хохотал он. — Или покупаю билетики. Сумасшедшие. Они даже деньги дают не в руки, а оставляют на маленьком столбике, будто случайно их забыли.
Не помню, как звали этого рыжего костлявого приятеля Хьюго, но, по его словам, священный закон запрещал моим Леви даже любоваться свечой, которую зажег кто-нибудь из нас, если только мы не зажгли ее до их прихода и для собственного удовольствия. Я воображал, как Элис в темной спальне ждала, когда я приду и притворюсь, будто поджигаю свечу для себя. Моя девочка сначала бы посмотрела, как я любуюсь ярким огоньком, и лишь потом сама взглянула бы на язычок пламени — ну разве это не любовь? Я даже дыхание затаил, настолько приблизился к этому чувству.
На самом деле я помогал Леви довольно редко. Их горничная, Тилли, хоть и была ирландской католичкой, но обладала великолепной проницательностью и с полувзгляда угадывала желание хозяйки зажечь камин или сделать свет поярче. Она чувствовала, когда миссис Леви хотела чая, а когда следовало готовить ванну. И все же порой я слышал разъяренные вопли миссис Леви, когда та заставала служанку помешивавшей мясную подливку ложкой из-под молока, и следил, как разъяренная мать Элис отшатывалась от оскверненных предметов. Тем не менее Тилли создавала Леви тот же комфорт среднего класса, который позволял нам, живущим сверху протестантам, спокойно заваривать чай по субботам и радоваться жизни. Правда, мне было интересно, насколько набожными они были на самом деле, поскольку заметил, что ритуалы Леви соблюдали не строго, и, казалось, ни одна из них толком не верила в Бога. Однако по субботам они изображали беспомощных созданий, хотя и не очень нуждались в моем участии.
Порой воспоминания меняются. Повседневные заботы остаются лишь тенями, бледнее или насыщеннее, случайные встречи расплываются в памяти, словно чернильные кляксы. Поэтому лучше сохранились впечатления от первых визитов к Леви, которые поначалу звали меня довольно редко. В качестве моральной поддержки я брал с собой Хьюго. Однажды он пришел на ужин с моей мамой, хоть она и редко выходила в свет на последних месяцах беременности. Мы все нарядились и выпили по глотку шерри, прежде чем спуститься вниз; шутливый Хьюго отвлекал матерей, и Элис наконец-то обратила на меня внимание. Она сидела между мной и Хьюго, выводя на картофельном пюре буквы, а я пытался переписать их в своей тарелке, надеясь обнаружить в этой детской забаве секретное любовное послание.
— Элис! Что ты делаешь! А вы, мистер Тиволи, право, мне стыдно за вас. В вашем-то возрасте. Однако вы можете заслужить прошение, рассказав историю медальона, что носите на шее.
Элис наклонилась и тронула цепочку.
— Тысяча девятьсот сорок первый. Что это значит?
— Ничего.
— В этот год настанет конец света?
Хьюго воскликнул, что это количество экипажей, ограбленных мной под личиной Черного Барта, женщины рассмеялись и забыли о моем золотом «надгробии», а я прикрыл медальон галстуком. Я выпал из разговора. Между окнами висели зеркала, и у меня был выбор: следить за рыжей кошкой, гулявшей на лужайке, или за нашими отражениями.
Мама была в жемчугах и темном шерстяном платье, которое перешила по выкройке из «Дамского журнала Годи». Она излучала такую элегантную сдержанность, что походила вовсе не на стесненную в средствах женщину, а на герцогиню, сбежавшую из замка в одежде своей служанки. Кошка пробиралась через траву. Миссис Леви с кудрявыми локонами, уложенными в древнеримском стиле, опустила подбородок на скрещенные руки и обводила нежным взглядом каждого из гостей. Вот она посмотрела на меня огромными сияющими глазами, вот перевела взгляд на маму. Огненный хвост кошки сложился вопросительным знаком. Румяный и немного вспотевший Хьюго в серой одежде напоминал конфедерата или человека, который собрался на пикник. Он ежеминутно то ли с небрежностью, то ли с гордостью поправлял неправильно завязанный галстук-бабочку. Кошка влезла на забор и задумалась, прыгать ли в темноту соседнего сада. А рядом сидела Элис. В простом платье, с тонкой длинной шеей и женственной прической, она поглаживала взятые у миссис Леви серьги, отвернувшись от Хьюго, как от жаркого костра. Я затаил дыхание, надеясь, что она не заметит моего взгляда: Элис в зеркальном отражении наконец-то смотрела на меня. Кошка скрылась из виду, яркий огонек перебрался в другой ад.
Не обращай внимания на размытые чернила, это не от слез. Прошлой ночью была гроза.
В Сан-Франциско подобное явление — редкость, однако, надеюсь, я не раскрою своего местонахождения, сказав, что холмы к востоку от нашего расположенного в низине города действовали как ограда и уберегали нас от электрических разрядов. Непривычный к грозам, я хотел завыть и спрятаться где-нибудь — так, как поступила твоя собака. В некотором смысле мое поведение оправданно — надо вести себя будто ребенок, вот только я не хотел быть таким ребенком. Я хотел быть таким, как ты, Сэмми, громогласным и смелым. Однако в следующий миг я уже был под кроватью — вместе с Бастером. Мы ощетинились и дрожали, пока не пришла хозяйка и не включила свет. Наверное, я выгляжу старомодным, избегая электричества?
Раскаты грома прервали меня на середине сна. Я вновь был с Элис, вновь был влюблен. Не стану вдаваться в подробности, уважаемые доктора. Скажу только, что видел пруд, где плавали кувшинки, и в каждой — Элис, взрослая и юная, в фартучках, в платьях, в жемчугах; меня переполняло счастье, пока удар грома не разбил мой сон вдребезги.
— Элис? — вскрикнул я спросонья.
— Заткнись, — буркнул Сэмми с верхней кровати, переворачиваясь на другой бок.
Потолок озарила молния. И я, и собака замерли, ожидая как минимум конца мира. Вот сейчас, вот сейчас… и совершенно внезапно… ба-бах! — свирепо, словно сама ненависть.
Должно быть, я тихонько вскрикнул. Сэмми вздохнул и обозвал меня нехорошим словом.
А Бастер уже залез в мою кровать; худенький и дрожащий, как струна, он смотрел на меня испуганными глазами маленькой девочки. От него разило помойкой, но я не мог выгнать пса и притянул его к себе. Он явно был благодарен, однако занервничал, потеряв опору под ногами, а потому взгромоздился на меня, причем настолько по-собачьи, что мы оба хрюкнули и, смущенные, расползлись в разные стороны до следующего раската грома.
В холле появился огонек, хотя электрический свет еще горел.
— Мальчики, у вас все в порядке? — спросила твоя мама.
— Да! — пискнул я.
— Ага, только мистер Куриные Мозги наложил в штаны, — добавил Сэмми.
Твоя мама подошла и обняла меня. Я почувствовал аромат снов и крема. Она включила электрический обогреватель и нежным шепотом произнесла мое детское имя. Потом трижды хлопнула меня по руке и ушла, забрав с собой дрожащего Бастера, а я на миг почувствовал, что все было не зря.
— Господи Иисусе, — донеслось с верхней кровати. Ты вздохнул, и вновь послышалось твое такое знакомое сопение. В моем сердце прозвучал долгий, глухой раскат грома.
Я продолжаю дневник. Это не слезы, не слезы.
Миссис Леви всегда находила способ известить меня о предстоящем отсутствии Тилли. Чаще всего она оставляла визитку с надорванным уголком, и каждую субботу, возвращаясь домой, я жаждал увидеть на серебряном подносе для почты заветное послание. Обнаружив карточку, я спускался вниз и, как правило, заставал обеих в отчаянном положении, исправить которое для человека, не исповедовавшего иудаизм, было парой пустяков.
В одну из пятниц, например, я вернулся после обеда на Маркет-стрит, где мы с Хьюго смотрели выступление «Веселой няни» — ведьмы вуду, и открывшая дверь Мэгги кивнула на поднос, зная, как страстно я желал увидеть там послание. Наверное, она понимала, что в деле замешана девушка. С волнением я взял открытку в руки, однако потом пошел к маме в швейную комнату обменяться впечатлениями о прошедшем дне. Здесь на манекене висело очередное золотистое платье, свежевыкрашенное в цвет траура. Я слушал и кивал, а когда мне наконец удалось улизнуть, кинулся к дверям Леви. На стук никто не ответил. Я постучал еще несколько раз и уже был готов сдаться, как вдруг из-за дома донесся ангельский голос:
— Мистер Тиволи! Мы в саду!
И действительно: одевшись потеплее, они расположились в саду, наполненном прохладным дыханием летнего вечера. Им пришлось вытащить из гостиной маленький диван и вышивать при лунном свете — печальная картина. На миссис Леви были красивые меха, которых я прежде не видел, и одна из тех немыслимых шляп, что носили в восьмидесятых — с каскадом черных перьев. Довершали наряд светлые замшевые перчатки, абсолютно не гармонировавшие с остальной одеждой. Элис укуталась в шубу из тонкого котикового меха, слишком большую для нее, а меховой капюшон заставил глаза девушки сиять подобно озерам, вобравшим в себя серебро луны. Стоило мне подойти, как они со смехом отложили вышивание. Позже выяснилось, что Элис и ее мама просидели в саду аж несколько часов.
Причина бедствия осталась для меня загадкой; Тилли сообщила о своем намерении навестить умирающего родственника заранее, и Элис должна была зажечь газ до захода солнца, обеспечив превосходный обед в день отдохновения. Однако, судя по всему, либо газ отключили, либо его задул ворвавшийся в окно ветер, тем самым погрузив страдалиц в холод и темноту — они даже огня зажечь не могли. И в результате оказались в саду, слишком уставшие, чтобы пойти в гости, и слишком веселые, чтобы сидеть в темной комнате, беседуя с угрюмыми привидениями моих предков. Мама с дочерью укутались в самые теплые фамильные меха, вынесли из дома маленький диван и продолжили свои вечерние дела, рассказывая друг другу веселые истории.
— Пожалуй, я включу вам газ, — предложил я, научившись правильно произносить эту фразу.
— Нет, что вы! — воскликнула миссис Леви чуть серьезнее, чем обычно. — Здесь так мило. Накиньте пальто, мистер Тиволи. Элис, по-моему, нам не помешает чашечка горячего кофе?
— Да уж, неплохо бы, — пискнула из мехов Элис.
Я поднялся к себе и схватил лучший сюртук с петлицами, переплетенными черным шелком, надеясь, что они заблестят в лунном свете. Приготовив кофе, я перелил его в стоявший на столе металлический восточный самовар. Когда я снова появился в саду, миссис Леви стояла в пятне лунного света, и ее меха казались живыми.
— Вы такой нарядный, мистер Тиволи, — сказала она, прислонившись к дереву, и улыбнулась, словно готовясь исполнить арию. Я налил кофе в причудливые стеклянные чашки, и леди грациозно, будто срывая цветок, наклонились за вожделенным напитком. Довольный, я промычал что-то нечленораздельное, и женщины снова засмеялись, получив желанный кофе.
— Присаживайтесь рядом с Элис, от нее веет теплом, как от камина, — пригласила миссис Леви.
— Я не смею…
— От этой накидки все чешется, — вставила Элис.
— Садитесь, мистер Тиволи, вы весь день работали, да и сейчас неплохо потрудились.
Вряд ли у кого-нибудь еще остались такие двухместные диванчики. А миниатюрного божка, подарившего их людям, надо бы отлупить. В тот вечер передо мной стоял крохотный диван в форме буквы «S», состоявший как бы из двух кресел, развернутых в противоположные стороны со смежным подлокотником посередине. Только представьте, парочка сидит ухо к уху, перчатка к локтю. И вот, когда я сел и взглянул на мою завернутую в меха исчесавшуюся Элис, то оказался к ней ближе, чем когда-либо прежде. Ветер подхватил выбившийся из-под капюшона волосок и, покружив тот в воздухе, опустил его на мою нижнюю губу; волос прилип и повис, как рыболовная леска. Я попался на крючок и не раздумывая заглотил наживку. А Элис как ни в чем не бывало продолжала улыбаться.
Миссис Леви прислонилась к дереву, ее меха распахнулись, приоткрыв алое платье — уже несколько недель, как закончился срок траура. Вокруг цвел жасмин.
— Прямо как у Шекспира, да, мистер Тиволи?
Я не смел ни пошевелиться, ни заговорить и лишь моргая смотрел на миссис Леви. В небе сияла полная луна, и тени на траве лежали четкие, словно при ярком солнце. Леди говорила, а мне вдруг пришло в голову, что она стоит прямо над ее закопанными и оскверненными ложками.
В следующий миг судьба преподнесла мне щедрый подарок. Из дома донесся шум, и миссис Леви, театрально откланявшись, совершила необдуманный поступок — оставила дочь наедине с соседом, добрым и безобидным старичком.
— Наверное, я родилась не в том веке, — вздохнула Элис.
— О чем вы? — прошептал я, стараясь не смахнуть с губы волос.
Девушка устремила взгляд на посеребренные луной деревья.
— Вот, например, сегодня. Мне нравится этот вечер.
— Э-э, да…
— Вокруг нет ничего современного. Ни вонючих керосиновых ламп, ни газовых светильников, разъедающих глаза. Ни людей, толпящихся у стереоскопа, ни фортепьяно, играющего очередной куплет «Дедушкиных часов». Вот бы каждый вечер меня окружали только звезды, свечи и ничего больше. У нас было бы столько времени…
Я боялся, что в любую минуту Элис могла повернуться, и волос бы улетел, разделив нас. Мне хотелось сказать что-нибудь, дабы она продолжала говорить, смотреть на луну, вспоминать свое прошлое, но язык не слушался. Я просто сидел и молча смотрел в ее глаза.
А Элис все говорила своим хрипловатым голосом:
— Трудно представить совсем другую жизнь. Мы все время думаем о свете. Знаете, когда зимой темнело и света практически не оставалось, приходилось переделывать все дела до захода солнца, тогда же на проселочных дорогах не было никаких фонарей, не так ли? Ужас. Вы смогли бы читать по ночам только при свечах, а вы, наверное, бережете свечи. Не то что мы. Если бы вы читали книги, свечи были бы для вас всем. А вы бы читали книги, ведь больше заняться было бы нечем… У людей было мало красивой одежды, они же практически не ходили в гости. Никаких гостиных или глупостей вроде мини-теплиц доктора Уорда, калейдоскопов и показа слайдов. Не было никаких идиотских развлечений. Были только… люди. Подумайте об этом.
Элис молча откинулась на спинку кресла, а я собрался с силами и сказал:
— Они устраивали балы.
Элис покачала головой, не отводя глаз от луны.
— Я говорила о совсем далеких временах. Еще до керосиновых ламп. И речь вовсе не об особых вечерах, вроде тех, когда давали балы. Я имею в виду такие вечера, как этот. Такие, которые нам нравится убивать комнатными играми. — Тут моя любимая наконец взглянула на меня, и сердце мое похолодело. — Ну скажите, разве можно влюбиться в кого-нибудь при газовом свете?
— И все же такое случается, — произнесли у нас за спиной. Миссис Леви вернулась.
Однако Элис продолжала буравить меня взглядом.
— А как было раньше, мистер Тиволи? В детстве вы проводили долгие вечера при свечах?
— Нет, — выдохнул я.
— Мистер Тиволи вовсе не так стар, Элис! Поверь! Знаешь, когда я была девочкой, у нас уже были керосиновые лампы. И фортепьяно.
Элис моргнула и снова обратила взгляд к луне.
— Жаль. Я родилась не в том веке. Вот бы все мои вечера были такими, как этот.
— Я тоже люблю лунный свет, — улыбнулась миссис Леви.
— А еще темноту, холод, — кивнула Элис, — и тишину.
Последнее слово прозвучало словно команда, мы замолчали. Элис прикрыла глаза и вдохнула ночной воздух, легкое движение плеч под маслянисто поблескивавшим мехом отделило от моих губ невидимый волосок. Я снова остался один. Передо мной стояла прижавшаяся к дереву миссис Леви. Она смотрела на звезды, вечерняя прохлада прикрыла ее лицо туманной маской из выдыхаемого воздуха. Такие маски были на каждом из нас — мы все дышали. Происходившее напоминало какую-то пьесу с лунным светом, мехами, шляпами и несколькими зрителями-ложками; я не понимал, что все это значило. Миссис Леви склонила голову набок и улыбнулась; Элис глотала ртом воздух и смотрела на звезды, ее щеки окрасились румянцем; моя старческая рука лежала рядом с рукавом Элис, готовая подать девушке какой-нибудь тайный знак. Луна упала в чашку с кофе. И барахталась там, будто мотылек. Элис наклонилась, сложив губы в безмолвном поцелуе, и подула на горячий кофе. Луна взорвалась.
Вскоре я включил газовые лампы, внес диванчик в дом и, после того как зажег свечи в комнатах хозяек, поднялся к, себе, где наткнулся на Мэгги, словно манекен поджидавшую меня с запечатанной запиской в руке.
Макс, я больше не могу. Жду тебя в саду в полночь.
Некоторые события настолько невероятны и фантастичны, что, когда они происходят, вы совсем не удивляетесь. Зная наверняка, что ваши мечты неосуществимы, вы смело рисуете в воображении счастливые картины, а когда вдруг оказываетесь на долгожданной дорожке лунного света, все кажется нереальным и вместе с тем каким-то знакомым. Вы уже видели происходящее в мечтах, оно стало вашим воспоминанием. Поэтому я не колебался ни секунды. Я взял у Мэгги записку и бросил ее в огонь. Затем надел свои лучшие вещи, испачкал влажный платок, стерев с лица дневную копоть. И вспомнил о луне в чашке кофе.
Она была в саду. Луна скрылась, и я видел только платье, белевшее под мехами. Она сидела на скамейке под деревьями. У меня под ногами хрустнули ветки, и она встала, молча глядя, как я приближаюсь. Сердце учащенно забилось. Ночной кактус раскрыл свой цветок, невзирая на отсутствие зрителей. Я подошел так близко, что мог расслышать ее дыхание. Разглядев мое лицо, она взяла меня за руку и, прошептав что-то нежное, поцеловала меня. Я в ужасе замер. При виде моих испуганных глаз вдова не сдержалась и захихикала. Она запрокинула голову, и я снова увидел нить жемчуга. Читатель, мне было всего семнадцать лет.
Сейчас дорогая миссис Леви мертва и похоронена в еврейской части Кольмы на юге Сан-Франциско. Она умерла в семьдесят с небольшим лет, после долгой болезни, в Пасадене, окруженная заботой преданной дочери. В последние годы миссис Леви не принимала посетителей, поскольку ее кожа побледнела и покрылась пятнами, а когда адвокаты приносили документы на подпись, мама Элис одевала черную вуаль, которую носила в дни траура. Она умерла, не имея за душой ни гроша. Представляю, как повзрослевшая Элис рыдала у ее кровати, обняв руку, столь худую, что кольца уже не держались на пальцах. Холодную руку моей первой любовницы.
Расскажу лишь самое главное. О мертвых нельзя плохо отзываться — они уже не могут отстоять свою честь. Миссис Леви была великодушна и добра все те недели, что мы провели в ночном саду и беспокойной темноте Саут-Парка. Вдову смущала и трогала невинность престарелого мистера Тиволи. Полагаю, она приняла мою нерешительность и угрюмость за любовь, поскольку после первой ночи, когда я, дрожавший и задыхавшийся, лежал в траве, миссис Леви посмотрела на меня, и на мгновение в ее глазах блеснули слезы. Она была взрослой женщиной и не воспринимала наши встречи всерьез. Для нее ночные свидания оставались «лакомством для сердца», как всегда шептала она. Миссис Леви, вы никогда не говорили этого, но, думаю, вы любили меня. Вы были добры ко мне, а я так жестоко обошелся с вами, и сейчас, в каком бы аду вы ни находились, наверняка со смехом разводите огонь под сковородкой, предназначенной для меня.
Почему я так поступил? Почему, когда я вглядывался в темноту сада и увидел в цветах фуксии вовсе не мою дорогую Элис, а ее маму, почему я не скрылся в доме? Никто бы не пострадал; это вполне можно было списать на нервы или, еще лучше, на строгую мораль, и больше не пришлось бы рассуждать о женщинах в темных садах. Никакие высшие силы не вмешивались; свет звезд давал мне возможность отступить; я мог уйти в любой момент. Но я был молод. Она считала меня пожилым бизнесменом, охочим до любовных приключений, а я был обыкновенным семнадцатилетним мальчиком, который никогда прежде не вдыхал аромата женских волос, не вздрагивал от прикосновения нежной руки, не видел лица, охваченного страстным желанием. Чувство, что тебя любят, — особое, ни с чем не сравнимое. Тот же пыл, но из другой комнаты, те же вздохи, но из другого окна и вовсе не твоего сердца. Смелым и легкомысленным людям вроде тебя, Сэмми, этого не понять. И все же для некоторых из нас, молодых, старых или одиноких, такая подмена кажется сладкой и приятной. Мы не любим, хотя и любимы, а потому живем мечтами наших поклонниц.
Только подумайте: меня никогда прежде не целовали. Заточенный в теле старика, я и не надеялся, что какая-нибудь женщина обласкает и полюбит меня. Собственное тело оставалось для меня загадкой: книги Хьюго рассказали о том, что надо делать, но не о том, что я почувствую; и я потерял над собой контроль. Тем вечером миссис Леви, взяв меня за руку, уверенно двигалась дальше — и, видит Бог, я желал этого, ведь я остался с ней. Отягощенный сомнениями, я не мог сопротивляться ее рукам, поцелуям и тихому шепоту, нежным пением звучавшему в моих ушах. Я не мог справиться ни со своим разгоряченным телом, ни с острыми коготками, которыми она задевала меня, расстегивая пуговицы рубашки, и я растворился в ночных ощущениях. Тело, этот белый паук, затмило разум; окутало его шелком и загнало в угол, предоставив плоти жить по своим законам. Я очнулся в клумбе флоксов, едва способный дышать, а миссис Леви с улыбкой смотрела на меня, ее обнаженное тело серебрилось в свете луны, она гладила меня по волосам и шептала: «Ты — настоящий мужчина, Макс, не волнуйся. У тебя еще не было женщин, да? Макс, ты действительно настоящий мужчина».
На лестнице и в переписке я оставался мистером Тиволи, однако в ее объятиях я превращался в Макса, дорогого, любимого, сильного и желанного Макса. Никогда прежде мое имя не произносили так часто и с такими интонациями, причем каждая из них была нежной и теплой, казалось, это имя — всегда застревавшее у меня в горле — окрашивалось тысячей оттенков, лишь когда произносилось тихим, таинственным шепотом. С тех пор я практически не слышал, чтобы меня так называли; да, в порыве страсти женщины шептали мне на ухо всякую чушь, но почти никогда не произносили «Макс». А тебе уже довелось пережить это, Сэмми? Ты уже вдоволь наслушался всяких «Сэмми» — «Заходи, Сэмми»; «Правда смешно, Сэмми?»; «Выходи играть, Сэмми»; «Не отвлекай меня, Сэмми» — но достаточно ли ты взрослый, чтобы, читая мои записи, вспомнить совсем другие особенные «Сэмми», которые слышал от влюбленных девушек? Бывает, тебя вообще никак не называют, любовь — не беседа. Девушке просто приятно произносить твое имя, и хотя вот он ты, перед ней, она зовет не того Сэмми, которого обнимает, а будущего Сэмми, который, как она думает, всегда будет целовать ее с той же страстью. Вот и миссис Леви представляла себе будущего Макса, сильного мужчину, который всегда будет, запыхавшись, лежать во флоксах. Новое чувство настолько потрясло меня, что я его принял; на какое-то время я стал этим Максом, продолжал отвечать на ее записки и спустя некоторое время увидел условный сигнал в ее окне — свеча поднималась и опускалась. Ночной огонек. Господи, разве этого недостаточно для пылкого юноши в старческом теле?
Разумеется, я не забывал об Элис. Каждый раз требовались неимоверные усилия не выдохнуть ее имя в ухо миссис Леви. Я считал это своеобразной жертвой: трепеща в объятиях вдовы, я представлял себе лицо Элис. Кроме того, новый статус позволял мне спокойно заходить к миссис Леви, и мы с Хьюго (Демпси всегда ходил со мной) провели в гостях не один вечер, поджаривая ростбифы и развлекая старшую Леви исполнением «Песни пересмешника», дабы восхитить юную Леви фортепьянным переложением маршей времен Гражданской войны.
— Ура! Ура! Ура! Ура! — пели мы.
Элис молотила по клавишам, высунув от напряжения язык, Хьюго орал во всю глотку и размахивал руками, чтобы разогнать скуку, миссис Леви выводила каждое слово, будто посылая мне воздушный поцелуй, а милый старенький мистер Тиволи с улыбкой переворачивал страницы. Одну руку я держал на партитуре, а другой благопристойно поддерживал кружевную спину Элис, чувствуя под пуговицами платья цепочку позвонков и с каждым восхитительным «Ура!» ощущая, как вздрагивало ее тело.
Мама не приходила на эти встречи, она была на последнем сроке беременности и ежедневно пила виски, чтобы не впасть в истерику. Перед тем как идти к Леви, я относил матери обед и, как всегда, рассказывал о дне, проведенном на работе — в чреве кирпичного кита Бэнкрофта, о том, как забавный седой газетчик с непокрытой головой продал мне «Колл», где я прочитал о трех анархистах с площади Хеймаркет, ожидавших казни. Затем мы вместе просматривали почту. Она гадала мне на картах таро, а я читал ей «Космополитен», который мама могла прочесть и сама, но предпочитала с закрытыми глазами слушать меня. Потом, после посиделок в гостиной и перед совокуплением во флоксах, я поднимался к маме, целовал ее на ночь и гасил чадившую свечу в ее комнате.
На время родов меня отправили погулять, и мы с Хьюго очутились в пабе старого банкира, где взяли пива. С потолка свешивалась извивавшаяся змея бумаги, конец которой терялся в корзине; время от времени люди подходили к ней, чтобы прочитать о последних мировых новостях. Хьюго, отрастивший усы, был весь в черном, он одел свою форму цветочной оранжереи — мой друг работал в парковых теплицах.
— Вы уже видели «Королеву Викторию»? — спрашивал он у девушек, намекая на сорт больших водяных лилий, за которыми ему полагалось присматривать, и девушки всегда краснели. Видишь ли, Сэмми, в те времена подобные слова считались изящными.
— Ну, как там Левиафан? — спросил в тот вечер Хьюго, по обыкновению обозвав мою добрую соседку вульгарным прозвищем.
— Да ладно тебе…
— Ребятам в оранжерее интересно, правду ли говорят о еврейках.
— Ты им рассказал?!
— В самых общих чертах. А еврейки действительно самые страстные?
— Хьюго, мне не с кем сравнивать. Я вообще ничего о девушках не знаю. Миссис Леви — взрослая женщина.
— Ты до сих пор называешь ее миссис Леви?
— Хотел бы я называть ее Элис.
— Да брось! Подумай о преимуществах. И расскажи поподробнее о твоей миссис Леви…
Меня грызло чувство вины. Я мог притворяться, что пошел на близость с миссис Леви, дабы чаще видеть Элис, и тем не менее каждый раз, когда я наблюдал, как вдова, лежа на траве, освобождает от платья свой увядший цветок, когда смотрел в ее обеспокоенное лицо, внутри меня появлялась пустота. Я предавал то единственное, что хотел сохранить. Я плел свой узор, уничтожая его с одной стороны и одновременно пытаясь завершить на другой. «Ерунда какая-то», — сказал бы Хьюго. Наверное, моя история банальна; наверное, я не первый, кто запутался в любви, однако легче от этого не становится, правда?
Я посвятил Хьюго во все подробности, о которых не могу рассказать вам; я открылся ему не из бахвальства, не из юношеского желания покрасоваться, а потому что не смел держать дневник дома, свои поспешные записи я вел у Хьюго. Например, о том, как миссис Леви, готовясь к нашим встречам, носила нечто наподобие тампона с длинной нитью, за которую его можно было вытащить, о том, как она подготавливала для меня свиную кишку. Хьюго был в восторге. В итоге он стал моим лучшим собеседником, столь же неискушенным в любовных делах, сколь и я. Мы знали о сексе лишь то, что было в книгах мистера Демпси, а там, насколько я сейчас понимаю, говорилось преимущественно о сексуальных отклонениях. Ну да, а сам-то я кто? Сняла бы миссис Леви корсет перед семнадцатилетним юнцом? Ее привлекло мое уродство, моя легкая ненормальность. Да, я не утаивал от Хьюго ни одного события моей жизни. Ну, почти ни одного.
Люди у телеграфной ленты вполголоса обсуждали сместившуюся к востоку плотину, из-за которой город затопило и погибли тысячи людей. Бармен поинтересовался, не хочу ли я заказать еще пива себе и сыну.
— Он вовсе не… — начал было я.
— Принесите отцу еще кружечку, — ухмыльнувшись, перебил Хьюго. — Выпей, пап. Мне надо кое-что тебе рассказать.
А в одной из комнат верхнего этажа в этот момент рождалась моя сестра. К моей радости, из присутствовавших при таинстве кричала только новорожденная, никто не пятился в ужасе, и нервничала лишь мама. Розовенькая сияющая Мина ворвалась в этот мир, хватая ртом воздух, словно двоякодышащая рыба, а когда перерезали пуповину и девочка стала такой же одинокой, как и все мы, заорала, то мама, глядя сквозь зеленоватую дымку от хлороформа, наконец увидела свою дочь. Ту, которая будет взрослеть, ту, которая расцветет и увянет, которая унаследует грацию, отсутствие музыкального слуха и недостатки фигуры матери, которая будет слишком громко смеяться и слишком часто строить глазки, и проведет последние недели своей жизни, маскируя морщинки, заработанные в юности, пока не сдастся и не наденет жемчужное ожерелье, чтобы отвлечь внимание от двойного подбородка; ту, которая, подобно остальным людям, заключала в себе мировую скорбь.
А сам я взрослел, слушая Хьюго. В его словах звучало такое одиночество, какого мне испытать не доводилось. Весь в черном, мой друг бубнил замогильным голосом, прерываясь лишь для того, чтобы глотнуть пива или сдуть пену, и, словно церковный кот, кротко смотрел на меня.
— Не сердись, — в очередной раз повторил Хьюго, постукивая ногтем по барной стойке, где красовались нацарапанные какой-то влюбленной парочкой имена и сердечко. — Я не специально. Клянусь.
Бумажная змейка мягко опустилась в корзину, будто струйка дыма втягивалась обратно в паровоз, будто еще что-то помимо меня двигалось к своему истоку. Увы, это только иллюзия. Мир развивается, старея.
Несколько коротких слов. Стеклянные осколки.
Понимаете, пока я развлекался в укромных уголках сада с миссис Леви, моя Элис влюбилась. Влюбилась наивно и страстно. В кого? В Хьюго, разумеется, в кого же еще?
Пометьте себе, доктора, — я проходил обследование только сегодня утром. Я всеми силами избегаю медиков, особенно с тех пор, как стал маленьким мальчиком. Однако в позавчерашнюю грозу я простудил горло. Какое-то время таблетки и улыбки помогали скрыть заболевание, и все же долго терпеть муки, глотая стряпню миссис Рэмси, было невыносимо. Мне оставалось лишь стонать и строить довольные гримасы. Даже собака испугалась моей зверской улыбки. А ты, Сэмми, продолжал беспардонно дразниться. Поэтому меня отвели в маленькое бунгало в престижной части города, в комнату без окон, где были развешаны плакаты с меняющимися картинками и лежали мотки марли. Миссис Рэмси, эта добросердечная женщина, окружившая меня заботой, чмокнула меня в щеку и сказала, что скоро вернется. И я почти на целый час остался наедине с марлей и медсестрой, следившей за картинками.
Доктор Харпер был веселым человеком с одеревеневшим лицом, как у ведущих голливудских актеров. Он осмотрел мое горло, потом недоверчиво покосился на меня и наконец заговорил:
— Болит, наверное?
— He-а, все нормально, я горло простудил.
Доктор покачал головой и записал что-то в блокнот.
— Дело не в горле. Тут что-то совсем другое. Такого я еще не видел, — хмыкнул он.
Не может быть! Полсотни докторов пускали мне кровь, прописывали пилюли, пичкали слабительным, кормили потогонными лекарствами, били током — и не обнаружили того, что этот человек заметил в первую же минуту! Я выдержал проверку последователей Раша, Томсона, Грэхэма, Флетчера и Фрейда; неужели я, умудренный речной окунь, лениво обходивший все острые крючки, попался на удочку какого-то провинциала? Я старый человек и не разбираюсь в современных методах, а ведь вполне возможно, что в новом столетии открыли особые рентгеновские лучи, способные вывести на чистую воду таких, как я. Хотя вряд ли подобное оборудование найдется в захолустье… Я подавил желание пуститься в объяснения и сидел смирно, словно послушный ребенок.
— Надо провести несколько процедур, — с загадочной улыбкой произнес доктор.
Меня пробил озноб, а доктор измерил мой вес, рост, длину различных костей, осмотрел глаза и уши, задумчиво вслушался в стук моего лживого сердца. Я тоже записал все показатели, хотя и понимал, что врач не сможет определить, что за прошлый год я уменьшился на два дюйма, потерял соответствующий вес, а мои гениталии напоминают крохотный хвостик. Пытаясь сбить доктора с толку, я наврал ему о предыдущих заболеваниях, приписав себе операцию по устранению детской грыжи, хронический бронхит и целый букет разнообразных аллергий. Он же тем временем пытался развеселить меня шутками, которые я совершенно не воспринимал — мысли мои витали далеко, я боялся, что удушливый кашель выдаст меня врагам, как бывает с героями детских детективов.
— Что ж, я все понял, старик. Пошли к маме и папе.
— Она не моя мама. А мой отец погиб.
— О, — вздрогнул доктор.
— Что вы хотите ей сказать?
Доктор усмехнулся и взъерошил мои волосы.
— Я хочу рассказать ей все.
Они провели в кабинете добрых десять минут, а меня снова оставили ждать в приемной — помертвевшего от страха, придумывавшего способы прервать их разговор. Я хотел было симулировать приступ желтой лихорадки, однако лишь глупо усмехнулся: я бы выдал себя с головой, ведь эту болезнь победили еще до 1900 года. В следующий миг из холла донесся смех, и они вернулись, причем раскрасневшаяся миссис Рэмси выглядела помолодевшей и веселой. Мне дали зеленый леденец, завернутый в бумагу; миссис Рэмси записала название романа, который советовала почитать; доктор Харпер взял записку, подмигнул и, помахав рукой, удалился. Не успел я понять, что произошло, как мы уже вышли на залитые вечным солнцем улицы моего очередного родного города. Я положил конфету в карман — к таблеткам, которые незаметно стянул в кабинете доктора. И наконец миссис Рэмси огласила мой приговор.
В окружении таких людей, как доктор Харпер, меня не раскроют никогда. Он выявил у меня симптомы ранней стадии паротита. То бишь свинки. Детского заболевания. Будь шарлатан прав, меня бы ждали распухшие гланды и недели постельного режима. Однако горе-врачеватель, разумеется, ошибся. Вы когда-нибудь видели, чтобы свинкой заболевали в шестьдесят лет?
Миссис Рэмси отвела меня в аптекарский магазин, где купила мне плитку Шоколада, ролики и серебристый пистолет, похожий на тот, что когда-то был у Хьюго. Тебе, Сэмми, она взяла твою любимую жвачку. Себя миссис Рэмси развлекла изучением стендов с косметикой. Похихикав над выставленными образцами, она выбрала помаду волнующего оттенка и два карандаша для бровей. Затем, нахмурившись, осмотрела прилавок с флакончиками и в конце концов узнала у красноглазого продавца, что ее любимый одеколон вышел из моды и поставляется лишь по специальному заказу. Я спросил у нее название.
— «Редивива», — вздохнула миссис Рэмси.
Я достал рецепт, предварительно внеся туда некоторые изменения. Она ничего не заподозрила. И мы прогулялись в фармацевтический отдел, где юный симулянт стал гордым обладателем калия, хинина и симпатичной голубенькой бутылочки с морфием. Мы живем в золотом веке.
Это произошло примерно за неделю до того, как я заставил моего друга разбить ей сердце. Твое сердце, Элис, твое трепещущее сердце. Я поступил так не из мести, я был вынужден так поступить. Сейчас я вижу, что разумнее было бы позволить Хьюго упасть в ее объятия. Тогда он бы завалил ее дешевой бижутерией и гвоздиками, шептал бы ей слащавую чушь, и ничто так не разочаровывает девушек, как сердце дилетанта. Думаю, Элис бросила бы его уже через две недели, не по глупости или ветрености, а просто потому, что иногда мы пугаемся, если бомба, которую мы держим в руках, взрывается. Поступи я так, чем бы все обернулось? Она бы ненавидела Хьюго, да и меня заодно; она пала бы к ногам первого же симпатичного юноши, встреченного на одном из танцевальных вечеров, стала бы с ним встречаться и ждала бы своего избранника в каком-нибудь укромном уголке, хотя сердце ее было бы разбито. По крайней мере в этом случае все зависело бы от ее кавалера.
Хьюго согласился сделать так, как я сказал. Ему следовало встретиться с ней в оранжерее, куда она регулярно заходила после школы, и вдребезги разнести ее маленькое сердечко. Ему следовало быть вежливым, но строгим и уничтожить все ростки любви в ее сердце; ей следовало очнуться от смехотворного наваждения и, таким образом, быть готовой к любви, несомненно, более взрослого и тактичного человека. Хьюго удивился моему плану и нашел его слишком жестоким для такой милой девушки.
— Милой? — подозрительно переспросил я. — А ты… а ты дал ей понять, что считаешь ее милой?
Хьюго яростно замотал головой и согласился выполнить мое поручение. Сначала я хотел спрятаться в папоротнике и наблюдать за их объяснением, однако Хьюго сказал, что тогда он будет нервничать и все испортит. И я отправился домой ждать весточки от моего приятеля. Я сидел в гостиной и пытался читать, затем разложил пасьянс; тот не сошелся. В итоге я нашел одну из папиных безделушек — обезьянью голову в стеклянном шаре — и битый час просидел, глядя на нее. Воплощение столь дикой участи помогало отвлечься от собственных бед.
В четыре часа зазвенел дверной колокольчик, и я услышал, как Мэгги разговаривает с кем-то в холле. Она знала, что я дома для всех, кроме посетителей моей мамы. В дверь гостиной постучали, и Мэгги сообщила, что ко мне посетитель с неотложным делом. Я махнул рукой и налил виски — себе и Хьюго. Попытавшись успокоиться, я посмотрел в окно на дерущихся белок. И услышал дрожащий голос:
— Мистер Тиволи, мне нужен ваш совет.
Вошла Элис.
В семнадцать лет мы бессердечны. Мы так не думаем, мы уверены, что в нас бьется благочестивое огромное сердце, замирающее при имени возлюбленной, да только это не сердце. Ибо, хотя оно готово пожертвовать чем угодно — душой, телом, будущим, даже последним часом одинокой жизни, — оно никогда не принесет в жертву себя. У семнадцатилетних еще нет сердца. Есть только жирная матка, жужжащая в своем улье. Как бы я хотел обладать сердцем в тот момент, когда Элис, оглушенная и отчаявшаяся, переступила порог гостиной, когда она упала на колени и горько зарыдала, уткнувшись в мои брюки. Я бы отправил ее назад к Хьюго. Погладил бы по волосам (впрочем, я и сделал это), поднял бы морщинистой рукой нежный подбородок (и это тоже) и пообещал бы, что Хьюго непременно ее поцелует; в конце концов он был мальчишкой, а она — воплощением красоты. Сказал бы «он полюбит тебя» и «все будет хорошо», провел бы в светлую комнату, дав ей возможность утереть слезы, поморгать и приготовиться к еще одному серьезному разговору. Отпустил бы ее. Однако у меня не было сердца. Когда оно вырастает? Через двадцать, тридцать лет после решающего момента нашей жизни?
Так или иначе, я смотрел на подрагивающую от рыданий голову на моих коленях; я разглядывал светлый изгиб пробора в ее волосах, будто искал исток высохшей реки. Я выждал, пока настало время прикоснуться к ней, и Элис не стряхнула мою руку ни с головы, ни с плеча, а только глубже зарылась в мои колени. Сами того не зная, мы с Элис вызывали ее отца. Каждый из нас играл свою роль: Элис — без всякого смущения заливаясь слезами, мистер Тиволи — успокаивая и баюкая ее, пока всхлипы и рыдания не начали затихать.
— Это все из-за Хьюго, мистер Тиволи, — заговорила Элис.
Мой палец скользнул в петлю ее ленты в волосах.
— Понимаю, — пробормотал я и тихонько добавил — она меня не услышала: — Зови меня Макс.
— Он был ужасен, просто ужасен, он сказал…
— Что он сказал? — Лента развязалась, и я вздрогнул. Элис ничего не заметила.
— Он сказал… он сказал, что мы должны остаться друзьями. Дурак. Он сказал, что не хочет портить такие прекрасные отношения.
Я нервно глотнул виски. Хьюго отошел от сценария, он обошелся с моей Элис, как и с остальными девчонками, с которыми знакомился на улицах.
— Где вы разговаривали? — прохрипел я, гадая, какую еще отсебятину добавил Хьюго.
Элис фыркнула и села на кресло; моя рука соскользнула с нее, чары ослабли.
— У «Королев Виктории», как всегда. Я каждый день приходила туда. Обычно он уделял мне минутку, там так тихо и можно смотреть на кувшинки. Я была… Я думала, что наберусь смелости и спрошу, когда он собирается пригласить меня на свидание. А он сказал… он сказал, что мне всего четырнадцать. И что его не интересуют девочки вроде меня. Четырнадцатилетние. Ничего не получится. Девчонки вроде меня? Неужели вокруг действительно полно девчонок вроде меня?
Здесь Хьюго тоже отошел от сценария, правда, ненамного. Я представил, как мой друг стоит в своей униформе рядом с огромной кувшинкой и с перепугу бормочет первое, что приходит ему в голову; вероятно, он был убедительнее, чем я предполагал.
— А что еще он сказал?
Она погрузилась в воспоминания и стала совсем несчастной.
— Он сказал, что любит меня как сестру. А я не идиотка, мистер Тиволи.
— Макс. Ну конечно же, нет, Элис, что ты…
— Я понимаю, что он имел в виду. Он хотел сказать, что никогда не полюбит меня. Да? Или… может, он…
— Нет-нет, Элис, присядь рядом со мной…
— Не понимаю, — пробормотала она.
Я снова обнял ее за плечи, а потом совершил ошибку:
— Просто забудь его, Элис.
Она отшатнулась, и я увидел, что Элис меня ненавидит. Все произошло молниеносно: только что я был тонко чувствующим другом, почти отцом, а в следующий миг стал стариком, который ничего не понимает в любви, страсти и может предложить лишь собственные печальные утешения. Ненависть в ее глазах вселяла страх, что Элис потеряна навсегда и никакой, даже самый изощренный план не вернет ее. Хьюго мог разбивать ее сердце сотни раз, а вот если бы я посоветовал моей девочке забыть его, найти красивого влюбленного юношу где-нибудь поблизости (причем ближе, чем она думает), Элис тут же вычеркнула бы меня из своей жизни. Превратилась бы в угрюмую соседку, которая даже не вспоминала бы обо мне. Ее глаза, подобные опалам, сверкнули ненавистью, слезы мгновенно испарились; я был готов на все, чтобы зажечь их радостью. Под ее взглядом я залепетал невнятные обещания и понял, что она хотела от меня услышать.
— Я поговорю с ним, я скажу ему… Я напомню о тебе…
— Правда?
— Я скажу ему, какая ты красивая.
— А он считает меня красивой?
— Конечно. Он считает тебя самой прекрасной девушкой.
— О Боже.
— Да-да, самой прекрасной девушкой из всех, что ему доводилось встречать.
— Самой прекрасной девушкой… — восторженно повторила она.
Элис покинула гостиную куда более счастливой. Она взяла с меня все эти глупые обещания, данные, только чтобы удержать ее в комнате, чтобы найти хоть один повод для новой беседы и чтобы у нас была своя тайна. Ради этого стоило любой ценой прекратить отношения с миссис Леви. Я сдержанно кивнул. Перед уходом Элис поцеловала меня в лоб, и я, почувствовав мягкую ткань ее воротничка, подумал о том, что стал для нее больше чем другом, больше чем заговорщиком, я стал ее единственной тропинкой к любви. Как по субботам Элис зависела от того, разведу ли я огонь, так теперь она зависела от того, принесу ли я весточку, которая согреет ей сердце. И хотя я понимал, что легкая улыбка на ее губах предназначалась не мне и в бессонные ночи Элис будет вздыхать вовсе не о моем бородатом лице, я все-таки играл для нее значимую роль, пусть и не главную. Я стал слугой ее сердца. В молодости мы часто соглашаемся на то, чем никогда не насытимся.
О чем ты думаешь теперь, Элис, читая мои записи? Ты знаешь, к чему все приведет, и, уверен, можешь рассказать эту историю совсем по-другому. Например, ты могла бы представить себя более невинной и запутавшейся, крохотным осколком стеклянной Элис, звенящей в окне, или могла бы наводнить рассказ множеством деталей, о которых я ничего не знаю: как Хьюго посмеялся над твоей догадливостью; о крупных волнующих лепестках «Королевы Виктории»; о злости на пропавшего отца; о странном чувстве, возникшем, когда старик развязал ленту в твоих волосах. И хотя в моей версии Хьюго — всего лишь человек, случайно вставший между нами, уверен, ты любила всей душой, как мы всегда думаем; ты все еще греешь руки над угольками первой любви; тебя, повзрослевшую женщину, не убедить, что это была всего лишь случайность.
Я поговорил с твоей мамой, ты знаешь? Ну, разумеется, поговорил. Я сказал ей по секрету, что ты влюбилась в Хьюго, а он тебя недостоин. Я не лгал, но поступил жестоко; ведь миссис Леви стала фыркать или вздыхать, стоило тебе упомянуть о нем. Сейчас я вижу: это лишь разожгло твою любовь.
Однажды ночью ты была другой. Ты помнишь. Однажды ночью Мэгги открыла дверь, и ты ворвалась в комнату. Ты не села на плед и не покраснела, в твоем лице не было ни кровинки. Ты опустилась в старое отцовское кресло, поправила волосы, затем взглянула на меня и произнесла без малейшей нотки обвинения:
— Он не любит меня.
Ты отмахнулась от слов утешения и слегка дрожала, продолжая повторять, что ты достаточно умна, чтобы видеть очевидное. Он не любил тебя; нет, определенно не любил. Это было ясно с самого начала. Ты носила безвкусное детское ожерелье и дешевые туфли, которые постоянно спадали. Вытащив из ридикюля сигарету, ты сказала: «Теперь я настоящая женщина». В четырнадцать лет — и настоящая женщина! Я замолчал и смотрел, как ты строишь эту женщину из дыма, рождаешь ее своим дыханием.
