Через пустыню, к встающим неподалеку горам, под жарким зимним солнцем бежал человек… Силы его подходили к концу. Он остановился, огляделся вокруг. Прошел несколько метров шагом и снова побежал, раскачиваясь и спотыкаясь. Длинное пальто мешало ему. Тяжелый фотоаппарат, болтаясь, бил его по ногам — он бросил его на землю. Затем сбросил и пальто. Он совсем задыхался от бега, этот высокий здоровый парень, курносый, с огромным лбом и горящими зеленовато-коричневыми глазами. Он уже не дышал, а хрипел. Судороги сводили его ноги. Горы были совсем близко. Уже начались заросли чапараля, и вдруг впереди на холме появился всадник. Слева, на другом холме, вырос еще один. Позади послышались выстрелы, крики, топот коней. Парень в страхе заметался, стараясь спрятаться среди колючих кустов. Он скатился в овраг и замер.

В десятке метров от него проскакал отряд людей, с огромными сверкающими шпорами, в живописно расшитых сомбреро. Они не заметили его. Осторожно выкарабкавшись из оврага, он выглянул. Люди на конях, на всякий случай, еще раз стреляли в мертвых, лежащих на земле.

И тут Джон Рид — а это был он — от страшного потрясения вдруг заснул, прямо здесь, под кустом, почти на виду у людей, которые могли бы расстрелять его немедленно, просто так, шутя, как американца, как проклятого гринго.

Он спал всего две-три минуты. Проснулся. Над ним кружился огромный гриф, недоумевая, пора ли клевать этому мертвецу глаза или этот человек еще жив. Увидев, что человек открыл глаза, гриф взмыл ввысь и удалился. Кругом никого не было, стояла звонкая жаркая тишина…

Джон Рид, или, как его звали близкие, Джек, прикрыл глаза, и перед ним на минуту встало видение.

…Он бежит по зеленому полю с мячом в руках — игрок сборной футбольной команды Гарварда. Ему бросаются под ноги такие же крепкие парни, как и он, вешаются на него, стараются сбить с ног, отнять мяч. Уклоняясь, перепрыгивая через игроков, стряхивая их с себя, он в лихом азарте прорывается к воротам противника и забивает гол. Взрываются шумом трибуны:

— Дже-ек!! Браво, Дже-ек!!!

Счастливый, смеющийся Джек получает от красивой девушки букет цветов…

Джек открыл глаза, поднялся с земли. Перед ним расстилалась выжженная солнцем пустыня, по которой он только что бежал. Джек побрел обратно… Поднял с земли свое пальто, потом отыскал фотоаппарат, повернулся и пошел вновь в сторону гор.

Перед ним начались длинные гряды унылых холмов. Джек поднимался с холма на холм, пробегая по их вершинам, а в ложбинах шел шагом. Солнце жгло нещадно. Пот заливал глаза. Высокий чапараль рвал на нем одежду, царапая лицо. Длинные крепкие колючки пробивали его ботинки, раздирали в кровь ноги.

Огромные силуэты испанского штыка, издали удивительно похожие на людские фигуры, четко рисовались на фоне неба, пугая его.

Измученный Джек находился в каком-то полубредовом состоянии, и картины его прошлого вставали перед ним.

Традиционный торжественный обед в богатом, построенном еще дедом Джека доме в Портленде. Дом-замок окружает большой сад с беседками, гротами, с ручными оленями, бродящими среди деревьев.

Бесшумно прислуживают слуги, почти все китайцы.

Мать и отец влюбленными глазами смотрят *на своего сына. Осуществилась их мечта: он окончил Гарвард — самый привилегированный университет Америки.

Джек, держа в одной руке бокал с вином, а другую положив на плечо соседа, говорит:

— Итак, завтра мы с моим другом Уолдо отправляемся в Европу! Мы пройдем пешком всю Англию, Францию, Испанию, как менестрели или… дервиши. Пожелайте нам успеха, друзья!

Старый Рид и мать Джека, красивая, средних лет женщина, стоят в глубине комнаты и, глядя на пирующего с друзьями сына, тихо разговаривают.

— Что ж, миссис Маргарет Рид, похоже, мы все сделали для нашего старшего.

— Я думаю, Джеку не в чем нас упрекнуть.

— Теперь, после Гарварда, перед ним открыты все дороги и даже та, что ведет к президентскому креслу.

— Нет, наш мальчик слишком честен для этого. Он поэт, а не политик. Пусть он идет своей дорогой и, главное, чтобы он был здоров… Я так боюсь этой Европы. Что они там едят? Вдруг у него снова начнутся эти проклятые приступы его почечной болезни!

— Их у него не было уже пять лет.

— Да, но ты помнишь, сколько ему пришлось проваляться в кровати.

— Когда это было?… Тогда он был слабак, а сейчас, гляди, во что он вымахал! Ведь это что-нибудь значит, черт возьми — быть лучшим защитником университетской команды. Кроме того, он прекрасный пловец, и не так уж много парней в Америке, которые смогут пробежать милю быстрее его!

— Это все так. И все же главное для него — это строгий режим, хорошее питание и спокойная работа.

— Похоже, ты его с кем-то путаешь, нашего мальчика, — засмеялся отец.

Под вечер Джек бродил по улицам родного города. Он как бы прощался с ним перед долгим расставанием. Было грустно, но радость предстоящего путешествия побеждала эту грусть, и он еле сдерживал себя, чтобы не запрыгать, как мальчишка.

Он забрел в городской парк с «вечными» аттракционами — деревянными горками, каруселями, качелями. Попробовал по очереди их все.

Потом он снова бродил по парку и на одной из аллей увидел длинноногую, с темными волосами девчонку. На ней была юбка колоколом и блузка. Около нее кружились, взявшись за руки, четверо парней. Девчонке было лет семнадцать, а парни были сверстниками Джека. Сначала он прошел мимо, думая, что это игра, а потом, остановившись, пригляделся и понял, что парни нагло издеваются над перепуганной насмерть молоденькой мисс. Они прыгали вокруг нее, гоготали, хватая ее за что попало руками.

Джек бросился к ней на помощь.

— А ну, уберите лапы, подонки!..

Парни тут же охотно повернулись к нему, окружили. Один проговорил, обращаясь к самому здоровенному из них:

— Он, кажется, сказал что-то нехорошее, Билл!

Билл положил ладонь на плечо Джека.

— Вы невежливы, мистер. Вам придется встать на колени и извиниться.

— На колени — это хорошо! — подхватил первый. Девчонка, отбежав в сторону, остановилась, смотрела на них.

Джек движением плеча сбросил руку Билла… Тогда тот схватил Джека за ухо и больно потянул вниз.

— На колени. Иначе вам будет очень плохо.

— И больно! — подхватил еще один и заржал. Джек понял, что нужно бить первому. Прямым правой он свалил с ног Билла, тут же повернулся и ударил второго… Билл вскочил на ноги, и вспыхнула драка. Жестокая и молчаливая.

Джек, дюжий защитник университетской футбольной команды, успел изрядно попортить физиономии двоим, но его противники были парни тоже ничего, и в конце концов драка превратилась в избиение четырьмя одного.

Парни повалили Джека на землю и начали беспощадно бить его ногами…

Девчонка пронзительно закричала. Может быть, от этого крика парни опомнились и убежали.

Молодая мисс вытирала своим платочком кровь с разбитой губы Джека. Она ласково погладила огромный синяк под его заплывающим глазом. Избитому Джеку вдруг опять стало очень хорошо…

Теперь они вдвоем бродили по городу его детства, и Джек, не умолкая, читал ей свои стихи, бесконечное количество плохих стихов. Она слушала его, не перебивая, улыбаясь чему-то своему.

Потом он сказал:

— Завтра я уезжаю в Европу. Пройду пешком по всей Англии и Франции. Буду ночевать в рощах у дороги, на сеновалах… и писать стихи. Много стихов. А когда вернусь — издам их и сразу стану знаменитым поэтом Америки. Мою книгу раскупят все, и таким образом я сделаю свой первый миллион.

— Это прекрасно, мистер Рид! — засмеялась молоденькая мисс. — Посвятите мне какое-нибудь стихотворение в этой книге.

— Я посвящу вам ее всю! Вы будете дамой моего сердца. Хотите быть моей Лаурой?

— С удовольствием, мистер Петрарка!

