— Почему ты хочешь поступить в университет? — спросил меня консультант колледжа.

Я, не раздумывая, брякнул:

— Доктором хочу стать, потому, наверное.

Доктором.

В один прекрасный день нас безжалостно извлекали из колыбелек и подгузников и, отдраив, отправляли в детский сад. И мы, сами того не ведая, поступали в подготовительное медицинское училище. В школу принимали с шести лет, но матери — между ними шло жестокое соревнование — волоком, как четырехлетки ни упирались, тащили их и записывали в школу, утверждая:

— Он мал для своих лет.

— Попрошу метрику.

— Она пропала при пожаре.

Главным на улице Св. Урбана считалось стартовать первым. Наши матери читали нам рассказы из «Лайфа» о прыщавых, подслеповатых недорослях — они уже в 14 лет оканчивали Гарвардский университет или забивали ученостью профессоров Массачусетсского технологического. Если тебя заставали, когда ты — не дай Бог — читал комиксы или слушал детские передачи, подзатыльник тебе был обеспечен. Знать на память счет баскетбольного матча или непристойные стишки нам было не положено. А положено расширять словарный запас при помощи «Ридерз дайджест» и черпать вдохновение в биографиях врачей пера Поля де Крайфа[1]. Если из тебя не вышел врач, предполагалось, что в зубодеры ты уж как-никак пробьешься. Превыше отметок ценилось, на каком месте в классе ты по успеваемости.

Однажды в ветреный день я пришел домой продрогший, с горящими от мороза ушами и донельзя гордый собой.

— Мама, я занял второе место!

— А позволено ли будет спросить, кто занял первое?

Сынок миссис Клингер, увы!

И тут же зазвонил телефон.

— Да, да, миссис Клингер, — сказала мама, — поздравляю, поздравляю, а что глазник сказал о вашей Риве, бедная девочка, у нее же будут комплексы, и смогут ли они еще выправить ее косоглазие…

Хедер вызывал смешанные чувства. Хмурым, раздражительным учителям, преподававшим нам иврит, платили мало. И они драли нас за уши и били линейкой по рукам. Детей они не любили. Зато девушки, которые ведали нашим обучением на английском, были премилые, окрыляюще современные, их заботило наше будущее. Они рассказывали нам об El Campesino[2], о том, что Джону Стейнбеку следует верить, и читали нам речь Сакко в суде. Если у кого-нибудь из незамужних учительниц помоложе утром был усталый вид, мы перемигивались: мол, знаем-знаем, чем она занималась ночью. Не исключено, что и с солдатом. Нагишом.

Из хедера я перешел в учебное заведение, которое впредь в рассказах и воспоминаниях буду именовать Флетчерсфилдской средней школой. Флетчерсфилдская средняя школа была подведомственна Монреальскому протестантскому школьному совету, тем не менее учились в ней чуть не сплошь одни евреи. Школа эта в нашем округе была овеяна легендами. Кто только в ней не учился! Самый знаменитый картежник Канады. Шпион, выведавший секрет атомной бомбы. Парни, воевавшие против фашистов в Испании. Врачи — чудо-целители и адвокаты-златоусты. Боксеры. Сионисты, воевавшие в Палестине. Всех их, как и меня, наставляли быть стойкими, храбрыми, мужественными и — и прежде всего:

Мы снова и снова занимали первое место по успеваемости среди младших классов провинции Квебек. Тем из нас, кто сочувствовал коммунистам, это было не по душе: они считали, что мы точно такие же, как все; те же, а их было большинство, кто знал, что испокон веку еврейский мальчик — это что-то особенное, ежегодно закатывали по такому случаю пир горой. Наш класс в ФСШ, комната 41, мог похвастать редкой удачей: в нем учился доподлинный гой, настоящий белый протестант. Югославов и болгар — а они были ребята продувные и ни в чем нам не уступали — мы в расчет не брали: их расползшиеся от картошки мамаши точно так же восседали на школьных концертах, до того туго затянутые, что корсеты на них чуть не лопались, их папаши точно так же щеголяли в франтовских соломенных шляпах и ругались на родном языке. Звали нашего личного белого американского англосакса протестантского вероисповедания Уилан, и был он само совершенство. Натуральный блондин, с самыми что ни на есть голубыми глазами, он имел привычку сидеть, разинув рот. Он был создан для хоккея, рожден для бейсбола. Ученики других классов нам завидовали, приходили поглазеть на него, порасспросить его. Уилан, как и следовало ожидать, особыми способностями не отличался, и тем не менее его присутствие придавало классной комнате 41 некий шик, а его, видит Бог, нам недоставало, и мы, чтобы Уилан переходил с нами из класса в класс, строчили за него сочинения, подсовывали ему шпаргалки на экзаменах. Мы невероятно гордились Уиланом.

Среди наших молодых учителей, в большинстве своем недавно вернувшихся с войны, было немало людей, воистину увлеченных, но встречались и ожесточившиеся, зверюги вроде Шоу: тот однажды отлупил линейкой по рукам двенадцать человек, десять из них — по обеим рукам, потому только, что мы отказались донести, кто перднул, когда Шоу повернулся к нам спиной. Слабости учителей постарше были нам досконально известны: до нас в ФСШ учились наши многочисленные тетушки, дядюшки, двоюродные, а также старшие братья. Был, к примеру, один учитель, который давал новичкам понять, что к чему, дежурной шуткой:

— Знаешь, как евреи обозначают букву S?

— Нет, сэр.

После чего он писал на доске S и перечеркивал ее двумя черточками. Изображал знак доллара.

Из нашей ФСШ вышли лидеры общины. Родители — провозвестники передовых методов воспитания. Олдермены — приверженцы реформ. Борцы с последствиями атомных взрывов. Коллекционеры — собиратели мебели первых канадских поселенцев. Ребята, и впрямь ставшие врачами и читавшие лекции о раннем предупреждении рака в дамских клубах. Девушки, чьи фотографии, на которых они спонсировали концерты для умственно отсталых детей (независимо от расы, цвета кожи или вероисповедания), показы мод в обеденный перерыв или сбор денег на Еврейский университет, впоследствии красовались на страницах светской хроники в монреальской «Стар»[3]. Юристы. Нотариусы. Профессора. Раввины, идущие, не отставая ни на шаг, в ногу со временем: они могли не только процитировать рабби Акиву[4], но и оттянуться на хоккее. Кто же тогда знал, что эти нескладехи и грубиянки, нахальные вплоть до кончиков своих нахально набитых ватой лифчиков, вырастут в таких комильфотных милашек и будут позировать на затейливых мраморных лестницах культурного центра Сэди Бронфман[5] в высоко взбитых прическах и оголенных платьях без бретелек? Или что мальчишки — чистый порох, расталкивавшие всех локтями, вырастут в таких довольных всем и вся, вплоть до своего вываливающегося из шорт брюха, благостных типов, пыжащихся на хоккее или в загородных клубах? Ну кто бы мог догадаться?

Только не я.

Оглядываясь на эти незрелые годы в ФСШ, годы, когда складывается характер, не могу не заметить, что особых надежд мы не подавали, да и особо славными не были. А были неряхами, поганцами и норовили своего не упустить. Поэтому я готов простить всех, кроме одного идиота — лично с ним я не знаком, — составителя нашей убийственно скучной хрестоматии прозы и поэзии. Он замыслил ее с расчетом внушить ненависть к литературе, большую ненависть к ней могло вызвать лишь распоряжение переписать — в порядке наказания — двадцать шесть раз подряд «Оду Западному ветру»[6]. Как только над нами не измывались!

Окончание ФСШ означало для большинства из нас поиски работы, для немногих — образцово-показательных — учебу в Макгиллском университете[7], а также прощание с замкнутым мирком из пяти улиц — Кларк, Св. Урбана, Уэверли, Испленейд и Жанны Мане, — ограниченным с одной стороны Главной улицей, с другой — Парк-авеню.

К 1948-му мы начали откочевывать в пригороды.

Когда девятнадцатью годами позже, летом 1967-го, благословенным летом нашей Выставки, я подлетал к Монреалю — путь мой лежал из зачуханного Лондона через загнивающий Нью-Йорк, — в глаза мне первым делом бросилась роскошь родного города. Перед Дорвалем[8] наш самолет стал снижаться, и внизу бесконечной вереницей потянулись глянцевые, зеленые, затейливых очертаний чернильницы. Загородные плавательные бассейны. Бассейны Арти и Стэна, и Зельды, и Паинькиного Ябеды, и Ната, и Фанни, и Шлоймо, и сыночка миссис Клингер, первого из первых в своем классе: всех тех шкодников, которые вместе со мной учились плавать по-собачьи в мутной, закручивающейся водоворотами речонке Шоубридж — купание в ней каждый август, если верить Санитарному совету, грозило полиомиелитом.

Я въехал в город по многоярусным автострадам, они там падали вниз, сям взлетали вверх и, расплетясь, завершались полной чашей изобилия — этаким апофеозом общества процветания, центром города с его высотками и гостиницами, на вид до того новехонькими, точно их только прошлой ночью вынули из обертки.

Площадь Виль-Мари. Метро. Выставка. Остров Нотр-Дам. «Хабитат»[9]. Площадь Дез Ар.

Все вокруг было чужим, и, обескураженный, я в отчаянии обратился к старым знакомым «Газетт»[10] и «Стар», первым делом отыскав колонку двух живчиков, безобидных дуралеев, Фитца и Брюса Тейлора, пронесших через все эти сломившие многих годы звание летописцев светской хроники нашего города. Что ни случись — столкнись ли планеты, разразись ли атомная война, — я всегда могу рассчитывать, что эта несокрушимая парочка введет меня в курс последних событий жизни моих соучеников: расскажет, кто из них — теперь один из учредителей инвестиционного фонда с разноуровневым домом в Хампстеде — только что загнал в Майами одним ударом мяч в лунку; кто из нас, вошедших, как и я, в тело, пристрастился бегать трусцой в Ассоциации иудейской молодежи[11]; и будут ли по кому-нибудь из нас, до времени сраженных инфарктом или якобы оправляющихся после ампутации легкого, горевать их товарищи по спортклубу, не говоря уж об их братьях-масонах.

Фитц и Тейлор не подкачали, однако больше всего меня заинтересовала заметка, оповещавшая о радиопередаче «Не садись на травку»: в ней местные ученые мужи, полицейские из пригородов и учителя в штатском предостерегали подростков от травки.

Травка.

Прошу учесть: от травки, как и от «Ридерз дайджест», можно отвыкнуть, вместе с тем и то и другое может привести к тяжелой зависимости: в первом случае — от героина, во втором — от адаптированных изданий всяческой муры. Как ни посмотри, а это — бегство от целеустремленной жизни.

В наше время на улице Св. Урбана возбранялось есть ветчину и омаров, когда же мы, артачась, возражали: мол, тут не образуется зависимости, наши деды, побагровев от гнева, твердили: если начать есть свинину, если настолько отойти от традиции, что же дальше-то будет? Чем это кончится? Теперь мы знаем чем. Детьми, которые курят травку, задвигаются до отключки, которых разыскивают по ночлежкам, где они валяются после передозняка.

Мы с женой, конечно же, пришли в восторг от Выставки и решили вернуться в Монреаль, пожить там с годик для пробы уже не первопоселенцами, а потянувшимися в родные места старожилами. Мы приехали в сентябре 1968-го, выбрав зиму, как со временем выяснилось — для испытания души человеческой[12]. Доктор Джонсон[13] отозвался о Канаде как о «крае удручающей бесплодности… холодном, неприютном, неприветливом крае, который, кроме меха и рыбы, ничего дать не может». В более близкие нам времена У.X. Оден[14] написал: «Доминионы для меня… tiefste Provinz[15], край, где нет почвы для искусства и где живут люди такого типа, с которыми меня ничто не роднит».

Суждение, безусловно, несправедливое, но, прожив в Канаде примерно с месяц, я прочел в газете: «Пенсионер не сумел ответить на вопрос монреальской лотереи и сошел с круга»; ответь он, его выигрыш составил бы сто тысяч долларов.

Почти незрячий, пенсионер по инвалидности, первым из соревнующихся в лотерее мэра Жана Драпо сошел с круга, не сумев назвать первый по величине франкоговорящий город в мире — Париж…

Что и говорить, лакомый кусочек для былого сатирика. А вот это уже не лакомый кусочек, а пир горой: дальше я прочел, что наш ушлый, неутомимый мэр, очевидно перейдя от частностей работы городского совета к обобщениям, заметил:

— Это доказывает, что наши вопросы отнюдь не легкие, а являются серьезной проверкой знаний.

О Господи! О, Монреаль! Ныне его мэр пригвоздил свой город как столицу, где знать, что Париж — первый по величине франкоговорящий город, означает быть интеллектуалом.

Хиппи меж тем подвергают гонениям, словно разносчиков чумы.

Дело, по всей вероятности, в том, что я рос и мужал в более чреватом опасностями, прозаическом Монреале, где властвовал неподражаемый мэр Камильен Худ, который вел борьбу с пороками более чем привычными: чрезмерным влечением низов к игре в кости и бардакам. В ту пору в Монреале делали погоду как суровый ревнитель морали, так и журналист — поборник общества вседозволенности. Вездесущий комиссар полиции «Кореш» Плант, бич проституток, не знающий пощады враг букмекеров, поутру промышляющих незаконно добытой информацией, бороздил улицы в черном лимузине — этаким французско-канадским Бэтменом[16]. С другой стороны Эл Палмер, с его ныне приказавшим долго жить «Геральдом», бестрепетно боролся за наше право покупать маргарин не из-под прилавка: некогда в Квебеке маргарин считался столь же противозаконным, как ныне марихуана. Эл Палмер в свое время пропагандировал искусственные продукты так же рьяно, как доктор Тим Лиэри[17] ЛСД.

Нельзя забывать, что в ту пору ни у одного полицейского не хватило бы пороху предрекать, подобно сержанту полиции Роже Лавигёру на недавнем слете Союза полицейских, coup d’état[18] так: «В Южной Америке это в порядке вещей. Того и гляди и у нас так будет. Не исключено, что нам, полицейским, придется взять бразды правления в свои руки».

В более цивилизованные сороковые, до явления Маркузе, Фанона[19], Че и мэра Дейли[20], наши полицейские, как в городах, так и в захолустье, если и позволяли себе бить по голове, то только по такой, на которой хоть кол теши, — иначе говоря, по голове забастовщика. В остальном они вели себя как нельзя более терпимо: прежде чем устроить налет на игорный притон или бардак, чтобы не застукать там никого из приличных людей, предварительно оповещали о своем визите звонком, по приходе первым делом навешивали на дверь уборной висячий замок, а перед уходом брали небольшую мзду за хлопоты.

В первые послевоенные годы хиппарям не пришлось бы выбивать пособие по безработице, возбуждая негодование преуспевших трудоголиков нашего города: они вполне могли жить безбедно и при этом еще сослужить добрую службу благонамеренным гражданам, голосуя, как то делали многие нестесненные общепринятыми условностями ребята с улицы Св. Урбана раз по двадцать, а то и больше, на всех выборах — городских, провинциальных или федеральных — без разбора. То — помните? — были розоватые сороковые, когда коммунист-изменник родины Фред Роз, наш член парламента, отправился из парламента прямиком в тюрьму, а его место занял Морис Харт, о котором «Тайм» писал:

Главное подспорье Харта в избирательной кампании — его язык: не язык, а хлыст, которым он отхлестал не одного оппонента. Однажды он привел премьера Дюплесси[21] в такое бешенство своими нападками, что премьер вне себя от злости обратился к лидеру Либеральной партии Аделяру Годбу: «Неужели в палате не нашлось другого еврея, который мог бы выступить от вас?» Харт вскочил, указал на висевшее за стулом спикера распятие и выпалил: «Да, есть: его образ говорит с вами уже две тысячи лет, но вы все еще не научились его понимать».

В те времена многих свежеиспеченных юных нотариусов избирали в городской совет и платили им доллар в год, а они — на тебе! — через одну-другую сессию становились миллионерами, владельцами огромных земельных участков, и именно на каменистых полях этих везунчиков планировали проложить новую автостраду или построить школу. Этот типичнейший городской советник теперь, по всей вероятности, член церковного или синагогального совета, награжденный, конечно же, медалью, скорее всего, и есть тот человек, который суровее всех обличает распущенность современных молодых людей, настолько обленившихся, что они не только не голосуют по двадцать раз, а и вовсе не ходят голосовать, не уважают своих родителей, росших во времена, когда доллар был, черт подери, долларом и, чтобы добыть этот доллар, приходилось что есть сил расталкивать всех локтями.

Вернувшись домой в 1968-м, я обнаружил, что моего дома нет — то ли его снесли бульдозером, то ли его, как и всю улицу Св. Урбана, заполонили греки.

Сегодня уже нет той синагоги «Молодой Израиль», в баре которой мы чесали языки. Там, где стояла моя бильярдная, возвели банк. Нет на месте кое-каких привычных лавчонок. Одни знакомые умерли, другие обанкротились. Но большинство из тех, кого здесь нет, просто взяли да и переехали вместе со своими старыми клиентами в новые торговые центры в Ван-Хорне или Роклэнде, Уэстмаунте или Виль-Сен-Лоране[22].

На Главной улице — как вверху, так и внизу — осталось немало старых ресторанчиков и котлетных, зажатых трикотажными фабричками, бильярдными, квартирами без удобств, оптовой торговлей мануфактурой и «самыми гигиеничными» парикмахерскими. Все те заведения, где мы летом заколачивали по десять долларов в неделю рассыльными, на прежнем месте. Да и Флетчерсфилдская средняя школа на прежнем месте. По улице по-прежнему снуют студенты ешивы и пейсатые мальчишки. Но они не так давно приехали из Польши и Румынии, и родители-эмигранты будут их точить, чтобы они прилежно учились и добивались успеха. Вырывались отсюда.

Но многие из наших дедов, те самые люди, которые втолковывали нам, что на Главной живут одни лишь лодыри и неудачники, так и не вырвутся отсюда. Нынче, когда большинство ребят пробилось, нынче, когда их сыновья и дочери могут себе позволить и разноуровневые бунгало, и норковые шубы, и морские поездки в Вест-Индию зимой, осталось, и немало, дедов и бабок, которые не могут отлепиться от Главной. Случается, и нередко, что дети не в силах заставить их уехать отсюда. Вот почему они, изможденные, измотанные повседневными тяготами, все еще здесь. Они сидят на табуретках около ледников в табачных лавках, клюют носом, зажав в крапчатом кулаке мухобойку. Они сворачивают самокрутки и изучают колонку некрологов в «Стар» на пороге еврейской библиотеки. Женщины все так же чистят картошку в тени наружных винтовых лестниц. Старики все так же следят со своих балконов за тем, кто пришел, а кто ушел, — ноги укутаны пледом, на коленях мешочек с семенами мяты. Как и в былые дни, врастающий в землю дом с косым полом расположен стена в стену с магазинчиком или оптовой торговлей, а может, и со свалкой. Впрочем, сегодня и магазинчик, и свалка закрыты. Выбитые окна затянуты рекламой сигарет или предвыборными плакатами. Повсюду висит паутина.

В 1953-м, в первое же воскресенье по возвращении в Монреаль после двухлетнего пребывания в Европе, я наведал бабушку в ее доме на улице Жанны Манс.

С идишской газетой на тучных коленях, страницы которой ворошил ветер, в незашнурованных черных ботинках, бабушка восседала в кухонном кресле на балконе — казалось, она пустила там корни; за ней ухаживали дочери и сыновья, им помогали внуки.

— Ну и как живется евреям в Европе? — спросила она.

Прямой вопрос старухи с бородавкой, штопором ввинчивающейся в щеку, — и с меня вмиг сошел весь мой так нелегко давшийся мне лоск; мои почерпнутые из «Нью стейтсмен»[23] взгляды, мое, более чем поверхностное знакомство с винами и европейскими столицами; вся та жизнь, которую я себе создал, вырвавшись за пределы гетто.

— Не знаю, — сказал я: мне было и стыдно, и досадно, что меня моментально вернули восвояси. — Я не так много общался с евреями.

Привалясь к своим лоснящимся новеньким машинам, позевывая на ступеньках террас, засунув руки в брюки или поедая арбуз и смачно сплевывая косточки в блюдце, дядья корили меня за то, что я не съездил в Израиль. Но их вопросы о жизни в Европе были не в пример легче бабушкиных. Побывал ли я в Фоли-Бержер? Как проходит смена караула у Букингемского дворца? Дядья успели стать канадцами.

Канаду, с самого начала, выбирали за неимением лучшего. Канадец — ведь это без пяти минут американец.

Мой дед, как и многие-многие евреи, решился отправиться из галицийского штетла[24] в Канаду пассажиром четвертого класса в 1904 году, после начала русско-японской войны и неслыханно гнусного кишиневского погрома, развязанного воинствующим антисемитом П. А. Крушеваном, издателем газеты «Знамя», — четыре месяца спустя он первым опубликовал в России «Протоколы сионских мудрецов»[25], выдав их за еврейскую программу покорения мира.

У моего деда, как я, к своему удивлению, обнаружил много лет спустя, был билет на поезд до Чикаго. Канаду он не выбирал и попал в нее случайно. На пароходе дед встретил последователя того же, что и он, хасидского ребе; у этого человека был билет на поезд до Монреаля, но у него имелись родственники в Чикаго. Мой отец был знаком с чьим-то родственником в Торонто; Торонто, сказали ему, находится в Канаде. В результате однажды поутру эти двое махнулись на палубе железнодорожными билетами.

По приезде в Монреаль мой дед раздобыл лицензию на торговлю вразнос и небольшой заем в Институте барона де Хирша[26] и обосновался неподалеку от Главной улицы в районе, где потом будет гетто. Здесь, как и в настоящей Америке, эмигранты работали в потогонных заведениях, условия там были чудовищные. Они арендовали залы над бильярдными и бакалейными лавками, чтобы им было где встречаться, основывали похоронные сообщества, создавали шулы[27]. Выписывали с прежней родины оставшихся там младших и двоюродных братьев, раввинов и невест. Медленно, но неуклонно эмигранты карабкались со ступеньки на ступеньку вверх по иерархической лестнице местных улиц: с улицы, где мусор оставлялся у парадной двери, на ту, где позади дома имелась лужайка плюс огородик с грядками кукурузы и помидоров; из трех комнат над овощной лавкой или портняжной мастерской в собственную квартиру, пусть и без удобств. На улицу, обсаженную деревьями.

Наша улица называлась улицей Святого Урбана[28]. Вообще-то имя Урбан носили восемь пап, но наш был первым. К тому же его, единственного из них, канонизировали.

Одним концом улица Св. Урбана упиралась в шоссе 11, другим — в шоссе 18, и день и ночь напролет огромные рефрижераторы и коммивояжеры в тряских «шевроле», а порой и туристы проезжали, мчась то в Северный Квебек, Онтарио и штат Нью-Йорк, то оттуда к нам. Время от времени дальнобойщики и коммивояжеры останавливались у заведения Танского — перекусить.

— Монреаль — город что надо, — говорили они.

— Открытый город.

Кто-нибудь из дальнобойщиков непременно подхватывал:

— Веселый город, одно слово — Париж Северной Америки.

Впрочем, если дальнобойщик или коммивояжер был из Торонто, он, чтобы подольститься к нам, присовокуплял:

— Если в Торонто и есть что хорошее, так это дорога на Монреаль. Верно я говорю?

То, что у Танского иногда останавливаются дальнобойщики и коммивояжеры, завсегдатаи считали хорошим знаком.

— Эти парни, они знают, что к чему, — говорил Сегал.

У одних дальнобойщиков руки были в татуировках, другие жевали табак или курили самокрутки. Завсегдатаи судачили о них на идише.

— Интересно знать, и давно вон тот вот вышел из тюрьмы?

— А от вон того, у которого все лицо изрытое, так воняет, будто он сто лет не менял белье.

Дальнобойщики чиркали спичками о лоснящиеся сиденья брюк или зажигали их щелчком ногтя. Они умели плюнуть на пол с таким наглым шиком, что в результате завсегдатаи начинали чувствовать себя в заведении «Танский. Табачные изделия и напитки» не в своей тарелке.

— Ручаюсь, вон тот, лопоухий, досчитает до двадцати, только если скинет ботинки.

— Вы одного не понимаете, — качая головой и хмуро посасывая трубку, убеждал их Такифман, — по статистике они счастливее нас. Им что, нужно, чтобы их дети поступили в Макгилл? Да они каждые девять месяцев, как по часам, рожают ребятенка. Зачем? А затем, что им платят пособие по многодетности, вот зачем.

Когда завсегдатаи вели такие разговоры, всячески принижая более крупных, бравых мужчин, Танский смотрел на них с укоризной. Он тактично искал пути сближения с дальнобойщиками. Нашими братьями, франко-канадцами. Покоренными, угнетенными.