Повисла тишина, она плыла по комнате в неверном лунном свете. Когда образ растаял, я, сам не знаю почему, упал к твоим ногам и зарыдал. Ты коснулась моих волос и произнесла какие-то нежные слова, от которых всегда становится спокойнее.
А потом ты пробормотала то, чего я никогда не забуду:
— Я чувствую себя такой старой…
— Что? — поднял глаза я.
Ты покачала головой, отгоняя эту мысль.
— Ты не можешь чувствовать себя старой, — горячо произнес я.
Ты лишь слегка качнулась в кресле, не убирая руки с моей головы, и закурила новую сигарету. Комната укутала тебя таинственной тенью, превратив в старуху, которой ты когда-нибудь станешь.
— Я будто витаю над своим телом. И вижу саму себя, свои дурацкие движения — как завариваю чай, смахиваю пыль со шнуровки платья, ворчу, что оно слишком быстро испачкалось, вместе с мамой просматриваю визитные карточки. Быть собой в этих ситуациях — пара пустяков, я слишком долго занималась подобными пустяками и почувствовала себя пустячной. А ведь большая моя часть витает поблизости и внимательно следит за мной. Словно тело чужое. Часть меня знает нечто и не может рассказать это остальному существу.
Я сидел, оглушенный жаром твоих слов. Женщина, чье тело ей не принадлежало, витала вне своей жизни; и я подумал, что ты поймешь. Ты узнаешь, какова жизнь несчастного, обманутого временем мальчика, влюбленного в тебя. Я смотрел, как ты куришь; казалось, дым удерживал прохладу на твоем лице.
— Я хочу кое-что тебе рассказать, Элис.
— Я не хочу разговаривать.
Слишком поздно, я уже начал произносить то, что мама просила не говорить никому. Первые слова напоминали заклинание, я будто накладывал проклятие.
— Я должен сказать тебе. Выслушай меня. Не надо ничего говорить. Просто слушай.
Ты посмотрела на меня засиявшими глазами. На мгновение я подумал, что ты ждала рассказа про Хьюго; видимо, даже после того последнего «нет» где-то глубоко в душе таилась надежда все-таки услышать «да».
— Я не… тот, кем ты меня считаешь. Я знаю, как выгляжу. — Речь моя была прерывистой, дыхание сбилось, в горле стоял ком, но я продолжал: — Элис, мне… мне семнадцать лет. Понимаешь? Элис, я всего лишь мальчик.
Меня охватило ликование, когда твои зрачки расширились. Раньше ты вряд ли видела во мне человека, а теперь наконец заметила меня — верного собеседника, посланника отверженной любви, меня — коленопреклоненного рыцаря у твоих ног; все это время я страдал не меньше, чем ты.
— Я всего лишь мальчик.
Твои глаза наполнились печалью, в оконное стекло ударился мотылек.
— Ты веришь мне?
— Да.
Ты не забудешь, как взяла мое лицо обеими руками и большими пальцами вытерла слезы на моих щеках. На твоем лице снова появился румянец; в глазах, как и у меня, стояли слезы; ты стала моей прежней Элис, решившей: «Пусть хоть один из нас будет счастлив». Тогда в гостиной ты видела меня насквозь и знала, как я был молод, моложе тебя; ты обняла мое лицо и предрекла нашу судьбу; скривив губы, будто надкусила лимон, и слегка наклонив голову, ты поцеловала меня. Ты не забудешь, как именно ты поцеловала меня в тот вечер. Я почувствовал последнее колечко дыма, задержавшееся у тебя во рту; на вкус оно напоминало слово, напоминало «да». В детской заплакал ребенок. Ты поцеловала меня и не отшатнулась, не передумала; терзаемая жаждой, ты припала к моим губам. Я был первым, кто признался тебе в любви. Ты не забудешь.
Утром я сразу побежал к Элис; я не мог ждать. Честное слово, я не смыкал глаз с тех самых пор, как она прошептала: «Мистер Тиволи, мистер Тиволи», поправила прическу и, успокоив дыхание, выскользнула за дверь. Я сидел в кресле и под крики сестры представлял, как могло бы продолжиться наше свидание с Элис, естественно, не выходя за рамки приличия, а потом заново прокрутил каждую ноту музыкальной шкатулки моего сознания.
Лежа в кровати, я мысленно рассказывал Элис историю своей жизни. Я злился на себя, словно исправившийся было наркоман, который проснулся и обнаружил на туалетном столике холодный пузырек эфира и выкуренную сигарету с опиумом, а упрекнув себя, снова почувствовал неодолимую тягу к вожделенной отраве; его руки уже потянулись к столику. Я должен был ее увидеть. Ну зачем я признался ей в любви? Я мог все погубить. Впрочем, нет, подумал я, нет, ей необходимо слышать о любви, это всем необходимо. Не так ли? О Боже, я сказал, что я обыкновенный мальчик, и она поверила мне. Ведь поверила же, правда? Быть может, ей понравилось… Или для Элис все выглядело так, будто старик покрыл ее лицо грубыми слюнявыми поцелуями? Однако чем больше я пытался рассмотреть черты ее лица в газовом свете того вечера, тем быстрее они ускользали от меня. Прошлое уже позади, вернуть его невозможно.
Я тщательно все обдумал и решил, что буду улыбаться и посмеиваться, словно та ночь ничего для меня не значит; словно я, как и она, запутался в сложных человеческих отношениях. Я извинюсь; нет, тогда мне придется уйти. Лучше я притворюсь, что просто по-соседски подшутил над ней. Старый человек, давний сосед, милая шутка. Однако все это на тот случай, если я не увижу на ее лице проблеска надежды.
Я выбрался из кровати, мечтая поскорее увидеть Элис и узнать свою дальнейшую судьбу.
— Мистер Тиволи? — постучалась Мэгги.
— Да?
— Я принесла вам кофе и записку.
Кремовая открытка на серебряном подносе, рядом с гренками. Один краешек потемнел от пролитого кофе. Я посмотрел на Мэгги, и она удалилась. Я решил, что записка от Элис, и вздохнул с облегчением. Каким же я был трусом. Мне больше не требовалось встречаться с ней лицом к лицу, всего несколько строк — и я узнаю, чем стал для нас первый поцелуй. Вот начало письма:
Макс!
Вы подлец самого низкого сорта. Вы лживый предатель. Вы извращенный злой старик, теперь я понимаю, что ровным счетом ничего для вас не значила. Вы предали меня — пускай. Соблазнили, использовали — пускай. Вы можете растоптать мое старое разбитое сердце, я переживу. Но, Макс, вы подняли руку на мою девочку, на мою Элис. И если я еще хоть единожды вас встречу, то выцарапаю ваши подлые глаза.
Картину прошлого вечера я, разумеется, восстановил гораздо позже. Элис, вернувшаяся домой за полночь и охваченная вихрем признаний. Миссис Леви, сидевшая в черном ночном халате, — она слушала дочь и чувствовала, как сердце разлетается на куски. Несчастная вдова уяснила только одно: гнусный старик — ее любовник — приставал к ее дочери с тошнотворными поцелуями. Она не понимала, что я был семнадцатилетним юношей, который, как поется в песне, украл у возлюбленной поцелуй.
Тогда я не думал об этом. Я поспешно читал письмо, дабы решить, что делать дальше. Может, во всем признаться, рассказать о болезни и призвать маму в свидетели. Может, попросить Хьюго еще раз поговорить с Элис. А миссис Леви, вдруг она еще любила меня? Несколько точных слов — и я спасен.
Я стал читать дальше.
Снова полные ненависти вычурные эпитеты, исторгнутые из глубин материнской ярости. Удручающие абзацы о полиции, которую можно вызвать в любой момент. И последний кусок, наполнивший меня ужасом:
В конверте лежит чек — платеж за последний месяц. За всей нашей мебелью присмотрят, однако в комнатах не осталось ничего, что могло бы выдать наше местоположение. Обещаю, Макс: ты никогда больше не увидишь ни Элис, ни меня. Прощай, моя ночная любовь.
Вычурно, да, но я наконец понял, что натворил. Ночь за ночью я раздевал ее в саду, прислушиваясь к хихиканью над своим ухом. Погруженный в мысли об Элис, я ни разу не подумал о миссис Леви; она была взрослой женщиной — человеком из другого мира, и я даже не предполагал, что она так же хрупка, как и ее дочь. Слишком поздно я понял, что уничтожил бедную миссис Леви. Стал последним, кого любило ее немолодое сердце.
На улице заржали лошади, послышался цокот копыт. Охваченный паникой, я прямо в пижаме бросился к окну. Знакомый с детства скрип старого экипажа, свист кнута, крики кучера, и на моих глазах кеб с грохотом тронулся в путь. Черный и мрачный, он медленно выехал на свет; шторы были раздвинуты, и за тонкой пластиной слюды виднелись два лица. Моя любовь, моя милая девочка тряслась в салоне экипажа, облаченная в дорожное платье, держа на коленях сумку и вглядываясь в пыльное облако своего будущего.
Так закончился мой первый роман с Элис.
Сэмми, это письмо — с самых первых строк — я писал в твоем присутствии. Ты мирно посапывал рядом, повизгивая во сне почти как Бастер, дремавший на полу. Мой почерк может показаться корявым, поскольку доктор Харпер оказался прав.
Разменяв шестой десяток, я заболел свинкой. А в придачу и тебя заразил, бедняжка Сэмми.
Сначала миссис Рэмси, взглянув на мои невероятно раздувшиеся гланды, отправила меня в свою швейную комнату страдать в одиночестве среди выкроек — я вдоволь насмотрелся на ткани с вишенками, кораллами и стройными гейшами… Или это уже плоды воспаленного воображения? Я ужасно скучал в изоляции, вел свои записи, погружаясь и выныривая из приступов лихорадки с периодичностью маяка. Однако сегодня я проснулся и увидел открытую дверь и еще одного мальчика, впихнутого в комнату.
— Лучше выздоравливай поскорей, — строго сказала твоя мама, подводя тебя к кровати.
— Черт, ну хотя бы не с Куриными Мозгами! — взвизгнул ты.
— Именно с Куриными Мозгами. Залезай, — приказала она, укладывая тебя в кровать, нагретую моей болезнью. Народная мудрость гласит, что свинкой лучше болеть в детстве, чем в старости. Что ж, полагаю, в моем случае все иначе. Я помню, как пятьдесят лет назад мама взяла меня покататься в экипаже, и я оказался в одной кровати с температурившим Хьюго. И вот снова свинка, правда, в тот раз я не был ребенком и не заразился от Хьюго. Я прекрасно помню, как ворчанье и стоны моего друга не давали мне спокойно почитать «Жизнь этого парня». Я добрую неделю делил постель с лучшим другом, пока он не выздоровел настолько, что спихнул меня, совершенно здорового, со своей кровати. Ты, Сэмми, болеешь сильнее.
Ты спал рядом со мной, охваченный той же лихорадкой. Сегодня утром, после очередного визита жизнерадостного доктора Харпера, мы разглядывали потолок и придумывали имена теням, которые там обнаруживали. Нам нравилось угадывать по звукам, доносившимся из холла, что делает твоя мама, и по крикам на улице судить, о чем спорят наши забавные соседи; ты придумывал невероятные объяснения, однако наши воспаленные мозги считали их вполне правдоподобными. Нам запретили есть твердую пишу, и мы день и ночь питались жидкими кашками, от которых уже просто тошнило. Я снова стал твоим другом, Сэмми, единственным товарищем по несчастью, и тем не менее я боялся. Однажды я очнулся от тяжелого сна и увидел, что ты подозрительно рассматриваешь меня. Надеюсь, я не разговаривал во сне. Надеюсь, лихорадка не заставила меня проболтаться.
И все же, какой удачей оказалась эта болезнь. Лежать вплотную к тебе, Сэмми; дышать с тобой одним воздухом. Отцы приезжают куда угодно ради малого; умирающие отцы, мы приезжаем с другого конца света ради малого, ради мимолетного свидания, ради удаляющихся голосов наших сыновей.
Простите мне долгий перерыв, я наконец выздоровел и вновь очутился в школе.
Как унизительно зачитывать таблицу умножения хором с кучкой провинциальной ребятни — пятью двенадцать будет шестьдесят, — однако самое сложное следить за своим голосом и говорить как можно тише, чтобы учительница (моя одногодка) не заметила странного мальчика, который пишет в углу свою исповедь. Я не единственный прятался таким способом. Некоторые бедные ученики, в картонной обуви и со вшивыми волосами, тоже сидели на последних партах и глазели в окно или на стену, откуда вниз взирали семеро изображенных на камне президентов, причем у каждого из них была своя особенная прическа. Призраки классной комнаты, мы пытались слиться со стенами.
— Как называется столица Китая? — громко спросила одного из нас учительница.
Мы вздрогнули, помедлили и уверенно заявили:
— Франция.
Ухмылка учительницы, дружный гогот отличников, среди которых и мое дорогое чадо, и вот мы перешли к уроку истории. Очень скоро я продолжу свой путь в одиночестве.
Но сначала, Сэмми, позволь записать, что ты любишь меня. Долгая лихорадка должна была стереть твои сомнения, и после совместного испытания я снова был твоим близким другом. Ты передавал мне записки, в то время как наши предки в Бостоне сбрасывали чай в море; ты моргнул и притворился больным нарколепсией, когда вдалеке маршировали английские солдаты; ты показал мне свой карандашный набросок самодвижущихся диковинок, которые собирался производить, — все они были утыканы разнообразными трубками и откидными приспособлениями — ни дать ни взять Вэлли-Фордж, пожирающая свои окоченевшие жертвы.[2] Сегодня утром ты был дежурным по чернилам и старательно наполнил до краев наши чернильницы перед тем, как весело подкинуть в мой сосуд крохотного лягушонка. Несчастное создание погибло, подавившись ламповой сажей, и тем не менее успело оставить в моем учебнике столь прекрасный узор следов — дождь из черных роз, упавших с небес, — что я пытался добавить его в эти мемуары в качестве единственного доказательства моей искренности, Сэмми. Твой отец всегда был рядом с тобой, весельчак. И ты любил его. Иногда.
Пойдем дальше.
Потеряв Элис, я утратил вкус к жизни.
Мне становилось восемнадцать, девятнадцать, двадцать, я взрослел, терял последние седые волоски. Каждое утро я отправлялся на работу — к Бэнкрофту, кашлял от книжной пыли и возвращался домой поздними вечерами как верный семьянин. Я заботился о маме, младшей сестренке Мине, а также о счетах и состоянии домов 1 и 2 по Саут-Парк-авеню. Наполненную призраками прошлого нижнюю квартиру снимали новые жильцы; они не были евреями, и меня больше никогда не приглашали вниз по субботам, чтобы вылить забытую чашку чая или развести огонь. Вместо этого я стал хозяином красок и лаков, командиром трубочистов.
Отъезд Элис вызвал у меня навязчивые воспоминания всех деталей их бегства и бесчисленные попытки обнаружить хоть малейший след. Я беседовал со всеми шабес-гоями, которых встречал, и не отпускал их, пока те не соглашались поспрашивать в еврейских домах и синагогах, куда Леви часто ходили по праздничным субботам. Я заставил Хьюго бродить по магазинам одежды, где старшая Леви покупала платья, и кокетливо рассказывать, как он скучает по пропавшей тете и ее симпатичной дочке. Сам же я вскрывал половицы в спальне, убежденный, что слышал скрип тайника; короче говоря, я сходил с ума. Несмотря на все усилия, не нашлось ни одной зацепки.
Хьюго пытался меня спасти. Таскал на представление Лотты Крэбтри, разрисованной жженой пробкой и нацепившей жуткий парик, что помогало ей пародировать Дженни Линд; покупал мне мясные пирожки на рынке, клубничную газировку в Слэйвене, водил на молочные ванны Анны Хэлд в Болдуин, давал покурить марихуану в полнолуние, когда мы напились на О’Фаррэле.
Однако у Хьюго были и свои заботы. К двадцати он уже не был долговязым сторожем при великой «Королеве Виктории», смахивавшим пыль с этой растительной вульвы шваброй из длинных перьев. Он полностью изменился. Теперь мой друг потягивал бренди в теплых библиотеках и с хором приятелей распевал аморальные куплеты; он вышил свои инициалы на старых цветастых блузах и прикупил новых, еще ярче, зато поизящнее, кроме того, Хьюго приобрел новые воротнички, корсеты, короткие гетры и множество непритязательных блестящих безделушек. Мой друг освоил остроумный и жестокий стиль ведения дискуссии, очаровательную кривую ухмылку и несколько новых фраз — «Боже правый!», «Вот те крест!» и «Ну ты даешь!» — от которых краснели все присутствовавшие. Хьюго обладал энергией провинциала, только-только приехавшего в большую страну, вовсю чудил и кидался модными словечками, от него исходило сияние счастливого, непосредственного человека. Понимаете, не говоря никому ни слова, без просьб и предвкушения, Хьюго получил стипендию в Беркли и стал тем, кого в Саут-Парке встретить почти невозможно, — студентом университета.
Видимо, к таланту судьба благосклонна, раз Хьюго из сына учителя превратился в преуспевающего студента, а я, некогда богатый уродец, еще глубже закопался в дела методичного Бэнкрофта. Впрочем, как однажды заявила мне милая предсказательница, взгляды всех карточных фигур обращены в прошлое.
Моя борода стала пушистой, как шиншилла, и светлой, как солнечный осенний день, поэтому, когда Хьюго приказал мне побриться, я чуть не расплакался.
— Выбирай, — отчеканил мой друг, — каким ты хочешь быть, молодым или старым. На мой взгляд, ты уже достаточно проходил в образе старика.
Я пребывал в отчаянии. Из-за бороды девушки тотчас отворачивались от моего старческого лица, зато смеялись при виде усов — слишком уж я походил на тех вдовцов, которые прикрывают жалкими волосками лысины, а зимой еще и пудрят кожу до цвета загара. Престарелый жиголо, посмешище. После двадцати моя талия начала стройнеть, и я все меньше напоминал бургомистра кисти Брейгеля, однако подобные изменения казались невероятными и таинственными тем, кто знал меня дольше года. «Он что, носит корсет?» — шушукались на работе, и я был вынужден перейти на другую должность, продолжая свою карьеру у Бэнкрофта в одиночестве, прячась за старыми книгами. Хьюго был начисто лишен вкуса и, разок гордо прогулявшись солнечным днем в одной из его обновок — без пиджака, в кепке, в подпоясанных штанах, — я быстро понял, что похож скорее на эквилибриста, нежели на джентльмена. Мама, разумеется, согласилась, весь ее вид говорил: «Будь тем, кем тебя считают; будь тем, кем тебя считают». Я вернулся к сюртукам и складным цилиндрам, снова затерявшись среди безликих стариков. Я помолодею лишь когда состарюсь, не раньше.
Шли годы, я общался только с сестрой, мамой и Хьюго. Я устроил настоящий культ ожидания Элис, поддерживая огонек в угольках священных чувств, а через несколько лет, когда мне не удалось найти ее, я стал вдовцом собственных надежд. Подобно многим до меня — подобно пропавшему отцу и, наверное, моему дорогому Хьюго, — я потерял вкус к жизни.
Рядом была Мина, моя замечательная и совершенно обыкновенная сестра. В шесть, семь и восемь лет она ни на йоту не отклонялась от нормы — ни в росте, ни в весе, играла на фортепьяно так же талантливо, как и все маленькие девочки (то есть ужасно!), короче говоря, не отличалась ни преждевременным развитием, ни особой сообразительностью. Единственное, что сестренка научилась рисовать, — это конь (старенький Мэк, возивший нашу повозку); остальные ее картинки походили на ощетинившуюся инфузорию. Иногда сестра вела себя послушно, иногда закатывала скандалы, не желая идти спать. Калейдоскоп настроений Мины не позволял заподозрить в ней взрослого человека и скорее напоминал грани шулерского кубика — нарочитое послушание, прохладная почтительность, горькие слезы, яростный тайфун — каждый раз она избирала то поведение, которое было наиболее выгодным. В итоге я пришел к выводу, что Мина — не настоящий человек. Как и все истинные дети. Она была мошенницей, стремившейся стать человеком, то есть обыкновенной (и прошу вас, наборщик, вбейте эти слова самым понятным шрифтом) нормальной девочкой.
И несмотря на это проклятие нашего рода, мне не позволялось быть нормальным мужчиной. Поэтому для всего Саут-Парка я до сих пор оставался деверем миссис Тиволи, доживавшим последние годы своей холостяцкой жизни в заботе о родственницах. Мама сразу решила, что посвящать в семейную тайну ребенка нельзя — особенно болтливую Мину, — и я был представлен собственной сестре как дядя Макс.
— Мина, поцелуй дядю Макса на прощанье и перестань кривляться, малышка.
Конечно же, Мина не звала меня дядей Максом. Побывав на одной из церковных служб, она решила, что будет, подобно Адаму, самостоятельно давать имена людям и зверям. Сначала Мина обращалась ко мне дядя Боб, после нескольких поправок я стал Бибом, затем Билбом и, наконец, Биби.
— Би-и-би! — весело кричала она по утрам и также радостно взвизгивала по вечерам, когда я приходил с работы, громогласно выкрикивала за обедом, когда хотела соуса, обидчиво тянула, когда я забирал вазу из ее всесокрушающих ручонок, и, конечно же, умоляюще шептала, когда по вечерам я укрывал сестренку стеганым одеялом и пел ее любимые песенки.
Я завидовал ее молодости. Вы не представляете, каково было слышать девчоночий визг, разносившийся по всему парку и заставлявший кровь стынуть в жилах, видеть, что сей вопль сорвался с губ твоей сестры, и вдруг осознать, чем для нее было детство — жизнью. Мина только-только пришла в этот мир и уже стала его частью. Обласканная природой, ждущая любви и тепла от каждого встречного — и даже не подозревающая, что не все люди в мире любят друг друга, — моя сестра превратилась в столь прекрасное создание, что порой я ненавидел ее. Каждое утро я стоял на пороге ее комнаты и смотрел, как Мина моргает от света нового дня, такого же светлого и радостного, как и вчерашний. Разумеется, я скрывал эти занозы ненависти, сидевшие во мне.
— Доброе утро, малышка, — шептал я.
— Ах, Биби!
Я вполне мирное чудовище: отнимаю у мира его любимиц. Его прелестных маленьких девочек.
С годами изменялась и мама. Завела знакомства, научилась быть любимой, и я не мог упрекнуть ее за использование привилегий. То и дело приходили мужчины: банкир, владелец салона с позолоченной тростью и ртом, полным пломб из вулканизированной резины, актер в парике. Они не были плохими, но и надолго не оставались. Вместо того чтобы посвятить себя мужчинам, один из которых так безжалостно бросил ее, мама посвятила себя дочери. Мина стала для нее смыслом жизни. Денег не было, и мама начала работать.
Сначала ей удавалось хранить в тайне свое занятие. Женщинам из порядочных семей не пристало трудиться, и мама выбрала карьеру в довольно необычной области. Ее клиенты обычно приходили, когда я был на работе, а Мина на очередном уроке танцев, однако сохранить тайну в Сан-Франциско невозможно. Первым звонком послужили оброненные в парадном холле перья, какие можно было увидеть только на очень дорогих шляпах, которыми не могли обладать мамины привычные гостьи. Затем как-то утром в дверь постучала очень странная женщина, сказавшая, что у нее назначена встреча.
— С кем?
— С мадам Тиволи, — ответила облаченная в дорогие меха незнакомка.
— Мадам… — эхом повторил я.
А мама уже спешила к дверям.
— Вы слишком рано, слишком!
И мигом избавилась от женщины. Потом вернулась в гостиную, где я поговорил с матерью начистоту.
— Мама, что происходит?
— Ничего, медвежонок.
— Расскажи мне, — потребовал я на правах главы семейства.
Она рассказала. Подчеркнуто ровным голосом, за которым всегда скрывается невыразимая ярость. Мама четко объяснила, почему богатая женщина загадочно возникла на пороге и почему еще одна придет днем. Отчеканив это, мама вручила мне свою визитную карточку как доказательство и произнесла:
— И больше никогда не говори со мной таким тоном. Я не желаю слышать, что ты смущен, расстроен или стыдишься. Тебя это не касается. Это ради Мины. Отнеси чашку в кухню и разбуди сестру, иначе она будет ворчать весь день.
Мама села на краешек стула, будто по сей день носила турнюр; женщин ее поколения с раннего детства учили так сидеть, она не замечала своей привычки и даже не подозревала, что эта древняя поза являла собой квинтэссенцию красоты. Сегодня все женщины, привыкшие сидеть в таких позах, мертвы.
Ее визитная карточка все прояснила, невероятная и простая, как электрический свет: «Мадам Флора Тиволи, ясновидящая». После долгих лет попыток вернуть прошлое — пропавшего мужа, утраченную юность, растущего в обратном направлении сына — сейчас, ради своей любимой, прелестной, нормальной девочки, мама стала зарабатывать деньги, вызывая духов будущего.
А мы с Хьюго сдружились еще сильнее и развлекались по-своему. Мы были молодыми мужчинами, как бы я ни выглядел, и жили вблизи от одного из самых непристойных и веселых местечек в мире: Пиратского берега Сан-Франциско. Оно располагалось к востоку от Китайского квартала, там, где раньше была старая городская площадь, неподалеку от причала, так, чтобы моряки могли выбраться из лодок, потратить все свои деньги на выпивку и проституток, а на рассвете снова забраться на свои суденышки. В таких заведениях бармены готовы заплатить двадцать фунтов любому мужчине, если тот увидит, что на официантке трусы. Родители с детства предостерегали нас от сего злачного места, церковные проповедники тихо бормотали о царящем там разврате, а местное начальство неустанно вводило комендантский час, чтобы уберечь неокрепшие умы от тлетворного влияния. Разумеется, мы отправились туда, как только смогли.
Первые несколько походов на побережье обернулись для нас невинными развлечениями. Мы были юными простофилями, и когда красивая официантка предложила нам отправиться к ней домой и подождать, пока она не придет с работы, мы радостно согласились.
— Могу ли я верить вам, господа? — спросила она, покусывая накрашенные губки, и мы наивно кивнули. — Но не могу же я отдать незнакомым людям ключ… Что вы оставите мне в залог?
Мы предложили небольшую сумму денег, в итоге сошлись на двадцати долларах. Девушка с милой улыбкой бросила на стол ключ и прошептала адрес. В два часа ночи мы с Хьюго шагали к заветному дому, пьяные и веселые. К половине третьего мы уже были трезвыми и угрюмыми. Ключ не подходил ни к одной меблированной комнате, и мы успели обойти полздания, пробуя открыть все попадавшиеся двери, когда в окнах показались разгневанные жильцы и стало ясно, что пора уносить ноги. Возвращаясь домой, мы по всему городу натыкались на молодых людей, подобно нам, бегавших с ключами от двери к двери. Тогда-то настал и наш черед смеяться над юношеской похотью и глупостью.
Из тех дней беспробудного пьянства мне запомнилась одна деталь: в каждом баре, в каждой захудалой таверне ярким пятном висело объявление о найме рабочей силы для добычи золота в Клондайке, подписанное «Купер & Леви». Леви, Леви — эта фамилия по ночам стояла у меня перед глазами. Я сорвал объявление — символ моего сумасшествия, порождение воспаленного сознания. Невероятно: я не мог ее забыть до сих пор, даже в грязном кабаке я думал об Элис!
Однажды ночью сокурсники Хьюго (считавшие меня его дядей) отвели нас в самый настоящий публичный дом. Не помню, как здание выглядело снаружи, все они казались одинаковыми. Звонишь в дверь, какая-нибудь симпатичная негритянка проводит тебя в гостиную с широко распахнутой дверью в соседнюю комнату, одинаковую для всех публичных домов: безвкусное богатое убранство, дабы вы считали себя одним из состоятельных жителей Ноб-Хилла, которые по совпадению личных пристрастий и денежных средств покупают мебель в тех же магазинах, что и дамы с Пасифик-стрит. В гостиной вас встречает хозяйка. Они всегда воплощают идеал женщины — не стройненькие и не хрупкие, какими ты, Сэмми, похоже, восхищаешься, — и всегда блондинки.
— Джентльмены, чем вас можно порадовать этим вечером? — поинтересовалась она в тот раз. На женщине был длинный желтый халат, покрытый черной сеточкой с вышитыми контурами листьев, будто прилипших к халату во время грозы. Кулон в форме веточки чертополоха спускался в ложбинку волнующего бюста. Хозяйка отличалась заметной полнотой, однако обладала притягательной грациозностью. Особенно красиво она подносила руку к щеке, словно ей на ухо шептали таинственное заклинание. Ее глаза быстро исследовали все наши карманы, и, видимо, женщина расслабилась, решив, что с такими юнцами проблем не возникнет.
— Могу предложить вам девственницу, — лукаво шепнула хозяйка. — Как раз сегодня к нам пришла симпатичная девушка. Сейчас она в ванной, поэтому придется немного подождать. Разумеется, она — особое предложение и стоит…
— Спасибо, нет, — оборвал ее Хьюго. Мы уже сотни раз слышали подобные басни.
Хозяйка моргнула и расплылась в улыбке, казалось, резкость Хьюго развеселила ее. Нет, скорее тронула, смягчила. Женщина усмехнулась, словно пьяная, и заговорила совсем другим, низким голосом:
— Тогда, мальчики, могу предложить вам выгодную сделку. В комнате девушки есть смотровые отверстия. К ней только что зашел один провинциал, он был крайне возбужден и вряд ли задержится надолго. Сами понимаете, сделка вполне выгодная.
Близкий приятель Хьюго, высоченный драгун по имени Оскар, поблагодарил хозяйку и отказался от лица всех нас, однако на лице моего друга я заметил напряженную заинтересованность. Женщина попыталась продать нам бутылку пива и полпинты виски по дурацким ценам, а затем показала забавную автоматическую гармонику, в которую можно было кидать только однопенсовые и пятипенсовые монетки. Очередной способ выкачать деньги из посетителей публичного дома, да вот только денег у нас было лишь на одну услугу. И Хьюго произнес то, что всегда говорят в подобных местах:
— Можно выбрать девушек?
При этих словах женщина — ее звали мадам Дюпон — обернулась и крикнула то, что кричат все «мадам» Сан-Франциско:
— Девочки, у нас гости!
Остальные ребята вытянули шеи, разглядывая спускавшихся по изогнутой лестнице девушек, а я никак не мог отвести взгляда от мадам Дюпон. Она с улыбкой смотрела на своих проституток, недолговечную коллекцию молодости; тени девушек упали на ее осунувшееся лицо, окрасили в темный цвет уложенные в сложную прическу волосы, и через миг я узнал ее. Кулон в форме чертополоха. Должно быть, я ахнул, она повернулась ко мне и внимательно прищурилась, а я чуть не захохотал, вспомнив, кем была эта гордая и ухоженная женщина.
— Боже, Макс, да ведь ты влюбился! — воскликнула Мэри, которая, как вы успели догадаться, когда-то была нашей болтливой горничной. Она слегка изменила акцент, изображая уроженку юга Франции, выкрасила волосы «в свой естественный цвет» и стала жить под именем мадам Дюпон.
— Я что?
Ребята уже поднялись наверх выбирать партнерш, которые в этом заведении все как одна разгуливали в атласном неглиже и детских вязаных шапочках, будто всего минуту назад проснулись в своих теплых кроватках. Я ждал, пока в журнал внесут последнюю запись и можно будет открыто поговорить с моей бывшей служанкой. Ее подопечные замешкались, и ирландка поднялась, словно гаэльская ведьма, появлявшаяся из озера. Впрочем, скоро «мадам» вернулась, взяла мое лицо в свои теплые руки и покрыла лоб поцелуями. Потом угостила меня бесплатным шампанским (в знак особого расположения; шампанское приносило немалую прибыль) и сообщила мне, что я влюбился.
— Сколько тебе лет, Макс?
— Двадцать.
— Господи, всего двадцать, а выглядишь ты как… Ну ты меня понял. Не знай я тебя, решила бы, что ты — мой ровесник. — Мэри покраснела, прижала палец к носу и поспешно добавила: — Правда, это не намного больше двадцати.
Прежний акцент, как чертополох, пробивался в ее речи.
— Нет, мне действительно двадцать.
Она подняла глаза, и моя старая горничная пропала. Передо мной снова сидела женщина с непроницаемым сердцем. Ее жемчуга терялись в складках шеи, так называемых кольцах Венеры.
— Тебе можно позавидовать, Макс.
— Почему?
— Тебе бы родиться женщиной. — Мэри устремила на меня внимательный взгляд, которым, наверное, осматривала каждую из бродивших наверху девушек, как и она сбежавших от грязной домашней работы, от мужчин и семей. — Уж поверь мне. Юность — единственное сокровище женщины, умные девочки используют свою молодость, чтобы заработать как можно больше драгоценностей. У меня есть сапфир, подаренный принцем. Макс, мне тогда было двадцать шесть. Верно, в то время я работала у вас. Когда твои родители уезжали на уик-энд в отель «Дель Монте», я тайком приводила мужчин в свою комнату, чтобы немного подзаработать. Не вздрагивай. Так поступают все девушки, даже горничные приличных семейств.
Я попытался перевести разговор в интересующее меня русло.
— Когда ты оставила работу горничной, Мэри?
— Горничной, ну и вопрос! Ха! Ах да, ты верно говоришь о должности служанки. После того, как твоя бабушка выгнала меня.
— Но я же видел тебя на причале Мэйг.
Мэри вскинула голову.
— А на мне была форма горничной?
— Неужели ты не помнишь? Я шел с отцом, у тебя в руках был ирис…
— Старый трюк, Макс. Я гораздо больше зарабатывала, когда притворялась горничной, чем когда действительно выполняла обязанности служанки. Богачи меня не пропускали. Так я перебивалась, пока не попала в публичный дом. Вскоре мадам Дюпон умерла, и заведение досталось мне.
— Тебе нелегко жилось, да, Мэри?
Хозяйка бросила на меня гневный взгляд.
— Ты пришел сюда не о моей жизни рассуждать. Какой бы она ни была, это все, чего я добилась после того, как вы меня вышвырнули.
— Я не…
— Твоя бабушка еще жива?
Я покачал головой и рассказал об исчезновении отца, о нашей жизни в Саут-Парке.
— Полагаю, ты об этом не знала. Ведь мы живем в разных мирах…
— Ничего подобного. Ты в этой гостиной, я в этой гостиной. Мы в одном и том же мире.
— Я… э…
Однако Мэри снова изменилась.
— Еще шампанского, дорогой? — улыбнулась она. Времена будто смешались, прежняя веселая Мэри то появлялась, то исчезала словно уличные огни, заглядывавшие в окно, они вспыхивали и рассеивались в клубах тумана. Возможно, такова и была ее сущность: мерцающий калейдоскоп обманчивых образов. — Я говорила, тебе бы лучше родиться девочкой. В юности был бы уродцем.
— Я и был им.
— Ты еще молод, а для девушки такая внешность — подарок судьбы. Жаль, я не была уродиной. Уродины не задумываются ни о замужестве, ни о детях, пока не впадут в отчаяние. А ты не впадаешь, Макс, потому что знаешь: твоя красота еще впереди. Ты станешь красавцем, когда поумнеешь и повзрослеешь. Будешь и красивым, и счастливым одновременно.
— Пока у меня ни того, ни другого.
— Всему свое время, мой мальчик. Тебе можно позавидовать…
Мэри пристально взглянула на меня, однако в этот момент в гостиную вошел странный тип. Сначала он показался мне сгорбленной старухой-уборщицей, а в следующий миг я понял, что это был мужчина в женском клетчатом платье, шарфе, фартуке и шапочке, в руках он держал перьевую щетку и мусорное ведро. Мадам Дюпон, ничуть не удивившись, поднялась и расцеловала гостя в обе щеки, затем принялась подробно объяснять, каким комнатам, по ее мнению, надо уделить особое внимание. Она обращалась с ним как с любимым слугой, а диковинное создание, не менее учтивое и усатое, чем другие обитатели Маркет-стрит, послушно кивало. Когда мадам закончила, он вручил ей золотую монету и вышел из комнаты. Мэри с проворством эстрадного фокусника опустила монетку в карман и повернулась ко мне, улыбающаяся, но серьезная.
— Да, Макс, теперь люди платят мне за право быть моей горничной. Все меняется, мой мальчик. — Мэри не села рядом, она собрала пустые бокалы и отчеканила: — Больше сюда не приходи.
Мэри прибирала гостиную, даже не глядя в мою сторону. Жуткие безделушки и прочие мелочи ее профессиональной жизни вновь заняли свои привычные места, позолоченная поверхность автоматической гармоники вновь сияла чистотой. Огоньки за окном бежали в обратную сторону, а мадам Дюпон настраивалась на следующий визит, на очередное появление негритянки, сопровождающей стайку хихикающих мужчин. Хозяйка говорила, продолжая убирать комнату:
— Женщины вроде меня думают, что никогда не меняются. Глядя в зеркало, я верю, что была такой всегда. Больше сюда не приходи.
Я безмолвно снял с подставки цилиндр, надел его на свою старческую голову и — не знаю почему — заплакал. Чудовища иногда плачут.
Мэри тут же смягчилась.
— Я слишком груба, — произнесла она, нахмурившись и взяв меня за руку. — Это все из-за твоей внешности, ты похож на полицейского, вымогающего взятку. Ох, не принимай мои слова близко к сердцу. Глянь-ка, совсем расстроился. А она тебя любила? Конечно же, нет. Ни тебя, ни кого другого; такие не любят. Ну ладно-ладно, я дам тебе девочку, хоть это и не поможет, Макс. А в следующий раз будешь платить, как все.
Разумеется, она оказалась права; я платил каждый раз, когда приходил сюда в течение многих лет.
Не успел я опомниться, как уже поднимался по лестнице; хозяйка вела меня к молодой женщине с обаятельной улыбкой и хищными глазами ягуара. Я помню ее не очень отчетливо; она лениво помахивала длинным пером, а когда я приблизился, поманила меня пальцем. Меня потянуло к ней словно магнитом, ведь я был молод, печален и жаждал утешения.
— Макс, — шепнули за спиной.
Я повернулся к Мэри. Необычайно грустная старая белокурая девчонка. Возможно, виной тому отсутствие моих преимуществ, пожилой возраст, или все дело в печальной золотистой ауре, окружавшей мадам Дюпон.
— Знаешь, я рада, что ты пришел, — подняв голову, наконец сказала моя бывшая горничная. — Всю жизнь я считала время беспристрастным.
Меня отвлекли от записей, однако я должен обо всем рассказать. Сэмми, у меня потрясающие новости: вскоре я могу стать твоим братом.
Миссис Рэмси, эта милая женщина, пока ничего не говорила, однако в одну из последних бессонных ночей (старость не сторонница чрезмерного поедания сосисок) я решил порыться в ее столе. Для меня подобное дело не в новинку — малолетним преступником я стал очень давно. Просто я лишь на днях обнаружил, где она держит ключ. Ты сам-то его нашел, Сэмми? Или ты — один из тех мальчиков, тех счастливых мальчиков, безразличных к спрятанным вокруг секретам? Если так, становится понятным, почему мне удавалось скрывать свой дневник столь долгое время. В любом случае ключ хранится в ящике комода под рождественскими нарядами. Там я нашел его прошлой ночью. Не веришь — спроси у Бастера, он преданно шлепал рядом от комода до кабинета.
В столе оказалось нечто невероятное — документы об усыновлении. Миссис Рэмси заполнила бланки своим викторианским почерком лишь до моего имени. Думаю, дата моего рождения удивила ее. В соответствующей графе стояло только чернильное пятнышко, будто кто-то в задумчивости опустил ручку на бумагу. Я попробую как-нибудь невзначай упомянуть о своем дне рождения — предполагается, что в сентябре мне будет тринадцать. Я дал восхищенному Бастеру обнюхать бумаги.
— Это все-таки случится, Бастер, — шепнул я, почесывая пса между закрытых от блаженства глаз. — Я буду рядом с моим сыном.
Пес тихонько тявкнул от удовольствия.
Братья! Понравится ли тебе, Сэмми? Делиться бриджами? Взирать на свои сломанные санки? Делать свои уроки на прогулке по февральской слякоти? Тебя можно не спрашивать, даже с глазу на глаз, даже ночью, когда мы лежим в полосатом лунном свете. Ты из тех людей — да-да, Сэмми, — из тех, кто разбивает сердца всем, кому ты небезразличен.
Мне захотелось отпраздновать такое событие, и это было ошибкой. Изучив дом во время ночных прогулок, я знал, где прячут запрещенный джин, и приготовил себе крохотный бокал мартиниз (так его называли в Сан-Франциско, где раньше в сей напиток добавляли мараскин[3] — ингредиент, утерянный вместе с буквой «з»). Мама готовила обед, а я потягивал волшебное зелье из стакана для сока. И зачем только я это сделал? Я, который уже лет сто не пил ни капли спиртного? Сам не знаю, мой ворчливый читатель. Старик просто устал.
Ликер сделал меня мягким и добрым. Весь обед я тихонько улыбался и слишком серьезно смотрел в глаза моей будущей матери. Мои мысли все еще были заняты теми документами, возможностью обрести семью и дом. Миссис Рэмси обеспокоенно и недоверчиво взглянула на меня и улыбнулась в ответ. Я вместе с мамой смеялся над твоими шутками, Сэмми, и все же вы оба как-то странно косились в мою сторону. Тут я понял, что сижу, закинув ноги на стол, высоко подняв стакан с соком и глупо хихикая, словно шлюха в борделе. Читатель, я был пьян. Я примолк, усилием воли принял более скромную позу, однако возбуждение не прошло. Очевидно, мое новое тело никогда не имело дела с мартини.
К счастью, миссис Рэмси вышла за мороженым, а когда вернулась, заговорила о моем будущем. Я был на седьмом небе, когда она взглянула на меня со словами:
— Слушай, ребятенок, ты ведь пробыл с нами недолго. Правда, Сэмми?
— Да уж, — буркнул мой сын, ковыряя ложкой мороженое.
— Вы же поладили, дикари? Я слышала, как вы шепчетесь по ночам.
— Шепчет только он. Во сне. Чудак.
— Помолчи, Сэмми, — шикнула миссис Рэмси.
— А что я говорил?! — вскрикнул я. Пожалуй, слишком громко.
Сэмми лизнул мороженое, а потом, подражая мне, сделал дикую гримасу и заорал: «Останься, прошу тебя, останься, останься, останься!»
Мороженое холодной змеей скользнуло в желудок. Я подумал, что разумнее всего усмехнуться, однако потерял над собой контроль и завыл, словно гиена.
— Да что с тобой, Куриные Мозги? — хмыкнул Сэмми.
Миссис Рэмси бросила на меня быстрый взгляд и хихикнула.
— Боже, он ведь пьяный.
Она схватила мой стакан и учуяла знакомый запах джина с вермутом. Сэмми расхохотался, а меня отвели к раковине и после назидательной речи высыпали на мой несчастный язык столовую ложку черного перца. Я «выбыл из игры» на целую неделю.
Это не такое уж страшное наказание — Куриные Мозги стараются понапрасну не рисковать. Жаль, что я лишился доверия, однако хуже всего был ее взгляд — воплощение подозрительности и недовольства. Не моим поведением, а собой, тем, что она вообще допустила мысль усыновить такое чудовище. Прошу, миссис Рэмси, передумайте. Вы не понимаете, как далеко я уже зашел.
Я должен прекратить свои записи. В конце концов я еще пьян.
Утро. Легкое похмелье; не все молодеет вместе со мной. Странно, кажется, Сэмми подозревает меня, а может, просто впечатлен тем, что я нашел джин. Нет, я не выдам вам свое убежище. Позвольте записать небольшой рассказик, прежде чем головная боль возьмет свое.
— Мы должны туда сходить, старик, — однажды сказал мне Хьюго, прихлебывая пива. — В последний раз.
Прошли годы, каждый из нас изменился: один постарел, другой — помолодел. Мы сидели в баре, неподалеку от холостяцкой берлоги моего друга, и сдували с пива пену; перед тем как расстаться, мы часто здесь встречались, и в тот вечер Хьюго выложил свой план. Он вытащил газету, и на его взрослом лице отразилось мальчишеское страдание, Хьюго показал мне статью на третьей странице.
— Мы должны туда сходить, — повторил он, вздрогнув от воспоминаний. Передо мной сидел прежний Хьюго, маленький Хьюго с клубнично-розовым носом, который сказал мне, что Вудвордс-гарден собираются снести.
Уже много лет сад был закрыт. Профессор Мартин провел последнее представление очень давно. Он взмыл в воздух со своим невесомым, отливавшим металлом шаром, к восхищению последней горстки детей, бросавших его последние бумажные розы в ошеломленную толпу последних зрителей, когда по необъяснимой причине серебристая ткань порвалась, раздался страшный треск, и шар ярким трепещущим лоскутком понесся навстречу земле. Место профессора никто не занял. Никто не поселил новых обезьянок в «Дом счастливой семейки», где прежние зверьки некогда раздражали гордых викторианцев своей любительской «комедией масок», а как-то утром были найдены на полу клетки заключившими друг друга в мертвые объятия. Сам Вудворд умер в конце восьмидесятых, и только яростная борьба его дочерей позволяла держать парк открытым для последней группы акробатов и пожирателей огня, для последних посетителей заметно облысевшего холма папоротников. Наконец пришел черед самого последнего представления — распродажи с аукциона всего, плоть до самого последнего камешка, и того, что называлось «устранением животных».
Для меня это значило одно: последний шанс увидеть старого Джима Порванный Нос, прежде чем его уведут; увидеть воображаемого спасителя моего какого-никакого, но детства.
Мы успели как раз вовремя, чтобы взглянуть на койота, съежившегося на треугольной сцене. Люди выстроились в цепочку, держа в руках шланги. Мы с Хьюго сели и наблюдали, как молодой человек с намордником в руках подошел к тощему, насмерть перепуганному животному. «Устранение животных» оказалось подобием родео, зрителям предлагалось смотреть, как их любимых зверей связывали, загоняли в тесные клетки и отправляли в новые жилища. К нашему удивлению, койот не шевелился. Он просто стоял, глядя на приближавшегося человека. Казалось, койот в любой момент бросится на загонщика, однако животное не шелохнулось. Луговой волк дрожал от холодной воды и обнюхивал пол.
Он безропотно склонил голову и позволил одеть на себя намордник. Койота повели к краю арены, и он лизнул руку нового хозяина. Мы расстроились. Настал черед львицы, ее продали с аукциона бандиту-китайцу (ты бы назвал его «гангстером» и почитал как героя). Львица и азиат вышли на арену одновременно, словно участники странного римского ритуала, а я удивился ленивой походке несчастной самки и предмету, который китаец вытащил из кармана, — пистолету. Китаец приставил его к мягкой мордочке, прищурился и выстрелил. Львица рухнула на грязный пол. То же самое азиат проделал с ягуаром и гиеной, которая лишь слегка рванулась в сторону и хрипло взвыла, прежде чем упала у стены. Хьюго и я похолодели от ужаса.
— Господи, да ведь тут бойня.
— Хьюго…
— Они просто убивают зверей, одного за другим.
— Может, только самых диких, — пробормотал я, глядя, как высокий китаец приказывает оттащить гиену за лапы, ее пятнистая шерсть покрылась пылью. — Может, чтобы уберечь нас от нападения.
