Версия 1.0 — вычитка в процессе OCR.
1.1: вычитка (sem14)
Пятидесятый год советской власти.
За эти годы свершились величественные события. Каждый человек, и молодой и пожилой, становился их свидетелем, а то и участником.
Наши отцы и деды могли бы много рассказать о рождении нового мира, о том, как создавалось Советское государство. Но сколько необычайно ценного забывается, уходит, исчезает из памяти людей.
— Вот если бы записать все это так, как оно происходило! — слышим мы часто досадливое восклицание.
В своей книге «По дорогам прошлого» мы делаем такую попытку записать хотя бы немногое из того, чему были свидетелями, что услышали, что узнали от друзей, которым посчастливилось попасть в самый водоворот грандиозных событий первых лет жизни нашей Родины.
В основе рассказов лежат действительные факты, герои носят свои, не вымышленные имена и фамилии.
Историю делает народ.
Народ — это рабочие у станка и прославленные политические деятели, руководители партии и государства, умудренные большими знаниями и жизненным опытом.
Народ — это простой солдат, каким был Александр Матросов, и обыкновенный, каких у нас тысячи, командир — защитник Брестской крепости майор Гаврилов — и его товарищи по оружию, и талантливые полководцы, генералы и адмиралы.
Народ — это наша учительница в школе, это врач в больнице, колхозник и колхозница на полевом стане, доярка на животноводческой ферме, чабан, пасущий стадо овец. Это ученый в лаборатории, бухгалтер за счетами, экономист за арифмометром, инженер на стройке новой электростанции, каменщик, возводящий стену еще одного жилого дома, советские люди, впервые за всю историю человечества проникшие в космос.
Все люди, отдающие свой труд на благо Родины, все они — творцы истории, творцы своей собственной судьбы.
Таким творцам истории нашей Родины мы и посвящаем свою книгу.
Кто же они, эти герои?..
Еще не так давно жил неподалеку от Ленинграда герой рассказа «Струги Красные», первый председатель поселкового Совета Виктор Гасюн, старый солдат русской армии, красногвардеец и отважный воин молодой Красной Армии.
Совсем недавно умер в Ленинграде комиссар бронелетучки питерских железнодорожников, большевик с 1905 года, Михаил Иванович Гаврилов, герой рассказов «Спасенное знамя», «Военная хитрость» и «Струги Красные».
В дни Великой Отечественной войны погиб командир той же бронелетучки Григорий Антонович Томчук, герой рассказов «Заповеди солдата революции», «Как царя свергали» и ряда других.
Юная телеграфистка Тося Кочеткова (из рассказа «Как царя свергали») живет по-прежнему в городе Дно Псковской области. Правда, ей теперь не семнадцать лет и фамилия у нее новая, по мужу, Голашевская. Она рассказала много интересного, что связано с отречением от престола последнего русского царя Николая Романова.
Старый работник связи ленинградец, полковник Советской армии, И. А. Борисов подарил нам фотоснимок шести солдат-радистов царской армии. Этот снимок помог восстановить важные события, положенные в основу рассказа «Обитатели дворца Кшесинской».
В стороне от центра, на тихой, спокойной улице Ленинграда, живет отставной полковник медицинской службы Я. К. Водзянович. От него мы услышали историю о матросской песне «Яблочко» и еще одну — о «Пропуске».
Жива героиня рассказа «Потомки Богдана Хмельницкого» — народная поэтесса Украины Параска Амбросий. Она выпустила уже вторую книгу стихов — «На солнечной дороге». Ее песни о счастливых днях Советской Буковины поет украинский народ.
Там же, в селе Задубривке, живут ее подружки: Совета Романюк и Домка Смошняк — члены сельской подпольной организации «Вызволение» в 1939–1940 годах.
Живет там и старый колхозник Иван Смошняк, муж Домки, и Микола Павлюк, бывший руководитель подпольной организации, член коммунистической партии с тысяча девятьсот двадцать пятого года, в недавнем прошлом депутат Верховного Совета УССР.
Командир эскадрона Первой Конной армии Буденного В. И. Симачев погиб смертью героя, выполняя задание командования Советской Армии в тылу врага при защите блокированного фашистами Ленинграда. Его жена и сын Игорь, вагонный мастер станции Ленинград-Балтийская, рассказали нам историю о «Золотых кинжалах». Впервые мы услышали ее много лет тому назад от самого Симачева. Он работал в то время начальником экспортного цеха лесозавода имени М. И. Калинина.
Отыскался и герой рассказа «Пропуск» — минер А. И. Милевский. Он живет в городе Красноярске, много лет работал мастером цеха на судоремонтном заводе.
Жив матрос Иван Писарев с крейсера «Олег» из рассказа «Золотые кинжалы». Жив и юный пулеметчик Васильев из рассказа «Струги Красные».
Большое счастье — видеть своих героев, говорить с ними, получать от них письма, фотоснимки, дневники, документы и чувствовать, какое живое участие принимают они в создании рассказов.
Спасибо вам, друзья, товарищи! Спасибо!
Надо сказать, все эти люди помогли нам написать книгу о героических годах молодой Советской республики. Все они были подлинными творцами истории своей Родины. Все они стали героями рассказов книги.
Летний день. Солнце грело щедро, необычно для Ленинграда.
В скверике, окруженном густой стеной деревьев, расположились на скамьях офицеры, человек двенадцать.
Они оживленно беседовали, смеялись. Вскоре к ним присоединился плотный, могучего сложения полковник. Его шумно приветствовали.
— Наконец-то! Теперь все в сборе, товарищ полковник! — послышался чей-то радостный голос.
В это время, завистливо поглядывая на шумливую группу офицеров, проходил мимо невысокий ростом, худощавый человек, в кителе со следами снятых недавно погонов на плечах. Черные усы и седые виски привлекали к нему внимание своим контрастом. По выправке он был явно кавалерист.
— Измайлов! — удивленно вскрикнул полковник. — Капитан Измайлов, дружище!..
Человек с черными усами недоверчиво взглянул на полковника, затем быстро зашагал к нему, и они молча обнялись. Полковник и тот, кого он назвал Измайловым, минуты две, радостно улыбаясь, хлопали друг друга по спинам, жали и трясли один другому руки и, наконец, успокоились.
Офицеры узнали, что капитан Измайлов — старый приятель полковника. Незадолго до февральской революции тысяча девятьсот семнадцатого года они служили вместе в царской армии в одном полку.
Выяснив, что Измайлов и полковник старые однополчане, офицеры пригласили капитана присоединиться к их компании.
Так Измайлов узнал о чудесной традиции, установившейся среди группы демобилизованных после Великой Отечественной войны советских офицеров. Молодые люди скромно говорили, что они, по всей видимости, не первые и не последние в этом.
Уйдя летом 1946 года из рядов армии, чтобы снова заняться мирным трудом, группа ленинградцев, командиров артиллерийского полка, сговорилась собираться раз в году в сквере у театра имени А. С. Пушкина. Собирались без приглашений и оповещений двадцать пятого июня, в день, когда закончилась их служба в полку, с которым дошли до Берлина.
Приходили и приезжали, иногда из далеких городов, все, кто мог. Встречались в условленном месте в один и тот же час, потом шли в ресторан, обедали, поднимали бокалы за дружбу, за свой полк, вспоминали походы и товарищей. Затем расходились до встречи в следующем году.
— Может, это не по возрасту, напоминает школьников! — сказал полковник. — Но двадцать пятого июня, собираясь вместе, мы чувствуем себя в родном полку.
Обед проходил в непринужденной беседе, в воспоминаниях. Произносились шутливые, а порой лирические, дружеские тосты.
Всем казалось, что они давно знают Измайлова, словно прошли с ним одною дорогой войну с фашистами.
Полковник, в недалеком прошлом командир полка, в котором служили собравшиеся на встречу офицеры, попросил Измайлова рассказать, как он со своими товарищами воевал «за батюшку-царя».
— Молодежи, — дружески усмехнулся полковник, поглядывая на офицеров, — полезно узнать об этом.
Оказывается, «батюшка-царь» ошибся в рядовом Измайлове и его товарищах. А вот за отечество они дрались неплохо. Дрались за глухие, нищие деревеньки, за опустошенные войной города, в которых жили их дети, за тихие, прохладные речки, где они сами еще совсем недавно ловили раков, за зеленые нивы, за редкие лесочки, за березовые рощи, куда ходили со своими милыми слушать соловьиные трели, за могилы отцов и дедов.
Вспомнился полковнику снежный морозный ноябрь тысяча девятьсот шестнадцатого года в горах Малой Азии, вспомнился молодой, горячий урядник Сунженско-Владикавказского казачьего полка Владимир Измайлов кавалер двух георгиевских крестов.
— Ты ли это? — переспрашивал полковник приятеля, не веря, что тот жив и сидит за одним с ним столом.
— Я!.. Я!.. — смеялся Измайлов, довольный неожиданной встречей.
Он рассказывал молодым друзьям о далеких предреволюционных днях в окопах Кавказского фронта на турецкой земле.
— …Помнится, в те дни температура в горах упала до двадцати градусов ниже нуля, — говорил Измайлов. — В городе мороз в двадцать градусов не так-то и страшен. Но в горах, продуваемых с моря и с суши свирепыми ветрами, не помогали ни шинели, ни бурки, ни башлыки, ни жиденькие солдатские папахи.
Теплая одежда, полушубки и валенки были не у каждого.