Они остановились около неприветливого здания Портлендской академии, школы, в которой когда-то учился Джек. Он сказал:

— Вот она — моя знаменитая академия. Вы в какой школе учитесь?

— Моя школа далеко. Мы ведь всего месяц, как переехали сюда, в Портленд.

— Не дай вам бог попасть сюда! Всю жизнь буду я ненавидеть эту мою школу. Хуже ее нет во всей Америке. Все учителя здесь сплошные идиоты, они любят только тупых зубрил. Нет, здесь я не был счастлив!.. А вон там, через заднюю ограду, я удирал от мальчишек, которые собирались меня колотить. Я всегда был порядочным трусом в том, что касалось физической боли. Но странно, когда меня действительно загоняли в угол и заставляли драться, то сами побои были в сто раз менее ужасными, чем страх перед ними.

Они пошли дальше вдоль улицы. Она спросила:

— А сегодня вам было страшно?

— В первый момент — очень.

— Тогда почему же вы?…

Джек не ответил, посмотрел на нее. Она отвела взгляд.

— Мы пришли, — сказала она.

Джек мял в ладонях ее руку. Под глазом у него набух здоровенный синяк. И распухшая губа тоже не очень украшала его.

— Вы хотите, чтобы я вас поцеловала? — спросила девчонка.

Она поднялась на цыпочки, дохнула ему в щеку и убежала в свой дом при парке.

— Простите, но я даже не знаю вашего имени!.. — крикнул Джек.

Мисс остановилась, сверкая во тьме колоколом юбки.

— Это прекрасно! — весело ответила она. — Когда вы вернетесь из Европы, вы узнаете его… Прощайте, до свидания, Джон Рид, будущий знаменитый поэт!

— Помните, что теперь вы моя Лаура! — сказал Джек.

— Не забуду. Я сама найду вас, как только прочту вашу книгу.

Счастливый поэт постоял, глядя вслед убежавшей мисс, потом, насвистывая, двинулся вдоль улицы.

Залитый солнцем двор, обнесенный служебными постройками. У колодца овцы и несколько мулов. В сторонке, на земле, лежат четверо оборванных крестьян-пеонов: пожилой — это отец, а рядом — трое его сыновей, одному тринадцать лет, другому — пятнадцать и третьему, здоровенному мужчине с обнаженным могучим торсом — двадцать пять. Он тоже бывший крестьянин-пеон, а теперь — майор повстанческой армии Вильи по имени Сальвадор Гонсалес, или Чава Гонсалес, как зовут его друзья. На каждом из лежащих сидело по веселому красивому мужчине в расшитых золотыми галунами одеждах, в широких красочных сомбреро, а Чава Гонсалес был распластан под троими. Другие такие же красивые и веселые мужчины, как и те, что сидели на лежащих, занимались тем, что надрезали бритвами кожу на подошвах у пеонов и лоскутами сдирали ее, обнажая кровавое мясо… Крестьяне не плакали, не кричали — они просто заходились в каком-то зверином мучительном вое. Один только майор Чава Гонсалес не издавал ни звука. Волосы на голове его слиплись от крови. К нему шагнул один из мужчин, лет двадцати трех, одетый богаче других. Это был Анастасио Аредондо, молодой хозяин асиенды, и кроме того капитан армии федералистов, по прозвищу «Красавчик».

Капитан Аредондо ткнул сапогом в раненую голову лежащего, ехидно осклабившись, сказал:

— Восхищаюсь вашим мужеством, компаньеро!.. И сочувствую.

Чава, придавленный тремя дюжими мужчинами, поднял голову и, найдя еще в себе силы улыбнуться, хрипло произнес:

— Боишься меня, Красавчик?

— Я понимаю — обидно… — продолжал капитан Аредондо. — Майор, а попался, как щенок!.. Впрочем, ты такой же майор, как твой Вилья генерал, — он не выдержал интонации и сорвался. — Бандит! Неграмотная скотина!

Чава Гонсалес снова приподнял голову.

— Два раза ты ускользал из моих рук. В третий — не уйдешь!

Капитан снова осклабился.

— Третьего не будет, компаньеро. И вообще для тебя уже больше ничего не будет. Через несколько часов твои глаза будут клевать грифы. — Он оглядел своих приятелей и весело добавил: — Но сначала вы всей семьей станцуете нам «Кукарачу!»

Веселые мужчины громко рассмеялись.

…Вконец измученный Джек поднялся на холм. Остановившись здесь и оглядевшись, он увидел за границей кустов равнину и обширную асиенду на ней с высоким помещичьим домом из камня.

Но он больше не мог сделать и шага. Ноги его дрожали, подкашивались. Рухнув на землю, Джек полулег, опираясь спиной и затылком на ствол небольшого дерева.

Он все смотрел и смотрел на асиенду, на помещичий дом, окруженный высокими деревьями, на которых цвели красные цветы. Потом он прикрыл глаза и перед ним снова поплыли картины его недавнего прошлого, казавшегося ему сейчас, здесь, невозможно далеким и почти$7

На свежей могиле с надписью «Чарльз Джером Рид» Джек со слезами на глазах выводил строки стихов, посвященных своему отцу. Они начинались так:

Джон Рид отпрянул от могилы, очутился между убитой горем матерью и другом его отца, знаменитым журналистом Линкольном Стеффенсом, маленьким, щуплым и вместе с тем очень элегантным. Он крепко взял Джека за руку. В тишине звонко щебетали птицы. Позади стояли остальные родственники и горожане, пришедшие на похороны. И еще, вроде бы как-то рядом и не рядом, с Джеком стояла его невеста француженка Николь, которую он привез из Европы.

Люди расходились с кладбища. Линкольн Стеффенс увлек вперед Джона Рида.

— Прости, Джек. Ты знаешь, как я любил твоего отца. Ты имеешь право сегодня плакать и ни о чем не думать, но мне необходимо немедленно уехать в Нью-Йорк и поэтому ты должен выслушать меня.

Джек вздрогнул, его взгляд остановился на группе горожан, которые уступали ему дорогу.

— Я ненавижу вот этих, — сказал он Стеффенсу сквозь слезы. — Лицемеры, зачем они пришли сюда? Я знаю — они рады, что мой отец умер.

— Ты становишься взрослым, мой мальчик. Конечно, рады. Твой отец, как федеральный судья, попортил им немало крови. Честнейший человек, он терпеть не мог этих свиней, наживающих деньги незаконным путем.

Они отошли в сторону.

— Я слушаю тебя; Стеф.

— Итак, во-первых… — начал Линкольн Стеффенс, — ты должен как можно быстрей приехать ко мне в Нью-Йорк, и я завалю тебя такой кучей работы, что ты меня возненавидишь за это.

— Спасибо. Именно это мне сейчас и необходимо.

— Мы организовали новый журнал «Мэссиз». Собрались неплохие парни… Во-вторых, прости меня, но кто эта кукла, что все время крутится около тебя?

Джек малость обиделся.

— Это не кукла. Это моя невеста. Ее зовут Николь.

— Любовь с первого взгляда?

— Да. — С некоторым вызовом ответил Джек. — Мы познакомились в Париже и в первый вечер объяснились.

Линкольн Стеффенс ласково сказал:

— Джек, послушай меня. Ты начинаешь новую жизнь. Начинать новую жизнь с женитьбы — катастрофа. Я не против женитьбы вообще, я имею в виду данный случай.

— Что ты имеешь против Николь, Стеф?

— Все. Вся моя жизнь против таких, как она. Девяносто процентов француженок, впрочем, так же и американок, как бы они ни притворялись экстравагантными, в сущности своей — недалекие расчетливые мещанки. А Литература и Расчет не могут ужиться в одном доме.

— Моя Николь не такая.

— Я разговаривал с твоей матушкой, Джек. Она конечно же никогда ничего тебе не скажет, но она в ужасе от твоей очаровательной французской куколки.

Джек наморщился, помолчал.

— Но я же… Я люблю ее, — не очень уверенно сказал он. — И вообще уже поздно: я привез ее сюда, мы обручились… я дал слово, в конце концов!

— Нет, Джек, еще не поздно. Пока это все исправимо.

— Нет.

Джек отвернулся и вдруг увидел стоящую у входа на кладбище ту самую мисс — его «Лауру», которую он когда-то проводил до дома и так не узнал ее имени. Она не решалась подойти, не решалась сказать слова. Только печально смотрела на Джека.