В следующий миг я понял, насколько ошибся. На арену вывели Джима.
Я не хотел, чтобы мой медведь был таким медлительным и старым. Я не хотел смотреть, как его лапы привязывали к деревянным столбам, когда он вышел из своей тюрьмы. Я не хотел смотреть, как он кивал, принюхиваясь, и по-стариковски радовался выставленной перед ним еде — морковки и супа хватило бы на десяток медведей. Невозможно было глядеть на его рот, когда он обвел публику взглядом и зевнул, продемонстрировав старческие зубы, стершиеся почти до десен. Я не хотел видеть, как он моргал на солнце и облизывался, пока не решил прислониться к стене из искусственного камня и погреться в ярких теплых лучах. Сторож бросил ему кусок веревки. Пытавшийся подремать Джим скользнул по ней взглядом и в итоге счел веревку достойной исследования, а я не хотел смотреть, как любопытный медведь ловил канат. Увлекшись веселой игрой, он уселся поудобнее и ловил веревку, будто сегодня был самый обычный день его жизни. Не могу передать, что за жалость я испытывал к Джиму; в конце концов он даже не знал, стар он или молод. Он просто ловил веревку. В серебряном котелке лежала еда, однако Джиму не было до нее дела. Снова вышло солнце и позолотило медвежий мех. Спустя минуту вперед выступил немец с ружьем.
Толпа оживилась. Мы с Хьюго орали изо всех сил, чтобы остановить стрелка, однако вся остальная публика наперебой выкрикивала советы: «Подойди поближе!», «Переставь чан с пищей!», «Стреляй в голову, прямо в лоб!», «Отрежь ему лапы!» Джима возгласы нисколько не трогали — он привык к галдящей толпе, а вот немец занервничал. Немец был мясником с северного из Норт-бич и собирался продать втридорога мясо Джима специальным ресторанам. Со своей бородой и обветренным лицом он лучше бы смотрелся дома, в задней комнатке с окровавленной шваброй, нежели под взглядами пяти ярусов подвыпивших зрителей. Он стоял на арене, широко расставив ноги, и глазел на нас.
— Эй вы, потише! Я на этом собаку съел! — крикнул он с сильным акцентом. — Хватит советов! Я всажу пулю прямо ему в задницу!
Именно так немец и сделал, едва Джим запустил свой тонкий язык в чан с едой. Мясник дрожащими руками вскинул ружье, нервно глотнул воздуха и выстрелил в медведя. Старый мальчишка Джим издал длинный дикий вопль и закрутился, ворча и кашляя. Пол окрасился кровью. Немец испуганно смотрел на зверя, а толпа весело кричала медведю. Так обычно кричат несчастным женщинам, стоящим на выступах небоскребов, подначивая что-нибудь сделать, сделать что-нибудь ужасное, хоть что-нибудь сделать. Теперь Джим заметил зрителей и тявкнул на нас, словно тюлень, некоторые люди засмеялись. Затем, подобрав зубами веревку, мой друг направился ко входу в свое убежище и скрылся внутри. Арена была исписана красными строками.
Публика просто взорвалась советами. Медведь ушел пережидать смерть; немец окаменел, и только его губа слегка подергивалась; время битвы истекало, а зрелища толком не было. «Выгони его оттуда!» — кричали со всех сторон, «Дай медведю выспаться!» или «Он уж подох, выноси его!». Кто-то посоветовал спеть «Ох эти золотые шлепанцы!», и толпа разразилась диким хохотом (именно эту песню зрители обычно дружно орут на скучных концертах). Однако на арене никто не шевельнулся.
Много лет спустя, когда мы с Хьюго в палатке, где-то в Небраске вспоминали ту бойню (мой друг — с залысинами и белыми висками, я — по-мальчишески белокурый), то пришли к выводу, что в наших сердцах остался образ вовсе не того Джима, который, напугав горе-стрелка, с ревом выскочил из своей пещеры после минутного затишья и в слепой ярости заметался по периметру арены. Вовсе не мой медведь обосрался, когда в него вонзился новый веер пуль, не он превратился в жуткую скулящую груду плоти. Я вычеркнул из памяти те десять минут, которые провел, глядя, как его кровь текла по деревянному полу, скапливаясь у листьев, пропитывая их и устремляясь к стене, ту ужасающую вечность, когда Джим истек кровью и умер. Отчетливее всего запомнилась арена перед его возвращением, абсолютно пустая — лишь охотник да яркое пятно крови. Сцена из детского спектакля. Запомнилось, как солнце золотило те самые опилки, на которых Джиму предстояло сыграть свою финальную партию. Как все мы звали его. Солома, пиво, ожидание выхода звезды представления. Ужас, когда тень медведя упала на пол, на котором судьба уготовила ему встретить свою смерть.
Мы ушли, оставив Джима лежать на полу в луже его собственной крови и дерьма, я не мог на это смотреть. Только слышал возгласы немца, аплодисменты зрителей и представлял, как моего старого Джима оттаскивают с арены, где животное выступало целых двадцать лет. Я уверен, он умер в недоумении; уверен, он не помнил ничего из своей юности в Йеллоустоуне или где он там родился, не помнил о своей жизни на улицах города с кольцом в носу. Уверен, он не знал, что состарился и что больше его никто не любит. Он умер в святом недоумении. Наверное, ему казалось, что этот кошмар прекратится, как только он покажет зрителям свои проверенные трюки, подержит на носу арахис, встанет на задние лапы, однако у него не было сил. А может, ему казалось, что когда он откроет свои утомленные глаза, то окажется в лесу, полном деревьев и речушек с лососем, жужжащих пчел и разгуливающих вокруг медведей. Впрочем, я уверен: он не видел ни одного медведя за последние тридцать — или больше — лет.
В январе 1898 года Хьюго женился, а уже через три месяца пошел на войну. Милая скромная церемония проходила в доме родителей невесты в Филлморе. Мы с Хьюго были в сюртуках, полосатых кашемировых брюках, открытых кожаных ботинках и желто-коричневых лайковых перчатках — таких же, как и цилиндры, разумеется (не хмыкай, Сэмми). В петлицу мой друг вставил огромный бутон мадагаскарского жасмина, который по форме напоминал Пруссию и, подобно этой исчезнувшей стране, угрожал расползтись по всему сюртуку. Хьюго женился на круглощекой красавице с усталыми глазами постоянного читателя; дочь газетного редактора, эта молодая женщина, словно странные создания, которые обитают лишь в соленых участках водоема, где пресные воды впадают в море, одевалась и вела себя как девушка из хорошего общества, однако хохотала и толкала жениха под локоть, как швея. Невеста облачилась в белое платье и шляпку без вуали, потому что вскоре после церемонии парочка села в заранее подготовленный экипаж и отбыла в направлении, известном лишь мне. Я поехал вперед, чтобы доставить чемоданы и заплатить носильщикам. Вскоре прибыли молодожены, они казались столь восхищенными друг другом, будто совершили то, чего еще никто до них не делал. Кебмен сказал, что один из тапочек, которые гости по традиции кидали вслед молодоженам, залетел в повозку — а это к счастью. Причем тапочку с левой ноги, что еще лучше, подхватила невеста. Кебмен согласно закивал. Потом были поцелуи, торжественные обещания, и вместе с выдыхаемым воздухом испарялась моя молодость.
Почему он женился? Не знаю; влюбился, наверное, или что-нибудь в этом роде. В конце концов молодые люди порой женятся. Однако свадьба Хьюго оставила тяжелое чувство, будто он закрыл глаза и перестал быть собой. Меня охватила невыразимая печаль, понимаете? Ее невозможно описать. Могу лишь поделиться одним воспоминанием из вихря тех дней, о ночи, которой тогда я не придавал особого значения.
Я был пьян и зол. Все началось еще вечером, когда я вернулся домой после жалкого дня у Бэнкрофта — пришел, чтобы отложить денег, и обнаружил в своей гостиной фортепьянный концерт, женщин, разодетых в тафту и дорогие шляпы с плюмажем, девушек в кружевных воротничках. Какая-то самоуверенная девочка молотила по клавишам, разбивая Моцарта на отдельные невразумительные звуки. Я посмотрел на ее золотистые кудряшки, блестевшие от электрического света, и вдруг узнал мою Мину. Счастливую, желанную, ничего не знавшую о жизни — мою Мину. Я почувствовал чей-то взгляд, рядом стояла уродливая женщина в парчовом платье.
— Эй, человек, принесите девушкам пирожных, — приказала она, оглядев мой поношенный костюм, и отошла в сторону.
Я не знал эту женщину, однако помнил ее тон — так разговаривают со слугами вроде меня. Мне было двадцать пять.
Я убежал к Хьюго. К тому времени он стал адвокатом и купил себе дом — столь крохотный и сказочный, что я окрестил его «тыквой». На улицах, как и в окнах его дома, было темно, и я тихонько постучал в дверь. Ответа не последовало. На правах лучшего друга я владел дубликатом ключей, а потому вошел внутрь. Я надеялся подкрепить силы бокалом шерри и легкой закуской.
— Хьюго? — позвал я, однако никто не ответил.
Я заметил мерцавший в библиотеке свет — отблеск камина, словно рябь на воде выплескивавшийся в коридор, — и пошел узнать, спит ли мой друг. Я вихрем пронесся по коридору и ворвался в библиотеку. Будучи совершенно одиноким молодым человеком, я даже не подумал, что Хьюго мог быть не один.
Он и не был, с ним было письмо. Хьюго обеими руками держал его перед огнем, словно миниатюрное тело мертвой любовницы, и гипнотизировал взглядом, будто пытался заново вдохнуть в него жизнь. Обыкновенное письмо, листочек бумаги. Хьюго сидел без пиджака, с развязанным галстуком, прислонившись к подлокотнику забавного египетского кресла. В позе моего друга читалась напряженная готовность к полному краху. Огонь наполнял комнату тревожным светом, сглаживавшим и размывавшим все предметы. Хьюго всхлипнул, будто ему не хватало воздуха. Увы, я обратил внимание на эти детали только сейчас, а тогда я думал только о шерри.
— Эй, Хьюго, нальешь стаканчик верному другу?
Он вздрогнул, поднял глаза, а я был настолько глуп, что усмехнулся. А Хьюго уже смотрел на языки пламени и, словно бросая письмо в почтовый ящик, опустил его в огонь. Сделав это, мой друг отшатнулся, но тут же бросился ловить бумагу. Однако листок был охвачен стеной огня и за исключением одного маленького кусочка превратился в хрупкий лист пепла, поплывший в дымоход.
— Эй, ты чего? Дров, что ли, не осталось?
Хьюго наконец усмехнулся.
— Сделай нам выпивку, старик, — вздохнул он.
— А кто здесь хозяин?
— Сейчас — ты. Я чертовски устал. Кстати, я раздобыл нам немного героина, давай повеселимся. Мне надо развеяться.
Мы повеселились. Когда я вернулся с бутылкой виски (как всегда, передумав в последний момент), Хьюго уже стоял полностью одетый и держал в руках пузырек отличного гашиша. На бархатной подстилке уютно примостились две курительные трубки, они напоминали огромные кавычки, обещавшие длинный рассказ. Мой друг раскраснелся от жара камина. Хьюго принес холодного мяса и картошки, а потом вручил мне трубку и пузырек. Сначала приятный дым погрузил меня и Хьюго в тихое оцепенение. Я поднял глаза и посмотрел на внутреннюю поверхность своего черепа, он был прост, как купол зонтика, и наполнен такими же смутными тенями. Мы оба лежали в одиночестве, как и подобает друзьям — вместе. Однако вскоре нас охватило беспокойство. Карты не помогли, несколько часов мы потягивали виски, и с каждым глотком карточная забава казалась все более глупой. Вскоре я снова погрузился в свои переживания.
— Я так несчастен, Хьюго.
— Я тоже, — не поднимая глаз, вздохнул он.
Я вертел в руках трубку, лежа на столе.
— Нет, Хьюго. У тебя счастливая жизнь. Хотел бы я твою жизнь.
— Забирай, — горько произнес он.
Я не заметил его тона. Я никогда не представлял себе Хьюго несчастным и, наверное, разозлился, что он так поздно примерил на себя роль страдальца, которая в нашей дружбе по праву, с самого рождения принадлежала мне. Я воздел руки к небу и сказал:
— Я хочу этот дурацкий дом и твоих дурацких девушек. — Я махнул ему и продолжил: — Я хочу твою молодую внешность. Я хочу красивую одежду, которую носят мои ровесники, вместо… Господи, только посмотри, я ведь до сих пор ношу брюки отца!
Хьюго курил с непроницаемым лицом.
— Я не хочу обсуждать твою одежду.
— Ты так здорово живешь. А ведь многие из нас всю жизнь горюют из-за какой-нибудь женщины, и ничто не может нас осчастливить. — Я запнулся, осознав, что наговорил, потом оглянулся на него и сказал: — Но ты счастлив, даже когда тебя никто не любит.
О Боже, он посмотрел на меня.
— Заткнись, Макс.
Я рассмеялся.
— Да и кто тебя полюбит? Твой домик-«тыкву». Только представь здесь какую-нибудь женщину, которая визгливо требует, чтобы ты бросил курить. Даже не думай об этом, турок! Где твой дорогой сюртук? Нет его. Он тебе просто не нужен, — бормотал я, стряхивая с себя мрачные думы и улыбаясь. — Кто может тебя полюбить? Ты же дикарь.
Хьюго молча отвернулся и уставился на сохранившийся клочок письма, тот лежал в камине, светлый, как юность.
— Я обкурился. Можно переночевать у тебя? Честное слово, на этот раз меня не вырвет.
— Нет, — отрезал Хьюго и подошел к уцелевшему листку бумаги. Если бы хотел, я мог бы прочесть, что там написано, однако тогда меня занимали другие вопросы. Я был слишком сосредоточен на своих проблемах. Хьюго снова бросил обрывок в огонь и наблюдал за пламенем. Не оборачиваясь он сказал: — По утрам приходит горничная, страшная сплетница. Она и так считает меня развратником. Мне не нужны пьяницы на диване. — Он усмехнулся. — А тебя непременно стошнит. Пойду вызову кеб.
— Я тоскую по Элис.
— Знаю.
— Мне плохо без нее.
— Сочувствую, Макс.
— Спасибо, Хьюго, я тебя люблю.
Его силуэт переливался отблесками огня. Минуту Хьюго стоял неподвижно, я тоже не дергался, намереваясь заснуть в теплом кресле, где мне было так хорошо. Огонь бормотал, как безумец, а потом снова затих, выпустив сноп искр. Мой друг, переливавшийся в темноте яркими волнами, что-то сказал, но очень-очень тихо, и я даже спустя тридцать лет не могу разобрать его слов.
Надо обладать очень буйной фантазией, дабы разглядеть горе-людей, которых мы считаем счастливыми. Их истинные переживания подобны тем звездам, чей свет неразличим человеческим глазом. Искусством постигать чужое сердце владеет лишь разум.
Наутро я уже почти ничего не помнил о той ночи, а Хьюго больше никогда не упоминал о ней. Наверняка в ту пору он выслушивал огромное количество глупой болтовни обкурившихся пьяных приятелей и, разумеется, простил меня.
В первый день женитьбы он весело махал мне из окна поезда. Думаю, Хьюго отчасти женился из-за любви… Но главным образом он женился из-за страха, как поступает большинство мужчин. Впрочем, не мне копаться в сердце Хьюго. Он познакомился со своей невестой через несколько месяцев после нашего разговора, катал ее на такси и кебах по всему городу, кормил цыплятами в скорлупе в знаменитом ресторане Сан-Франциско — «Пуделе», а через год сделал предложение. Со мной Хьюго посоветовался только о цвете перчаток (желто-коричневых, как я уже говорил). Какие же мужчины смешные: в пабе они слезно умоляют вас не покидать их, а потом идут и женятся, не говоря вам ни слова, будто вас это нисколько не касается.
Вскоре после свадьбы Хьюго получил офицерский чин и взял курс на Филиппины, где его капитан за один день отбил у испанцев остров Гуам. Тем временем моя мама открыла золотую жилу (или третий глаз, как она сама это называла) — сосредоточила свои усилия на погибших в Гражданской войне. Женщины в старых кружевных чепцах повалили толпами, они сидели в затемненной гостиной и внимали маме, вещавшей об ужасах Колд-Харбора: «Вокруг целое поле мертвецов, и я среди них, мама… Я не чувствую ног». Мама вдавалась в такие подробности, что ошеломленные женщины нередко забывали оплатить сеанс, и нам приходилось напоминать о чеке по почте.
Мне к тому времени исполнилось двадцать пять, и внешне я напоминал мужчину лет сорока: полного, элегантного, с приглаженными усиками. Я выглядел как мамины ровесники. Точнее, в 1895 году мы словно бы поравнялись, уважительно раскланялись и разошлись каждый в свою сторону: к зрелости и к юности.
Я забыл только о том, что пока мама и Мина взрослели — первая посеребрила шиньоны, вторая научилась кокетливо смеяться, — я все ближе подходил к своему истинному возрасту. В двадцать лет я даже отдаленно не напоминал молоденького, а теперь мне было почти тридцать и выглядел я почти на столько же. Пусть я и не олицетворял собой юность, однако стремительно приближался к ней своим особым путем, и все больше прекрасных леди глазами, полными детского восторга, смотрели на меня из окон экипажей, такси и витрин. Однако я воспринимал мир как толпу скучных людишек, которых хлебом не корми — дай посмеяться над моей жизнью, и считал, что эти милые девушки просто рассматривали мою забавную одежду, а розовые орхидеи их улыбок — обыкновенная насмешка над моим уродством. Я не понимал безмолвных намеков встречных дам. Я не понимал, что мои железы, похожие на кокон шелкопряда, вышли из стадии уродливости и стали молодыми и здоровыми. Изменился век, менялись времена года, и все-таки я не замечал изменений, пока не подхватил счастливую и ужасную болезнь.
Какое же это счастье — ходить по земле. Почти никто этого не понимает, миссис Рэмси, а сейчас у меня есть время записать, как все произошло.
Это случилось в марте 1906 года, на Филлмор-стрит. Утро меня удивило; такое теплое и ясное для марта, такое милое, что люди в изумлении вплывали в парк «Золотые ворота». Верхушки экипажей были откинуты, и повсюду виднелись женщины, прогуливавшиеся в самых светлых из своих летних платьев, надетых впервые. Женщины улыбались в сиянии нежных тканей, однако — предусмотрительные леди — захватили с собой меха на случай, если весеннее чудо прекратится. Яркое, жаркое, солнечное утро в Сан-Франциско! С ума сойти! Шок был такой же, как если бы вы против обыкновения купили роман занудного графомана и вдруг обнаружили там восхитительные эпизоды, наполненные непередаваемой красотой и восторгом, которые нельзя было даже представить в устах столь скучной личности.
Моя память хранит образ самой обыкновенной улицы, сегодня он кажется потерянным навсегда. Лошади везли телеги с товарами для богатых жителей холма; китайцы тащили на плечах мешки с овощами, подходили к черному входу домов и перекрикивались с поварами; по тротуарам в огромном количестве прогуливались мужчины и женщины, радовавшиеся прекрасному весеннему дню. В тот год во мне произошла еще одна значительная перемена: я наконец сбрил бороду. Я прогуливался, щеголяя клетчатым галстуком-бабочкой и модной шляпой с загнутыми полями, я выглядел на тридцать пять лет и сиял от счастья, поскольку в этот краткий период жизни моя внешность полностью соответствовала возрасту.
Раздался страшный вопль. Я повернулся так быстро, что с головы слетела шляпа. По дороге ехал экипаж, набитый многочисленным семейством, выбравшимся на пикник, навстречу коляске с холма несся автомобиль. Я помню, как в коляске вскочила маленькая девочка и показала пальчиком на монстра, который всего через мгновение убил ее: монстр из сна, из книги, из мерцающего полумрака театра слайдов. Я помню, как ветер взметнул ленты соломенной шляпки — две змеи, готовившиеся к броску, как вся семья в немом ужасе вскочила на ноги, лошадь таращила испуганные белки глаз на механического убийцу, как бился в конвульсиях водитель машины, пока его спутница в английской блузе прямо по нему выползла из автомобиля, ничуть не стесняясь откровенно сексуальных поз, и подралась с полицейскими. Не стоило большого труда догадаться, кто из ошеломленного семейства — родители девочки. Мать схватила дочь за талию и понесла ребенка к обочине, отец предупреждающе вскинул руку, дабы остановить приближавшуюся машину. Я не видел ужасного события, а может, человеческий разум избавляет нас от страшных воспоминаний. Я помню только звук, описать который не в силах.
Однако я хочу рассказать вовсе не о несчастном случае. Мне доводилось наблюдать и более жуткие картины. Главным событием того солнечного дня смерти было то, что я отвернулся, и решение отвернуться превратило мою жизнь в то, чем она стала. Я отвернулся от жуткой сцены и взглянул в жаркое, яркое, невероятное небо и отчетливо увидел там яркое, жаркое, невероятное зрелище.
Глаз. Ясный карий глаз, в котором отразилась гибель девочки. Обрамленный пушистыми ресницами сияющий глаз женщины.
Какой женщины? Эх, читатель. Эх, беззаботный невнимательный читатель.
Рядом стояла Элис. Время-предатель изменило ее.
Не безжалостно, как вы подумали, а самым обыкновенным образом. Девушка стала выше, волосы ее потемнели. Широкие плечи, смягчившийся подбородок, ясное круглое лицо, лишившееся детской пухлости, легкие морщинки вокруг глаз, как и следовало ожидать, подчеркнули каждое издавна мне знакомое выражение. На удивление бледная и напудренная, с капелькой пота на крыле носа, сиявшей, будто украшение индийской невесты. Это была не та девочка, которую я знал. Круглого мягкого лица, неспособного стать суровым, как бы сильно его обладательница ни гневалась, уже не было. Нежные скулы, влажные листочки ясных глаз, подвижное тело с маленькой грудью; все пропало: мягкость, розовая кожа, девочка.
Более того. Она стала одновременно плавнее и четче; мечтательный взгляд испарился, однако на первый план вышла ранее дремавшая женская чистота. Элис засияла новой гранью красоты. Она уже не была той четырнадцатилетней девочкой, вдохнувшей мне в рот колечко дыма; она была истинной тридцатилетней женщиной.
— Господи! — в едином порыве вскрикнули мы, и на миг я даже подумал, что Элис так удивилась нашей встрече. Однако в следующую минуту мне стало ясно: ее возглас был вызван гибелью девочки. Я обернулся: тело девочки прикрыли, несколько мужчин собирались оттащить разбитую машину к обочине. Спутница неумелого водителя уже вполне оправилась и взяла у молодого человека пальто, дабы прикрыть разорванную юбку. Смертельно раненная лошадь обреченно кивала головой, стоя неподалеку от места аварии. Трудно было сказать, нуждался ли еще кто-нибудь в помощи. Под горку катились руль и шина, вскоре они исчезли вдали. Все звуки слились в единый встревоженный гул толпы. Ну разве только один перекрывал стоявший гвалт — радостный стук бесчувственного сердца.
— Пойдемте, — сказал я и предложил Элис руку, зная, что не буду отвергнут среди всеобщей паники.
Мои ожидания оправдались: Элис испытующе посмотрела на меня, взяла под руку и пошла вместе со мной. Я даже не успел осознать свою удачу, ведь я наконец нашел свою возлюбленную; впрочем, истинные верующие не удивляются чудесам.
Только подумайте, как мне повезло: она меня не узнала!
Я вступал в самую прекрасную пору жизни — лишь тогда я казался тем, кем был, — и в это счастливое время Бог преподнес мне подарок, которого я жаждал больше всего на свете. Я подыскал уютную чайную с красными бумажными обоями и задернутыми занавесками, чья желтая ткань благодаря прохожим стала сценой целого театра теней. Увы, стоило нам сесть и сделать заказ, как я осознал свою удачу и потерял дар речи. Свершилось! Мечта сбылась. Я сидел напротив Элис, совсем как в прошлый раз. Слышал ее вздох, когда принесли чай. Видел сладострастно прикрытые веки, когда Элис надкусила пирожное. Смотрел на пятнышко такой знакомой сияющей розовой кожи, которое она забыла напудрить. Мы беседовали, и я был счастлив. Если уж судьба вручила мне вместо тела маскарадный костюм и лишь благодаря этому маскараду я мог быть рядом с возлюбленной, я смирюсь. Элис никогда не узнает. Ей даже не обязательно любить меня. Я заметил на ее пальце золотое кольцо.
— Я и не думала, что увижу сегодня чью-либо смерть, — призналась Элис, когда мы закончили обмениваться шаблонными фразами, принятыми при знакомстве.
— Никто бы не подумал.
— Я ожидала самого обыкновенного дня. — Элис улыбнулась прежней улыбкой. — Простите мою болтливость, это все нервы. Я хотела купить фотоаппарат. И целый час рассматривала различные модели, а когда сказала учтивому на вид продавцу, что выбираю фотоаппарат для себя, он присвистнул и заявил: «Что вы, мисс. Женщинам с этим механизмом не управиться, уж больно нежные у вас пальчики». Я так рассвирепела. Стрелой вылетела из магазина. Я злилась на этого нелепого человека за его глупые слова. Вот чем я занималась, когда случилось несчастье. Гневалась. Мысленно ругалась с продавцом. И тут. Н-да.
— А я уплетал соленый огурец.
— Ну и как?
— Вкусно.
— Вот видите, разве подобные мелочи не прекрасны? Например, когда вы просыпаетесь утром и думаете, что день пройдет отлично.
— Да.
— Я хочу сказать, вы ведь не смотрите в зеркало с мыслью: «Так, приготовься, вдруг увидишь днем что-нибудь ужасное».
— Нет.
Мы синхронно уставились на оставшиеся чаинки, я уже достаточно узнал от мамы, чтобы предсказать по ним удачу в любви, однако вслух ничего не произнес. Я налил нам по новой чашке чая. В конце концов для моей любимой Элис я всего лишь незнакомец.
Она вздохнула, выпрямилась и огляделась.
— Все так странно и неловко. Мне лучше уйти, благодарю вас.
Ужас. Она не могла уйти, пока не могла. Элис была замужем, наши жизни не пересекались, я даже не мог надеяться стать ее другом. И все же отпустить ее, едва увидев и осознав, что почти ничего не изменилось, я не мог. Вопреки их опасениям мы просим тех, кто нас не любит, лишь об одном. Нам не нужны ни симпатия, ни упреки, ни сострадание. Мы просто хотим знать — почему.
— Посидите еще немного. Вы бледны. Едва в обморок не падаете.
— Вы заметили?
— Что вы, просто я…
Элис улыбнулась и посмотрела мне в глаза — чаинки не обманули!
— Как ужасно сознавать, кем ты стал. Теперь я женщина, которая падает в обмороки. — Элис рассмеялась, звонко, словно ручеек.
— Нет, — запротестовал я. — По вам не скажешь.
— Я превратилась в одну из тех, кого раньше презирала. В героиню дешевого романа.
Она со смехом протянула руки, будто смиряясь с приговором судьбы. И при этом она нисколько не походила на таких героинь: моя Элис была одета в черную блузу и такую же юбку, шею укрывал белоснежный шарф, заколотый старомодной брошью — я узнал брошь миссис Леви и вспомнил, что внутри лежал локон моей первой любовницы. Волосы ее скрывались под откровенно мужской водительской кепкой. Однако помимо строгой одежды на Элис был причудливый жакет, каких я еще не видел: с широкими лацканами, приталенный, расшитый восточными узорами и завитушками. Не то чтобы он был слишком модным, скорее излишне эксцентричным. Женщины в магазинах возмущенно перешептывались. Элис не обращала на них внимания.
Она стукнула по столу кулаком и воскликнула:
— Я не должна падать в обмороки! Я не хочу быть одной из жеманных пустышек! Мне и раньше доводилось видеть, как гибнут люди.
— Успокойтесь. Выпейте чаю.
Она уставилась в угол комнаты. Казалось, Элис сейчас где-то далеко…
— В Турции — несколько лет назад я путешествовала по Азии — я видела человека, который брел по улице, отравленный. Потом он замертво рухнул на ковер, всего в паре футов от меня. Его лицо исказила гримаса… страдания, наверное. Мусульманки так причитали. — Элис потрясающе изобразила горестный и нежный плач. — И я не упала в обморок.
— Вы путешествовали по Азии?
— С мужем. — Элис наконец заговорила на эту печальную тему. Понятия не имею, почему она осталась со мной и пила чай, рассказывая незнакомцу о своей жизни, однако она продолжала: — А тот человек… Я порой гадала, не сам ли он добавил в свой мятный чай мышьяк. Из-за любви, наверное. Просто не ожидал, что предсмертная агония столь болезненна, отвратительна, глупа и неромантична. Вот и получил по заслугам. — Она рассмеялась, будто ветер задел колокольчики, а потом — о чудо! — покраснела.
Я хотел от Элис только одного. Не заставить ее полюбить меня — на это я даже не надеялся, — а просто ответить на вопрос, годами после ее исчезновения сводивший меня с ума. Я переживал как зритель, у которого фокусник взял серебряный доллар и растворил монетку в воздухе. Мне не нужен мой доллар. Я лишь хочу знать, как она это сделала. Я лишь хочу знать, где от меня прятали Элис эти годы.
А Элис все говорила.
— Знаете, пожалуй, я не хочу чая. Им не искупить пороки. А сейчас настала пора потворствовать порокам, вы не думаете? После такого ужасного события.
— У меня не так много пороков.
— Это потому что вы мужчина. Для женщины любая мелочь — грех. Вы не знаете, здесь подают вино?
Она подняла руку и подозвала официанта, потребовав бокал вина. Желанного напитка в чайной не оказалось, ко всему прочему, официант всем видом возмущался подобной просьбе от леди, да еще в полдень. Элис выглядела раздраженной.
— Мы можем отправиться в другое место, — предложил я.
Элис возмущенно вскинула брови.
— Забудьте. Поскольку меня тут никто не знает, а с вами мы вообще незнакомы, я закурю. Не протестуйте, а то разочаруюсь в вас. И маме моей не говорите.
— Я не представлен вашей матери, так что не скажу.
— Вы милый, — проворковала Элис, и я зажег ей сигарету. В тот миг она заметила мою зажигалку — давний подарок Хьюго — и выгравированную на ней кувшинку. — Это из цветочной оранжереи?
Я убрал зажигалку в карман.
— Ви… Видимо, да. Мне подарили.
— Хм, старая оранжерея. Вы не знаете, «Королева Виктория» еще жива? Еще цветет?
— Я давно там не был.
Элис посмотрела в чашку и полностью успокоилась. Еле слышно она произнесла: «Я так долго отсутствовала…» Элис мысленно уже была там, куда я не мог за ней последовать. С таким выражением лица она казалась незнакомкой.
Я не опечалился переменам в Элис. Все ее прежние любовники, должно быть, смотрели на эту красавицу, взрослевшую от четырнадцати до тридцати двух лет, полную отчуждения и грусти, с чувством легкой тоски об утраченном. Но я не тосковал, я был другим. Я знал не только поверхностные детали — ее глаза, ее голос, ее радость, — которые время вымывает из тела. Я знал ее легкое покашливание от скуки; знал запах анисовых капель, которыми она пропитывала сигареты; знал, как вздрагивает ее третий позвонок, когда в голову приходит интересная идея; знал, как дрожат ее веки от злости на чью-нибудь глупость; знал, что к ее глазам подступают слезы за миг до того, как она рассмеется; знал беспокойные вскрики во сне, радостное пение в ванной, обкусанные ногти и ее храп. Над мелочами, которые я знал, над Элис, которую я знал, время не властно.
— Странно. Мне кажется, что мы знакомы, — произнесла Элис. — Вы родом из этих мест?
— Я прожил здесь всю свою жизнь.
Ее глаза расширились.
— Только не говорите, что жили в Саут-Парке…
— Нет, не в Саут-Парке, — солгал я. — В миссии.
Нисколько не задумавшись, кто-то внутри меня решил уничтожить Саут-Парк, бабушку, отца, мать, Мину и все остальное. Я сделал это без всяких сожалений. Более того, я с огромным облегчением убил Макса Тиволи. Тогда я впервые совершил убийство. Элис, разумеется, ничего не заметила, даже моих кровавых рук, спокойно лежавших на столе. Напротив, лицо ее просветлело.
— В миссии! Вы, часом, не знакомы с мальчиком по имени Хьюго Демпси?
— Не припоминаю такого.
Мой лучший друг тоже канул в небытие. Трупы громоздились вокруг наших ног.
— А-а, — протянула она и покачала головой. — Что ж, я редко бывала в миссии, и вряд ли он еще там.
Элис, ты всегда столь трепетно и внимательно относилась к людям. Неужели ты не узнала того старика, который каждое утро улыбался, когда ты приходила из школы? Старого обманщика, который по субботам готовил тебе чай? Бородатого притворщика, который однажды ночью прижался к тебе и поцеловал, одарив вкусом табака и рома? Наверное, ты считаешь, что жуткий старик умер или еще умирает в своей комнатке в Саут-Парке. За столиком с тобой никого не было.
— И все-таки вы кажетесь таким… — задумчиво продолжала она.
— Вы сказали, что долго отсутствовали. Вы раньше жили здесь?
— Я здесь родилась.
— Вы переехали?
— Да. — Она мягко прикрыла чашку рукой. — Мы переехали, когда мне исполнилось четырнадцать.
— Всего четырнадцать?
— Ага, — хихикнула Элис.
— Куда вы отправились?
— Простите?
Я почувствовал, как на шее учащенно забилась жилка.
— Куда вы отправились?
Элис, похоже, заметила мою напряженность. Все эти расспросы от странно знакомого незнакомца. Однако потом, поскольку не считала подобную информацию важной, Элис ответила.
— A-а, в Сиэтл! — вскрикнул я.
— Видимо, там мы и встречались. Сиэтл — маленький городок.
— Нет, я никогда не ездил дальше Окленда. Однако всегда стремился в Сиэтл.
— Стремились в Сиэтл? — усмехнулась Элис.
— Почему вы переехали именно в Сиэтл?
Она задумалась, поднесла руку к подбородку. На ее лице промелькнуло мечтательное выражение.
— Семья, — пояснила Элис. — Дядя занимался поставками. Мы обеспечивали золотоискателей Клондайка всем необходимым, возможно, вы слышали о нас. «Купер & Леви».
«Купер & Леви». Неужели она не догадывалась, что объявления с названием ее убежища висели повсюду — от театра до самого завалящего бара — и гадкий злодей мог прочесть его? И я прочел. Я заметил то проклятое имя, взывающее к мужчинам по всему Пиратскому берегу, но не обратил на него внимания. Только в чайной я понял, что судьба каждый вечер изо всех сил намекала на разгадку, над которой я бился. Просто я был слишком опечален, чтобы ее увидеть.
— Да, я слышал об этой фирме, — только и сказал я.
— Это были мы. — Элис улыбнулась и, качая головой, устремила взор в чашку.
— Расскажите поподробней.
Она выдернула из ридикюля новую сигарету и надменно взяла ее в рот. Вгляделась в мое лицо, когда я поднес зажигалку.
— Я буду говорить, пока не догорит сигарета, а потом уйду.
Она приблизила губы к сигарете, сигарету — к огоньку, а после начала рассказывать о годах, проведенных без меня.
— Я уехала в Сиэтл вместе с матерью. Лодка остановилась в городской копоти. Сплошные палатки да выжженные дома, почти весь город сгорел дотла неделей раньше — там это обычное дело. Магазинчик дяди процветал, мы вошли в долю как раз в период золотой лихорадки на Аляске. Посмотрим, справлюсь ли я дальше. — И Элис, как заправский владелец магазина, пустилась перечислять: — Зерновая пища, сушеный горох, чечевица, фонари, сани, щелок, сырокопченая колбаса…
— А собак не было?
— Нет, собак им приходилось искать самостоятельно, — усмехнулась Элис. — Тысячи людей жертвовали жизнью, дабы приехать туда, надеялись отыскать золото. Все их мечты… такие… скучные. Я пряталась за мешками с зерном и читала либо выходила на разведку вместе с лучшим другом. Мы садились на разваливающийся на ходу велосипед и катались с холма, один раз мы даже встретили пуму! Изо рта у нее торчали зеленые перья, будто она только что съела попугая одного из золотоискателей. Я еще подумала: бедный попугай, уж он-то повидал мир, не то что я. В общем, было скучно. Дождливо и скучно. Мне повезло, что я встретила мужа, и сразу ушла из магазина. Несколько лет назад мы по дешевке продали свое дело, и я вместе с мамой вернулась.
Сигарета выгорела на треть и тихо потрескивала. Я заметил, что Элис чего-то недоговаривает.
— А как же муж?
— Он не приехал.
— Почему?
— Его уже лет пять нет в живых.
— Так вы — вдова. Сожалею.
Она прикоснулась к маминой броши, и я заметил то, чего не увидел раньше: черная юбка, носовой платок с черной каемкой, черные серьги — ее вдовий траур на исходе. Мое сердце воспрянуло.
— Он был профессором. Благодаря ему я хоть немного повидала мир. Турцию, Китай. И поступила в университет.
— Вы учились в университете?
Элис гневно нахмурилась и гордо расправила плечи.
— А вы полагаете, женщинам ни к чему ходить в университет?
— Да нет, что вы!
— Сигарета почти догорела, — холодно произнесла Элис.
Я покорно улыбнулся и попросил ее говорить дальше, пока не истечет время нашей мимолетной беседы.
— Пока сигарета дымится, прошу, расскажите мне о своем муже.
По ее словам, мужа прикончил туберкулез. Профессор Кэлхоун, ее усатый супруг, уважаемый антрополог, умер, немного не дотянув до сорока лет. Элис говорила о муже с такой невозмутимостью, которая шокировала меня и вселила робкую надежду. Однако впоследствии я понял, что Элис уже лет пять почти ежедневно приходится рассказывать про смерть мужа. Она носила его локон в маминой броши, молилась за него в церкви. Элис все еще была любящей его вдовой, просто время наконец стерло дрожь из ее голоса.
— Он любил гулять по улицам без пиджака, — ответила Элис на мой незаданный вопрос.
— Откуда ему было знать.
Я представил себе, как несчастного профессора Кэлхоуна увозят на медицинском экипаже, а затем пытаются вылечить его туберкулез народными средствами: горячая кровь стекает в жестяную миску. Я представил, как доктора суетятся у загадочных аппаратов, слабительных лекарств и пластырей. Уверен, прикованный к кровати Кэлхоун смотрел на свою молодую жену и проклинал себя за прогулки в смертельно холодную погоду, за такую раннюю смерть, за потерю стольких дней, освещенных сияющим лицом Элис. Слишком много времени мы тратим на себя. Должно быть, Элис поглаживала супруга по голове, пока тот хрипло дышал изнуренными легкими. Второй человек, умерший на ее глазах.
— Самое печальное, что у меня нет ребенка, который напоминал бы о муже, — вздохнула она. — Я без сожалений покинула Сиэтл. Мама, разумеется, тоже.
— Наверное, скучали по прежней жизни в наших краях?
В ее глазах появилось странное выражение. Элис загасила окурок.
— Это было давно, мне просто было нечем заняться. Спасибо за чай. — Элис поднялась, подхватила свой пакет с эмблемой тихоокеанского производителя чая и зонт. — Мне пора.
Еще минута, и Элис навсегда покинет мою жизнь.
По крайней мере именно так я тогда подумал, в панике пытаясь найти способ остановить ее. Элис не двигаясь смотрела на тени прохожих. На занавеске появился четкий профиль мужчины в странной шляпе. Элис обрадовалась. Все это время я нес всякую белиберду: извинялся, что вторгся в ее жизнь, рассказывал, как холодно на улице, предостерегал ее от нервирующих бесед с полицейскими. Говорил что угодно, только бы ее удержать, впрочем, она и сама уже не спешила уходить, причем вовсе не из-за меня. Элис меня даже не слушала. Она аккуратно отодвинула занавеску, и яркий солнечный свет стер ее лицо.
— Вы хорошо себя чувствуете? — спросил я.
Она улыбнулась в окно. Там стоял обыкновенный молодой человек в старомодном котелке, он заигрывал с троицей телефонисток, возвращавшихся с работы. Элис отвернулась от типичного примера юности.
— Куда ни посмотришь — всюду жизнь, — заметила Элис, хитро подмигнув. — Вам не кажется? — И заливисто рассмеялась; я любил ее. Она достала перчатку и растопырила пальцы, чтобы ее надеть. — Вовсе не обязательно столько бормотать. Мы можем увидеться снова, если захотите. И если не будете дерзить.
— Что? Правда?
— Кстати, а как меня зовут? — хитро спросила она.
— Элис.
Ее глаза округлились, и я мигом понял свою ошибку, однако было слишком поздно. Элис внимательно посмотрела на меня и спросила:
— Я собиралась вам напомнить, что вы не спросили меня, но… откуда вы знаете?
— Вы говорили, что муж называл вас Элис.
Она моргнула. Я пребывал в том тревожном молчании, какое охватывает человека в приемной, где он ждет приглашения зайти в кабинет. Ответ последовал буквально через мгновение:
— Ясно. А как называли вас?
При этих словах в чайную ворвались те самые телефонистки, чьи тени минуту назад разыгрывали перед Элис захватывающий спектакль. Теперь же, избавившись от настырного юноши, они болтали и смеялись, в них ключом била жизнь, которой я был лишен в их возрасте. Чириканье девушек раздражало, однако в то же время дарило возможность обдумать ответ. Обыкновенный убийца, я не стал придумывать ни алиби, ни нового имени. Элис негодующе слушала бурное обсуждение ленточек и диет. Наконец телефонистки уселись, расправив складки на своих одинаковых юбочках, и молча склонились над меню. А мнимая незнакомка, любовь всей моей жизни, снова обратила на меня ясные глаза.
— Меня зовут Эсгар. Эсгар ван Дэйлер.
Элис хмыкнула, однако затем приняла серьезный вид и вложила в мою руку визитку. «Элис Леви-Кэлхоун».
— До свидания, Эсгар, — сказала она и направилась к выходу.
— До свидания, Элис.
На открывшейся двери вспыхнул солнечный зайчик, и я на миг ослеп, а когда зрение восстановилось, Элис уже не было. Комната по-прежнему пахла тоником для волос, однако во мне изменилось все. И не только потому, что я все же нашел свою прекрасную желанную еврейку, а потому, что я мог видеться с ней снова и снова — столько дней, сколько захочу. Мое обезумевшее сердце требовало вечности — и Элис никогда не узнает того уродца, который так сильно ее любил.
Что же касается новой личности, Эсгара ван Дэйлера, то мне не привыкать играть чужие роли. Например, отца. Моего молодого отца, который, улыбаясь, стоял в прекрасных садах его юности, глядел на девушек, кормил лебедей — моего датского отца в те счастливые годы, когда он жил под своим именем. Эсгар ван Дэйлер. Я в любой момент мог заявить свои права на это имя. В конце концов я и впрямь веду жизнь святого-отшельника, как и все блаженные. И я считаю необходимым вернуть миру тех, кого он потерял.
Я стал самым счастливым человеком на земле. Кому еще судьба дарила возможность на вторую попытку в любви? Все происходило как в восточной сказке: спрятавшись в собственном теле, я мог приблизиться к своей возлюбленной — которая никогда меня не узнает и не поверит, даже если я во всем признаюсь, — и мог вновь попытаться завоевать ее сердце. Неузнанный, помолодевший, я мог использовать все, что знал об Элис, дабы заручиться ее расположением. Судя по визитке, дома Элис бывала по средам и пятницам. Какими же бесконечными казались дни до той среды! На этот раз все будет по-другому. На этот раз я заставлю Элис полюбить меня.
Ее дом я нашел довольно быстро, очень при этом удивившись. Элис говорила об удачной ситуации на Клондайке, и все же я не ожидал увидеть двухэтажный особняк на Ван-Несс-авеню, да еще украшенный столь пестрым орнаментом. Здание встретило меня белоснежными колоннами, гирлянды пышных украшений обвивали окна и арки, увенчивались колонны тем, что архитекторы ошибочно называли бельведером. Я так и замер перед входом со шляпой в руках; я-то думал, что полностью изучил свою старушку Элис и ей уже ничем меня не удивить. Однако ее дом почему-то меня расстроил. Неужели, разбогатев, Элис сама выбрала такое жилище? Я не сноб и все же полагал, что наш дом в Саут-Парке представился бы ей потерянной сказкой, созданной моим дедушкой в старинном элегантном стиле навеки исчезнувшего прежнего Сан-Франциско. Каменный дом в современных завитушках. Невозможно было представить Элис, живущую, словно Иона, во чреве каменного кита. Я подумал, что она, будто дочь разорившейся герцогини, станет работать, дабы выкупить семейные ценности, еще в детстве отданные под залог: серебро, мебель, картины. Что подобно многим из нас, людей печальной судьбы, она попытается воскресить прошлое.
Мне пришлось долго вглядываться в средневековую резьбу на двери, пока я не обнаружил электрический звонок — он заменял голову одного из святых. После краткого ожидания в дверях появилась полная негритянка с таким широким лицом, будто по нему только что ударили сковородой.
— Да?
— Вдова дома?
— Кто?
— Вдова.
Негритянка попросила меня подождать и оставила в холле одного. Я присел на грубую скамью и поспешно просмотрел визитки на подносе — раньше приходило всего несколько евреек и больше никого. Значит, по крайней мере мне не придется сидеть на стуле, нагретом другими мужчинами побогаче и посимпатичнее. Ну хоть какое-то преимущество. Затем я воспользовался роскошной возможностью осмотреться. Внутреннее убранство отличалось спокойствием и в то же время странной противоречивостью: шкаф со стеклянными дверцами ломился от старых, потрепанных книг, и хотя канделябр явно был электрическим, холл освещался, как я теперь заметил, довольно неестественным розовым светом керосиновых ламп. Горничная вернулась и уставилась на меня, жестами приглашая пройти в комнату. Я улыбнулся и кивнул.
Легкими движениями, которые все мы делаем, когда хотим сделать себя как можно привлекательнее, я гордо выпрямился, поправил манжеты, проверил сюртук и туфли. После чего вошел в гостиную, где и пережил второй шок за день. В кресле с кружевной виньеткой в волосах сидела моя первая любовница — вдова Леви.
— Вы из клуба?
— Простите?
— Я же говорила, что заплачу только половину взноса. Ради всего святого, я ведь не играю в теннис и не посещаю бассейн. Представляете? Старушки плавают в бассейне, как застарелые кильки в бочке. Я лишь хожу на ежемесячные обеды, где ем лишь суп да рыбу.
— Я не из клуба.
Миссис Леви лукаво улыбнулась и поднесла палец к щеке.
— А жаль. Им следует набрать побольше привлекательных юношей вроде вас.