Линия окопов вилась уступами от одной высоты к другой. Порой она скрывалась в облаках, а иногда спускалась в глухие ущелья, словно в преисподнюю, с пронизывающим тело ледяным ветром. Холодные коридоры из нагроможденных камней в три-четыре аршина длиной — вот что называлось здесь окопами.
В них, в этих каменных гробах, и днем и ночью, неделя за неделей, месяц за месяцем несли свою нелегкую службу солдаты — воинство царя Николая Второго, воевавшее на этом далеком участке фронта с турками.
Цинга, тиф, голод, морозы, снежные обвалы уносили в могилу тысячи людей. На смену умиравшим пригоняли новых, и так без конца. Среди солдат росло недовольство. Дисциплина день ото дня ослабевала.
Солдаты собирались небольшими кучками, роптали на генералов, которые гнали их на убой, возмущались тем, что войне нет конца. Они говорили о войне и о тех, кто ее вел, с ненавистью и презрением.
Крупных операций в Малой Азии становилось все меньше и меньше, но ряды солдат редели. Каждый день из окопов уносили обмороженных, заболевших цингой или тифом.
В горах свирепствовали снежные бураны. Вьючные лошади и ослики не могли преодолеть заносов. Подвоз к передовым линиям хлеба, соли, крупы прекратился.
Такой запомнилась Владимиру Измайлову война с турками в Малой Азии в конце тысяча девятьсот шестнадцатого года.
Солдаты забыли о вкусе мяса, ели суп кондёр из ячменных круп или ячменную кашу. Самая могучая натура выдерживала недолго.
Несмотря на крепкое телосложение и развитую еще с детства выносливость, Измайлов стал сдавать, цинга добралась и до него. Зубы шатались, тело опухло, руки с трудом держали винтовку. На ногах появились язвы. И все же он еще бодрился; но вскоре вражеская пуля вывела его из строя.
Измайлова, раненного в ногу, увезли в тыл. Санитарный транспорт доставил его в захваченный у турок приморский город, где расположились прифронтовые госпитали и базы снабжения русской армии.
Госпитальные дни тянулись медленно. Вместе с выздоравливавшими солдатами Измайлов бродил по палатам. Завязывались знакомства.
Госпиталь обслуживали пожилые солдаты — санитары, призванные из запаса второй очереди. В быту их называли «крестики» или «Иисусово войско» за латунные кресты на солдатских фуражках и папахах, укрепленные над обычной трехцветной кокардой.
Измайлов повсюду возил с собою несколько старинных монеток. Эта «коллекция» хранилась у него с детских лет. Он никогда не расставался с нею. Монетки лежали в небольшом кошельке. Время от времени он вытряхивал их из кошелька, любовался ими, рассказывал товарищам, как попала к нему та или другая монета.
Как-то к койке подошел «крестик».
— Что держишь при себе? Утащат! — сказал он и с жадностью поглядел на монетки.
— Память о мальчишеских годах. Потому и держу.
— Зря балуешься этим, парень… Глянь сюда! — Бородатый «крестик» махнул рукой на окно.
Измайлов знал, что за окном, сразу от госпитального забора, начинается кладбище русских воинов. Он понял, на что намекал бородатый.
— Зря бережешь! — повторил «крестик». — Двадцать тысяч нашего брата лежит здесь! Скоро и тебя свезут туда.
Там же в госпитале лежал матрос-черноморец, здоровяк с приветливой, добродушной улыбкой. Солдаты подолгу засиживались на его койке. Матрос умел позабавить. Ему было что рассказать. Море — это не то, что пехотный шаг. Простор! Солдаты охотно слушали матроса, как он плавал в далекие страны по разным морям-океанам.
Интересней всего говорил он о своем старшем брате, о восстании на Черноморском флоте в 1905 году. Брат матроса после разгрома восстания ушел с броненосцем «Князь Потемкин Таврический» в Румынию. Там он и остался на жительство. Да не один. Всей командой!
— Не явились к царю с повинной! — гордо закончил однажды свою историю матрос и попросил Измайлова сыграть на гармонике «любимую». Так он называл песню о героической гибели крейсера «Варяг».
Давно утихла гармоника, казалось, забылась и сама песня, а матрос все молчал, думал невеселую думу о последнем параде, о том, что врагу не сдается гордый «Варяг».
Товарищи сидели и ждали, что еще скажет им матрос.
Но он молчал.
Потом вдруг встрепенулся, подмигнул и запел вполголоса.
Слова песни смутили солдат.
пел матрос.
Измайлов сдружился с черноморцем.
Однажды, рассказывая о восстании Черноморского флота, о геройских делах матросов-революционеров, матрос, как бы невзначай, достал из кармана халата спичечный коробок.
В палате курить запрещалось. Солдаты настороженно переглянулись.
Матрос кивнул на дверь:
— Прикройте! Поставьте часового!
Поведение черноморца заинтересовало солдат. Один из них выглянул в коридор, нет ли кого чужого, и занял у двери пост. Тем временем матрос вынул из коробка сложенную в несколько перегибов голубенькую бумажку, развернул ее и подозвал товарищей поближе к койке.
На потертом, с прожженными краями листке были напечатаны стихи.
— читал тихонько матрос.
— Это русская «Марсельеза», — сказал он солдатам. — Ее пели в тысяча девятьсот пятом году. Пели там, на баррикадах. Матросы и рабочие…
Измайлов и его товарищи слышали эту песню и раньше, но сегодня она зазвучала совсем по-другому, будто они услышали ее впервые.
Солдаты попросили прочитать еще раз. Матрос улыбнулся.
— Доходит?..
— Дай подержать! — Измайлов протянул руку,
— Подержи!
Прочитав про себя, Измайлов вернул листок матросу.
— Чтобы никто ни гугу! Могила! — погрозил матрос пальцем, свернул листок в несколько перегибов до прежнего крохотного объема и сунул его обратно в спичечный коробок.
Солдаты глядели на черноморца с восхищением.
Это была первая листовка, которую Измайлов держал в руках.
После ему приходилось читать много других, более сильных по содержанию и более важных, но ни одна из них не могла произвести на него такого глубокого впечатления, как та, которую показал ему матрос-черноморец в конце тысяча девятьсот шестнадцатого года.
Мужественные, суровые слова «Марсельезы» запали в душу Измайлова и раз навсегда определили его жизненный путь солдата-революционера.
Весной тысяча девятьсот шестнадцатого года под прикрытием Черноморского флота русские высадили десант в Малой Азии, у турецкого города Ризе.
Солдат и офицеров перебросили на берег на плашкоутах — длинных, на вид неуклюжих, но очень удобных для десантных операций баркасах.
Лошадей опускали с кораблей прямо в море. Широкие полосы из плотного брезента проходили под животами лошадей у передних и задних ног и скреплялись над спинами животных тонким тросом с крючком. Получалось нечто вроде лямок, на которых лошади повисали над палубой корабля, как только кран захватывал крючок с тросом и приподнимал груз кверху.
Судовая команда быстро переносила краном лошадей за борт корабля, в воду. Брезентовые лямки под брюхом животных опускались вниз, и лошади, почуяв свободу от стеснявших пут, плыли к берегу. А там уже поджидали их кавалеристы.
Приморский городок удивил русских солдат. Его улицы карабкались по склонам гор чуть ли не до самых вершин. Все дома, как бы они высоко ни находились, тонули в ярко-зеленом кружеве южных деревьев.
Пальмы, чинары, гранаты, грецкий орех, самшит, высокие кипарисы и апельсиновые деревья стояли рядом с магнолиями, низкорослым лавром и миртом. Казалось, что они вырастали прямо из скал. Но это только так казалось.
Измайлов жадно приглядывался ко всему и вскоре узнал, что жители города много лет поднимали на своих плечах и спинах землю в мешках на горы. Здесь уже были подготовлены небольшие, узкие площадки, выдолбленные в скалах.
Если не удавалось соорудить площадку, люди насыпали толстым слоем принесенную снизу землю на гладкие кровли своих домов и удобряли ее. Затем сажали на этих клочках искусственной почвы молодые деревца.
Проходили годы, деревья разрастались и превращались в настоящие висячие сады. В сады, которые как бы висели над домами, карабкающимися по склонам гор.
Сады на малейших уступах скал. Сады на крышах домов, стены которых обвиты сплошным зеленым ковром плюща с пятиугольными листочками. Эти листочки напоминали маленькую руку с пятью пальцами, руку человека, создавшего все эти сады. Таким представился Измайлову турецкий город Ризе.
Пока с моря высаживалась кавалерия, берегом подошла пехота. Она соединилась с кавалеристами и после упорного боя заняла Ризе. Вместе с казачьим полком в город вошел разведчик Владимир Измайлов.
Здесь он пробыл недолго и вскоре вместе с полком попал на левый фланг фронта, где в то время шли тяжелые бои.
Все лето, осень и часть зимы он провел в горах, охраняя то, что на языке военных называлось линией русских войск. В действительности это была не линия, а беспорядочно разбросанная по взгорью сеть небольших окопчиков на три, четыре, а то и еще меньшее количество солдат. Сложенные из каменных глыб, они лепились по уступам гор то по два-три рядом, то один над другим, насколько мог охватить глаз.
В середине ноября в сражении с курдами Измайлов был ранен в ногу. Разведчика доставили в госпиталь, в Трапезунд.
Рана оказалась легкой, заживала быстро. Измайлова собирались уже выписать из госпиталя, но… пришла беда, берегись, солдат. Его свалил брюшной тиф, и разведчик пролежал в госпитале еще чуть ли не месяц.