Он тоже не смог подойти к ней и тоже только печально смотрел на нее. Линкольн Стеффенс проследил за их взглядами, усмехнулся и сказал:

— Тем более.

Лежащий под деревом Джек открыл глаза и увидел, что на пространстве, раскинувшемся перед ним, произошли изменения: от асиенды по направлению к нему через выжженную солнцем равнину двигалась странная процессия: три всадника ехали шагом, а перед ними какие-то люди то прыгали, то приседали, то наклонялись, то снова выпрямлялись… Это было похоже на танец еще и потому, что в руках у одного из всадников можно было различить гитару, только звуки ее не долетали до Джека.

Во всяком случае там не стреляли, и он решил пойти к этим людям.

Спустившись с холма, он двинулся по узкой тропинке, проложенной через колючие кусты, которые снова скрыли от него и асиенду, и людей на равнине.

«Танец», который видел Джек, можно было назвать «танцем смерти». Этот танец на равнине исполняли пеоны, наказываемые за побег.

Старый крестьянин и двое его младших детей, крича и завывая от мучительной боли, стонали, приседали, падали на колени. Живое кровоточащее мясо на их лишенных кожи подошвах терзали острые камни, горячий песок и колючки, на которые им приходилось ступать… Кровавые следы оставались за ними.

И только майор Чава Гонсалес не дергался, не приседал. Он медленно ступал на прямых ногах, не сгибая их в коленях. От чудовищного напряжения пот ручьями лился с его лица. Стиснув кулаки и челюсти, он не издавал ни звука и лишь с великой болью глядел на отца и младших братьев. Ударами длинных бичей их заставляли подниматься с земли. Бичами орудовали двое всадников, один из которых был капитан Аредондо по прозвищу Красавчик. Бледные как мел, щеки его подергивались. Хмельной огонь убийства пылал в красивых глазах. Третий всадник сидел в седле с гитарой и громко наигрывал веселый танец «Кукарачу».

Щелкали бичи, рвали, рассекали кожу пеонов, образуя длинные раны, из которых сочилась кровь… Чава и его старый отец были в изодранных в лохмотья белых штанах. Младшие братья были совершенно голыми.

Убийственно жаркое солнце должно было скоро доконать истекающих кровью людей… Первым упал, чтобы больше уж не подняться, старый пеон. Он перевернулся на спину, вытянулся и замер, закрыв глаза.

Чава шагнул к упавшему, опустился на колени, низко склонился к его лицу, и тотчас же на спину майора обрушились удары бичей. Не обращая на них внимания, Чава позвал:

— Отец! — Веки старика дрогнули, приоткрылись. — Прости, отец… Я отомщу за тебя. Я убью их… и ещё пятьсот колорадос!

— Дай бог тебе выжить, сынок, — тихо ответил старик.

— Клянусь, отец!.. Я убью за тебя тысячу колорадос!

— Храни тебя, дева Гваделулская, — прошептал старый пеон, закрыл глаза и умер.

Чава, пошатываясь, поднялся, повернулся к своим мучителям, но те уже двинулись к сидящим на земле его братьям. Пятнадцатилетний паренек, обняв тринадцатилетнего, прижал его лицо к груди и смотрел на подъезжающего к нему капитана глазами, полными ненависти. «Красавчик» и его напарник, подняв бичи, начали хлестать паренька по лицу, по этим глазам, горящим ненавистью.

И тут Чава впервые застонал от бессилия. Поравнявшийся с ним гитарист весело осклабился. И тогда майор повстанческой армии Сальвадор Гонсалес, или, как звала его вся армия, Чава сделал невозможное. Преодолевая немыслимую боль и слабость от потери крови, он огромным прыжком метнулся к лошади и, схватившись за седло, птицей взлетел на круп, сдавил своими тяжелыми руками шею гитариста, сломал позвоночник, сбросил всадника, как куль, на землю, перебрался на седло, смочил ладонь кровью, хлеставшей из растерзанной ноги, и поднес эту окровавленную ладонь к ноздрям лошади. Та, почуяв кровь, всхрапнула и, с места взяв в галоп, понесла… Все это Чава проделал в считанные мгновения. Пока капитан и его напарник разворачивали лошадей и, выхватив кольты, бросились в погоню, Чава уже был метрах в сорока от них. Они мчались за майором, стреляя на ходу, но с такого расстояния попасть из револьвера со скачущей лошади в цель было почти невозможно… Бешеная скачка длилась недолго. Чава с ходу влетел в кусты — что сейчас значили для него их острые колючки, рвущие его голые грудь и плечи! Его лошадь чуть не опрокинула Джека, замершего на тропинке, как только раздались выстрелы. Едва успев отскочить в сторону, Джек со страхом проводил глазами окровавленного всадника.

Преследователи, доскакав до кустов, осадили коней.

Они выстрелили еще несколько раз, когда Чава вылетел на холм по ту сторону кустарника и тут же снова пропал, потом на секунду появился на другом холме… на третьем и, наконец, исчез.

Красавчик, проследив весь его путь, зло сказал:.

— Ничего, мы еще с ним встретимся.

— Не дай Бог теперь с ним встретиться! — вздохнул напарник.

— Трус! — не поворачивая головы, бросил капитан Аредондо. — Отведи домой его братьев. И чтоб были живы! Он обязательно приедет за ними.

— Слушаюсь, сеньор капитан! — ответил напарник и ускакал.

Капитан убрал кольт, достал портсигар, закурил. Начал медленно поворачивать коня, и в это время позади его раздался голос:

— Одну сигарету, ради Бога! — прозвучало на плохом испанском.

Капитан быстро обернулся — из кустов вышел, волоча по земле свое длинное пальто, Джек. Вся его одежда — огромные ботинки, грубой вязки гольфы, разодранные колючками, клетчатый репортерский пиджак типа френч — была покрыта толстым слоем пыли.

И лицо его было покрыто той же серой пылью с грязными разводами от пота. Джек улыбался, с трудом раздвигая пересохшие потрескавшиеся губы.

Капитан, с удивлением оглядев его, остановил взгляд на огромном фотоаппарате, спросил:

— Кто такой?

— Меня зовут Джон Рид. Я корреспондент американской газеты «Метрополитен».

«Красавчик» нахмурился, помолчал и заговорил на прекрасном английском:

— Как вы здесь очутились?

Джек снова улыбнулся, развел руками.

— Приехал из Нью-Йорка. Капитан усмехнулся.

— Любите шутить, мистер Рид?

— А что же еще остается делать человеку, который только что чудом избежал смерти, сеньор капитан?… Там солдаты… — он повел головой назад. — Они гнались за мной и едва не застрелили.

Капитан снова усмехнулся.

— Вам действительно повезло. Эти солдаты — мои колорадос. Они очень не любят гринго.

— Что делать, капитан, при моей профессии приходится совать нос туда, где тебя не любят. Я приехал писать правду о том, что здесь происходит.

Капитан, помолчав, спрыгнул с коня, представился:

— Аредондо. Анастасио Аредондо, капитан федеральной армии, командир отряда колорадос — Он протянул Джеку портсигар. — Курите.

Джек жадно закурил, сказал:

— Еще бы глоток воды.

В это время послышались далекие звуки духового оркестра. Можно было разобрать мелодию вальса «Над волнами», очень известного мексиканского вальса, который стал популярным даже в России.

Джек поднял голову, прислушался. Звуки оркестра доносились от асиенды.

Капитан Аредондо улыбнулся.

— Вам повезло дважды, мистер Рид: моя мать чистокровная американка и кроме того у нее сегодня день рождения. Я прошу вас быть нашим гостем! — он поклонился, указывая в сторону своего дома.

— Благодарю вас, господин капитан. — Джек пошатнулся. — Боюсь, мне не пройти и ста шагов.

Два огромных грифа, грузно спружинив, опустились около трупа старого пеона. Третий сидел около мертвого, со сломанной шеей, гитариста. Птицы поводили большими изогнутыми клювами, готовясь приступить к трапезе, но вдруг все разом повернули головы в одну сторону, замерли и, лениво разбежавшись, снова тяжело поднялись в воздух. А музыка вальса звучала здесь громче.