Она постарела. Волосы посеребрила седина, многие кудрявые локоны, собранные на затылке, выделялись более светлым цветом и явно были накладными. Сложная конструкция венчалась кусочком старых кружев, раньше женщины одевали такое, когда покидали мир красоты. Миссис Леви перестала носить корсет, и многочисленные оборки на корсаже платья скрывали тело, сильно отличавшееся от того, которое я обнимал в саду много лунных ночей назад. Миссис Леви определенно наслаждалась привилегиями возраста и могла вкушать любую пищу, нисколько не переживая из-за фигуры. На шее сияло жемчужное ожерелье, мясистые мочки ушей оттягивали серьги, тяжелые, как у африканской королевы. Лицо казалось более широким, чем я его помнил, щеки пылали искусственным румянцем, нанесенным, видимо, по привычке; тяжелые веки оттеняли глаза, а губы стали такими тонкими, что я с трудом вспомнил их нежный шепот. Признаюсь, я испытал отвращение. Миссис Леви утратила свою красоту. В Саут-Парке она одевалась идеально для своего возраста, однако теперь миссис Леви, похоже, устала от чопорного, сдержанного стиля и превратилась почти в пародию: наполовину — одряхлевшая куртизанка, наполовину — графиня. Я понял, что причудливый дом — ее выбор, ее вкус. Наверное, все мы рано или поздно достигаем возраста, когда утрачиваем воображение.
— Вы мама Элис?
— A-а, так вы ошиблись вдовой? Все мы тут вдовы. Даже Бисти, спаси Господи ее душу, уже пять лет вдовствует, ее муж погиб в аварии на одной из шахт Джорджии. Поразительная женщина.
— У вас милый дом.
— Вздор, но комнаты мне нравятся, я редко их покидаю — не хочется видеть дом снаружи. Не пугайтесь, молодой человек, вам не придется долго болтать со старухой, Элис сейчас придет. Я отправила ее переодеться, раз гость — мужчина.
— Что вы, я восхищен беседой с вами.
— Прекрасный юноша восхищен! Мое сердце трепещет в груди. Ну прямо Шекспир, ей-богу.
Я едва переносил ее кокетство, видя ресницы, с которых от полного надежды хлопанья слетала краска. И все же я находился в безопасности — миссис Леви меня не узнала.
— Как ваше имя? — поинтересовалась она.
— Эсгар ван Дэйлер.
— Вандэйл…
— Ван Дэйлер.
— Вандоллар.
— Ван Дэйлер.
— Милый, подобные пустяки меня не интересуют. Мы раньше не встречались? Впрочем, пока Элис не пришла, скажу откровенно.
— Я весь внимание.
— Прежде всего Элис чистокровная еврейка. Я не потерплю, чтобы вы увлекли девочку, а потом бросили из-за ее происхождения.
— Кровь ничего для меня не значит.
— Кроме того, все мои сбережения перейдут еврейскому образовательному центру, и так захотела сама Элис. Она верит в будущее колониальных колледжей, да и я, надо сказать, тоже. Я говорю откровенно, мистер Доллар. Элис получит лишь драгоценности, которые сейчас на моей скромной персоне.
— Ну и замечательно.
— Замечательна? Я? Что ж, спасибо, конечно, — хихикнула миссис Леви, — однако если вы хотите разбогатеть, то избрали неверный путь.
Тут я непростительно ошибся. С беззаботностью магазинного воришки я сказал:
— Должен сказать вам, миссис Леви, я тоже небогат. Я самый обыкновенный клерк и служу у Бэнкрофта.
У миссис Леви тотчас пропала охота к шутливому флирту. Передо мной появилась вдова с разбитым сердцем, пишущая горькое письмо своему любовнику.
— У Бэнкрофта? — переспросила она. Каждая морщинка на ее лице наполнилась болью, и только в глазах светилась не то забытая ярость, не то особая надежда, так хорошо мне знакомая. Поразительно, люди почти ничего не забывают. Миссис Леви тщательно подбирала слова. — Я знала одного человека, который там работал. Правда, еще до вас.
— Кто же это?
— Мистер Тиволи. Мистер Макс Тиволи.
— Макс Тиволи, — повторил я.
— Вы слышали о нем?
Клянусь, я чуть не сказал ей правду. Я чуть не сознался, чтобы вымолить прощение, и, возможно, поступи я так, сумел бы избежать многих ошибок. Однако я пошел другим путем. Я сказал ей то, что она хотела услышать.
— Он умер до моего прихода.
— А-а.
— Говорят, его убили.
— Жаль. — Миссис Леви чуть не улыбнулась, но мигом вернула лицу прежнее выражение. — Мне пора умолкнуть — дочь пришла. Оставим наш разговор в тайне. — Обрадовавшаяся моей смерти, женщина отвернулась и воскликнула: — Господи, Элис, во что ты вырядилась?
Жаль, я не запомнил всех деталей того утра. Сначала мы сидели в гостиной и обсуждали политику, Элис разгоряченно излагала свою позицию, пока миссис Леви не повернулась к ней со словами:
— Вдова Кэлхоун, выметайся из этого дома, компаньонка тебе ни к чему.
— Вдова Леви, ты же останешься совсем одна, — улыбнулась Элис.
— Я наслаждаюсь одиночеством, вдова Кэлхоун, — покачала головой старшая дама.
Они продолжали свой странный диалог, пересыпая его порой ужасными шуточками на тему их вдовствования, и я вспомнил вечера, когда приходил к ним развести огонь и заставал их за примеркой платьев, либо за игрой в шарады, либо за рисованием портретов друг друга. Во мне проснулась страшная ревность — одна часть Элис навсегда останется для меня закрытой, безраздельно посвященная матери. И хотя они покинули Сан-Франциско из-за любви, то была любовь друг к другу, а вовсе не ко мне.
— Вы купили фотоаппарат? — спросил я, когда мы вышли на улицу.
— Что?
— Когда я вас встретил, вы собирались купить фотоаппарат, а старик-продавец сказал, будто ваши пальцы слишком малы.
— И все же они оказались достаточного размера, чтобы отдать ему деньги.
— Так вы купили фотоаппарат?
— Ну да.
— И что фотографируете?
— Все, что нравится. Давайте свернем налево, там потайная лестница к Франклину, и к тому же цветущие розы выглядят столь загадочно. — Она взяла меня за руку и, не переставая рассказывать, повела в свою потайную беседку.
Хотел бы я сказать, что Элис влюбилась в меня. Мы прогуливались по Ван-Несс, солнечный свет золотил особняки, экипажи, изгороди, призванные охранять от нас цветущие сады, вульгарные каменно-чугунные фонтаны в форме детей… Элис просто поддалась солнечным чарам и поцеловала меня под огромным и редким цветком агавы. Полагаю, вам не надо объяснять: мы были незнакомцами, которых свел вместе несчастный случай, и когда тема смерти, машин и ужаса оказалась исчерпана, повисло долгое тягостное молчание. Я пытался вспомнить все, что знал об Элис, и перевести разговор в интересное ей русло, однако скорее всего лишь наскучил моей возлюбленной.
Еще я хотел бы сказать, что Элис была так же прекрасна, как и раньше, хотя и это не соответствовало действительности. Беседа в чайной затуманила мой разум надеждой, уверенностью, будто истинные черты Элис никогда не изменятся. Ее образ восстал из могилы воспоминаний не претерпевшим изменений. Увы, дневной свет и спокойная обстановка открыли мне глаза. Элис все еще оставалась моей красивой девочкой. Даже в пестром домашнем костюме и странной маленькой шляпке, похожей на тюрбан, она во многом напоминала прежнюю Элис. И все же некоторые девичьи привычки теряют свою привлекательность у взрослой женщины. Например, гнев, который всегда казался символом твердого характера и независимости, в устах тридцатидвухлетней дамы стал язвительнее, а вместе с тем наиграннее и даже нахальнее. Почтальон, перепутавший письма. Глупость богатых соседей. Непослушные собаки. Словно любая мелочь в мире раздражала Элис до глубины души.
Вскоре я заметил и новые перемены, которых не ожидал.
— Вы до сих пор считаете, что мы раньше встречались? — поинтересовался я.
— Нет, — покачала головой Элис.
— Совсем?
— Я ошиблась. В суппоту я немного перенервничала.
«В суппоту». Она говорила совсем как моя юная Элис. Замужество и жизнь на северо-западе не изменили ее произношения. Акцент и гневливость остались почти такими же, я мог бы не обращать внимания на столь незначительные перемены. В конце концов когда мы слушаем симфонию, то не просим композитора повторять один и тот же аккорд. Напротив, мы наслаждаемся его мастерством и вариациями. Я подумал, что знаю мою Элис так хорошо, что полюблю все ее новые оттенки, мажорные и минорные, поскольку, как и у симфонии, суть Элис никогда не изменится. Однако в мои рассуждения закралась ошибка: Элис, которую я люблю, никогда не состарится и тем не менее может измениться. Она пережила городской пожар, гибель мужа и бог знает что еще, а время не способно залечить все наши раны. Видимо, что-то в Элис надломилось, что-то, чего я, опьяненный радостью встречи, не заметил в чайной.
Мы снова приблизились к дому и стояли перед овальным изгибом входных дверей, окруженные затейливой деревянной резьбой. Я пребывал в странной панике, будто альпинист, чья рука соскользнула с уступа. И не только потому, что проявил себя занудой или остался неузнанным, а потому, что человек, которого я так страстно любил все эти годы, изменился, пусть и незначительно. Я не мог понять, как отношусь к переменам — принимаю их или прощаюсь с Элис. От состояния невлюбленности еще никто не умирал, однако я мог стать первым. Я все еще прислушивался к своему сердцу, когда Элис заговорила.
— Ладно, Эсгар, рассказывайте, — серьезным тоном предложила она.
— О чем вы?
— Вы что-то скрываете. У вас на лице все написано. Рассказать мне вы боитесь, но думаете только об этом. Честно говоря, довольно скучно гулять с человеком, который чего-то недоговаривает. Извините за прямоту, я порой говорю глупости.
— Просто скажите, и покончим с этим, прошу вас.
— Так мне нечего сказать.
Элис посмотрела мне в глаза и произнесла мое настоящее имя — Макс Тиволи. Я замер как вкопанный и ловил ртом воздух, а она продолжала:
— Я слышала, как вы говорили о нем. Что сказала мама? Вы не могли знать этого человека, он был слишком стар. Наверное, мама не сказала вам, что немного увлеклась им в свое время.
Я восстановил дыхание, мне повезло.
— Простите, я действительно не знал его.
— Он разбил мамино сердце. Я была совсем маленькой, между нами произошел небольшой инцидент, и наша семья переехала. Он для нас главный враг семьи, и мы никогда не обсуждаем его.
— Сожалею, сожалею.
— Почему? Я просто хотела объяснить. Вы как-то спросили, почему мы покинули Сан-Франциско — как раз поэтому. Теперь вы знаете. — Она внимательно посмотрела на меня, словно желая запомнить, будто никогда не видела раньше. — Благодарю за прекрасную прогулку, Эсгар.
— Все было прекрасно.
— Да.
— Я рад, что вы нашли время, Элис.
— Прогулка очень милая.
Пустые стандартные слова людей, которые хотят поскорее забыть о произошедшем. Вероятно, хотел и я. Ужасно сознавать, что я заморозил свое сердце много лет назад, а сейчас реанимировал его, пропитанное формальдегидом, и обнаружил залежавшимся и неспособным работать. Впрочем, так бывает у всех. Разве не писал Шекспир о статуе давно погибшей королевы, которая оживала под взглядом ее вдовствующего короля? Правитель радовался и печалился, однако что он делал на следующий день? Помнил ли он, как фальшиво возлюбленная напевала, причесываясь, как вопила на слуг? Может, лучше погрузиться в туманный мир воспоминаний и страдать об утраченном, чем смотреть в глаза настоящей, живой Элис.
Мы вежливо кивнули друг другу, и я увидел, что прислонил свою трость к стене рядом с Элис. Смущенный, с неровным дыханием, я пробормотал слова прощания и потянулся за тростью.
Элис покраснела, прислонилась к колонне и взглянула мне в глаза. Я никогда не видел у нее такого выражения. Всего мгновение — мимолетное невероятное мгновение — и Элис обернулась, заметив в моей руке трость. Она явно расстроилась. Я не придал значения ни взгляду, ни застенчивому румянцу на щеках. И вдруг понял: несчастная! Она думала, что я ее поцелую!
Элис прикрыла глаза, прошептала «до свидания» и неловко пошла к дому. Я так и стоял. Невероятная догадка всколыхнула трепещущие вены моего тела. Может, я ошибался? Неужели я видел в ее глазах ту же страсть, которую подавлял в себе? Элис, прости мою грубость, но я знал, что с годами мои шансы возрастали: я стал красивым человеком, перед которым невозможно устоять, а ты была вдовой, мечтавшей снова выйти замуж, и гуляла со мной по всем тем закоулкам в надежде, что я прикоснусь к тебе. Признай хоть сейчас, когда я уже мертв: ты хотела, чтобы я тебя поцеловал. Даже скрывшись в доме, ты тяжело дышала, прислонившись к закрытой двери, твое сердце билось быстрее, чем железы змеи, выпускающей яд, ты закрывала глаза и видела мое лицо.
Никакие браслеты на лодыжках или оголенные ноги не возбуждают так, как стыдливость, которую я увидел в тот день, милая. И вздохнул с облегчением. Все стало по-прежнему, даже лучше, поскольку все вернулось в одно мгновение — лед в сердце, шум в голове, страстное желание.
Проницательный читатель спросит, как я собирался сохранить свою тайну. Одно дело — притворяться за обедом или на прогулке, и совсем другое — постоянно лгать в присутствии Элис, то есть при благоприятном исходе — лгать всю оставшуюся жизнь. Мне следовало сменить пристрастия и привычки, но как она сможет любить меня, если моя истинная сущность будет погребена в подполье? И все же я слышал о счастливых престарелых супружеских парах, где жена и не догадывалась о том, что у ее мужа есть вторая семья, либо супруг не знал, что белокурые локоны жены, которые он так любил, можно купить в любой аптеке. Возможно, любовь не существует без маленькой лжи. Хотя, конечно, я не первый, кто притворяется другим человеком, дабы соблазнить женщину. Разумеется, ни о чем таком я не думал в последующие недели ухаживания за Элис. Я приходил в дом вдов, проводил вечера с Элис и ее мамой, улыбаясь их безразличию, и даже не думал, что мне придется всю жизнь носить эту маску. Сердце никогда не строит планов, не так ли? Единственным препятствием, которое я предвидел, был Хьюго.
Он не тяготился женитьбой и проявил себя преданным мужем. Должен признать, Хьюго был в каком-то смысле счастлив; возможно, брак стал для него своеобразным пресс-папье, не дававшим сердцу летать по комнате от легкого ветерка. Разумеется, мы больше никогда не ходили на Пиратский берег — Хьюго был женат, а злачное местечко переживало упадок. Мы вообще больше никогда не гуляли вдвоем. Семейная чета предпочитала приглашать меня на обеды. Они купили дом в О’Фаррэле, более подходящий для молодой семьи, чем «тыква», и я очутился за столом в компании красивых, богатых и умных людей, пугавших меня своей одеждой и остроумием, пока я не понял, что все они начисто лишены воображения, что их предпочтения и вкус просто скопированы из прочитанных журналов. Хьюго смотрелся совершенно естественно, а я каждый раз нервничал и напивался. У меня не получалось поддерживать светскую беседу. Однако больше всего я расстраивался из-за того, что эти разодетые пустышки, посмеиваясь, шептались с Хьюго над бокалами вина, вытеснив меня из круга его ближайших друзей. Ну и пусть, уступить толпе не так стыдно, как проиграть кому-то одному.
Справедливости ради скажу, что его жена поддерживала меня во всех разговорах. Добрая молодая женщина, светлая и хорошенькая, она никогда не пыталась казаться более умной или модной, чем была на самом деле. Жена Хьюго хорошо ко мне относилась. Правда, виделись мы редко, она неизменно находила повод покинуть комнату или поворковать еще над кем-нибудь. Она уверяла, что не стремилась дать нам с Хьюго поговорить наедине; наверное, просто боялась меня. Так или иначе, когда в мою жизнь вернулась Элис, я почти не виделся ни с Хьюго, ни с его женой, они были полностью поглощены своей семьей. Да, в самом начале нового столетия у Хьюго Демпси родился сын.
В то время я не мог понять, почему, погладив своего малыша, мой друг расплывался в блаженной улыбке, которая раньше появлялась только после нескольких бокалов виски с пахтой. Я не понимал, как он терпел бормотание жены о «милом ангелочке», да еще находил силы при этом улыбаться. Я не разделял странной веры Хьюго в то, что его сын пополнит мировую коллекцию чудес света, словно другие талантливые дети не рождались каждую минуту, не разочаровывались, не превращались в мужчин вроде нас, не возлагали таких же неоправданных надежд на судьбу.
Однако тогда я не был отцом. Не знаю, Сэмми, что с нами происходит, когда появляются наши дети. Например, сегодня мы с тобой построили замок в кустах жимолости и ежевики, раздобыв пустую коробку из-под холодильника с надписью «Колдспот». Мы там вовсе не секретничали, а лежали в тесной коробке на прохладной подушке лесной травы. Щеку что-то кольнуло, сырая земля пахла кровью. Резкий порыв ветра перевернул листок, и я увидел тонкую оболочку насекомого. Серая бабочка отчаянно боролась с ветром, сносившим ее с выбранного курса.
— Господи, как скучно, — протянул ты, затем улыбнулся и замолчал на добрых полчаса. Вовсю щебетали птицы. Почему отцы плачут, вспоминая подобные картины?
Мы не имеем права мешать счастью наших друзей. Мне казалось, что Хьюго, как человек нуждавшийся в постоянстве, нашел жизнь, которую стремился вести, а потому я никогда не пытался сбить его с пути. Он был исключительным человеком и заслуживал исключительной жизни. А может, исключительная жизнь необходима обыкновенным людям, а остальным требуется лишь покой. Раньше мы с Хьюго вместе веселились; теперь я вижу, что прежде он был несчастен и неимоверно одинок, даже в моем обществе. Поэтому я не вмешивался в его новый мир. И в какой-то степени даже завидовал Хьюго.
Впрочем, проблема заключалась не в жизни Хьюго. Тогда я был бы беспомощен. Дело в том, что Элис могла застать нас вместе, догадаться о нашей дружбе и узнать меня.
Я рассказал Хьюго об Элис, мой друг удивился и обрадовался. Я посвятил его во все детали нашей встречи, рассказал о неувядающей красоте моей возлюбленной и о моем плане вхождения в число постоянных гостей дома вдов, даже в присутствии ужасной миссис Леви. Хьюго искренне и открыто веселился над моей запутанной жизнью, видимо, припоминая, как в молодости мы с давно забытой страстью переживали самые незначительные события.
— Господи, Макс, неужели и впрямь Элис?
— Именно.
— Ну не могла она остаться такой же. Я хочу сказать, ведь твои-то чувства изменились.
— Ничуть. Я о том и говорю. Странно, я никогда ее не забывал. И вот Элис здесь, ей тридцать два года, она вдова, а я чувствую себя на семнадцать.
— Ты уже взрослый, Макс. И вы почти знакомы.
— Она именно та, о ком я мечтал с детства. Тебе не понять. Ну, про первую любовь. — Мы сидели и потягивали спиртное еще немного, и я сказал Хьюго, чего от него хотел.
— Нет, — ответил он, посмотрев на меня с грустью в глазах. — Я не могу, Макс.
— Да брось, мне нужна твоя помощь.
— Ты не выдержишь. Постоянная ложь измотает тебя.
— Ты лишь забудь, что мы знакомы. Сотри меня из своей памяти. Это нетрудно. Если увидишь нас с Элис, скажи ей «привет» и попроси представить меня. Все просто.
— Нет, не просто. Нам уже не семнадцать. Глупая затея.
— Ну пожалуйста.
— Макс, ты должен ей сказать, — выдавил Хьюго после некоторого молчания.
— Ты знаешь, что будет.
Хьюго опустил глаза — он действительно знал.
— Пожалуйста, Хьюго, — молил я, взяв его за руки. — Мне больше не к кому обратиться.
Наш разговор состоялся за месяц до того, как это случилось. Как я и предполагал, мы с Элис все-таки столкнулись с Хьюго. По дороге в парк, где показывали только что привезенного кенгуру, Элис рассказывала о конкурсе фотографов, в котором она приняла участие, притворившись мужчиной, зашифровав свое имя. Она выступила под красивым псевдонимом — Оуэн Хэлликс. Я шел и рассматривал наши тени, вместе плывшие по траве, как вдруг понял, что тень Элис замерла у камня. Моя спутница перестала смеяться, стал слышен скрип ее бамбукового зонтика, руки Элис задрожали. Правда, когда я поднял глаза, она слабо улыбалась, словно посмеиваясь над своей реакцией. Навстречу шел Хьюго с семьей. Он, похоже, заметил нас всего несколько секунд назад, потому что старательно отвлекал жену, показывая куда-то рукой. Нашептывая что-то ей на ухо, Хьюго повел супругу в сторону прямо по траве к некоему блуждающему огоньку, который только что выдумал, спасая меня.
— Я знаю того человека, — сказала Элис.
— В самом деле? — Она редко говорила о своей жизни до переезда.
— Да, я тогда была совсем юной.
— Охотно верю.
— И часто приходила к нему в цветочную оранжерею.
— A-а, это совсем недалеко отсюда.
Элис меня не слушала.
— Я была так молода, — усмехнулась она.
А потом Хьюго допустил ошибку. Он оглянулся и посмотрел на нас своими ярко-голубыми глазами. Его шляпа съехала на затылок. В глазах Хьюго я прочел неимоверную грусть, такую, которую видел на его лице в ту ночь, когда я напился у него в гостях. Видимо, его не в первый раз просили вычеркнуть из памяти любимого человека, да кто мог знать. Тогда я просто почувствовал благодарность, что он выполнил мою простую просьбу. Принес себя в жертву, дабы сделать меня счастливым.
— Он увидел нас! — воскликнула Элис.
— А-а.
На лице Хьюго отразилось страдание, и мой друг отвернулся, а Элис все смотрела ему вслед. Она держала руку на манжете блузки, словно проверяя пульс, участившийся от встречи, которую Элис, наверное, представляла столько же, сколько я представлял наше с ней свидание. Улыбка озарила ее лицо. Она казалась довольной, смущенной и озадаченной.
— Он избегает меня, — задумчиво протянула Элис.
— Может, он вас не узнал.
— Он повзрослел.
Хьюго уже был далеко и болтал со своим запеленутым сынишкой. Я вспомнил, как мы пили чай и она всматривалась в забавную тень на занавеске. Элис думала, что это его тень.
— Любовь всей вашей жизни? — попытался хмыкнуть я.
— Не понимаю вашего вопроса, — ответила Элис, игриво улыбаясь.
Вокруг ее глаз появились лучики морщинок, которые так мне нравились. Годы расскажут вам о женщине, если она никогда не была счастлива, вы все поймете по глазам. В искристых озерах Элис светилась россыпь радостей, и не важно, что не я послужил их причиной, я любил сотворенную ими Элис. Она вновь раскрыла зонтик, и мы смотрели, как семья Хьюго исчезает за толпой торговцев апельсиновым соком и детей-попрошаек. Не понимаешь вопроса, Элис? А он все тот же. Годы спустя я все еще задаю его.
Через неделю после встречи в парке я получил интересное письмо. Открыв самодельный конверт, я почувствовал легкий запах одеколона, узнал почерк и мысленно вернулся в то ужасное утро, когда потерял свою возлюбленную.
15 апреля 1906 года
Мистер Эсгар ван Дэйлер.
Мы с дочерью в ближайший вторник отправляемся в «Дель Монте» и будем рады, если Вы присоединитесь к нам до воскресенья. Элис говорит, что Вы заняты на работе и что я старомодна и глупа, однако у нас нет родственников в этих краях, а в путешествии мужская помощь необходима.
Готов поклясться, отель «Дель Монте» ничуть не изменился за те сорок лет, которые прошли со встречи моих родителей: длинная аллея кипарисов, превращающих солнечный свет вокруг нашего экипажа в светло-темное кружево (вдова Леви не поехала бы на машине), огромный корабль самого отеля, обросший зелеными шторками и балкончиками, узкие развевающиеся флажки, терраса с плетеными креслами и оркестром в бело-голубой военной форме, звуки вальса, череда зонтиков и тентов над столиками, леди и павлины, люди и статуи. Ведущие светской хроники, наверное, до сих пор описывают приезжих, хозяйки публичных домов разгуливают как баронессы, продавщицы — как дебютантки, а я замечал только перенятое от гостей привычное спокойствие заведения, где точно знают — успех вечен.
— Мы уже приехали? — спросила Элис, когда я расплачивался с водителем. Шляпка сбилась набок, и Элис поправляла ее, поглядывая на здание.
— Знаете, — сказал я, помогая спутнице выйти из экипажа, — в этом отеле познакомились мои родители.
— Забавное место для влюбленности.
— В бассейне раньше мужчин и женщин разделяла сеть; именно там они и встретились. Странно, да?
Элис взглянула на меня, пока служанка Битси болтала с водителем.
— Да, странно — это слово просто создано для вас, Эсгар.
— О чем вы? — тихо спросил я.
Элис моргнула от яркого солнечного света, загадочно улыбнулась и посмотрела на отель.
— Господи, какое уродство.
— Элис! — шикнула ее мама, затем подошла и взяла меня за руку. — Напоминает о временах Шекспира, не правда ли, мистер ван Дэйлер? Летний особняк Капулетти, беда еще не произошла, все старинные семьи вывели в свет своих дочерей, костюмированный бал и все такое. — Моя престарелая любовница подмигнула. И впрямь костюмированный бал какой-то! — После тяжелого путешествия мне необходимо прилечь. Поразительно, и почему мы не поехали на такси! Элис, нам надо переодеться. А с вами, мистер ван Дэйлер, увидимся за ужином. Надеюсь, вы сможете порекомендовать мне какую-нибудь книгу из библиотеки, я здесь никого не знаю и могу заскучать. Битси, мое снотворное у тебя? — с этими словами миссис Леви отпустила мою руку.
— Угу.
Парочка отправилась в отель, а Элис все стояла на подъездной дорожке, теребя в руках перчатку и глядя на мать. Выражением лица моя возлюбленная напоминала человека, решающего математическое уравнение или замышляющего убийство.
— Ваша мама очаровательна, — сказал я.
— Я провела с ней почти всю свою жизнь. — Элис будто пронзила меня взглядом.
— Вам можно позавидовать.
— Не думаю. Я даже видеть ее больше не могу. — Элис вновь оглянулась на мать.
— Ну, а я ее люблю, — заметил я, подходя еще ближе и чувствуя жаркий стыд за столь беззаботные слова, которые двадцать лет назад заключали в себе совсем иной смысл.
Элис что-то тихо пробормотала.
— Простите?
Весенний день содрогнулся от пронзительного крика вдовы Леви.
— Элис! Хватит обхаживать этого красивого юношу! Мне нужна твоя помощь.
Элис повернулась ко мне, и ее глаза вспыхнули от солнечного света. Какое послание было зашифровано в этих сияющих карих звездах?
— Лучше заплатите водителю, красивый юноша, — сказала она и взбежала по лестнице, одной рукой приподняв юбку, а другой придерживая непослушную розовую шляпку, украшенную ленточками цвета вишневого леденца. Павлин лениво пересек тротуар и с шипящим звуком потряс пестрым и грязным хвостом. Элис оглянулась.
Еще немного, и она меня полюбит.
Она уже входила в отель, а я чувствовал, как во мне зажглось новое солнце:
Как осуществить мечту? Глаза Элис рассказали, насколько она одинока рядом со своей матерью, время и смерть истомили ее. Элис была почти готова полюбить незнакомого, красивого Эсгара, переплатившего водителю. Следующие несколько дней необходимо проявлять крайнюю деликатность. По словам японцев, розу можно научить чему угодно, даже прорастать сквозь моллюска, но делать это надо с нежностью. Именно так я и собирался обращаться с Элис. Прислушиваться к ней, улыбаться, ухаживать, относиться к ней не как к богине, которую я встретил в семнадцать лет, а как к светлой печальной женщине, разменявшей четвертый десяток, слишком мудрой, чтобы поверить лести. Надо быть очень осторожным. Я должен примирить шипы своей жизни с изгибами ее сердца.
Скажете, это не похоже на любовь? Где морщинистый мальчик, со слезами на глазах прислушивавшийся к соседке с первого этажа? Тот, кто разводил ей огонь? Невинная чистая любовь так называемой юности? Скажете, это больше похоже на несчастное разбитое сердце? На месть?
Возможно. Однако, мои дорогие читатели, люди будущего, вы испытываете жалость. Мое тело может развиваться в обратную сторону, но мое сердце стареет, как и ваше. Простое юношеское желание правило мной, когда Элис сама была простой и юной; более сложная женщина требует более сложных чувств. Настоящая любовь всегда что-нибудь скрывает: утрату, тоску, легкую ненависть, в которой мы никогда не признаемся. Те из вас, кому хоть раз отказали или кого проигнорировали, меня поймут. Когда любимая наконец уступает вам, бурная радость все равно отдает горечью оттого, что пришлось так долго ждать. Почему любимая медлила? Вы никогда не простите ее до конца. И когда она окажется в ваших объятиях, будет шептать ваше имя, целовать шею со страстью, которую вы считали невозможной, вы испытаете еще одно чувство. Разумеется, вы ощутите облегчение, что все сбылось, а затем к нему добавится триумф. Вы отвоевали ее сердце. И не у соперников. А у нее.
Это не месть в полном смысле слова. Но и не любовь. У вас в руках моя исповедь, поэтому буду честен и опишу все, что чувствовало мое сердце. Я исповедуюсь ради наказания и прошения, а не из бахвальства.
Обед начинался в восемь, и, надеясь на удачу, которой не заслуживал, я облачился в свой любимый перламутровый жилет и смокинг. В ожидании Леви я присел на четырехместный круглый диван — зеленоватый, ступенчатый, с каскадом папоротника в центре — и притворился, будто читаю «Вечерние новости Сан-Хосе». Кажется, там писали о карнавале Марди-Гра, о вечеринке на катке, о прибытии в Сан-Франциско Карузо, который представил публике величественную «Кармен» — сегодня эти новости кажутся незначительными. Впрочем, я только притворялся, что читал. Поскольку тогда у меня были свои поводы понервничать.
Я смотрел на парочки, спускавшиеся к обеду — мужчины в строгом черном, женщины, разодетые, как морские коньки. Зрелище напомнило мне сцену из готического романа, где горбун похищает девушку. Свет люстры, мерцание ламп, сияние бриллиантов и обнаженных плеч. Пришел черед уродца. Выследив и обманув, я готовился похитить Элис, вручив ей только мою несчастную жизнь и жадные губы. Настал момент истины. Хьюго сказал, будто такая ложь вымотает меня, однако я видел, что она иссушит все, чего бы я ни коснулся. Часы начали бить, я поймал себя на удивительной мысли — у меня еще есть шанс сбежать. Я мог поймать такси, успеть на последний поезд, попросить выслать мне вслед багаж. Я мог написать записку и тем самым спасти несколько жизней. А я лишь поднялся с дивана и как во сне думал: уходить или нет. И кто знает, чем бы все кончилось, поступи я по-иному.
Затем я повернулся, и назойливая мысль пропала. Элис пришла, она спускалась по лестнице и смотрела на меня.
Элис, мне достаточно одного удара часов для воспоминаний, но позволь и слегка поиграть со временем, в конце концов оно долго издевалось надо мной. Ты была в длинном платье с красивой вышивкой и кружевами, рукава вуалью покрывали твои руки, серебристый пояс обвивал тебя чуть ниже талии, длинный шлейф стлался за тобой по ступеням; платье облегало тебя так, как тонкая оболочка семян обволакивает нежный росток. Ты не стала одевать украшения. Бледная кожа шеи волновалась, как река, когда ты икала, — позже я узнал, что ты перед выходом из комнаты глотнула виски. Ты смотрела на меня с лестницы, как мадам де Помпадур. Я знал: ты пахла бы лавандой и обладала величием женщины, которой за тридцать, распрощавшейся с сомнениями юности, смущением и порхающими ресницами. На лестнице, одной рукой держась за перила, стояла страстная взрослая женщина. Элис, в твоих волосах сияли звезды.
— Эсгар, мама нездорова.
— В самом деле?
— Видимо, простуда. — Ты постучала по перилам маленьким перьевым веером.
— Неудивительно.
Ты рассмеялась. Платье на дюйм сползло с плеч, пояс блеснул серебром. Веер опять постукивал по перилам. Красиво, очень красиво.
— Спускайтесь, — предложил я.
Ты окинула взглядом проходивших мимо лощеных женщин.
— Зачем? Мне и тут хорошо.
— Спускайтесь и пообедайте со мной.
— Я не голодна.
— Спускайтесь! — радостно воскликнул я.
Ты запрокинула голову и расхохоталась, будто колокольчики зазвенели. Круглые часы пробили четыре, пять, восемь тысяч раз. Элис, мне жаль тех, кто с тобой незнаком.
В тот вечер мы сидели на маленьком бархатном диванчике, друг подле друга, и официант подмигнул, придвигая столик, соединивший нас в одно целое, как тех, кого закрывают в вагончике американских горок на водном аттракционе. Мы выпили бутылку молодого вина и жевали мягкие косточки садовой овсянки, которую прежде мне пробовать не доводилось. А когда Элис перепутала бокалы, я навеки сохранил в памяти полумесяц ее губ, отпечатавшийся на моем бокале. Весь вечер я подносил его ко рту, ее губы — к моим. Элис пила и смеялась все веселее, по-хозяйски оглядывала зал, на ее левой щеке появилось пятнышко, словно яркое сердечко белой розы. После обеда она поднялась и позвала меня на маленький каменный балкон, где я завел нудную беседу. Однако Элис прервала меня, спросив о моем первом поцелуе.
— Ну нет, я бы предпочел услышать вашу историю, — заявил я, рискуя услышать рассказ о своей жизни из уст другого человека.
— Хм-м. Тогда я поцеловалась не с мужем, — призналась она. — Наверное, это печальная история.
— Я бы хотел услышать ее.
— Только после вашего рассказа. — Улыбка стала еще притягательнее, когда Элис прикрыла лепестки век. — Вообще-то вы все знаете. Меня соблазнил ваш прежний коллега — мистер Тиволи.
— Мы не были знакомы…
Она усмехнулась, раззадоривая меня, но я не поддался.
— Он жил на верхнем этаже. Старик строил из себя юношу. Он был забавным, кажется… Не могу сказать, все так смешалось в памяти. Мне тогда было четырнадцать. Помню, он ходил в чудной одежде, красил волосы, говорил смешным голосом и вообще был странным. Старик сказал мне, что на самом деле он — молодой. Не старик, а ребенок, как и я. Той ночью я была сама не своя — мое сердце разбилось, и я пошла к Тиволи. Поскольку… ну, он вроде как в отцы годится и, если уж честно, потому, что знала, как нравлюсь ему. Он не сводил с меня глаз. А я чувствовала себя такой одинокой. И я еще никогда раньше не целовалась. Мне очень хотелось сделать это, забыть свою влюбленность и то, чему нас учат матери. Я выбрала Макса Тиволи. — Элис хмыкнула. — От него пахло как от взрослого — виски и обувью, зато на вкус он и правда казался мальчиком. Как апельсины. Он дрожал. Такие вещи чувствуешь и в четырнадцать — он любил меня, по-своему. Мерзкий старый простофиля. Вот так. Мой первый поцелуй. Печально, не правда ли?
Элис посмотрела на меня спокойными глазами. Воспоминание о жалком поцелуе не причиняло ей беспокойств.
— А с кем впервые поцеловались вы?
— С обыкновенной девушкой.
— С обыкновенной девушкой, — повторила она. Ее взгляд блуждал по моему лицу. — Бедняжка, что бы она почувствовала, если бы услышала вас?
— Она моя знакомая. И любила кого-то другого.
— А вы знали?
— Да.
— Дьяволенок, вы соблазнили ее, не так ли? — криво усмехнулась Элис.
Я чувствовал аромат жасмина, вина, сосен и ее духов. Я не знал, что сказать. Впервые я подумал, что Элис была пьяна.
— Но ведь… ведь я любил ее.
— Правда? — Ее взгляд смягчился.
— Да.
— Сколько вам было лет?
— Семнадцать.
Элис отступила на шаг, так, словно воспоминания о нашей любви, эти древние статуи, следовало оставить позади, дабы открыть путь в будущее.
— Люди неизменно называют самой величайшей в мире историей о любви «Ромео и Джульетту». Не уверена. В четырнадцать, в семнадцать любовь длится всю жизнь. — Элис покраснела и разгорячилась, она жестикулировала, разгоняя руками ночной воздух. — Вы больше ни о ком и ни о чем не думаете, перестаете есть, спать, просто думаете о нем… Это переполняет вас. Я знаю, я помню. Однако любовь ли это? В молодости вы пьете дешевый бренди и находите его превосходным, изысканным. Вы же не знаете, еще ничего не знаете… потому что еще не пробовали ничего лучше. Вам всего четырнадцать.
— Полагаю, это была любовь. — Сейчас было не время лгать.
— Уверены?
— Думаю, это единственная настоящая любовь.
Она хотела что-то сказать, но передумала. Наверное, удивилась.
— Жаль, если вы правы, — вздохнула Элис, прикрыв глаза. — Потому что нам никогда не забыть. Как все глупо.
— Не печальтесь.
— Что?
— Не печальтесь, Элис.
Я ее поцеловал. Все произошло вполне естественно — еще бы, ведь я целый вечер целовал ее стакан. Позже я подумал, что для Макса это был второй поцелуй с Элис, а для Эсгара — первый. И поэтому трепет важного момента сочетался во мне с умиротворением, что я наконец обрел утраченное. Не помню своих действий, да не в этом суть, все либо случается, либо нет. В любом случае я обнял Элис и припал к ее устам.
Она схватила меня за лацканы пиджака, и я почувствовал, одурманенный воспоминаниями и восторгом, как она покусывает мои губы. О, Элис, никто не назовет тебя застенчивой. Ты всегда добиваешься того, чего хочешь. Я стоял с широко открытыми глазами и смотрел на это чудо, но твои подкрашенные веки были сомкнуты, а опытные пальцы вдовы были повсюду, касались, гладили. Я же вел себя как один из тех жутких аппаратов, которые глотают монетку и минуты две дрожат от восторга. Черт возьми, ты могла счесть меня кем угодно: дрожащей осиной, содрогающимися литаврами, бойлером паровоза, вот-вот выпустящим пар.
Однако время ушло. Минуту спустя Элис уже стояла на другом конце балкона, раскрасневшаяся, прижавшая руку к вздымавшейся груди, а в глазах ее стоял ужас, будто она только что выболтала страшную тайну.
Неужели? Сделка со временем не помогла, и Элис все-таки меня узнала, почувствовала поцелуй того Макса?
— Элис, я…
Она покачала головой. В глазах застыло странное выражение. Она слегка улыбнулась и сказала, что должна проведать маму. Я просил ее остаться, говорил, что заказал еще бутылку вина и теперь оно пропадет. Щеки Элис вспыхнули вновь, и я понял, что виновато не вино, а сердце, бившееся слишком быстро для ее тела. Оно готово было выскочить из груди. Милая, ты ведь ничего не поняла, ты вовсе не против моих поцелуев, не так ли? Тебе не понравятся мои слова, но ты совсем как твоя мама в былые годы, женщина в белом, в полумраке, цветущее тело. Просто тебе надо решить, что теперь со мной делать.
— Элис, прости, я думал, ты…
— Не надо, Эсгар, — улыбнулась она.
— Я понимаю.
— Ничего ты не понимаешь.
Я не знал, что делать; не мог объяснить, что понимаю, что я вообще единственный, кто может понять, и промолчал. Ее грудь окрасилась в цвета заката. Я чувствовал: любви не было, настоящей любви. Да и сам я не Казанова; я не способен убедить женщину, что жизнь слишком коротка, чтобы уходить с залитых лунным светом балконов.
— Завтра утром, — сказал я.
Элис мягко прикоснулась к моему лицу и ничего не ответила. Она наклонилась, подцепила пальцем петельку шлейфа и вышла в обеденный зал, налетая на столики и кресла, поскольку, перед тем как спуститься ко мне, подбадривала себя виски. Моя дорогая Элис, она хотела быть очаровательной и живой. Для меня, понимаете?
Я допил вино и подкрепился в баре двумя — четырьмя напитками. Помню, как плелся обратно в свой номер; на лужайке лаяли собаки, ржали испуганные лошади. Я снова подумал, насколько печален и суетен мир, и хороших воспоминаний о жизни просто не остается.
Сэмми, я описываю довольно скучные события, однако они — мое единственное оправдание. Отдаленность от родного города, внушительный монолит отеля, наваристый суп моих снов — единственное оправдание тому, что я допустил на следующий день.
Я проснулся от града осколков — дверь моего номера вышибли плечом.
— Мистер Доллар?
Я везде хорошо сплю — в поезде, в машине и, наверное, даже в аэроплане, хоть ни разу на нем и не путешествовал, — а вот просыпаюсь всегда с трудом. Я открываю глаза, пытаюсь сообразить, где нахожусь, и тут же пугаюсь. Я привык приходить в себя в странном теле, но странные комнаты еще заставляют меня вздрогнуть. Ты, наверное, помнишь, Сэмми, как всю первую неделю в твоем доме я врезался головой в кровать и орал, как девчонка. Тебе и в голову не приходило, что я думал, будто нахожусь в тысячах милях оттуда, в прошлом веке, в старом Саут-Парке, когда обнаруживал себя в крохотной кроватке на провинциальном Среднем Западе.
Поэтому в то утро мне потребовалась как минимум минута, пока я сообразил, что нахожусь в номере отеля и почему-то лежу на полу, запутавшийся в одеялах, а рядом стоит Битси, освещенная утренним солнцем.
— Мистер Доллар?
Из-за Битси выглядывал коридорный. Как я понял позднее, именно он, а не мощная горничная Леви, выломал дверь. При виде меня на лице Битси суровость сменилась нежностью; клянусь, она чуть не обняла меня, однако отдернула руки к своей полной талии и прокричала:
— Он жив!
— Что происходит?
Битси пытливо взглянула на меня:
— Вы в порядке? Похоже, вы упали с кровати.
— Раньше меня считали лунатиком…
— Почему вы не отвечали?
— Отвечал — на что?
Битси наклонила голову, как попугай.
— Я стучалась к вам.
— А что произошло?
— Это он-то хочет знать, что произошло. Уф-ф… — Битси кивнула на коридорного и хмыкнула.
— Битси, вы не подадите мне одежду?
Вместо ответа горничная повернулась к коридорному, который держал мой костюм.
— Та бумажка у вас? Отдайте ему. Я пойду вниз, паковать вещи, мистер Доллар. Если разрешат, мы уедем к друзьям в Пасадену и больше не вернемся.
Битси ушла, и я смог одеться. Из холла донесся крик, коридорный быстро сунул мне бумажку. Ею оказалась предварительная редактура «Вечерних новостей Сан-Хосе» с неполной разбивкой и множеством опечаток:
Стэнфордский университет очень сильно пострадал, очень много погибших.
В Санта-Крузе много разрушений, погибли люди; все жизненно значимые здания уничтожены.
Восьмичасовые поезда с севера не доехали до юга.
Телеграфные провода повреждены, проверить сведения невозможно.
Человек, по слухам приехавший на автомобиле из Сан-Франциско, сообщил, что разрушения там сильнее, чем в Сан-Хосе.
Позднее в Сан-Франциско погибли тысячи людей.
— Что случилось? — шептал я. — Что случилось?
Ответ последовал незамедлительно: земля задрожала. Казалось, горничная взбивала перину, пока та не стала плоской, волна словно прокатилась навстречу, сбив меня с ног. Во рту чувствовался привкус пыли. Это был уже четвертый остаточный толчок за утро, и первый толчок, который я почувствовал. Землетрясения, разумеется.
Вам это покажется смелым или бессердечным, однако мне и в голову не пришло, что мама с Миной могли погибнуть. Думаю, во всем виноваты детские убеждения: семья слишком постоянна и не может исчезнуть, а Бог, зная о гибели бабушки и отца, не заберет у меня остальных близких. Так думал я, лежа на полу, а мое сердце гудело и трепетало, словно потревоженный улей. Через несколько недель, когда пожар потушили, повсюду еще виднелись объявления, вроде: «Пропала без вести: миссис Бесси О. Стил, 33 года, темные волосы, худая — всем, кто был в отеле „Рекс“…» Хотя все понимали, что надеяться глупо, но это помогало жить дальше. Рука не поднималась сорвать эти листки.
По счастью, через два дня я получил весточку от Хьюго, сообщавшего, что никто из наших не пострадал. Записку очень официально доставил работник британской почты, и вы не поверите, бумагой служил пристяжной воротничок рубашки! Позднее Хьюго рассказал, что сидел в парке Китайского квартала, бумаги под рукой не оказалось, и мой друг начеркал послание на воротничке, после чего вручил его проходившему мимо почтальону. После пожара из Сан-Франциско подобные письма приходили сотнями — воротнички, обрывки бумаги, пустые конверты, визитки, кусочки металла — лишь бы сообщить любимым, что все в порядке. Почта доставляла послания и никому не отказывала. На одной стороне воротничка Хьюго написал мое имя и название отеля, а на другой я обнаружил столь знакомый и столь корявый почерк:
Все в порядке, твоя мама здорова, только дом разрушен. Вот повезло! Приезжай и посмотри со мной на это пепелище! Мы поедим, выпьем, закатим пирушку, а завтра скорее всего переедем в Окленд!
Все это происходило, пока я лежал, прислушиваясь к приглушенным голосам в холле и звону бьющегося фарфора. В мэрии рухнули стены, и благодаря утреннему пожару сейчас догорал кабинет за кабинетом. Надеюсь, огонь охватил архив, когда я поднимался с пола, картотека на букву «Т» загорелась, когда я неуклюже одевался, а свидетельство о рождении Макса Тиволи истлело в ящике.
По крайней мере я на это надеялся. Макс умер; прощай, старина, остался только Эсгар. Я встал, и мое тело показалось таким же легким, как воздушный шар доктора Мартина — отрывающийся от земли и летящий прочь.
Перспектива потерять Элис казалась ужасной и мелочной, однако и этого оказалось слишком много для моего чудовищного сердца. Окружающие люди болтали, шутили, думали, где достать машину, дабы уехать на юг и увезти с собой дурацкие отбросы их дурацких жизней, а я проявил себя идиотом из идиотов, поскольку не хотел спасать ни единой монетки и ни единой жизни. Все, чего я хотел, — это не дать Элис в очередной раз исчезнуть. Заточить ее в гниющих стенах моей гниющей жизни. Понимаете? Она же не сидела в отеле, размышляя о поцеловавшем ее Эсгаре. Она собиралась ехать в Пасадену. Хотела бросить меня, как уже сделала это много лет назад, а ведь, насколько мне известно, наш город сгорел дотла, и мы окажемся разбросанными по стране или даже миру. Мне потребуются годы, чтобы найти ее вновь. Нас свел несчастный случай, и несчастный случай же готовился нас разлучить. Я превратился в жадного гоблина, который не позволит девице сбежать.