Проходили дни. Здоровье Измайлова улучшалось, возвращались утраченные силы, на душе становилось веселее. Он окреп, свободно ходил по палате. Останавливаясь то у одной, то у другой койки, Измайлов разговаривал с такими же, как сам, больными и ранеными солдатами, балагурил с ними, играл на гармошке, напевал вполголоса песню о том, как «во малиновом садочке краса-девица жила».
Солдаты просили его спеть что-нибудь погромче, но Измайлов отнекивался: куда, мол, ему. Вот послушать, как поют другие, — это он с удовольствием.
Товарищи заметили, что Измайлов последние дни задерживается дольше обычного возле небольшого зеркальца на стене в палате. После бритья он подолгу разглаживает коротко остриженные под машинку волосы и как бы изучает свое лицо, то приподнимая, то опуская брови, будто актер.
«Готовится к чему, что ли?» — удивлялись наиболее любопытные.
— В актеры метит, — говорил сосед по конке.
— А может, в анархисты-террористы, — посмеялся матрос-черноморец с забинтованной до предплечья правой рукой.
Измайлов заметно для всех начал прихорашиваться, вытащил из тумбочки и прикрепил к больничной рубашке георгиевский крест.
Все в палате знали: это уже вторая награда за отвагу в бою. Молодой разведчик заменил убитого командира и повел солдат в атаку. Все закончилось захватом важной позиции.
— Не завелась ли у тебя краля среди сестричек? Ишь как стараешься! — высказывал догадку моряк-черноморец.
По госпиталю ходил слух о скорой отправке больных в Россию, в Батум. Поговаривали о командах выздоравливающих, о посылке вновь на фронт.
— Так и будут гонять, покуда не убьют, — говорил обросший густой, черной как смоль бородой выздоравливающий воин. — Чего солдата, серую шинель, жалеть!
— Кто кровь проливает на войне, а кто барыши считает в тылу! — послышался озлобленный голос с другой койки.
Там лежал худой, измученный болезнями солдат лет сорока. Он перенес тиф, много дней почти ничего не ел и совсем ослаб. Только глаза хранили следы жизни.
Третий год шла война с Германией Вильгельма II и ее союзниками: Австро-Венгрией, Турцией и другими державами. Солдаты находились в окопах с тысяча девятьсот четырнадцатого года. Они устали воевать, хотели домой, к семьям.
— Нет, братцы! — сказал, озираясь, чтобы кто не подслушал, бородатый солдат с простреленной рукой в гипсовой повязке. — С меня уже вояки не будет. Разобрался я что к чему, хоть и малограмотный. Кому нужна война? Мне?.. Или тебе?.. — он ткнул здоровой рукой в грудь Измайлова.
Солдат сидел на койке в углу палаты и кистью здоровой руки поглаживал другую, забинтованную.
— Известно, мужику да рабочему человеку война не нужна! — согласился с ним сосед Измайлова.
Однажды, в самый разгар оживленной дискуссии о том, долго ли еще продлится эта проклятая война, больные солдаты услышали залихватскую песню.
Споры умолкли.
Вверху, под потолком палаты, на раздвинутой стремянке стоял солдат — госпитальный электромонтер. Он поправлял проводку и довольно громко пел нашумевшую в те годы песенку:
— Тише ты, чудило! За решетку захотел! — поглядел на дверь бородатый.
Но монтер, будто не слыша слов солдата, продолжал петь:
Закончив второй куплет, монтер повернулся спиной к лесенке и подмигнул:
— Ну что, выздоравливающая команда! Воевать будем? А может, пора и по домам? Чего зря за господ Рябушинских кровь проливать! — Сказал и отвернулся к своим проводам.
А с двух-трех коек тянули третий куплет песни:
— Эх, черт! Правду говорит парень! Хорошо бы по домам, братцы! — прервав песню, со злостью выкрикнул матрос.
— Пускай офицеры воюют, — снова заговорил монтер, — а нам, солдатам, пора кончать! Ни к чему нам война!
…Приближался рождественский праздник. Чтобы успокоить больных, отвлечь их oт мрачных раздумий начальство решило устроить в госпитале елку.
В актовом зале старой школы, где располагался госпиталь, строили сцену. Визжала лучковая пила, стучали молотки. В руках плотников, одетых в потные солдатские рубахи, мелькали топоры, летели в стороны щепки. Из-под рубанков беспрерывной струей вились змеевидные белые стружки.
Солдаты мастерили декорации. В углу зала сестры милосердия убирали елку. В день праздника больных и раненых солдат накормили хорошим обедом.
— Вечером на концерт! — приглашали сестры. — Выступают лучшие певцы, танцоры, музыканты и рассказчики!
В палатах шумели. Каждый, кто только мог ходить, собирался на концерт. Солдаты приводили в порядок халаты и туфли, брились, намывались, чистились. Санитары вкатили коляски для тех, кто не мог идти сам, но, по мнению врача, мог присутствовать на концерте.
Наступил долгожданный вечер. Устроители концерта, молоденькие сестры милосердия и штатского вида прапорщики и подпоручики нервничали, суетились, по нескольку раз проверяли, все ли готово к началу.
Зрительный зал был переполнен.
Собрались не только выздоравливающие солдаты, но и врачи, сестры, санитары, словом, весь госпиталь. В последнюю минуту в зал вошел генерал, командующий укрепленным районом Трапезунда, и его жена, молодая красивая женщина. С ними прошли в первый ряд на мягкие кресла человек восемь штаб-офицеров.
Молоденький, похожий на испуганного воробья прапорщик-конферансье объявил начало концерта. Одно за другим проходили выступления. Танцоры лихо отплясывали лезгинку и гопак. Певцы пели цыганские романсы и старинные русские песни. Матрос с забинтованном рукой, словно настоящий актер, прочитал стихотворение об умирающем гладиаторе. Зрители неистово хлопали в ладоши. Особенно шумно принимали выступления женщин, сестер милосердия.
— Сейчас гости из соседнего госпиталя, подпоручики Смирнов и Потехин, исполнят романсы и песни под аккомпанемент гармоник, — торжественно объявил конферансье.
С легким шумом открылся занавес. Аплодисменты усилились. Посреди сцены стояли две ширмы с нарисованными на них гренадерами французской армии Наполеона Бонапарта в белых штанах в обтяжку и синих мундирах с красными эполетами. На голове одного и другого высилась отделанная темным мехом гренадерка с медным одноглавым орлом, вонзившим когти в молнии. С левой стороны гренадерки горделиво возвышался красный султан из перьев. Вместо лиц у гренадеров зияли вырезы — круглые отверстия.
Не успели зрители как следует рассмотреть расписные ширмы, как из-за кулис с одной и другой стороны сцены вышли два молодых подпоручика с тщательно подбритыми, тонюсенькими золотистыми усиками.
В руках они держали легкие гармоники. Артисты чувствовали себя на сцене свободно. При взгляде на подпоручиков невольно хотелось сказать: «Ну и симпатяги!»
А симпатяги, улыбаясь во весь рот, остановились посреди сцены, ближе к ширмам, поклонились публике и под аккомпанемент гармоник спели вальс «На сопках Маньчжурии», потом матросскую песню о «Варяге»: «Наверх вы, товарищи, все по местам…»
Успех певцов был необычаен. Довольные зрители хлопали в ладоши громко и долго.
— Давай еще…
Громче всех выражал восторг бородатый солдат из палаты Измайлова. Забинтованная рука не позволяла ему хлопать в ладоши, так он другой, здоровой, колотил по своему колену и вместе со всеми настойчиво кричал!
— Еще, еще!
Угомонившись, бородач доверительно наклонился к соседу:
— Ах, заешь его вошь, как откалывает! И откуда такое, скажи на милость?
— Ты что, знаешь их?
— Так то же Володимир наш, забодай его козел!
Сосед недоумевал.
— Какой там Володимир? — усмехнулся он.
— Да наш, палатный, Измайлов.
— Разведчик?
— Он самый! Ты вглядись, вглядись в того, что слева.
— Вроде он… — неуверенно согласился сосед. — Нет, не он! — сказал солдат минуту спустя. — Владимир пошире в плечах, да и чернявый он, а эти оба светлые, с рыжинкой. А усы! Он же без усов.
Артисты уходили со сцены и вновь возвращались. С большим трудом конферансье успокоил шумливых зрителей и объявил, что подпоручики Смирнов и Потехин исполнят песню «Во Францию два гренадера».
Под грохот аплодисментов подпоручики скрылись за ширмами, на которых были нарисованы французские гренадеры. И сразу у гренадеров появились живые, веселые лица, украшенные усиками в ниточку.
Зал затаил дыхание. «Гренадеры» запели.
Они не спеша, широко, с большой сердечной теплотой выводили слова песни:
Пальцы артистов проворно бегали по клавишам гармоник и извлекали из них такие берущие за душу звуки, что скоро чуть ли не все зрители из выздоравливающих солдат тихонько подпевали вслед за исполнителями:
Гренадеры запели второй куплет песни:
В зале стало тихо-тихо. Солдаты слушали певцов с упоением. Гренадеры запели:
На лицах зрителей, в их глазах вспыхнули огоньки удивления, некоторой растерянности и недоумения.
Со сцены неслись знакомые слова, а мотив песни говорил совсем о другом. Артисты пели о гренадерах, а на гармониках наигрывали запрещенную царским правительством крамольную «Марсельезу»!
Все ясно слышали звуки бунтарской песни, которая звала вставать в ряды борцов и с оружием в руках драться за свободу и счастье трудовых людей.