Глядя поверх очков, Танский говорил:

— Стыд и позор, ну как они могли так поступить с забастовщиками в Грэнби?

Или, оторвавшись от газеты, делал паузу, чтобы облизать палец, и предпринимал еще одну попытку:

— Ну как нам помочь нашим чернокожим братьям?

Откидывался на стул, ждал.

Если кто-нибудь из дальнобойщиков на это отвечал: «Чушь собачья — вот это что, все чушь», а другой с издевкой подхватывал: «У меня, приятель, своих забот по горло», Танский опускал косматую седую голову и, если ему не напомнить, забывал приправить гамбургеры горчицей и солеными огурцами. Зато, если дальнобойщики проявляли сочувствие, точнее говоря, сметку и один говорил: «Тут система виновата», а другой: «Как знать, может, после войны все переменится», он наваливал им на тарелки с верхом жаренной соломкой картошки и наливал — бесплатно — кофе, сколько влезет.

Если кто-то из дальнобойщиков ронял: «Ну что это за жизнь?» — Танский горячо откликался: «Мы можем ее изменить. Это в наших силах».

Завсегдатаи даже зимой, невзирая на ветер и снег, то и дело выскальзывали из бара и топтались вокруг гигантских трейлеров, убеждая друг друга, что, не погнушайся они во время «сухого закона» возить спиртное через границу в таких вот грузовиках, они давным-давно стали бы миллионерами, прославленными благотворителями и знаменитыми общественными деятелями.

Еще одна упущенная возможность.

Заглянув туда, ткнув пальцем сюда, завсегдатаи всякий раз останавливались — с горечью пнуть шину.

— Чтоб у тебя было столько денег, сколько бензина эти малютки сжигают за ночь.

— Для семейного человека это не жизнь.

Коммивояжеры — те дело другое. Большинство из них были, по выражению Миллера, нашего племени. Даже если ты был такой дурак, такой поц, что не мог определить по лицу, кто есть кто, если ты, как Танский, надрывая горло утверждал, что еврейских лиц не бывает, все равно ты знал, кто есть кто, хотя бы потому, что коммивояжеры, даже не присев выпить кофе, кидались звонить домой и допытывались, не торгует ли Танский флажками или игрушками, чтобы привезти подарок детям. Вдобавок они не теряли времени даром. За едой они лихорадочно листали книги заказов, грызли карандаши, складывали, вычитали, бормоча что-то под нос, и если у них был при себе товар, который мог хоть как-то пригодиться Танскому, они старались всучить его. Ну а нет — навязывали завсегдатаям костюмы или кастрюли за полцены. Среди коммивояжеров водились и шутники: они возили с собой приманки с целью завлечь франкоговорящих вахлаков из Сен-Жерома, Труа-Ривьера, Тадусака и Рестигуша. Приложи брелок для ключей к глазу — и в нем завиляет задом голая канашка. Налей сельтерскую в стакан с изображением девчонки — и смотри, как с нее спадут штанишки.

Сегал баловал всех коммивояжеров подряд одной и той же байкой, которую он, как и все свои рассказы, губил тем, что предварял ее концовку, а вся соль заключалась в ней.

— А вот эту, ну ту, которая кончается «Блумберг умер», знаешь?

— Нет. Вроде бы нет.

И Сегал, закатываясь смехом, начинал рассказ о коммивояжере, одном из наших, Блумберг его фамилия, так вот у него палка была что батон колбасы. Здоровый был, скажу я вам, ну — ломовая лошадь. Так вот, Блумберг ездил из города в город, торговал мануфактурой, всяким товаром поплоше, ну и пользовал шикс[29] (монахинь в том числе) у себя на койке — она у него в заду фургона помещалась — до самой своей смерти. Так вот, другой коммивояжер, Мотька Фриш, когда Блумберг умер, тоже случился в этом Богом забытом городишке в Лабрадоре. Мотька тут же рванул в морг, где лежал на столе Блумберг, и отрезал его палку, его невиданных размеров член — хотел показать жене: иначе, думал он, она нипочем не поверит, чтобы человеку так пофартило. И вот возвращается он домой, вынимает Блумбергов член из пакета, и не успел он и рта раскрыть, а жена только глянула — и ну рвать на себе волосы, ну выть: «Блумберг умер! — вопит. — Блумберг умер!»

После чего, все еще заливаясь смехом, Сегал неизменно спрашивал:

— Сам-то ты знаешь какие-нибудь новенькие байки позабористее?

Такифман — еще один завсегдатай — тоже любил перемолвиться с коммивояжерами.

— Ну как евреям, — спрашивал он, готовясь пустить слезу, — живется в Уоллифилде[30]?

Если же кто-то из коммивояжеров ехал из Олбани[31], он ронял:

— Говорят, тамошний мэр тот еще антисемит.

— Все они антисемиты.

— Все, но не Лагуардиа[32].

— Лагуардиа, нью-йоркский Лагуардиа, — это первый класс.

Коммивояжеры — те перед отъездом просили дать им на сдачу доллар-другой серебром и скрывались в телефонной будке.

Облезлая бурая телефонная будка Танского была неотъемлемым атрибутом нашей округи. Многие из тех, у кого не было своего телефона, пользовались ею, чтобы вызвать врача: «Лучше выложить пять центов здесь, чем быть в вечном долгу перед этим выжигой с нижнего этажа». Кое-кто пользовался будкой, чтобы провернуть втихаря какое-нибудь дельце или чтобы не ссориться по субботам с папашей, застрявшим в каменном веке. А при спаренном телефоне — чтобы позвонить в общество взаимного кредитования с просьбой о беспроцентной ссуде или дезинсектору. Парни вели непредназначенные для чужих ушей разговоры с подружками — к ним завсегдатаи были особенно строги.

Днем, между двумя и четырьмя, телефоном завладевали игроки на бегах. Одному из них, Сонни Марковицу, ежедневно звонили ровно в три. Трубку неизменно брал Нат.

— Добрый день, — говорил он. — Контора по продаже недвижимости Морроу. Вы хотели бы поговорить с мистером Морроу? Минутку.

Марковиц хватал трубку и заполошно тараторил:

— Хорошо, что ты позвонила, кисуля. Но сейчас у меня встреча с важным клиентом. Да, золотко. А то нет. Как только вырвусь. Hasta la vista[33].

Нетерпеливые абоненты еще в незапамятные времена поотколупывали краску с одной из стен будки. Другие исписали оголившийся металл похабными надписями. Один — ему не удалось заманить Молли на свидание — накорябал на стене ключом: «Молли-зараза, у нее никому нет отказа». Внизу Мэнни приписал: «У меня тоже» — и присовокупил номер своего телефона. Рисунки чаще всего были порнографического и к тому же хвастливого содержания, большинство надписей — вполне нехитрого свойства:

Поцапавшись с Джои, Сэди, захлебываясь слезами, всякий раз врывалась к Танскому, не удосужившись даже запахнуть халат. Она не считала нужным понижать голос.

— Мам, он опять за свое. Нет, опять не надел. Уперся, и все тут. Конечно, я ему сказала, что доктор не велел. Как не сказать? А он говорит: «Ты кто такая — синагога Бней Яков, что к тебе нельзя войти, не покрывшись?» А я знаю? Ей-ей, мам, он скотина, я хочу домой, к тебе. Нет, неправда. Не могу я ему не позволить, даже если б и хотела. Да подмывалась я перед Сеймуром. Толку-то. Хорошо, мама, я ему скажу.

Шугарман, прежде чем просеменить к Танскому, всегда проверял — не застряла ли в автомате монетка. Завсегдатаи звонили, за редким исключением, бесплатно. Они звонили домой, звонили себе в контору — звонили два раза, вешали трубку и ждали, когда им отзвонят.

Кроме Танского, на улице Св. Урбана были и другие такие забегаловки. Прямо напротив располагалось заведение Мейерсона.

Мейерсон подкладывал картежникам подушки на стулья, кое-что продавал дешевле Танского, но его считали брюзгой, гадом каких мало, и дела у него шли ни шатко ни валко. Отрицать не приходится, завсегдатаи были и у него, кое-кто, повздорив с Танским, переходил к Мейерсону и наоборот, но дальнобойщики и коммивояжеры если и заглядывали к Мейерсону, то лишь случайно.

Мейерсон имел привычку торчать на улице у своего заведения, остервенело махать метлой и кричать тем, кто направлялся к Танскому:

— Слушайте, почему бы вам в порядке исключения не заглянуть ко мне? Я вас не укушу. Мне что, отравление крови нужно?

Особую ярость Мейерсона вызывали беженцы — они начали селиться на улице Св. Урбана во время войны.

— Они заходят, только чтобы узнать, как пройти туда-сюда, — говорил он, — а если и спросят кока-колы, так раз десять требуют поменять стакан.

Детей он тоже не жаловал.

— Знаешь ты кто? — был его дежурный вопрос. — Отцов промах — вот ты кто.

Когда мы приходили сдавать пустые бутылки, он говорил:

— Краденое не принимаем. Идите к Танскому.

Мы были рады, что дальнобойщики и коммивояжеры проезжают через улицу Св. Урбана: какое-никакое, а разнообразие в нашей жизни, плюс к тому, как говорил Шугарман, и своего рода образование. Однако из-за них случались и дорожные происшествия. Один раз задавили мальчика, единственного сына. В другой раз — старика. Но жалуйся не жалуйся, а добиться, чтобы на нашем углу установили светофор, не удавалось.

— Если задавят одного из наших, их это волнует? Им бы только ничего не делать.

Танский, однако, стоял на своем: дело вовсе не в антисемитизме. У нас рабочий район. Вот почему с нами не считаются.

Улица Св. Урбана был одной из пяти улиц гетто между Главной и Парк-авеню, населенных рабочими.

Для забредшего сюда чужака из более зажиточных слоев все пять улиц были на одно лицо. На каждом углу по табачной, зеленной и бакалейной лавчонке. Всюду, куда ни глянь, наружные лестницы. Винтовые, деревянные, проржавевшие и головоломные. Нескончаемые, замысловатые, облупившиеся балкончики; пустыри, перемежающиеся там-сям прогалами. Но мы-то, ребятня, знали, что на каждой из пяти улиц между Главной и Парк-авеню живут люди с различающимися, пусть и незначительно, доходами. Ни одна квартира без удобств и ни одна лавчонка не была похожа на другую. В «Отборных фруктах» обвешивали, у Смайли не отпускали в долг.

Из пяти улиц лучшей была улица Св. Урбана. На улицах ниже по склону задерганные, запутавшиеся в долгах енты[35], завшивевшие, зажиливавшие плату за квартиру галицийские гонефы[36] не могли себе позволить ни провести день за городом, ни полакомиться консервированными фруктами по Великим праздникам. Они брали на Пейсах подачку у дам-благотворительниц (сук с Утремона), незваные-непрошеные приходили на бар-мицвы и свадьбы, утаскивали оттуда пироги, вино и куриные ножки. По-английски они говорили хуже нас. Никакие они не канадцы. Они и прожили-то здесь без году неделя. На улицах выше по склону жили честолюбцы. Прожектеры и подхалимы. Пробивные ребята.

На улице Св. Урбана, нашей улице, имелись достопримечательные личности: человек, выставивший свою кандидатуру на пост олдермена на платформе всего в один пункт: дорожные полицейские — от первого до последнего антисемиты. Своя без пяти минут профессионалка — косоглазая Ета, калечный талант Померанц — он, перед тем как зачахнуть и умереть двадцати семи лет от роду, успел опубликовать поэму в «Транзишн»[37]. Двое парней, которые воевали в бригаде Маккензи-Папов[38] в Испании, девушка, которая познакомилась в Катскиллских горах с Дэнни Кеем[39]. Мальчишка — и хоть бы кто его помнил, — который стал профессором Массачусетсского технологического. Дикки Рубин, который женился на шиксе в унитарианской церкви. Боксер, который однажды попал в рейтинг журнала «Ринг». Лазар из «Отборных фруктов», который слупил две с половиной тысячи долларов за ущерб, когда его сбил с ног 43-й трамвай. Ларри, племяш Берковича, которого посадили в тюрьму за то, что он выдал русским военную тайну. Женщина, которая — ей-ей! — называла себя разведенкой. Человек — отец моего одноклассника, — который приносил несчастье. И сколько их еще — не счесть.

Улица Св. Урбана, я думаю, мало чем отличалась от улиц еврейского гетто в Нью-Йорке или Чикаго. Имелись, однако, отличия, и существенные. Мы были канадцами, а следовательно, у нас имелся король. Имелись в нашем районе и франко-канадцы — их кличка была «гороховики». Хотя на улице Св. Урбана король никогда не бывал, во время своего визита в Канаду, незадолго до войны, он посетил улицы выше по склону. Нас отпустили с уроков — махать ему; это был наш первый, насколько помнится, непредусмотренный календарем праздник с тех пор, как Бастер Крабб, Тарзан тех лет, держал перед нами речь в День канадской молодежи.

— По-моему, он эпес — нездоровый какой-то, — сказала миссис Такифман.

Мы с друзьями клали монетки на рельсы, чтобы их расплющивали колеса грузовых поездов. А потом заливали богатеньким ребятишкам с Утремон-стрит, будто по этим монетам прошел королевский поезд. И они отваливали нам за каждый цент по пяти.

А до этого в Канаду приехал принц Уэльский[40]. Он посетил собрание «Мизрахи»[41], и мама удостоилась чести пожать ему руку в числе тысяч и тысяч других. Когда он отрекся от престола, она поделилась своими наблюдениями:

— Я тогда еще поняла, что он в душе романтик. По глазам видно.

— У него их два, — сказал отец. — Точь-в-точь как у меня.

— Да уж. Вот именно. Ты откажешься от трона ради любви к женщине, как бы не так. Да ты ради женщины и от места в трамвае не откажешься.

Миссис Миллер из «Миллеровской домашней пекарни» испекла гигантскую халу — большей я в жизни не видел — и послала ее в Букингемский дворец ко дню рождения принцессы Елизаветы. Из дворца ей прислали благодарственное письмо, ее фотографию напечатали все газеты.

— Для местных мы, — поведала она репортерам, — печем также и кныши и готовим угощение на свадьбы для приличных семей.

К королевской семье мы относились благожелательно, но не без иронии. Цена на картошку от них не зависела. Способствовать или воспрепятствовать созданию государства Израиль они также не могли. Черчилль, к примеру, тот мог. От короля Георга VI, как уверяли нас, ничего не зависит. А раз так, мы могли смотреть на него свысока: ведь среди наших царей были и Соломон, и Давид. Однако Бетт Дейвис в «Елизавете и Эссексе»[42] мы восхищались. Мы были польщены, когда нашего Мэнни сделали королевским скаутом[43]. О чем говорить: у нас каждую субботу молились за здоровье королевской семьи во всех синагогах, и отнюдь не из-за подобострастия. А от широты душевной. Быть бы нам поуже: вспомнить только — ведь мы молились и за Джона Букена[44], 1-го лорда Твидсмьюира Элсфилдского, генерал-губернатора Канады.

В школе наши учителя призывали нас восхищаться Джоном Букеном. Перед тем как ему выступить у нас в день вручения премий детскому обществу Красного Креста, нам поведали, что он — воплощение лучших черт английского национального характера. Справедливости, порядочности, джентльменства. Нас не предупредили, что он яро ненавидит евреев. Это открытие я сделал самостоятельно, читая «39 шагов». На первых же страницах романа появляется некто Скаддер, хороший шпион, храбрец, которого Ричард Ханней считает «смышленым, неугомонным парнем, который во что бы то ни стало хочет докопаться до сути». Скаддер рассказывает Ханнею, что за всеми правительствами и армиями стоит подпольное движение, созданное крайне опасными людьми. В большинстве своем это анархисты, люди образованные, их цель — устраивать перевороты; но помимо них в создании движения участвовали и финансисты, и их цель — нажива. Как у тех, так и у других заговорщиков есть и общая цель — затеять смуту в Европе.

«Я спросил:

— Зачем это им?

И он ответил:

— Анархисты надеются, что тут-то и настанет их час… народится новый мир. Капиталисты же… наживут огромные состояния, скупая все, что будет разрушено. У капитала, — сказал он, — нет ни совести, ни отечества. Вдобавок за ними стоят евреи, а евреи пуще всего ненавидят Россию. Удивляться тут нечему, — сказал он. — Триста лет их подвергали гонениям, теперь пришел их черед отомстить за погромы. Евреи — они повсюду, но чтобы добраться до еврея, надо проникнуть далеко-далеко за кулисы. Возьмем, к примеру, любой по-настоящему крупный тевтонский концерн. Если ты хочешь установить деловые контакты, для начала тебя примет князь фон и цу какой-то там, хлыщеватый юнец, который говорит по-английски так, будто окончил Итон и Хэрроу[45] разом. Но он ничего не решает. Если же ты предлагаешь серьезную сделку, тебя переправят к вестфальцу с квадратной челюстью, скошенным лбом и жлобскими манерами… Но если сделка очень крупная, тебя препроводят к тому, кто на самом деле вершит делами, и — десять к одному, что тебя примет хилый еврейчик с землистым лицом и цепким взглядом в инвалидной коляске. Вот так-то, сэр, вот кто сегодня правит миром, вот кто вонзил нож в Российскую империю, а все потому, что его тетку изнасиловали, а отца забили плетьми в захолустном городке на Волге».

Мне страх как хотелось отождествлять себя с Ханнеем, романтическим солдатом удачи, но это означало предать себя. Мой дед — pace[46] Букен — ходил по улицам захолустного городка на Волге в вечном страхе, что его забьют плетьми: вот из-за чего мы очутились в Канаде. Тем не менее именно благодаря Букену я представлял своего деда как хилого еврейчика с землистым лицом и цепким взглядом. Так, к сожалению, я воспринимал его — пусть и недолго, — потому лишь, что таким, ничуть не усомнясь, видел его Ханней, этот поборник всего что ни на есть чистого и хорошего на земле.

В ту пору в наших сердцах влечение ко всему английскому соперничало с влечением ко всему американскому. Нас раздирали противоречивые чувства. Мне, к примеру, было бы очень приятно посмотреть, как Томми Фарр[47] сотрет в порошок Джо Луиса[48]. Мы были рады-радехоньки, когда Доналд Вулфит[49] привез в наш город ошметки шекспировской труппы, вне себя от восторга, мы одновременно хлопали и топали Джорджу Формби в «Форуме». Лучшие наши писатели Ликок, Хью Макленнан и Роберт Дейвис, безусловно, работали в русле английской традиции. Наш зубной врач выписывал «Иллюстрейтед Лондон ньюс»[50], и мы читали слащавые отчеты Беверли Бакстера в «Маклинз»[51] о лордах и леди, с которыми он преломлял клубнику с шампанским.

Франко-канадцы по субботам выключали и включали за нас свет, поднимали и опускали нас на лифте, чинили дымоходы и печки. У нас считали, что они все как один рахитики и сифилитики. Их старухи годились только на то, чтобы мыть окна и натирать полы, а молодухи — служить горничными в высших кругах Утремона, фабричными работницами и чтобы с ними переспать, если и когда тебе посчастливится. Франкоговорящие канадцы исполняли у нас роль чернокожих.

Забитский — к нему у нас относились настороженно — рассказывал:

— Об этом мало кто знает, но из женского монастыря к дому священника прорыт потайной ход. Сами понимаете, не на случай воздушной тревоги.

Тот же Забитский рассказывал, каким путем прислужники пробиваются в епископские любимчики, как монашки прячут под своими хламидами беременность и что для поповских пащенков в Сен-Жероме построили специальный приют.

Шапиро в ответ на его рассказы говорил: «А чего вы хотите?» Мой отец поддакивал, а Сегал, разгорячась, говорил, что в слове «епископ» надо бы изменить одну букву.

И все же, вспоминая улицу Св. Урбана, я вспоминаю не наших отцов, а моих товарищей. Мальчишек. Чаще всего мы, разместившись на ступеньках наружных лестниц, часами чесали языки.

— Тук-тук.

— Кто там?

— Дара.

— Какая еще Дара?

— Даром для тебя. Для других — за пять долларов.

Нашим героем был Зигги «Болид» Фрид. Когда ему минуло восемнадцать, на него обратил внимание агент «Доджерс»[52] и отправил в Техас доходить до кондиции в команде класса «D». Зигги продержался там всего один сезон.

— Ты думаешь, они дадут еврею забить гол? — спрашивал он. — Ну да, на девятой подаче, когда исход игры уже предрешен, вот тогда тренер кричит: «Бей, Зигги, твой черед!»

Мы жили исключительно в пределах своего мирка. За его границы, туда, где ели вонючую свинину, поколачивали с утра пораньше жен, плевать хотели на то, станут ли дети врачами, мы практически не выходили, а если и выходили, то с большой опаской. Наш мир, его поощрения, его наказания, был целиком и полностью еврейским. В этом мире, если ты забывал помолиться, Бог тебе задавал по первое число. Мясо следовало съедать все до последнего кусочка, потому что дети в Европе голодают. Если ты на бар-мицве произнесешь свою речь без запинки, богатый дядя — неровен час — возьмет да и подарит тебе набор паркеровских ручек.

Что мы знали о жизни за пределами нашего мира: если проделать дырку в изделии, спасешь жизнь. Если есть много моркови, будешь видеть в темноте всё равно как ночные истребители. Янки горазды на пьянки. Никогда еще большинство не было в таком долгу перед меньшинством. Два растопыренных пальца означают V — виктория, то есть победа. На Рейне стоит на страже Пол Лукас[53]. Покупать задешево, продавать втридорога — прямая дорога к успеху. В жизни Супермен оборачивается недотепой Кларком Кентом[54]. Рузвельты не каждый год родятся. Поскреби самого хорошего гоя — обнаружишь самого страшного антисемита.

После школы мы рассаживались на ступеньках наружных лестниц и вели разговоры обо всем на свете от А до Я.

— И почему это Тарзан никогда не какает?

— Ну а Чудо-женщина[55]?

— Она ж как-никак дама. А Тарзан безвылазно торчит в джунглях и хоть бы раз сходил до ветру. Нежизненно это, вот что я хочу сказать.

Летом мы покупали в гараже подержанные камеры по пять центов и ходили с ними на реку. Мастерили самокаты из бросовых досок и украденных или подобранных на свалке роликовых коньков. Старыми подковами — их мы тибрили у кузнеца франко-канадца — играли в орлянку. Носком, набитым опилками, — в футбол. В самые сильные холода строили снежные крепости — правая и левая стороны нашей улицы шли друг на друга с криками: «Гвадалканал[56]! Швейнхунд![57] Получай, желтая обезьяна!» В хоккей мы играли настоящими клюшками — шайбу нам заменяли куски угля, наколенники журналы «Маклинз», — прямо посреди улицы, а когда появлялась машина, расступались.

Однако, чуть повзрослев, мы больше всего любили следить за тем, как Молли идет по улице.

Чуть не вся улица замирала, когда Молли в пять минут седьмого заворачивала за угол, возвращаясь домой из магазина «У Сьюзи. Элегантные наряды», где она печатала письма и накладные, а порой и демонстрировала платья пригородным покупателям. Парни в «Бильярдной академии Лорье», не выпуская из рук киев, прилипали к окнам.

— А вот и она. Минута в минуту.

— Эй, Молли, красавица ты наша! Как насчет того, чтобы поужинать со мной?

Каблуки высоченные, ножки изящные, стройные бедра так и ходят. Левша испускает стон.

— Поглядел бы ты на нее вчера.

— А что?

— Вчера дул ветер. И видна была комбинашка с такусенькими оборочками.

Скосив глаза, высунув язык, зажав кий между ног, Джерри делает вид, будто спускает.

— Слышь, — говорит Морти, — вам, небось, невдомек, почему солдатам в сигареты добавляют селитру?

А она плывет себе по улице, и за ней струится аромат ландыша.

— Слыхал о такой штуке — шпанская мушка называется? Сам я в нее не очень-то верю, но Лу божится, что…

— Иди-ка ты домой, дави свои прыщи. Тебя разыгрывают.

Пересекает улицу, направляется к Мейерсону.

— Крошка, поберегись! Как бы потом пожалеть не пришлось!

Машины притормаживают, опускают окна.

— Киска, иди к нам. Славная киска.

— А ну вынь руки из кармана, поганец! — говорит Мейерсон.

— Ладно, ладно.

Мимо «Отборных фруктов».

— Чем ананас не граната?

— Слабо метнуть?

Молли останавливается… оглядывается… наклоняется. Поправляет шов на чулке.

— Знаешь, Берни, я год жизни отдал бы… ну год не год, а…

— Не ты один.

Цок-цок, цок-цок, бедра раскачиваются.

Мирна вскидывает бровь.

— Не постыдись я так обтянуться…

— Это уже называется не предлагаться, а навязываться, — говорит Гитл.