Я поднялся и побежал через толпу. Видите ли, у меня не было в запасе лет, чтобы искать Элис. Три года или пять, не больше. Не двадцать, как раньше, даже не десять — иначе будет слишком поздно. Моя природа подвела бы меня. Представьте, что Элис и ее мама переехали в Пасадену, потом к родственникам, в Кентукки или Юту, и через десять лет — только представьте! — я нашел бы ее и все было бы напрасно. Эта мысль вертелась у меня в голове, когда я отталкивал с дороги виолончелиста, вцепившегося в свой инструмент. Разумеется, через десять лет красота увянет: Элис разменяет пятый десяток, наденет очки, располнеет, перекрасится в блондинку и станет замужней женщиной с двумя детьми, держащими ее за руки. А я все еще буду любить ее. Ну разумеется, буду! Я стану поджидать ее у двери, кланяться и шептать ее имя, в надежде увидеть румяней на ее груди. Тут все ясно. Проблема в том, что, открыв дверь, Элис увидит не сорокалетнего мужчину с пышными усами и широкой ухмылкой, а мальчика. Мальчика лет двадцати, с улыбкой на загорелом лице, с перекатывающимися мышцами под белой тенниской. Будет слишком поздно, мы станем слишком разными. Конечно, я мог бы соблазнить ее, я мог бы даже отбить ее у мужа, водить по выходным в отель, где мы проводили бы дни безмолвной страсти, однако было бы слишком поздно для любви. Женщины не влюбляются в мальчиков. Она выпьет мою молодость и однажды утром возьмет с туалетного столика свои мутные очки, чтобы покинуть меня навсегда, подумав: он переживет, он ведь так молод. А я не переживу. Нет, если сейчас потерять Элис, думал я, сражаясь с ручкой входной двери, то с каждым годом мои шансы будут таять. Ах, Мэри, как ты ошиблась. Время беспристрастно.
Миссис Рэмси, моя будущая мама, сидит со мной, пока готовится ужин. Наказанный, с подрезанными крыльями, я набрался наглости и писал свою исповедь, а всего в паре футов миссис Рэмси протирала фортепьяно. Она никогда не любила работу по дому и теперь, приподняв крышку, наигрывала старинную мелодию и весело на меня поглядывала. Ах, миссис Рэмси. Мне так много надо сказать вам, хотя, естественно, не сейчас. Рядом с вами я не пророню ни слова.
Молчание обернулось для меня пыткой. Вы даже не подозреваете, насколько близки к моей тайне, миссис Рэмси, я готов признаться во всем чуть ли не двадцать раз на дню. Например, когда я зачитался вечером и ваш мелодичный голос через приоткрытую дверь пропел, что пора спать. Когда я болел, а вы кормили меня с ложечки, лицом к встревоженному лицу, пичкая тем светло-оранжевым спиртным из секретного шкафчика. Когда мы столкнулись ночью и я испугался, что вы обо всем догадаетесь, а вы лишь прошептали, что вам тоже не спится и вы рады компании. Когда вы сожгли отвратительную мясную запеканку и объявили, что мы от нее «избавились», а мы захлопали в ладоши. Когда вы проявили свой материнский гнев. Когда я застал вас танцующей под граммофон. Когда, как и много лет назад, от восторга морщинки на вашем открытом лице разглаживались, а беспокойство пропадало. Когда видел это имя на прибывающей почте, миссис Рэмси. Скрывавшее вас имя третьего супруга, миссис Рэмси. Миссис Элис Рэмси.
Тебе не спрятаться. Я всегда узнаю тебя, Элис. Я всегда отыщу тебя, дорогая. Ты не замечаешь, что твои духи выдают тебя с головой?
Меня позвали ужинать.
Судя по запаху, Элис Рэмси, вы снова приготовили итальянское блюдо, и меня ожидал макаронный пирог, который так хорошо готовила моя жена. Аромат масла и сливок, тарелка, напоминающая голову златокудрой девочки… Кладезь воспоминаний. Я слышу, как Сэмми несется вниз по лестнице, и точно знаю, что он не вымыл руки. Элис, я слышу ваш разговор. Ну вот, Сэмми нехотя плетется обратно. Ты великолепно воспитываешь нашего сына.
В моем распоряжении всего минута. Ты только что заглядывала в комнату — посмотреть, чем я занимаюсь, и, решив, что я делаю уроки, хрипло хмыкнула. Тебе весело, и я рад, Элис. Считаешь ли ты, будто твой приемный сын счастлив, скрываясь тут с тобой и Сэмми? Можешь ли ты утверждать, что нет вида прекраснее — нет луны полнее, — чем твое лицо в дверном проеме: бледная рыхлая кожа, розовые пятнышки на одной из щек, окрашенные волосы и такая знакомая радость на лице, посмеивающемся над школьником, от старания прикусившим язык… По ночам я вижу именно такое лицо. Элис, ты состарилась в этом дешевом бунгало. Зато в моем сне ты освещена светом газовых ламп.
И почему ты никогда не упоминала о землетрясении? Что с тобой случилось в тот день? Как-то за обедом я спросил тебя, но любопытный Сэмми тут же навострил уши, а ты взяла тарелку и покачала головой.
— Не меня надо спрашивать, — вздохнула ты.
— Так ведь ты же была там, правда? Каково это, когда дрожит земля? — Я изо всех сил старался говорить, как маленький мальчик.
Ты встала, в тарелке отразился огонек лампы.
— Да, я там была.
— Что ты делала во время землетрясения?
— Нас не было в городе, мы находились в отеле.
— Вы уехали? А куда?
Ты лишь кивнула, улыбнулась и погладила меня по голове.
— Господи, оставь это историкам. А сейчас давайте-ка вымоем посуду.
Мне кажется, я знаю твой секрет, миссис Рэмси. Ты ничего не можешь рассказать о пожаре, о «Дель Монте», поскольку, подобно голубым ниткам, вплетаемым в купюры, дабы остановить фальшивомонетчиков, в твою жизнь вплетен некто, кого ты не можешь удалить, не вызвав подозрений. Он связан со всеми историями о землетрясении, однако упоминать его ты, разумеется, не хочешь. Ты должна быть уверена, что никто не выследит тебя в этом милом городке, где ты спряталась вместе со своим сыном. Тебе нельзя давать ему ни малейшей подсказки, иначе он тебя обнаружит. Этот человек я, не так ли, Элис? Я — твой секрет, я — твоя голубая нить. Жаль, что я лишил тебя всех историй про землетрясение. Особенно теперь, когда скрываться глупо и бесполезно.
Остались ли звезды в твоих волосах тем далеким полуднем? Когда я выскочил на подъездную аллею в надежде догнать тебя? Когда кричал вслед фыркавшему автомобилю, уезжавшему прочь, слишком далекому, чтобы догнать, слишком целеустремленно несшемуся по мостовой? К своему удивлению, я всхлипнул, тихо и безнадежно, а затем бессильно прислонился к колонне, глядя, как блестящая зеленая машина уезжает в Пасадену, наполняя пылью кружевную тень кипарисов. Элис вновь ускользнула от меня. Сердце опустело, словно костяной череп. Я посмотрел на светло-голубое небо с пушистыми облаками, этими перелетными птицами, этой стаей саранчи, затем оглянулся на отель и увидел тебя. О, Элис. Все это время ты стояла позади меня, сокрытая клубами пыли. Ты улыбалась, помада выглядела прекрасно даже в темноте раннего утра. Ты ждала. Не кофе, не багаж, не маму. Ты ждала меня.
— Наконец-то я свободна, — сказала ты.
Так просто, будто и не любила меня. И рассмеялась своим привычным смехом, моя шутница.
Остались ли звезды в твоих волосах?
Меня зовут ужинать уже на два голоса: мягкая Элис и неугомонный, нетерпеливый Сэмми. Макаронный пирог, сладкое воспоминание для престарелого юноши. У меня всего минута, чтобы написать: Элис стояла в арке на фоне ив, улыбаясь и теребя в руках очки. Просто ждала, окруженная пылью. Я был потрясен этим прекрасным бесценным лицом, лицом единственного человека, не желавшего мне смерти. Она отправила мать в безопасное место. И осталась со мной. В тот самый миг солдаты взрывали ее дом, и ее скромное состояние взлетало на воздух. Элис ничего не знала и улыбалась мне, протягивая руку. Все ее друзья покинули город и больше никогда не возвращались, ее мать уже заразилась болезнью, которой суждено было приковать несчастную женщину к постели на долгие годы. Элис ничего этого не знала. Она подмигнула, притянула меня к себе и зашептала на ухо нежную чушь.
Читатель, она вышла за меня замуж. Ну разумеется, вышла. Я был единственным, кто у нее остался.
Мы поженились в мае 1908 года, и я познал все стадии блаженства. Только представьте меня в тот прекрасный день через два года после землетрясения: черный длиннополый сюртук, расширявшийся к коленям, цилиндр, карманные часы (убранные), отсчитывавшие минуты до момента, когда я получу мою Элис, тихая улыбка на лице, щеки, пылавшие от смертельного холода и, полагаю, от волнующей радости почти удавшегося похищения. Наверху — солнце, плывшее в тумане, словно светящаяся глубоководная рыба. Вокруг — руины мэрии, до сих пор неразобранные, уцелевшая винтовая лестница напоминала черный гребень дракона. Моя невеста шепталась со свидетельницей — вдовой Леви, одетой в розовый костюм с перьями, — а я нервно комкал носовой платок. Только представьте мое счастливое сердце, приколотое к лацкану: кроваво-красная бутоньерка.
И представьте себе мой город, еще увешанный праздничными флажками — всего месяц назад отмечалась вторая годовщина так называемого уничтожения. Юный суетливый город, мы торопливо отстроили его заново, совсем как раньше, и допустили те же поспешные яркие ошибки, какие допускают все молодые люди в попытке доказать свою состоятельность. Вокруг стояли вовсе не каменные здания. За исключением лестницы Сити-холла, окружающий мир выглядел почти как прежде, только в новой цветовой гамме, с современным электричеством и гаражами для автомобилей. Мы уже не были старым Сан-Франциско с золотистым газовым светом и бархатными оттенками стен. Мы жаждали — как и все молодые люди — быть современными.
— Я так рада, что встретила тебя, Эсгар… — шептала невеста. Конец фразы я не расслышал из-за гудевшей в голове крови.
Наверное, Элис действительно была по-своему счастлива, что нашла своего Эсгара. Уверен, ее мама, улыбавшаяся позади нас, считала меня надежным и добрым, по-скандинавски мрачно-красивым, прочной опорой во всех их бедах. Однако самым главным для миссис Леви был мой годовой доход. Это был не праздный интерес. Понимаете, судьба послала мне последнюю необходимую карту для флэша — землетрясение лишило вдов их капитала.
Только шесть страховых компаний пошли на полные выплаты. Свой дом Леви застраховали в частной немецкой компании, которая, узнав о катастрофе, свернула в Америке все дела и не заплатила никому ни цента. Так произошло со многими. Одна немецкая фирма даже развесила в Нью-Йорке объявления, где гордо заявляла, что оплатила потери клиентов, хотя на самом деле несчастным жителям Сан-Франциско пришлось смириться с двадцатью пятью процентами от общей суммы, несмотря на то что им причиталась полная компенсация ущерба. Вряд ли Элис грустила о доме (тот был куплен для матери) или о землях, которые была вынуждена продать, — женщины по-другому смотрят на жизнь. И обычно они не чувствуют себя столь независимыми, как моя Элис до землетрясения. Только подумайте: обеспеченная вдова, работавшая только для развлечения. Как тяжело ей было осознать, что отныне придется зависеть от мужчины. Поэтому, как любой бедной красивой женщине, ей пришлось выйти замуж.
Однако самая восхитительная мысль, которая согревала меня холодными ночами, такова: из целого мира Элис выбрала
— Начинаем, — провозгласил священник, подходя к нам. Его одежды, рукавами напоминавшие облачение японских императоров, развевались, пока он похлопывал себя по карманам в поиске очков. К моему ужасу, он посмотрел на вдову Леви. — Вы — невеста?
— Нет! — рявкнул я, возможно, слишком громко.
Свидетельница и ее дочь расхохотались.
— Господи, ну, конечно же, нет. Нет, я — мать невесты.
— А невеста — я, — абсолютно серьезно произнесла Элис, беря меня под руку.
— Ясно. Пожалуйста, встаньте передо мной. Дорогие возлюбленные…
В глубине души я радовался, что Элис захотела простую свадьбу, без гостей. В конечном итоге вообще никто не пришел. Ее родственники жили в далеком Сиэтле (надо сказать, Элис от них тошнило), а я притворился сиротой. Она заинтересовалась моей биографией, и я сочинил историю о папе-торговце, который бросил нас, и матери — оперной певице, пропавшей во время возвращения с гастролей на Востоке.
Что, кроме смерти, могло помешать матери приехать на свадьбу сына? Немыслимо: невеста для горбуна. Да если бы мама могла, она бы забросила свою жизнь и с головой погрузилась бы в вышивание носовых платков, одежды, простыней для нашей постели, приехала бы давать Элис советы по платьям и шляпкам (и уж точно не допустила бы этого бутылочно-зеленого оттенка), начались бы всевозможные сложности совместной жизни, так хорошо известные моей дорогой вдове. Однако мама не приехала. Я просто ничего ей не сказал.
По-настоящему жестокие поступки совершаются медленно. Сначала держать от себя подальше маму с Миной было довольно просто, как-никак жили они в Окленде. Подав в суд на страховую компанию, не оплатившую сгинувшее при пожаре серебро, мама решила больше не возвращаться в Сан-Франциско. Ей понравился новый дом на холмах, а страховка за сгоревший Саут-Парк позволяла не беспокоиться о финансах. Конечно, дело было не в этом. Она любила старый Сан-Франциско. Там она родилась и видела золотоискателей, спускавшихся с гор, итальянцев, которые на Норт-бич выдавливали виноград в свое «кьянти», горничных, с пением выбивавших ковры; мама видела расцвет города и падение. Так можно ли ее винить за то, что, увидев смерть старика, она не захотела смотреть на молодчика, занявшего его место?
Ко времени моей женитьбы Мина отказалась видеться со мной. Еще в 1900 году мы рассказали ей об истинной сути «дяди Биби». Двенадцатилетняя девочка смотрела на меня, теребя браслеты и ничего не понимая.
— Он умрет? — спросила Мина.
— Как и все мы, — ответила мама.
Тогда сестренка впилась в меня пронзительными черными глазами и запричитала:
— Только не надо никому говорить, пожалуйста. Прошу тебя, Биби, не говори никому.
Я ее понял. Долгие годы Мина не уставала брать с меня это обещание. Она считала, что мое уродство плохо скажется на репутации всей семьи, а особенно на ее собственной репутации. Мина оплакивала старого Биби. Однако его призраку было суждено скрываться на чердаке.
Впрочем, Мина ни в чем не виновата. Перешептывавшаяся с влюбленными поклонниками и танцевавшая дерзкую польку на городских вечерах, Мина была не виновата. Как и мама, остававшаяся в доме на отшибе и беседовавшая с призраками. Виноват лишь я. Поскольку сделал все, чтобы скрыть свою свадьбу. Через несколько лет я перестал отвечать на письма и звонки, извинялся за свое отсутствие на праздниках и днях рождениях, свел свои визиты к непродолжительным ленчам или прогулкам и наконец совсем пропал из их жизни. Я не хотел, чтобы они выдали мою тайну, разрушили таким трудом завоеванную любовь. Я скрывал свою жизнь. И себя тоже. Я не первый, кто так делает. Подобно отцу, я просто исчез за пеленой снега.
Поэтому на свадьбу я пришел один. Со мной были только шляпа, костюм да сердце, полное любви. Без друзей, без родни, Эсгар полностью отдал себя жене, когда одел на ее палец обручальное кольцо и прошептал самые простые слова.
— Я тоже, — ответила Элис. Наша свидетельница заплакала.
Священник объявил нас мужем и женой. Птицы, дремавшие в недрах черной лестницы, взмыли в небо. Рука Элис была холодна как лед.
— Эсгар, ты плачешь?
— Нет-нет.
— Какой ты забавный. Поцелуй меня.
Да. Я поцеловал. Ведь в моей жизни не осталось никого, кроме тебя, милая Элис. Я распрощался со всеми.
Чем мы не пожертвуем ради любви? И кем мы станем?
Ах да, первая брачная ночь. Понимаешь, сладострастный читатель, возможно, исповедь прочитает мой сын и зальется краской стыда, поэтому я должен прикрыть эту страницу павлиньим пером. А за ним ты можешь представить все, что тебе заблагорассудится: тела скрыты туманом. Воспоминание с ароматом флоксов, юношеская страсть, усилившаяся в два раза, фальшивое имя из уст любимой. Страсть поцелуев. И так далее.
Много лет спустя, путешествуя на автомобиле, Хьюго спросил: почему я не пригласил на свадьбу его?
— Ты спятил? — удивился я. — Ты бы все испортил.
— Макс, я бы загримировался. Нацепил бы фальшивую бороду и шляпу. Взял бы зонтик. Да хоть за дерево бы спрятался.
— Там не было деревьев.
— Тогда за какой-нибудь толстухой. Я приглядывал бы за тобой на правах свидетеля.
— Это смешно.
— Почему ты ничего не сказал?
— Мы тогда не были близки, разве не помнишь? И многое друг другу не говорили.
— Верно.
Он вел машину мимо зеленоватого озера, затененного одиноким облаком, в открытое окно со свистом залетал ветер. Я показал на трех мальчишек, с громким визгом прыгавших в воду; мой друг улыбнулся. Эх, старина Хьюго.
Однако вернемся к семейной жизни.
Мы живем в волчьем мире, и все же Элис смягчала удары судьбы. Каким-то чудом ей удалось при нашем скудном заработке устроить богатую милую жизнь. После землетрясения все подорожало, а Элис устраивала праздники риса с ароматными специями, доставала через богатых друзей билеты в оперу, перешивала наше покрывало из старых платьев и делала все так легко, словно переплавлять огарки в разноцветные свечи было совершенно естественным. Вы никогда не пробовали использовать вместо плитки на кухне разбитый при землетрясении фарфор? Моей жене это удалось. Элис наняла соседского мальчика и отделала мою убогую кухню полученными от друзей кусочками фарфора. Она даже треснувшую чашку к стене приклеила — представьте себе чашку, торчащую из стены, с ручкой и остальным! В ней жена всегда держала свежие цветы, которые я ей дарил.
Наш завтрак представлял собой готовую смесь «Витабикс». А вот над чем мы тихонько посмеивались в гостиной, но не демонстрировали посторонним, так это танцы в стиле тарки-трот. И входя вечером в гостиную, Элис с улыбкой вдыхала аромат «Редивива».
Скажите, каким вином наслаждаются? Как должна выглядеть вилка?
Называй меня кем угодно, Элис, только не скрягой. Я отдал тебе все, что мог, — покупал дорогие платья, на которых ловил твой восхищенный взгляд, а затем вешал в шкаф, дабы ты их нашла. И разумеется, приобретал книги, которые ты сама никогда бы не купила. Они доставлялись на кораблях из Нью-Йорка, и тебе не надо было выходить из дома, чтобы почитать. Я даже вкладывал в твои туфли по несколько долларов, чтобы ты потратила их на свое усмотрение. Больше всего я хотел сделать тебя счастливой, видеть радостное изумление, когда ты вытаскивала кожаную книгу из неожиданно пришедшей посылки. Я позволял себе только одну роскошь — любоваться на мимолетную улыбку, звонкий смех. Древние злодеи заточали своих дев в светлице либо в далеких неприступных замках и пили кровь девушек словно ликер. Заботливые мужья поступают иначе. Мы приучаем жен к жизни, которую они не могут бросить. К слишком хорошей жизни. Ах, Элис, я делал все, чтобы ты осталась со мной.
Не это ли я кричал во сне рядом с Сэмми? Когда в небе грохотала летняя гроза, а Бастер дрожал на полу? «Пожалуйста, не уходи! Ну останься же! Постой!»
Думаете, вырезав ее имя на своих костях так глубоко, что даже на коже проступали заветные четыре буквы, мысленно объездив весь мир в поисках Элис и обретя, похитив, схватив ее, старый Макс вскоре устал от нее? Да, мы суетливые животные, даже рай нам надоедает. И тогда, и сейчас меня раздражает, что ее работа по дому не на высоте. Обувь скапливалась под диваном. В ванне, хранившей отголоски твоего пения, вечно стояла вода. Прихоти были мимолетны, невинная шалость вроде использования подвесок люстры вместо сережек казалась забавной, однако подвески никогда не возвращались на место, и мне вечно приходилось все исправлять. Как было ужасно, когда Элис зацикливалась на какой-нибудь идее, например, устроить пикник в горах, и очень расстраивалась, если задумку приходилось отложить из-за дождя или еще чего-нибудь. Она часами не могла оправиться от своего детского разочарования. Ну да ладно. Минута-другая, и я ее прощал. Целовал плечи. Погружал руки в нежные волосы, словно в воду. Шептал на ухо нежные слова, а она отвечала: «Дурачок». Я прощал и прощал. Разумеется, Элис не могла мне надоесть. Я любил ее.
Спросите, заметила ли она? Ощущала ли по утрам особую гибкость моего тела? Годами принимая мои поцелуи, почувствовала ли она, что губы стали немного мягче? Чуть посветлевшие волосы, исчезнувшие морщинки вокруг глаз? Отказываясь от хлеба, чтобы сбросить вес с пышных бедер (не понимая, как я любил каждую впадинку), видела ли она, что мои брюки ушили в талии? К шестому году супружества ей исполнилось сорок, но могла ли она то же сказать о человеке, каждое утро обнимавшем ее, — человеке, который никак не мог насытиться ею — и делавшем это со страстью двадцатисемилетнего?
Я всеми силами старался скрыть свой недуг. Если раньше мне приходилось подкрашивать волосы, то теперь я использовал противоположные трюки. Купил очки без диоптрий — старомодные овальные стекла прибавляли мне несколько лет. Я больше не гнался за модой, как пытался делать в юности, и выбирал одежду стариков, неряшливую и мрачную, словно утратил контакт с внешним миром. Я даже просил моего верного цирюльника посеребрить мне виски, и все равно в зеркале отражался моргающий загорелый светловолосый юноша, которого Элис никогда бы не полюбила. Мы с парикмахером попробовали более темные тона, добившись тусклого коричневого цвета старой бумаги. И все равно — с каждым днем тело становилось стройнее, мышцы наливались новой силой, щеки расцветали румянцем, а я делал все возможное, дабы скрыть очевидное. Предательское сердце билось под кожей, сердце человека, которого я похоронил, которого пытался забыть — ведь любовь учит нас забывать. И я боялся, что однажды утром увижу, как Элис разглядывает меня, юного незнакомца, и обман раскроется.
Однако мне повезло. Элис замечала изменения только в своем теле, и я не раз слышал из спальни печальные вздохи. Она посмеивалась над своими морщинками, подбородком, новыми седыми волосками (которые исчезали после посещения парикмахерской), никак не заживавшими ушибами, болями в спине, над отекавшими ногами. Элис говорила о своих бедах легко, будто те ничего для нее не значили, а я изо дня в день повторял, как она прекрасна. Понимаете, я хотел увидеть ее старость. Может, все дело в моем отклонении, однако меня возбуждали мысли о ее теле, плывущем в течении времени, о полном и низком бюсте, о кольцах морщинок на белой шее. В наши последние годы, проведенные вместе, когда Элис уже не могла скрыть морщинки вокруг рта, она сводила меня с ума сильнее, чем прежде. Я целовал не девочку, которую встретил в страстную пору юности, а сформировавшуюся из нее зрелую женщину. Я наслаждался, наблюдая, как Элис полнела и снова худела, стройнела и седела, как смех озарял ее лицо лучиками морщинок! Вот ради чего я принес жертву: чтобы владеть ее зрелостью, пока Элис не умрет на моих руках.
В одно прохладное утро, когда мы завершили блаженное соитие — о котором я столь часто грезил в юности и которого в те страстные годы жаждал ежедневно, — моя молодая жена повернулась ко мне со словами:
— Одного тебя мне мало, Эсгар. Я хочу другого мужчину. — Она с улыбкой нырнула под одеяло и хитро посмотрела на меня. — Что с тобой? Ударился обо что-нибудь? Я хочу сына, милый. Пожалуй, нам нужен ребенок.
Она хотела тебя, Сэмми. Тем утром Элис говорила о тебе с такой радостью, полной светлых надежд, словно ты был древним сокровищем, сокрытым в ней, а она собиралась отправиться на поиски. Она знала о тебе все — хитрый смех, школьные выходки, перепачканное зубной пастой лицо, неистовый восторг от романов Жюля Верна, стойку на голове, пение, то, как ты посвистываешь носом, как заплываешь дальше всех друзей — откуда только матери узнают о таких мелочах? Может, их мечты пропитывают тебя, клетка за клеткой, еще до рождения? Или они владеют непостижимым ключиком к своему чаду, хранят в уме его пиратскую карту?
В первый год нашего брака, каждый раз после супружеского слияния, она мечтательно говорила о тебе, а я безмолвно лежал, пьяный от счастья. Мне все не верилось, что малютка Элис, которая очаровала меня каштановыми кудрями и скромными шляпками, могла так страстно целовать, впиваться в меня острыми коготками, словно дикая тигрица. Каждое утро она испепеляла меня своим пламенем. Над нашим домом постоянно клубился туман, однако я представлял себе окно, залитое солнцем, и большой солнечный зайчик, прыгавший по разгоряченным телам. Пока я упивался блаженством, твоя мама накручивала на палец мой локон и рассказывала, как ты появишься, как ты, словно драгоценная жемчужина в перламутровой раковине, растешь в материнском лоне.
Ко второму году меня лишили изрядной доли удовольствий: ты развел нас по разные стороны кровати.
— Не робей, Эсгар, — шептала Элис, подползая ко мне с темными хищными глазами пантеры. — Просто делай, как я скажу.
И я старательно делал; лучшего учителя, чем Элис, и представить было нельзя. Однако сияющие прозрачные рассветы остались позади, их сменили обязанности, мы подобно морякам искали не отмеченный на карте остров. Порой Элис отталкивала мои шаловливые пальцы, мои шепчущие губы и сразу переходила к главным любовным утехам.
Третий год прошел как в забытьи. Иногда Элис откладывала свою книгу и устремляла немигающий взор в угол, словно из коридора надвигался ты, едва различимый во тьме. У Элис началась бессонница, она вскакивала по ночам, шла в кухню и тихонько напевала там разные мелодии. Жена пыталась развеяться, погрузившись в фотографирование, и целыми днями гуляла в поиске сюжетов. Домой она приносила виды восстанавливавшегося города, показывала расширенные для борьбы с крысами улицы Китайского квартала, его легкие постройки, вереницы детей, державших друг друга за косички. Мальчишек в парке, матерей, собравшихся на скамейке в белых кружевных платьях. Элис проявляла фотографии в ванной, многие потом рвала в клочья. Может, она искала твой образ? Иногда, возвращаясь домой, я заставал жену в атласном платье со стразами; моя Элис переодевалась, дабы прогнать тоску, как поступала раньше в Саут-Парке. Я находил ее у окна, сиявшую, веселую, болтливую. «Мне так хорошо, милый!» — восклицала она, а мое сердце тревожно колотилось. Что за жажда таилась в Элис? Что за тайна? Я усмехался и пил молоко, надеясь, что завтра все станет по-другому. Неопределенность пугает.
Наши безумства в спальне случались реже, но с возросшей страстью: взывание к духу, который все не приходил.
— Кажется, я что-то чувствую, — обеспокоенно шептала супруга. — Или нет. Нет, похоже, нет.
И замолкала, натянув одеяло до подбородка и выставив на прохладный воздух лишь покрасневший нос. Я тихо страдал. Всех любовников рано или поздно одолевают сомнения: целиком ли женщина находится в их власти или может уйти в любой момент? Однако сын, мой сын, если она когда-нибудь (упаси Господи) меня разлюбит, то уж тебя будет любить вечно, а большего мне и не надо. Ты мог бы спасти мне жизнь. И все же, признаю, я немного нервничал. Какого монстра я мог породить? Получеловека, полугоргону — чудище с волосами-змеями и взглядом василиска? А может, бессмертного призрака?
Ты оказался красивым, Сэмми. Очень красивым. Я сижу за нашим детским столом, а ты раскинулся на кровати, будто мертвый солдат, и дремлешь, разинув рот в изумлении от интересных снов; солнце окрасило твое правое ухо в нежно-розовый цвет. На щеке — отпечаток простыни. Левая рука свисает под невообразимым углом, мягкая и безвольная, зрачки неистово двигаются под закрытыми веками. Сынок, ты красивый, хотя и опоздавший.
Краткое вторжение, извини за пыль. Царапины на страницах я заработал на чердаке. Поскольку наконец нашел ведущую сюда дверку — маленькую, прямо как в стране чудес. Тут настоящее царство сломанных кресел, мертвых насекомых и воспоминаний, разложенных по коробкам. Прервусь, дабы описать, какой вид открывается из этого мутного окошка; он великолепен. Внизу я видел тебя, Элис.
Ты склонилась над клумбой, подвязав мешавшуюся юбку, и покрасневшими от солнца и теплого летнего воздуха руками решительно вырывала сорняки. В твоих движениях просматривалась уверенность шулера, сдающего карты: ты или точно знала, где сорняк, а где цветок, или просто не придавала значения ошибке. Ты не пела, не приговаривала, не стискивала зубы. Ты была нежна с каждым георгином, обхаживала его, словно это самый прекрасный и неповторимый цветок в мире, но стоило тебе пройти дальше, как ты забывала о его существовании. А вон пчела, она передразнивала все твои движения.
Здесь чересчур жарко, Элис. Чердак набит сентиментальным хламом и любовными трофеями. Меня и под дулом пистолета не заставят просматривать все рисунки Сэмми, начиная с самых ранних лет — напоминавших наскальную живопись: большие головы на тоненьких палочках — и заканчивая изображением нашей немногочисленной семьи, отразившим главным образом твою прическу, его детские руки и мой подбородок. Пожалуй, больше всего мне нравятся его рисунки гоночных автомобилей и пояснения к новым деталям, которые, как считал Сэмми, прославят его. Таковы отцовские тайны — секреты, которые сыновья доверяют только папам.
Впрочем, я пришел сюда не за этим. Как и в любом хорошем музее, самые дорогие и неоднозначные сокровища припасены вдали от любопытных глаз и хранятся здесь, выстроенные вдоль стен, словно скелеты в подземельях: твои фотографии. Все работы, которые ты создала за годы, проведенные без меня, сделала перед тем, как я нашел тебя в последний раз. Вот оно: автопортрет Элис, купающейся в пруду. Красивый. Я дрожу от сокрытой в нем страсти, он отражает нетронутый мир грозовых туч, темных волн, одиноких лепестков и осколков стекла. Что видят возлюбленные, когда закрывают глаза? О чем мечтают? Только люди, искушенные в живописи, способны увидеть ответ, и они страдают от своей проницательности, поскольку не обнаруживают в грезах милых сердцу людей себя.
Если я правильно тебя понимаю, то за тобой надо приглядывать, Элис Рэмси. Однако, начав шпионить, я уже не могу остановиться. Я не способен сидеть на чердаке и перебирать барахло в поисках прошлого, когда ты здесь, совсем рядом! Та, кого я столь долго искал, стоит в саду под моим окном. Ты опустилась на колени, среди кудрявых маков виднелись икры, синяки, заработанные во вчерашней игре в салочки, почти исчезли, мои — тоже. Ноги, торчавшие из-под юбки, напомнили мне о юной девочке, искавшей в траве мамину брошь, — пижамные брючки так же красноречиво облегали красивые бедра. Пчела села на твои волосы, но ты ничего не заметила. Ты выпрямилась и локтем, по-крестьянски, вытерла со лба пот. Пчела, солнце, жаркий воздух. В саду так прекрасно. Старики и мальчики будут вечно тебя любить, Элис Рэмси. Так и знай.
Я уже больше четырех лет наслаждался браком с Элис, однако в декабре 1912 года наша жизнь претерпела некоторые изменения. Заболела вдова Леви, уехавшая в Пасадену сразу после нашей свадьбы. Доктора не смогли установить истинную причину недуга, и вдова засыпала нас телеграммами, пока однажды ночью Элис не отвела меня в сторону и не сказала, насколько все серьезно.
— Что серьезно, дорогая?
— Ну, я должна ей помочь.
Я задумался над словами жены и, будь у меня сигара, непременно бы закурил. Приняв позу типичного мужа из каталога «Сиэрс», я подумал, сколь короток век розы, и сообщил, что мама может поселиться у нас.
— Ты ведь этого не хочешь, — вздохнула Элис и добавила: — Кроме того, ей нельзя путешествовать. Я сама поеду в Пасадену.
Иными словами, готовилась операция… по удалению Элис из моей жизни — лучше бы мне ампутировали легкое! Жена отправилась паковать вещи — старые платья, новые книги и любимые фотоаппараты. Она уедет на три недели, потом на одну вернется, затем уедет еще на три недели — и так до тех пор, пока матери не станет лучше. Элис вернулась в комнату и, заметив выражение моего лица, с грустью в глазах подошла, прижала теплые руки к моим ушам и поцеловала в переносицу.
— Милый, это всего на несколько месяцев.
У меня камень с души свалился. Неужели ее мама наконец умрет?
— Нет, Эсгар, — глядя мне в глаза, прошептала Элис. — Нет, несколько месяцев до ее выздоровления.
Элис ошиблась, миссис Леви не выздоровела. А разлука затянулась на пять лет.
Без Элис я погибал. Подобно Деметре, я сковывал свой мир льдом, когда любимая уезжала. Груда грязной одежды росла, на кухонном столе выстроилась батарея стаканов из-под вина, каждую ночь я засыпал только в обнимку с подушкой. Иногда поутру я улыбался, с хрустом потягивался и шептал возлюбленной «доброе утро», лишь потом замечая, что в руках — подушка, и горько рыдал.
Мы обменивались романтическими письмами. Я рассказывал о всяких пустяках: о мышке, которая завелась в гостиной и поспешно удирала, стоило мне появиться, о починенном комоде и отремонтированной двери, обо всех, даже незначительных перестановках. Элис писала о болях и страданиях матери, об увядшей красоте, об эгоистичном характере, наконец-то проявившемся в полную силу. Я узнал, что жена вступила в клуб фотографов и стала учеником в местной художественной мастерской. Она даже прислала свою фотографию, где стояла в апельсиновой роще и улыбалась в объектив с выражением лукавой влюбленности (в мужа, поскольку фото делалось специально для меня). В уголке снимка красовался серебряный оттиск мастерской. Я держал подарок на прикроватной тумбочке, и со временем сей образ начал вытеснять мои воспоминания.
Я стал ревнивым, как Синяя Борода. Встречая жену в Окленде на станции с букетом цветов или каким-нибудь украшением для волос — иными словами, вещицей, которая вызовет улыбку, а затем, ни разу не надетая, отправится в китайскую шкатулку — я видел, как Элис беседовала с каким-нибудь усачом, который помог ей сойти с поезда. Заметив мой взгляд, она быстро прощалась с общительным попутчиком и с улыбкой на губах поворачивалась ко мне.
— Как его имя? — спрашивал я.
— Что? Чье? Ах, Эсгар…
— Я запрещаю тебе разговаривать с мужчинами, не состоящими в клубе фотографов.
— Эсгар, я умираю от усталости. Мама заставляла меня читать вслух любовные романы. Поразительно, я и не думала, что они такие нудные. Там, похоже, описаны все виды любовных утех. Ты, наверное, не знаешь, но мама помешана на сексе…
— Его имя.
— Сирил. Он старьевщик, и я от него без ума. Слушай, не будь дураком. Я никогда бы не оставила тебя ради Сирила. А теперь пошли в какое-нибудь укромное местечко, — шептала Элис, и я вел ее к машине, думая о том, что мне предстоит тушить пламя, зажженное другим мужчиной. Сирил, Фрэнк, Боб — их лица по ночам стояли перед моими глазами!
Однако все проходит. Когда со мной была Элис — то есть одну неделю в месяц, — моя жизнь приобретала яркость цветной фотографии, и даже отвратительное ведение хозяйства, скопище носков и туфель под диванами, разбросанные по дому вскрытые конверты вызывали восхищение, ибо свидетельствовали о моей удаче. Мечты сбывались, и я просил горничную оставлять носок-другой на полу, даже когда хозяйка уезжала. А застрявшие в гребне каштановые волосы напоминали мне, что это не сон.
Миссис Леви болела уже два года, когда на нашу долю выпало очередное испытание. Я вернулся с работы, Элис читала в гостиной. Она взглянула на меня сияющими глазами.
— Что это, милая?
На лице жены промелькнула озорная искорка. Элис молча взяла из китайского блюда визитку. «Джеральд Лэсситер, эсквайр. Отель „Фермонт“». Отогнутый уголок открывал слово «Консультации». Какой-то консультант.
— Так что это?
— Угадай.
— Ради Бога, как мне…
— Ладно, я дам тебе три подсказки. Цилиндр. Промасленный плащ. Хищные глаза. Ну?
— Мой внебрачный сын.
— Неудачная шутка, старичок. Странная и глупая. У него две тросточки с набалдашниками из слоновой кости.
— Ну, тогда это вряд ли мой сослуживец. И не какой-нибудь зануда вроде него.
— Ты прав, он не какой-нибудь зануда вроде него. Ну давай же, Эсгар, угадывай!
— Сдаюсь. Уильям Хоуард Тафт.[4]
Элис вздохнула.
— Ты ужасен. Он не представился и не стал со мной разговаривать. Просто спросил, можно ли побеседовать с хозяином дома. Сказал, что это касается только тебя и еще одного человека.
— Миссис Тафт.
Глаза Элис вспыхнули, она подалась вперед.
— Эсгар, думаю, к нам приходил твой отец!
На следующее утро я с первыми лучами солнца отправился в отель «Фермонт». Меня впустили, хотя бедным клеркам в таких заведениях делать нечего даже в том, что я считал своим лучшим костюмом. Я попросил консьержа позвать мистера Джеральда Лэсситера и довольно долго сидел на ажурном диване подле огромного букета тюльпанов.
Консьерж вернулся, пуговицы его костюма загадочно поблескивали. Следом вошел одетый в пальто человек, с аккуратной седой бородой, мутным — слепым — левым глазом и прыщавым носом. Буйное воображение Элис удвоило его трости, на самом деле у него была всего одна. Я поднялся. Мужчина отдал трость консьержу и уставился на меня, затаив дыхание.
— Отец? — предположил я.
— А? — промычал он.
«Глухой. Да еще и заика», — подумал я.
— Не знаю, что вам сказать.
— Сказать?
— Вы, вы… — начал я погромче.
— Мистер Тиволи, я — адвокат, — просипел он. — Я приехал в качестве душеприказчика и нахожусь здесь уже очень долго, поскольку вас было чертовски трудно найти. Полагаю, вы предпочли бы не сообщать жене свое истинное имя. Что ж, Эсгар ван Дэйлер. Вы — дурак, а ваш отец — покойник.
Все просто: как известно, заснеженные следы отца вели в порт, однако вовсе не потому, что его похитили пираты. Он лишь решил навсегда покинуть прежнюю жизнь.
Через месяц он уже был на Аляске, где на все имевшиеся деньги купил продовольственный магазинчик и начал собственное дело в самом отдаленном уголке Америки. Одному Богу известно, какое счастье искал отец в одиночестве среди льдов, где солнце напоминает лишь тусклую звезду. Скорее всего трепещущий восторг. Возможно, тот утренний снегопад напомнил отцу о давно потерянной северной родине. Магазинчик разросся до двух, потом до трех, а вскоре папа начал вкладывать деньги в земельное имущество и рудники, которые еще больше увеличили его состояние, и так далее по протоптанной дорожке к обеспеченности и достатку.
— Он женился, — сообщил душеприказчик. — На индианке-полукровке по имени Сара Говард. Однако новая жена не смогла дать ему ни детей, ни семьи. Впрочем, для финансовой стороны дела она не имеет значения. Полагаю, мадам умерла в конце прошлого столетия, когда бушевала эпидемия гриппа. — Большего о Саре Говард и знать было не надо. Я представил себе ее образ: вся в оленьих шкурах (а как же без них), на голове — чепец, она суетится у печки — готовит увлеченному записями папе лепешки. Впрочем, нет, они ведь были богаты, и суетилась у плиты, равно как и подавала напитки, скорее всего служанка. Индианка Сара, видимо, вышивала в гостиной. Без оленьих шкур и чепца. Она сидела в шелковом платье и турнюре, хоть последний давно вышел из моды, иссиня-черные волосы блестели под никогда не заходившим солнцем. Бедная покойная Сара. Для финансовой стороны дела она не имеет значения, и все же папа ее любил.
После смерти жены он прожил только десять лет, его рудники стали приносить меньший доход, но консервный завод процветал. Здания постепенно восстанавливали и отдавали в аренду, затем дело перешло к новым старательным людям. Отец поседел, устал от мира и умер. Не было никакой предсмертной сцены у постели больного, не было последних слов. Как так получилось? Однажды отец уже ушел, не попрощавшись.
— Вас ждет сладкая жизнь, когда вы получите наследство.
Такой ли жизни он хотел? Холодной и счастливой, удаленной от всего мира? Неужели он хладнокровно оставил в этом прославленном городе дом, одежду, нас? Невероятно. Яркий, красивый Сан-Франциско всегда представлялся мне избалованной купеческой дочкой, которой восхищается каждый мужчина: нарядная, надушенная, веселая. И тем не менее всегда найдется человек, для которого ее чары слишком вульгарны. Тот, кто отдаст предпочтение кроткой девушке с родинкой и печальным выражением лица, холодной улыбке. Всегда найдутся такие, как мой отец, выбирающие неверную, совсем неверную жизнь.
Почему они покидают нас? Ну почему?
Двенадцать медных рудников по Аляске и Монтане, три лесопилки, два парохода, право на ловлю рыбы, консервный завод, дюжина пар мужской обуви десятого размера (знаешь, пап, у меня был такой же, пока нога не начала уменьшаться), две дюжины шелковых галстуков и шарфов яркой восточной расцветки, проектор со слайдами китайских, индийских и прочих красоток, принимающих ванну, коллекция керамики с рисунками-шаржами на скотоводческую тему, запонки с черным янтарем и лавой, женская рука, вырезанная из мореного дуба, разнообразие хитроумных электрических приспособлений для смешивания, перемалывания, сверления, освещения, проецирования, гипнотизирования и лечения (причем ни одно из них не работало), золотые карманные часы с гравировкой «любимому Эсгару», которых я не помню, серебряное кольцо (вот его я помнил; перед глазами всплыл образ покрасневшей двойной полоски, остававшейся на пальце, когда папа снимал кольцо), прочие свидетельства материального благополучия, чек на кругленькую сумму, причем не выписанную папой (благо все его финансы были мудро вложены в предприятия), а причитавшуюся ему за продажу четырех домов в Фэрбенксе и одного — в Анкоридже, мебель, картины и другие вещи из списка, слишком откровенно принадлежавшие отцу, чтобы приписать их мне (например, чугунный фонтан в форме мальчика под зонтом).
Вот и все, что я получил от отца.
Тем же вечером я рассказал о наследстве Элис, и глаза ее сверкнули.
— Повтори-ка еще раз.
Я сказал, что мы стали богатыми, не чудовищно богатыми, как ее знакомые банкиры или железнодорожные магнаты, а благородно и достойно богатыми, подобно тому, как были прежде: Элис — несколько лет назад, я — в детстве. Все возвращалось на круги своя. Сказал, что любил нашу скромную жизнь — яркую кухню с розой в чашке, чудесные обеды, которые Элис готовила из недорогих продуктов, кружева, закупавшиеся в огромных количествах, дабы подновить старые платья, — нашу чистую и прекрасную жизнь, которую мы вели в этой чистой и прекрасной комнате. Сказал, что следует сохранять благоразумие и не потерять столь любимую нами жизнь. И все же.
— И все же я выполню любой твой каприз, Элис. Только пожелай.
В глубине души я хотел поехать с ней в одно из популярных в то время кругосветных путешествий на красивом большом корабле. Мы убежали бы от землетрясений и войн. Я мог бы осуществить свою мечту — купить необитаемый остров. Волны загипнотизировали бы Элис, погрузили бы в дрему, и я часами любовался бы женой, смотрел ее сны, сны моей покачивающейся на волнах Элис. Я опутал бы ее позолоченным неводом, и, возможно, навсегда.
Я рассказал о своих планах (правда, не о всех). Жена слушала, облокотившись на каминную полку, дешевые серьги тихо позвякивали при каждом движении головы.
— Нет-нет. Я хочу вовсе не этого.
— Чего же, Элис?
Она молчала, словно пойманная птичка, и пристально разглядывала обои, будто пыталась прочесть послание от Элис из будущего. Когда она заговорила, ее слова поразили меня точно молния.
— Я хочу свое дело, фотостудию и кабинет для работы. Да, точно. А еще я хочу…
Ты хотела свободы. Люди всегда ее жаждут, мне следовало догадаться. Сейчас я удивляюсь, миссис Рэмси, почему вы не бросили меня раньше, почему вскоре после свадьбы я не обнаружил наш дом пустым либо полным всем, кроме тебя и твоего любимого платья — красного. Почему ты так долго тянула?
— Посмотрим, Элис.
Смех, бурная радость.
— Как замечательно, Эсгар! Как замечательно!
— Посмотрим.
Она пустилась в пляс, потом заметила в зеркале выражение моего лица и подмигнула.
— Эсгар, пожалуй, это стоит отпраздновать. — Она улыбнулась своей нестареющей улыбкой. — Поцелуй меня вот сюда, в шею. Да-да.
Аромат ее страстного тела вскружил мне голову, молодая кровь вскипела.
— Эсгар, сними с меня это чертово платье, — шепнула Элис.
Да, я снял. Снял горячими и благодарными руками. Я оторвал крылья у бабочки. И она оказалась в моей власти.
— Тебе надо подкрасить волосы, Макс, — пробормотал Хьюго сквозь новые, изогнутые усики.
— Чего?
— Ты похож на мальчишку-газетчика. В сыновья мне годишься.
— Упаси Бог.
Мы беседовали в клубе Хьюго, куда я вступил благодаря полученному наследству. Итак, я снова каждый вечер оказывался подле Хьюго в кожаном кресле, обивка которого держалась на гвоздях с широкими выпуклыми шляпками, и читал газеты, еще не остывшие от типографского станка. Элис часто ездила к матери, и я был благодарен Хьюго за те вечера.
— Богатым ты мне даже больше нравишься, Макс.
— Дурень, раньше ты говорил, что я тебе больше нравился бедным.
— Разве?
— Именно.
Он задумался.
— Ну, тогда я и сам был бедным. Ладно, по крайней мере теперь ты можешь сделать себе приличную стрижку.
— Передай мне бокал.
— Похоже, ты наконец доволен? Ну, своим внезапным богатством и Элис? Наверное, стал самым счастливым человеком на свете.