Словно вспышка огня пробежала по солдатским рядам от пламенного мотива песни. Кое-кто толкал сидящего рядом товарища и, усмехаясь, покачивал головой, как бы порываясь сказать: «Ну и ну…» Другие, посмелее нравом, подхватили мотив и стали подпевать артистам.
Скоро небольшой зал наполнился гулом голосов. Они звучали все громче и громче. Никто не произносил ни одного запретного слова песни, но уже почти все солдаты, сжав плотно губы, напевали страшный для царского строя мотив.
На сцену выскочил конферансье. Растерянно поглядев на расписных «гренадеров», он крикнул им что-то и махнул рукой за кулисы.
Но ни артисты на сцене, ни солдаты в зале не обратили на него внимания, как будто он и не выходил.
Пожимая плечами; мол, я здесь ни при чем, офицерик съежился и, поглядывая на генерала и его супругу, быстро исчез со сцены.
Все это длилось одну, может быть, две минуты.
Командующий укрепленным районом поднялся с кресла, взял под руку жену, негодующе оглядел солдат и покинул зал.
Адъютант с аксельбантами на офицерском кителе закричал, размахивая руками:
— Замолчать! Крамольники!
Но артисты будто не замечали того, что происходит, в зале. Они вышли из-за ширмы и пели, подыгрывая себе на гармониках, словно издевались и над сбежавшим генералом и над орущим в растерянности адъютантом.
Из зала неслись возмущенные слова офицеров:
— Арестовать! Немедленно!
Но певцы бесстрашно стояли перед ширмами и играли на гармониках все тот же пламенный мотив, а за ними торжественно и величаво, по-прежнему без слов, подпевали выздоравливающие воины, солдаты царской армии.
— Под суд! Под суд! — бушевал адъютант.
В перерыве между двумя взрывами криков он приказал вызвать охрану госпиталя. В зале началась сумятица, забегали офицеры, засуетились, успокаивая солдат врачи и сестры.
Спустя несколько минут к сцене, нехотя, не спеша, подошли с берданками четверо бородачей-ополченцев. Но в этот миг в зале и на сцене погас свет, наступило замешательство, офицеры зачиркали спичками, заскрежетали зажигалками.
Когда принесли свечи и осветили сцену, отчаянных артистов и след простыл. Там, где они только что исполняли свою крамольную песню, стояли две ширмочки с безликими гренадерами да на стульях лежали, поблескивая кнопками, гармоники.
Растерянный неожиданным оборотом дел конферансье прислонился к кулисе. Ему было, что называется, не по себе. Ни он, ни кто другой не знал толком, откуда явились эти подпоручики — Смирнов и Потехин. Сами они представились подпоручиками из соседнего госпиталя. Сами просили занять их в концерте.
«Соседнего! А какого? Да и офицеры ли они? А может, это мобилизованные студенты-гуляки или, того хуже, агитаторы из социал-демократов, что приехали на фронт прямо из ссылки „искуплять вину перед родиной“», — мелькали в голове конферансье мрачные мысли.
Сестры и санитары с трудом развели солдат по палатам, терпеливо успокаивая возбужденных концертом больных и раненых. Но и после того, как солдаты остались в палатах одни, они долго еще вели разговоры о «гренадерах»-смельчаках, не побоявшихся ни генерала, ни штабных офицеров, ни военно-полевого суда.
Мало-помалу сошлись на том, что подпоручики эти совсем не подпоручики.
Неспокойно было в эту ночь в палате, где лежали матрос-черноморец и бородатый солдат с простреленной рукой.
Койка Измайлова была пуста.
— Ах, заешь тя вошь! Неужто и в самом деле он? — задумчиво вопрошал бородач.
— Кто?
— Да разведчик наш, Измайлов!
— А что он тебе? — недовольно проворчал матрос, поглядывая на дверь.
— Так пел-то разведчик!..
— Ну и что, что разведчик? У козла длинна борода, а он все козел-батюшка! Так и ты! Борода до пупа, а ума ни на волос! Знаешь, кто пел, и молчи! — матрос грозно взглянул на бородатого солдата.
Тот, проворчав, что он все понимает и никому ни гугу, ничего не скажет, умолк.
На всякий случай товарищи по палате смяли подушку и простыни на койке разведчика, а под одеяло засунули халаты. При тусклом свете ночной лампы мало кому пришло бы в голову, что койка пуста.
— А теперь, братва, спать, — приказал матрос.
Утро принесло еще одну новость. Пропал выздоравливающий разведчик Измайлов. Обыскали весь госпиталь, никаких следов…
Под подушкой на койке Измайлова нашли кисет с махоркой и спичками да недокуренную козью ножку — все, что осталось от разведчика.
Командование объявило розыск. По госпиталю пошли толки, что один подпоручик, не то Смирнов, не то Потехин, действительно похож на Измайлова. Смущали светлый цвет волос и усики. А так — по всем статьям — Измайлов.
— Перекрасился! — смеялись солдаты. — То-то он последнее время перед зеркалом старался. Готовился! А мы-то думали, сестричка виновата.
Гармонисты нагнали страху на командующего. Он передал военно-полевому суду троих подозрительных, «неблагонадежных» солдат.
О судьбе гармонистов ничего не узнали, они исчезли. Ходили слухи, что свет в зале погас не сам по себе, что «аварию» подстроил госпитальный монтер. Говорили, что он же увел со сцены двух «гренадеров». Да и берданки у ополченцев оказались без затворов и штыков. Кто их так своевременно снял да припрятал, осталось неизвестным, хоть следствие по этому делу проходило с пристрастием.
Монтера таскали к военному следователю, он чуть не угодил в военно-полевой суд, да все было гладко слажено, не к чему придраться.
Следователь установил, что во время концерта монтер не уходил со сцены, а провода испорчены совсем в другом месте, далеко от сцены. Пройти туда незаметно монтер не мог.
— Не монтерских это рук дело, — решил следователь. — Провода рвал кто-то другой.
Так и отпустили монтера.
Дело принимало скандальный оборот. Раздувать его не имело смысла. Командующий решил погасить скандал, попросту забыть о происшествии, боясь, что предание дела огласке плохо отзовется на нем самом.
Прошло несколько дней. Начальника госпиталя сменили. Больных и раненых солдат отправили: кого — в часть, кого — в команду выздоравливающих, а кого — в другой госпиталь, с напутствием держать язык за зубами.
Что же случилось с Измайловым?
Солдаты, пока еще их не выписали из госпиталя, провели свое следствие. Выходило так, что Измайлов с другим певцом переоделись в заранее приготовленную одежду и ушли с обозом в Батум.
На другой день после концерта рано утром из Трапезунда уходил большой обоз с легко раненными. С ним, говорят, и ушел от полевого суда Измайлов со своим товарищем, с тем, кто изображал второго гренадера.
Спрятали их солдаты — своя кровь, своя косточка.
«ИЗ ПОЛОНКИ. № 14. ПОЕЗДНАЯ. 1 МАРТА 1917 ГОДА ПРИНЯЛА А. КОЧЕТКОВА
ДНО 1 И З ДЧ К ДНЗ
П № 326 ПРИБЫЛ В 13 Ч. 30 М. БЕЗ ПУТИ И ИЗВЕЩЕНИЯ ОБ ОТПРАВЛЕНИИ. У МАШИНИСТА ОКАЗАЛАСЬ ФИКТИВНАЯ ПУТЕВКА.
СТАНКЕВИЧ».
Такая довольно потрепанная на сгибах телеграмма попала в наши руки, когда мы просматривали архивные документы о последних днях царствования последнего русского царя Николая II.
Нельзя было пройти равнодушно мимо этой находки.
Прежде всего нас заинтересовали слова: «У машиниста оказалась фиктивная путевка». Сами по себе они еще мало о чем говорили. Но дата телеграммы — первое марта тысяча девятьсот семнадцатого года — заставила призадуматься.
Из книг и воспоминаний стариков железнодорожников нам было известно, что двадцать восьмого февраля тысяча девятьсот семнадцатого года на станцию Дно из ставки верховного главнокомандующего, находившейся в Могилеве, прибыли два поезда: царский — с Николаем II и свитский — с приближенными царя и его личным конвоем — охраной.
Поздно вечером оба эти поезда с контрольным паровозом впереди проследовали на Псков.
По всем признакам телеграмма имела отношение к этому событию. Но почему она отправлена первого марта, в то время как царский поезд ушел со станции Дно двадцать восьмого февраля?
Еще более мы насторожились, расшифровав при помощи друзей-железнодорожников начальную строку поездной депеши:
«ДНО 1 И З ДЧ К ДНЗ».
Это непонятное на первый взгляд сочетание букв и цифр обозначало трех адресатов, которым была отправлена телеграмма.
Начальник разъезда Полонка, находящегося на одиннадцатом километре по направлению на Бологое, телеграфировал начальнику станции Дно, ревизору и начальнику участка движения, что поезд номер триста двадцать шестой прибыл в тринадцать часов тридцать минут вне расписания, без предупреждения о его выходе и с подложной путевкой.
Пришлось задуматься над тем, что за поезд прибыл на разъезд Полонка при таких таинственных обстоятельствах? Кто отправил его? С какой целью?
Догадки в таких случаях не помогают. Лучше всего пойти по изведанному пути: разыскать оставшихся в живых старых железнодорожников, работавших в тысяча девятьсот семнадцатом году на станции Дно, и узнать от них правду.