— …и у меня от парней отбоя не было бы.

На стоянке такси «Трайангл» Макс Кравиц вертит кепку туда-сюда.

— Перископ поднять! — командует он и поднимает руку, как бы наставляя воображаемый перископ.

— Долгота — ноль, — говорит Корбер, — широта — 95-72-95. Орудия наизготове.

— Азой[58]! Бьет наповал. Торпеды, к бою готовсь!

— Готовь торпеды, ребята!

— Торпеды готовь, ребята!

— Торпеды готовь! — подхватывает один шофер за другим: они ждут клиентов, выстроились в очередь. Купер — он последний в очереди — кричит:

— Если хотите знать, все перископы подняты, все торпеды…

— Огонь!

Тишина.

— Ну?

— Она идет сюда.

— Хайль Гитлер!

Заходит к Тайскому, покупает пакетик сен-сена, десять фломастеров, последний выпуск кино-журнала. Такифман поправляет галстук, Сегал шарит пятнистой рукой по ширинке: проверяет — застегнута ли.

— На месте отца я бы ее разложил и хорошенько отшлепал, чтоб неповадно было ходить по улицам в таком виде.

— И я тоже, — облизываясь, вторит ему Сегал.

Доктор Кацман обнаружил, что у нее началась гангрена, в один из своих дежурных ежемесячных визитов.

— Ей и месяца не прожить, — сказал он.

То же самое он сказал и в следующем месяце, и в следующем за ним, и так далее. И теперь она умирала в комнате за кухней.

— Милосердный Б-г, — говорила мама. — Чем она только держится и зачем?

В то лето, когда бабушка по всем расчетам должна была умереть, мы сняли коттедж в Лаврентийских горах на пару с Гринбаумами. Бабушку, а она уже семь лет не вставала, нельзя было перевозить. Доктор навещал ее два раза в неделю. Нам ничего не оставалось, как торчать в городе и ждать, когда она умрет, или, как говорила мама, отойдет. Лето стояло знойное, дверь бабушкиной комнаты выходила в кухню, и когда мы усаживались за стол, ее запах шибал в нос. Повязки на бабушкиной левой ноге нужно было менять по нескольку раз на дню, и, по словам доктора Кацмана, любой день мог оказаться для нее последним.

— Все в руках Всевышнего, — говорил доктор Кацман.

— Теперь уже недолго, — говорил папа, — да оно и для нее будет лучше, вы же понимаете.

Ежедневно приходила сестра из больницы Королевы Виктории. Она приходила ровно в полдень, и без пяти двенадцать я присоединялся к мальчишкам — мы сбивались в кучу под наружной лестницей, чтобы заглянуть ей под юбку, когда она будет подниматься к нам на второй этаж. Мисс Бейли носила исключительно обворожительные розовые штанишки, отороченные кружевами, вследствие чего поджидать ее было куда заманчивее, чем, к примеру, сестрицу Бесси: та — непогода ли, вёдро ли — щеголяла в необъятных бумажных панталонах.

Меня как можно чаще высылали на улицу: мама считала, что мальчику нехорошо видеть, как умирает человек. Обычно я просто шатался по прокаленным улицам. Компания подобралась такая: Гас, Херши, Стэн и я; время от времени к нам присоединялся Дудди.

— Прежде чем откинуть копыта, — сказал Дудци, — она заведет глаза и захрипит. Предсмертные хрипы — вот как это называется.

— Ну ты, всезнайка. Поц ты, вот ты кто.

— Да ты что, олух ты, я об этом читал, — тут Дудди меня как треснет, — у Перри Мейсона[63].

По возвращении домой я обычно заставал маму раздраженной, измотанной. А порой и в слезах.

— Она умирает сантиметр за сантиметром, — однажды душной ночью сказала она папе, — и хоть бы кто из них хоть раз ее проведал. Ну что это за дети! — добавила она и, перейдя на идиш, ругала их на чем свет стоит.

— Нехорошо себя ведут. Не положено так, — говорил папа.

Доктор Кацман не переставал удивляться.

— Ее держит одна сила воли, — говорил он. — Сила воли, ну и ваша самоотверженная забота.

— Там, в комнате за кухней, уже не она, не моя мама. Животное. Ей лучше умереть.

— Ша. Вы сами не сознаете, что говорите. Вы устали. — Доктор Кацман полез в свой черный саквояж и извлек оттуда таблетки — дать маме.

— Ваша жена — поразительная женщина, — сказал он папе.

— Кто бы мог подумать! — Папа явно смешался.

— Прирожденная сиделка.

У нас с сестрой, перед тем как заснуть, вошло в привычку вести долгие разговоры о бабушке.

— Когда она умрет, — говорил я, — у нее еще целые сутки будут расти волосы.

— Кто тебе такое сказал?

— Дудди Кравиц. Как по-твоему, на похороны приедет дядя Лу из Нью-Йорка?

— Наверное.

— Вот здорово, значит, мне еще пятерка перепадет. А тебе и побольше.

— Не говори так, не то она тебе потом будет являться.

— Ну, на ее-то похороны меня возьмут. Теперь они не смогут сказать, что я мал еще.

— Интересно, как, — любопытствовал Танский, — Он исхитрился создать наш мир, тоже мне мир, за семь дней, тоже мне срок, когда даже в наш век, век науки, за семь дней и плохонького дома не построишь? Ответь-ка мне ты, краснобай.

Танский, истовый коммунист, на выборах усердно работал на кандидатов Лейбористско-прогрессивной партии, агитировал за Фреда Роза, а после дела Гузенко[69], когда Роза посадили, развешивал плакаты, призывающие голосовать за Майкла Бьюхи, при том что Бьюхи в бытность в Лондоне якшался с Клемом Эттли[70] и Моррисоном[71].

— Слыхал, что Морис Харт сказал о Бьюхи и твоей партии? Если лейбористы-прогрессисты — партия, — сказал он, — в таком случае и касторка — шоколад.

Харт как-то схватил Бьюхи за полу в законодательном органе нашей провинции и спросил: почему он не зарабатывает на жизнь?

— Потому что, — ответствовал Бьюхи, — не хочу делать ничего, что шло бы на пользу капиталистической системе.

— В таком случае почему, — наседал на него Харт, — твоя жена работает?

— Видишь ли, — сказал Бьюхи, — в семье кто-то должен зарабатывать на жизнь.

Завсегдатаи Танского терпимо относились к его коммунистическим воззрениям, но не разделяли их.

— Хочешь знать мое мнение, — говорил Сегал, — все политики — прохвосты. Перед выборами с три короба наобещают. А единственное, что им нужно, — это набить карманы.

Однако кое-кто из завсегдатаев ходил, в отличие от Сегала, голосовать. Те, кто играл на тотализаторе, и чуть не все картежники неизменно голосовали за кандидата Либеральной партии.

— И как, по-вашему, это будет выглядеть, если наши проголосуют за коммунистов? Вы меня понимаете?

В нашем избирательном округе, смело предсказывал «Тайм», решающая схватка произойдет между либералами и коммунистами: «Голосующий за коммунистов округ Картье — своего рода аномалия в консервативном Квебеке — по преимуществу округ индустриальный. Примерно сорок процентов избирателей — франко-канадцы. К коммунистам тяготеют остальные шестьдесят — это рабочие: евреи, украинцы, венгры и поляки. В Картье также входят и районы монреальского дна — районы красных фонарей, уголовные районы, где голосуют за того, кто больше заплатит».

Так-то оно так, и все же…

По правде говоря, Лу и кое-кто еще голосовали за либералов, потому что их отпрыски, безденежные студенты Макгилла, на любых выборах, будь то федеральные, провинциальные или городские, подрабатывали, бродя по кладбищам с блокнотами и составляя списки умерших со времени последней переписи. Другие студенты за деньги голосовали за покойников, отчего Танский, само собой, приходил в ярость.

— Давай разберемся, — пытался умиротворить его Шугарман. — Большинство из них, во всяком случае, и так голосовало бы за либералов.

— Это искажение демократической процедуры. Якобы демократической.

— Подойдем к делу с другой стороны. В России таких проблем нет.

Танский, первый коммунист, с которым я познакомился, а скольких я знал — не счесть, относился ко мне с неизменной добротой. Когда меня посылали к нему с каким-нибудь поручением, он всегда совал мне конфету или жвачку. И всего лишь раз потребовал, чтобы я определился политически.

— Ах так? — наскакивал Танский на одного из завсегдатаев, когда я вошел в его заведение. — Давай спросим мальца Хершей. Он скажет.

— Да ну, откуда ему знать?

— Слышь, — сказал Танский, — в твоей школе — тоже мне школа! — учат канадской истории?

— А то.

— Скажи, что ты знаешь о восстании Риля[72].

— Мы это еще не проходили.

— Я так и знал. А теперь расскажи мне кое-что другое. Что там пишут в твоем учебнике? Что индейцев обманывали, обжуливали, угнетали все кому не лень: левые, правые, центристы, гнусные империалисты, искатели приключений вроде Жака Картье[73] — или что это были доблестные путешественники, которые спасали Канаду от дикарей?

— В учебнике пишут, что Жак Картье был герой. Как и Ла Салль[74]. Там говорится, что они храбро сражались с индейцами.

— Вы видите, ребятам всего одиннадцать, а им уже забивают головы капиталистической пропагандой. На что хочешь поспорю, в твоем учебнике — тоже мне учебник — ничего не говорится о том, сколько наварили эти проповедники слова Божьего на мехах.

Что касается меня, то я очень любил Танского, но были и такие — и мои дядья в их числе, — которые испытывали к нему неприязнь: он, не таясь, ел свинину и не закрывал свое заведение в Йом Кипур. Наша семья была ортодоксальной, коммунистов мы не одобряли, однако кого и что считать по-настоящему красным, никто толком не знал. Начнем с того, что меня приучили видеть коммуниста в любом, кто свертывал курам шею, вместо того чтобы отдать их резнику. Когда я увидел, что мама Берни Губермана собственноручно расправляется с цыпленком на заднем дворе, дома мне объяснили ее поступок так:

— Она коммунистка, ройте[75].

Наши соседи этажом ниже тоже оказались коммунистами, и мне запретили с ними разговаривать. Они въезжали в наш дом майской ночью — шел уже второй час, — мы тем временем расположились на балконе и, поедая арбуз, судили и рядили. Меня не погнали спать из-за жары.

— Видишь, вон сколько ящичков вносят, — понизив голос, сказал Сегал.

— Ну, — поддержал разговор отец.

— Видишь, какие они тяжелые?

— Ну и что?

— Погоди, погоди, Сэм, — сказал Сегал, раскачиваясь на стуле, — ты еще увидишь.

Следующей ночью внизу явственно и беспрерывно слышался гул, а каждую среду стал приезжать автофургон — забирать ящички.

— У них там печатная машина, — бахвалился отец перед гостями. — Подпольную газету печатают. Там, внизу, прямо под нами.

В хедере явных коммунистов не было, а вот во Флетчерсфилдской средней школе, куда я перешел, их было великое множество. Взять, к примеру, хотя бы Дэнни Фельдмана. Жилистый, занозистый Дэнни — он сидел через две парты позади меня в нашей классной 41-й комнате — был самым настоящим членом Лиги коммунистической молодежи: платил взносы, имел членский билет, ну а раз так, мы его вечно задирали. Дэнни отыгрывался: высмеивал наши восторги успехами Мориса «Ракеты» Ришара[76], Джонни Греко[77] и даже Джекки Робинсона[78].

— Он же ниггер. Ты ведь за них, разве нет?

— Не ниггер, а негр. А тебе бы понравилось, если бы я обозвал тебя жидом?

— Говноед.

Спорт — развлечение для идиотов, поучал нас Дэнни, не что иное, как уловка, способ заставить забыть, как эксплуатируют рабочих — наших родителей. Бадди О’Коннор, Джерри Хефферман и Пит Морин — все классные игроки, но, сознают они или не сознают, всего-навсего капиталистические холуи.

Наших учителей Дэнни тоже умел довести до точки кипения. Он допытывался, почему в нашем учебнике по истории не упоминается Спартак и ничего не сообщается о попытках Антанты подавить русскую революцию в 19-м году.

— Не те книги читаешь, Фельдман, — говорил историк.

— Съел? Садись, коммунист паршивый.

— А что, если скинуться и отправить его в Россию? Что скажете, ребята?

Мученичество свое Дэнни нес с гордостью. Мало-помалу, шаг за шагом он внедрялся в Кадетский корпус[79] и Ученический совет ФСШ. Сегодня он всего-навсего рядовой ученик, а завтра уже старший кадет, имеет доступ к нашему подвальному арсеналу; и вот уже Ученический совет дозревает до того, что сочиняет петицию с требованием выдачи на обед бесплатного молока и запрета бить ремнем. Меж тем нас в эту пору, когда мы начали отращивать бороды и переходили из девятого в десятый класс, интересовало уже не то, сколько голов забьет «Ракета» Ришар, а то, как соблазнительно скидывает с себя одежды Лили Сен-Сир в театре «Гейити». Предмет нашего последнего помешательства, мисс Сен-Сир, бесподобно изображала Леду с лебедем, но Дэнни и ее не одобрял.

— В жизни не встречал такого сборища разложенцев, — говорил он.

— Да ты хоть ее видел?

— Это же класс!

— Она бреет мохнатку.

— Ты не понимаешь, это же искусство. Она раздевается под классическую музыку.

Дэнни прочел нам лекцию о правах женщин — мурыжил часа два. Сказал, что стриптиз — одна из форм разложения капитализма, и, обратившись к Шубинеру, спросил:

— А тебе, интересно знать, понравилось бы, если бы твоей матери пришлось раздеваться на сцене догола?

Принимая во внимание габариты миссис Шубинер, не приходится удивляться, что мы буквально повалились от хохота.

— Смотри, как бы я не заехал тебе по уху, — прошипел Шубинер. — Нарываешься.

Нас с Дэнни, как выяснилось, кое-что роднило. Ни я, ни он, когда на школьных сборищах пели «Боже, храни короля», не присоединялись к хору. Дэнни вообще терпеть не мог королей и не верил в Бога. Я же не хотел петь «Боже, храни короля», так как не одобрял политики Англии в Палестине. Роднило нас — во всяком случае, я на это надеялся — и кое-что еще. Накануне вечером Сегал — он играл с папой в кункен — сказал:

— Слыхал про эти клубы коммунистической молодежи?

— Ну? — поддержал разговор отец.

— Слыхал, что они устраивают сходки в пятницу вечером?

— Ну? Ну и что?

— Как что? Как это что?

— Не может быть!

Сегал украдкой нацелил свою сигару на меня.

— Тебе пора делать уроки, — сказал папа.

Теперь, когда класс чуть не целиком нападал на Дэнни, я кидался его защищать.

— Дайте и Дэнни слово. У нас свободная страна.

— Скажешь тоже!

— Дэнни тебе сроду ничего плохого не делал.

— Не нравится мне его физия дурацкая, понял? Меня от нее воротит.

Мы с Дэнни после школы возвращались домой вместе, и я намекнул ему, что не прочь был бы познакомиться с ребятами, «ну и девчонками», признался я, у которых более серьезный подход к жизни. Нельзя же ограничивать себя одним спортом. И я рассказал Дэнни скабрезный еврейский анекдот, надеясь таким образом снова подвести разговор к девчонкам. Рассказал любимый анекдот Сегала про Блумберга, но едва я дошел до того, что у коммивояжера, одного из наших, был член что твой батон колбасы, как Дэнни меня оборвал:

— Ты шовинист, — сказал он.

— Шутишь? А что — это плохо?

— Уж чего хорошего. Слушай, хочешь пойти в пятницу вечером на собрание?

— Почему бы и нет?

Разговор наш состоялся во вторник. В среду я помчался в парикмахерскую Ирвинга — постричься на голливудский манер. Поддался на уговоры и подвергся косметической процедуре, сулившей избавить меня от уродливых угрей. В четверг взял из чистки спортивную куртку об одной пуговице, купил расписанный вручную галстук в магазине Морри Хефта. Надел новые брюки от костюма и был готов за час до собрания. Когда же наконец Дэнни зашел за мной, его вид меня удивил — на нем был заношенный свитер и мешковатые брюки, в которых он ходил в школу.

Спиртного на сборище не имелось. Проигрыватель имелся, но танцевать буги никто не умел. Деваха с гитарой — ее кучерявые волосы стояли дыбом — села на пол, и под ее водительством сборище стало петь одну за другой народные песни: «Джо Хилла», «Los Quatros Generales»[80]. Когда настал мой черед выбирать песню, я, приобняв сидевшую рядом девчонку, предложил спеть одну, которая начиналась так:

— Кто привел этого типа? — спросила какая-то пискля.

— А что, если спеть «Алле, Ита»? — я дал обратный ход. — Это комическая переделка «Alouette»[82] — «Алле, Ита, ты что же это?»

— Заткнись, — взмолился Дэнни и ткнул меня локтем.

— Но в ней же нет ничего неприличного.

— Между прочим, — сказала кучерявая ледяным тоном, — это безвкусное искажение одной из немногих истинно народных франко-канадских песен.

Ниже по склону на две улицы шла Главная. Изобилующая соблазнами и одновременно убогая, грязная, с теснящимися одна к другой лавчонками, товары в которых, чем бы они ни торговали — хоть мебелью, хоть овощами, — были либо плохими, либо подпорченными. Повсюду висели — и до сих пор висят — объявления: ФАНТАСТИЧЕСКИЕ СКИДКИ или РАСПРОДАЖА: НЕБЫВАЛЫЕ ЦЕНЫ, но выгадать здесь ничего и никогда невозможно.

Цель Главной — а там каждый мог найти себе что-то по вкусу — была ободрать бедняка как липку, но при всем при том, где как не на Главной мы развлекались, воспитывались и, конечно же, утешались. Через улицу напротив синагоги ты мог посмотреть КАРТИНУ — МЕЧТУ МУЖЧИНЫ. Чуть дальше мог посетить Рабочий кружок, ну а если тебе такое нравится — стриптиз. Вишенка, Марго, Лили Сен-Сир. За углом помещались ритуальные омовения — швиц или миква, куда мой дед ходил с приятелями перед Великими праздниками. Из пышущих жаром парных они выскакивали красные как раки и блаженствовали, нахлестывая друг друга вениками, которые мастерили из сосновых веток. Туда строго ортодоксальные женщины ходили раз в месяц совершать омовение.

На Главную — куда же еще — меня водили раз в год перед Великими праздниками справлять новый костюмчик (дешевый твид немилосердно чесался) и ботинки (со скрипом). На Главной — где же еще — мы покупали фрукты, мясо, рыбу, при этом в первую голову надо было следить, чтобы тебя не обвесили. На Главной находились китайская прачечная — «Вот уж кто работает так работает»; итальянец, изготовлявший шляпные болванки, — «Тони, он хороший гой. Всегда был против Муссолини, с самого первого дня»; прогуливались франко-канадские священники — «Кое-кто из них говорит на иврите». — «Если хотите знать мое мнение, это уже перебор. Хорошенького, вы же понимаете, понемножку».

Когда на Главную отправлялись за покупками, ребят моего возраста брали с собой — носить сумки. Старики потчевали нас понюшками табаку, в кулинариях нас угощали обрезками салями, картежники совали нам конфетки — считалось, что это приносит удачу, — и везде и повсюду нам делали козу, щипали за щеки. Ничего лучше, чем «Он, слава тебе, Господи, кушает дай Бог всякому», а позже, когда мы стали ходить в школу, — «Он в своем классе первый», о нас нельзя было сказать.

Оттащив покупки и выполнив поручения домашних, мы снова убегали на Главную — то подрабатывать после школы, то учиться у меламеда. Работы на Главной были такие: расставлять кегли в кегельбане, собирать деньги у задолжавших мяснику; самой же завидной была работа в газетном киоске — там ты задаром читал «Полицейские вести», ну и сверх того пополнял свои доходы, недодавая в часы пик сдачу чужакам. Считалось, что работа формирует характер, а то, что нам за нее платят, не так и существенно. Чтобы получить работу, надлежало быть «энергичным, честолюбивым и готовым учиться». На обувном магазине я как-то увидел объявление:

Разделавшись с уроками и с работой, мы шлялись по улице, сбившись в небольшие группки, попыхивали сигаретами, травили байки.

— Эй, поц, какая разница между почтовым ящиком и задницей?

— Не знаю.

— Так вот, тебе я мои письма не доверил бы.

Когда мимо нас проходили, взявшись за руки, франко-канадские фабричные девчонки, мы им кричали:

— Если ты найдешь укромное местечко, я найду для тебя свободную минутку!

В канун субботы мы снова возвращались на Главную — туда, где раньше помещалась синагога «Молодой Израиль». Пока наши деды и отцы молились, сплетничали и толковали о войне в затхлой комнате внизу, мы чесали языки в баре наверху, рассказывали анекдоты типа: «Раз Конфуций говорит…» или «Один раз англичанин, ирландец и аид…»

Еще мы спускались на Главную, когда нам хотелось схватиться с франко-канадцами. Лучше всего для таких дел, как помнится, подходила зима.

Зимой можно было швыряться снежками, в которые закатывались ледышки или замерзшие конские катыши, а так как темнело рано, улизнуть от преследователей было проще простого. Однако вскоре мы разработали такие приемы боя, которые служили нам верой и правдой и по весне. Трое из наших прятались под наружной лестницей, а четвертый, малый по имени Эдди, слонялся перед домом, заманивая противника. Эдди был на полторы головы ниже всех нас. (В этом, по слухам, была виновата его мать. Она не дала вырезать ему гланды, вот почему он так и остался недомерком. И не потому, что боялась операции, а потому, что Эдди пел в хоре богатой синагоги и приносил домой тридцать долларов в месяц, а если бы ему вырезали гланды, как знать, вдруг у него пропал бы голос.) Так или не так, только Эдди в одиночку разгуливал перед домом, и стоило показаться первому франко-канадцу, как Эдди со словами: «Б…ь твоя мать!» — лягал его.

Франко-канадец, глядя с высоты своего роста на недомерка Эдди, с ходу отвешивал ему затрещину. Тут — и только тут — мы выскакивали из-под лестницы.

— Эй ты, ты что моего братишку обижаешь?

И, не давая франко-канадцу оправдаться, наваливались на него.

При всем при том такие и тому подобные потасовки объяснялись скорее скукой, чем национальной неприязнью, хотя и сказать, что национальных проблем на Главной не существовало, нельзя.

Июль 1941-го, солнечное утро, в небе ни облачка. Ной, Гас и Херши сговорились встретиться на терраске кондитерской лавчонки Старой Анни в Прево, деревушке в Лаврентийских горах, где наши семьи снимали на лето жилье у местных. Они решили забраться на гору за Девятью Коттеджами и дойти до озера Гандон, где живут гои.

Первым пришел Херши.

Старая Анни, махонькая седая вдова с черными скорбными глазами, подозрительно оглядела Херши с ног до головы. На поясе у него висели санитарная сумка и перочинный нож.

— И что случилось, — спросила она, — революция или что?

Херши скривился.

— Много будете знать — скоро состаритесь.

Лавчонка Старой Анни занимала приземистый, просевший домишко, чуть не весь обклеенный рекламами. Старой Анни называли вовсе не потому, что ей стукнуло шестьдесят два. Давным-давно, в Литве, у ее родителей умерли в младенчестве первые трое детей. И тогда деревенский чудодей наказал им следующего ребенка, если он у них народится, сразу же называть алте (старой) — Бога это должно пронять.

Вслед за Херши пришел Гас. Он прихватил с собой пневматическое ружье и бутерброды с яйцом и луком.

— Стук-стук, — сказал он.

— Кто там? — отозвался Херши.

— Ной.

— Разве ты Ной?

— Ной не ной, а тебе — бежать к мамочке: она тебя зовет.

Позади лавчонки Старой Анни простиралось выгоревшее, поросшее колючей травой поле — оно служило чем-то вроде базарной площади. По пятницам сюда с утра пораньше сходились франко-канадские фермеры — привозили птицу, овощи, фрукты. Публика это была недоверчивая, с жесткими, изрезанными морщинами лицами, но матери семейств с улицы Св. Урбана ни в чем им не уступали, и к концу дня фермеры — на последнем издыхании — были рады убраться восвояси. Женщины, а в умении торговаться им не было равных, объяснялись с фермерами на смеси французского, английского и идиша.

— Так филь, месье, за этот клейне ципка? Vous[108] мешугинер?

Паинькин Ябеда увидел, что мальчишки сидят на крылечке — ждут Ноя. И не без опаски приблизился к ним.

— Куда направляемся? — спросил он.

— В Китай, — отрезал Гас.

Когда мамаша Ябеды хотела напомнить ему, чтобы он сходил в уборную, она кричала с балкона:

— Доллинек, пора поливать чайник!