Да. После долгих лет в тесной квартирке мы с Элис приобрели огромный дом на равнине, откуда открывался захватывающий вид на Алькатрас, и современный гараж, где стоял наш «олдсмобиль». Мы наполнили новое жилище множеством дурацких вещиц, какие покупают люди, вернувшие былой достаток: милые безделушки и капризы, которых нам так недоставало — одежда, еда, изящные привычки — и которые стали вдвое приятнее. Разумеется, в новом доме мне пришлось заново искать тайник для того, что могло выдать мой настоящий возраст — для нескольких писем и кулона, полученного от бабушки. Прежде я спокойно хранил их в груде старой обуви, теперь же не мог найти подходящего места — слуги прибирались во всех уголках. В конце концов я сложил все в шкатулку, запер ее, поставил в комод и приказал горничной не трогать коробку.
Об Элис я не волновался: моя любопытная жена едва ли заходила сюда. Когда же она поднималась ко мне, я одаривал ее, чем только мог, и Элис сияла. Она улыбалась, глядя на нелепые украшения в бархатных футлярах, вскрикивала при виде новой машины, припаркованной у дома (правда, драгоценности Элис не надевала и машину не водила). На самом деле, разбогатев, она продолжала одеваться в эксцентричные дешевые наряды — а иногда и белье выбирала по тому же принципу. Элис интересовалась только своей студией, которую я поклялся купить. Как я хотел вернуться в прошлое и заткнуть себе рот! Да откуда мне было знать? Догадка пришла ко мне слишком поздно: тем утром, когда Элис сошла с поезда, чмокнула меня в щеку и с видом фокусника, достающего платок, извлекла из кармана бумаги: только что подписанный договор об аренде. Элис выглядела такой счастливой, ночью она буквально таяла в моих объятиях. Желанная фотостудия. Крохотное здание в оживленном районе… Пасадены, где же еще.
— Элис должна быть рядом с матерью, — объяснил я Хьюго, когда он поднял брови. — Они связаны сильнее, чем я думал. Как инжир с кипарисом из восточных садов, которые врастают друг в друга, надо же. Ее партнер по студии тоже там. Элис у него учится, когда-то он был знаменитым художником, Элис считает… считает себя его музой. У него есть клиенты и опыт. — Старина Виктор — давний друг миссис Леви. Я всегда представлял его с длинными седыми усами и обожженными вспышкой бровями.
— И ты позволил?
— Она так хотела студию. Когда любишь кого-нибудь, разве не стремишься осуществить его мечты? Раз способен ему помочь? А Элис все равно пришлось бы туда ездить. Я стараюсь видеться с ней при каждой возможности. Этого вполне достаточно, не так ли? Когда действительно любишь.
— Наверное, — тихо вздохнул мой друг.
— Так что у нас все в порядке, Хьюго.
— Точно?
— Точно.
Он посмотрел на меня голубыми глазами, обрамленными светлыми ресницами. Потом покачал головой и тронул меня за рукав.
— Расскажи ей, Макс, — попросил он. — Иначе потеряешь ее.
— Я не желаю обсуждать эту тему.
— Глупости, — прошипел Хьюго. Люди с улыбкой следили за нашим приглушенным спором. — Крашеные волосы и трость тебя не спасут. Ты же не считаешь Элис круглой идиоткой. Ты ее потеряешь.
Я взглянул на его нелепые усы, пушистые и дурацкие, словно неудачная маскировка.
— Заткнись, Хьюго, — приказал я. — Не тебе давать советы. Все в округе знают, что в любви ты ни черта не понимаешь.
Скорее всего (а надо ли объяснять слова, произнесенные в подпитии?) я говорил о его неудачном браке. Однажды я зашел к нему вручить приглашение, горничная попросила подождать Абигейл, та вышла в длинном парчовом халате, туманный взгляд, светлые волосы — тусклые и грязные. Из верхних комнат доносился крик ее сына.
— Хьюго нет, — пробормотала она и улыбнулась заученной улыбкой. — Он приводит в порядок наше прежнее имущество и останется там, пока не закончит ремонт.
— Какое еще прежнее имущество?
— «Тыкву», — моргнула она.
Первым делом я — да и Абигейл, наверное, тоже — подумал о сказочной хозяйке, живущей в «тыкве». Потом я со всех ног бросился в холостяцкую берлогу Хьюго, однако нашел там лишь комнаты, полные восточных ковров и светильников, шкафы, набитые новенькими книгами в блестящих обложках, нового слугу и своего друга в затрапезном одеянии. Иными словами, обыкновенное мужское убежище. Хьюго с самым спокойным видом объяснил, что не может читать дома, где обитают крикливая жена с ее вечными головными болями, ребенок и множество кошек. Стены убежища мой друг увешал чьими-то портретами — Абигейл такого не допустила бы, — незнакомые люди взирали на меня с нарисованными улыбками. Слуга принес трубку, и мы, как в былые времена, курили гашиш, пока не оказались на полу. Я тогда еще подумал, что Тедди, слуге, было столько же лет, на сколько я выглядел, — блестящие черные волосы, румяные щеки и слегка испуганный взгляд, который мне не воспроизвести. Тедди молча подложил под мою голову подушку и укрыл одеялом.
— Спасибо, Тедди.
— Не стоит благодарности, сэр.
— Спасибо, Тедди, — со вздохом повторил Хьюго и сразу же захрапел на своем диване. Я помнил его, общающегося с девчонками, с Элис, в университете и в браке, — все такой же мой друг спал на диване. Снова один, в своей холостяцкой берлоге, со слугой и усами; где-то далеко жена баюкает ребенка и поет колыбельную, которую Хьюго не слышит. «Ни черта не смыслит в любви». Он понял, о чем я говорил.
Эти страницы я дописываю в спешке. Дом убирают перед вечеринкой с коктейлем — перед довольно противозаконным мероприятием, милая, но я никому не скажу — и ты у себя в спальне приказываешь кому-то убрать твои платья. Мне надо бежать. Я должен добраться туда раньше Сэмми.
Восполним упущенные детали: приглашение, с которым я ходил к Хьюго. Оно не имело никакого отношения к обычным клубным собраниям — бесчисленным скучным застольям, которые вынуждены посещать обеспеченные люди; оно касалось особенного события. Его приглашение было вложено в мое собственное — полагаю, хозяйка знала только мой адрес, — и я принес его, поскольку хотел, чтобы он пошел со мной. Ради воспоминаний, ради истории. На бал, который давала наша старая горничная Мэри.
Скорее всего даже самого юного читателя не удивит, что до землетрясения каждый сенатор и торговец бросали монетки в ее музыкальную шкатулку и заказывали бутылочку-другую шампанского. Многие из них обладали своими личными потайными окошками в «комнату девственницы». Мадам Дюпон даже открыла публичный дом для женщин. Посетительницы приходили в шелковых масках, дабы сохранить инкогнито, в заведении работал целый гарем мужчин, причем совершенно бесплатно. Разумеется, подростков туда не принимали. Давление церкви, законодательство и крах нашего дорогого коррумпированного правительства вынудили мадам Дюпон закрыть свои заведения. До этого Мэри процветала, клиенты-маклеры помогли удачно вложить средства, в переполненной гостиной не раз можно было услышать, какие акции наиболее выгодны. Однако о Мэри мы услышали и после землетрясения, поскольку, как она не раз говорила мне за бокалом вина, у нее оставалась несбыточная мечта.
— Я хочу быть настоящей леди, — вздыхала Мэри, поправляя светлый парик. — Черт подери, я это заслужила. Я трудилась над мужиками не хуже любой жены. Я хочу отужинать с Вандербильтом,[5] и чтобы он повернулся ко мне и сказал: «Мадам, был рад знакомству».
Вот почему спустя годы после того, как двери публичного дома закрылись, после того, как большинство людей вычеркнули из памяти ее порочные услуги, после того, как мы забыли о ней, все значительные люди Сан-Франциско получили следующие приглашения:
Распутницы всегда при деньгах, а деньги в нашем городе решают все, поэтому мы очутились в элегантном белом особняке рядом с испанскими графами и американскими железнодорожными магнатами. Ночное благоухание жасмина, можжевельника, колонны, изогнутые в форме ухмылки Тедди Рузвельта. Я подумал, что Мэри все до последнего цента потратила на этот дом, выбранный не для уютной старости, а для этой самой ночи. Мерцающий газовый (не электрический) свет, звуки оркестра, вливающиеся в открытые двери словно шепот дальнего водопада; за все это пришлось отдать как минимум миллион. Я представил, как старая Мэри бродит по пустым комнатам, теребит в руках какую-нибудь безделушку и представляет этот бал, где все ее сыновья, отцы и любовники соберутся ради нее. Прекрасное время для лучших драгоценностей, лучших шуток, званый вечер подобно всем воссоединениям соткан из давно забытых воспоминаний.
В дом нас провела англичанка. Темнокожей прислуги не было, однако «мадам» оставалась прежней, хозяйка стояла на вершине винтовой лестницы и улыбалась. Издалека я разглядел только ее неестественную худобу, легкую старческую сутулость и дорогие локоны светлого парика. В детстве и старости мужчины и женщины похожи друг на друга, Мэри стояла, уперев руки в бока, будто сержант. Ей было около семидесяти.
— Мистер Демпси! Так и знала, что вы придете, — воскликнула она, подходя к Хьюго и протягивая руку, слегка дрожащую под грузом колец. — Как всегда прекрасен.
— Мадам. — Он склонился и поцеловал ее кольца. Какая худая, когда же она так похудела?
— А где же миссис Демпси? — спросила Мэри, поджимая ярко-красные губы.
— Сожалею, в настоящее время мы не выходим в свет вместе.
Ее тяжелый взгляд — взгляд старой сводни — стал озадаченным, когда Мэри повернулась ко мне.
— Однако вы нашли себе юного красавца, очаровательно, — хмыкнула престарелая развратница.
С годами юношеский задор возвращается. Ясно, что вернуть красоту ее телу невозможно, и все-таки моя старая Мэри, обернутая в прямое черное платье, с перьями белой цапли в волосах, протягивала руки и флиртовала, как если бы все любовные романы у нее еще были впереди.
Правда, в тот же миг Мэри отдернула руку под звон золотых украшений.
— Матерь Божья! — воскликнула она и радостно взвизгнула. — Да ведь это же Макс!
— Так ты нашел ту девушку? — театральным шепотом поинтересовалась Мэри, пока я помогал ей в зале. — Ту, в которую был влюблен? Ты с ней уже встречался в своем молодом обличье?
— Ее зовут Элис, — мягко ответил я. — Мадам, я женился на ней.
Думаю, если бы Мэри могла разрыдаться, она бы разрыдалась. Однако хозяйка, похожая на раскрашенную тыкву, лишь хрипло вздохнула — годы и лишения иссушили ее чувства.
— А как дела у Хьюго? — спросила она, когда мой друг отошел к бару за бокалом шампанского и обменивался приветствиями со знакомыми гостями. Как и все мы, он смотрелся неуместно среди любителей ночных бабочек.
— Счастлив, наверное.
— Нет. Такие, как он, не бывают счастливы, — заметила Мэри, потом повернулась ко мне и осмотрела пытливым взглядом рабовладельца. — Я должна тебе кое-что сказать, Макс. Ты стал вовсе не таким, как я думала. Ну, когда знала тебя ребенком.
— Вот как?
— Когда я впервые увидела тебя… ох, милый, ты показался мне самым отвратительным существом в мире. Что может быть печальнее ребенка в теле старика? Господи, я подумала, что тебя никто никогда не полюбит. Вот как. Я очень тебя жалела, сама не знаю почему, богатый маленький уродец. И так обрадовалась, когда ты изменился. А ты продолжаешь меняться. Не могу передать словами, каково быть женщиной моего возраста. Я просто огромный слизняк в шелке. Теперь мы с тобой поменялись ролями. Сегодня какой-нибудь мужчина посмотрит на меня, потягивая мои напитки и танцуя под музыку моего оркестра, и подумает: «Боже, вот уродка, такую никто не полюбит». И поделом мне, да? Зато я наконец узаконила свой статус. Макс, я теперь леди. Прошу, не говори никому, что я была твоей служанкой. Не говори никому, что я вообще была кем-нибудь, кроме леди.
— Вы и есть леди.
— Ты похорошел, Макс. Удивлен? Попробуй не молодеть дальше. Оставайся таким же, и твоя жена будет любить тебя вечно.
Я заметил, что престарелая девчонка немного перебрала со спиртным. Поэтому сказал правду:
— Я не могу.
Она погладила меня по щеке.
Прошло не более получаса. Многие члены клуба собрались в танцевальном зале и библиотеке, они покуривали сигары и многозначительно переглядывались. Я узнал одного старика, который однажды заплатил Мэри, дабы она изобразила его горничную. Оркестр вновь воодушевленно заиграл «Голубой Дунай» в надежде, что какая-нибудь парочка проникнется ритмом и будет кружить в вихре танца до самого утра. Вот только парочек на балу не наблюдалось. Я слышал, как в соседнем зале мадам Дюпон принимала гостей:
— А где же ваша жена?
— Сожалею, мадам, сегодня она не смогла прийти.
— Не смогла?
— У вас чудесный дом.
И так раз за разом.
— Макс, мне так скучно, что плакать хочется, — ныл Хьюго. — С каких пор вечеринки мадам Дюпон стали столь невыносимыми? «Голубой Дунай»… Господи, я сейчас заору. И все эти разодетые поганцы, которых, уверен, я бы узнавал лучше, будь они со спущенными штанами и с бокалами в руках в ее борделе. Какая скука.
— Это приятно, мадам Дюпон.
— Это шантаж. Я платил за все, что получал, и ничего ей не должен.
— Зато я должен.
— Кошмар. Подержи бокал, я сейчас вернусь.
Его не было довольно долго, и я, забеспокоившись, не бросил ли он меня, вышел посмотреть, на месте ли машина.
С облегчением обнаружив автомобиль на подъездной дорожке, я увидел, как Хьюго о чем-то спорит с водителем. На улице похолодало, и я вдруг понял, что хочу домой. Я подошел по влажной траве и хотел послушать их спор, однако другой шофер начал заводить мотор, и мне оставалось только смотреть, как мой друг и его слуга Тедди ожесточенно ругаются, один — в блестящем цилиндре, другой — в служебной фуражке. Передо мной словно разыгрывалась сцена немого кино, даже ночной туман сделал фигуры людей черно-белыми. И как я только раньше этого не заметил.
Чуть не порезавшись, я раздвинул листья столетника. В особняке заиграли очередной вальс. Хьюго слушал молодого человека и моргал, он прижал палец к виску, что-то мягко отвечая, водитель холодно смотрел на Хьюго. Перчатки сжаты в кулаке. Резкие слова превращаются в туман. Ты, мой искушенный читатель, уже давно понял то, что я впервые допустил до сознания лишь тогда. Сожженное письмо, обратившееся в пепел. Приятели из колледжа — любимые, а затем резко вычеркнутые из памяти. Жена, брошенная дома, жизнь с Тедди. Страдание в глазах моего друга… Какие еще разбитые сердца я упустил из виду? Я злился, глядя на Хьюго и Тедди. Невероятно. И тем не менее человеческие тайны сохраняются не из-за хитрости или рассудительности; любовь несовместима с рассудком. Они хранятся, потому что людям просто нет дела до окружающих.
Все произошло так быстро, что я даже не помню своих чувств в тот момент — отвращение, шок, злость. Однако теперь, вспоминая тот вечер, я чувствую лишь благодарность. Я видел, как любовники молча сидели и, не улыбаясь, держали друг друга за руки кончиками пальцев. На лице Тедди отражались печаль и сожаление, наверное, он любил моего друга всем сердцем. В следующий миг Хьюго что-то шепнул ему на ухо, коснулся губами его щеки и поцеловал. Какая неожиданная картина, развратная и горькая. И какая удача. Я пишу это после пятидесяти лет знакомства с Хьюго. Скажите, мог ли я за всю свою запутанную жизнь найти лучшего собеседника, могло ли нелюдимое чудовище вроде меня найти лучшего друга, чем старина Хьюго — почти такое же скрывающееся чудовище?
Когда я вернулся в особняк, атмосфера уже изменилась. Спиртное текло рекой, и мужчины, хихикая, разбились на группки. Некоторые вальсировали друг с другом по залу, как в старые времена, когда женщин не хватало и мир принадлежал представителям сильного пола. Я ничего не говорил Хьюго. Да и что тут скажешь? Что в сердце больше неизведанных уголков, чем мы думаем?
Кто-то подошел и со счастливой улыбкой похлопал меня по плечу.
— Чего? — удивился я.
Человек подмигнул, мы однажды встречались, однако он меня не узнал.
— Я спросил, разве это не ужасно? Разве не забавно?
— Вино неплохое.
— Да нет, я про жен, — раздраженно пояснил новоявленный собеседник.
— А что с ними?
— Вы ведь женаты, молодой человек, должны бы понимать. Она избегает огласки.
— Кто?
— Дюпон, старая шлюха. Жены не пришли.
Из другого угла донеслись очередные извинения:
— Сожалею, она не смогла сегодня приехать.
Мы оглянулись — чуть ли не весь зал, — когда вошла мадам Дюпон и с ледяной улыбкой приняла еще один бокал шампанского. Ее тело слегка дрожало, и волевая женщина на миг растворилась в блеске драгоценностей и платья. Она наконец поняла произошедшее на балу. Все случилось как с желаниями, исполненными джиннами: она собрала у себя всех влиятельных мужчин города, но это ничего не дало. Должно быть, ей стало ясно, что мужчины — неверная цель, не они ключ к обществу, открыть путь может лишь принятие другой женщиной. А жены никогда не примут старушку Мэри.
Не могу описать отчаянную животную ненависть, сверкавшую в ее глазах. Мэри стояла и смотрела на толпу своих клиентов взглядом невинно осужденного, который годами сидел в четырех стенах; наконец она поправила прическу, пошла к людям и среди нас встретила еще одну стену. Она не порвала с нищетой, потерпев поражение, она не порвала с юностью, как это сделали мы. Взгляните на нас: накрахмаленные воротнички, клубные группки и толстые животы. Каждый из нас тем вечером одевался, зная, чем все закончится. Каждый из нас, кого Мэри развлекала в полумраке своей гостиной, завязывал перед зеркалом галстук и посмеивался над шуткой, которую мы собирались сыграть над старой шлюхой Дюпон. Полагаю, мы убедили себя, что юность следует забыть. И чтобы забыть ее, недостаточно просто запретить себе вспоминать; необходимо уничтожить женщину, благодаря которой и появились подобные воспоминания.
— Сегодня здесь одни мужчины, не так ли? — звенящим голосом поинтересовалась она.
Толпа оживленно загудела. Старушка Мэри, мы взывали к прежней Мэри, и наше гудение гласило: «Мы не позволим тебе измениться».
— Пейте, джентльмены.
Дирижер на мгновение отвернулся от оркестра, вероятно, ожидая сигнала хозяйки. Один щелчок пальцев остановил музыку и распустил всех по домам — ее мальчиков, ее сыночков, которые предали свою престарелую мать.
Затем она подняла голову, веселая и озорная, как прежде.
— Черт подери, мальчики, потанцуйте со мной, хоть кто-нибудь!
Одобрительный гул. Кто-то пригласил ее на танец. Я поставил бокал и покинул смеющуюся толпу.
В 1917 году Элис на несколько дней приехала в Сан-Франциско. Ее визиты стали короче, фотостудия процветала, и я помню свои чувства, когда утром открыл шкаф и увидел, что почти все ее платья пропали. Против воли меня охватила страшная ревность. Я обвиню Элис в безразличии к нашему браку, а когда ее глаза наполнятся слезами в доказательство моей правоты, наберусь храбрости и назову имя ее сообщника. «Лоуренс!» — заору я, имея в виду молодого проводника, а Элис посмотрит на меня и расхохочется. Эх, Элис. Ты была права, считая меня смешным, поскольку я никогда не понимал, что Немезида явится ко мне не в облике того белокурого смазливого мальчишки. Черт, да тебе бы подошел и я, если уж на то пошло; с каждым днем я походил все больше на юношу.
Вечером мы отправились на оперу Моцарта. Именно во время жуткой арии сопрано Элис начала ерзать в кресле и потирать ладони, словно леди Макбет, желавшая стереть с рук пятна крови. Она наклонилась вперед, моргая, и, пока я впервые пытался ее успокоить, жена дала мне руку, холодную как лед. Потом я заметил на ее голой спине признаки лихорадки. Пожилая дама позади нас кашлянула. Элис взглянула на меня и шепотом попросила спасти ее; по крайней мере именно это я расслышал во время очередного вокального пассажа. Мы подождали до конца арии, затем, укутав жену шалью и своим сюртуком, я отвел ее в такси, а дома уложил в постель. Со всей нежностью я раздел ее, мою дрожавшую красавицу с пятнами лихорадки на пояснице, между грудями вплоть до самой шеи, где, казалось, они мешали ей дышать. Всю ночь я менял ей компрессы и прислушивался к дыханию. Смотрел, как глазные яблоки вращаются и замирают, вращаются и замирают. Я не спал — ждал ее исповеди. Не дождался. Утром, разумеется, я себя чувствовал гораздо хуже, чем Элис.
Наши смертные ложа стояли в одной комнате, я помню только расплывчатые цветные сцены и мгновения, совершенно бессвязные, возникавшие перед глазами подобно молнии, выхватывающей лишь часть общей картины.
Кажется, за полночь я проснулся от боли в горле и посмотрел на Элис. Она лежала и глядела на меня печальными любящими глазами. Комната мне виделась вся в черно-фиолетовых полосках с вкраплениями пятен цвета обоев нашего верхнего холла. Болезненно бледная Элис, похоже, бредила.
— Иди спать, мама, — приказала она, не мигая, и я тут же послушался.
Много часов спустя: я завернут в горячие простыни; комната ярко освещена, невзирая на задернутые шторы; наша горничная подает Элис стакан воды; жена сидит на краешке кровати в белой батистовой комбинации с оборочками. Яркий луч солнца отразился в стакане воды, и мир взорвался в моих глазах. Должно быть, я застонал, поскольку в следующий миг понял: они смотрят на меня.
— Элис, я должен тебе сказать, — пробормотал я.
Она выпрямилась и выжидающе посмотрела на меня. Горничная поспешно удалилась.
— Элис, я должен тебе сказать, — снова прохрипел я.
Жена выглядела озадаченной, бледной, испуганной и на миг напомнила мою бабушку, приподнявшуюся на смертном одре. Горничная вернулась и дала мне алую таблетку. Болезненный глоток. По горлу потекла вода, и я впал в беспамятство.
Все произошло утром, пожалуй, перламутровым утром, когда, еще не выздоровев, но уже вернув способность передвигаться, я в очередной раз брел к ночному горшку и, присев, точно король на трон, с удовольствием облегчился. Комната качалась, будто палуба. На кровати я заметил свою потайную шкатулку со взломанным замком. И спиной почувствовал появление жены.
— Эсгар, объяснись.
Я вывернул шею и увидел что-то блестящее в ее руках. Яркий блеск причинял боль, и я отвернулся.
— Чего?
— Откуда у тебя это?
Она швырнула вещицу на пол, где цепочка сложилась буквой «S», а на солнце вспыхнули цифры — «1941».
Я вспомнил бабушку в ее чепце. Вспомнил, как отец меня купал. Мертвые, похороненные, пропавшие. Я вспомнил давний обед, а Элис тыкала пальцем в каждую из цифр.
— Я его в жизни не видел.
— Он твой. Лежал в твоем комоде. Рассказывай.
Я объяснил, что комната кружится перед глазами и я ничего не понимаю.
Элис продемонстрировала мне вскрытый конверт с витиеватым почерком.
— Оно лежало там же. — Конверт полетел на пол вслед за медальоном, и я увидел, что это письмо от Хьюго некоему Максу Тиволи.
— Не понимаю, — повторил я.
— Эсгар, объяснись.
— Кажется, это знакомый твоей мамы? Видимо, вещи принадлежат ей.
— Ничего подобного.
— Может, у Бэнкрофта? Да, припоминаю…
— Эсгар, ты лжешь. Объяснись.
Во время болезни мы сами не свои. Мы функционируем на самом примитивном уровне, уродливы, жалки, все наше привычное и столь естественное обаяние сходит на нет, мы становимся похожими либо на детей, с ревом требующих воды, либо на родителей, бормочущих молитвы в свой предсмертный час. Слишком утомленные, чтобы поддерживать хрупкую фальшивую личину, мы сбрасываем маску, словно скорлупу, и на глазах у окружающих превращаемся в унылых страдальцев, какими зачастую бываем в домашнем кругу. Иначе говоря, мы становимся самими собой. Болезнь всегда делает меня медлительным и слабым, лишь по этой причине я не стал изобретать достоверное оправдание. Элис хоть и подозревала меня, да совершенно точно не догадывалась об истине, но я ей все рассказал. В третий раз я нарушил Правило. Мягко, осторожно, словно жена была коброй, изготовившейся к броску, не своим голосом, однако с облегчением и сожалением, с привкусом тошноты и ощущением головокружения я рассказал ей то, чего поклялся не рассказывать никогда — правду.
Элис, ты сидела на краешке кровати и смотрела на меня так, как никогда прежде за все годы нашего знакомства; полудети, полунезнакомцы, муж и жена. Ты смотрела на меня так, будто я для тебя что-то значил. Будто я был драгоценной вазой, которую ты неосмотрительно задела, и время замедлилось ровно настолько, чтобы ты увидела, как она неотвратимо летит на каменный пол. Будто ты, хотя и слишком поздно, наконец захотела спасти меня. «О нет», — сказала ты. Кажется, я заплакал — я был безутешен, болен и надломлен, однако помню тебя, всю в белом, целующую меня со словами «О нет», и твои глаза с крохотным страдающим Максом в каждом. Следующие твои слова словно лишили меня кожи.
— О нет. Ты просто бредишь.
Меня стошнило, и я не смог помешать тебе выйти из комнаты. Я опустился на четвереньки, и меня вырвало прямо на письмо Хьюго. Желчь покрыла мое имя. Прибежавшая сиделка отвела меня к постели, а я не мог выговорить ни слова, поскольку в рот мне запихнули таблетку. Я видел твою бледную спину, удалявшуюся по коридору, закрытое руками лицо. Сиделка захлопнула дверь.
Я проснулся, боясь обнаружить себя в разгаре беседы. За окном начинало темнеть, занавески были отдернуты. На соседней кровати лежала Элис, одетая в фиолетовое плиссированное платье с пышным воротничком из вуали, на животе покоились перчатки, словно моя жена выходила на улицу. На покрывале виднелись пальто и шляпка. На столике стояли два бокала виски, оба почти пустые; очевидно, я тоже выпил. Я кашлянул, и Элис заговорила:
— Мне ничего отсюда не нужно.
— Хорошо, — не понимая, отозвался я.
— Вещи не имеют для меня значения, ковры и фарфор мне безразличны. Бог с ними. Скоро я вернусь к прежней жизни, к той, которую уже давно вела в Пасадене, Эсгар. Сам знаешь. Здесь для меня все кончено. Я возьму только немного книг и безделушек.
— Конечно.
— Горничная может отправить вещи Виктору, я дам адрес.
— Разумеется. А кто такой Виктор?
Она посмотрела на меня с жалостью. Это была другая Элис. Взгляд ее стал мрачным и тяжелым.
— Эсгар. Эсгар, послушай. Знаю, тебе нелегко, — заговорила она.
— Макс. Меня зовут Макс.
— Прекрати. Хватит!
— Элис, я — Макс!
Она взглянула на порог, где стояла зловещая сиделка с таблеткой в руках. Я кивнул и откинулся на подушку, дверь закрылась. Взгляд фокусировался лишь в центре, по бокам картинка расплывалась, покрывалась водянистой рябью, будто мы жили на каком-то дне.
— Кто такой Виктор? — тихо повторил я.
— Ну ты… Мы уже прошли через это. Виктор Рэмси. Я тебе рассказывала. Сейчас мне надо сойти вниз, прошу, останься здесь. Ты болен, ты устроишь истерику. Обещай мне.
— Ладно. Он доктор?
— Эсгар, ты меня слушал? Я уезжаю на поезде. Я отправляюсь в Пасадену навсегда. Навсегда.
Виктор Рэмси, «В.Р.», ну да, туман в голове рассеивался, и я вспомнил давнего друга ее матери, фотографа, делового партнера. Он? Не может быть. А Элис все говорила:
— Эсгар, прошу, послушай. Пожалуйста. Мы с тобой расстаемся, — и чуть теплее добавила: — Не плачь, милый.
Я не мог ее удержать. Вы, наверное, считаете меня таким простым, думаете, что я плачу, поскольку потерял любимую игрушку, особенно эту, ставшую целью моей жизни. Ребенок, безумец, нытик. Однако это не так. Я плакал, потому что любил ее. Почему бы она ни решила покинуть мою жизнь, сыграв несколько эпизодических ролей, я все равно любил ее образ. Слышать твой вздох, Элис, из гардеробной, где ты пыталась влезть в старое платье. Находить в ванной очередную твою любимую книгу, размокшую от воды и придавленную словарем, дабы распрямить страницы. Обнаружить за креслом свернувшиеся клубком чулки — все эти доказательства твоего присутствия. Твое пение на кухне. Твой смех. Такой дурацкий. О, Элис, я должен сохранить это.
— Элис, — прохрипел я. — Я сегодня сам не свой. И должен сказать тебе нечто прямо сейчас, да? Ты останешься, если я скажу, Элис. Однако я плохо соображаю, в голове туман, сама подумай. Помоги мне, Элис, подскажи, какие слова я должен произнести? Давай подумаем. Я знаю всего-то не больше десяти слов, причем коротких. Какие они?
— Мы чужие, Эсгар. Нам не о чем говорить, — отрезала ты, взявшись за шляпку.
— Нет, есть. Есть, Элис. Я должен попробовать. Жизнь так коротка. — Я встал с кровати, потный от болезни, и сел рядом с тобой. Тебя передернуло? Пожалуй, ты впервые слушала меня. — Элис, как только поправлюсь, я увезу тебя подальше от этого дома, этого города и призрака Макса. Ты права, я не Макс, я бредил, прости, Элис. Или не прощай. Или просто люби меня, забудь мои слова. Мы отправимся в кругосветное путешествие. Ты — единственное, что имеет для меня значение. Слышишь? Я хотел сказать не совсем это, но смысл верен. Элис, ты никогда не встретишь такого, как я, и ты это знаешь. Не так ли?
— Да, Эсгар, знаю, — грустно вздохнула Элис.
— Вот видишь? Элис, ты должна остаться.
— Нет. Дело в том, что я не знаю… Я больше не знаю, кто ты такой.
— Ну что ты! Это же я, Элис.
Она покачала головой, по щекам покатились слезинки.
У меня перед глазами потемнело. Я наклонился к ней и тихо заговорил.
— Ты должна остаться, иначе я умру. У тебя нет выбора, понимаешь?
— Эсгар, уходи…
Случилось нечто ужасное, однако я был охвачен лихорадкой и не мог с собой совладать. Я слышал свой безумный шепот: «Останься, прошу тебя, Элис, останься, останься, останься». Вспышка темноты, вскипевшая кровь, убегающие секунды, я поцеловал Элис. Помню, я чувствовал, что меня еще немного любят, что у нее есть еще какое-то остаточное вожделение к молодому мужу, и мой воспаленный мозг осознал, что во Вселенной не существует завершенных форм, что мы можем измениться, если захотим, и я изнасиловал ее в нашей кровати, мое лицо находилось в дюйме от ее лица, я шептал: «Останься, останься, останься», и мои горячие слезы капали в ее открытые глаза.
Я ведь предупреждал. Я — чудовище.
Элис молча села на кровати, застегнула пуговицы платья, надела пальто и посмотрела в зеркало. Мизинцем поправила помаду. Воткнула жуткую булавку в шляпу.
— Элис, — позвал я.
— Даже не пытайся меня найти. Даже не пытайся еще раз увидеться со мной.
— Элис.
Она просто смотрела на дверь. В своих ночных кошмарах я бесконечно ваяю статую моей жены именно в этой позе, спиной ко мне. И никогда не могу выточить ее лицо. Затем не оборачиваясь она вышла из комнаты навстречу новой жизни. Теперь я потерял ее навсегда.
Ну не совсем навсегда, разумеется. Я обманул судьбу, и Элис вновь рядом: лежит на солнышке в белом купальном костюме и подпевает радио. Она перевернулась на живот, на загорелом женском теле остались следы от шезлонга, я хотел погладить их, убрать покрасневшие полоски, стереть их с моей милой Элис. Она немного вспотела на жаре. И в пятьдесят выглядела стройнее, чем в сорок.
— Сэмми, передай мне бокал, — попросила Элис, однако Сэмми слишком высоко залез на дерево и не мог ей помочь.
— Мам! — воскликнул он. — Смотри, где я!
Его маленький папа сидел и улыбался, мама приподняла краешек шляпки. Радио завывало: «Застегни свое пальто! Если сильный ветер!»
— Позаботься о себе! — подхватила Элис.
— Моя ты в целом свете! — допел я тоненьким мальчишеским голоском.
Знаешь, чем я занимался после твоего ухода, Элис? Знаешь, как произошло это чудо и почему я теперь сижу рядом с тобой, просматривая комиксы и жуя жвачку? Потому что я хотел умереть и в поисках гибели притворился двадцатидвухлетним юношей, а затем отправился в армию. Да-да, Элис, мне за сорок и я не знал, что в моей жене зародилась новая жизнь. Я тренировался, пока мой мозг не опустел. Затем, месяц спустя, у меня появился шанс осуществить свое желание и попробовать смерть на вкус. Я ушел на войну.
Элис, твой бокал с ледяным джином стоит около меня.
— Я принесу, — сказал я и вручил тебе холодное стекло с позвякивавшим льдом.
— Спасибо, малыш.
Ты взяла джин, от запотевшего бокала мои пальцы намокли. Глоток, облегченный вздох — ты подмигнула мне и вернулась к полуденной дреме. Я вообразил, как позже, когда солнце уйдет, ты снимешь купальный костюм перед зеркалом и восхитишься новыми линиями загара — изюминкой твоей взывающей к поцелуям кожи.
— Прохладно, — вздохнула ты и отдала мне бокал. Я распахнул грудную клетку и вставил его туда вместо сердца.
Сэмми, я пишу это при свете луны и светлячков, вдали от нашего дома и его эксцентричных современных шумов, вдали от Бастера (должно быть, он сейчас воет), вдали от домашней летней скуки. Я пишу это на берегу бурлящей реки. Белый лунный призрак. Моя семья спит поблизости; жена и сын, мама и брат и другие. По моему детскому лицу текут слезы, мне надо подождать, пока они остановятся. Вот. У нас пикник.
Когда несколько недель назад Элис выдвинула эту идею, я чуть не подпрыгнул от счастья. Казалось, судьба предоставила мне еще один шанс — возможно, последний — собрать в пещере всю мою семью. Я воображал, как мы вместе будем разводить огонь, петь песни и жарить колбаски на длинных заточенных палках, переглядываясь сквозь дым, посмеиваясь, перешептываясь, когда нам, городским франтам, послышится рычание медведей (давно вымерших в этом абсолютно безопасном штате). Я представлял себе темную ночь в палатке, где мы бы втроем хихикали перед сном. Во мраке я мог бы снова почувствовать себя мужчиной, отцом, лежащим рядом с женой и сыном, в воздухе парили бы совы, йодлем вопили бы лягушки, на крыше палатки шелковым пятном лежала бы луна. Во мраке у нас почти есть шанс вести жизнь, о которой мы мечтаем.
Все вышло совсем не так.
— С нами поедет Родни, — сообщил Сэмми, когда мы паковали вещи. Элис надписала наше детское белье. Я провел большим пальцем по трем черным буквам.
— Кто?
Сэмми, как всегда, вперил в меня гневный взгляд.
— Родни. Твой доктор, Куриные Мозги.
— Не может быть!
— Может. Он поведет машину. Весь этот дурацкий пикник затеял он. И по-моему, ничего хорошего нас не ждет.
Мне следовало бы раньше усмотреть появившиеся чувства между тобой, Элис, и моим доктором Харпером — тем безобидным шарлатаном, который читал по моим костям. Однако я был слишком увлечен своими записями и увертываниями от моего непоседливого сына, чтобы вовремя заметить начало вашего романа. Разумеется, ты несколько раз уходила из дома на несколько часов, оставляя нас на попечение соседки. Теперь я понимаю, что ты проводила вечера с доктором Харпером. Для него ты беспокоилась о нарядах, красила небесно-светлые волосы и училась обаятельно улыбаться.
Конечно, обо всем можно было догадаться уже на той вечеринке с коктейлем. Мне выпала честь помогать тебе застегивать молнию на платье (мои руки дрожали от священного трепета). Тогда я и увидел, как ты наносила те слишком темные тени и помады, превращаясь в излишне современную, на мой вкус, женщину. Сэмми и меня отправили спать, поэтому остальное я разглядел только через перила лестницы: веселое щебетание соседей, бормотание вышедших на пенсию учителей, и вот появился доктор Харпер, похожий на владельца сигаретной лавки, он преподнес тебе букет роз с плюшевым медвежонком и поцеловал в мою любимую щеку. Ты забыла включить граммофон, и за дело принялся один из соседей. Он поставил танцевальную музыку, совсем не в моем вкусе. Я видел, как ты шепталась с доктором под лестницей. Видел, как ты смеялась, хлопала ресницами, поправляла его галстук. Когда-то давно ты хотела меня не меньше.
Итак, доктор Харпер явился ранним утром на «олдсмобиле», набитом походным снаряжением — видимо, он поклонник всякого рода прогулок — и старомодным горном, трубившим «бауза, бауза». Меня запихнули на заднее сиденье рядом с сыном, взрослые сели впереди и тихо беседовали о книгах и живописи, я ничего не слышал и всю дорогу просидел с недовольной гримасой. Потом я огласил свое желание — чтобы мама спала вместе со мной и Сэмми.
— О Господи! — воскликнул Сэмми.
— Полагаю, она захочет собственную палатку, не так ли, Элис? — возразил Харпер.
— Пожалуй, — сказала ты.
— А вам, ребята, будет веселее вместе, да ведь?
— Нет, если Куриные Мозги описается.
Прошу, проявите снисходительность к старикам.
— Ребята, давайте-ка поставим вашу палатку. Видите колышки? Сосчитайте их, так, спасибо. Да, Сэмми, оттащи в сторону те камни.
Остаток дня прошел отвратительно. Сперва мы устроили пикник, начавшийся, когда оба «мальчика» собрали столько хвороста, что хватило бы на целую зимовку, затем последовали часа четыре рыбной ловли. Видимо, все это выглядело пристойным, мирным и летним, однако я невыносимо страдал, сидя на берегу и слушая, как мой врач давал рыбацкие советы моему собственному сыну. Хуже всего, конечно, было то, что Харпер оказался прекрасным рыбаком, а я, городской мальчик и ошибка природы, чувствовал себя таким беспомощным, будто мне и правда исполнилось лишь двенадцать лет. Через полчаса Харпер подошел ко мне.
— Как успехи?
— Мы с рыбами заключили перемирие.
— А что так?
— Да ничего.
— Попробуй-ка вот таким образом. Ты забросил удочку на мелководье, закинь теперь подальше. Хорошо. У тебя здорово получается. Это не сложно. Все дело в терпении.
Я посмотрел на его широкое, доброе, волевое лицо и подумал: «О терпении я знаю больше, чем ты можешь себе представить».
Он положил мне на голову свою огромную ладонь, и я почувствовал ее тяжесть, ее тепло, однако попытался проигнорировать свои чувства.
— Чего ты капризничаешь? — тихо спросил он. — Отец брал тебя с собой на рыбалку?
— Нет, доктор.
— Элис говорит, он был хорошим человеком.
— Точно.
— Послушай, я сожалею о случившемся.
Я кивнул, не отводя глаз от реки, серебристой, перекатывающейся, словно цилиндр в музыкальной шкатулке.
— Послушай, Элис, она очень беспокоится о тебе, — сказал доктор. Порой его тембр напоминал мне молодой голос Хьюго. Интересно, заметила ли сходство Элис? — Она относится к тебе как к сыну, понимаешь. Как к Сэмми.
— Правда? — Я не сумел скрыть нотки надежды, столь присущей маленьким мальчикам.
— Элис очень любит тебя.
Моя леска поблескивала в воде. Элис любит тебя. Этих слов я ждал полжизни и услышал заветную фразу от ее очередного любовника.
После ужина — обуглившихся фрикаделек, поджаренных в фольге, и непропекшейся картошки — Харпер рассказал нам древние истории про привидения, от чего у Сэмми волосы на руках встали дыбом. Элис заставила нас спеть ее любимые песни — фривольные куплеты, которые я выводил моим писклявым голосом, хотя и хорошо знал слова, — а потом мы любовались огненными замками, возникавшими над костром. Затем настало время идти спать.
— Спокойной ночи, милые, — улыбнулась Элис, заглянув в нашу палатку. В ее карих глазах все еще виднелись отблески огня. Она легонько чмокнула нас в лоб — от наслаждения я прикрыл веки — и ушла, закрыв треугольную дверь на молнию. Какое-то время мы молча слушали, как Элис и доктор посмеиваются у костра, откупоривают что-то, шепчутся. Огонь ворчал, подвывал, но постепенно успокаивался.
— Как тебе Харпер? — в отчаянии прошептал я.
Сэмми, ты лежал совсем рядом, лунный свет и огонь пробивались сквозь деревья вытянутыми клубами расплывчатого света. Слышалось твое забавное мальчишеское посапывание и свистящий звук, когда ты проводил пальцем по брезенту палатки.
— Даже не знаю, — протянул ты.
— Думаешь, у него куриные мозги?
— He-а. Трудно сказать. Я не очень-то люблю докторов.
Меня ослепила надежда.
— Фи, я их вообще не люблю.
— Фи! Фи! — хмыкнул ты, передразнивая. — Ты прямо как старик. У тебя самого куриные мозги.
— А вот и нет. Куриные мозги у тебя, — возразил я и швырнул в тебя аптечку.
Ты издал радостный воинственный клич.
— Мальчики, что там у вас происходит? — поинтересовалась моя бывшая жена.
Мы тихонько похихикали, и вскоре я заметил, что твое дыхание выравнивается. Как отцу мне хотелось вслушиваться в твое сонное дыхание — отражение твоих снов, однако я не мог упустить такой шанс. Время играло против меня, больше мне бы не представилась возможность пошептать в покрытое веснушками ухо.
— Сэмми?
— Чего?
— Каким был твой отец?
— Не знаю. Я его не видел.
— А мама что говорит?
— Ну, она рассказывала, что мой настоящий отец — Рэмси, ты его не застал, он жил с нами года четыре. Я его совсем не помню, мама говорит, он учил меня плавать. Ну, не знаю. Мы переехали, когда я был еще маленький. Все равно Рэмси не мой отец. Он просто дядя, который женился на маме.
Как я обрадовался этим словам! Предательство Элис уже не огорчало меня, раз Виктор Рэмси был всего лишь «просто дядей», а не подлецом, разрушившим мой брак.
— А кто твой настоящий папа?
— Я знаю только имя. Мне запрещено о нем говорить.
— Почему?
— Сам не знаю. Наверное, мама его боится, — своим детским голосом предположил ты, а затем заговорил быстро и эмоционально: — Или может быть, понимаешь, вдруг у него сейчас другое имя. Может, он — знаменитость, кинозвезда или кто-нибудь в этом роде, я смотрел «Человек в железной маске», в прошлом году его играл Дуглас Фэрбенкс, там еще была драка на мечах, ну, в замке, помнишь? Я думаю: может, он и есть мой отец? Просто он слишком известен и скрывается. Вот мама и хранит все в тайне, а может, когда-нибудь он вернется и найдет меня, понимаешь, возьмет меня в Голливуд и даст много-много денег. Просто они готовят мне сюрприз. Папа же такой знаменитый.
Нас окружал зловещий молчаливый лес.
— Ты действительно так думаешь? — наконец спросил я.
— Ну да, уж я-то знаю: папа — замечательный парень, — пылко заверил ты и добавил: — Не то что Рэмси.
Снаружи доносился смех и потрескивание костра.
— Или Харпер, — подхватил я.
— Пожалуй.
— А что, если бы твой папа пришел и забрал тебя?
— Не знаю, — запнувшись, вздохнул ты.
— Что, если бы он пошел с тобой на пикник?
— Было бы здорово.
Я не видел тебя, но той ночью мы лежали так близко, что я чувствовал твой запах, невзирая на дым костра и печеную картошку, чувствовал молочно-яблочный аромат твоего пота. Ты беспокойно ворочался с боку на бок, и мне хотелось подползти к тебе, похлопать по плечу и сказать: «Я здесь, я пришел, теперь все будет в порядке».
— Сэмми, а что, если бы он появился прямо сейчас?
— Да заткнись ты, — рявкнул ты. — Помолчал бы уже, Куриные Мозги.
Ты прерывисто вздохнул, и я понял, что зашел слишком далеко. Я замолчал и подобно диким зверям, заботившимся о молодом потомстве, принюхался. Клянусь, я чувствовал запах твоих слез, Сэмми.
Я пошел на берег реки, лишь когда убедился, что ты заснул (ты, как всегда, бормотал и скулил, будто Бастер). Костер давно потух, горстка углей мягко мерцала, взрослые ушли, от Элис остались только тапочки, фляжка запрещенного спиртного да пара стаканов — побольше и поменьше. На моих глазах к воде склонился олень со сверкающими от серебристого лунного инея рогами. В реке плескалась бессонная рыба. Я сел и уставился на небо, гадая, как стать отцом своему сыну, как высосать змеиный яд, проникший в его жизнь. И тут мое внимание привлек еще один любитель ночных прогулок. Мужчина выбрался из своей палатки. Луна осветила одетого в пижаму доктора Харпера.
Он споткнулся, выругался и мелкими шагами двинулся к дальней палатке, где спала моя Элис. Сэмми, ты смотришь сны, а доктор расстегнул молнию на тонкой двери и прошептал, в темноте ему ответил детский смех взрослой женщины, доктор вошел в палатку и снова закрыл дверку. Ты спал, а твоя мама совершала непоправимую ошибку. Я же, старый любящий муж, был вынужден слышать каждый смех и шепот, благословленные зловещей луной. И я заплакал.
Моя история повествует о любви, а потому я умолчу о бомбах и проломленных черепах. Нечего говорить о войне. В военкомате я произвел впечатление юноши и, поскольку не боялся смерти, прослыл храбрецом. Меня отправили во Францию с первыми же войсками, где я понял, что Бога нет, поскольку все встретившиеся мне молодые люди, эти бедные обыкновенные мальчики были искалечены либо вообще потеряли свои жизни на тех полях, с которых я — дьявол в униформе — вернулся с парой царапин, пытаясь выдать их за рубцы от ветряной оспы. Туман, воспаленные глаза, мальчишки, лишившиеся лица и кричавшие от боли. Нечего говорить о войне. Когда все закончилось и я на удивление живой, невредимый и полностью заправленный кровью лежал в лондонской палате, пришла записка от Хьюго. Новости не обрадовали. Эпидемия гриппа в Калифорнии унесла жизни нескольких тысяч людей, среди которых оказались его сын, Бобби, и моя мать.