Так, шаг за шагом, мы добрались до Александра Тимофеевича Янчука — серьезного, строгого, немногословного человека с цепкими серыми глазами. Он в тысяча девятьсот семнадцатом году работал дежурным по станции Псков, знал железнодорожников на всем перегоне до станции Дно и был хорошо осведомлен обо всем, что произошло там в далекие от нас, но запомнившиеся ему на всю жизнь дни.
В телеграмме стояли две подписи: А. Кочетковой и Станкевича.
Начальник разъезда Полонка Станкевич давно умер. А вот Кочеткова… Она принимала посланную Станкевичем телеграмму. Где теперь Кочеткова? Жива ль она?
Упорные поиски увенчались успехом. Янчук познакомил нас с Антониной Васильевной Голашевской. Она почти всю жизнь прожила в городе Дно.
Пятьдесят лет назад, когда ей шел восемнадцатый год, Антонина Васильевна работала телеграфисткой на станции Дно. Тогда она не была еще замужем и носила девичью фамилию — Кочеткова.
Так нашелся еще один свидетель того, что случилось в последний день февраля тысяча девятьсот семнадцатого года на станции Дно.
Они-то, старики железнодорожники, и рассказали нам историю Зубрилинского тупика.
На станции Дно ходили слухи: в столице — революция, восстали рабочие и солдаты, царь Николай хочет приехать из ставки в Петроград, надеясь утихомирить народ.
Двадцать восьмого февраля (по старому стилю) из Петрограда к прямому проводу вызвали начальника станции Дно Зубрилина. Вызывал начальник движения. К аппарату подошел Иван Иванович Зубрилин.
Начальник движения сообщил, что в Петрограде образовалась новая власть — Совет рабочих депутатов.
— Будьте внимательны! — предупредил он начальника станции. — Передаю телеграмму особой государственной важности.
Это была телеграмма Совета рабочих депутатов.
Совет извещал, что на станцию Дно следует поезд с императором Николаем II. Царь намеревается направиться в Псков, ближе к действующей армии Северного фронта.
Николай хочет при помощи солдат Северного фронта навести «порядок» сначала в столице, а затем и во всей стране.
«Примите меры, загромоздите путь крушением вагонов другого поезда. Этого требует от вас Революция».
Такими словами заканчивалась телеграмма.
«Требует Революция!» — повторил про себя Зубрилин.
Никогда раньше не приходилось ему решать такие задачи.
«Требует Революция! — стучало в голове. — А долг службы?.. А разве начальник движения — не служба?.. Телеграмма-то от него… О новой власти, о Советах, говорил он…»
«Требует Революция, — значит, надо выполнять!» — решил Иван Иванович, отбросив в сторону мысли о том, что каждую минуту жандармы могут схватить его как государственного преступника.
В комнату вошел военный комендант станции Дно полковник Фрейман.
Военный комендант Могилева предупредил Фреймана, что на станцию следуют из ставки императорский и свитский поезда. Полковник пришел к начальнику станции договориться о их встрече.
Зубрилин рассеянно выслушал Фреймана, пообещал срочно подготовить станцию к приему поездов и вместе с ним вышел из помещения.
На перроне они разошлись. Комендант занялся тем, чтобы удалить с платформы и привокзальной площади лишних людей. Зубрилин, не медля ни минуты, приказал надежному составителю взять балластную вертушку, ходившую между станциями Дно — Сольцы — Дно, и быстро подать ее к выездным стрелкам на Бологое.
— Дело строго секретное, — предупредил он. — Никому ни звука!
— Будет выполнено! — ответил составитель и моментально исчез.
Вызвав маневрового машиниста, Иван Иванович долго инструктировал его. Разговор шел вполголоса. Машинист понимающе кивал головой и в заключение сказал те же слова, что незадолго до него произнес составитель;
— Будет выполнено!
…Антонина Васильевна Голашевская, она же Кочеткова, дополнила рассказ Янчука и других стариков интересными подробностями.
Двадцать восьмого февраля она дежурила в аппаратной телеграфа. Аппаратная находилась в здании вокзала. С разъезда Полонка запросили путь для литерных поездов «А» и «В» с императором и его свитой.
Только успела она передать разрешение на выход этих поездов, как в аппаратную вошли дежурный по станции Дно Котов, путеец Братко и еще третий. Его фамилию Антонина Васильевна забыла. Дежурный по станции предложил Кочетковой написать путевку для следования балластного поезда к Полонке.
Антонина Васильевна, или Тося, как называли ее товарищи по работе, считалась решительной девушкой. Выслушав дежурного по станции, она отказалась выполнить приказ.
— На перегон Дно — Полонка уже выдано разрешение литерным поездам. Путь занят! — объяснила Тося.
Братко понял: спорить с ней нет смысла. Он нетерпеливо махнул рукой и сказал Котову, чтобы тот сам заполнил путевку для балластного поезда.
— Зубрилин ждет! Можем опоздать! — заторопил он дежурного.
Взяв чистый бланк, Котов быстро заполнил путевку и тут же подписал ее за себя и за Кочеткову.
С фиктивной путевкой в руках они покинули аппаратную, приказав Тосе не говорить никому, что она здесь видела и слышала.
…Спустя некоторое время на дальнем пути против здания вокзала остановился состав из семи вагонов — балластная вертушка. Машинист первого класса Алексей Суворов держал в руках путевку, вчитываясь в короткие строки документа, значение которого раскрыл ему незадолго до этого его кум — начальник станции Дно.
— Это, Алеша, задание Совета рабочих депутатов Петрограда. Понимаешь? В Петрограде — революция! — сказал Зубрилин, передавая путевку. — У тебя все в порядке?
— В полном, — и машинист приложил руку к козырьку форменной фуражки.
— Бригада знает, на что идет?
— Знает!
— Не подведешь?
— Зря ты, кум, такие слова говоришь, — недовольно пробормотал машинист. — Лучшая бригада на паровозе!
— Как только дежурный даст сигнал, двигайте! Я следом за вами.
Зубрилин пожал руку машинисту, его помощнику и кочегару и быстрым шагом пошел вдоль состава к хвостовому вагону. Там, на тормозной площадке, обстоятельно устраивался плотный, здоровенный дядька в форме со значками кондуктора. Он по-хозяйски, не спеша раскладывал на дощатом полу сено, прикрывая его сверху брезентом.
Увидев, с каким старанием кондуктор готовится к очередному рейсу, Иван Иванович невольно улыбнулся. Замедлив шаг, он подошел к вагону.
— Бойченко! Зря стараешься. Переходи в середину состава!
Тот сурово взглянул на начальника станции и ответил, что по уставу не имеет права уходить с площадки хвостового вагона.
— Так я же тебе разрешаю!
— Не полагается, — отрезал исправный служака.
«Вот неожиданность! — подумал взволнованный таким оборотом дела Иван Иванович. — Как теперь быть? Не раскрывать же ему приказ Совета рабочих депутатов?»
— Слушай, Бойченко! Переходи! Так надо! Понимаешь, надо! — убеждал Зубрилин, боясь, что кто-нибудь из жандармов или шпиков заметит его затянувшуюся беседу с кондуктором.
Бойченко молчал, раздумывая над словами уважаемого им начальника. А Иван Иванович, покраснев от напряжения, соображал, что ему предпринять, чтобы избавить кондуктора от верной гибели.
Через несколько минут следом за вертушкой пойдет паровоз. На полном ходу он врежется в хвостовой вагон балластного поезда. А на тормозной площадке этого вагона сидит человек, честный работяга-железнодорожник. У него жена, дети. Бойченко погибнет, если не перейдет со своей площадки ближе к паровозу.
— Не могу я, Иван Иванович! Служба не велит! — скорбно вздохнул кондуктор.
— Сегодня, брат, служба велит делать то, что я тебе приказываю. Ответ на мне.
Бойченко ударил с досадой носком сапога по сену, проверил прикрепленные позади тормозной площадки сигналы и угрюмо буркнул:
— Ладно. Пойду.
Сорвав с крюка тулуп, он, хмурясь и ворча, направился к середине состава.
Выждав, когда Бойченко отойдет от хвоста состава подальше, Зубрилин помчался в депо. Там уже поджидали его старые друзья — начальник тяги Красовский и его заместитель Шуров.
Братко предупредил их и распорядился подготовить все к приходу Зубрилина.
— Паровоз готов, — сказал Красовский, увидев раскрасневшегося от быстрой ходьбы Ивана Ивановича. — Хоть сейчас в путь.
И, как бы в подтверждение его слов, к воротам депо подошел, пыхтя и фыркая, паровоз с молочно-белыми буквами «ОВ» сбоку.
Иван Иванович поднялся в будку машиниста. Следом за ним туда вошли Красовский и Шуров. Паровоз покатил за ворота депо и возле здания вокзала остановился. Дежурный по станции подал сигнал, и «овечка» двинулась к выходным стрелкам на Бологое.
— План такой, — говорил, волнуясь, Зубрилин, — догоним вертушку и врежемся в хвост. Разобьем два-три вагона, загородим путь. Не то что государь-император, сам сатана со всем адом кромешным не пройдет ни в Дно, ни в Псков. Жди, пока разберут обломки. А то и паровоз сойдет с рельсов. Это дня на два работы, не меньше. Царь не прорвется к Пскову, не доедет до Северного фронта. Только самим спрыгнуть вовремя…
— По моей команде. Я — последний! — сказал машинист.
Пока Зубрилин подготавливал к отправке балластную вертушку, пока договаривался с Красовским, военный комендант тоже не дремал. Волнение начальника станции показалось ему подозрительным. Комендант чуял: за его спиной что-то готовится. Но что?..