Паиньке, двоюродному брату Ябеды, исполнилось семнадцать, и звали его Милтон Фишман. Он был очень набожный и вел службы в летнем лагере. Ябеда ему наушничал.

— У меня есть четвертак, — сказал Ябеда.

— Позолоти ручку, — предложил Гас.

Семьи, жившие на Кларк, Св. Урбана, Рейчел и Сити-холл, скидывались и снимали на лето коттеджи в Прево. Уж как там они исхитрялись наскрести деньги, чем поступались, значения не имело — дети должны проводить лето на свежем воздухе. В Прево почти никто не жил постоянно, большинство покосившихся домишек принадлежали франко-канадцам, которые жили в Шоубридже, выше по склону. Поезда Канадской железной дороги останавливались в Шоубридже. Прево — он располагался у подножия горы — отделял от Шоубриджа мост; построил его первый почтмейстер, человек по фамилии Шоу. Поселок являл собой мешанину дощатых лачуг и коттеджей, разбросанных по горам и долам, которые перекрещивались ухабистыми грунтовыми дорогами и запутанной системой тропок. Центр поселка находился у начала моста. Здесь размещались магазины Циммермана, Блатта, гостиница «Прибрежная», мясная лавка Стейна, а на уходящей вправо петлистой грунтовой дороге — синагога и пляж. В 1941 году между универсальными магазинами Циммермана и Блатта, расположившимися друг напротив друга по обе стороны шоссе, еще шла упорная конкуренция. При магазинах — оба размещались в растянувшихся вдоль шоссе унылых зданиях, краска на которых давно облупилась, — имелись танцзалы и просторные террасы, на них тоже устраивали танцы. Но Циммерман обставил Блатта, заведя помощницу, звали ее Зельда. Она обклеила магазин Циммермана объявлениями.

Над прилавком с фруктами красовалось такое:

А над кассой такое:

Если тебе все же удавалось купить тот же товар дешевле у Блатта, Зельда всегда доказывала, что товар или несвежий, или плохого качества.

Пляж порос колючей травой, из песка там и сям торчали пни. Дородные дамы средних лет с обгоревшей докрасна кожей расстилали одеяла и, расположившись на них как есть — в лифчиках и панталонах, — играли в покер, курили, прихлебывая кока-колу. Расслабляющиеся на отдыхе закройщики и гладильщики также не надевали купальные костюмы. Плавать они не плавали. А расставляли карточные столы, стулья и степенно играли в безик, посасывая вонючие сигары и поругивая жару. Меж столов носились дети — играли в пятнашки, гоняли мяч. Между растянувшимися на земле телами загорающих ходили, сгибаясь под тяжестью ведер со льдом, мальчишки и кричали:

— Вода прямо со льда! Шок-лад, сиг-рет!

Время от времени одна из дам вперевалочку пробиралась от стола к столу — поля шляпы колышутся, на губах улыбка, не менее лучезарная, чем ее надежды, золотые зубы блестят — и, отвлекая играющих, спрашивала: не купите ли — учтите, никто вас не неволит — билеты лотереи в помощь фонду «Мизрахи» — «Отдых на свежем воздухе» или Еврейскому национальному фонду? Верещали голые младенцы. Поедались сливы, персики, арбузы; не глядя, кидались на траву косточки и корки. Купаться в плавно катящей свои воды желтой реке в последние три недели августа, когда опасность полиомиелита достигала пика, Санитарный совет запрещал. Но детей этот запрет не пугал. Они визжали от восторга, стоило одной из необъятных мамаш зайти в реку, окунуться — раз-два и готово, — наказать детям не заплывать далеко и тут же, освежившись, возвратиться к прерванному покеру. Франко-канадцы были так всем этим ошеломлены, что не роптали. Священники же в проповедях, случалось, обличали евреев за забвение приличий. Морт Шуб говорил:

— Ну и что, такая у них работа. Священник тоже хочет кушать.

По вечерам чуть не все наши толклись в танцзалах Циммермана и Блатта. Ребятня — Ной, Гас, Херши и другие мальчишки их возраста забирались на окна и стреляли из трубочек горохом, целя танцующим в ноги. Пятницу мамаши проводили в трудах: убирали, стряпали к субботе. Ближе к концу дня все наряжались: готовились к приезду отцов. Те приезжали по преимуществу на экскурсионных поездах в 6:15 — их встречали в Шоубридже. После чего семья шествовала через Шоубридж, вниз по склону и через мост; местных это зрелище приводило в трепет. Откуда они взялись, эти жующие сигары мужчины, увешанные сумками с арбузами, бутылками с лимонадом, палками салями, корзинами персиков, которые орут на детей, хлопают жен по заду и — что уж и вовсе ни в какие ворота не лезет — машут угрюмым шотландцам, остолбенело восседающим на своих террасах?

Наконец появился и Ной.

— Ябеда хочет пойти с нами, — сказал Гас.

— Ты ему сказал, куда мы идем?

— Еще чего. Я что, спятил?

— У него есть четвертак, — сказал Херши.

Ябеда продемонстрировал четвертак.

— Ну ладно, — сказал Ной.

Старая Анни, уныло качая головой, смотрела, как четверо ребят идут по полю. Впереди Ной. За ним Херши, сын раввина Друкера, чахлый парнишка с большими карими глазами. У его отца была небольшая, но преданная паства. Херши по вечерам болтался около синагоги, преграждал дорогу старикам, шедшим помолиться.

— Дайте пять центов, и я вас благословлю.

И благословлял, и еще как благословлял!

— Я такой святой, аж жуть, — сказал как-то Ною Херши.

Гас, раскормленный, веснушчатый блондин, тащился сзади.

Мальчишки тянулись гуськом по грунтовой дороге, ведущей к Девяти Коттеджам, солнце припекало их загорелую кожу. Они миновали коттедж Кравицов с их вонючим отхожим местом, домик Бекки Гольдберг и неказистую халабуду, где ютился добрый десяток неказистых Коэнов.

Подошва горы поросла высокой травой, жесткой, пожолклой и очень колкой. Попадались тут и топкие участки, где росли камыши, но их мальчишки обходили. Под деревьями было прохладнее, но ребятам предстоял еще долгий подъем на гору. Мягкую, рыхлую землю устилали шишки, иглы и палая листва. Сквозь ветви берез, кленов и елок просачивались солнечные лучи, от горы исходил промозглый запах сырости. Время от времени слышалось карканье ворон, дважды они видели дятла, а один раз даже колибри. На вершину они поднялись лишь к часу и присели на небольшой полянке — съесть свои бутерброды. Гас гонялся за кузнечиками, а изловив, опускал их в банку из-под майонеза, в крышке которой провертел две дырочки. Расправившись с бутербродами, мальчишки снова отправились в путь — спуститься они решили по другому склону. Подрост здесь был гуще, и так как им хотелось дойти побыстрее, они обдирали руки и ноги о ветки, а то и проваливались в прикрытые листьями ямы, зашибали ноги об острые камни. Вдали послышались голоса. Ной — ему доверили нести пневматическое ружье — взвел курок, Гас схватил камень, Херши сорвал с пояса перочинный нож.

— Опоздаем на шабос, — сказал Ябеда. — Может, вернуться?

— Иди-иди, — сказал Херши. — Смотри только на змею не наступи.

— Да я что, я ничего.

Сквозь листву теперь просачивались не только голоса, но и смех. Склон стал более пологим, а вскоре впереди замаячил берег. И чего там только не было — и настоящие каноэ, и трамплин, и яркие — вырви глаз — зонтики, и шезлонги. Мальчишки стали осторожно, хоронясь за кустами, подкрадываться к берегу. Ной был поражен. Высокие стройные мужчины, ужас до чего хорошенькие женщины лежали себе на солнышке — и хоть бы хны. Никто не орал, никаких тебе арбузных корок, женщин в нижнем белье. Повсюду чистота. Можно даже сказать — красота.

Первым углядел киоск с прохладительными напитками Гас. Он повернулся к Ябеде и сказал:

— Ну, где твой четвертак? Иди купи нам пепси.

— Пусть Гас идет, — сказал Херши. — Он меньше всех похож на еврея. Смотри, какой у него нос. Господи! Да ему ничего не стоит сойти за гоя.

— Бери мой четвертак.

— Иди полей чайник, — сказал Гас. — Может, я и меньше похож на еврея, чем ты или Ной, только знаешь, как они нас узнают: стянут штаны — и все дела…

Ребята прыснули.

— И ничего смешного, — сказал Херши. — Так моего дядю вычислили, того, которого убили в России.

— Вы все сдрейфили, — сказал Ной. — Я пошел. Только свою кока-колу я выпью на пляже. А вам, если хотите пить, придется пойти со мной.

Тут с места снялся «форд», и их глазам открылось объявление. Первым его заметил Гас. И указал на него остальным.

— Смотрите, смотрите!

Объявление в корне переменило их планы. Ной — его только что не колотило — сказал, что они прокантуются тут до вечера, а когда пляж опустеет, украдут объявление.

— Это что же получается — домой вернемся уже затемно? — сказал Ябеда. — Как-никак сегодня пятница. А что, разве твой папа сегодня не приедет?

Гас и Херши опешили. Матери запрещали им водиться с Ноем. Ябеда говорил дело, но если Ной останется, а они уйдут, выходит — они струсили? А Ной уж точно останется. Когда его отец приезжает на выходные, они с утра до вечера лаются.

— Через сто лет никого из нас не будет, — сказал Гас.

Ябеда раздраженно пинал пень — выжидал.

— Херши, пойдешь со мной — отдам четвертак тебе.

— Змей поберегись, — сказал Херши.

Вот тут Ябеда и убежал домой.

День влекся медленно, но в конце концов солнце стало спускаться, поднялся ветер. На пляже осталось всего несколько человек.

— А что, христианин — он и католик, и протестант? — спросил Херши.

— Угу, — ответил Ной.

— Но они же разные, — сказал Херши. — Разве нет?

— Разные-то они разные, — сказал Гас. — Только в чем разница между Гитлером и Муссолини?

Ной решил, что, раз начало смеркаться, есть кто на пляже или нет, а они рискнут. Немногочисленные замешкавшиеся парочки увлечены друг другом, и, если изловчиться, они их не заметят. Ной сказал, что они с Гасом сделают вид, что прогуливаются по пляжу, и как бы невзначай подойдут к объявлению с разных сторон. Сдается, что оно закреплено не очень надежно. А если кто за ними погонится, Херши закричит и предупредит их. А потом и камни на что, не говоря уж о пневматическом ружье.

Итак, Ной и Гас с самым беззаботным видом побрели по пляжу. Ной посвистывал. Гас прикидывался, будто собирает камешки. Ветер взметал песок, пылающий шар солнца все ниже опускался за гряду гор напротив. С наскоку, остервенело мальчишки выдергивали из песка шест с объявлением. Гаса трясло от смеха, по его щекам текли слезы. Ной чертыхался. И тут тишину прорезал пронзительный крик: «Берегись!»

Гас выпустил объявление, бросился со всех ног — укрыться в лесу.

— Быстрей!

Ной не отступался. К нему, размахивая веслом, бежал мужчина. Ной, в последний раз отчаянно дернул и отломал объявление от шеста. Теперь мужчина был уже в двадцати шагах от него — он грозно занес весло. Глаза у него были бешеные.

— Ах ты, сучонок!

Ной увернулся, рванул к кустам. По его спине молотила галька. Сзади со свистом разрезало воздух весло. Но он мчался что есть мочи. Добравшись до кустов, он — зигзагами — побежал вверх по склону. Все бежал и бежал. И в конце концов, так и не выпуская объявления из рук, упал на усыпанную сосновыми иглами землю, сердце у него колотилось.

Гаса не было видно, зато за скалой замаячил Херши. Вскоре стемнело, и они поняли, что заблудились. Заблудились, а фонарика-то у них и нет. Что, если они ходят по кругу? Что, если они опять выйдут к озеру Гандон — как знать? Склон становился все более пологим, и вот уже Ной и Херши вышли на ровную полянку и тут же услышали голоса. Лучи фонариков прорезали темноту. Мальчишки поспешно засунули объявление в груду гниющей листвы и, набив карманы камнями, залезли на дерево. Голоса, лучи фонариков, обшаривающие местность, всё приближались.

— Херши!

— Ной!

— Мальчики!

— Ау!

Мальчишек разбирал смех. Похоже, все более или менее здоровые мужчины в Прево этим вечером вышли в горы, вооружившись кто вилами, кто граблями, кто клюшками и бейсбольными битами. Ной и Херши уж никак не ожидали ничего хорошего от Ябеды, но в эту пятницу они были ему благодарны. Спустившись с дерева, они вытащили из-под листвы объявление, и в этот вечер Прево чествовал их как героев. Не знали, куда их посадить, чем угостить. В воскресенье утром Ной, Херши, Морт Шуб и Гас водрузили объявление на своем пляже. Придя поутру на пляж, купальщики прочли:

С деньгами у нас было туго. Тем не менее не выставлять же нам, как Айзенбергам из соседнего дома, в окне объявление: «Сдается комната». Так низко мы опуститься не могли.

— Сейчас в мире столько страданий, — приводила доводы мама, — и, если взять жильцом беженца, холостяка, мы поможем их уменьшить. К тому же как знать — вдруг он женится на сестрице Бесси: бедняжке давно пора замуж.

Итак, в ноябре 1942-го мы позвонили в соответствующее агентство и нам прислали нашего первого жильца, беженца, без всяких там объявлений. Герр Бамбингер был тщедушный, сутулый, его лысая голова ярко блестела, подбородка у него, можно сказать, не имелось. Он носил очки в металлической оправе с толстыми стеклами и, хоть и курил самокрутки, зато вставлял их в черепаховый мундштук.

— Я так понимаю, — сказала мама, — вам пришла пора устроить свою жизнь. Вы, я так думаю, подыскиваете жену.

— Готов поспорить на что хотите — так оно и есть, — сказал папа.

В пятницу на обед пригласили сестрицу Бесси, а в воскресенье родители загнали герра Бамбингера в угол.

— С лица, — сказала мама, — не воду пить.

— Верно.

— В жене что важно: чтобы на нее можно было положиться, — сказал отец, потчуя герра Бамбингера рюмкой бренди. — Ну и чтобы у нее сбережения в банке имелись.

Герр Бамбингер не пил с утра до вечера черный кофе в «Старой Вене» наподобие остальных беженцев и не разглагольствовал о том, что в Канаде сплошь серость и бескультурье. Вечерами Бамбингер по большей части курил, не зажигая света, в своей комнате за кухней. Без конца строчил письма, исписывая рисовую бумагу сверху донизу, — почерка мельче и убористее я в жизни не видал. Письма он посылал в Международный Красный Крест, а также в организации и лагеря беженцев во всем мире, но в ответ ничего ниоткуда не получал, если не считать своих же вернувшихся обратной почтой писем да выпусков «Aufbau»[109].

Бамбингер проявил изрядный интерес ко мне. Он убедил маму, что комиксы вредны.

— Супермен, — сказал он, — это пропаганда фашизма, а у Бэтмена с Робином[110] лишь прозрачно, весьма прозрачно, — сказал он, — завуалированные гомосексуальные отношения.

— На вашем месте, — говорил он маме, — я не разрешал бы ему в такой холод ходить без шарфа.

Через два дня последовало новое назидание:

— За едой мальчику не следует класть локти на стол.

А еще как-то он без долгих слов выключил радио:

— Нельзя делать уроки и одновременно слушать радио.

Родители верили, что герр Бамбингер искренне печется о моем благе, и, когда я говорил, что нечего ему лезть не в свое дело, меня одергивали.

Как-то в воскресенье мама заставила меня пойти погулять с герром Бамбингером.

— С какой, интересно, стати? Сегодня я хотел поиграть в футбол, — кобенился я.

— У бедного герра Бамбингера жена и ребенок твоего возраста, а он не знает ни где они, ни живы ли они вообще.

Бамбингер из чистой, как я считал, вредности повел меня в Музей изобразительных искусств на Шербрук-стрит.

— Учиться ценить искусство, — сказал он, закуривая, — никогда не рано.

— Как насчет сигаретки?

— Растущему организму никотин вреден.

— Жадитесь, небось, дать мне курнуть — так бы и сказали.

— Ты не только глуп. Ты еще и груб. Будь ты моим сыном, ты бы не посмел так себя вести. Я бы тебя научил почитать старших.

— Так я ведь вам не сын.

Но всерьез мы с Бамбингером поцапались из-за кофе. В войну кофе, если помните, было нормировано. Дети получали свою норму по достижении двенадцати лет. На кофе были особые талоны. Я с нетерпением ждал, когда мне исполнится двенадцать, и на следующий же день потребовал налить мне кофе. Мамины губы тронула еле заметная улыбка. Бамбингер, однако, посмотрел на нее предостерегающе, на меня — укоризненно.

— Ты же знаешь, тебе нельзя пить кофе, — сказала мама. — Мал еще.

Сестра ухмыльнулась и чуть ли не в один глоток осушила свой кофе.

— Законно избранным правительством Канады мне со вчерашнего дня дано право пить кофе.

— В правительстве полным-полно антисемитов, — гнул свое отец.

Я, однако, заметил, что мама дрогнула.

— Всего одну чашку, — канючил я. — Ты что, умрешь от этого?

— Твоя мать права. Для растущего организма кофе вреден.

Если ты поздно ложился спать, это, согласно Бамбингеру, тоже замедляло развитие. Так же как и вечера, проведенные в кегельбане.

— Это дело семейное, и вам бы в него свой нос, а он у вас на двоих рос, не совать.

— Немедленно извинись перед мистером Бамбингером!

— Или я получу причитающуюся мне по закону норму, или разорву свои талоны.

— Ничего подобного ты не сделаешь. А теперь извинись перед мистером Бамбингером.

Бамбингер издевательски улыбался, выжидал.

— Идите к черту! — завопил я и напустился на Бамбингера: — Чего вы удрали от Гитлера, струсили? Чего бы вам не уйти в подполье, не бороться против Гитлера? Все лучше, чем бросить жену и детей и спасать свою шкуру.

Мама отвесила мне оплеуху.

— Ах так? — Я выскочил из-за стола. — Я ухожу из дому.

На улице моросил дождь. Я — руки в карманах ветровки, за спиной наспех собранный рюкзак — поплелся к кегельбану: там расставлял кегли Херши.

— Слышь, — сказал я. — Хочешь убежать из дому вместе?

Херши отер пот со лба — осмысливал мое предложение.

— А до понедельника повременить нельзя? У нас сегодня латкес[111] на обед.

На обратном пути я рассказал Херши, как меня допекает Бамбингер. Тут дождь полил всерьез, и мы укрылись под наружной лестницей.

— Слышь, сделаешь для меня одно дело? — спросил я.

— Нет.

— И на том спасибо.

— Чего тебе надо, чтобы я сделал?

Я попросил Херши позвонить к нам в дверь и сказать маме, что я упал в обморок или что-то в этом роде.

— Скажи, что ты шел себе по своим делам и наткнулся на меня — я лежал в канаве.

— Дрейфишь. Так я и знал. Тебе нипочем не убежать.

Тут Херши меня пихнул, и я скинул рюкзак — хотел его оглоушить. Он пустился наутек.

Шел одиннадцатый час, дождь сменился снегом.

— Ты вернулся, — сказала мама: она, похоже, нешуточно обрадовалась.

— Только на эту ночь.

— Пошли. — Мама взяла меня за руку. — Мы только что узнали замечательную новость.

Бамбингер — хотите верьте, хотите нет — плясал вокруг стола с моей сестрой. На голове у него красовалась бумажная шапка, очки висели на кончике носа.

— А вот и блудный сын воротился, — сказал он. — Говорил же я вам, что беспокоиться не стоит.

Бамбингер расплылся в улыбке, ущипнул меня, и пребольно: я не успел увернуться.

— А родители еще собирались отправить полицейских на твои поиски.

— Миссис Бамбингер и Юлиус спаслись. — Мама захлопала в ладоши.

— Они выедут из Австралии, — сказал папа. — Пароходом. Мистер Бамбингер получил телеграмму.

— Я вымок до нитки. Скажи спасибо, если я не схвачу пневмонию.

— И верно. Вы только посмотрите на него, — сказал папа. — Можно подумать, он из реки вылез. И что он этим доказал? Ничего.

— Я вам вот что скажу, — вмешался Бамбингер. — Может быть, кофе пить ему еще рано, но капля-другая бренди ему не повредит.

Все засмеялись. Оттолкнув Бамбингера, я рванул в свою комнату. Мама пришла следом.

— Ты почему плачешь?

— Я не плачу — я промок.

Из столовой доносился смех.

— Возвращайся к своей компании. Веселись.

— Прошу тебя, извинись перед мистером Бамбингером.

Я молчал.

— Я разрешу тебе пить по чашке кофе в неделю.

— Это что, он придумал?

Мама посмотрела на меня с удивлением.

— Ладно. Иду. Извинюсь перед ним.

Я прошел вместе с Бамбингером в его комнату.

— Что ж, давай, выскажись начистоту. Я тебя не укушу.

— Мама велела сказать, что мне очень жаль.

— Вот как?

— Вы ко мне вечно цепляетесь.

— Неужели?

— Может, им и не заметно. Мне это более заметнее.

Бамбингер — он нарочито медленно сворачивал самокрутку, а я так и стоял перед ним — наконец сказал:

— Грамматика у тебя явно хромает.

— И эта комната, и эта кровать — мои.

— Вот как?

— Во всяком случае, были бы моими. Мне их обещали. А теперь я как жил, так и живу с сестрой: комнату сдали вам.

— По-моему, твоим родителям нужны деньги.

— Я извинился. Могу я идти?

— Иди.

Назавтра мы с Бамбингером избегали смотреть друг на друга, и целую неделю он ни разу не попытался ни поучать, ни одергивать, ни наставлять меня. Из Австралии пришло толстенное письмо, и Бамбингер показал нам фотографии серьезного мальчугана в явно тесном ему костюмчике иностранного покроя. Жена его, седая и патлатая, косила, один зуб у нее, похоже, был золотой. Бамбингер читал родителям вслух отрывки из письма. Семья его, как я знал, прибудет в Канаду не раньше чем через полтора месяца: одно плавание займет месяц.

Теперь Бамбингер без остатка предался работе и накопительству. Даже самокрутки перестал курить и брался за любую сверхурочную работу. В свободные дни Бамбингер рыскал по распродажам — выискивал, где бы что купить подешевле. С одной распродажи он принес костюмчик для мальчика, с другой — допотопную стиральную машину; чинить ее он взялся сам. Приобрел на аукционе стол и стулья, купил на благотворительном базаре подержанный пылесос. Эти, а также прочие покупки он стаскивал в сарай; меня он сторонился.

Как-то я ошарашил Бамбингера — принес ему пачку почти что новеньких комиксов. «Для вашего сынка», — сказал я и убежал, а на следующее утро обнаружил комиксы в мусорном ведре.

— Юлиус не станет читать такую белиберду, — сказал Бамбингер.

— Они мне обошлись в пять центов каждый, вот.

— Намерения у тебя были добрые. Только деньги ты потратил впустую.

В субботу днем, за неделю до того, как миссис Бамбингер и Юлиус должны были приехать, папа принес в кухню газету. И шепнул что-то маме на ухо.

— Да, пароход называется так. О Господи!

Из сарая, шатаясь под тяжестью трехногого стола, приплелся Бамбингер.

— Крепитесь, — сказал отец.

Бамбингер выхватил у него газету и прочел сообщение — оно было напечатано внизу первой страницы.

— Нельзя ничего знать, — сказала мама. — А вдруг им удалось сесть в спасательную шлюпку? Такое случается сплошь и рядом.

— Где есть жизнь, есть и надежда.

Бамбингер ушел в свою комнату, безвыходно просидел там три дня, а когда вышел, сообщил, что съезжает от нас. Утром в день отъезда он позвал меня к себе.

— Ну вот, твоя кровать и освободилась, — сказал он.

Я молчал.

— Ты такие лишения претерпел. Так перестрадал. Верно я говорю? Паршивец ты, вот ты кто.

— Пароход потопил не я. — Он меня напугал.

Бамбингер засмеялся.

— Вот как, — сказал он.

— Почему вы от нас съезжаете?

— Перебираюсь в Торонто.

Он лгал. Двумя неделями позже я встретил Бамбингера — он шел мне навстречу по улице Св. Екатерины. В новом костюме, широкополой шляпе, очках в толстой роговой оправе. Спутница Бамбингера была выше его ростом. Я хотел спросить, не заберет ли он свой скарб из нашего сарая, но передумал и перешел на другую сторону улицы, чтобы он меня не увидел.