Птиц спугнул капитан Аредондо, ведший за повод коня, на котором сидел Джек. Последний, покосившись на мертвых, некоторое время молчал, а потом заговорил, развивая ранее начатую тему:

— …и все же, капитан, революции не возникают сами по себе. Простите, но ведь это вы должны были довести народ до такого отчаяния, чтобы он восстал против вас.

— Неимущие во все времена завидовали имущим и старались посягнуть на их имущество, — спокойно сказал капитан. — Тупым, ленивым скотам всегда легче отнять чужое, чем изыскать пути к собственному благополучию.

— Простите, капитан, но неужели ваша приверженность к богатству столь велика, что вы из-за него можете убивать себе подобных?

— Но ведь они тоже убивают нас из-за того же самого богатства, причем принадлежащего нам, заметьте! Вы приехали узнать правду?… Вот и напишите в вашей газете: два года назад простой, неграмотный пеон убил испанского дворянина Хосе Мануэля Аредондо… моего отца. Этот пеон — известный вам теперь бандит и двоеженец Вилья! Я поклялся отомстить ему и всем пеонам заодно. Я поймаю Вилью и повешу его за ноги!.. Так и напишите.

— Наверное, это нелегко, — сказал, помолчав, Джек.

— Что?

— Поймать Вилью.

— Нелегко. Но я поймаю его и повешу за ноги.

Джек сидит за столом в нью-йоркской редакции журнала «Мэссиз» («Массы»). На столе горы писем. Время от времени к нему забегают какие-то стертые личности, бросают конверты и каждый из них говорит:

— Джек, на это необходимо ответить!

Он тихо и грустно скулит, глядя на эти горы писем. Входит смешной, худощавый, с профилем Мефистофеля художник Бордмен Робинсон.

— Джек, кончай эту бодягу, пойдем в порт, напьемся, будем писать матросов, — он одним движением на бумаге рисует одного матроса, затем другого, — потом найдем пару девочек и переночуем с ними в корзинах для кальмаров. Ничего программка?

В ответ Джек снова выразительно заскулил, кивнул на письма.

Робинсон, подняв руки, вышел.

Появился Линкольн Стеффенс Не здороваясь, улыба-, ясь, он смотрел на Джека. Тот вскочил, отвесил ему глубокий поклон.

— О, Великий Мистер Стеффенс!.. Благодарю Вас! Вы сделали все, чтобьг я превратился в импотента.

Линкольн Стеффенс рассмеялся.

— Слава богу, это тебе пошло на пользу. — Во-первых, ты расстался со своей французской куклой. Во-вторых, перестал писать стихи, Я ведь читал твою последнюю * поэму. Быть плохим поэтом, это все равно, что быть плохим автором. И тот и другой в большинстве случаев приходят к одному концу: спиваются от зависти.

— А плохим журналистом быть лучше?

— Плохого журналиста вообще не бывает, ибо события принадлежат жизни, а не ему. Журналист может быть посредственным или отличным. Посредственный — * это лентяй. Отличный — это тот, кто не жалеет рвать штанов и бросается в «самые горячие точки планеты.

В дверь снова заглянул художник Робинсон.

— Есть идея! — крикнул он и исчез. Джек слабо покачал головой.

— Устал? — вдруг мягко спросил Стеффенс.

— Я не знал, что в Америке существует такое количество идиотов и графоманов, которые пишут даже хуже, чем я, — сказал Джек, указывая на гору писем.

Стеффенс улыбнулся.

— Ну что ж, пожалуй, пора тебе на время вылезти из этой берлоги. Дно Нью-Йорка вы с этим бродягой Бордменом, — он кивнул на дверь, — основательно поворошили. Теперь тебя, как перезревшую гимназистку, пора вывозить в свет. Есть у меня один хороший сюрприз для тебя.

— Хороший сюрприз — это женщина?

— Разумеется.

— Интересная?

— Она моя приятельница.

— Понятно.

— И если воспользоваться терминологией твоего подонка-дружка, эта женщина на три „очень“.

— Что это значит?

— Очень красива, очень умна, очень богата.

— Ого! Как ее имя?

— Мэбел Додж.

Едущий на коне Джек очнулся, поднял голову. Вдали послышались выстрелы. Слева от него, на краю обозримой равнины, мчался отряд всадников в цветных серапе. Они просто так, для забавы, стреляли в воздух.

Джек проводил их глазами и поехал дальше. Впереди, посреди выжженной солнцем равнины виднелся какой-то непонятный предмет. Подъехав ближе, Джек различил сидящего на земле человека… А когда он, совсем приблизился, то увидел, что на земле сидел молодой парень в рваной одежде и с забинтованной головой, а рядом с ним лежал труп старика. Его грудь перепоясывали пустые патронташные ленты. Джек остановил коня и сочувственно сказал:

— Здравствуй, друг.

Парень не ответил, не поднял головы. Джек подождал немного и спешился.

— Послушай, дружище… ты слышишь меня? Молодой пеон наконец поднял голову и долгим безучастным взглядом посмотрел на Джека. Тот осторожно дотронулся до его плеча.

— Ты слышишь меня?

Что-то мелькнуло в глазах парня. Он безо всяких интонаций заговорил:

— Это мой отец… Меня ранили, а его убили. — Джек достал блокнот и смущенно тут же убрал его. Парень продолжал. — Он сказал, чтобы я похоронил его около нашего дома. Он так сказал… Он так хотел.

Джек тихо спросил:

— А это далеко?

— Пятьдесят километров.

— Разве ты сможешь туда дойти с ним?

— Не знаю, — ответил парень. — Он так хотел… Я прошел уже двадцать километров, — вдруг наивно улыбнулся он.

— Зачем же ты позволил такому старому человеку идти воевать?

Теперь парень смотрел только на лицо мертвого отца. Лицо это выражало какое-то огромное облегчение. Оно было красиво, как лицо апостола. Парень продолжал:

— Панчо Вилья дал нам клочок земли… и мы должны были пойти драться за нее. Разве нет?…

Молодой пеон уткнул лицо в ладони и застыл. Джек постоял, еще раз дотронулся до его плеча, но тот не пошевельнулся.

Джек уселся на лошадь и поехал дальше.

Солнце совсем склонилось к закату. Джек ехал шагом по равнине и, сидя в седле, что-то записывал в свой блокнот.

Впереди виднелись постройки небольшой асиенды. Когда Джек приблизился к ней, то несколько всадников, которые, видимо, следили за ним, вдруг окружили его.

Одеты они были весьма живописно: один, например, был во фраке, разрезанным выше пояса, чтобы удобнее было сидеть на коне; другой был голый по пояс, и грудь его перекрещивали несколько патронных лент, а на голове у него было сомбреро, украшенное пятью фунтами золотого галуна; третий был в куртке пеона; а на четвертом сверкал китель генерала, но зато ноги его были босы.

Громко крича, они стащили Джека с лошади, и солдат во фраке сказал:

— Смотрите-ка, это моя лошадь. Где ты ее нашел?

— А седло мое! — воскликнул второй. — Я сразу его узнал!

— Нет, — сказал солдат во фраке. — Я потерял лошадь вместе с седлом! — И он положил руку на револьвер.

Второй, покосившись на его руку, не стал спорить и, вздохнув, произнес:

— Очень похоже на мое седло.

— Друзья, это моя лошадь, — сказал Джек. — Я еду к генералу Франсиско Вилье.

— Зачем ты к нему едешь?

— Я репортер. Я хочу написать про вас в газете. Все недоуменно переглянулись.

— Что такое „репортер“?

Джек хотел ответить, разъяснить, но один из солдат сказал:

— Я знаю этого гринго. Он шпион и порфирист. Его надо расстрелять!

— Нет! — вскричал Джек. — Меня уже и так хотели расстрелять колорадос, а теперь… и вы?

Генеральский китель сказал:

— Подождите. Расстрелять гринго конечно хорошо, но пусть он нам ответит… Скажи, ты любишь Мексику?

— Да, да, конечно! И мексиканцев тоже! — горячо сказал Джек.

— А еще что ты любишь? — Они окружили его плотнее.

— А еще… — на Джека вдруг напало вдохновение. — Еще я люблю сотоль, агвардиенте, мескаль, текилью и… пульке! — перечислил он почти все виды мексиканской водки.

На секунду наступила тишина, и затем раздался взрыв хохота.

Один из солдат протянул Джеку бутылку: — Давай! Посмотрим, что ты можешь!

— Мгновенно, — сказал Джек, примериваясь к бутылке. Все молча смотрели на него.