Проходившие со стороны Петрограда поезда были забиты солдатами. Их отправляли на фронт. По крайней мере, так им говорили, когда вывозили из столицы. У многих на шинелях висели большие красные банты. Солдаты разносили весть о восстании в Питере. Это еще больше тревожило коменданта.
«Надо глядеть в оба, — думал он. — Верить никому нельзя!»
Жандармы принесли коменданту отобранный у зазевавшегося солдата лист плотной бумаги с напечатанными жирной краской словами:
МАНИФЕСТ
РОССИЙСКОЙ СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ
КО ВСЕМ ГРАЖДАНАМ РОССИИ
ПРОЛЕТАРИИ ВСЕХ СТРАН, СОЕДИНЯЙТЕСЬ!
Полковник Фрейман читал: «Граждане, солдаты, жены и матери! Все на борьбу! На открытую борьбу с царской властью и ее приспешниками!
По всей России поднимается красное знамя восстания! По всей России берите в свои руки дело свободы, свергайте царских холопов…»
Комендант передернул плечами; по спине между лопатками пробежал холодок. Он скомкал манифест и, заскрипев от злости зубами, распорядился вызвать к себе жандармского ротмистра.
Вскоре вместе с ротмистром Фрейман вошел в аппаратную и потребовал круг с телеграфной лентой.
Кочеткова растерялась: развернутая лента еще лежала у аппарата.
Комендант пробежал ее глазами, отшвырнул и погрозил неведомо кому кулаком. Ротмистру он приказал:
— Задержать! Немедленно!
При слове «задержать» безучастный до того жандарм оживился. Надо было схватить кого-то. Это он понимал. Остальное его не касалось.
— К стрелкам на Бологое! Задержать паровоз! — хрипел полковник. — Там государственные преступники! Покушение на государя-императора!
Ротмистр крикнул шедшим навстречу охранникам:
— За мной! — и побежал к выходным стрелкам, куда указывал Фрейман.
Стрелочнику приказали закрыть выход на Бологое.
Подошел паровоз.
Жандармы с оружием в руках приблизились. Ротмистр предложил всем сойти вниз.
— На снежок! — сказал он нарочито приветливым тоном, плотоядно облизывая губы.
Ни ротмистр, ни жандармы и охранники в сумятице не заметили, как один человек, еще до подхода паровоза к выходной стрелке, перемахнул через тендер на другую сторону, спрыгнул и скрылся за пристанционными постройками.
Это был Зубрилин.
Красовскому и Шурову не трудно было доказать, что они, в ожидании царских поездов, хотели проверить, все ли в порядке на пути. Зубрилину же лучше всего было не попадаться на глаза жандармам.
На исходе дня к станции подошел сначала контрольный паровоз, а затем один за другим литерные поезда — царский и свитский.
Спереди и сзади каждого поезда из шести-семи вагонов находилось по паровозу.
Жандармы с охранниками и конвоем образовали у царского поезда цепь. Перрон и здание вокзала были освобождены от пассажиров, движение приостановлено.
Полковник Фрейман доложил о происшествии генералу Воейкову — коменданту царского поезда. В подтверждение своих слов он передал ему круг с телеграфной лентой.
— Немедленно смените паровозы и отправьте государя и свиту на Псков. За исполнение отвечаете головой! — приказал Воейков.
…Прошло около двух часов, а поезда все стояли на месте. Ни комендант станции полковник Фрейман, ни комендант царского поезда генерал Воейков не могли заставить железнодорожников двигать эти составы дальше.
В резерве не оказалось вдруг достаточного количества паровозных бригад.
В царских поездах было пять паровозов. Для смены требовалось пять бригад. Фрейман, переругавшись с дежурным по станции, с трудом набрал три. А генерал Воейков выходил из себя, грозил судом и расправой.
Полковник распорядился послать в пристанционный поселок жандармов и привести машинистов и их помощников силой, под угрозой оружия.
Наконец кое-как бригады сформировали. Генерал успокоился и ушел с докладом к царю.
Из депо вышел первый паровоз. Он двинулся к главному пути, где стоял царский поезд. Полковник с нетерпением поглядывал на сцепщика, поджидавшего окутанный дымом паровоз. Фрейману хотелось поскорее проводить высоких гостей.
В самый последний момент перед стрелкой у запасного тупичка возле вокзального здания метнулась фигура человека. При слабом фонарном освещении трудно было разглядеть, кто это. Но мелькнувшая на миг тень показалась Фрейману знакомой!
— Зубрилин! — вскрикнул от неожиданности комендант.
В эту минуту паровоз свернул в тупик, пробежал с шумом метров двести стального пути, сбил тяжелый в бело-черных полосах брус с сигнальным фонарем и врезался в грунт.
Когда жандармы добежали до паровоза, ни машиниста, ни помощника, вообще никого на нем не было. Все скрылись.
С большим трудом удалось Фрейману отправить поздно вечером царя и его свиту на Псков.
Об этом мы узнали от старого железнодорожника Василия Арсеньевича Хвалынского, проживающего в городе Воронеже. В те бурные дни он работал на станции Дно.
Василий Арсеньевич хорошо знал и Зубрилина, и Суворова, и ротмистра, и военного коменданта Фреймана. Он отлично помнит все, что произошло на станции Дно двадцать восьмого февраля семнадцатого года.
И еще он добавил:
— Поезда ушли, а полковник, едва отдышавшись, принялся разыскивать по телеграфу балластную вертушку, отправленную днем двадцать восьмого февраля со станции Дно навстречу императорскому поезду.
Началось следствие.
Перед ротмистром стоял Зубрилин. Его выследили и задержали на квартире товарища по работе в поселке.
— Доездился, Иван Иванович! Доигрался в революцию. Вот до чего тебя политика довела. Это ты в тупик заехал с паровозом! Твоих рук дело, знаю! — говорил, сидя за столом, ротмистр. — Теперь, думаю, Петропавловской тебе не миновать… В тупичок заехал?! В зубрилинский!
Когда Ивана Ивановича вели через вокзальное помещение, железнодорожники с недоумением смотрели на жандармов.
— За что?
— За зубрилинский тупик, — скороговоркой пробормотал жандарм, подталкивая арестованного.
…А что же балластный поезд?
Он прибыл на станцию Полонка в тринадцать часов тридцать минут, в то время, когда литерные поезда с царем и свитой находились еще на следующем перегоне Полонка — Морино.
Вертушку поставили на запасной путь, а литерные поезда прошли на станцию Дно.
Днем первого марта Фрейман получил от начальника разъезда Полонка телеграмму. В ней объяснялось, что накануне в тринадцать часов тридцать минут поезд номер триста двадцать шесть прибыл без пути и направления, с фиктивной путевкой.
Так вот почему эта телеграмма отправлена первого марта! Это был ответ на запрос военного коменданта полковника Фреймана, начавшего следствие по делу о покушении на жизнь царя Николая. Следствие было начато, но не закончено. Помешала революция.
Зубрилинский тупик!
Хотя это название придумал жандарм, но оно сохранилось в памяти железнодорожников станции Дно. Правда, люди придали этому названию совсем иной смысл. Они увидели в делах Ивана Ивановича Зубрилина и его товарищей героизм солдат революции, бойцов за народное счастье.
С той поры, когда все это случилось, прошло уже пятьдесят лет. Во время Великой Отечественной войны погиб Иван Иванович Зубрилин. Он погиб, а небольшой тупичок, расположенный неподалеку от здания вокзала на станции Дно, и в наши дни называют Зубрилинским.
Такова народная память.
В начале тысяча девятьсот семнадцатого года Григорий Томчук работал дежурным по станции Псков. Третий год продолжалась война России, Англии и Франции с Германией Вильгельма II и ее союзниками — первая мировая война, как мы говорим теперь.
Царская Россия терпела поражения. На фронте — измены министров и генералов, неудачи за неудачами, в стране — разруха, среди народа — ненависть и озлобление к бездарному царскому правительству.
С фронта на станцию Псков прибывали санитарные поезда с больными и ранеными солдатами. На фронт через Псков день и ночь двигались эшелоны с войсками, продовольствием, фуражом, вооружением и боеприпасами. Оснащенная стареньким телеграфным аппаратом Морзе, дежурка станции работала с напряжением.
Вместе с солдатскими эшелонами до Пскова доходили слухи: в Петрограде неспокойно, рабочие бастуют, полицейские и жандармы избивают бастующих. Эшелоны шли мимо станций без песен; мрачные, озлобленные солдаты говорили, что скоро забастуют и они.
— Бросим винтовки, пойдем по домам! С нас хватит!
Кондукторы, проводники и машинисты поездов, возвращаясь из Петрограда, рассказывали, что там — революция, так, как было в 1905 году. Хозяева останавливают заводы, хотят заморить рабочих голодом, запугать безработицей. Рабочие бастуют, выходят на улицы с красными знаменами, поют запрещенные песни. А на знаменах написаны страшные для купцов, заводчиков и помещиков слова: «Хлеба!», «Долой войну!» и самое страшное — «Долой царя!»
Полиция стреляет в народ. Рабочие ловят и разоружают полицейских.
Вот что рассказывали в эти дни железнодорожники Пскова, возвращаясь из столицы.
В конце февраля они привезли из Питера большевистский манифест. Партия большевиков звала народ усиливать вооруженную борьбу против царского строя.
В ночь на первое марта на станцию Псков прибыл императорский поезд. В салон-вагоне находился царь со свитскими офицерами. Царя охранял казачий конвой.
Поезд стоял на третьем пути.