Когда осенью 1941-го Бенни отправили в Европу, Гарбер, его отец, решил: если уж, как ни крути, одного сына все равно заберут, пусть лучше в армию пойдет Бенни. Бенни — он тихоня, он не станет соваться куда не надо. Миссис же Гарбер думала: мой Бенни — он благоразумный, он будет вести себя осмотрительно. Эйб, брат Бенни, тот объявил:

— К тому времени, когда Бенни вернется, у меня наверняка будет собственный гараж и я возьму его на работу.

Бенни писал домой каждую неделю, ни одной не пропускал, и каждую неделю Гарберы посылали ему посылки со всякими вкусностями, такими, как салями, маринованная селедка и штрудель, без которых парень с улицы Св. Урбана жить не может. Посылали они из недели в неделю одно и то же, да и Бенни, откуда бы его письма ни приходили — из лагеря Борден[112], Олдершота[113], Нормандии или Голландии, писал им из недели в неделю одно и то же. Начинал он так: «Надеюсь, вы живы и здоровы», а заканчивал: «За меня не беспокойтесь, всего наилучшего, спасибо за посылку».

Когда Бенни вернулся с войны, Гарберы не стали равняться на Шапиро: те по случаю возвращения своего первенца закатили пир горой. Гарберы встретили — как не встретить — Бенни на вокзале и устроили в его честь обед, пусть и не парадный.

Эйб был рад-радехонек, что Бенни вернулся.

— Молодчага, — то и дело повторял он. — Ты, Бенни, молодчага.

— На фабрику не возвращайся, это ни к чему, — сказал мистер Гарбер. — Прежняя работа тебе не нужна. Ты же можешь помогать брату Эйбу в гараже.

— Хорошо, — сказал Бенни.

— Оставь его в покое, дай ему отдохнуть, — сказала миссис Гарбер. — Что, если он пару недель отдохнет, мир уже перевернется?

— Слышь, — сказал Эйб, — Арти Сегал, когда вернулся, рассказывал, будто в Италии парень может получить все, ну все-все что угодно, за пару сигарет. Он меня разыгрывал или как?

Бенни демобилизовали и отправили домой не потому, что война окончилась, а потому, что его ранило в ногу шрапнелью. Хромал он не слишком сильно и ни о своем ранении, ни о войне говорить не хотел, поэтому поначалу никто не заметил, что он переменился. Вернее, никто, кроме дочки Мейерсона Беллы.

Мейерсон, хозяин заведения «У Папы. Табачные изделия и напитки» на улице Св. Урбана, безвылазно торчал там — сидел на расшатанном, облупившемся кухонном стуле, играл в покер с соседями. Один глаз у него был стеклянный, и, когда игрок долго думал, прежде чем сделать ход, он вынимал глаз и надраивал его платком, что неизменно приводило меня в ужас. За прилавком стояла дочь Мейерсона, Белла, у нее была уродливая — копыто копытом — стопа, тусклые темные волосы плюс к тому многовато волос на лице, и, хотя ей шел всего двадцать седьмой год, выйти замуж ей не светило. Как бы там ни было, именно она заметила, что Бенни переменился. В самый первый раз, когда он после своего возвращения пришел к Мейерсону, она сказала:

— Бенни, что с тобой?

— Да ничего, — сказал он.

Бенни был низкорослый, тщедушный, с вытянутым, узким лицом и пухлым, поползшим на сторону ртом, его черные глаза кротко смотрели на мир. Большие не по росту руки он прятал в карманы. Казалось, он и вообще хочет спрятаться: как только представлялась такая возможность, он становился за стул или уходил в темный угол, чтобы не привлекать к себе внимания. Когда Бенни провалил экзамены в девятом классе ФСШ, классный руководитель, некий мистер Перкинс, отправил его домой с запиской: «Данных к учебе у Бенни нет, но у него есть все данные, чтобы стать хорошим гражданином. Он честный, на уроках внимателен и прилежен. Я бы советовал обучить его ремеслу».

Прочтя записку, мистер Гарбер покачал головой, скомкал записку и сказал:

— Ремеслу? — Посмотрел на сына, снова покачал головой и сказал: — Ремеслу.

Миссис Гарбер сказала с нажимом:

— А ты что — не ремесленник?

— У Шапиро сын будет доктор, — сказал мистер Гарбер.

— Как же, как же, сынок Шапиро, — сказала миссис Гарбер.

Бенни потом извлек записку из мусорного ведра, разгладил ее, положил в карман и всегда носил с собой.

На следующий день после своего возвращения Бенни пришел к Эйбу в гараж — решил, что болтаться две недели без дела ему ни к чему. Эйбу это пришлось по душе.

— Как я вижу, за те годы, что ты отсутствовал, в тебе появилась основательность, — сказал Эйб. — Это хорошо. Пригодится в жизни.

Эйб работал не покладая рук, с утра до ночи, к тому же он верил, что с присутствием Бенни в гараже его дела пойдут еще лучше.

— Это мой младший брат Бенни, — говорил Эйб таксистам. — Четыре года оттрубил в пехоте, из них два на фронте. Крутой, скажу я вам, парень.

В первые недели Эйб был доволен Бенни.

— Он все делает медленно, — докладывался Эйб отцу, — и механик не Бог весть какой, но клиентам он нравится, так что со временем освоится.

Потом Эйб стал кое-что замечать. Когда наплыва клиентов не было, Бенни, вместо того чтобы воспользоваться передышкой и прибраться в гараже, уходил в угол потемнее — сидел там, трясся, сцепив руки на коленях. Когда Эйб увидел это впервые, он сказал:

— Что с тобой? Простыл?

— Да нет, ничего.

— Домой хочешь пойти или что?

— Нет.

Когда шел дождь — а весна выдалась дождливая, — Бенни куда-то пропадал, и Эйб рвал и метал. Но однажды в грозу Эйб, дернув дверь уборной, обнаружил, что она заперта.

— Бенни, — вскипел он, — а ну выходи. Я знаю — ты там.

Бенни не отвечал, и Эйб пошел за ключом. Дверь открыли и увидели, что Бенни сидит, забившись в угол, уткнув голову в колени, его колотит дрожь и, хотя в уборной холодно, по его лицу течет пот.

— Дождь идет, — сказал Бенни.

— Бенни, встань. Что с тобой?

— Уходи. Дождь идет.

— Бенни, я позову врача.

— Нет. Уходи, Эйб, прошу тебя.

— Бенни, послушай…

Тут Бенни затрясло так, будто его изнутри стегали кнутом. Когда его перестала бить трясучка, он тупо посмотрел на Эйба — челюсть у него отвисла.

— Дождь идет, — сказал он.

Наутро Эйб пошел к мистеру Гарберу.

— Ума не приложу, что делать с Бенни, — сказал он.

— Это все война, он не может от нее оправиться, — сказал мистер Гарбер.

— Один он, что ли, был на войне?

— Сын Шапиро — тот был офицер, — сказал мистер Гарбер.

— Как же, как же, сынок Шапиро, — сказала миссис Гарбер. — Дай ему отпуск, Эйб. Сделай так, чтобы он ушел в отпуск. Он хороший мальчик. Лучше не бывает.

Что делать в отпуску, Бенни не знал, поэтому он спал допоздна и повадился болтаться у Мейерсона.

— Белла, ну зачем он нам? — говорил Мейерсон. — Он мне нужен, как мне нужно заболеть раком.

— У него неладно с психикой, — рискнул предположить кто-то из картежников.

Впрочем, Белле явно нравилось, что Бенни весь день сидит около нее как пришитый, и немного погодя Мейерсон перестал роптать.

— А вдруг у парня серьезные намерения? — делился он с завсегдатаями. — С ее-то ногой и волосней на лице особо выбирать не приходится. Вдобавок он не мошенник, не то что сынок Губерманов.

— Ну это ты брось. Парень Губерманов попал в переплет. Незнакомый человек попросил его присмотреть за чемоданом, а тут — откуда ни возьмись — полицейские.

Наедине Белла и Бенни по большей части молчали. Она вязала, он курил. Когда она шкандыбала по лавке, он не спускал с нее тоскливых, испуганных глаз. В кармане у него лежало письмо мистера Перкинса. Время от времени Белла отрывала глаза от вязанья.

— Кофе хочешь?

— Не откажусь.

Часов в пять Бенни вставал, Белла шла к прилавку, давала ему стопку журналов — вечером он прочитывал их от корки до корки, а наутро приносил чистенькими. И снова весь день торчал около Беллы, глядел в пол или на свои руки.

Однажды Бенни в пять часов не пошел, как обычно, домой, а поднялся вместе с Беллой в ее комнату. Мейерсон проводил их взглядом и улыбнулся. Повернулся к Шубу и сказал:

— Если б у меня родился мальчик, лучшего сына, чем Бенни, я б себе не пожелал.

— Цыплят, знаешь ли, по осени считают… — сказал Шуб.

Бенни отдыхал несколько недель кряду — что ни день поутру садился у стойки, что ни вечер поднимался с Беллой в ее комнату; на шуточки, которые отпускали им вслед картежники, делал глухое ухо. Так все и шло, пока однажды ближе к вечеру Белла не позвала Мейерсона, оторвав его от сделки, наверх.

— Мы решили пожениться, — сказала она.

— Раз такое дело, я согласен, — сказал Мейерсон.

— И что же — ты нам ни счастья не пожелаешь и ничего такого? — спросила Белла.

— Твоя жизнь — тебе и решать, — сказал Мейерсон.

Свадьбу сыграли скромно, без приветственных речей, в маленькой синагоге, а когда церемония закончилась, Эйб хлопнул брата по плечу и сказал:

— Молодчага, Бенни. Ты — молодчага.

— Можно мне вернуться на работу?

— Разумеется, можно, почему нет? Ты вошел в норму. Я же вижу.

Бенни, однако, заметил, что отец его женитьбой недоволен. Всякий раз, когда кто-то из друзей Гарбера поздравлял его, он пожимал плечами и говорил:

— А сынок Шапиро женился на дочке Сегалов.

— Как же, как же, сынок Шапиро, — говорила миссис Гарбер.

Бенни вернулся в гараж и на этот раз всерьез впрягся в работу, чем очень обрадовал Эйба.

— Бенни-то, мой младший брат, — говорил он таксистам, — полтора месяца всего женат, а уже заделал ребенка. Да уж, он, скажу я вам, времени даром не теряет.

Бенни не только впрягся в работу, но даже изредка смеялся и, подстегиваемый Беллой, начал строить планы на будущее. Тем не менее время от времени, если в гараже было немного работы, Бенни замыкался и часами сидел в темном углу. Он проработал три, от силы четыре месяца, когда Белла отправилась в гараж — поговорить с Эйбом. Раскрасневшаяся, ликующая, вернулась она домой, в их квартиру на улице Св. Урбана.

— У меня есть для тебя новости, — сказала она Бенни. — Эйб собирается открыть еще один гараж на Маунт-Ройял, и заведовать им будешь ты.

— Но я не хочу заведовать, я не сумею.

— В новом гараже мы будем его партнерами.

— По мне, лучше остаться у Эйба.

Белла растолковала ему, что надо подумать и о будущем ребенка. Их сын, такой она дала себе зарок, не будет расти над «Табачными изделиями и напитками», в квартире, где даже душа нет. Ей нужен холодильник. Если откладывать деньги, они купят машину. А в следующем году, сказала она, уже после того как родится ребенок, они, по ее расчетам, накопят столько, что она сможет поехать в американскую клинику — оперировать ногу.

— Вчера я ходила к доктору Шапиро, и он сказал, что в Бостоне есть такая клиника, где творят чудеса, причем для них это повседневность.

— Он тебя обследовал? — спросил Бенни.

— Он был очень даже милый. И совсем не заносится.

— Он не вспомнил, что мы учились в одном классе?

— Нет, — сказала Белла.

В три часа ночи Белла проснулась и увидела, что Бенни забился в угол — сидит на полу, голову уткнул в колени — его бьет дрожь.

— Дождь идет, — сказал он. — Гром гремит.

— Ты же воевал: тебе ли дождика бояться?

— Ох, Белла, Белла, Белла.

Она потянулась погладить его по голове — он отпрянул.

— Послать за доктором?

— За сынком Шапиро, что ли? — Он прыснул.

— Почему бы и нет?

— Белла, — сказал он. — Белла, Белла.

— Я схожу к соседям, к Идельсонам, — позвоню доктору. А ты никуда не ходи. И не нервничай.

Когда она вернулась, его не было в спальне.

Мейерсон пришел в восемь утра. Вместе с мистером и миссис Гарбер.

— Он мертв? — спросила Белла.

— Сын Шапиро, ну тот, доктор, сказал, что смерть была мгновенной.

— Как же, как же, сынок Шапиро, — сказала миссис Гарбер.

— Водитель не виноват, — сказал Мейерсон.

— Знаю, — сказала Белла.

Мне и восьми не было, когда я в первый раз попал в переплет из-за девчонки. Ее звали Чарна, она жила прямо над нами, и мы с ней тихо-мирно играли уже который год. Но в одно весеннее утро я решил: не хочу больше играть ни в шарики, ни в пряталки.

— Знаешь, что я придумал? Давай играть в больницу. Я буду врач — поняла? — а ты — больная. У тебя дома есть кто?

— Нет, а что?

— А то, что в эту игру лучше играть дома. Пошли.

Едва я приступил к предварительному осмотру, как вернулась Чарнина мама. Меня подвергли удвоенной силы наказанию: отправили в постель без ужина и вымыли рот мылом.

— Тебе бы надо с ним поговорить, — сказала мама. — Хуже, когда они узнают обо всем таком на улице.

— Похоже, он уже довольно много узнал.

Пробелы в моих знаниях, однако, имелись, и виновата в этом была мама. Она несколько лет тому назад уверила меня, что детей покупают в магазине «Итонс», и, когда, чтобы я вел себя поприличнее, требовалось внушить мне страх Божий, она снимала трубку и говорила:

— Сейчас позвоню в «Итонс», попрошу обменять тебя на девочку.

Сестра — та тоже не могла упустить случая меня постращать.

— А может, «Итонс» его и не возьмет назад. На этой неделе у них уцененными товарами не торгуют.

— В таком случае отошлю его в «Морганс».

— «Морганс», — в этом месте папа всякий раз отрывался от вечерней газеты, — евреев на работу не принимает.

Дудди Кравиц помог мне распроститься с этой легендой. Он досконально знал, как делают детей.

— Ребенок рождается из семени. Семя надо засадить, понял?

— Куда засадить?

— Куда, куда. Гос-споди!

Дудди был парень хваткий, имел подход к девчонкам. Когда нам минуло двенадцать и мы начали бегать на свидания, он спросил меня:

— Когда ты идешь на вечеринку, что ты перво-наперво делаешь?

— Приглашаю танцевать самую хорошенькую девчонку.

— Поц.

Дудди растолковал мне, что у всех, кто идет на танцы, те же планы.

— А раз так, — сказал он, — пока все, отталкивая друг друга, толпятся около красотки номер один, надо приступить к осаде красотки номер три.

Чтобы пополнить мое образование, он продал мне за доллар брошюру «Искусство целоваться».

— Когда ты ее основательно проработаешь, — сказал он, — и плюс к тому не залапаешь, я приму ее назад и за пятьдесят центов дам тебе почитать пособие «Как вести себя в постели». Идет?

Первая глава, с которой я начал изучение «Искусства целоваться», называлась «Как найти подход к девушке».

— Ну ты, — крикнула сестра, — долго ты еще там будешь торчать?

— Не нукай, я тебе не лошадь.

— Мне ванну надо принять. Я опаздываю.

— Выйдешь — я тебе шею сверну.

— Это ты-то?

— Ты зачем замочную скважину забил бумагой?

— Чтобы ты не подглядывала за мной — вот зачем.

— Ах вот оно что! Теперь я знаю, чем ты там занимаешься! Поганец ты этакий, ты ж расти перестанешь!

— Ладно, — сказал я, открывая дверь, — все твое, владей — не хочу.

Вечеринки обычно устраивались у девочек, от нас требовалось принести модные пластинки. В то время наибольшей популярностью пользовались «Besame Mucho»[114], «Танцуй, балерина, танцуй» и «Тико-тико». Мы какое-то время отхватывали буги, мало-помалу переходя ко все менее бурным танцам, фокстротам, потом Дудди вскакивал, прочищал горло, кричал:

— Слушайте, а не режет ли вам свет глаза?

Однако с порой вечеринок для меня настал трудный период. Ни с того ни с сего меня засыпало прыщами. К тому же для своего возраста я был маленьким и тщедушным. А если верить автору «Искусства целоваться», для мужчины очень важно быть выше женщины.

Встретиться со мной во второй раз девушки не соглашались, и ребятам приходилось подыскивать мне партнерш. Дудди садился на телефон и, напирая на какую-нибудь легковерную девчонку, плел что-то вроде:

— Тут приехал мой дружок из Детройта. Хочешь пойти с ним потанцевать в субботу вечером?

Девушка нехотя соглашалась, но потом, как правило, предъявляла претензии.

— Предупреждать надо — он же просто заморыш.

В конце концов Дудди отвел меня в сторону и сказал:

— Почему бы тебе не заняться бодибилдингом или, скажем, гимнастикой?

Я написал письмо Джо Вейдеру, известному тем, что он тренировал многих чемпионов, и тот незамедлительно прислал мне журнал под названием «Как стать сильным и мускулистым под руководством ВЕЙДЕРА».

Увы, стать учеником Вейдера мне оказалось не по карману. Вместо этого я попытался было заняться боксом в Ассоциации иудейской молодежи, и на второй раз меня свалили с ног нокаутом. Несмотря на это, я продолжал бы заниматься боксом, если бы мой спарринг-партнер, некий Херки Сэмюэлс, не завел мерзкого обыкновения сморкаться в перчатку прямо перед тем, как врезать мне по носу. К тому же и роста мне это не прибавило. Нельзя сказать, что я сильно отставал в развитии, но многие из моих приятелей уже начали бриться. А девчонки уже стали красить губы и носить туфли на высоких каблуках, не говоря о лифчиках.

Арти, Стэн, Херши, Гас и я, учась спустя рукава, заканчивали в ту пору школу, и тут-то нас и ожидало потрясение. Ни с того ни с сего окрестные девчонки, за которыми мы верно и преданно ухаживали не один год, променяли нас на ребят постарше. Работающих ребят, студентов Макгилла, словом, годился любой — лишь бы ему стукнуло восемнадцать и он располагал машиной.

— И чего нос драть, — сказал Арти, — ну сиськи у них начали расти — подумаешь, большое дело.

— Видал парня, который за Хелен приехал? Тот еще шмок[115].

— Либбин — тот еще хуже.

Безутешные, мы, примостившись на ступеньках наружных лестниц, смотрели, как наши подружки выходят, путаясь в длинных подолах нарядных платьев, садятся в машину какого-то чужака и укатывают в ночь, даже не сделав нам ручкой. Похоже на то, что сдвоенным сеансом в «Риальто», завершающимся кока-колой с бутербродом, их на свидание уже не заманить. Такое времяпрепровождение, как язвительно заметила одна из наших подружек, вполне годится для «сосунков» вроде нас; что же касается их, то они вечерами танцуют в студенческих братствах или в ночных клубах, где, по их словам, опрокидывают один стакан джина за другим.

— Пусть себе малость погуляют, — утешал нас Арти. — Ты и мигнуть не успеешь, а они уже приползут обратно — будут упрашивать, чтобы мы снова стали с ними встречаться. Дай срок.

Но все сроки прошли, и, обескураженные, мы какое-то время чурались девчонок. Вместо того чтобы ходить на свидания, мы по субботам стали резаться в очко.

— Подумать только, какие деньжищи я ухлопал на Гитл.

— Ну и зря. Что до меня, я лучше потрачу деньги на друга, настоящего друга, — говорил Дудди, сгребая очередной выигрыш, — чем потрачу их на девчонку.

— Раскатывают с незнакомыми парнями. Да они, шлюхи этакие, соображают, что о них будут говорить? И знаешь, чем они там занимаются? Встанут в каком-нибудь сельском проулке и…

— Встать-то они встанут, надо еще, чтобы у него встало.

— Мне жаль Либби, такая, в сущности, славная девчушка, и ведь как пить дать залетит. Понял, о чем я?

Дудди рассказал нам, что японки доводят себя до кондиции, раскачиваясь в гамаке. Никто ему не поверил.

— У меня книжка есть, где про это написано, — не сдавался Дудди. — Кто хочет, могу дать почитать — возьму недорого.

— А кто из вас знает, — сказал Стэн, — почему еврейские девчонки носят раздельные купальники?

Никто не знал.

— Потому что молоко и мясо полагается хранить отдельно.

— Смеху полные штаны, — сказал Дудди. — Теперь сдавай.

— А вот я расскажу кое-что из жизни, — сказал Арти. — Монахи с дамочками никогда дела не имеют. Ни-ни, доживи они хоть до ста лет…

— Так они же католики, ты, обормот.

Наскучив покером, мы стали субботними вечерами шататься по улице Св. Екатерины — гранили залитые огнями тротуары, останавлились тут — купить сосиску в тесте, там — поиграть на автоматическом бильярде, ни на минуту не забывая о нашей главной цели — кадрить проходящих мимо девчонок. Раз-другой мы наведались в «Палэ д’ор» — посмотреть, не удастся ли кого подцепить.

— Делай что хочешь, — наставлял нас Дудди, — но своим именем никогда не называйся.

Впрочем, чуть не все девчонки нас отшивали:

— Вот с твоим старшим братом, сынок, я бы познакомилась.

В результате нам пришлось перекочевать в Белмонт-парк в надежде подыскать там девчонок помоложе и подоступней. Мы отплясывали под музыку «Марка Кенни и Молодцов с Запада»[116] и веселились — какое-никакое, а все утешение — в комнате ужасов и на чертовом колесе. Пристрастились играть на бильярде.

— Я что — даю тебе образование, чтобы ты с утра до вечера торчал в бильярдных? — говорил папа.

И тут я влюбился.

Зельда, золотоволосая очаровашка с длинными темными ресницами, жила на Утремон-стрит. Перед нашим первым свиданием я проштудировал в «Искусстве целоваться» раздел под названием «Как целовать девушек с ртами разной величины».

Я повел Зельду на танцы в Ассоциацию иудейской молодежи, после чего на пороге ее дома предпринял попытку поцеловать ее крупный, полный рот.

— Я считала тебя серьезным мальчиком, — сказала Зельда, чопорно отстранясь от меня.

Так что Дудди пришлось снова подыскивать мне девчонку. Если не у одной, так у другой его подружки — а их у него было великое множество — всегда находилась родственница в очках с толстыми стеклами — «Да ты что, на самом деле она заводная девчонка» — или младшая сестренка — «В туфлях на высоких каблуках ей, правда-правда, можно дать все шестнадцать».

Унылым субботним деньком в августе к нам, спасаясь от дождя, зашел Мервин Капланский — справиться, не сдадим ли мы ему комнату.

— Двенадцать долларов в неделю, — сказал папа. — Плата вперед.

Мервин выложил на стол сорок восемь долларов. Папа оторопел и попятился.

— К чему такая спешка? Оглядитесь сначала. Вдруг вам и не понравится.

— Вы верите в токи?

Свет в доме не горел.

— Мы не скупимся, — сказал папа. — Просто мы — ортодоксальные евреи. А сегодня — суббота.

— Я не о том. Верите ли вы, что между людьми пробегают токи?

— Вы это о чем? A-а, умничаете.

— А я верю. И едва я переступил ваш порог, как почувствовал: меня к вам притягивает. Привет, малыш. — На губах Мервина играла беззаботная улыбка, но его рука, ерошившая мои волосы, подрагивала. — Уверен, мне у вас понравится.

Папа смотрел, как Мервин сел на кровать, попрыгал, пробуя, хорошо ли пружинит матрас, — он был настолько ошарашен, что не решался одернуть его.

— Иди скажи маме, чтобы сию же минуту шла сюда, — распорядился папа.

На мое счастье — мне не хотелось ничего упустить, — мама сама вошла в комнату.

— Давайте познакомимся, я — ваш новый постоялец. — Мервин вскочил.

— Не гоните лошадей. — Папа сунул пальцы за подтяжки. — Чем зарабатываете на жизнь? — спросил он.

— Я — писатель.

— В какой фирме служите?

— Ни в какой. Я ни у кого не служу. Я художник, творческая личность.

Папа заметил, что мама как завороженная смотрит на Мервина, и оттого, заранее смиряясь с неизбежностью еще одного поражения, сказал:

— А у вас с собой есть… ну какие-то вещи?

— Когда Оскар Уайльд приехал в Соединенные Штаты, его спросили, какие ценности он может предъявить. Он ответил: «Ничего, кроме моей гениальности».

Папа скривился.

— Я оставил вещи на вокзале. — Мервин с трудом сглотнул. — Можно их принести?

— Приносите.