Джек, решившись, опрокинул бутылку и осушил ее до дна.

— Нет, он не порфирист! — убежденно сказал босоногий солдат. — Ни один порфирист не выпьет залпом столько текильи!

— Все равно он шпион и его нужно расстрелять! — опять раздался мрачный голос.

Неизвестно, чем бы это все кончилось, если бы не подъехал еще один — отряд кавалеристов. Джек увидел веселые улыбающиеся лица. Раздались возгласы:

— Смотрите, Хуанито!

— Наш гринго, Хуанито!

— Здравствуй, Хуанито, ты еще жив?!.

Они называли его Хуанито, поскольку Джон соответствовало мексиканскому Хуан.

С. коня спрыгнул командир, невысокий, крепкий и очень молодой парень. Это был капитан Лонгинос Терека, славившийся во всей армии абсолютным бесстрашием. Широко улыбаясь ртом, в котором бвцш выбиты почти все зубы, он обнял Джека.

–. А мы уже распрощались с тобой, Хуанито.

Джек радостно смеялся.

— Я пробежал половину Мексики. Колорадос чуть не пристрелили меня! И здесь вот тоже…

— Понятно, — капитан Терека повернулся к солдату во фраке и строго сказал: — Хулиан Рейес, ты ни черта не понимаешь. Этот компанеро приехал за тысячу миль, чтобы рассказать своим землякам правду о том, как мы боремся за свободу. Он идет в сражение безоружным, значит, он храбрее тебя, потому что у тебя есть винтовка… Он наш друг и друг Панче Бильи. Тот, кто его обидит — будет иметь дело со мной — Он снова широко улыбнулся своим щербатым ртом. — Хулиан Рейес, ты хочешь иметь дело со мной?

Все засмеялись, а Хулиан Рейес, захлопав глазами, пробормотал:

— Нет, Гино, не хочу.

Через минуту Гино Терека вел в поводу лошадь и говорил идущему рядом с ним спотыкающемуся Джеку:

— Тебе сейчас нужна хорошая кровать и хорошая женщина, но сначала мы поедим.

— Нет, Гино, женщина доконает меня!

— Я сказал — хорошая женщина, а хорошая мексиканская женщина, наоборот, восстанавливает силы.

— Нет, Гино, я выпил целую бутылку текильи и, боюсь, она повредит моим почкам.

— Мексиканская текилья никому не может повредить, иначе зачем ее делал народ?

В хижине с чисто подметенным и политым водой; земляным полом сидел на кровати задумавшийся Джек. Пьяненькая улыбка блуждала по 1›го лицу.

В комнате был зажжен светильник перед столом, служившим алтарем, на котором стояло изображение Богоматери. Над дверью висела гирлянда бумажных цветов.

Джек начал было снимать ботинки, но в это время под его окном вдруг заиграла музыка. Оркестр исполнял серенаду. Джек поднял голову, удивленно слушая, и тут в комнату вошла молодая женщина. Это была высокая мексиканка. Приблизившись к Джеку и в упор глядя на него, она сказала:

— Меня зовут Беатриса. Мой друг, Гино Терека, приказал мне на сегодняшний день быть твоей женой!.. Я ненавижу проклятых гринго и смертельно устала, но я сделаю все, что велел Гино. Он сказал, что ты знаешь только своих дохлых американок и никогда не видал настоящей мексиканской женщины!

С этими словами она одним движением освободилась от платья и осталась в легкой ночной рубашке. Рубашка была очень коротка, а смуглые ноги ее были очень длинны.

Джек посмотрел на ее ноги, на высокую грудь и моментально отрезвел.

Он поднялся, хотел что-то, сказать и только смущенно развел руками.

— Ты что молчишь? Может быть, я не нравлюсь тебе?! — грозно сверкнула очами женщина.

— Нет… Что вы, сеньора! — забормотал Джек. — Как можно! Но вы сами говорите, что очень устали.

— Очень, но мне же нужно зарабатывать доллары, черт возьми! И потом, ты слышишь, Гино нанял оркестр на нашу свадьбу. Они нам будут играть всю ночь.

— Доллары? — спросил Джек. — Но… это можно, сеньора!

Джек достал из кармана горсть серебряных долларов, протянул Беатрисе.

— Это мне?! — воскликнула женщина, взяв деньги.

— Простите, сеньора.

— Ох, проклятый гринго! Да это же целое богатство! — И, вдруг опустившись на кровать, она залилась громким смехом. Затем вскочила, открыла окно и закричала: — Слушайте!.. Слушайте! — оркестр прекратил играть. — Этот гринго платит до работы!

За окном раздался громкий хохот. Беатриса захлопнула окно. Снова послышалась веселая музыка.

Беатриса перестала смеяться, потянулась и скользнула под одеяло. Посмотрев на стоящего посреди комнаты слегка онемевшего от всего этого Джека, она сказала:

— Ну, чего ты стоишь?… Ложись. — Зевнув, она пробормотала: — До чего же глупы эти гринго, — и, едва коснувшись щекой подушки, моментально заснула.

Джек постоял, глядя на ее смуглое лицо, на волну длинных, иссиня-черных волос и, не раздеваясь, улегся поверх одеяла. Он лежал и, улыбаясь, смотрел в потолок.

За окном оркестр исполнял их свадебную серенаду, и слышно было, как начались танцы — не пропадать же музыке!

Роскошный дом в Нью-Йорке на Пятой авеню. При входе в огромную залу стояла очень красивая, очень элегантная, очень холеная и совершенно незаметно, что уже не очень молодая женщина. Она протягивала руку Джону Риду.

Линкольн Стеффенс, увидев выражение его глаз, усмехнулся, сказал:

— Миссис Мэбл, это тот самый молодой львенок, О котором я вам говорил.

— Я очень рада, мистер Рид. Здесь вы увидите массу людей, которые считают себя взрослыми львами, но, к сожалению, они не стали ими, поэтому входите, па смущайтесь и смело рычите!

Взяв под руку Джека, она ввела его в обитую шелковыми обоями гостиную, и огромный курносый парень, может быть, впервые оробел. Здесь был представлен, как принято называть, „весь цвет“ тогдашнего Нью-Йорка. А хозяйка, самая красивая женщина из всех присутствующих женщин, ласково держа его под руку, торжественно обходила с ним гостиную. Джек, но веря в свое счастье, чувствовал, что он, самый незнаменитый из всех, кто был здесь, нравится ей, больше того — волнует ее и она хочет влюбить его в себя. И он впервые в жизни почувствовал себя мужчиной, которому все доступно.

Миссис Мэбл приняла еще несколько „знаменитостей“ и почти весь вечер посвятила Джеку. Потом она увлекла его в зимний сад.

— Джек!.. Разрешите мне вас так называть, я ведь намного старше вас.

Джек, осчастливленный, перебил ее:

— Разве это имеет какое-нибудь значение для такой женщины, как вы, миссис Мэбл.

— Скажу вам прямо, Джек, я не хочу, чтобы наше знакомство, так прелестно начавшееся, вдруг сразу оборвалось и вы забыли дорогу в мой дом.

— Я тоже, миссис Мэбл!

— Приходите ко мне, Джек. И не только по моим средам, а в любое время, запросто. Я чувствую, мы должны с вами подружиться.

Джек склонился к ее руке. Мэбл погладила его голову и чуть-чуть, ласково прижала ее к груди.

— Я думаю, мы уже подружились с тобою, Джек! Позади их прозвучал голос:

— Вот такую любовь с первого взгляда я понимаю! В дверях стоял Линкольн Стеффенс. Мэбл рассмеялась и сказала как-то воркующе:

— А кто в этом виноват? Старый сводник, Стеф!.. Джек смотрел на Мэбл уже совсем обожающими глазами. Она была очень хороша сейчас.

В своей хижине проснулся Джек. Беатрисы не было. Он одним движением поднялся, как молодой, хорошо выспавшийся человек. Толкнул дверь на улицу. Утро было ослепительно синее с золотом. Пустыня переливалась всеми красками.

Женщины в черном, с красными глиняными кувшинами на головах, гуськом тянулись к маленькой речке, а ветер играл их шалями. Кричали петухи. Блеяли козы, ожидая доения. Сотня лошадей, стуча копытами, направлялась к водопою.