Можно ли простить себе такое? Родители так заботятся о нас, когда мы еще маленькие, пытаются не упустить нашего первого крика, первого шага, первого слова, не спускают с нас глаз. А мы за ними совсем не приглядываем. Конец жизни они встречают в одиночестве — даже те, кто живет вместе с нами, они тоже умирают одни. Крайне редко нам удается застать их собственный рубеж: последний крик боли, пока не подействовал морфий, последний шаг, пока болезнь не приковала к кровати, последнее слово, пока на их уста не легла печать.
Я до сих пор помню, как в груди у меня все оборвалось, я был готов разнести весь мир, продать все свои косточки, лишь бы вернуть маму, ведь она относилась ко мне как к ребенку, хотя никогда не видела меня в образе мальчика.
Смерть матери окончательно свела меня с ума. Я ушел на фронт, и только через два года армия вернула меня в Америку — дабы поместить в психиатрическую лечебницу для ветеранов под названием «Голдфорест-хаус». Пожалуй, тот уголок был для меня самым уютным на всей планете. Больные звали меня «стариком» и без колебаний верили каждому моему слову, правда, доктора не разделяли их точки зрения и вернули меня во внешний мир. Благодаря папиному везению я наконец сумел отправиться в путешествие, однако быстро соскучился и вновь приехал в родную страну. Я изо всех сил подражал девятнадцатилетним и поступил в университет на Род-Айленде, но счел его никудышным и запущенным — меня дважды наказывали за отказ откликаться на кличку новичков — и я был исключен. После чего вернулся в Сан-Франциско и снял комнату в дешевом меблированном доме, где никому до меня не было дела. Я молодел, волосы светлели, а сердце все не заживало. Лишившееся плавников чудовище, лежащее на дне черного озера и ожидающее своего смертного часа, — таким меня нашел Хьюго в 1929 году.
Бедный Хьюго, ему выпало пробираться по улице, заваленной мусором и обрывками газет, потому что я осел в Вудвордс-гарден, расположенном, как и следовало ожидать, в ирландском районе, там, где раньше находилась моя детская площадка. Здесь не осталось ничего — ни домиков, ни газонов, — взору открывался лишь пустырь, утыканный меблированными домами, забегаловками, в которых не подавался бренди, одним подпольным кабаком, более вольно трактовавшим закон, прачечной, приютившейся на отшибе, и стайкой такси, набитых пассажирами, спешившими на матч в Олдрэк-парк. Я поселился здесь, поскольку снова хотел побывать на старой деревянной арене, где когда-то Джим Порванный Нос забирался на шест ради арахиса и, к моей радости, почесывал свою грязную шкуру. Порой в послевоенных снах мне казалось, что это я, а не Джим вышел тем утром из клетки навстречу немцу с ружьем.
— Макс! — окликнули меня из-за двери, и после неразборчивого бормотания послышался звон ключей, означавший, что в костлявой груди моей домовладелицы — миссис Коннор — не было места сердцу: она предала меня.
Тихий стук, скрип двери. Бормотание (видимо, обсуждалось вознаграждение) и звон опрокинутых бутылок — нет-нет, все не так плохо, как вы подумали. Я содержал свою берлогу в чистоте; единственный джин, имевшийся в доме, теплый, словно котенок, спал рядом со мной, пока я разгадывал кроссворд. Тем утром я выпил его из кофейной чашки, стоявшей на столе; а вообще я чистюля. Раздался топот, и вошел мой лучший друг.
— Ну, хоть не умер, — сказал Хьюго, худой и лысый, облаченный в длинное твидовое пальто.
— Убирайся, Хьюго.
Он подошел поближе.
— Я, право слово, думал, что все эти путешествия и турки в первую очередь окончательно тебя добьют. Думал, тебя пристрелят, но, судя по всему, ты решил умереть здесь.
— Точно.
— Макс, не дури.
— Убирайся. Я жду девушку.
— Да ну?
Я не лгал. Не ревнуй, Элис, я встретил милую девушку, мы подружились, она оказалась на удивление умной и опрятной, с потрясающими ногами и кошачьим смехом. Я придумаю ей имя, хоть и уверен, что она неживая; несмотря на ее обаяние, голова периодически падала с плеч, а на ступнях виднелись татуировки. Сабина любила заходить к полудню и помогать мне с кроссвордом, а иногда вытаскивала меня из кровати, чтобы потанцевать. Однако, как правило, к двум часам дня она заводила рассказ о родителях (насколько я понял, Сабина разбила сердце своему богатому отцу и была вынуждена уйти из дома и искать работу). Затем она пропадала на несколько дней, иногда на неделю. Я давал ей немного денег. Она была молода и не верила в мой истинный возраст.
— Ха! Да ты же почти ребенок! — хрипло вскрикивала она и доставала сигарету. — Меня впору арестовывать за совращение малолетних, крошка!
Сабина не любила меня. Она слишком опустилась.
— Думаю, тебе она понравится, — сказал я.
Мой друг хмыкнул и плюхнулся на кровать. В окно залетали веселые возгласы с улицы. В Олдрэк-парке играли «Сиэлс».
— Угости джином, — попросил Хьюго.
— Это кофе. Держи бутылку.
Хьюго сбросил ботинки и глотнул из горлышка.
Половина оставшейся рыжей шевелюры поседела и никак не сочеталась с его бледным лицом, и все же Хьюго повезло: поскольку он родился далеко не красавцем и без ярких черт лица, время почти не изменило его. В красивых людях мы ценим кожу и глаза, а поэтому, встречаясь лет в шестьдесят, поражаемся их дряхлости. Хьюго не принадлежал к этому типу людей. Рисунок линий на лбу моего друга остался таким же, как и прежде, задумчивое чмоканье губ раздражало, как и в детстве, хотя его губы становились тоньше с каждым днем. Хотя бы к тем, кто лишен любви, время относится снисходительно.
— Где ты все это достал? — спросил он, возвращая бутылку.
— Сам смешал. Картофельный спирт от бутлегера, продается в жестянках. Полтора галлона дистиллированной воды, ягоды можжевельника и секретный ингредиент. Ладно-ладно, имбирь. Дать коктейлю настояться. Вот и весь мой скромный рецепт.
— Бррр, ужас.
— Да уж, не то слово. Кстати, я поведаю тебе замечательную историю.
Хьюго меня не слушал.
— А я вышел на пенсию, Макс.
— Спятил? Ты же совсем молодой.
— Да не очень-то. Я покончил с прошлым. После смерти Бобби Абигейл ушла к матери, и слава Богу. Меня больше ничего не держит. Хочу завести ферму где-нибудь на севере. Буду разводить кур. По-моему, мило.
— Кур? Ничего себе.
— Мы столько лет не виделись, Макс.
— Точно.
— Мэри умерла, — добавил Хьюго.
— Старушка Мэри?
— Мадам Дюпон собственной персоной.
— А мне и в голову не приходило. Ну конечно, она уже мертва.
— Да, говорят, она дожила до восьмидесяти.
— Сама она всегда заявляла, что ей шестьдесят четыре.
— Славная старушка Мэри.
— Знаешь, что она мне сказала? — вспомнил я и попытался изобразить ее квакающий голос. — «Я считала время беспристрастным». Вот так-то.
— По отношению к ней уж точно. Давай-ка вытащим тебя отсюда.
Из соседней комнаты доносился чей-то приглушенный разговор, вдруг скрипнул стул, и речь перетекла в яростный спор двух низких неразборчивых голосов, затем неожиданно пререкания затихли и речь снова напомнила плавное журчание воды. Мы с Хьюго поболтали о прежних временах и произошедших переменах.
— У меня для тебя припасена чудесная история, — сказал я. — О девушке, которую я встретил в Испании. Ни за что не поверишь.
— Посмотрим. Рассказывай.
— Я увидел ее в маленькой деревушке. Совсем крохотной, я там остановился на ночлег. В местном баре, оборудованном на американский лад, не было никого, кроме той девчушки. Смуглой, с косичками и клубничными губками. Ей и лет-то было не больше двенадцати.
— Давно ты ее встретил?
— Да. Представляешь, всего двенадцать — и уже пила какой-то коктейль в баре. Знаешь, что я подумал?
— Что?
— Она посмотрела на меня. Эдаким оценивающим взглядом, не шлюхи, но взрослой женщины. И я подумал: она такая же, как и я.
— Макс…
— Нет, правда, я решил, будто встретил еще одного человека с такой же болезнью. Ее взгляд, это невозможно описать, в ее глазах темнело крохотное пятнышко ненависти. Думаю, она поняла, кто я. Уверен. Ей должно быть не меньше шестидесяти.
— Ты заговорил с ней?
— Попробовал. Не поверишь, она купила мне выпивку. Однако я не говорил ни на ее наречии, ни вообще по-испански, а она не понимала английский. Бармен обходился с ней приветливо, с уважением, но будто боялся ее. Наверное, в том городке знали ее историю, скорее всего люди видели, как она молодела. Может даже, девушка слыла местной ведьмой. Ну, вроде меня, только ведьма. Она все смотрела печальными глазами, словно хотела сказать: «Не повторяй мой путь, не повторяй мой путь».
— Ну, я даже не знаю.
— Мы выпили несколько стаканов, а потом она что-то пробормотала. Думаю, хотела подняться в мой номер. Мне было так жаль ее, ведь я стоял перед ней, внешне — молодой человек, а в ее годы, кто знает, когда у нее в последний раз был мужчина и будет ли впредь. Кто полюбит ведьму в суеверной католической деревеньке? Неужели со мной произойдет то же самое? Я ужаснулся. И почувствовал, что должен спасти ее.
— О нет, старик, ты же не…
— Не спал с ней. Конечно, нет. А вдруг она и впрямь — двенадцатилетняя ночная бабочка? Я поднялся и ушел, сердце ныло от жалости. А тот взгляд не выходит у меня из головы. «Не повторяй мой путь».
— Макс, я вытащу тебя отсюда.
— Ты?
— Собственной персоной.
В небе по-шмелиному жужжал самолет. Из открытых окон доносились звуки радио: грустная песня мулатки соревновалась с оптимистичным духовым оркестром, затем по странному совпадению они слились в одно слегка двоившееся объявление: «У Зога штрафного не будет, не будет». Солнце позолотило двух мужчин лет пятидесяти, потягивавших джин. Казалось, наша жизнь подходила к концу. Видимо, так и было. По крайней мере если не для Хьюго, то уж для моего рассказа точно.
— Макс, это тебе. — Хьюго достал из кармана маленький конверт и бросил его мне на грудь. Белый квадратик бумаги, вскрытый и немного испачканный по краям. Я увидел незнакомый массачусетский адрес и дату годичной давности.
Дорогой Хьюго!
Здравствуй, милый друг. Ты долго ничего обо мне не слышал. Возможно, ты меня даже не помнишь. Я думала о давних знакомых (так поступают все старики) и о том, сколь многих потеряла из виду. Подобное неизбежно при частых переездах. Я слышала, ты женился и растишь сына, если честно, я видела тебя и твою семью в парке много лет назад, когда прогуливалась со своим будущим мужем. Ты выглядел таким счастливым. Хорошо. Я тоже счастлива. Трижды выходила замуж, и хоть не могу сказать о супругах ничего особенного, всякая любовь приносит нам нечто новое, не так ли? Например, от брака с Эсгаром у меня остался чудесный сын. Какое чудо, в мои-то годы. Забавно, да, Хьюго? И у тебя, и у меня есть сын.
Знаю, мои слова покажутся странными, однако я едва не назвала его в твою честь. Я всегда хотела Хьюго. Правда, в семье я не одна и должна избегать размолвок, поэтому сына зовут Сэмми. Наконец-то я счастлива и сама себе хозяйка, мама умерла, а третьего мужа я покинула и переехала в Массачусетс. Прошу, ответь на мое письмо. У меня остались самые светлые воспоминания о времени, проведенном в Саут-Парке и цветочной оранжерее. От моих строк пахнет розами, да? Наверное, я постарела и совсем расчувствовалась. Что ж, все мы стареем, ведь верно? Надеюсь, ты все еще рыжий и улыбчивый. Жизнь коротка, друзья немногочисленны, посему жду твоего ответа.
Искренне твоя,
Всего за час при помощи бутылки джина и слезных просьб я убедил Хьюго мне помочь. В конце концов разве не он явился к миссис Коннор с этой замечательной идеей? Разве не он сказал, что вытащит меня отсюда? Мой друг разлегся на кровати, а я мерил шагами комнату, приоткрывая занавески и приветливо улыбаясь солнцу, освещавшему помимо прочего и чудесный штат Массачусетс. Тот самый Массачусетс. Я рассуждал о человеческой неблагодарности. Упомянул скоротечность времени. Сын, мой таинственный Сэмми. В молодом теле чувствовалась быстрота и легкость, я скакал по номеру, словно фавн, причитая, как мало в жизни радостей. Глухая деревня могла подождать. Куры могли подождать. За окном стоял аккуратно припаркованный «крайслер» цвета сияющих голубым светом звезд, ухоженный автомобиль, шины в прекрасном состоянии. В такой машине можно и пожить немного. А как здорово в ней будет отражаться яркое солнце Невады! Я напомнил Хьюго, что возрастные ограничения для водителей в штатах на пути в Массачусетс неоправданно занижены. Подумай о любви, Хьюго. Подумай об одиноких стариках вроде нас.
За «крайслером» заботливо ухаживали, салон и внутренние отделения сияли чистотой, трубочки и резервуары наполнены самой подходящей, купленной у официального распространителя жидкостью, шасси смазаны так, что с них даже капало на дорогу, иначе говоря, автомобиль Хьюго напоминал шикарный отель, подготовленный к открытию нового сезона. Мы сменили головные уборы на шляпы последней модели. Вытащили из кладовки мои старые плетеные чемоданы. Купили одежду и походное снаряжение. На всякий случай запихнули в бардачок револьвер (оставшийся от Тедди). Один из чемоданов мы использовали по-бандитски, правда, спрятали там не труп, а бутылки спиртного. Побрились, надушились — автомобиль обязывал — и устроились на блестящих кожаных сиденьях. Роса, покрывавшая двигатель, испарилась.
— Все, Макс, поехали!
Мы с Хьюго — никудышные путешественники. У нас вечно заканчивалась то еда, то бензин. Либо очарованные лиственными лесами Монтаны, мы откладывали поиски жилья до зловещих сумерек, когда в темноте двигались лишь призраки, возникшие благодаря нашей буйной фантазии. Воды нам не хватало хронически. Видимо, слишком много курили (правда, в одном магазинчике торговец отказался продать мне сигареты, пояснив, что те «замедлят мое развитие»). Кроме того, нам попадалось огромное количество любопытных вдовушек, возникавших на дороге в бардовых платьях и отчаянно флиртовавших с Хьюго. Женщины задавали уйму вопросов о его чудесном сыне, который с улыбкой доставал очередную сигарету. Слишком много кофе и необычайно мало воды. Слишком много сна и необычайно мало фотографий (точнее, их вообще не было). И ни следа — ни Элис, ни Сэмми.
Сначала с мужской беззаботностью мы разбили лагерь на вспаханных полях. Простенько и мило, костер вспыхивал и потрескивал, напоминая мне, как Хьюго, садясь за руль, ежечасно разминал затекшие суставы, а вот моему другу треск огня напомнил мой храп. Спать на земле оказалось жестко, и мы проснулись в густой предрассветной тьме, напугавшей нас обоих. Я в то время еще не посещал клуб бойскаутов, а потому не знал ровным счетом ничего о шумах леса, каждый шорох листьев предвещал мне появление медведя или охотника. Хьюго просыпался исключительно в мрачном подавленном состоянии и жаловался на старость. Поэтому затем мы начали пользоваться маленькими туристическими ночлежками, выстроенными вдоль дорог. Там пахло нечистотами, общая кровать была на редкость продавленной, и все же мы проваливались в сон, лишенный сновидений.
На седьмой день путешествия Хьюго сказал, что мне все-таки снятся кошмары. Мы как раз проезжали северную часть Скалл-Вэлли в Юте, за плечами остался долгий день езды по засохшим кустарникам под потрескавшимся от жары небом. По словам Хьюго, я плакал и кричал во сне, причем всегда одно и то же, ему казалось, речь шла о войне. Сам я ничего не помню. Разум не счел нужным надоедать мне воспоминаниями; такое ощущение, что ужасы войны я помню, лишь когда сплю. Хьюго сообщил, что я рыдал, пока он меня не обнял и не погладил по голове, только тогда я заснул точно мертвый.
Мы разыскали в Массачусетсе нужный дом, однако Элис там не оказалось. Дверь очаровательного, будто игрушечного домика открыла симпатичная немка и сказала, что семейство Рэмси давно переехало.
— Миссис Рэмси просто чудо, — улыбнулась женщина и показала в глубь дома: — Наверное, это она заполнила все книжные полки.
Немка видела Элис только один раз, когда та переезжала. Мальчик по имени Сэмми, ящики с книгами, фотографии обнаженных женщин.
— Классная сумасбродная девчонка, — заключила немка, стряхивая пепел с сигареты.
— Вы знаете, куда она отправилась?
Хозяйка прикрыла ногой дверь, дабы кошка не выскочила на улицу. Несчастное животное продефилировало обратно в дом.
— Мэ-а, — то есть «нет». На соседнее дерево опустилась иволга.
На обратном пути, проходя под огромной глицинией, я заметил в траве старую деревянную игрушку. Унылую утку на колесиках, потемневшую от времени. Чья она? Местных мальчуганов? Или одного конкретного местного мальчугана?
Вернувшись к автомобилю, я сказал Хьюго, что не намерен сдаваться. Ты был так близко, Сэмми, так чудовищно близко.
— Мы не вернемся домой, — заявил я, а мой друг расхохотался, похлопал меня по плечу и спросил: что я, собственно, считаю домом?
В окрестных городах никто о тебе и твоей маме слыхом не слыхивал; она покинула Рэмси, затем — Массачусетс, в ее распоряжении находился весь остальной мир. И все же, все же я чувствовал, я слышал твой зов! Иногда, выглядывая в окно душными вечерами, я чуял аромат духов твоей мамы. Подобно моей собственной матери, я мог поклясться, у нас куда больше чувств, нежели пять общеизвестных; как и мама, я погружался в самообман.
Я находил тебя чуть ли не каждую неделю. В Хопкинсвилле, Кентукки, в списке дежурств четвертого класса я заметил «Рэмси С.» и помчался с прихрамывающим секретарем позади, однако нашел только белокурую девочку, читавшую по слогам: «О-ДЕР-ЖИ-МОСТЬ» с уверенностью самой настоящей тупицы. Я находил тебя на берегах озера Эри, где обнаружил «Элис Леви» в перечне посетителей синагоги. Там я вытерпел запутанную вычурную еврейскую службу, дабы увидеть седую леди в мехах и парике, она улыбнулась и протянула мне монетку, хорошая девочка. «Э. ван Дэйлер» в Миннесоте оказался вовсе не Элис, а моим кузеном. И так везде. Городские архивы, перечни прихожан, клиентки дамских салонов, бойскаутские отряды, «ассоциация молодежных лиг» и списки прочих организаций. Разумеется, я находил тебя много раз, подобно истинному верующему, который следует Библии и видит божественные знаки в собственной судьбе. Однако иллюзией я наслаждался всего несколько часов. Заветных имен нигде не было. Я не смог их найти. Америка тщательно хранит свои тайны.
Пожалуй, я сдался бы гораздо раньше, если бы Хьюго не придумал еще одну цель нашей поездки: попробовать лимонад в придорожных кафе от Мэриленда до Миссури и на отдельной бумажке выписать название штата-победителя (Джорджии, естественно). Те же планы строились и на обеденный кофе, пирожки с мясом, спагетти и любимое блюдо Хьюго — яблочный пудинг (таковых нашлось только три, да и те сырые). Кроме того, мы устроили любительский конкурс по следующим номинациям: «лучшая шотландская церковь», «самый забавный цирюльник», «самый толстый полицейский», «самая шумная свинговая вечеринка» и «лучшая опечатка в афише» (которую мы присудили Ацтеку, Гринвилл, Южная Каролина, за «Джазовый Песец» — без комментариев). Помню один год, когда такие плакаты и афиши встречались на каждом шагу, я смеялся и успокаивался. Хотя со временем действие того воспоминания ослабло, и дорога по большей части напоминала утомительную череду ферм. Изящество и чистота уступили место кучам навоза под окнами и неповторимой вони, с утра до вечера хрипела единственная радиостанция, пока нам не удалось поймать еще одну. В конце концов именно радио тебя и выдало, Элис.
На подъезде к Джорджии страх за машину оставил Хьюго — полицейские начали вытаскивать меня из-за руля и приговаривать: «Сынок, пусть папа сначала научит тебя водить что-нибудь другое», поэтому бремя вождения полностью легло на плечи Хьюго. И вот однажды, пока в сервисной службе определяли, исправен ли мотор, мой друг вскрикнул:
— А вы можете подсоединить к машине радио?
— Чего?
— Радио. Я куплю его в городе.
— Вы говорите о комнатном радио?
Юный костлявый механик обладал приветливой улыбкой и копной соломенных вьющихся волос; сейчас мне кажется, что мы отправились за тем чудесным приемником, поскольку Хьюго понравились загоревшие на солнце Алабамы руки умельца. Не больше — ничего непристойного или безрассудного — лишь восхищение молодостью. Мы с Хьюго действительно пошли в город, мой друг выбрал сияющий «Филко», сделанный в форме исповедальни с классическими решетками. Наш юный механик втянул покупку на заднее сиденье и с улыбкой принялся за подключение. Задача оказалась не из легких. Антенну надо было проводить через крышу салона. Мы долго обсуждали аккумуляторы, трубки и конверсии, после чего решили просверлить несчастную приборную панель. Хьюго безмолвно следил за уверенными руками юноши. Наконец мастер нажал деревянную кнопку, и раздались звуки веселой песенки. Хьюго дал механику хрустящую пятидолларовую банкноту, вздохнул, и мы укатили прочь.
— Радио, говоришь, Хьюго?
— Заткнись. Прибавь лучше громкость.
Ну, это извечная проблема: гул мотора и завывание ветра всегда заглушают радио, поэтому дабы услышать хоть слово, особенно новости, нам приходилось снижать скорость. С музыкой было проще, и мы включали ее, когда только могли. Миновав остатки цивилизации в самом центре Америки — несколько радиопередатчиков для нескольких слушателей с приемниками, работавшими от ветроэнергетических генераторов, — мы научились ценить уродливый современный шум, которым так восхищалась молодежь. Стоило нам остановиться в маленьком городке, как вокруг собирались девушки в фартучках и мальчики в штанишках, их лица выражали восторг, доступный лишь туземцам. Пару раз дети пытались пуститься в пляс, однако взрослые тут же прекращали вульгарные танцы, и мы отправлялись дальше. Тем не менее наша популярность приносила удовольствие. Эх, какой способ знакомиться с женщинами, да, увы, я выглядел прыщавым подростком.
Бесконечные помехи чуть не заставили нас повернуть домой. Впрочем, когда океан шипящего звука ввергал нас в уныние, Хьюго просил меня «попробовать еще раз», и находилась какая-нибудь восхитительная местная радиостанция, сначала тихая, словно призрак, а затем обретавшая мощь и яркость. Однажды, во время омерзительно скучной езды по Техасу, мы практически влюбились в загадочную музыку, передаваемую океанским лайнером («Дзинь! Хлоп! Что это было? Телеграф, черт его побери, телеграф!»), и чуть не повернули обратно, когда в округе Глухого Смита чудесная музыка растворилась в шипящей волне. Фанни Брайс буквально преследовала нас со своими «Детскими дразнилками», даже на горных кручах мы слышали обрывки ее «Толстяка»: «И вот он встает на весы. Вес… — пауза, чтобы замерла стрелка, — три шестьдесят. Кто он после этого? Правильно, толстяк!» «Дэнс, дэнс, дэнс, — шепотом подпевал маэстро Бен Бернье. — Спокойной ночи и приятных снов». И разумеется, по радио шла бесчисленная реклама, направленная на проблемы представителей среднего класса: «Хотите, чтобы ваши зубы сияли словно жемчуг? Покупайте пасту доктора Страеска». Фантастика, я тоже купил. На юго-западе мы увлеклись развлекательным кулинарным шоу, где женщина (точнее, мужик с писклявым голосом) говорила слушателям: «А теперь возьмите блокнот и карандаш, я жду, сходите за письменными принадлежностями, так-то лучше». Дама замолкала, слышалось бормотание, а потом она задиктовывала самые нелепые рецепты, которые только можно представить. Ей-богу, некоторые «ингредиенты» явно записывались со слов идиотов, работавших в местных ресторанах.
Вы не поверите, но я до сих пор испытываю к радио своеобразную любовь. Ты показал мне свои любимые станции, Сэмми, и в особые вечера мы вместе с Элис восхищенно слушали рассказы о пиратских приключениях, дополненные громкими шагами, хлопающими дверями, искусственным громом и пугающей тишиной, мучительной, как абсолютная темнота. Помню, когда я впервые попал к тебе, радио сломалось. Элис встала поправить настройку, однако ничего не изменилось. Ты держался молодцом, Сэмми, и бодро сказал: «Ну, чё будем делать?», хотя сердце твое обливалось кровью, как у ацтека, который узнал о смерти своего бога. Попутешествовав с Хьюго, я понял это слишком хорошо.
И все же самым ценным для нас были новости. Мы находились в постоянном движении и выпали из времени, из мира и мелких жизненных неурядиц вроде осиного гнезда в ванной или моей (раздражающей окружающих людей) привычки зачитывать афиши вслух. Новости, переданные по радио, приводили нас в смятение. Гангстеры устроили бойню. Биржевые маклеры в панике. Какой-то пилот слетал на Южный полюс. Новости мы, как правило, слушали по ночам, останавливаясь под темными пушистыми соснами и внимая сообщениям о далеких восстаниях, землетрясениях, пожарах и смертях. Голос у диктора был тихий и прерывистый. Какой-то папаша заявил, что Америка будет процветать и цены на акции снова поползут вверх, а пока в мире все плохо. Вокруг стояла темная ночь, над головами мягко постукивал дождь. Какой-то папаша заявил, что мы слишком далеко от дома.
Проезжая Остин, вскоре после того, как мы обзавелись приемником, Хьюго с хитрой улыбкой повел меня окольными путями через окраины, заявив, что хочет показать ботанический сад с орхидеями, названными в честь его матери (а при чем тут я?). Потом он резко передумал, остановил машину и потащил меня в ресторан. Заведение оказалось одним из тех мест, чьи названия — например, «Шведский домик» — ничего не значат, еда там подается самая обыкновенная. Хьюго расстроился, задумчиво посмотрел в окно и заказал нечто совсем для него неподходящее — жареного цыпленка, удивилась даже официантка. Я же насладился порцией восхитительного красного перца. Хьюго так и смотрел в окно, когда я закончил трапезу и наконец проследил за его взглядом. На противоположной стороне улицы в телефонной будке стоял человек с иссиня-черными волосами и красиво изогнутым носом. Лишь мгновение спустя я узнал Тедди, давнюю любовь моего друга.
Мы сидели молча, как люди, наблюдающие закат солнца. Тедди беззвучно шевелил губами, смеялся и запрокидывал голову. Он стал крупнее, однако в остальном ничуть не изменился. Хьюго посмотрел на меня с улыбкой.
— Забавно, это мой старый слуга.
— Какое совпадение. — Когда мы вернулись в машину, я на всякий случай запер бардачок, а то вдруг Хьюго захочет вернуть Тедди револьвер (чтобы поговорить, разумеется).
— Я высылал ему рекомендательное письмо. Потому и знал, что Тедди тут живет. Думал, может, мы заглянем в гости, поздороваемся.
— Ты не съел ни кусочка.
— Есть жуткого жареного цыпленка? Ни за что, — ответил Хьюго. — А может, и не стоит заглядывать в гости и здороваться…
— Хьюго, я все знаю о тебе и Тедди.
Мой друг закрыл лицо руками. Потом взглянул на меня. Он казался таким старым, потертым и усталым.
— Я знаю, старина.
Бедный лучший друг. Он глядел на потерянного любовника, словно мог пробудить в нем чувства своей надеждой. Господи, престарелый мужеложец Хьюго стал таким же, как я.
В горах, где мы неделями бездельничали среди бесконечного рассыпчатого снега, мое тело наконец изменило мне. За последние годы я замечал в себе определенные перемены: мускулы теряли форму, ботинки становились велики, и что самое удивительное, мир начал казаться все огромнее. Зеркала, подоконники, ящики комода — за месяцы они выросли настолько, что я вдруг разбил костяшки пальцев о дверь, не дотянувшись пары дюймов до ручки. Я уменьшался. Начал ронять стаканы (руки слабели и уменьшались) и спотыкаться на каждом шагу (укорачивались ноги). Хьюго смеялся, особенно над моим новым голосом, напоминавшим настраивавшийся оркестр, и, хотя я хохотал за компанию, да и детские билеты в кинотеатрах стоили дешевле, меня охватило беспокойство. В новом теле я был беззащитен и спотыкаться мне предстояло всю оставшуюся жизнь. Я превращался в ребенка.
Все происходило не мгновенно, а плавно растягивалось в песчано-снежных бурях той зимы, среди дюжин кофеен с усталыми официантками, ковбоями и отчаянно бедными людьми, которые не отрывали глаз от часов Хьюго. В то время как радиоволны и небо помутнели, я переставал быть мужчиной. Мой член сморщивался до размеров маленького слизняка. Я пробовал обратить перемены себе на пользу, и какое-то время все получалось, однако в конечном итоге я стал слабым, гибким, годным только на то, чтобы, прищурившись, вглядываться вдаль. Я сгорал от стыда и пытался скрыть свое состояние от Хьюго, однако мы жили вместе, и рано или поздно он бы увидел, как я вылезаю из ванны, а затем понял, что я уже мало чем отличался от евнуха.
Позже, в машине, он долго молчал. Знаю, Хьюго ошарашило мое новое тело. В итоге он предложил угомониться и подобрать симпатичный городок, пусть даже первый попавшийся, и провести там остаток наших дней. Рекламные плакаты наперебой предлагали: домики «Хауди Хат», «Булочная Рейнхарда», фотостудия «Э & Ви», в стекла машины бились яблоневые ветви. Городок не хуже других.
— Макс, нам их не найти. Даже будь мы бессмертными.
— Угомониться?
За окном мелькали телефонные столбы. Мы ехали по деловой части города, где оказалось неожиданно много магазинов и переполненная церковь — идеальные условия для спокойной жизни парочки чудовищ. Мы въехали в другую часть города. Прямая дорога терялась в голубоватой дымке, которая могла показаться горой, однако на деле была обыкновенным грозовым облаком, поливавшим дождем какой-то далекий город.
— Нам их не найти. Не стоит и пытаться. Пора и свою жизнь наладить, — тихо произнес Хьюго. Он решил позаботиться о крохотном ребенке, которого увидел в ванной. — У тебя есть деньги, мы хоть сегодня можем купить дом. Давай же, соглашайся. Хочешь, вернемся в тот город, как там его? Вернемся, купим дом. Или местный особняк. С парадным крыльцом, садом и цепным псом. Ты хочешь пса? Тебя еще не тошнит от этого автомобиля? Я серьезно. Нам пора свою жизнь налаживать.
Я согласился и почувствовал облегчение. В конце концов мы ни на шаг не приблизились к моему сыну.
— Ты можешь открыть адвокатскую практику.
— Могу. Возникнут проблемы с судом, но их можно обойти.
— А я могу отправиться в школу.
— Получится семья. Мы сможем остаться здесь. Серьезно, я не шучу. Мы могли бы неплохо здесь устроиться.
Я встретил его серьезный взгляд. По-моему, хотя он заботился, беспокоился и вместе со мной посмеивался над моим нелепым положением, Хьюго был настолько близок к моей жизни, что никогда не задумывался о ней. Мы ведь не воспринимаем свою бабушку старухой, она просто бабуля, навеки, — пока однажды мы не придем к ней и не поймем, что, несмотря на ее улыбки и поцелуи, она слепнет и вскоре умрет. Вот и я всегда был просто Максом. Хьюго бродил в задумчивости, искоса поглядывал на меня, перед его глазами уже не было Макса — старого неуклюжего медведя, потомка Джима Порванный Нос — непоседливого, расчесывавшего царапины, с отвращением взирающего на обгоревший на солнце нос. Хьюго уже начал оплакивать мою смерть.
— Хьюго, старина, может…
И тут произошло чудо:
— Приходите и сфотографируйтесь в восточном стиле, — низким голосом предложило радио. — Ясно и четко, без задержек. Фотостудия Элис и Виктора, восьмая и главная.
— Ну, давай… — заговорил Хьюго.
— Тсс!
— Воспоминания навеки. Я, Виктор Рэмси, это гарантирую.
«Крайслер» резко остановился, стайка птиц взлетела на деревья, откуда опасливо наблюдала, как автомобиль под визг тормозов развернулся и помчался в город.
Студию Рэмси мы нашли без труда. Старомодное двухэтажное здание из кирпича с черными железными цифрами под крышей — 1871. Клумбы под окнами были пусты, виноградная лоза росла в горшке, изначально предназначенном для роз, о которых напоминал один уцелевший белый цветок. Медная плевательница из прошлой эпохи, превращенная в подставку для зонтов. Судя по табличке, в воскресенье студия не работала (хоровое пение из расположенной рядом церкви навело меня на мысль о дне недели).
Поспорив, Хьюго все-таки согласился посидеть в машине: Он обеспокоенно поглядывал на меня, гадая, что я буду делать. Я и сам еще не решил. В глубине здания двигалась тень Рэмси, словно чудовище в мутной воде; он расставлял коробки или таскал ящики. И все же его я не видел.
Произошло второе чудо: дверь оказалась не заперта.
Пахнуло вином и дымом. В глаза бросилась стена, увешанная фотографиями водной стихии, еще на одной стене красовались пшеничные поля, а на маленьких стендах были помещены свадебные, семейные и детские фотографии. В одном углу стояла метла, в другом — прилавок и касса, двери в соседние комнаты были открыты: одна — в темноту, вторая — в мерцающий свет. Свет мерцал из-за движущейся тени.
Внезапно он возник передо мной, мы стояли в одной комнате. Высокий старый мужчина, копна седых волос, глаза навыкате и тонкий интеллектуальный нос. Чего она в нем нашла? Высоченный, с закатанными рукавами и огромными костлявыми руками. Обыкновенный, ничем не примечательный тип. Впрочем, можно ли распознать негодяя по внешнему виду? Он уставился на меня. За окном снова расплакался дождь. Рэмси выглядел крайне ошеломленным.
— Сэмми? — пробормотал он.
И только тут до меня дошло, что я как две капли воды похож на своего сына.
— Нет-нет, меня зовут Тим.
— A-а, Тим, я не поддерживаю скаутов, — с неожиданным британским акцентом проговорил Рэмси. Улыбнулся и шутливо отсалютовал. — Военная муштра, жуть, одним словом.
— Вы — Виктор Рэмси?
— Да.
— Элис ваша жена?
— Была ею. Однако часть магазина по-прежнему принадлежит ей.
— Элис тут больше не живет? Куда она переехала?
— Тим, дай-ка я догадаюсь. Ты начитался детективов. А родом ты, наверное, из Калифорнии.
— У нее был сын.
— Говорю же, тебя выдают автомобильные номера. Видишь, как все просто.
— Элис и Сэмми.
— Да-да, Элис и Сэмми, — отмахнулся он. — Однако это уже не актуально, Тим. Ты пишешь школьное сочинение? Сразу скажу, я не очень-то известен ни в этом городе, ни до твоего рождения. Меня помнят лишь по тем картинам на стенах, и то в Нью-Йорке, а не здесь. Не поленись, взгляни. Ты, видимо, проводишь исследование. Так держать, чертовски рад встрече, так теперь говорят? Я пытаюсь оставаться современным. Чертовски стараюсь. Заходи почаще, Тим. Пока! — И Рэмси скрылся в соседней комнате. Я моргнул и последовал за ним.
— У меня вопрос.
— Передай мне, пожалуйста, ту маленькую кисть, — попросил он. Я оказался в залитой солнцем долине — одной из работ Рэмси — ярком изображении падающих листьев, высокого неподвижного летнего неба, перекосившейся изгороди. Мой соперник стоял на лестнице и раскрашивал листочек на дереве. Чего я хотел от Виктора Рэмси? Убить его? В машине лежит револьвер Тедди, выстрела никто не услышит — по соседству хор завывал «Скалу времен», особенно старались сопрано. А если столкнуть Рэмси с лестницы, скоро ли найдут его кучку костей? Я мог уничтожить Виктора Рэмси тысячей способов, один страшнее другого, но тогда мне это просто не пришло в голову. В той комнате среди осенних листьев мальчик и старик не чувствовали друг к другу неприязни. Оба мы были мужьями, покинутыми любовниками, мы принадлежали к одной вере, по крайней мере в то воскресенье. Нет, я понял, что хотел большего, чем просто адрес: я хотел услышать рассказ человека, также потерявшего свою музу.
— Виктор Рэмси, вы ее любили?
— Кого?
— Элис. Вы ее любили?
— Нет. — Он дорисовывал лист, без всяких усилий завершал его и переходил к новому. Казалось, он не замечал, что беседовал о любви с маленьким мальчиком, я еще ни разу не встречал таких стариков. Художники, насколько я понимаю, тоже в какой-то степени дети. — Наши отношения отличались от тех, что преобладают в этом городе, не знаю, как у твоих родителей, но у нас все было по-другому. — Вблизи я рассмотрел уродливые крылья его носа. — Я почитал ее, Тим. Таких ты больше не встретишь. Сильная, независимая. Я никогда не воспринимал ее как временный дар, не притворялся, будто понимал ее, и когда она захотела уйти, просто отпустил, поскольку она само искусство, сама музыка. — Рэмси дорисовал еще один лист, потом — другой, казалось, они качались на придуманном им ветру. — Тебе не понять. Я не владею словом. Выгляни за дверь, там есть ее фотография.
И верно. Элис лет пятидесяти лежала в пруду, затянутом ряской, словно в ванне, нагая. Нежные руки покрывала рябь, груди под водой съехали набок, бледные соски набухли, Элис усмехалась, глядя в небо, которое благодаря виртуозной экспозиции отражало поверхность пруда и было покрыто рябью от дождя. Элис не была красавицей. И не походила на образ, живший в моей памяти, — симметричный, с влажными губами. Помутневшая от ила вода, улыбка, сияющая из озера. Непостижимо: моя Элис, старая и любимая какой-то новой любовью, плавала счастливая и свободная.
Подмастерья художников, возможно, вам встретится ее портрет, и если так, прошу, храните молчание. Позвольте моей любимой дожить последние дни в покое и мире.
— Она такая, — заметил Рэмси. Ему, похоже, и в голову не приходило, что он показывает ребенку фотографии голых женщин. — Я разъяснил ей основы, она была особенной, перед камерой становилась совсем другим человеком. Она тут почти на всех фотографиях.
Я огляделся и понял, что ее портреты висели повсюду: Элис с забавным выражением лица поедает инжир; полуобнаженная Элис у бельевой веревки, в глазах сияет солнце; Элис дремлет в привычной позе; в каждой рамочке Элис все старше и старше. Образы, которые так хорошо тебе знакомы, Сэмми. Каталог лет, прожитых без меня. Я стоял и смотрел на женщину, которую по-настоящему так и не узнал.
— Рядом с ней я молодел год за годом, — тихо произнес Рэмси.
— Где она теперь? — задал я главный вопрос.
Рэмси назвал деревню в двух днях езды отсюда.
Я не посмел уточнить адрес.
— Вы познакомились в Калифорнии?
Он кивнул и прикрыл глаза, подбирая цвет для следующего листочка.
— В Пасадене. Я был знаком с ее матерью и пригласил Элис поработать со мной. Как мне повезло, что она согласилась.
— Почему?
— А?
— Почему она согласилась? — вскрикнул я.
Я хотел сказать, почему она согласилась покинуть меня. Однако Виктор ничего не понял. Он посмотрел на меня без всякой жалости.
— Ну, малыш, она не любила меня.
— Ясно.
— Ты не подержишь лестницу?
— Конечно.
Рэмси невинно улыбнулся. В тот момент я был готов нарисовать его вместе с невестой: Элис неловко суетится вокруг маленького Сэмми, престарелый Виктор что-то бормочет и улыбается смеху жены. Три тюльпана на подоконнике, макаронный пирог в печи, аромат «Редивива». Какой прекрасной жизни Рэмси лишился!
— Я попробовал разобраться в жене. Поскольку тебе явно интересно, хоть и непонятно почему, поделюсь размышлениями. Как и все женщины, она может меняться только в браке. Элис постоянно стремится к переменам, пытается стать новой женщиной и поэтому продолжает выходить замуж. Сперва за Кэлхоуна, который позволил ей стать сверкающей, затем за ван Дэйлера, который позволил ей стать красивой и одарил ребенком, и за меня… вот. Я дал ей опыт, позволивший ей уйти. Не удивлюсь, если она и теперь замужем. Кто знает, какой она захочет стать дальше? Элис не любила меня, я это понимал. Понимал с самого начала. Сентиментальная девушка. Думаю, был только один человек, кого она действительно любила.
И я по выражению его лица понял, что этим человеком не был ни он, ни я.
Прости мне это последнее лирическое отступление, Сэмми, но у меня плохие новости. Вчера я с женой и сыном гостил у друга доктора Харпера, соседа по озеру. Веселый, энергичный толстяк, психоаналитик по профессии, напугал меня до смерти. Хотя и обратил в мою сторону заинтересованный взгляд ботаника, встретившего редкий цветок, всего раз — перед тем, как усадил нас за новую затейливую настольную игру. Мы с Элис неизменно проигрывали, и она предложила прогуляться. К моему счастью, Элис, ты не преуспевала в соревнованиях. На улице ночные птицы наполнили трелями влажный вечерний воздух; и только позже она мне все рассказала.
Мы остановились у озера (луна светила сквозь вуаль облаков) и сели в мерцающей мгле; в детстве Элис не любила искусственный свет, ей нравился средневековый полумрак. Послышался всплеск, она предположила, что в озере обитает чудовище. Я пожаловался, что замерз, однако Элис захватила с собой свитер (хорошая мамочка) и одела меня. Одежда пахла моим сыном. Мы бросили в воду несколько камешков — у меня дрожали руки, и поэтому ничего толком не получилось. Элис засмеялась, я тоже попробовал хихикнуть. Да, я был нервным ребенком, влюбленным во взрослую женщину, обладать которой мне не суждено. Наконец Элис сказала, что Харпер сделал ей предложение и она согласилась, а Сэмми и так давно все знал.
Я затравленно посмотрел на нее.
— Что ты скажешь?
— Замуж за Харпера?
— Да, за доктора Харпера. С ним я буду счастлива. Он обещал отвезти нас в кругосветное путешествие, только представь! Куда бы ты хотел поехать? У меня даже мысли разбегаются.
Элис, ты ходила с распущенными волосами, словно девочка, я чувствовал: ты лишь неудачно притворялась той девчонкой, которой была раньше, которой не нужен был загорелый доктор, чтобы отправиться в путешествие. Неужели та Элис лишь плод моего воображения? Или она затаилась десятки лет назад и теперь живет только в моих воспоминаниях?
Я спросил, была ли она счастлива с другими мужьями.
— Ну конечно.
Я сумасшедший; мой разум бурлил, и я ничего не мог поделать. Я не нашел твой дневник, Элис, если ты его вообще вела, и поэтому был вынужден задавать вопросы вслух.
— Тогда почему ты ушла? Ушла от отца Сэмми, почему ты бросила его? Разве ты его не любила?
На мгновение в ее лице промелькнули догадка, жестокость и ярость. Я было подумал, что сейчас она скажет то, чего детям стараются не говорить. Вдруг она поймет, кто я? Мое сердце замерло от ужаса, а кожа прилипла к костям. Однако Элис, будто лебедь, чистивший перья, стряхнула с себя воспоминания о прошлом и посмотрела в мои ясные детские глаза.
— Все это было так давно, — вздохнула она.
— Я уверен, вы были счастливы.
— Спасибо, — хихикнула Элис.
Я шепнул, что люблю ее, и бросился в объятия Элис. Она удивилась.
Уверен, если бы Харпер прочел мои записи, то немедленно показал бы своему приятелю-психоаналитику (о Боже, какой стыд для престарелого мальчугана!). Я уже слышу, как постукивает его карандаш. Наверное, записывает что-нибудь вроде «объект стремится вступить с матерью в половые сношения» — что вы, доктор, с моим-то миниатюрным оснащением? Впрочем, вы, разумеется, выразились образно. Однако разве моя ситуация соответствует эдипову комплексу? Ведь я женился на матери прежде, чем стал ее сыном. Нет ли у вас более подходящего мифа? Вряд ли, у меня слишком запутанный случай. Мне никто не поможет, доктор. Освободить меня из пут можно, только разрубив надвое.
Немного схитрив в библиотеке, мы получили адрес, и следующий час, после изучения карты, выставленной рядом с мэрией, верный «крайслер» пробирался к заветному дому.
— О чем задумался, старина? — спросил Хьюго.
Мы выключили радио и слушали щебетание птиц, смешавшееся с ревом мотоциклов на соседней, скрытой домами улице.
— О том, как я хочу увидеть сына.
— Только его?
— И ее.
— А что потом?
— Не знаю.
Перед нами появилась полоска газона: Линкольн-парк, где ты частенько играл в бейсбол, Сэмми. Хьюго сбавил скорость, ехавший сзади автомобиль обогнал нас, обдав волной визгливых воплей, передаваемых по радио. Мой друг заговорил тоном, который я так ненавидел.
— Я тебя знаю. Мы зашли слишком далеко. Ты ведь не собираешься просто заглянуть в окошко и вернуться в машину, правда?
— Я собирался постучаться в дверь.
Хьюго расхохотался.
— Глупо. Она меня узнает.
— Ну да. Пускай. Скажи, что проезжал мимо, а я — твой сын.
Привычным жестом Хьюго пригладил давно поредевшие волосы и снова взялся за руль. И тогда я ему рассказал.
Я рассказал о плане, придуманном в студии Рэмси. Нет, мы не станем просто стучать в дверь. Или заказывать стилизованную фотографию. Я поведал о самой заветной своей мечте — получилась настоящая поэма, шедевр. О том, чего я хотел от Элис, от Сэмми и от этого местечка. Ну и конечно, от самого Хьюго. Просить об услуге было непросто, об этой слишком непростой услуге. Однако я принял молчание Хьюго за согласие, поскольку он сам заявил: мы зашли слишком далеко.
— Ты все расскажешь? — наконец спросил он.
— Нет. Я теперь никогда ей не расскажу.
— Я про Сэмми.
— Он не поверит.
— Думаешь, он поверит, будто ты — маленький мальчик?
— До сих пор все верили.
— Ладно, а как мне тебя называть?
Я взглянул на дорогу и увидел ребенка, тот уставился на меня из коляски с подозрительностью дамы в оперной ложе.
— Ну конечно, Хьюго. Малыш Хьюго. В честь отца.
Он засмеялся.