Спустя час-другой Мервин вернулся — при нем был сундук, несколько чемоданов и куча всевозможных штукенций: среди них обточенный морем кусок дерева, винная бутылка, переделанная в подставку для лампы, коллекция голышей, копия роденовского «Мыслителя» сантиметров в тридцать высотой, плакат, изображающий бой быков, портрет Джорджа Бернарда Шоу работы Карша[118], бесчисленные записные книжки, шариковая ручка с вделанным в нее фонариком, обрамленный чек на четырнадцать долларов восемьдесят пять центов от «Фэмили геральд энд уикли стар».

— Вы можете брать любую из наших книг, не стесняйтесь, — сказала мама.

— Спасибо. Впрочем, я стараюсь поменьше читать с тех пор, как стал писать. Опасаюсь подпасть под чужое влияние, сами понимаете.

Мервин был приземистый толстячок с шапкой черных кудрей, с ласковыми, влажными глазами и обаятельной улыбкой. Петли на тесноватой ему рубашке были растянуты, через них выглядывало исподнее. Последняя пуговица, как видно, отскочила. На ее месте болтались нитки. Мервину, по моим подсчетам, было не меньше двадцати трех, но выглядел он гораздо моложе.

— Из какого, вы сказали, города приехали?

— Я ничего такого не говорил.

Папа, засунув пальцы за подтяжки, раскачивался на каблуках — ждал ответа.

— Из Торонто. — В голосе Мервина сквозила горечь. — Торонто — оплота добродетели. Мой отец не последний человек в страховом деле, братья подвизаются на поприще женского конфекциона. Бегут наперегонки, чтобы ухватить побольше. Все как один.

— Вы увидите, что в этом доме материальные интересы, — сказала мама, — не на первом месте.

Мервин спал, или, по его выражению, загружал подсознание, до полудня — и так каждый день. До самого вечера он печатал на машинке, потом, вконец вымотанный, опять спал, потом далеко за полночь опять печатал на машинке. До него мне не доводилось встречать писателей, и я благоговел перед ним. Так же как и мама.

— Ты заметил, какие у него руки? — сказала она, и я решил, что его обгрызенные ногти для нее — повод прочитать мне нотацию, но она сказала только: — Это руки творца. Такие руки были у твоего деда.

Если к нам заглядывал сосед попить чаю, мама еле слышно шептала:

— Нам придется говорить очень тихо, — и, тыча пальцем в сторону комнаты, откуда доносился стрекот машинки, добавляла: — Там Мервин, он творит.

Для Мервина мама готовила особо. Суп, по ее мнению, лучше всего насыщал. Рыба была полезнее всего для умственной деятельности. Шоколад и орехи она не одобряла — у Мервина и так была плохая кожа, зато кофе подавала ему в любое время; если же из комнаты Мервина день не доносился стрекот машинки, она просто-таки теряла покой. И в конце концов тихонечко стучала в дверь:

— Вам что-нибудь принести?

— Ничего не нужно. Сегодня у меня застопорило. Такое, знаете ли, случается.

Мервин писал роман — это был его первый роман, речь в нем шла о тяготах евреев во враждебном им обществе. Начать с того, что название романа было тайной, общей Мервина и мамы тайной. Время от времени Мервин читал маме отрывки из романа. Она сделала только одно замечание:

— Я не стала бы употреблять такое слово, как «шлюха», — сказала она. — Это нехорошее слово, к чему оно? Лучше написать «девица легкого поведения».

Они часами вели беседы на литературные темы.

— Шекспир, — говорила мама. — Шекспир знал все на свете.

Мервин качал головой, возражал:

— Все свои сюжеты он украл. Плагиатор — вот он кто.

Мама рассказывала Мервину о своем отце, раввине, о том, сколько книг он написал на идише.

— На его похоронах, — повествовала она, — шесть полицейских на мотоциклах следили, чтобы не было давки: столько пришло народу.

Не раз и не два, когда папа возвращался с работы, мама с Мервином все еще сидели на кухне, а ужинать ему было нечем или приходилось довольствоваться холодной пашиной. Мервин вспыхивал. Заикаясь, извинялся и убегал к себе в комнату. Кроме него, папу никто не боялся, и папе это бросилось в голову. При Мервине он говорил нарочито грубо, а то и сквернословил, за глаза звал его Мотл. Но если разобраться, так папа ставил в вину Мервину лишь то, что мама перестала печь картофельный кугл[119] (Мервину углеводы были вредны). Папа повадился по вечерам играть в карты у Танского, а когда Мервин задерживал квартплату, грозился принять меры.

— Его никак нельзя беспокоить, — говорила мама, — работа над романом в разгаре. Он пишет с утра до вечера. Как знать, а вдруг он гений?

— Таких гениев пруд пруди, иначе с какой бы стати ему жить у нас?

Я бегал Мервину за сигаретами и за таблетками от головной боли в аптеку за углом. Иногда, когда у него застопоривало, мы играли на пару в карты, и Мервин, если был в ударе, острил без передышки.

— Ставлю тебя в известность: моя цель — перезоилить Золя, что ты на это скажешь?

Как-то раз он дал мне прочесть свой рассказ «Чемпион полез на рожон» — он был напечатан в австралийском и южноамериканском журналах. Я сказал ему, что тоже хочу быть писателем.

— Малыш, — сказал он, — послушай совета старшего товарища. Доля словотворца — тяжелая доля. Легче рыть канавы.

Мервин много работал с самого дня своего приезда, но теперь, когда у него почти не осталось денег, он задался целью во что бы то ни стало закончить роман побыстрее и практически не выходил из дома. Даже прогуляться не выходил. Мама считала, что это плохо скажется на его пищеварении. И решила устроить ему свидание с Молли Розен. Молли — первая красотка нашей улицы — жила за три дома от нас, а мама заметила, что Мервин уже которую неделю, когда Молли подходит время вернуться с работы, становится у окна.

— Почему бы вам не выйти погулять, не развеяться? — сказала мама. — Вы еще так молоды. Роман может денек и подождать.

— Но с чего бы вдруг Молли со мной знакомиться?

— Она просто мечтает с вами познакомиться. Уже давно о вас расспрашивает.

Мервин ныл, что у него нет чистой рубашки, отговаривался головной болью, но мама сказала:

— Чего вы боитесь — она вас не съест.

Мервин тут же переменил тон. Молодецки вскинул голову.

— Скоро меня не ждите, — сказал он.

Вернулся он рано.

— Что случилось? — спросил я.

— Скучно стало.

— Это с Молли-то?

— Молли — одноклеточное. Знаешь ли, значение секса сильно преувеличивают. К тому же секс отнимает у художника энергию, необходимую для творчества.

Однако, когда мама вернулась домой с заседания Талмуд Торы и обнаружила, что Мервин рано вернулся домой, она восприняла это как личное оскорбление. К чаю была вытребована миссис Розен.

— Это же субботний вечер, — сказала миссис Розен, — она надевает свое самое нарядное платье, а этот скупердяй — что, я вас спрашиваю, он ей предлагает, что? Сидеть на горе. Если хотите знать, она отказала троим, и среди них сыну, притом единственному, «Готового платья», потому что вы так нахваливали этого Мервина.

— Тупиц вроде «Готового платья» полным-полно. А Мервин — человек творческий, художник.

— Повести в субботу вечером красивую девочку сидеть на горе! Да от тамошних скамеек недолго и геморроем заболеть.

— Фи, к чему вы говорите такие гадости?

— Она надела туфли на высоких каблуках, думала, они пойдут танцевать, ну а он, похоже, считает, что свидание — это сидеть на горе и смотреть на прохожих. Он, видите ли, любит сочинять про них разные истории. А я так понимаю, он лучше удавится, чем потратит доллар.

— Выходит, вашу дочь прежде всего интересуют деньги — вот как вы ее воспитали. Стыдитесь!

— Вот оно что. Не хотелось говорить, но раз вы так — он ей сказал, что люди современные проверяют свои отношения до брака. И стал к ней приставать прямо там, на скамейке. Он…

— Оставьте подробности при себе. Я вашу Молли знаю — ее долго упрашивать не надо.

— Да как вы смеете! Она согласилась с ним встретиться в благодарность за ваш рецепт орехового торта. Крохобор несчастный, предложил ей выйти за него замуж, а сам сидит без работы. Она засмеялась ему в лицо.

Мервин говорил, что не позволил себе с Молли ничего лишнего — для этого он слишком уважает женщин, папа же, узнав, что Мервин рано вернулся со свидания, перестал подтрунивать над ним, когда он стоял у окна, поджидая Молли. И даже когда братишка Молли возвращал Мервину его толстющие письма нераспечатанными, воздерживался от шуток. Как-то раз папа попытался утешить Мервина.

— Если прикрыть лицо полотенцем, — грубовато-свойским тоном сказал он, — одну от другой не отличить.

Мервин вспыхнул. Закашлялся. Папа отвернулся — ну чего с таким сопляком разговаривать.

— Имейте в виду, — неожиданно Мервин залихватски улыбнулся, — вы говорите с мальчиком, который повидал виды. Мы, писаки, те еще ходоки.

Вскоре Мервин снова задержал плату за квартиру, и папа стал брюзжать.

— Его никак нельзя сейчас беспокоить, — сказала мама. — Он в отчаянии. На него сегодня не нашло вдохновение.

— Как же, как же. Беда в том, что и я кое-чего не нашел в своем кармане.

— Вчера он мне прочел главу из своей книги. Такая красивая книга, просто плакать хочется. — И мама рассказала папе, что Ф. Дж. Кугельман, монреальский корреспондент «Джуиш дейли форвард», прочел книгу Мервина. — Так вот, он сказал, что Мервин — очень серьезный писатель.

— Имел я в виду твоего Кугельмана. Если Мервин такой замечательный писатель, пусть выпишет мне чек, а не тянет с квартплатой. Вот этот чек я бы почитал — такое чтение мне по душе.

— Подожди еще неделю. Ему, я уверена, придет какой-нибудь перевод.

Папа подождал еще неделю — отсчитывал дни.

— Всего три дня до дня «В», — говорил он. — Ну как, нашему гению что-нибудь прислали?

Но ничего, решительно ничего Мервину не присылали. По правде говоря, он втихомолку занял у мамы деньги на марки — переправить роман нью-йоркскому издателю.

— Один день до дня «В», — сказал папа. А потом, осердившись оттого, что никто так и не полюбопытствовал, что означает день «В», добавил: — День «В» — это день выселения.

В пятницу мама испекла большущий картофельный кугл. Но папа — он пришел домой в отличном расположении духа — первым делом спросил:

— А где Мервин?

— Поужинай прежде. Что за спешка?

Мервин только что не вполз в кухню.

— Я вам нужен? — спросил он.

Папа шваркнул на стол журнал «Либерти». Открыл его на странице, где начинался рассказ под названием «Пупсик для пастора».

— Мел Кейн-младший, — прочел он, — это ведь твое литературное прозвище?

— Его nom de plume[120], — сказала мама.

— Так значит, это твой рассказ. — Отец хлопнул Мервина по спине. — Чего ж ты мне не сказал, что ты писатель? Я-то думал, что ты… словом, что ты, ну этот, как его, голубок. Ну, ты понимаешь. Из этих, из патлатых.

— Дай мне журнал, — сказала мама.

Папа, не глядя на маму, передал ей журнал.

— Ты что, все это прямо из головы написал?

Мервин кивнул. Ухмыльнулся. Однако заметил, что мама сердится.

— Рассказец — первый сорт, — сказал папа. И, рассиявшись в улыбке, обратился к маме: — А я-то думал, что он паразит. Короче, поэт. А он — писатель. Ну что ты на это скажешь? — Папа закатился смехом — он просто-таки захлебывался от восторга. — Прошу прощения, — сказал он и пошел мыть руки.

— Возьмите ваш рассказ, Мервин, — сказала мама. — Я, пожалуй, не стану его читать.

Мервин опустил голову.

— Мам, ты пойми, Мервин вынужден писать такие штуки. Для денег. Есть-то ему нужно.

Мама задумалась, но ненадолго.

— В таком случае я дам вам совет, — сказала она Мервину. — Не нужно ему говорить, ради чего вы… ну, вы меня понимаете.

— Разумеется.

— Мистер Кейн, а как называется твой роман?

— «Жиды пархатые».

— Ты что, сдурел?

— Это же ирония, — сказала мама.

— Ишь ты. Ну да.

— Я хочу швырнуть эту гнусную клевету в их гнусные рожи, — сказал Мервин.

— Ну да. Как же, как же.

Папа решил повести Мервина к Танскому — познакомить его со своими приятелями.

— Да ты там за один вечер, — сказал папа, — наберешь столько материала — на целую книгу хватит.

— Думаю, Мервину с ними будет неинтересно.

Мервина, как я заметил, мамины слова огорчили. Но идти против ее воли он не посмел. Вспомнив одно его высказывание, я вмешался в разговор:

— Художнику может пригодиться любой опыт.

— Верно, — сказала мама, — я как-то об этом не подумала.

В итоге папа, Мервин и я отправились к Танскому. Папа показал «Либерти» засегдатаям Танского. Пока Мервин прикуривал одну сигарету от другой, кашлял, глупо ухмылялся, снова кашлял, папа расписывал завсегдатаям, какой он многообещающий писатель.

— Если он такой большой писатель, чего ради ему жить на нашей улице?

Папа объяснил, что Мервин только что окончил свой первый роман.

— Когда роман выйдет, — сказал папа, — этот мальчик будет играть в команде Высшей лиги.

Завсегдатаи оглядели Мервина с ног до головы. Его костюм лоснился.

— Да будет вам известно, — сказал Мервин, — даже в лучшие времена художнику непросто заработать на жизнь. Общество по своей природе враждебно художнику.

— Ну и что, один ты, что ли, такой? Я вот слесарь. Общество ко мне не враждебно, но у меня такие же трудности. Слышь, заработать на жизнь всем трудно.

— Вы не понимаете. — Мервин чуть попятился. — Я восстал против общества.

Танский ушел за стойку — Мервин ему не понравился.

— Горький — вот писатель. Не то что этот парень…

К Мервину, раздвинув окруживших его завсегдатаев, подошел отец Молли.

— Ты и вправду написал роман? — спросил он.

— Сейчас его роман читает один большой издатель в Нью-Йорке, — сказал папа.

— Ты не забывай, — сказал Такифман. — О евреях надо писать только хорошее.

Шапиро подмигнул Мервину. Завсегдатаи заулыбались, одни — сконфуженно, другие — ободряюще: они верили в Мервина. Мервин ответил им не без пафоса.

— Я твердо уверен, — сказал он, — что пойдет время и у нашего народа будут основания гордиться мной.

Сегал поставил Мервину угощение — пепси и бутерброд.

— И полгода не пройдет, — сказал Сегал, — а я буду хвастать, что знал тебя, еще когда…

Мервин — на крутящемся табурете у стойки — поворачивался туда-сюда.

— Я еще перезоилю Золя, — сказал Мервин и залился смехом.

— Как ты думаешь, война будет? — спросил Перлман.

— Да отцепись ты, — сказал папа. — Человеку надо перевести дух. Даем советы только в рабочее время, так ведь, а, Мервин?

Мервин хлопнул себя по коленям, снова захохотал. Отец Молли отвел его в сторону.

— Ты написал этот рассказ, — сказал он, — не отпирайся: я все равно докопаюсь.

— Угу, — сказал Мервин. — Я тот щелкопер, который его намарал. Но рассказ — ерунда, роман — вот главное дело моей жизни.

— Знаешь, кто я? Отец Молли Розен. Не отступайся, Мервин. И ни о чем не беспокойся. Положись на меня.

Мама еще не легла, когда Мервин вернулся домой. Сидела в одиночестве на кухне.

— И надолго же вы там застряли, — сказала она Мервину.

— Никто его не держал.

— Он слишком хорошо воспитан, — сказала мама и заложила закладкой тисненой кожи «Грозовой перевал»[121]. — Он ни за что не скажет, что ему скучно с такой заурядной публикой.

— Скажи, Мервин, — папа подыскивал аргументы. — Нет, ты скажи, ведь второго такого, как Такифман, днем с огнем не сыскать.

Губы Мервина распустились было в улыбке, но у мамы вырвался вздох, и он отвел глаза.

— Мне, пожалуй, пора на боковую, — сказал он.

— В таком случае, — папа приспустил подтяжки, — кому надо в места уединенные, пусть заявит об этом сразу же, а нет — пусть потом пеняет на себя.

— Сэм, ну что ты. Ты нарочно говоришь такое, чтобы меня расстроить.

Папа прошел в комнату к Мервину. Легкая улыбка играла на его губах. Мервин — теряясь в догадках — выжидал. Папа потер лоб. Подергал себя за ухо.

— Короче, я не дурак. Чтоб ты знал. Жизнь тебя перемалывает, и все же…

— Ваша правда, мистер Херш.

— Но ты не кончишь ее ничтожеством вроде меня. И я рад за тебя. Словом, спокойной ночи.

Спать тем не менее папа лег не сразу. А достал свою давным-давно заброшенную коллекцию трубок, разложил на кухонном столе — чистил, приводил в порядок. И со следующего же утра начал выискивать в газетах заметки, где рассказывались истории из жизни с интересным поворотом, которые Мервин мог бы использовать. Назавтра папа вернулся с работы рано — не заскочил, как за ним водилось, к Танскому, не потребовал с ходу ужина, а прямиком пошел к Мервину. Я слышал, как они разговаривают вполголоса. В конце концов маме пришлось их прервать. Звонила Молли.

— Мистер Капланский, Мервин. Не хотите ли встретиться со мной в пятницу вечером? Я свободна.

Мервин молчал.

— Мы могли бы посидеть на горе, посмотреть на прохожих. Словом, все будет, как вы захотите.

— Это ваш папа подучил вас позвонить мне?

— Какая вам разница? Вы хотели встретиться со мной. Так вот, в пятницу я свободна.

— Извините, никак не могу.

— Я что — вам больше не нравлюсь?

— Конечно же, нравитесь. И меня влечет к вам отнюдь не только в чувственном плане. Но мы встретимся, только если вы сами желаете встречи со мной, в ином случае — нет.

— Мервин, если вы не пойдете со мной на свидание в пятницу, папа не пустит меня в субботу на танцы с Солли. Мервин, ну пожалуйста.

— Мне очень жаль. Но я вынужден вам отказать.

Мервин рассказал маме про звонок Молли — она его одобрила.

— Вы поступили правильно, — сказала она.

Однако через несколько дней ее всерьез озаботило состояние Мервина. Он больше не спал до полудня. Наоборот, вставал раньше всех, становился у окна — поджидал почтальона. Но и после того, как почтальон проходил, Мервин не садился за роман. А бесцельно слонялся по дому или шел пройтись. Прогулку, как правило, завершал визит к Танскому. Там его уже поджидал папа.

— Знаешь, — говорил Шугарман. — Я тебе такого могу порассказать из своей жизни — животики надорвешь. Книга бы вышла — первый сорт.

Завсегдатаи интересовались мнением Мервина о Шоломе Аше[122], красной угрозе и неблагодарных детях. Подтрунивали над восторгами папы.

— Послушать его, так ты гений на все сто.

— А что, — сказал Мервин, подмигнул, подул на ногти и потер их о лацкан пиджака, — Как знать.

Тут отец Молли и скажи:

— Утром я прочел в «Газетт», будто Хемингуэю заплатили сто тысяч долларов, чтобы сделать кино по одному его рассказу. А за целую книгу заплатят уж не меньше, чем за пять рассказов. Ведь так?

Мервин закашлялся, прочистил горло, ничего не ответил и тут же ушел. Перекрахмаленный воротничок рубашки врезался в его безволосую, натертую докрасна шею. Когда я догнал его, он сказал:

— Стоит ли удивляться, что многих художников довели до самоубийства. Никто нас не понимает. Мы ведь не бежим наперегонки, чтобы побольше ухватить.

В пятницу в семь тридцать к нам пожаловала Молли.

— Чем могу быть вам полезна? — спросила мама.

— Я пришла к мистеру Капланскому. Ведь он, насколько мне известно, снимает здесь комнату.

— Лучше сдавать комнату, чем выгадывать по пятьдесят граммов с каждого полкило.

— Если вы намекаете на магазин моего отца, в таком случае, не хотелось бы этого вам говорить, но отпускать в кредит каждому встречному-поперечному он не может.

— Лично мы везде платим наличными. Чур-чур.

— Ничуть в этом не сомневаюсь. Ну а теперь я, с вашего позволения, хотела бы увидеть мистера Капланского.

— Он еще обедает. Но я справлюсь — сможет ли он вас принять.

Молли не стала ждать. Оттеснив маму, она прошла на кухню. Глаза у нее припухли. Похоже, она плакала.

— Привет, — сказала Молли.

Ее лоснистые черные кудри были уложены в высокую прическу. Губы ярко накрашены.

— Присаживайтесь, — сказал папа. — Дом красен не углами, а гостями.

Никто не засмеялся.

— Шутка, — сказал папа.

— Мервин, ты готов?

Мервин вертел в руке вилку.

— Мне сегодня вечером надо работать, — сказал он.

— Я сварю вам кофе.

Молли, натянуто улыбаясь, снова надела пальто, глубоко вздохнула и села. Примостилась на краешке стула: то ли ее юбка была уж очень узкой, то ли ей уж очень хотелось поскорее уйти.

— Так вот, о романе, — раздвинув губы в улыбку, обратилась она к Мервину. — Рада, рада.

— Он еще не принят издателем.

— Но роман-то хороший?

— Разумеется, хороший, — сказала мама.

— В таком случае о чем беспокоиться? Ну, — Молли встала, — поскакали.

Мы бросились к окну — посмотреть, как они рука об руку идут по улице.

— Нет, вы посмотрите, она на нем просто-таки повисла, — сказала мама. — И как только не стыдно!

— Бой прекращен за явным преимуществом противника, — сказал папа.

— Благодарю, — сказала мама и выплыла из комнаты.

Папа подул на пальцы.

— Ишь ты, — сказал он. Мы все еще стояли у окна. — Не иначе как она с утра пораньше их вострит — вот отчего они так торчат, а он такой недомерок, что ему даже наклоняться не придется, чтобы… — Папа опустился на стул, закурил трубку и раскрыл «Либерти» на той странице, где начинался рассказ Мервина. — Знаешь, а может, в Мервине ничего особенного и нет. Может, написать рассказ и не так уж трудно.

— Рыть канавы легче, — сказал я.

Папа взял меня с собой к Танскому — угостил кока-колой. Его расспрашивали о Мервине. Он отвечал, барабаня пальцем по стойке:

— Короче, тут не обойтись без этой, как ее… Музы. Когда он при Музе, ему работается лучше. Ну а без нее… — снисходя к завсегдатаям, просвещал их папа — никогда еще он не держался с таким апломбом. — Что вам сказать — это уж как повезет. Только Мервин говорит, что в Голливуде все продается и покупается.

Мервин вернулся домой в первом часу.

— Хочу дать вам совет, — сказала мама. — Эта девушка из совсем простой семьи. Вы могли бы, сами понимаете, найти и получше.

Папа похрустел суставами пальцев. На Мервина он не смотрел.

— Подумайте о своем будущем. Вам следует выбрать себе спутницу жизни, которая не уронит вас в кругах выше классом.

— А вовсе не жениться и того лучше, — сказал папа.

— Нет ничего ужаснее, чем связать жизнь с человеком, который не разделяет твоих интересов.

— Не надо связывать себя по рукам и ногам, — сказал папа, посасывая трубку.

Мама посмотрела на папу в упор и засмеялась. Папа понизил голос до шепота.

— Женишься слишком рано, — сказал он, — потом всю жизнь жалеешь.

Мама снова засмеялась. В ее глазах стояли слезы.

— Я не могу позволить вам, — сказал Мервин, — чернить доброе имя мисс Розен.

Папа, мама посмотрели на Мервина так, словно не понимают: что он-то здесь делает. Мервин — он такого не ожидал — чуть не попятился.

— Я не шучу, — сказал он.

— С кем это, интересно, вы позволяете себе так разговаривать? — сказала мама. И со значением посмотрела на папу.

— Эй, полегче, — сказал папа.

— Надеюсь, успех не вскружил вам голову, — сказала мама.

— Успеху меня не изменить. Я устою, но вы вмешиваетесь в мою личную жизнь. Спокойной ночи.

Папа, похоже, и огорчился, и обрадовался разом: подумать только — маме посмели дать отпор.

— А ты-то чем недоволен? — спросила мама.

— Я? Ничем.

— Посмотрел бы на себя. В твоем возрасте — и курить трубку.

— В «Дайджесте» пишут, что для здоровья трубка лучше сигарет.

— Ты ничего не понимаешь в людях. Мервин никогда не позволил бы себе разговаривать со мной так грубо. Просто его художественному темпераменту нужно выплеснуться.

Папа, дождавшись, когда мама ляжет спать, проскользнул в комнату Мервина.