Неподалеку от дома горел небольшой костер. Перед ним сидела на корточках Беатриса и пекла кукурузные лепешки. Рядом с ней стоял Лонгинос Терека, с двумя своими кавалеристами и над чем-то громко смеялся.

Джек подошел к ним.

Беатриса не обратила на него никакого внимания. Гино протянул ему горячую лепешку, улыбаясь, спросил:

— Выспался?… Хочешь опохмелиться?

— Ну уж нет! — ответил Джек, замотав головой. Гино рассмеялся, сказал:

— Панчо начинает большое наступление.

Бесконечная песчаная пустыня, кое-где покрытая кустами мескита. Она усеяна конными солдатами Вильи.

У железной дороги стоит разбитая водокачка, разрушенная станция. Рядом со станцией небольшой запасной путь — вот и весь поселок.

Сухие ветры гонят по пустыне тучи желтой пыли.

На единственном пути, проложенном посреди пустыни, стоят десять огромных поездов, исчезая за горизонтом. Поезда эти — огненные столбы — ночью, и столбы черного дыма — днем.

По обе стороны пути, под открытым небом расположились лагерем девять тысяч человек; лошадь каждого солдата привязана к кусту мескита, рядом за этим же кустом, висят единственное серапе этого солдата и тонкие ломти сушащегося мяса.

…Из пятидесяти вагонов выгружали лошадей и мулов. Покрытый потом и пылью оборванный кавалерист проскальзывал в вагон с лошадьми, в гущу мелькающих копыт, вскакивал: на спину первой попавшейся лошади и с диким гиканьем вонзал ей шпоры в бока.

Слышался громовой топот испуганных животных. Вагон начинал извергать колышущуюся массу лошадей и мулов. Они падали, быстро вскакивали на ноги и в ужасе бежали прочь, храпя и раздувая ноздри, почуяв запах пустыни. И тогда широкое кольцо зрителей-кавалеристов превращав лось в вакеро. Мелькали огромные кольца лассо, й пойманные животные в панике мчались по кругу.

Офицеры, ординарцы, генералы со своими штабами, солдаты с уздечками, разыскивающие своих коней, бежали и неслись галопом в полной неразберихе.

Вдруг появился дикий кролик, и сразу десятки солдат открыли по нему стрельбу, а когда из зарослей мескита выскочил койот, то целый отряд кавалеристов бросился вдогонку за ним, крича, стреляя, тратя даром невообразимое количество патронов.

С крыш товарных вагонов и с платформ смотрели вниз сотни солдатских жен, окруженные выводками полуголых детишек. Женщины визгливо спрашивали, ни к кому особенно не обращаясь, — не видал ли кто их мужей, какого-нибудь Хуана Монероса или Хесуса Эрнандёса.

Какой-то солдат, волоча за собой винтовку, бродил вокруг и громко кричал женщинам: — Вы не видали мою жену? Мне теперь никто не печет лепешки, я уже два дня ничего не ел!

Женщины на крышах вагонов смеялись, сочувствовали. Кто-то кинул ему несколько засохших лепешек. Их пекли здесь же на маленьких кострах, разложенных прямо на крышах вагонов.

Возле двенадцати цистерн с водой царила невообразимая толчея. Люди и лошади пробивались к маленьким кранам, из которых непрерывной струей текла вода.

Надо всем этим стояло огромное облако пыли километров семь в длину и около километра в ширину.

Десятки, сотни гитар звенели у костров на крышах вагонов, где солдаты, положив головы на колени своих жен, распевали бесконечную „Кукарачу“.

Наблюдая за всем этим, вдоль шеренги поездов шел такой же грязный, запыленный, с фотоаппаратом на шее и с тяжелым кольтом на ремне веселый и с виду очень довольный Джон Рид. Он живо отвечал на приветствия знакомых солдат, подмигивал женщинам на крышах, угощал сигаретами старух, которые благодарили его за это именем Богоматери Гваделупской… Наконец Джек остановился у небольшого красного вагона с ситцевыми занавесками на окнах.

Красный вагон внутри был разделен на две половины — кухню и спальню. Последняя была также и штабом Вильи.

Эта комнатушка была сердцем армии конституционалистов, и пятнадцать генералов, принимавших участие в военных действиях, с трудом умещались здесь.

Стены вагона были выкрашены в грязную серую краску, и к ним во множестве были приколоты фотографии прекрасных дам в живописных позах. Среди них висел и большой портрет самого генерала Вильи.

К стене были приделаны две широкие откидные полки. На одной спали Вилья и генерал Анхелес, на другой — еще один генерал и личный врач Вильи.

Солдаты, толкавшиеся здесь без дела, лениво пропустили Рида.

— Что вам нужно, дружище? — спросил его генерал Франсиско Вилья. Он сидел на краю полки в одном белье.

— Мне нужна лошадь, мой генерал!

— Черт возьми, нашему другу потребовалась лошадь! — саркастически улыбнулся Вилья, и все присутствующие рассмеялись, — Сеньор корреспондент, известно ли вам, что около тысячи солдат моей армии не имеет коней? Вот вам поезд… Зачем вам еще лошадь?

— Затем, чтобы поехать с авангардом.

— Нет, — улыбнулся Вилья. — Слишком много пуль летит навстречу авангарду, А ты еще не все написал про нас, курносый.

Разговаривая, он быстро одевался в свою „генеральскую“ форму, которая ничем не отличалась от формы присутствующих здесь солдат, и время от времени потягивал кофе прямо из жестяного кофейника.

Он вышел из вагона. Все вышли за ним.

Он постоял минуту, задумчиво глядя на длинные ряды живописно одетых всадников, вооруженных самым различным образом, но непременно с перекрещивающимися патронными лентами на груди… Затем Вилья бросил что-то адъютанту и тот, отобрав у первого попавшегося кавалериста лошадь, подвел ее к Джеку.

Джек с благодарностью взглянул на Вилью, но генерал усмехнулся и подмигнул ему.

— Садись. Пока мы едем не на войну — тут неподалеку, у моего приятеля, свадьба. Ты никогда не увидишь столько красивых девушек разом.

Ввдья вскочил на своего жеребца, и они небольшим отрядом поскакали через пустыню.

Они двигались навстречу солдатам. Те узнавали своего любимого генерала, махали ему сомбреро, кричали: „Вива Панчо!“, „Вива Вилья!“.

Он отвечал им, потом наклонился к Джеку и сказал:

— У нас есть пара дней до наступления. Ух и попляшем же мы! Ты куришь и пьешь, курносый?

— Да, — гордо ответил Джек.

— А я вот за всю жизнь ни разу не пил и не курил. Я могу проплясать без перерыва ночь, день и еще одну ночь и потом сразу пойти в бой, а тебе это ни за что не сделать, хотя ты почти в два раза моложе меня и в два раза здоровее, — он довольно рассмеялся, как ребенок и, пришпорив коня, рванулся вперед.

„Вива, Вилья!“… неслось ему навстречу и вслед.

На небольшой городок уже опустился вечер, когда туда приехали Джек и Вилья. На круглой площади был садик-сквер. Там, в беседке, духовой оркестр наигрывал вальс „Над волнами“.

Вокруг садика двигалась бесконечная процессия экипажей с местными щеголями и щеголихами, которые показывали себя всем и друг другу.

Мальчишки-чистильщики сапог зазывали клиентов.

— Надо обязательно почистить сапоги, — сказал Вилья.

Они уселись на высокие стулья, украшенные лентами и бумажными цветами, а мальчишки старательно чистили, красили, надраивали их обувь, которая вообще уже потеряла всякий цвет.

Скоро сапоги Вильи и ботинки Джека блестели гораздо лучше, чем новые.

Вилья протянул пареньку-чистильщику деньги. Тот, сверкнув глазами, гордо сказал:

— Панчо, я работаю для революции бесплатно! Вилья рассмеялся.

— Но ведь за работу каждый должен получать деньги.

Паренек задорно посмотрел на него.

— Панчо, а ты много получаешь за революцию?

Вилья снова рассмеялся и даже слегка растроганно сказал Джеку:

— Слыхал, курносый?

Танцы, или, как их называют в Мексике, баиде, происходили на окраине городка, в доме сбежавшего помещика.

Все окна и двери залы были залеплены любопытными. Человек двести толпились внутри.

Вдоль стен стояли девушки и мужчины. Среди местных красоток уже находилась и Беатриса, которая иногда с усмешкой поглядывала на Джека.