Мы приехали. Стоунвуд, 11402. Хьюго резко припарковался, машина затихла, и мы различили тихий лай, доносившийся из глубины дома. Из простого желто-черного дома с декоративным окошком на двери и слегка перекошенной резьбой на второй дверце, сделанной по дешевке. Над кронами деревьев возвышалась церковь. Калитка распахнулась, и появилась собака, перед нами стоял старина Бастер, золотистый, словно пирожное, и тявкавший из угла лужайки. Он перевел дыхание и посмотрел на порог. Там стоял хозяин, жевавший жвачку, будто спятившая корова. Мальчуган, похожий на меня.
— Твоя мама сама пекла этот пирог?
В мягком свете кухонной лампы Хьюго с улыбкой на лице поедал яблочный пирог. У меня кусок в горло не лез, я уже разок ходил в туалет — опорожнять желудок и дышать на зеркало. Я мог только смотреть на мальчика, который, моргая, разглядывал нас и мял в руках кепку. Он пожал плечами.
— Очень вкусно, — похвалил Хьюго.
— Еще бы.
— С твоей стороны было очень великодушно разрешить нам подождать твою маму в доме.
Сэмми снова пожал плечами и посмотрел в сад, где Бастер яростно прыгал вокруг тсуги,[6] перепугав несчастную белку. В ширму-дверь черного хода бился залетевший в дом мотылек, и никто, никто ему не хотел помочь.
— Ты уже ходишь в школу, Сэмми?
— Я учусь в пятом классе колледжа Бенджамина Харрисона. Наша учительница, миссис Макфолл, заболела, поэтому на прошлой неделе нам ничего не задали.
— Она тебе нравится?
— Неплохая. А в следующем году я перейду к миссис Стивенс, говорят, она… — Ты запнулся, не произнеся бранного слова, посмотрел на меня и улыбнулся. Перед глазами закружились звездочки.
Благодаря Виктору Рэмси я не удивился твоей внешности — не бледная копия миниатюрного папаши, а похожий мальчуган с огромными ушами и светлым вьющимся чубом. Впрочем, ты до неузнаваемости искажал отцовское лицо. Оно ни на минуту не замирало: вытягивалось от скуки, хмурилось в задумчивости; подвижные глаза закатывались, прищуривались и моргали, будто речь Хьюго клонила тебя ко сну; а губы, Боже, чавк-чавк-чавкали жвачкой, которую ты уминал будто бетель. На одном локте красовалась свежая царапина и липкое пятнышко сока, на другом — наливался синяк. Даже при нас ты грыз ногти. Время от времени ты вскакивал со стула и кричал что-то Бастеру, который вроде бы и не делал ничего особенного. Однако он был твоим лучшим другом, которого мне так и не удалось заменить. Ты поступил вежливо, когда пригласил нас в дом, узнав что мы — давние друзья мамы, и все же вел себя неучтиво, заставляя сидеть именно на тех стульях и приговаривая: «Не съедайте весь пирог, я берегу его на ужин». По тебе нельзя было угадать, что ты влюблен в девочку по имени Рейчел. Что в своей комнате ты в одиночестве молишься о здоровье матери. Что затем ты представляешь себе жуткую гибель учителей и одноклассников, что подобные мысли заставляют тебя бояться дьявола. Что ты все-таки немного похож на меня. Ничего этого я не заметил. Я увидел в тебе лишь чемпиона по бейсболу, фаната ковбоев, невежду, уверенного, будто каждое его слово — откровение. Я увидел совершенного юного самодура.
— Мы проходим Азию, — заявил ты.
— Звучит неплохо.
Ты скривился от отвращения ко всему этому континенту.
— В том прекрасном месте живет около миллиона прекрасных людей и насчитывается порядка сотни прекрасных народностей, все они похожи как две капли воды и совершенно неразличимы по названиям, ну, кроме Китая, сами понимаете — главный экспортер чая. Или шелка. Или риса. Ну, чего-то такого. И Японии. Хотите послушать мое хокку?
— Конечно.
Ты гордо вскинул голову и продекламировал сей шедевр:
— Просто я был очень голоден, когда сочинял. Мне поставили пять. Мне всегда ставят пятерки.
— Тебе уже двенадцать, верно?
— Угу.
— Тогда вы с Хьюго-младшим ровесники! Не так ли? Не так ли, сынок? — Мой друг странно посмотрел на меня — сердито и в то же время словно собираясь заплакать. И я с ужасом вспомнил мамины слова: «Будь тем, кем тебя считают».
— Точно, пап, — икнул я. — Мне двенадцать.
— У тебя есть ружье? — поинтересовался Сэмми, и я подумал: что за ребенка воспитала моя старая жена?
Однако Сэмми не ждал ответа.
— Мама не разрешает мне иметь ружье. Она ничего в этом не понимает, у нее-то не было ружья, а уж папа бы мне разрешил. У Дэнни Шэйна с нашей улицы «ББ» с двойным спуском, правда, иногда он ломается, и отец орет на Дэнни, словно дьявол. А у Билли Истона — «Дэйзи». — Ты вдруг с неописуемой радостью выкрикнул, словно торговец на рынке: — «Дэйзи»!
К черному входу подбежал Бастер и залаял. Сэмми чесал его за ухом, пока пес не ускакал прочь.
— В детстве я знал твою маму, — сообщил Хьюго, беря добавку.
От запаха корицы хотелось чихнуть.
— Представляешь? «Дэйзи»! — продолжал восклицать мой сын.
— Ты очень похож на нее. Тебе это говорили?
Сэмми пожал плечами.
— У тебя ее губы. Она была красивой, откровенной и сводила твою бабушку с ума. Ты встречал свою бабушку? Прекрасная была женщина. Всегда такая веселая и добрая, редкая выдумщица. М… Мой друг говорил, они с твоей мамой переодевались в одежды прошлого века и играли в шахматы у камина. Представь свою маму в кринолине и шляпке времен Гражданской войны! Остроумная девушка. И очень суровая. Не то что другие. Я ею восхищался.
Мой сын хмыкнул.
— Она рассказывала, что девчонкой встретила на улице пуму, которая съела чьего-то попугая.
— Никогда о таком не слышал.
— Вы знали моего отца?
Хьюго опустил взгляд.
— Не уверен. Как его имя?
Я вновь почувствовал приступ тошноты.
— Ван Дэйлер, — сказал Сэмми. — Это голландская фамилия.
— В самом деле? Ван Дэйлер… — Хьюго украдкой посмотрел на меня. Невероятно, Элис рассказала. Вот добрая душа, ты не рассказывала сыну байки о погибшем герое-отце. — Ван Дэйлер, — задумчиво повторил Хьюго. — Нет. Нет, вряд ли мы встречались.
— A-а.
— Что о нем говорила мама?
— Ничего.
— У меня есть револьвер, — выдавил я.
— Правда?! — восторженно вскрикнул мой сын.
— Ага.
— Покажешь?
Тут в разговор вступил еще один человек. Тот, кто вошел в соседнюю комнату через парадную дверь и позвал тебя. Мы дружно обернулись на голос, но увидели только пустой коридор. Низкий смех, чудо, бледная копия старого воспоминания, в третий раз я впервые услышал ее голос: «Эй, Сэмми, я дома, ты не поверишь, что я видела…»
Она вошла в комнату. Перед моими глазами замелькало столько звезд. Столько лет, столько миль. Дыхание сбилось. Я видел только карие прожилки в радужке ее покрасневших глаз. Неужели это и правда была ты? Моя бумажная девочка, отложенная в карман на полвека и теперь развернутая передо мной. Твои глаза, распахнувшиеся от удивления и надежды, смотрели не на меня.
— Привет, Элис, — сказал Хьюго, и его простое старое лицо озарила улыбка.
Ее рука потянулась к сердцу. Каждый из нас — чья-то любовь всей жизни.
Мы остались на обед и в процессе неспешной беседы, свойственной старикам, было решено, что мы переночуем у Элис.
— Отель? Решительно нет, — заявила Элис, помотав головой и нахмурившись.
— Но это нелепо, Элис. Мы не можем остаться.
— Вы — давние друзья.
— Соседи…
— Мне плевать, что подумают соседи! — расхохоталась Элис, а затем чудеса продолжились: она повернулась ко мне. — Не слушай папу. Мой дом — твой дом, малыш Хьюго.
Она погладила меня по голове, нежно заглянула в глаза и ничего не вспомнила.
Меня отправили в комнату Сэмми листать комиксы, пока взрослые любовались закатом. Разумеется, мы даже не притронулись к комиксам, а принялись изучать скудную коллекцию фривольных картинок. Сын так ею гордился, а я так натурально восхищался. Затем он выложил передо мной нежнейший натюрморт, какой только можно представить, показал все свои сокровища: две дюжины самых обыкновенных марок, абсолютно круглый камешек, оловянный саркофаг царя Тута Резорта, механическая копилка, в которой клоун бросал монетку в пасть льва (что было продемонстрировано на моем пенни), три розовые ракушки, бейсболка, перчатка и вырезанная из журнала фотография Клары Боу. Мы сидели и перебирали сокровища минут десять. Потом мой сын спросил, не хочу ли я поиграть в его конструктор. И стоило разложить на кровати металлические детальки, как диковинки тут же оказались забытыми.
Я сказал, что никогда раньше не видел конструктора, на лице Сэмми появилась гримаса восторженного удивления. Я узнал это лицо и поразился: ну вылитая Элис в девичестве! Какое странное маленькое наваждение в этой странной маленькой комнате. Интересно, подожди я еще немного, заметил бы в Сэмми свои привычные жесты? И тут из открытого окна донеслись тихие голоса. Я выглянул и прислушался, скрытый завесой плюща. Два голоса, довольно тихих, выплывали из сада.
— Коляска с четверкой лошадей, — говорил мужчина.
— Точно, — вторила женщина.
— Газовые лампы.
— Само собой, — рассмеялась она. — И турнюры.
— Вудворде-гарден.
Мой старый друг и моя старая любовница беседовали в полумраке. Они развлекались печальной игрой: называли то, что безвозвратно исчезло. Я был счастлив, что сумел проникнуть в жизнь моего сына, увидеть его сокровища и родное лицо, желавшее завоевать мое уважение; счастлив оттого, что стал ему ровесником! Однако в то же время я страдал, поскольку не мог сидеть в саду и вместе со взрослыми перебирать события на пыльном чердаке прошлого. Хьюго в бархатном костюме, Элис в оригинальной шляпке, старый Макс в зеркале. И все остальные, такие, какими мы были прежде.
— Ты скучаешь по тем временам, Элис?
Я не расслышал ответа и высунулся в окно.
Сэмми дергал меня за рукав:
— Давай так: я смастерю лодку, понимаешь, ты тоже сделаешь лодку, и будем пускать их наперегонки по кровати, она будет рекой, понимаешь.
Я понимал. Там под окном, скрытые желтыми цветами и одуревшие от жары, двое стариков сидели на железной скамейке. И я выглядел бы таким же, как они, подчиняйся мое тело законам времени.
Я поджидал Хьюго в его комнате.
— Как она?
Ты заснул, Сэмми, а я, слишком старый для раннего сна, выжидал, пока твое дыхание успокоится и я смогу выскользнуть. Сначала я прислушивался к бормотанию взрослых, однако, ничего не разобрав, я пришел сюда — в швейную комнату, подготовленную для Хьюго. На столе виднелась ткань для новых занавесок и готовый фартук.
Мой друг с улыбкой снял пальто. Мы не включали свет — за окном сияла яркая луна.
— Привет, Макс. Я думал, ты спишь подле Сэмми.
— Он уже давно заснул.
— Каково это, встретиться с ним? — шепотом спросил Хьюго.
Я теребил полы пижамы, а Хьюго начал раздеваться.
— Странно. Поразительно. Даже не знаю. Мне придется привыкать. Он уверен, будто станет кем-то великим. Еще не решил кем, но точно знает, что великим. Не такими я представлял себе маленьких мальчиков. Да и сам таким не был.
— Ты вообще не был маленьким мальчиком, Макс.
— Я пытался. Расскажи про Элис. Она очень изменилась?
— Сложно сказать. В последний раз мы общались, когда ей исполнилось… шестнадцать, да?
— Четырнадцать.
— Боже, как давно.
— Она очень изменилась?
— Сложно сказать, я помню ее как человека, который вечно рассказывает о своих мыслях, задает вопросы и, по-моему, совсем не ждет ответа. Элис просто меняет тему разговора. Эти черты она сохранила. К тому же она немного мечтательна, постоянно смотрит в небо, а ее мысли витают где-то далеко-далеко.
— Да. Она не изменилась — значит, я все-таки не сломил ее дух.
— Вы говорили обо мне?
— Я не рассказывал ей…
— Я имею в виду себя как ее мужа. Или домовладельца. Она что-нибудь сказала?
— Я говорил о тебе как о своем сыне. Сказал, что ты — негодник. Эгоистичный и хитрый, мол, намного умнее остальных детей. Сказал, что ты плохо вписываешься в компании и любишь проводить время со мной. На кухне мы сражаемся в дурацкие словесные игры и пьем жидкий кофе. Сказал о нашем путешествии и о том, как ты каждый раз занимал кровать поближе к ванне, чтобы сбежать, если нападут грабители. И что ты ненавидишь вяленое мясо. Сказал, что пытался научить тебя водить машину, а ты разбил боковое зеркало.
— Это я и Сэмми рассказывал. Славно ты меня приложил.
— Так надо было. Я сказал, что девчонки в школе бегают за тобой табунами. Что ты любишь книги. Я сказал, что ты ей понравишься.
— Спасибо, Хьюго.
— H-да уж, — хмыкнул он.
Хьюго отвернулся и снял кальсоны. Морщинистая старческая кожа. Когда в последний раз он пылал от страсти? Хьюго, оступаясь, натянул пижаму. В доме стояла тишина, абсолютная тишина, за окном по ровному беззвездному небу плыла луна. Пора.
Я сказал ему то, что Хьюго и сам прекрасно понимал. Ему придется как можно скорее уйти.
— Я сказал ей, что ты не любишь свеклу, а Элис сообщила, что Сэмми тоже ее ненавидит, — не оборачиваясь пробормотал мой друг.
— Хьюго.
— Я не хочу сейчас это обсуждать.
Я сказал, что все обдумал и Хьюго следует уйти на рассвете.
— Давай подождем.
— Уходи, пока они не проснулись. Я положил тебе в сумку немного денег. Они завернуты в носок, не потеряй.
— Хотя бы не завтра, Макс. Я не могу.
— Мы ведь уже все обсуждали.
— Я не могу.
— Ты обещал.
Тогда Хьюго поделился своим планом. Мы должны уехать вместе. Прямо сейчас, просто взять вещи и сесть в «крайслер», дремавший на другой стороне улицы, и тихонько укатить из этого жуткого места.
— Мы можем сделать, как собирались. Найдем симпатичный городок и поселимся там. Так будет лучше. Разве нет?
Я напомнил ему об одной детали: я умирал.
Хьюго смотрел на меня, уперев руки в боки; расстегнутая пижамная рубашка являла взору седой пушок на груди.
— Не драматизируй. У тебя еще почти двенадцать лет.
Однако я нисколько не преувеличивал, и Хьюго это знал. В семидесятый день рождения роковые двенадцать лет не закончатся с последним ударом моего сердца тихим мирным сном в уютном городке. Скорее подобная смерть уготована Хьюго. Мои же последние годы обратятся для тела в один нескончаемый кошмар. Я буду уменьшаться, обрастать младенческим жирком, терять разум, воспоминания, речь, пока мне не останется лишь ползать по полу, молчаливым взглядом умоляя этого лже-папашу убить меня. Мы оба понимали: мне придется завершить свой путь до наступления этой фазы.
— О Боже, Макс, — тряс головой Хьюго. — Послушай, ну что произойдет через год? Ты уменьшишься на пару дюймов? А я?
— Они не заметят.
— Что твоя одежда стала на размер меньше?
— До этого не дойдет.
— Глупости. Чистой воды эгоизм. Ты всегда был эгоистом, Макс. Подумай, только задумайся на минуту. Разве ты не достаточно боли причинил Элис? Хочешь снова ее обмануть? А твоего сына? А меня?
— Тебя это не касается, Хьюго.
— Ах, ну да, я же…
— Позволь мне остаться. Здесь мои жена и сын.
— Ты не можешь быть мужем! Ты не можешь быть отцом!
— Тихо. Я буду сыном. Хоть и недолго.
Примерно так мы и спорили. Я не помню точных слов, но не могу забыть его голоса, выражения его лица и призрачного освещения. Комната пахла пылью и машинным маслом, и целая картина только сейчас восстанавливается в моей памяти, словно отреставрированное полотно.
— Подбери себе милый городок, о котором говорил, и живи в свое удовольствие. Денег тебе хватит надолго.
— Не нужны мне твои деньги.
— Там достаточно. Ты сможешь купить дом и большой земельный участок. Со сторожевым псом и кухаркой, которая каждый вечер ровно в восемь будет готовить тебе ужин. — Я описывал столь знакомое ему будущее: ферма с длинной подъездной дорожкой, обсаженной кипарисами, конюшня, проклятые куры и прочее. Я добавил, что он может найти себе очередного Тедди. Богатых не осуждают. Хьюго волен любить кого угодно.
Повисла пауза. Хьюго обернулся.
— Кого угодно, — повторил он, его взгляд испугал меня.
Некоторые слова мы говорим только раз в жизни; в глазах Хьюго читалось то, что однажды он уже сказал. Много лет назад в своей гостиной, когда я, одурманенный гашишем, лежал на диване, а в камине потрескивал огонь. Хьюго так же посмотрел на меня, отвернулся и пробормотал нечто, заглушенное потрескиванием поленьев. Я притворился, будто ничего не слышал, будто все было в порядке, просто шумел огонь, а в моих ушах стучала кровь; я мог убедить себя, что Хьюго был пьян либо просто забыл. Однако прошло более тридцати лет, и вот передо мной его голубые глаза, и он все помнит. Я видел, как мой друг силился сказать, но некоторые слова мы говорим только раз в жизни. Он начал застегивать пижаму. Его руки дрожали, и я понял, как несправедливо с нами обоими обошлась жизнь.
— Хьюго, налей мне виски.
— Тебе еще нет двадцати одного.
— Ничего, кроме виски, мне не хочется. Налей.
— Я не уйду, Макс, — устало произнес Хьюго.
— Уйдешь, обязательно уйдешь.
— Я упрямый. Ты ведь помнишь, как это было в детстве? Боже, ты был на целый фут выше, а я все равно укладывал тебя на лопатки. И не обращал внимания на твой рост. Я был вдвое меньше и всегда побеждал.
— Сегодня все иначе.
— Разве может что-либо перевесить то счастье? На утренних уроках папа переворачивал карту вверх ногами и делал вид, будто изобрел новый континент. А позже ты поднимал меня и бросал на траву. Помнишь, Макс?
— Ты прав, не может.
Час или два мы вспоминали детские радости. Запах мела, который достаешь из коробочки, лягушек, спрятанных в кладовке, дабы напугать Мэгги и Джона-китайца, ужас от похода в папин кабинет и разглядывания всех его диковинок (мы откололи уголок обезьяньей головы и свалили вину на трубочиста). Шутки, понятные только нам. Старые детские тайны. Следы от санок на кладбище. Луна успела скрыться, и в голосе Хьюго появилась сонливость. Я предложил лечь спать.
— Нет, нет-нет… — прошептал он.
— Пора спать.
— Переночуй здесь.
— Ладно, только на рассвете я вернусь к Сэмми.
— Скажи мне…
— Уже поздно, Хьюго.
Его голос дрогнул, он собрался с силами и пылко спросил:
— Скажи. Ты поедешь со мной? Сейчас? Или подождем несколько дней и уедем позже. Или мне уехать, а ты доберешься на автобусе. Побудь с семьей, а потом садись на автобус. Либо пусть они сами отвезут тебя навестить отца. Соглашайся, прошу. Давай поселимся на ферме. Я был бы так счастлив. Ты приедешь, обязательно, ты встретишь там свою старость. Ты… ты превратишься в маленького мальчика, в младенца, не бойся, я буду рядом. Я буду заботиться о тебе до самой смерти. Клянусь. Макс, поедем со мной.
— Нет, Хьюго.
— Нет, — эхом отозвался он, услышав в моих словах «никогда».
— Прощай, — вздохнул я.
— Я не буду прощаться. Я не уеду, — прошептал Хьюго.
— Ты же все понимаешь. Подумай до рассвета.
— Переночуй здесь, — попросил он, пряча глаза.
— Но, Хьюго…
— Останься.
Я остался. Я обнимал его своими детскими ручонками, пока Хьюго не вздрогнул и не затаил дыхание. Его лицо напряглось, словно мой друг погрузился в сон, хранивший от горькой действительности, рот приоткрылся. Хьюго тихо захрапел. Он напомнил мне — и всегда напоминал — не ребенка, а старика, которому снится детство. Я поцеловал его и выбрался из кровати, вернулся в комнату сына и заснул в крохотной кроватке. Я чертовски устал.
Сегодня у меня день рождения, и мы устроили пикник. Я пишу, стоя босиком на траве. Травы здесь много, среди надгробий можно насчитать добрую дюжину зеленых оттенков. Газон подстрижен не очень аккуратно, поэтому то здесь, то там встречаются небольшие полянки, на которых крохотные птички щебечут, барахтаются, ловят пчел и помогают ветру разносить зеленые семена. Красота. Сентябрьская прохлада и яркое солнце, у реки деревья слегка поторопились и теперь стояли в своем желтом осеннем убранстве. Людей практически нет, только пара старых вдов обновляют букеты, да двое молодых людей гравируют обелиск. Ну и, разумеется, Элис. Ее красный шарф развевается на ветру. Где-то позади маячит Сэмми.
На траве расстелено покрывало с объедками нашего ленча: сандвичи, томатный суп, несколько персиковых косточек и апельсиновый кекс с тринадцатью оплавленными свечами. Муравьи тут же принялись за работу. На земле валялись обертки от моих подарков, смятые голубые комки. Сэмми восторгался моим конструктором, который, по словам Элис, «подходил к конструктору Сэмми», но грустил при виде стопки книг (Ирвинг, Блэкмор и Дж. Харрис) из другого века и давно вышедших из моды.
— В детстве мне нравилось, — сказала Элис. Я помню, дорогая. Ты отправила Сэмми искать могилу времен Гражданской войны, и мы остались наедине.
— У меня для тебя еще один подарок, — сообщила ты. На тебе было длинное платье с вышивкой и маленькая белая шляпка-колокол, фотоаппарат лежал рядом, словно собачка.
— Правда?
Ты вручила мне обыкновенный конверт. Внутри оказалось государственное уведомление о смене моего имени. Теперь я уже не был малышом Хьюго, сыном твоего давнего приятеля, который привез меня на машине. Я стал Хьюго Харпером. Вы с доктором усыновили меня, в преддверии свадьбы, в преддверии смерти.
— Ты — член нашей семьи, Хьюго, — улыбнулась Элис, довольная своей выходкой.
— Точно.
Я ожидал иного развития событий, однако и этого было вполне достаточно. Теперь, Сэмми, ты унаследуешь процветающее дело своего дедушки без всяких пререканий с законом. А что касается моей новой мамы — ближе я подобраться и не мог, милая Элис, чтобы проникнуть в твое лоно и встретить свою смерть.
— Выше нос, — подбодрила ты и подняла фотоаппарат. Я улыбнулся дурманящей вспышке света. Теперь докторам достанется фотография чудовища, фронтиспис для изучения. Элис отложила фотоаппарат.
— Ты доволен? — спросила она.
Что можно было сказать в тот миг?
Она пошла помочь Сэмми. А я остался, никак не желая переходить к следующей главе исповеди. По странице сновали муравьи. Вы и сами знаете, как это происходит, не так ли? Когда посреди ночи просишь кого-нибудь об ужасной услуге, то уже знаешь, что случится утром.
То утро выдалось холодным и ясным. Внизу играло радио, кто-то подпевал, соседняя кровать была пуста, моя пижама валялась на полу. Я остался один. Как золотая рыбка в их английском аквариуме. Своим шестым чувством Бастер заметил мое пробуждение и, мотая ушами, прибежал в комнату, дабы облизать мне лицо прежде, чем я выставлю его за дверь. Пес запрыгнул на кровать, схватил за шею игрушечного тигра и, тщательно им помотав, снова бросился меня облизывать, после чего стремглав унесся вниз. Голосов прибавилось. Мне следовало сойти к ним. Однако я выжидал. Такое больше не повторится. Лучи солнца в рассветной дымке, такого тоже больше не повторится. Что бы ни случилось, какое бы решение Хьюго ни принял, все уже произошло — этим утром изменится все. Даже солнце. Давным-давно такое уже было; проснувшись, я застал мир совершенно преображенным, покрытым сказочной пеленой снега. Мое сердце так же замерло. Небо окрасилось в тот же цвет — цвет удачи.
По пути в холл я миновал швейную комнату, однако дверь оказалась заперта.
Еще с лестницы я уловил аромат вафель и остановился. Вафли и еще что-то жареное, восхитительный запах. По радио звучала песенка: «Самое главное в жизни — свобода», Сэмми весело подвывал, молотя по скользкому полу маленькими тапочками, и наверняка венчиком изображал микрофон. Когти Бастера отбивали чечетку, скорее всего он бегал за Сэмми, выпрашивая остатки еды. Элис в банном халате взбивала яйца — для омлета. Зеленый банный халат она купила за месяц до того, как ушла от меня. Волосы замотаны полотенцем. Сонные глаза нуждаются в глотке кофе.
— А вот и наш соня! — воскликнула она при виде меня. Привычная улыбка, привычная Элис. Их только двое.
— Что у нас на завтрак? — поинтересовался я.
— Куриные мозги, — буркнул сын и зашептал что-то Бастеру на ухо.
Их только двое.
Моя бывшая жена ткнула Сэмми ложкой. Желтая футболка, конский хвост — какая разница.
— Омлет, вафли и тосты. Куриные мозги только по предварительному заказу. — Она повернулась ко мне. — А где твой папа, малыш Хьюго?
— Не знаю, наверное, еще спит.
— В комнате его нет, — сказала Элис. — Он уехал на машине.
— Может, решил купить еще куриных мозгов, — предположил Сэмми.
— И правда! Куриные мозги! — покосилась на нашего сына Элис.
— Ха! — хмыкнул Сэмми.
Когда я сел и Элис налила мне апельсиновый сок, я попытался запомнить все детали этого мига. Ленту, вшитую в занавески, солнечный зайчик чайного цвета. Аромат вафель и поджаренных тостов; звук, с которым Элис отскребала мусор от ведра. Ее простое лицо, прядь волос, куда я впервые ее поцеловал, с поседевшими корнями, видневшимися из-под краски. Слегка сбившееся со станции радио, какие-то новости, еле слышные за мелодией новой песни.
Карие глаза Элис вспыхнули.
— Ту-ту-тутси, прощай! — пела она, прибавив громкость и пританцовывая, затем хлопнула Сэмми по плечу лопаточкой, и он присоединился. — Ту-ту-тутси, не скучай!
Идиллия могла продолжаться сколько угодно. Хьюго подарил мне ее. Я собирался завтракать с женой и сыном, подпевать радио как минимум полгода, пока не изменюсь слишком сильно. Выпадало хоть на чью-нибудь долю такое счастье? А вдруг случится чудо, вдруг моя болезнь пройдет, и вместо медленного умирания я начну — с сегодняшнего дня, с этой кухни — расти как положено? Чудеса бывают всякие. Раза два в месяц мы с Сэмми будем вставать у кухонной двери — измерять рост, тогда все и начнется: дюйм, другой… У ребят увеличатся руки и пальцы (да, такие раньше были и у меня), то же произойдет и с почерком, — да-да, милый читатель, — и со смехом, и со всем остальным. Новый шанс, новая жизнь. Затем настанет день, когда я уеду навестить старую маму — вместе с Сэмми, вернемся на Рождество — день через пятнадцать лет, когда мне исполнится двадцать с хвостиком, я снова стану красивым, и Элис покажется мне староватой и немощной, я подумаю, что все дело в возрасте или просто мешают воспоминания о ее престарелом муже, старике Эсгаре, таком же молодом, как в тот день, когда она его бросила.
— Ту-ту-тутси, прощай!
Интересно, где сейчас Хьюго? Скорее всего проезжает Эпперс, настраивая радио, чтобы «Эмос и Энди» звучала почище. Наверное, он остановится на какой-нибудь станции техобслуживания и залечит разбитое сердце, вычеркнув из памяти путешествие с чудовищным аморальным приятелем. Новый шанс, новая жизнь. Прислонился к аквариуму и рассматриваешь карту — выбираешь маршрут, приятель? Может ли человек провести остаток дней в Миссуоле, Монтана, в домике рядом с центром города, покупая бакалейные товары на субботнем рынке, где можно посмотреть на загрузку вагонов.
Или в оживленном городе, например, Нью-Йорке, в квартире на последнем этаже дома с болтливым швейцаром? А можно ли последние десять лет жизни провести в Сан-Франциско? Въехать на пороге в туман. Дом на утесе с видом на «Золотые ворота», звуки сирены, мешающей старику спать. Или деревенское приволье. Новая любовь, скрытая где-то в глубине души. И годы на то, чтобы ее найти.
— Я так рада, что вы с папой приехали, — прощебетала Элис. — Я так не радовалась уже…
— Не будем его ждать, — вставил я. — Он, видимо, отправился на обычную утреннюю прогулку.
— Умираю с голоду! — проревел Сэмми.
— Да ну? — прищурилась Элис.
— Давайте уже есть, что ли.
Я был дома. Наконец-то. Лишь слегка огорчала мысль, что я навсегда стал одиноким.
Через три часа пришел полицейский. К тому времени мы с Сэмми уже покончили с едой, и Элис привлекла нас к уборке книжных полок. Книги перекочевали на пол, бумажный океан, почитаемый моей бывшей женой, несмотря на скучные, счастливые и жуткие события ее личной жизни. Книга — вещь личная, ею не делятся, и каждый протертый томик заставлял меня думать о времени, которое Элис провела не со мной. Хотя многие я узнавал. В дверь позвонили, и Элис пришлось перепрыгнуть через своего любимого Диккенса. Сэмми тяжко вздохнул. Голос полицейского, рыдания моей бывшей супруги. Да-да, это свершилось. Я исчерпал свою удачу.
Рыбак нашел автомобиль в Индийском озере, в пяти милях от города. Мужчина оказался там по чистой случайности и заметил крыло машины, поблескивавшее в мутной воде. Все двери были заперты, деньги по-прежнему лежали в носке, промокшие, но неиспорченные (я преклоняюсь перед полицейскими этого округа и бригадой водолазов за их провинциальную честность). Машина утонула не сразу; очевидно, поначалу «крайслер» дрейфовал, пока вода затекала внутрь. Если верить отчету коронера, водитель вытащил из бардачка (так и оставшегося открытым) старый армейский револьвер и выстрелил себе в рот. Минут через десять автомобиль начал погружаться и, нагруженный тяжелыми металлическими приборами и непривычно громоздким радио, камнем пошел ко дну. На это хватило трех минут. Разумеется, водитель был уже мертв. Выстрела никто не слышал, да, впрочем, все произошло ранним утром, когда вокруг горланили петухи, к тому же рядом с Индийским озером никто и не живет с тех пор, как в 1824 году закрылась местная фабрика…
Элис, ты знаешь, что случилось, да и ты, Сэмми, тоже помнишь. Полицейский рассказывал о случившемся, а я упал в книжный океан и разревелся. Твоя мама плакала, прислонившись к стене. С твоим папой случилось несчастье, малыш. С кем? С твоим папой, Хьюго Демпси. Помнишь, всю ночь я плакал на нижней кроватке, рядом скулил Бастер, ты, наверное, не находил себе места. Жутко слышать, как мальчик шепчет проклятия и последними словами ругает твоего любимого Бога, а потом стоит и пялится на небо, словно безумец, сбежавший из психушки.
В маленьком городке подобные события оказываются на первых полосах газет, в церкви читается проповедь, погибшего хоронят. Так все и было. Статью написали с моих слов, добавили интервью с рыбаком, комментарий полиции («мы обескуражены») и маленький рассказ обо мне, юном сироте. Статья дышала страхом и яростью. Да как он посмел сделать это, бросить мальчика на произвол судьбы, да еще в нашем благочестивом штате! Неслыханно. Мы не такие. В проповеди звучали те же нотки. На похороны пришло много странных людей, хотя, кроме Элис, погибшего никто не знал.
Я почти ничего не помню. Знаю только, что глаза начали нервно подергиваться, но тик прошел лишь через неделю. Кажется, я постоянно ел и плакал, одежду не менял вовсе. Даже в моем жутком состоянии, даже при моей крови чудовища, каждая моя клеточка была человеческой, я пытался сделать что-нибудь хорошее, я разыскал жену Хьюго в Неваде и позвонил ей. Когда все ушли, оставив меня наедине с гробом (из дуба и бронзы, с закрытой крышкой, старина), я нашел в углу среди цветов телефон.
— Абигейл? — прошептал я.
— Да?
— Это Макс Тиволи. Помнишь, старый друг Хьюго? У меня плохие новости. Хьюго погиб.
— Кто вы, молодой человек?
— Абигейл, это Макс. Хьюго погиб.
Оператор сообщила, что разговор окончен. Я попытался позвонить еще раз, но трубку не взяли. Я смотрел на телефон и думал: что я суечусь? Право забрать тело принадлежит Абигейл, однако я не хотел отдавать Хьюго ни ей, ни Тедди. Мой друг всегда будет рядом со мной. Я вернулся в гостиную, где все ждали только меня и жалостливо поглядывали, поскольку решили, что я — убитый горем сирота.
Элис уговорила меня пожить у них. Это все, что в ней осталось от Леви: смиряться со смертью. Элис никогда не ходила в синагогу (да тут и не было синагоги), не соблюдала праздники, поедала бекон и креветки, когда ей заблагорассудится, по субботам слушала радиопередачи и, насколько я знал, не верила в Бога. Однако в вопросах смерти она была еврейкой. Маленькая девочка Леви. Она не могла иначе. Смерть всех нас превращает в детей, я понял это на войне.
И не важно, если вы спрашиваете себя: а кем для нее был Хьюго? Уж никак не родственником. Никем. Они не виделись почти сорок лет, обменялись только одним письмом и одним взглядом в парке. И все же люди обращались с ней как с вдовой, приходили с запеканками, тушеным или жареным мясом. Я вспомнил, как мы с мамой в Ноб-Хилле отбивались от дамочек в вуалях. Они расспрашивали меня об отце, и я всегда отвечал: «Он был хорошим человеком и любил меня». Посочувствовав, дамы спешили прочь от еврейских скорбных рыданий. Мы носили черное, завесили окна, погрузили в траур сердца. Сохраняли кошерность. Как поступала и ее мама почти полвека назад, мы поделили серебро. Безумие, но это все, на что Элис была способна.
Я никогда не видел ее слез. За всю свою жизнь. Если ранить ее нежное сердце, Элис, как правило, заходилась от гнева. Теперь же она оплакивала своего Хьюго. Она сидела в черном шелковом платье и смотрела в стену, по щекам текли слезы, а в глазах тлел непонятный огонь. Ночью я слышал ее всхлипы. Я тоже не мог заснуть. В конце концов именно я привнес в ее жизнь это последнее горе, увенчавшее все предыдущие потери.
Она долго не решалась спросить меня. Никого из моей семьи не нашли, и я прочно обосновался в доме, ведя ту жизнь, которую описал ранее. Я наотрез отказался спать в швейной комнате — назвав ее «старой комнатой папы», — и меня подселили к Сэмми. Я стал одним из учеников миссис Макфолл и почти сразу же стал для Сэмми «Куриными Мозгами». Настала ночь, о которой я уже говорил: двое людей, страдавших бессонницей, смотрели на небо. Моя Элис в ночном халате, мягкая, бесформенная и старая в лунном свете, повела меня на кухню — пить молоко. Мы сели за стол, Бастер устроился у наших ног. Элис наполнила стаканы и дрожащим голосом спросила:
— Почему он с нами так поступил?
Старая Элис, старая безнадежная Элис. Она, как матрешка, сочетала в себе жену, женщину и девушку.
— Прости. Прости за дурацкий вопрос.
— Ничего, все в порядке.
— Господи, я даже спать не могу. Знаю, ты тоже полуночничаешь. Я слышала твои шаги. Сегодня. Это все потому, что мы так и не поняли, да?
— Вряд ли.
— Он привез тебя. Я рада. Думаю, он хотел, чтобы о тебе позаботились.
— Наверное.
— Но он поступил жестоко по отношению к тебе. Я порой так злюсь на Хьюго!
— Не надо, не сердись на него.
— Прости. Конечно же, нет. Я очень его любила, понимаешь.
— Я знаю, почему он так поступил.
Твои глаза, твои прекрасные восточные глаза. Я видел их ошеломленными от укуса осы, полными смертельного ужаса от происшествия в Сан-Франциско. Не помню, чтобы видел их влюбленными. Честное слово, дорогая. Я мог сидеть и смотреть на светлые тени в стакане, на беспокойный сумрак за окном и ждать появления слезинки в уголке твоего глаза. Ты заплачешь, любимая. Почему он так поступил? Все просто: потому что я попросил его об этом. Потому что всю свою жизнь он любил — любил меня — и хотел всего лишь быть рядом, а я прогнал его. И приказал не возвращаться. И он не вернется. Никогда. Почему он так поступил? Потому что думал, будто никто его не любит.
И вот ты передо мной, главная виновница. Приз, который я получил за убийство. Ты, Элис, и Сэмми в придачу. А Хьюго потерян навсегда. Я не могу с этим жить, но должен. Каждому рано или поздно приходится делать чудовищный выбор.
— Серьезно? — спросила ты.
Я мог сказать тебе правду. Однако было слишком поздно. И я сказал тебе другое, менее жестокое, то, что ты и хотела услышать.
— Думаю, он покончил с собой из-за давней любви.
Ты фыркнула и посмотрела на молоко. Ты услышала то, что хотела. Думаю, теперь твоя бессонница пройдет.
— Можно тебя поцеловать? — спросил я.
Я не пытался изменить голос. Твое лицо заострилось, губы напряглись. Ты меня узнала? Больше это не имело значения.
— Мама? Элис?
— Да, Хьюго?
— Можно тебя поцеловать?
Элис пристально взглянула на меня.
— Ну, давай.
Извини, если я задержался дольше, чем следовало послушному сыну. Подумай о вечной любви и о мальчишеской боязни темноты. Подумай о печальных расставаниях.
На следующий же день я украл у учительницы ручку. И стопку тетрадей. В тот апрельский день, сопя в песочнице, я принялся записывать все то, что вы прочитали.
Иногда я думал об осе. Той, которая укусила мою Элис. Полосатая, словно тигровый глаз, она выросла в улье Саут-Парка. Теперь она мертва, раздавлена сорок лет назад. Однако порой я думаю, что при жизни она следила за прекрасной Элис в окно гостиной. День за днем она жужжала и билась в стекло, глядя, как моя девочка читает плохие книжки, причесывается или поет перед трюмо. Оса не собирала нектар, не строила улей, у нее вообще не было иной цели, кроме как надоедать и погибнуть от руки хозяев. Мне нравилось это никчемное насекомое. Оно жило, только чтобы видеть Элис. И в свои последние дни — а жизнь ос коротка — она подобралась к дому, залетела на светлое крыльцо, описала в воздухе пару кругов и в последний раз в жизни упала. Замертво, разумеется. Пятнышко коричневой крови. Смелый и глупый поступок, красивый поступок — отдать жизнь ради любви.
Поэтому я должен во всем сознаться. Я описал все как было, и тем не менее, пытаясь перечитать свою исповедь, понял, что сказал далеко не все. Забыл рассказать о родинке на шее Элис. О том, как мы с женой катались на побережье в новом «олдсмобиле» и хохотали. О Хьюго, который постучался в дверь одной из ферм Кентукки, дабы купить сельской ветчины. Эхо колокольчика разносилось по дому, а мой друг стоял, восхищенный поднявшимся перезвоном. Что ж, пусть будет как есть. Я описал все, что мог.
Жизнь неминуемо заканчивается. Здесь, на кладбище, я дописываю последние слова. Элис и Сэмми бродят среди надгробий, остались только трава да я, ну и муравьи с человеком, которого я убил. По закону, его надо было хоронить в Кольме, там, где его семья и сын, однако я захотел похоронить его здесь, в компании самоубийц, язычников и клевера. Уверен, он бы не возражал.
Я знаю, что поступил верно. Каждую ночь я думаю о нем — о первом обыкновенном мальчике, с которым я познакомился, о моем сыне, отце, лучшем друге, единственном человеке, который любил меня всю жизнь, — я думаю о нем каждую ночь. И всякий раз мое тело немеет — сорняк, вырванный с корнем.
Можете сходить на могилу, если хотите. Налево до конца, через толпу местных статуй негодяев и ангелов из черного гранита. Хьюберт Альфред Демпси. Лейтенант военно-морского флота, ветеран испано-американской войны. Дата рождения и смерти. Эпитафия «Здесь покоится лучший друг». Тут не сказано, что когда-то в детстве он жевал бумагу.
Пора идти. Доктор Харпер выписал мне впечатляющее количество таблеток, розовых и голубеньких, мой день рождения еще не окончен, и, пока меня не поглотила истинная болезнь, надо завершать путь, пожалуй, в цвете индиго. Думаю, сегодня я покончу с этим. Я собираюсь спрятать свои записи на чердаке в коробке с пометкой «Макс». Затем пробраться к берегу и залезть в каноэ. Там я выпью джин и таблетки. Таково мое право именинника.
Мои жена и сын гуляют среди могил героев Гражданской войны. Моей маме понравилось бы водить сюда сына! По надгробиям скачут кузнечики, над рекой перешептываются клены, а в небе я, к своему изумлению, вижу бледный одуванчик луны. Откуда-то доносится веселое щебетание детей, играющих в кошки-мышки, ветер приносит мне только нежные обрывки их радостного визга. Они будут кричать и вопить, пока не станут слишком взрослыми для подобных забав, но тогда они еще больше превратятся в детей, довольных, невоспитанных, буйных и так далее. Однако среди них не будет ни одного такого, как я.
Сэмми машет мне рукой. Он что-то кричит, но я ничего не слышу. Наверное, он нашел могилу старого солдата. Прощай, Сэмми. И ты, Элис, глядящая на меня из-под ладошки. Не забывайте: я ни на минуту не прекращал вас любить, всю мою жизнь.
Завтра вас разбудит телефонный звонок. Спросонья ты не сразу поймешь, в чем дело, и наденешь очки, будто в них ты лучше слышишь, а тебе просто сообщат о найденном теле. Тело твоего только что приобретенного сына лежит в лодке среди камыша. Ты остолбенеешь, наспех оденешься, натянешь свитер и прыгнешь в машину. Полицейский угостит тебя кофе и попытается утешить. Впрочем, туманным утром это уже будет не важно. Тебе дадут пакет с моими вещами. Покажут тело под простыней. Откинут простыню. Там буду я, нагой, как в нашу первую брачную ночь, распухший от воды, кожа покроется синими пятнами. Не грусти. Жизнь коротка и полна горечи, и все же я люблю ее. Кто знает — почему? Не разглядывай меня долго, я напомню тебе о Хьюго, и все начнется сначала, привычная печаль уже о новом человеке. Отвернись, Элис. Загляни в сумку, которую тебе дадут, там будет кулон. «1941». Ты все поймешь. Не грусти.
Однажды ты найдешь эти записи. Вряд ли ты станешь убираться на чердаке; скорее будешь искать что-нибудь из прежней жизни, чтобы показать новому мужу. Ты отодвинешь фотоальбом и увидишь коробочку, надписанную детским почерком — «Макс». Ты перевернешь желтые страницы, полные песка и травинок, и тебя захлестнут чувства; ненависти, нежности или каких-нибудь еще старческих переживаний. Надеюсь, когда-нибудь ты покажешь это Сэмми, и раскроется маленькая тайна его детства — тайна того странного мальчика, братика на год, которого быстро похоронили и больше никогда не упоминали. Как никогда не упоминали о твоем отце. Если дневник попадет к доктору Харперу, а я думаю, так и будет, уверен, он объявит меня сумасшедшим и скажет, что это писал не мальчик, а мошенник, определенно твой бывший муж, но уж никак не сверхъестественное существо. Невероятно. Возможно, он опубликует их в соавторстве с приятелем из «Голдфорест-хаус», моим древним психиатром, издаст как анализ странной болезни — вечной любви.
Мне пора.
Взрослей и мудрей, любимая. Воспитай из нашего сына хорошего бойскаута и верного любовника, научи его мудро распоряжаться наследством, дай образование и не пускай на войну. Пусть твои волосы поседеют, а бедра перестанут умещаться на стуле, пусть грудь отвиснет, и пусть новый муж пребудет с тобой до конца. Не оставайся одна. Одному быть очень тяжело.
Моего тела могут и не найти. Вода непредсказуема. Я могу выпить яд, выйти из порта и больше никогда не пристать к берегу. Я буду лежать на подушке и смотреть на звезды. Думаю, таблетки подействуют минут через тридцать, и если я верно рассчитал время смерти и меня не стошнит в черную воду, то над моей головой проплывут яркие созвездия, а я не буду ни плакать, ни оплакивать, поскольку я покидаю мир навсегда. Если повезет, я стану как волшебница Шалот в поэме. Я буду плыть по течению, пока не попаду в реку, медленно, неделями, я буду лежать в полудреме, еще живой, молодеющий с каждым часом, а река понесет меня в центр, мальчика, ребенка, пока я не стану младенцем, плывущим под звездами, дрожащим младенцем с самой естественной мечтой — погрузиться в темную пучину вод.
Данная работа напечатана практически сразу после того, как в 1947 году ее обнаружили на чердаке. Орфографические и пунктуационные ошибки исправлены, неразборчивые слова (например, в отрывке про грозу) восстановлены по остальному тексту, однако исторические, географические и медицинские неточности сохранены в неприкосновенности. Отпечатано с разрешения фонда Сэмюэля Харпера.
Я благодарю библиотеку Бэнкрофта при Калифорнийском университете за предоставленные мемуары, дневники и письма, а также благодарю историческое сообщество и публичную библиотеку Сан-Франциско. Эта книга не появилась бы без щедрости покровительства Макдауэлла и содружества художников «Яддо». Выражаю огромную признательность Джонатану Гэлэсси, Карле Коуэн, Сьюзан Митчелл, Спенсеру Ли, Джессике Крэйг, моим друзьям и родственникам и всем сотрудникам Эф-эс-джи, «Пикадор», «Бернс & Клэгг». Ну и разумеется, лично Биллу Клэггу, которому посвящена моя книга. Спасибо за все Фрэнси Коэди, которая заботилась о Максе и вложила в него свою душу. А также Дэвиду Россу, несгибаемому оптимисту.
Шабес-гой — слуга-нееврей. —
Вэлли-Фордж — место в Пенсильвании, где суровой зимой 1777/78 г. располагался лагерь американской армии под предводительством Дж. Вашингтона. Около двух с половиной тысяч людей погибло от болезней, многие дезертировали.
Мараскин — вишневый ликер из мараскиновой вишни.
Президент США с 1909 по 1913 год.
Семья Вандербильтов — одна из богатейших американских династий.
Хвойное вечнозеленое дерево семейства сосновых.