Вечером первого марта дежурный по станции Псков Григорий Томчук сидел за столом в своем служебном помещении. Там же на лавке пристроились составитель поездов, сцепщик и стрелочник. Телеграфист в это время вышел на перрон вокзала.
На аппарате послышались позывные: две точки, тире, две точки, тире — два коротких и один длинный глухой гудок. В те годы такой сигнал означал вызов.
Дежурный по станции подошел к аппарату и включился на прием. Перед его глазами медленно, справа налево поворачивался круг, освобождая узкую бумажную ленту, испещренную условными знаками.
«Вызывает Петроград… Вызывает Петроград… — дважды прочел он телеграфные знаки. — У аппарата председатель временного комитета Государственной думы Родзянко… Прошу немедленно вызвать к аппарату Николая Романова…»
— Читаю я и никак не соображу: какого это Николая Романова? — вспоминал как-то Григорий Антонович.
В памяти мелькнули фамилии сослуживцев, но среди них не было Николая. Работал здесь когда-то на ремонте пути старый дед Романов, но его звали Василием.
«Какая-то чертовщина!» — подумал дежурный и застучал ключом по морзянке: «Не понял! Повторите!»
И вскоре на ленте обозначились страшные значки, прибежавшие по телеграфным проводам из Петрограда:
И М П Е Р А Т О Р А
— Императора! Царя, значит! — вскрикнул он в испуге, словно его обожгло тяжелое слово «император».
Дежурный вскочил со стула. До него, наконец, дошел смысл шифровки: к аппарату вызывали Николая II.
Это легко понять теперь, спустя пятьдесят лет после того, как свершилась февральская, а за нею Великая Октябрьская революция, когда само слово «царь» вызывает у наших школьников только образы героев сказки о царе Салтане или о Коньке-горбунке. А тогда царь — это было всё. Тогда нелегко было простому человеку понять, что «императора, царя и самодержца всея Руси» называли не «его императорским величеством», а запросто — Николаем Романовым и не «испрашивали соизволения» подойти к аппарату, а «вызывали».
Не мудрено было растеряться.
Сняв с консоли телеграфный круг, Томчук выскочил на перрон и быстро зашагал через рельсы к царскому поезду. Конвойные остановили Томчука у входа в салон-вагон, где расположился царь. Дежурный объяснил офицеру, что из Петрограда срочно требуют императора.
Офицер перетянул портупею, поправил шашку и внушительно заметил заикающемуся от волнения Томчуку:
— Не требуют, а просят!
На площадке вагона он крикнул:
— Жди меня здесь!
«Нет, брат, уж не просят, а требуют, — мелькнула к голове дежурного по станции беспокойная мысль. — Значит, что-то и впрямь перевернулось в этом мире, если царя — и требуют…»
Офицер вернулся быстро. Следом за ним шел толстый, упитанный, выхоленный человек в генеральской шинели, комендант царского поезда Воейков.
Томчук знал его. Комендант говорил с Томчуком в первые минуты прибытия царского поезда в Псков.
Узнав от дежурного по станции в чем дело, комендант приказал подождать, а сам скрылся в вагоне.
Прошло немного времени. В дверях вагона показался высокий худощавый старик. Это был министр царского двора, или, как его именовали официально, свиты его императорского величества генерал-адъютант граф Фредерикс. Министр двора был лучшим другом царя. Николай доверял ему больше, чем кому-либо другому из придворных.
Фредерикс спросил у дежурного:
— Вы кто будете, молодой человек?
По-русски министр говорил плохо.
Томчук ответил:
— Дежурный по станции Псков Григорий Томчук!
— Ваше высокопревосходительство, — тихо подсказал конвойный офицер.
Томчук промолчал.
— В чем дело? — спросил генерал и пронзительно поглядел, буравя Томчука холодными, бесцветными глазами.
Томчук показал на круг с телеграфной лентой:
— Из Петрограда… депеша… срочная…
— Читайте! — приказал генерал. Он волновался.
Волнение министра передалось Томчуку.
Ленточка сверкнула белой молнией. Томчук читал депешу, ничего не меняя в ней: «Вызывает Петроград… у аппарата председатель Временного комитета Государственной думы Родзянко… прошу немедленно вызвать к аппарату Николая Романова…»
— Николая Романова! — повторил Томчук и замер, увидев искаженное злобой лицо Фредерикса.
«Ну, — подумал он, — пропал. Сейчас крикнет конвойным: „Взять!“ — и в тюрьму».
Но Фредерикс, сделав гримасу презрения, сказал:
— Его императорское величество, государя императора Николая Александровича… просят к аппарату? Не так ли?..
Министр двора произнес эти слова церемонно, чеканя каждый слог.
— Да, да! — кивнул головой Томчук.
Ему не доводилось бывать при царском дворе, он не знал правил придворного этикета.
Министр двора так же, как и комендант поезда, приказал Томчуку ожидать его, а сам скрылся в салон-вагоне.
Томчук стоял у подножки вагона и думал: «Что случилось? Петроград… Председатель Государственной думы… Ничего не пойму! А надо понять, надо!»
Конвойные хмурились, перешептывались.
Вскоре Фредерикс вышел из вагона, но уже не один. Следом за ним спустились по ступенькам свитские офицеры, а затем показался Николай. Министр подал ему руку, чтобы царь мог на нее опереться.
Окруженные офицерами и конвоем в красных черкесках, Николай и Фредерикс направились к станционному зданию. Томчуку приказали идти за ними.
Томчук шел и шептал про себя: «Пропал!»
Вошли в помещение дежурного по станции; там за легкой перегородкой стоял у аппарата телеграфист. Увидев входивших в комнату важных офицеров, составитель поездов и сцепщик поспешно вышли на перрон.
Офицер конвоя вытянулся у входной двери. Второй прикрыл дверь в комнату телеграфиста и остался за нею. Телеграфист нерешительно поглядел на дежурного по станции, но тот предложил ему не отходить от аппарата, а сам надел на консоль круг с телеграфной лентой и вызвал Петроград.
Николай приблизился к аппарату. Он растерянно смотрел на ключ в руках дежурного по станции, вслушиваясь в стрекот передаваемых сигналов. Рядом с ним остановился Фредерикс, чуть-чуть поодаль застыли на месте комендант царского поезда Воейков и офицеры. Все стояли молча, сосредоточенно устремив взоры на морзянку.
«Петроград… Петроград… Петроград…» — выстукивал ключом Томчук.
«Что случилось?» — думал он, продолжая подавать короткие и длинные сигналы: «Вызывает Псков!.. Вызывает Псков!..»
— Сообщите: у аппарата министр двора Фредерикс! — предложил генерал.
Телеграф заработал.
— Требуют… Николая Романова! — ответил, запинаясь, Томчук, просматривая значки на телеграфной ленте.
Николай вышел из оцепенения и сказал:
— Передайте: у аппарата… Николай Романов.
Морзянка застрекотала. Медленно, рывками потянулась тонкая узкая бумажная лента с точками и тире.
— Читайте! — повелительно сказал Фредерикс.
Телеграфист расправлял ленту, Томчук расшифровывал депешу: «Говорит Петроград… У аппарата председатель временного комитета Государственной думы Родзянко…»
Дежурный по станции замолчал. Николай коротко приказал:
— Читайте!
Его лицо осунулось, стало виновато-жалким. Показное величие сошло. Николай глядел на подрагивавшие перед глазами точки и тире и шевелил вслед за дежурным по станции синеватыми губами.
Томчук читал:
«По поручению временного комитета Государственной думы сообщаю вам…»
Фредерикс вздрогнул. Слово «вам» как бы хлестнуло его по лицу. Генерал Воейков налился гневом. Он шагнул к Томчуку и… растерянно остановился на полпути. Свитские офицеры застыли на месте, тревожно поглядывая на Николая.
«Настал последний час. Решается судьба родины и династии», — продолжал читать Томчук.
Лицо Фредерикса побагровело, глаза полезли из орбит. Плечи офицеров обмякли.
«Министры арестованы, правительства не существует, чернь начинает завладевать положением, и комитет Государственной думы, дабы предотвратить истребление офицеров и администрации и успокоить разгоревшиеся страсти, решил принять правительственные функции на себя».
Сам не замечая того, дежурный каждое новое слово депеши произносил все громче и громче.
Фредерикс подергивался и тихо, чуть слышно, шептал:
— Ложь, ложь, ложь…
— «Временный комитет Государственной думы запрещает вам выезжать из Пскова до встречи с уполномоченными членами Думы…» — кончил почти торжественно Томчук и начал осторожно навертывать на круг бумажную ленту.
Николай побледнел еще больше и растерянно поглядел на министра двора.
Но тот молчал. Его губы были плотно сжаты. Они перестали произносить даже то единственное слово, которое минуту назад шептали почти автоматически: «ложь». До сознания министра дошла страшная мысль: стряслась беда, от нее не отмахнешься заклинаниями.
В комнатке телеграфиста стало необычайно тихо. Но легкое потрескивание аппарата нарушило тишину, вернуло всех к действительности.
На телеграфной ленте значились одни и те же слова: «Ожидаем ответ… ожидаем ответ… немедленно…»
Томчук не выдержал.
— Прикажете передавать? — обратился он к Николаю. Но тот, постояв молча еще немного, резко повернулся и пошел к выходу, зло бросив на ходу:
— Не надо!
Следом за ним, в молчании, словно за покойником, пошли министр двора, комендант поезда, свитские офицеры и конвой.