Одни мужчины были обуты в сапоги, другие — босы, но при всех револьверы и патронные ленты, а у некоторых за плечами висели винтовки.

В центре внимания всех был, конечно, Франсиско Вилья. Он танцевал посреди залы все подряд, что играли музыканты: хоту, вальс, тустеп, мазурку… Он радостно смеялся, менял партнерш.

Вконец замотанный, потный, тяжело дышащий Джек старался спрятаться от него за спинами стоящих, но Вилья с громким злорадным смехом все время находил его, вытаскивал за руку, бросал ему на грудь очередную партнершу и кричал:

— Танцуй, курносый, я тебе приказываю! Танцуй!

— Пощадите, мой генерал, я больше не могу, пощадите! — молил Джек и, спотыкаясь, делал круг, думая только об одном не очень сильно наступать даме на ноги. А Вилья выхватил из толпы Беатрису и заставил Джека танцевать с ней. Джек сделал несколько па и вдруг покорно уселся на пол.

Все захохотали, и Вилья громче всех.

— Я говорил тебе, говорил! — торжествующе кричал он. — А всего-то танцуем вторую ночь!

А Беатриса, смертельно оскорбленная тем, что Джек ее бросил, топнула ногой и гневно закричала:

— Антонио! Доминго!.. Этот гринго оскорбил, опозорил меня! Застрелите его!

Двое молодцов, чуть покачиваясь, стали пробираться к Джеку. Все замолчали, с интересом ожидая, что же будет дальше.

Лонгиноса Гереки, друга Джека, здесь не было. Молодцы шли к Джеку, лениво вращая барабаны револьверов.

Вилья погрозил им пальцем — те нехотя остановились. Снаружи послышался шум.

Расталкивая толпу у двери, в комнату вбежал кавалерист и, наклонившись к Вилье, что-то быстро стал шептать ему на ухо.

Вилья посуровел, несколько раз кивнул головой, пошел быстро к дверям. Из толпы за ним сразу двинулись несколько кавалеристов из его окружения. Вилья остановил их жестом:

— Нет, я один.

Потом, уже на самом пороге, еще раз обернулся и позвал Джека.

На улице прежде, чем сесть на своего жеребца, Вилья сказал Джеку, подмигнув:

— Тебе лучше уйти отсюда, курносый. Парни выпили, а из-за девицы любой мексиканец даже в трезвом виде черт знает что может натворить.

Он вскочил на коня и ускакал в ночь. Постояв, Джек побрел по длинной запущенной улице в город.

Проехала конка, запряженная одним мулом и набитая подвыпившими солдатами.

Пронеслись открытые коляски, в которых сидели офицеры с женщинами на коленях.

Под пыльными, голыми деревьями аламо в каждом окне торчала сеньорита, внизу, закутавшись в плед, стоял ее кабальеро.

Фонарей не было. Ночь была полна неуловимой экзотики: во мраке бренчали гитары, слышался смех, обрывки песен и тихий разговор.

Изредка из тьмы появлялись группы пешеходов или отряды всадников в высоких сомбреро и серапе, наброшенных на плечи, и тут же снова растворялись в ночи.

Видимо, происходила смена караулов.

Когда Рид вышел на площадь, он увидел автомобиль, мчавшийся из города.

Джека догнал какой-то всадник. Фары машины осветили его и всадника — молодого офицера в широкополой шляпе.

Заскрипели тормоза, автомобиль остановился, и сидевший в нем закричал:

— Стой!

— Кто говорит? — спросил всадник, поднимая своего коня на дыбы.

— Я! — из автомобиля выскочил человек, оказавшийся на свету толстяком-мексиканцем со шпагой на боку.

— Как поживаете, капитан? — спросил офицер толстяка и мгновенно соскочил с коня.

Они обнялись.

— Прекрасно! А вы? Куда едете?

— К Марии.

Капитан расхохотался.

— Не советую, — сказал он. — Я сам еду к Марии. Если застану вас там, то застрелю на месте.

— Я все-таки поеду. Я стреляю не хуже вас, сеньор.

— Но согласитесь, — сказал капитан кротко, — что нам обоим там делать нечего.

— Несомненно.

— Эй! — крикнул капитан шоферу. — Поверни машину, чтобы свет падал прямо вдоль тротуара, а мы встанем спиной друг к другу и будем расходиться, пока ты не сосчитаешь до трех… Кто из нас первый прострелит другому шляпу, тот и поедет к Марии!

Они вынули револьверы и начали быстро вращать барабаны.

— Быстрей, быстрей, — сказал капитан. — Мешать любви всегда опасно.

— Готов! — закричал всадник.

— Раз! — крикнул шофер. — Два!..

При тусклом свете фар толстяк вдруг круто повернулся, и в ночной тишине прогрохотал выстрел. Широкополая соломенная шляпа всадника, еще не успевшего встать лицом к сопернику, смешно запрыгала в десяти шагах от него.

Всадник повернулся, как ужаленный, но капитан уже садился в автомобиль.

— Я победил! — весело закричал он. — До завтра, амиго!

Автомобиль рванулся и скрылся в темноте. Всадник медленно подошел к шляпе, поднял ее и начал осматривать. Потом неторопливо подошел к своему коню, с минуту о чем-то подумал, спокойно сел в седло и уехал.

Перед его мысленным взором возникла прекрасная страна. Великие произведения великих мастеров. Великие храмы. Великие скульптуры. Великие картины. И сама Италия: лазурное теплое море, цветущие долины и яркие пляжи, ее звонкие города… И, наконец, летняя Флоренция и вилла Мэбл Додж. Это роскошная, отделанная в стиле XVI века вилла. Цветущие олеандры, кипарисы, оливковые деревья топят виллу в своей зелени, окружают ее дворы и дворики.

Роскошная гостиная. Тишина. И только музыка рояля. За роялем Артур Рубинштейн. Сам великий Артур Рубинштейн.

Джек, Мэбл и их многочисленные друзья, знаменитые художники и артисты, затаив дыхание, слушают великую музыку.

После долгого ужина все уезжают к морю и купаются в нем под ночным лунным небом… На рассвете — обратная дорога во Флоренцию. Вереница автомобилей движется по этой живописной дороге.

Они въезжают в небольшой городок, останавливаются. Этот городок состоит из маленьких домишек, расположенных вдоль реки. Напротив каждого домика — мостки, и сотни женщин, мужчин, детей стирают, полощут белые простыни.

Автомобили останавливаются.

Известный художник, друг Мэбл, вынимает блокнот, начинает делать зарисовки и весело объясняет:

— Это один из самых знаменитых городков Италии. Он обслуживает гостиницы Рима. Сюда свозят постельное белье из всех гостиниц и весь город занимается его стиркой. Только стиркой. Это единственная профессия всех здешних жителей.

И снова прекрасная вилла Мэбл Додж. В роскошной спальне, в роскошной кровати лежат Джек и Мэбл. Она ласково гладит его. Он говорит:

— Я жил не так уж плохо, но в такой роскоши — прости… А в общем, это прекрасно: твоя вилла, твоя Италия, твои друзья.

— Наша вилла, наша Италия, наши друзья. Джек обнимает ее.

— Тебе хорошо здесь? — воркует она. Джек целует ее.

— Ты, наконец, успокоился, мой неистовый Одиссей? Вспомни, как ты плохо выглядел. Как ты уставал все эти месяцы. Эта твоя бесконечная репортерская беготня… А я ненавижу эту машинную Америку, этот бездарный Нью-Йорк… А здесь мы свободны, как дети, любим друг друга, и нас окружают только самые красивые вещи и самые красивые люди.

— Да! Мне давно не было так покойно, так покойно по-детски. А эта кровать… — он рассмеялся. — Мне кажется сейчас, что кроме этой нашей роскошной кровати больше ничего не существует на свете. Такое ощущение, что в этой кровати мы путешествуем по всей Италии.

— Это ты хорошо придумал. Это смешно и очаровательно, — она поцеловала его.

— Правда. В этой кровати я плаваю с тобой по каналам Венеции. Облетаю вокруг куполов соборов. Качаюсь в теплом море… Спасибо тебе за все это, моя Мэбл — моя самая лучшая из женщин.

— Спасибо и тебе Джек, мой малыш! Я так рада. Она протягивает руку, потянув за шнур, задергивает огромную, как театральный занавес, тяжелую штору.