— Слышь? — Он присел на край кровати. — Скажи, чтоб я не лез не в свое дело, я не обижусь, только… словом, плохие вести из Нью-Йорка? От издателя?

— Ответ из Нью-Йорка еще не пришел, — отчеканил Мервин.

— Я так и думал. — Папа вскочил. — Извини. Спокойной ночи. — В дверях он тем не менее чуть подзадержался. — Я из-за тебя подставился. Уж ты, пожалуйста, меня не подведи.

Назавтра с утра пораньше позвонил отец Молли.

— Ну как, Мервин, хорошо провел время?

— Да, да, еще бы.

— Молодчина. Она с ума по тебе сходит. Как говорится, ног под собой не чует.

Молли — так передавали — сказала своим товаркам в конторе «У Сьюзи. Элегантные наряды», что она, наверное, скоро уедет, как она выразилась, в тропические края. Гитл Шалинская видела, как она присматривала пляжные костюмы на Парк-авеню — это в ноябре-то; ходили слухи, что Голливуд предложил Мервину купить его книгу, безусловный бестселлер, и Мервин предложение принял. А дня два спустя Мервину пришел по почте объемистый пакет. С его романом. В пакет был вложен печатный бланк. Издатели извещали, что книга им не подошла.

— Невезуха, — сказал папа.

— Пустое, — бесшабашно сказал Мервин. — Кое-кто из лучших ныне живущих словотворцев, прежде чем его роман примут, получал по шесть-семь отказов от издателей. Да и потом, по правде говоря, эта шарага не по мне. Там все до одного гомосеки. Они печатают только своих смазливых дружков. — Мервин засмеялся, хлопнул себя по коленям. — Сегодня же пошлю книгу другому издателю.

На обед мама приготовила Мервину его любимые блюда.

— Вы — подлинный талант, — сказала она, — и все-все к вам придет.

Позже за Мервином зашла Молли. На этот раз Мервин вернулся домой чуть не под утро, но мама все равно не легла — дожидалась его.

— Розены пригласили меня в субботу на ужин. Правда, очень мило с их стороны?

— Но я специально заказала мяснику на ужин что-то особенное.

— Мне очень жаль. Я не знал.

— Ну так знайте. Что ж, как вам будет угодно. Я переменила вашу постель. Впрочем, вам следовало бы заранее мне сказать.

Мервин сцепил руки — они тряслись.

— Господи, что сказать? Мне нечего сказать.

— Я не сержусь, — сказала мама. — Всего не предусмотришь.

Папа снова проскользнул к Мервину.

— Все в порядке, — сказал он, — не беспокойся из-за субботы. Развлекайся. Разгладь ей курчашки. Только письменных обязательств не давай. А то как бы потом не пожалеть.

— Я, да будет вам известно, считаю, что Молли — потрясающая девушка.

— Я и сам так считаю. Ты не думай, не такой уж я старик.

— Да нет же, нет. Вы не понимаете…

Папа показал Мервину статьи, которые вырезал для него из газет и журналов. В одной рассказывалось о двух братьях, совершенно случайно нашедших друг друга после двадцати пяти лет разлуки, в другой — о смешном случае на судебном заседании. А также дал Мервину объявление о ежегодном конкурсе короткого рассказа Ассоциации молодых иудеев «Маяк».

— Хочу подкинуть тебе одну мыслишку, — сказал он. — Словом, в кино… короче, когда Хамфри Богарт[123], к примеру, закуривает «Честерфилд» или заказывает кока-колу, ты что думаешь — ему не перепадает от этих фирм? Перепадает, и еще сколько! Главная твоя трудность, как я понимаю, — нехватка денег. Так почему бы тебе в твоих книгах не делать так же? Типа того, что, скажем, у тебя кому-то надо куда-то лететь, так с какой стати ему лететь на самолете невесть какой компании? Чего бы ему не лететь на «Трансуорлд эрлайнз»[124], потому что надежнее и лучше ее нет, ну, не говоря уж о том, что он там может еще цыпочку подцепить? Или, скажем, у тебя там главный… короче, алкаш, не мог бы он заказывать исключительно «Сигрэм», потому что лучше джина не сыскать? Усек? Я мог бы написать, скажем, в «Пепси», «Сигрэм», «Честерфилд» и узнать, сколько они заплатят за такую рекламную вставку в книжке, ну а ты… короче, что ты на это скажешь?

— Я бы ни за что не вставил в свою книгу ничего подобного — вот что я скажу. Это бросило бы тень на мою репутацию. Обо мне, сами понимаете, пошли бы разговоры.

Впрочем, разговоры и так пошли. Младший братишка Молли мне рассказал, что на ужине Мервин расположил к себе родителей. Его отец, если верить братишке, сказал Мервину: он человек современный и считает, что родителям не следует жить с молодыми, во всяком случае, не всегда, однако монреальский климат просто-таки убивает его жену и в случае, если бы его зять жил, к примеру, в Калифорнии… словом, было бы совсем неплохо у него погостить… и Мервин поддержал его, сказал, что для него семейные узы — не пустое понятие.

При всем при том далеко не все разговоры были лестными для Мервина. Парни с нашей улицы невзлюбили Мервина. Какой-то чужак из Торонто того и гляди умыкнет нашу Молли — вот чего они опасались.

— Вон они пошли — Красавица и Чудовище, — говорили они, когда Молли рука об руку с Мервином проходили мимо бильярдной.

— Это ж надо: сколько лет на нее только пялились и пялились, а тут откуда ни возьмись он, этот недоделанный.

Улица открыто подтрунивала над Мервином.

— Эй ты, великий писатель! Задницу нажрал будь здоров! На сколько фраз тебе бутылки чернил хватит?

— Эй, Шекспир, подь сюда! У тебя всегда такой уродский вид был, или ты за деньги дал себя изуродовать?

Мервин, однако, уверял меня, что насмешки парней ему нипочем.

— Толпа, — сказал он, — всегда враждебна художнику. Она, как ты знаешь, многих из нас подвигла на самоубийство. Но я их насквозь вижу.

Его роман опять отвергли.

— Ну и что? — сказал Мервин. — Есть издатели и получше.

— Но ведь там, в издательстве, люди опытные, разве нет? — спросил папа. — То есть я что хочу сказать…

— А вы смотрите, смотрите сюда. Видите, на этот раз они послали мне ответ не на бланке, а написали письмо. И знаете, кто его написал? Один из величайших издателей Америки.

— Может, оно и так, — сказал папа, преодолевая неловкость, — но от твоей книги он отказался.

— Он в восторге от моей энергии и увлеченности, так или не так?

Мервин отправил роман в очередное издательство, но у окна больше не стоял — Молли не сторожил. Он сильно переменился. И не в том дело, что его еще пуще закидало прыщами, — закидать-то закидало, что да, то да, но это скорее всего потому, что он опять стал есть чуть ли не одни углеводы, — а в том, что ему вдруг стала безразлична судьба его романа. Я произвел на свет дитя, говорил он, отпустил его на все четыре стороны, а теперь — будь что будет. Играло роль и еще одно обстоятельство: Мервин вновь, как он выразился, зачал (оно и видно, сказал мне один из завсегдатаев Танского): иными словами, Мервин приступил к работе над новым романом. Мама считала, что это хороший знак, и чего только ни делала, чтобы подбодрить Мервина. И хотя она чуть ли не через день меняла ему белье, она не роптала. Да что говорить, она даже делала вид, что у нас так заведено. Тем не менее Мервин был всегда не в духе и отлынивал от литературных разговоров, которые прежде так радовали маму. Теперь он что ни вечер встречался с Молли и, случалось, возвращался домой лишь в четыре-пять утра.

И вот что любопытно — теперь Мервина дожидался папа: допоздна не ложился спать, а то и поднимался с постели и присоединялся к нему на кухне. Варил кофе, приносил в кухню заветную бутылочку абрикосового бренди. Меня нередко будили раскаты смеха. Папа рассказывал Мервину про свое детство, про жизнь в отцовском доме, про то, как туго ему пришлось потом. Рассказывал, что его теща была семь лет прикована к постели, и с гордостью, сквозившей в каждом слове, гордостью, которая маму удивила бы и, как знать, может быть, и польстила бы ей, рассказывал, что мама ходила за старушкой лучше, чем любая сестра с кучей дипломов.

— Посмотреть на нее сейчас, — говорил папа, — это же день и ночь. До того, как с тещей случился удар, она не была такой брюзгой. Что ж, жизнь есть жизнь.

Папа рассказывал Мервину, как познакомился с мамой и как она писала ему письма со стихами Шелли, Китса и Байрона, а ведь он жил всего за две улицы от нее. В другой раз я слышал, как папа сказал:

— В молодости, знаешь ли, я, бывало, и вовсе не ложился. От полноты чувств. Так во мне все бурлило. И чем переводить время на сон, уходил из дому, бродил по улицам. Думал: а вдруг просплю что-то важное. Ну не бред ли?

Мервин что-то бормотал в ответ. Чувствовалось, что он устал, замкнулся в себе. Но папу это не останавливало. Я слышал, как он ласково говорит с Мервином, его непривычный для меня смех, и меня пронзала зависть, для которой имелись основания. Папа никогда так не разговаривал ни со мной, ни с сестрой. Он открылся для меня с совершенно неожиданной стороны, и я до того был этим ошарашен, что вскоре перестал ревновать его к Мервину.

Как-то вечером я услышал, как Мервин говорит папе:

— Не исключено, что мой роман никуда не годится. Возможно, мне необходимо было написать его, чтобы от многого освободиться.

— Как это понимать — «никуда не годится»? Я раструбил, что ты великий писатель.

— Это я под воздействием бренди сказанул. — Мервин дал задний ход. — Я вас дразнил.

При всем при том кое-какие трудности Мервин испытывал. Братишка Молли передал мне, что мистер Розен объявил: он готов уйти на покой. «Хотя обременять собой я бы никого не хотел», — сказал он. Молли же стала скупать все киношные журналы, какие только имелись у Танского: «Надо быть в курсе, — сказала она Гитл, — ведь мне придется встречаться с кинозвездами, и я не хочу попасть впросак и оконфузить Мервина».

У Мервина меж тем пропал аппетит: он нередко выбегал из-за стола, зажимая рот рукой, — мчался в ванную. И тут только я узнал, что мама давно уже купила клеенку и подкладывает ее Мервину под простыню. Если Мервину доводилось проходить мимо заведения Танского, он теперь не заглядывал туда поболтать. А опускал голову и спешил проскочить мимо. Как-то раз его остановил Сегал.

— В чем дело? — спросил он. — Загордился — мы теперь тебе не компания?

Завсегдатаи Танского начали поддевать отца.

— Этот твой гений, с чего бы вдруг он такой большой шишкой себя возомнил, — сказал Шугарман, — что ему уже недосуг с нами пообщаться?

— Посмотрим правде в лицо, — сказал папа. — Кто вы — нули без палочки. Как и все мы. А вот мой друг Мервин…

— Не заливай, Сэм. Он продавец воздуха. Дурного воздуха.

Папа и вовсе перестал ходить к Танскому. А пристрастился раскладывать пасьянсы.

— Ты почему торчишь дома? — спрашивала мама.

— Что, уже нельзя вечер дома посидеть? Я ведь, как ты знаешь, тоже живу тут.

— Сэм, не увиливай от ответа.

— Достали они меня. Думаешь, эти жуки навозные знают, как живется художнику? — Папа запнулся: следил за маминым лицом. — По их выходит, что Мервин — не Бог весть что. Короче, не писатель.

— А тебе известно, — сказала мама, — что он задолжал нам за семь недель?

— В тот день, когда Мервин к нам пришел, — папа, полуприкрыв глаза, поднес спичку к трубке, — он сказал, что между нами пробегают токи. И я не брошу его в трудную минуту из-за нескольких долларов.

Тем не менее Мервина что-то грызло. Ни в этот вечер, ни в следующий он не пошел на свидание с Молли. Снова стоял у окна, ждал, когда Молли пройдет мимо, затем возвращался в свою комнату — решал кроссворды.

— В картишки перекинуться не хочешь? — спросил я.

— Я люблю эту девушку, — сказал Мервин. — Обожаю ее.

— Я считал, у вас дело на мази. Считал, вы времени даром не теряете.

— Да нет же, нет. Я хочу на ней жениться. Я сказал Молли, что остепенюсь и поступлю на работу, если она пойдет за меня.

— Ты что, спятил? Какая работа? С твоим-то талантом?

— И она так говорит.

— Да ладно, давай перекинемся в картишки. Отвлечешься хотя бы.

— Она не понимает меня. Никто не понимает. Для меня поступить на работу — вовсе не то же, что для рядового парня. Я не перестану наблюдать за собой, за своими реакциями. Я хочу понять, что чувствует рассыльный, но не извне, а побывав в его шкуре.

— Ты что — и впрямь собираешься стать рассыльным?

— Да нет, не совсем так. Кто меня не знает, может подумать, что так оно и есть, но на самом деле я буду все время наблюдать за своими товарищами. Я же художник, сам понимаешь.

— Мервин, да не дергайся ты. Попомни мои слова: завтра же придет письмо из издательства — они тебя еще будут умолять, чтобы ты отдал им свою книгу.

Но назавтра никакого письма не пришло. Прошла неделя. А там и десять дней.

— Это хорошо, — сказал Мервин. — Значит, к моей книге отнеслись серьезно, ее рассматривают.

Дело дошло до того, что мы все стали с нетерпением ждать появления почтальона. Мервин заметил, что папа больше не ходит к Танскому, а мамины подруги ее поддразнивают. Он если и выходил из своей комнаты, так только чтобы позвонить Молли — звонил он ей по многу раз на дню. Но звони не звони, Молли не хотела с ним разговаривать.

Как-то вечером, когда папа возвратился с работы, лицо его горело.

— Сукин он сын, этот Розен, — сказал папа, — гнида поганая! Знаешь, что он сказал? Сказал, что не хочет иметь зятем обманщика или проходимца. Сказал, что никакой ты, Мервин, не писатель, а дерьмо. — Отца разбирал смех. — Но я его поймал на вранье. Знаешь, что он сказал? Что ты собираешься поступить на службу рассыльным. Ну уж тут я ему выдал.

— Что ты ему сказал? — спросила мама.

— Выдал по первое число. Уж будь уверена. Ты же знаешь, если меня достать…

— А что, неплохая мысль: воможно, Мервину и стоит поступить на работу. Все лучше, чем залезать в долги…

— Что бы вам поменьше хвастаться перед своими друзьями, — это Мервин маме сказал. — Я вас об этом не просил.

— Значит, я хвастунья? Немедленно возьмите свои слова обратно. Вы, по-моему, просто обязаны извиниться передо мной. В конце концов, кто утверждал, что вы большой писатель, вы или не вы?

— Что у меня талант — это неоспоримо. У меня пачка писем от видных людей и…

— Я жду, чтобы вы извинились. Сэм, ну что же ты?

— Скажу по справедливости. Кое-какие из писем я видел, что да, то да. Но это вовсе не означает, что Эмили Пост[125] одобрила бы Мервина: он не должен был говорить, что ты…

— Когда мой муж увидел вас впервые, он сразу понял, кто вы такой… Он тогда еще сказал, что вы — паразит.

— Не беспокойтесь, — это Мервин сказал папе. — За квартиру я заплачу, чего бы это мне ни стоило. Спокойной ночи!

А вот за это не поручусь. Может, мне и почудилось. Но глубокой ночью, когда я встал — сходить в уборную, — мне послышалось, что Мервин рыдает. Однако как бы там ни было, на следующее утро в нашу дверь позвонил почтальон и вручил Мервину письмо и бандероль.

— Вот уж не ко времени, — сказал папа.

— А вот и ошибаетесь. Это письмо от одного из самых серьезных издателей в Америке. Он предлагает за мою книгу аванс — две с половиной тысячи долларов.

— Вот это да! Покажи.

— Вы что, мне не доверяете?

— Доверяем, конечно, доверяем. — Мама кинулась обнимать Мервина. — Я всегда знала, что у вас талант.

— Такое дело надо обмыть, — сказал папа и пошел за абрикосовым бренди.

Мама тут же позвонила миссис Фишер.

— Ида, звоню, чтобы сказать — я все-таки испеку что-нибудь для благотворительного базара. Нет, нет, ничего нового. Да, чуть не забыла. Помнишь, ты еще говорила, что Мервин — просто-напросто шаромыжник. Так вот, нью-йоркский издатель предлагает ему фантастические, ну прямо фантастические деньги за его книгу. Нет, нет, это секрет, могу только сказать, что цифра четырехзначная. Взволнован? Ну нет. Может быть, он им еще и откажет.

Папа бросился к телефону — звонить Танскому.

— Минутку. Не пори горячку. Что, если пока никому ничего не говорить, а отпраздновать в узком кругу?

Папа все же позвонил Танскому.

— Шугарман, ты? Привет. Валите все к нам. Ставим выпивку. Что, что, «Корсаковскую», конечно. А вот, умник, и не угадал. Никак нет. В ее-то годы. Успех Мервина хотим обмыть. Он получил предложение от издателя — пять тысяч долларов аванса, сейчас он решает — подписать договор или нет.

Не успел папа положить трубку, как зазвонил телефон.

— А, это вы, миссис Розен, здравствуйте, — сказала мама. — Спасибо. Да, передам. Да нет же, нет, разумеется, я ничего против вас не имею — сколько лет мы прожили рядом. Да нет. Разумеется, нет. Вы же не меня назвали скупердяем. Ваша Молли не надо мной насмехалась.

Мервин сидел туг же на диване, обхватив голову руками, — его никто не замечал.

— В дверь звонят, — сказал папа

— Я, пожалуй, ненадолго прилягу. Извините.

К тому времени, когда Мервин появился вновь, к нам стеклись чуть не все завсегдатаи Танского.

— Будь на то моя воля, — сказал папа, — я ни одного из вас на порог бы не пустил. Но Мервин — он зла не помнит.

Отец Молли протолкался к Мервину — того обступили со всех сторон.

— Хочу, чтоб ты знал, — сказал он, — я тобой горжусь. Другого зятя я себе и не желал бы.

— Уж не слишком ли вы торопите события? Или я не прав?

— Когда она тебе отказывала, разве ты не предлагал ей выйти за тебя раз сто, не меньше? А теперь, когда я пришел, чтобы сказать — дело в шляпе, у тебя поджилки от страха затряслись. Ну как вам это понравится?

Все обернулись к ним. Послышался смех, впрочем, вполне добродушный.

— Ты ей писал такие письма, что я до сих пор краснею со стыда…

— Но ведь письма возвращали нераспечатанными?

Отец Молли пожал плечами, лицо Мервина посерело — стало цветом в промокашку.

— Слушай сюда, — сказал Розен. — Моя Молли, ты уж извини, не нуждается, чтобы за нее просили.

Тут кто-то сказал:

— А вот и она.

Завсегдатаи теснее сплотились вокруг Мервина.

— Привет. — Молли благоухала ландышем. Сквозь свитерок просвечивал лифчик (и тот и другой цвета «полуночной тьмы», от «У Сьюзи»). Ее клетчатую шотландскую юбку скалывала большущая позолоченная английская булавка. — Привет, котик. — Она кинулась Мервину на шею, расцеловала его. — Мама мне только что сказала. — Молли одарила собравшихся лучезарной улыбкой. — Мистер Капланский просил моей руки. Мы обручились.

— Поздравляю! — Розен хлопнул Мервина по спине. — Наилучшие пожелания вам обоим.

Все закричали, захлопали.

— Когда придет время выбирать спальный гарнитур, обратитесь к моему зятю Лу — не ошибетесь.

— Надеюсь, — сказал Такифман, — в вашем доме будет строго соблюдаться кошер.

— Я тебе, Такифман, напрямик скажу: кое-кто из самых отъявленных мошенников нашего города ест исключительно кошерное.

— А он дело говорит. Сейчас ведь что самое главное — чтобы у молодых в постели была совместимость.

Мервин, окруженный плотным кольцом мужчин, выглядывал из-за их голов: искал глазами Молли. Она обнаружилась в дальнем углу комнаты — зажатая, как и он, кольцом гостей, она ела банан. Молли рассиялась в улыбке, подмигнула.

— Ну не славная ли выйдет парочка?

— Двадцать лет назад так же говорили и о нас. Ну как, ответил я на твой вопрос?

Мервин опрокидывал рюмку за рюмкой. Вид у него был хуже некуда.

— Эй, Сегал, — сказал папа, расплескивая бренди. — А ну-ка, Сегал, отгадай, что входит твердое и крепкое, а выходит мягкое и мокрое.

— Тоже мне загадка, — сказал я. — Жевательная резинка. Эта загадка с бородой.

— А ну попридержи язык! — сказал папа. — Нарываешься!

— Знаете что, — сказал Миллер. — Я бы не прочь чего-нибудь покушать.

Мама молча, с поджатыми губами ходила по комнате, и стоило гостю выпустить рюмку из рук, как она тут же ее забирала.

— Я вам вот что скажу, — пророкотал Розен, — пойдемте-ка к нам — я вас прилично покормлю, да и на джин не поскуплюсь.

Наша гостиная опустела еще быстрее, чем заполнилась.

— Где твоя мать? — Папа был озадачен.

Я сказал, что она на кухне, и мы пошли за ней.

— Ну же, ну, — сказал папа. — Пошли к Розенам.

— А кто, интересно знать, будет прибираться — вон твои друзья как намусорили.

— Успеется.

— У тебя совсем нет гордости.

— Бога ради, не заводись. Хотя бы сегодня.

— Тебе бы только напиться.

— Как же, как же, я — второй Рей Милланд[126]. Вот-вот чертей начну ловить.

— Бедного мальчика — он такой неопытный — заставляют жениться, хочет он этого или не хочет, а тебе хоть бы хны.

— А ты не можешь всего раз, один-единственный раз порадоваться жизни?

— Ты бы на него поглядел — ты что, не видел, как он напуган? Я боялась, как бы он сознание не потерял.

— Если парня не подтолкнуть, кто бы тогда женился? Да что говорить, помню, в молодости я…

— Иди к Розенам, Сэм. Сделай одолжение.

Папа выпроводил меня из комнаты.

— Мне не… — начал он, — короче, мне не всегда хорошо с тобой. Во всяком случае, не изо дня в день. Я тебе это напрямик говорю.

— Когда я нуждалась в твоей защите, где ты был? Сегодня храбрость черпают в бутылке. Сделай такое одолжение, Сэм. Иди.

— Чтобы я ушел, а ты сидела одна, — разве я этого хотел? Я хотел остаться с тобой. Но раз ты так…

Папа пошел в гостиную за пиджаком. Я вскочил.

— А ты-то куда? — спросил он.

— К Розенам.

— Оставайся дома с мамой — ну до чего же ты черствый!

— А, черт!

— Ты меня слышал. — На пороге папа остановился. Просунул пальцы под подтяжки, раскачиваясь на каблуках, запрокинул голову — подбородок его нелепо задрался. — Я не всегда был отцом. И я когда-то был молодым.

— И что?

— Знаешь, словом «брак» хорошую вещь не назовут. Вот так-то.

Посреди ночи я проснулся оттого, что в гостиной с грохотом упал стул: кто-то рухнул на пол, затем зарыдал. Это был Мервин. Несчастный, растерянный — ноги его не держали. Он сидел на полу с бокалом в руке. Увидев меня, он поднял бокал.

— Зелье — худший враг словотворца, — ухмыляясь, сказал он.

— А когда ты женишься?

Мервин засмеялся. Засмеялся и я.

— И вовсе я не женюсь.

— Что?

— Ша.

— Я думал, ты по Молли сохнешь.

— Было да сплыло. — Мервин встал, шатаясь, добрел до окна. — А с тобой так случалось, — сказал он, — смотришь на звезды и понимаешь, как ты мал и ничтожен?

— Нет, до сих пор нет.

— На самом деле ничто не имеет значения. В масштабах вечности наши жизни не долговечней дымка от сигареты. Ага, — сказал он. — Ага. — Вынул ручку — в нее был вделан фонарик — и написал что-то в блокноте. — У писателя, — сказал он, — все идет в дело. Никакой опыт не может его унизить.

— А как насчет Молли?

— Молли — одноклеточное. Я тебе после первой же с ней встречи так и сказал. Ей нужен не я, а побрякушки, которые я могу ей обеспечить. Моя слава… Если ты и впрямь вознамерился стать словотворцем, тебе следует помнить одно. Пока ты пробиваешься — мир насмехается над тобой. Но стоит тебе пробиться — и первые красавицы ползком приползут к тебе.

Он снова заплакал.

— Хочешь, я с тобой посижу? — сказал я.

— Нет. Иди ложись. Мне нужно побыть одному.

Наутро за завтраком мама с папой не разговаривали. Глаза у мамы покраснели и опухли, а папа был сердитый: плюнь — зашипит. Мервину пришла телеграмма.