Взгромоздившись на крышу вагона, Джек фотографировал все, что происходило внизу. У того же вагона стоял Панчо Вилья, засунув руки в карманы. На нем была шляпа с обвисшими полями, рубашка без воротничка и сильно потертый, лоснящийся коричневый костюм.

Как по волшебству, вся окутанная пылью равнина покрылась лошадьми и людьми…

Всадники поспешно седлали коней.

Надтреснуто рожки трубили сбор.

Сарагосская бригада шла в наступление.

На Запад через пустыню к отдаленным годам скакали кавалеристы — первые отряды, уходившие на фронт.

Они двигались десятью колоннами, расходившимися, как спицы в колесе.

Звенели шпоры, развевались красно-бело-зеленые флаги. Тускло сверкали патронные ленты, надетые крест-накрест, подпрыгивали положенные поперек седла винтовки, мелькали тяжелые высокие сомбреро и разноцветные серапе.

За каждым отрядом брели пешком десять — двенадцать женщин, тащивших кухонные принадлежности на головах и спинах, гнали мула, навьюченного мешками с кукурузой.

Джек ехал на передней площадке паровоза, где поселились две женщины и пятеро детей. На узкой железной площадке они разложили костер из веток мескита и пекли лепешки. Над их головами ветер трепал протянутую веревку со свежевыстиранным бельем. Джек лежал, смотрел в вечернее небо и раздумывал о своей жизни.

«Почему я здесь?… Я., довольно богатый свободный человек, которого любит одна из самых очаровательных женщин Америки, — почему я здесь? Почему мне так хорошо и легко с этими людьми, несмотря на все опасности, несмотря на то, что идет война?… Война, в которой могут меня убить. Почему я не могу просто уехать и жить „как все люди нашего круга“, как мне говорила моя Мэб?… Может быть, это в моей судьбе?…»

Маленькая девочка подошла к Джеку и протянула ему горячую кукурузную лепешку.

— Поцелуй ее, и дай ей доллар, проклятый гринго! — услышал Джек веселый голос, и к нему на площадку откуда-то сверху, с вагона очень медленно идущего поезда, спрыгнула Беатриса. В руках у нее была винтовка, а ее высокую грудь перепоясывали патронные ленты. Она стояла и смеялась, освещенная лучами закатного солнца на этом медленно тащившемся поезде.

— Я сделаю все, что вы скажете, сеньора, — сказал Джек и, подняв чумазую девочку, поцеловал ее и протянул ей серебряный доллар.

Мать девочки, пожилая изможденная крестьянка, бросилась к Джеку.

— Спасибо, мистер! Спасибо!.. Приходи к моему костру, и я всегда накормлю тебя.

Беатриса подошла к Джеку и положила свои длинные руки на его плечи.

— Я переменила профессию! — сказала она, смеясь. — Теперь ты можешь действительно жениться на мне, — и она поцеловала его в губы страстно и горячо.

У Джека закружилась голова. Положив подбородок на ее плечо, он сказал:

— Да, да. Я женюсь на тебе! Я останусь здесь в Мексике с тобой! Может быть, это действительно моя судьба.

Беатриса откинула голову и звонко рассмеялась.

— Какой ты глупый, глупый гринго!.. Приходи ко мне в вагон сегодня ночью, моя постель отгорожена одеялом. Сегодня это тебе не будет стоить ни одного доллара. — И она вновь поцеловала его.

— Обязательно приду! — сказал Джек.

В своей роскошной кровати лежит Джек с книгой в руках.

Мэбл Додж, его очаровательная жена, любовница, ласково гладит его, говорит:

— Сегодня я никого не звала, милый. Мы будем одни. Какое счастье!

Раздается долгий телефонный звонок.

— Боже! — воскликнул Джек. — Неужели опять какой-нибудь из этих идиотов хочет приехать к нам напиться. Боже, как они мне все надоели!

Он нехотя вылезает из кровати, подходит к резной тумбе с вмонтированным в нее телефоном, снимает трубку и через минуту ликующе, радостно кричит:

— Алло, Стеф!?. Стеф, родной!.. Стеф, если бы только знал, как я по тебе соскучился! Стеф… Тебе даже не может присниться, насколько я счастлив!.. Насколько я талантлив, красив и насколько я лучше всех живу на свете… Боже, как я ценю твой сюрприз!.. — поворачивается к кровати. — Мэб, это Стеф! Да, я тебя слушаю… Я тебя слушаю, я хочу тебя обнять!.. Ты мой самый лучший Стеф!.. — он надолго умолк. — Да… Да… Да… Это удивительно, как ты меня знаешь!.. Да… Я согласен!.. Обнимаю тебя, Стеф!

Он положил трубку, повернулся к встревоженной Мэбл и сказал:

— Мисс Мэбл Додж. Вашему мужу, вашему любимому, вашему пажу предлагается от имени двух крупнейших газет Америки «Метрополитен» и «Уорлд» срочно отправиться в качестве военного корреспондента в восставшую Мексику!.. Джон Рид согласен!

Растревоженная, как птица, вылетела из кровати Мэбл, бросилась на грудь Джеку.

— Нет, нет!.. Ты не поедешь туда! Там убивают! Там нехорошо! Там неуютно. Там грязно. Неужели ты можешь считать, что где-нибудь тебе может быть лучше, чем здесь, со мной! Ты не поедешь туда!.. Вся любовь моя, вся жизнь моя просят тебя об этом. Джек! Джек, ты поедешь туда? Правда? Скажи мне: милая Мэбл, я остаюсь с тобой! Скажи! Скажи!

Это ночной бой. Только огоньки и мрак, обозначающие этот бой. Огоньки, огни, взрывы, вспышки. Лишь в просветах видны силуэты фигур, силуэты раненых, силуэты убитых…

По крутому склону горы, охватывая его с трех сторон, медленно поднимается огненное кольцо — это атакующие ведут непрерывный огонь. Вершина горы тоже вспыхивает огоньками, учащавшимися по мере того, как огненное кольцо, ставшее теперь зубчатым, продвигается вверх. Через секунду доносится звук орудийных выстрелов. Огненное кольцо теперь разрывается во многих местах. Но движение его не замедляется, и, наконец, оно начинает сливаться со вспышками света наверху горы. А потом, снова, только отдельные светлячки скатываются вниз по склону, — это все, что остается от цепи атакующих.

И вновь огненное кольцо поднимается вверх…

И так несколько раз.

Растерянный Джек стоял у подножия горы и не знал, что ему делать.

Тут он услышал негромко произнесенное:

— Вива Вилья!.. — это тихо прокричали солдаты. Рядом с Джеком оказался Вилья. В одной руке он держал динамитную бомбу с запалом. В другой руке — сигарету, которая нужна была, чтобы поджечь запал. Вилья, смеясь, сказал Джеку:

— Это единственный случай, когда я курю сигарету, курносый.

— Дайте и мне бомбу, — сказал Джек. — Я пойду вместе с вами.

— Зачем? — спросил Вилья, а затем, пристально посмотрев на Джека, добавил. — А в общем, иди!.. Это не самая плохая смерть.

Джек, держа в одной руке бомбу, а в другой сигарету, бросился за Вильей, который перебрался через канал и затем, нырнув в кустарник, побежал к высоте: Все бежали за Вильей и, запалив шнуры бомб, вдруг бросили их по направлению к первой линии траншей.

Раздались взрывы. Вспышки их ослепили Джека.

К утру бой закончился. Быстро наступил рассвет.

Измученный Вилья говорил Джону Риду:

— Какие мы, мексиканцы, храбрые, — он показал на семь ^четких валов из убитых солдат, обозначенных на склоне горы. — Гляди, курносый, как мы убиваем друг друга.

Вскоре под горой, по всей равнине начали зажигаться высокие погребальные костры. К ним свозили убитых… Столбы черного дыма вставали над равниной, уходили ввысь к, яркому синему небу.

Вилья посмотрел на Джека и как-то грустно улыбнулся:

— Поедем со мной. Сегодня мы будем хоронить Авраама Гонсалеса, моего друга, губернатора. Он был убит бомбой год назад. От него мало что осталось. — Вилья помолчал. — А потом меня будут награждать мои артиллеристы. Пора уже что-нибудь повесить на грудь. Все-таки я генерал, а у меня нет ни одного креста.