— Из Нью-Йорка, — сказал он. — Требуют, чтобы я незамедлительно приехал. Голливуд хочет купить мою книгу, а без меня издатели не могут ничего предпринять.

— Не может быть!

Мервин сунул папе в руки телеграмму.

— Вот, — сказал он. — Читайте.

— Не кипятись. Что я такого сказал… — Телеграмму папа тем не менее прочитал. — Ишь ты, — сказал он, — Голливуд.

Мы помогли Мервину собраться.

— А Молли не надо вызвать? — спросил папа.

— Не стоит. Я уезжаю всего на два-три дня. Хочу сделать ей сюрприз.

Мы подошли к окну — помахать ему вслед. Перед тем как сесть в такси, Мервин поглядел на нас — глядел долго, но в ответ нам не помахал, и, конечно же, больше мы его не увидели. А через несколько дней пришел счет — счет за телеграмму. Она была отправлена из нашего дома.

— Меня это ничуть не удивляет, — сказала мама.

Мама считала, что, если бы не Розены, Мервин никогда бы от нас не сбежал. Розены же возлагали вину за, как они выражались, «бесчестье» своей дочери на нас. Папа снова убрал трубки подальше, у Танского над ним поиздевались всласть — не упускать же такой случай. А через месяц из Торонто пошли переводы по пять долларов. И приходили время от времени до тех пор, пока Мервин не выплатил все, что задолжал. Но на папины письма он так ни разу и не ответил.

Блумберг — он учил нас в четвертом классе — был воинствующим сионистом.

— Как мы добывали оружие в Эрец? Как, как, у англичан покупали — вот как. Делали вид, что кого-то хороним, набивали гроб винтовками и зарывали, ну а как возникнет в них надобность, выкапывали.

Мы, слушая его байки о хитроумии евреев, зевали или поднимали два пальца вверх, показывая, что не верим ему, однако это вовсе не означало, что его рассказ нас не впечатлил. Просто Блумберг, беженец из Польши, загружал нас домашними заданиями, вот мы и забавлялись — осаживали его. Блумберг пичкал нас устрашающими рассказами о зверствах антисемитов. Жизнь будет нелегкой. Гои станут чинить нам всяческие обиды. Меня ему не удавалось застращать: евреем наподобие Блумберга я не буду, вот уж нет — с таким нелепым выговором, с вечным ловкачеством, с явно негигиеничной привычкой слюнить палец, перед тем как перевернуть страницу «Aufbau». Я — настоящий канадец и вполне понимаю, почему Блумберг вызывает у канадцев неприязнь и даже насмешки. Как и у меня. Блумберг какое-то время прожил в Палестине и к английской армии относился с презрением. В отличие от меня. Как я мог ее презирать? Фильм «В котором мы служим»[127] уже несколько недель шел в «Орфеуме». Мои двоюродные братья и дядья служили в канадской армии — готовились вторгнуться в Европу из Суссекса.

Война. «Славьте Господа, — выпевал отец, требуя подложить ему еще печеных бобов, — и передавайте снаряды»[128]. Мой двоюродный брат Джерри носил значок Красного Креста — он сдавал кровь. Я собирал лом.

Война означала: если есть много моркови, будешь видеть в темноте не хуже ночных истребителей. Два растопыренных пальца означают — V (victory) — победа! На Рейне Пол Лукас стоит на страже. В окнах всех табачных и кулинарных лавчонок висели плакаты — они предостерегали хасидов, оптовых галантерейщиков и меламедов не болтать лишнего о передвижении наших войск. Студенты университета, в том числе и мой двоюродный брат Джерри, ездили в западные провинции — убирать пшеницу. Мои дядья назвали своих собак — они купили их для охраны свалки — Адольф и Бенито. Арти, Гас, Херши, Дудди и я в войну прекратили собирать программы хоккейных матчей и вместо этого увлеклись самолетами. На переменах мы махали перед носом друг у друга картинками с изображением самолетов. Я научился отличать немецкие бомбардировщики от английских истребителей.

Один из первых добровольцев погиб чуть не сразу же. Бенджи Трахштейн пошел в Королевские канадские вооруженные силы, и, когда он в первый раз поднялся в воздух вместе с инструктором, тренировочный самолет развалился и разбился в окрестностях Монреаля, а Бенджи сгорел. Обуглился. На его похоронах отец сказал:

— Значит, такая его судьба, так ему предопределено. Если твое время придет, оно придет.

Миссис Трахштейн тронулась в уме, а отец Бенджи, бакалейщик, стал живым укором для всех и каждого. «Когда твой сын-спекулянт пойдет воевать?» — спрашивал он одну мать, другой говорил: «Сколько ты дала врачу на лапу, чтобы освободить сынка от армии?»

Мы стали обходить бакалею Трахштейна стороной, объясняя это тем, что он перестал мыть руки: стоит взять полкило сыра или съесть селедку, до которых он дотрагивался, — и тебя стошнит. Подозревали также, что анонимные письма с доносами на владельцев других магазинов в Военный комитет по ценообразованию и торговле посылал не кто иной, как Трахштейн. Письма эти были докукой, влекшей за собой чувствительные потери. За таким доносом неизбежно следовал визит инспектора — ведь он обеспечивал ему двадцатник, а то и ящик виски.

Бессмысленная гибель Бенджи стала жупелом: ею стращали любого парня, если подозревали, что он способен вгорячах пойти в армию. И тем не менее наши парни записывались в армию добровольцами. Одни от гражданских чувств, другие от скуки — таким море было по колено. Как-то субботним утром Горди Рот, долговязый парень с курчавой шапкой волос и водянистыми голубыми глазами, явился в синагогу «Молодой Израиль» в офицерской форме. Отец его — вне себя от горя — разрыдался и поплелся из синагоги, так ничего и не сказав сыну. Те, кто предпочел и дальше учиться в Макгилле, освободившись таким образом от военной службы, сочли себя оскорбленными поступком Горди. Одно дело, если свежеиспеченный дантист берет назначение в военно-медицинскую службу, и совсем другое, если парень бросает юридический факультет и идет в пехоту. Втихаря ребята говорили, что не такой уж Горди и герой: его бы так и так отчислили из Макгилла. Сынок Гарберов — он специализировался по психологии — плел много чего о жажде смерти. Но Фей Кац презрительно морщила нос и подкалывала его: «Языком молоть ты горазд, но у самого-то тебя кишка тонка».

Мамаши, которые прежде выхвалялись друг перед другом здоровьем своих отпрысков, а детские болезни считали свидетельством постыдной слабости, нынче больше всего радовались их плоскостопию, астигматизму, шумам в сердце или грыже. После месяца в университетском военном лагере мой двоюродный брат Джерри приковылял домой со сбитыми в кровь ногами и желтухой. Некий сержант Маккормик обозвал его хитрожопым жиденком.

— Чего ради нам воевать за них, за этих фашистов? — сказал папа.

— Бедненький, чего только он там не натерпелся, — сказала мама.

Брат Херши воевал в Европе. Двоюродный брат Арти из Америки служил в морской пехоте. Джерри меня разочаровал, я избегал смотреть ему в глаза.

Как-то вечером папа прочел нам заметку — она была напечатана на первой полосе «Стар». Немецкому летчику, сбитому над Лондоном, понадобилось переливание крови. «Вот так-то, парень, — сказал ему английский врач. — Теперь в твоих жилах течет добротная еврейская кровь». Перед тем как перевернуть страницу, папа долго чесал в затылке, и я видел, что заметка его порадовала.

Лишь Танский, владелец углового заведения «Табачные изделия и напитки», подвергал сомнению бескорыстие британцев. В битве за Атлантику потопили много пароходов, это так, но мало кто знает, что подлодки никогда не торпедируют пароход, если он застрахован компанией «Ллойд», а также что некоторые немецкие заводы никогда не бомбят, потому что среди их директоров есть и англичане.

Если Танскому не давало покоя коварство еврейских капиталистов, нас больше тревожили франко-канадцы — и для этого, по правде говоря, имелись куда более веские основания. Партия Дюплесси «Union Nationale» распространяла брошюру, на обложке которой был изображен отвратный старик еврей с длинным крючковатым носом, уволакивающий во тьму мешки с золотом. Надпись поверх его головы гласила, что Айки следует убираться восвояси, в Палестину. Мистер Блумберг, наш учитель, тоже так считал:

— Еврей должен жить только в Эрец. Но вы, ребята, слабаки. Вы даже не представляете себе, что такое настоящий еврей.

Сионизм главы нашего хедера был другого рода. Его страстью была литература. Ахад га-Ам[129], Бялик[130], Бубер[131]. Тем не менее я ухитрился окончить ФСШ, ни в коей мере не поддавшись этим веяниям. По правде говоря, я, наверное, никогда не стал бы сионистом, если бы не Ирвинг.

Ирвинг — он учился со мной в одном классе — поначалу не замечал меня. Но в день, когда нам раздали табеля, он неожиданно подошел ко мне в раздевалке и шутливо хлопнул по плечу.

— Прими и проч., — сказал он.

Я оторопел.

— У тебя же у самого второе место, разве нет?

Ирвинг был воплощением всего, что меня восхищало. Он ходил в блейзере, на его широкой спине красовались вышитые золотом буквы ИРВ, на груди — хоккейный герб. Он был боксером, выступал за Ассоциацию иудейской молодежи и в школьной баскетбольной лиге закидывал мячи лучше многих. Когда Ирвинг ловко вел мяч, девчонки, визжа, вскакивали с мест и выкрикивали:

Ирвинг щеголял в неимоверно зауженных брюках, в бумажнике носил презервативы.

— Хочешь сегодня пойти со мной в «А-боним»[132]? Если тебе там понравится, глядишь, и сам вступишь.

— Почему нет? — сказал я.

Клуб «А-боним» находился на улице Жанны Манс, неподалеку от дома моего деда, и я помню, что в пятницу вечером, когда хаверим[133], с подъемом распевая, проходили мимо, старик злобно зыркал на них. Дело происходило в канун субботы, и лишь это препятствовало деду позвонить в полицию и пожаловаться, что от этих хаверим можно оглохнуть. Дед был твердокаменный ортодокс. По субботам нам запрещалось зажигать свет и рвать бумагу. Поэтому на одну из моих теток по пятницам, ближе к вечеру, возлагалась обязанность нарвать столько пипифакса, чтобы его хватило на субботу; а один из моих дядьев соорудил приспособление вроде тех, что рисовал Руб Гольдберг[134], главной частью которого была веревка, привязанная к часам, — в полночь, когда звонил будильник, оно выключало свет в уборной и в коридоре.

Теперь мне придется, невзирая ни на что, проходить с гурьбой хаверим мимо нашего дома. Толкаясь, кидаясь снежками, цепляясь к девушкам, горланя:

Ирвинг — он грыз спичку — пришел ко мне после ужина, по дороге мы прихватили Херши и Гаса. Я был польщен — Ирвинг в первую очередь зашел за мной — и стал расписывать, какие замечательные парни Херши и Гас, при этом тонко давая понять, что дружить со мной куда интереснее.

И все четыре года, что я проучился в средней школе, по вечерам в пятницу мы — я, Ирвинг, Херши и Гас — неизменно ходили в «А-боним».

Поль де Крайф (де Крюи) (1890–1971) — американский писатель, автор научно-художественных книг, рассказывающих о врачах, микробиологах и т. д. Здесь и далее прим. перев.

Крестьянин (исп.). Прозвище Валентино Гонсалеса (1904–1979) — одного из командиров испанской республиканской армии.

Ежедневная вечерняя газета, основана в 1908 г.

Акива бен Иосиф (50-135) — раввин-наставник, прославился своими вдохновенными толкованиями, оказал влияние на позднейший иудаизм. Был казнен римскими властями во время восстания Бар-Кохбы.

Сэди Бронфман — жена известного промышленника и филантропа Сэмюэля Бронфмана. Устраивала выставки канадских художников.

Антологическое стихотворение П. Б. Шелли.

Один из двух университетов Монреаля. Обучение в нем ведется на английском языке.

Аэропорт Монреаля.

Однотипные фирменные магазины, торгующие практичной и добротной мебелью.

Старейшая канадская газета на английском языке. Основана в 1778 г.

Международная еврейская неполитическая организация, занимается досугом и обучением молодежи, содержит общежития, клубы и т. д.

«Бывают времена, которые становятся испытанием души человеческой» — цитата из памфлета Томаса Пейна, открывшего знаменитую серию его памфлетов «Американский кризис» (1776–1783).

Сэмюэл Джонсон (1709–1784) — английский писатель и лексикограф.

Уистен Хью Оден (1907–1973) — поэт, родился в Англии, с 1939 г. жил в США.

Буквально: глубокая провинция (нем.). Глухомань.

Герой комиксов, а позже и фильмов, борец со злом.

Тим Лиэри — американский психолог, пропагандировал ЛСД как средство разрешения психологических проблем и расширения горизонтов сознания.

Государственный переворот (франц.).

Франц Фанон — политолог-теоретик, занимался исследованием истоков империализма.

Ричард Дейли (1902–1976) — американский политический деятель, на протяжении сорока лет избирался мэром Чикаго.

Морис ле Нобле Дюплесси (1890–1959) — премьер Квебека в 1936–1939 гг. и с 1944 г. до смерти.

Ван-Хорн, Роклэнд, Уэстмаунт, Виль-Сен-Лоран — небольшие городки, вошедшие затем в черту Монреаля.

Еженедельный журнал, издается в Лондоне, основан в 1913 г. группой фабианцев, в числе которых был и Д. Б. Шоу.

Местечко (идиш).

«Протоколы сионских мудрецов» первым опубликовал не Крушеван, а писатель Сергей Нилус (1862–1929).

Морис де Хирш (1831–1896) — еврейский финансист и филантроп родом из Германии. Основал в 1888 г. фонд, который помогал еврейским юношам в России получать образование, а также финансировал обучение языку и ремеслам еврейских эмигрантов в США.

Синагоги (идиш).

Урбан I (ум. в 1230 г.) — папа в 1222–1230 гг.

Женщина или девушка, нееврейка (идиш).

Небольшой город на юге Квебека.

Город в штате Нью-Йорк.

Фьорелло Генри Лагуардиа (1882–1947) — политический деятель, мэр Нью-Йорка в 1935–1945 гг.; боролся с коррупцией городской администрации, укрепил социальные службы.

До свидания (исп.).

Буквально: хвост. Здесь — ничтожество (идиш).

Хабалки (идиш).

Воришки, мошенники (идиш).

Ежегодный журнал саскачеванской психотерапевтической ассоциации. Публиковал рассказы, стихи и т. д. душевнобольных в рамках программы их исцеления.

Т. е. Маккензи-Папино, — интернациональная бригада, сформированная из канадцев.

Дэнни Кей (1913–1987) — один из лучших комических актеров кино и эстрады, звезда Бродвея, играл в мюзиклах.

Имеется в виду Эдуард VIII (1892–1972) — Эдуард VIII стал королем Великобритании в 1936 г., однако в том же году женился на разведенной американке Уоллис Симпсон, вследствие чего был вынужден отречься от престола.

Религиозное общество, организовано в 1902 г.; часть сионистского движения. Его целью является укрепление традиционного иудаизма.

«Частная жизнь Елизаветы и Эссекса» — фильм режиссера Майкла Кертица (1939), в котором Бетт Дейвис исполнила роль королевы Елизаветы.

Королевский скаут — звание, присваивавшееся наиболее отличившимся бойскаутам.

Джон Букен (1875–1940) — шотландский романист и историк, генерал-губернатор Канады в 1935–1940 гг.

Итон, Хэрроу — привилегированные английские школы, где учатся, в основном, выходцы из аристократических семей.

Здесь: да простит мне (лат.).

Томми Фарр — английский боксер.

Джо Луис (1914–1981) — американский боксер, афроамериканец, чемпион мира.

Доналд Вулфит (1902–1968) — английский актер. В 1937 г. создал гастрольную труппу, просуществовавшую до начала 50-х гг.

Ежемесячный иллюстрированный журнал, печатает статьи о текущих событиях, по искусству и т. д. Основан в 1842 г.

«Маклинз Канадаз уикли ньюсмэгэзин» — влиятельный общественно-политический иллюстрированный еженедельник. Основан в 1905 г.

Знаменитая американская бейсбольная команда.

Пол Лукас — американский актер. Сыграл роль немецкого антифашиста в пьесе Лилиан Хелман «Стража на Рейне».

Супермен — персонаж комиксов и фильмов. Работает в газете под видом незадачливого репортера Кларка Кента.

Чудо-женщина — персонаж комиксов (с 1941 г.), созданных художником У. Марстоном, а также мультипликационных и игровых фильмов, — амазонка, обладающая фантастическими способностями, неуязвимая для пуль и т. д.

Гвадалканал — остров в Тихом океане, в битве за который (1942–1943) Военно-морские силы США победили японцев.

Здесь: грязная собака! (нем.).

Вот как (идиш).

Чокнутая, малахольная (идиш).

Грязь (идиш).

Суббота (иврит).

Высшее адвокатское звание.

Перри Мейсон — судейский крючок, главный расследователь в романах Эрла Стэнли Гарднера.

Шишка (идиш).

Дедушка (идиш).

Еврейская религиозная школа, где после уроков в обычной школе изучают иврит, Тору, еврейскую историю и начатки иудаизма.

Лапша (идиш).

Сцыкунчик (идиш).

Игорь Гузенко — шифровальщик советского посольства в Канаде, в сентябре 1945 г. стал перебежчиком и выдал советскую шпионскую сеть, действовавшую в Канаде и США с 20-х гг. Разоблачения Гузенко принято считать одной из причин начала холодной войны.

Клемент Ричард Эттли (1883–1967) — английский государственный деятель. В 1945–1951 гг. премьер-министр.

Герберт Стэнли Моррисон (1888–1965) — английский политический деятель, правый лейборист, был министром во многих правительствах.

Луи Риль (1844–1885) — деятель национально-демократического движения в Канаде. Возглавил восстания 1869 и 1885 гг., руководил борьбой поселенцев, метисов и индейцев, против федеральных властей, покушавшихся на их земли.

Жак Картье (1491–1557) — французский мореплаватель и исследователь Канады. Исследовал район реки Св. Лаврентия и присоединил эту территорию к французским владениям.

Рене Робер Кавелье де Ла Салль (1643–1687) — французский исследователь Америки.

Красная (идиш).

Морис Ришар, по прозвищу Ракета — канадский хоккеист, за свою спортивную карьеру забил рекордное количество голов.

Джонни Греко (1908–1989) — американский боксер.

Джекки Робинсон (1919–1972) — американский бейсболист, первый афроамериканец, допущенный к игре в Высшей лиге (1947 г.).

Организация по вневойсковой подготовке молодежи.

«Четыре генерала» (исп.).

Хеди Ламар (1913–2000) — популярная американская актриса.

«Ласточка» (франц.).

«Национальный союз» (франц.) — националистическая партия, основанная в 1936 г. Морисом де Нобде Дюллесси.

Уильям Генри Драммонд (1854–1907) — канадский поэт.

Уильям Лайон Маккензи Кинг (1874–1950) — канадский политический и государственный деятель. Долгие годы был премьер-министром Канады.

Ешива-колледж — мужской колледж, основанный в 1928 г., входит в состав университета Ешива, основанного в 1886 г. как иудаистская семинария.

Макс Баер (1909–1959) — американский боксер, чемпион мира в 1934 г.

Микки Кац — руководитель джаз-оркестра, деятель идишского театра.

Нью-йоркская газета на идише, выступавшая в защиту прав эмигрантов. Издается с 1897 г.

Дэвид Дубинский (1892–1982) — деятель рабочего движения, один из организаторов Международной федерации демократических профсоюзов.

Миссис Нуссбаум — персонаж популярной в 40-х гт. радиопередачи Фреда Аллена о жизни обитателей воображаемого проулка Аллен, еврейская домохозяйка.

Грегори Пек в фильме Э. Казана «Джентльменское соглашение» (1947) сыграл роль журналиста, борющегося с антисемитизмом.

Нью-йоркский концертно-спортивный комплекс.

Эд Салливан (1902–1974) — журналист и телеведущий, во время порой мировой войны организовывал благотворительные концерты.

Ежегодный шекспировский фестиваль, проводятся как на родине Шекспира (с 1879 г.), так и в канадском Стратфорде (с 1953 г.).

Популярный телесериал в жанре вестерна (1959–1973).

Чарлз Эдуард Кофлин (1891–1979) — католический священник, политический деятель. В 1935–1942 гг. один из лидеров американского фашизма.

Чарлз Огастес Линдберг (1902–1974) — авиатор, общественный деятель, занимал пронацистские позиции.

Адриан Аркан — канадский фашист, в 1941 г. был интернирован.

«Долой евреев» (франц.).

Уолтер Уинчелл (1897–1972) — журналист, радиокомментатор. Считается родоначальником современной светской хроники.

Джон Уэйн (1907–1979) играл сильных, волевых людей преимущественно в вестернах и приключенческих фильмах.

Кларк Гейбл (1901–1960) создал образ мужественного, знающего себе цену героя.

Роберт Тейлор (1911–1969) исполнял главным образом роли романтических красавцев-идеалистов.

Ноэль Коуард (1899–1973) — английский актер и драматург, автор многочисленных салонных комедий.

Лоуренс Керр Оливье (1907–1989) — английский актер, по преимуществу исполнял роли в пьесах Шекспира.

Небольшой городок неподалеку от Монреаля.

Вы (франц.).

Еженедельник, орган немецких беженцев и американцев немецкого происхождения. Издавался с 1934 г. в Нью-Йорке.

Персонаж комиксов «чудо-мальчик» Робин — первый помощник супергероя, борца со злом Бэтмена.

Картофельные оладьи (идиш).

Постоянный военный лагерь неподалеку от Монреаля.

Небольшой город к юго-западу от Лондона, где находится военный учебный лагерь.

«Целуй меня, целуй» (ucn.).

Пенис (идиш).

Популярный канадский ансамбль танцевальной музыки.

Джоан Кроуфорд (1908–1977) — американская киноактриса, по преимуществу играла роковых женщин.

Портрет Д. Б. Шоу работы И. Карша был помещен на фронтисписе первого издания книги Д. Б. Шоу «Что есть что в политике для каждого» (1944).

Запеканка или пудинг (идиш).

Псевдоним (франц.).

Роман Эмили Бронте (1847).

Шолом Аш (1880–1957) — еврейский писатель родом из Польши. В 1914 г. эмигрировал в США.

Хамфри Богарт (1899–1957) — популярный американский киноактер.

Крупная американская компания воздушных сообщений.

Эмили Прайс Пост (1873–1960) — автор популярной книги «Этикет — голубая книга хорошего тона» (1922), выдержавшей много изданий.

Рей Милланд (1907–1986) — американский актер, исполнил роль алкоголика, допившегося до белой горячки, в знаменитом, получившем премию Оскара фильме Б. Уайлдера «Пропавший уикэнд» (1945).

Фильм Д. Лина и H. Коуарда (1942) о мужестве английских моряков в годы второй мировой войны.

Так военный священник Хауэлл М. Форги (1908–1983) подбадривал солдат 7 декабря 1941 г., когда японские самолеты бомбили Перл-Харбор.

Ахад га-Ам (псевдоним Ошера Гинзбурга; 1857–1927) — эссеист. Был противником «политического» сионизма, считал необходимым прежде создать духовный центр нации.

Хаим-Нахман Бялик (1873–1934) — еврейский поэт. В 1920 г. уехал из России в Западную Европу, затем в Палестину.

Мартин Бубер (1878–1965) — еврейский философ, родом из Австрии. Один из идеологов сионизма.

«А-боним» — молодежная сионистская организация.

Товарищи (иврит).

Руб Гольдберг (1883–1970) — американский карикатурист и скульптор. В его карикатурах простейшие операции выполняют изощренно-сложные приспособления.

Вышел как-то парень, парень с девушкой (иврит).

Тед Уильямс — американский бейсболист.

Джеймс Стюарт — американский киноактер.

Недотепы (идиш).

Поселение (иврит).

Сборник официальных правительственных документов Великобритании.

Пьер ван Паасен — американский журналист, священник.

Артур Кестлер (1905–1983) — журналист, писатель. Автор знаменитого антитоталитарного романа «Слепящая тьма» (1940). В книге «Ночные воры. История одного эксперимента» (1946) пытался дать объективную картину жизни Палестины в 30-х гг.

Еврейское ополчение в Палестине, с 1921 по 1948 г. боролось против англичан.

Первопроходец (иврит).

«История Джолсона» (1946) — фильм о жизни популярного певца Эла Джолсона.

В этот день Генеральная Ассамблея ООН приняла резолюцию о ликвидации английского мандата и о разделе Палестины на два государства.

Израиль (иврит).

В Канаде с конца XIX в. существует разветвленная сеть клубов, куда приглашают выступать как известных канадцев, так и иностранцев.