Весть о революции в Петрограде потрясла Томчука, Он был молод, не во всем еще разбирался, но понял: в стране происходят важные государственные события. Если судьба вовлекла в них молодого железнодорожника Григория Томчука, значит, он обязан разобраться в этих событиях и, прежде всего, поделиться со своими товарищами тем, чему стал свидетелем.
Слух о революции молниеносно облетел пристанционный поселок, а позднее и город Псков.
На другой день, второго марта, тайно от Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, в Псков к царю приехали два члена Государственной думы.
— Сегодня утром в столице создано Временное правительство. Во главе — князь Львов, — доложили они и рассказали о плане Временного правительства сохранить монархию. Николай должен передать престол сыну Алексею и объявить регентом своего брата Михаила. — Только так можно спасти династию Романовых, — убеждали они Николая.
Царь отрекся от престола в пользу брата Михаила,
Текст отречения передали по телеграфу в Петроград.
О лучшем исходе переговоров посланцы Думы не мечтали.
Довольные победой, они возвращались из Пскова, читая и перечитывая акт об отречении царя от престола, обдумывая, как лучше доложить о своем успехе, как эффектнее преподнести акт Временному правительству.
В Петрограде их встретили митингом, здесь же, в здании вокзала.
— Товарищи! — охрипшим голосом выкрикивал оратор в куртке железнодорожника. — Отныне свободная Россия пойдет вперед к светлому будущему. И ничто в мире не свернет ее с этого пути!
Члены Государственной думы расстались. Один заторопился домой, другой поспешил на митинг. Ему предоставили слово для внеочередного заявления.
— Да здравствует император Михаил! — закончил свое сообщение член Государственной думы.
Но в ответ из толпы рабочих и солдат, подобно перекатам грома, прокатилось, потрясая своды вокзала:
— Долой царя! До-ло-ой!
— Что Николай, что Михаил — хрен редьки не слаще! — кричал заросший рыжей щетиной солдат с винтовкой в руках. На серой помятой шинели солдата ниже левого плеча висел красный бант.
— Долой, долой! — гудело набатом в ушах перепуганного насмерть уже бывшего члена бывшей Государственной думы.
Новый, тысяча девятьсот семнадцатый год начался для Измайлова неудачно.
Возвращаясь из разведки, он с товарищами наткнулся на вражескую заставу. В перестрелке Измайлова ранили. Товарищи с трудом вынесли его из-под огня и доставили в свое расположение.
Снова госпиталь, снова госпитальная койка и вынужденное безделье.
А вокруг творились такие дела, что душа рвалась на простор. В Петрограде скинули с престола царя Николая Романова. На митингах ораторы-большевики открыто призывали всех, всех, всех кончать кровавую империалистическую войну и заключать мир, «без аннексий и контрибуций».
Месяца через два Измайлова выписали из госпиталя и вместе с командой выздоравливающих направили в распоряжение штаба армии Юго-Западного фронта. Сюда, на этот фронт, перебросили к этому времени кавалерийские и казачьи части, в которых служили выздоравливающие.
В штабе армии получилось не так, как задумал Измайлов. Его вместе с другими передали третьему отдельному эскадрону, приданному тринадцатой пехотной дивизии.
Так, неожиданно для себя, Измайлов вынужден был распроститься со своим Сунженско-Владикавказским казачьим полком, куда его в начале войны зачислили по приписке, по месту рождения, и перейти в обычную кавалерийскую часть.
Осенью тысяча девятьсот семнадцатого года Измайлов в составе третьего отдельного эскадрона находился на Румынском фронте, в развилке между реками Дунай и Серет.
Война приняла позиционный характер. Пехота забралась в окопы и крепко держала фронт на месте. Кавалеристам в такой войне делать нечего. Им предложили спешиться и занять окопы наравне с пехотой.
Лошадей отправили в тыл, за несколько километров от передовой линии, пролегавшей в низине, кое-где пересекаемой почти непроходимыми болотами.
Метрах в трехстах-четырехстах, а подчас чуть ли не вплотную с русскими, тянулись окопы германской армии. В них солидно, с возможными удобствами, обосновались солдаты баварского корпуса.
Рядом с баварцами, как раз против безлошадных кавалеристов, сидели в окопах солдаты только что прибывшего на фронт нового соединения.
Разведка еще не успела установить ни состава, ни численности, ни наименования этой воинской части.
Перед русскими и германскими окопами густою стеной тянулись проволочные заграждения в два, три, а то и пять рядов.
На румынском фронте — левом фланге русских армий — еще недавно шли тяжелые бои. Германские войска стремились прорвать здесь фронт и зайти русским в тыл. Еще и сейчас, хотя сражения уже стихли, кругом дымили пожарища. Клубы бурого дыма обволакивали всю местность.
Сосед Измайлова по окопу, разбитной украинец Яков Масенко, непомерно длинный, худой, жилистый солдат с копной русых волос на голове и такими же пышными усами, чертыхался, кашлял и отплевывался, вытирая рукавом старенькой шинельки выступавшие на глазах слезы.
— Вот гадина! Никак собирается выкурить нас отсюда..
Измайлов усмехнулся.
— А ты что, хотел избу здесь поставить, старуху сюда выписать?
Масенко не ответил на шутку товарища. Он вздохнул и отвернулся в сторону. «Не до шуток, брат!» — чувствовалось в унылой позе солдата.
Настроение у окопных сидельцев было мрачное.
— Зря проливаем кровь! — начинал обычно какой-нибудь истосковавшийся по дому, по жене и детям солдат.
— Знамо дело, зря! — сейчас же откликался другой. — За что воюем? Ты мне скажи, за что воюем? — с горечью спрашивал он товарища.
На фронте наступило затишье. Не было слышно даже пулеметной дроби. Солдаты почти не стреляли. Но фронт продолжал жить своею сложной жизнью. По ночам за проволочные заграждения уходили разведки, выставлялись, как положено, секреты и часовые.
Однажды под вечер в окоп к кавалеристам спрыгнул незнакомый человек в солдатской шинели.
Часовой вскинул винтовку.
— Кто идет? Стой! — крикнул он и увидел солдата автомобильной роты.
— Свой, браток. Не шуми! — послышался спокойный голос незнакомца. — Веди к солдатам… — сказал он часовому и деловито прошел вдоль окопа.
В дальнем углу перехода незнакомец вынул из кармана вместительный кисет.
— Закуривай, братцы! Питерский! — предложил он обступившим его солдатам.
Солдаты охотно скрутили цигарки и затянулись ароматным дымком.
— Питерский, говоришь, табачок? — спросил Масенко.
— Питерский…
На незнакомце была такая же, как у всех, серая шинель и кожаная шоферская фуражка с кокардой. Судя по знакам на погонах, солдат служил в автомобильной роте.
— Откуда? — спросил гостя оказавшийся поблизости Измайлов.
— Из Питера!
— Эх, мать честная, как врет человек! — не выдержал Масенко. — К нам, в медвежий угол, на румынский фронт, из Питера не пришлют.
— Выходит, прислали, раз я здесь, у вас.
На третьем году войны, да еще на окраинном участке фронта, где порядки соблюдались не так строго, обычным явлением был приход в окопы неизвестного человека. То зайдет солдат соседнего полка обменять сахарок на махорку, то забредет кто из военной братии, собирая алюминиевые головки от снарядов, чтобы переплавить их на ложки. А иной раз забежит в ближний окоп только что прибывший на смену «свежак» — узнать, нет ли здесь Северьяна Кузьмича Подопенкина из деревни Нагольной Потанинского уезда Тамбовской губернии.
— Земляка нашего, значит…
Главное, шли со своей стороны, а не от противника. Конечно, непорядок, а что делать? Все-таки приезжие люди, нет-нет и расскажут что-нибудь новенькое, о чем в окопах не худо знать.
В те тревожные месяцы военная цензура не пропускала на фронт ни газет, ни писем, ни посылок. Солдаты мало знали, что творилось в мире. А дела творились великие. По всей стране шла борьба за власть Советов. Большевики готовили рабочих и солдат к вооруженному восстанию.
— Так что там, в Питере? Долго еще гноить будут нас в окопах? — допрашивал солдата Масенко.
Солдат достал из глубокого кармана шинели две небольших пачки листовок и передал их Измайлову.
— Тут вся правда! — сказал он и пошел из окопа. — Раздай ребятам… — кинул гость из Питера на ходу. — Мне тут еще надо кой-куда заглянуть.
— А ну, давай! — жадно потянулись люди за бумажными листочками. — Поглядим, что там написано.
Солдаты окружили Измайлова.
— Читай вслух! — раздались требовательные голоса.
Измайлов сел на ящик из-под патронов. Солдаты — кто на ящиках, кто на корточках — расположились вокруг.
Партия большевиков призывала брататься с солдатами противника. В листовке говорилось о том, что царь Николай, его министры, заводчики, фабриканты и помещики начали в тысяча девятьсот четырнадцатом году и почти три года вели захватническую войну. Теперь освобожденному народу не для чего продолжать ее дальше.
«Народу война не нужна! — читал Измайлов. — Долой империалистическую, захватническую войну».
В тот вечер окопные жители успокоились не скоро, все допытывались, правда ли, что сегодня приходил товарищ из Питера.
Измайлов показал листовки,
— А это что?
— Тоже мне, скажешь, — вмешался в разговор немолодой, лет под сорок, солдат с серьгою в левом ухе.
Он вывернул карман шинели и вытащил оттуда аккуратно сложенный вчетверо тонкий, сероватого цвета листок фронтовой газеты «Ракета». Ее выпускали по приказу командующего фронтом генерала Щербачева. Солдаты называли эту газету насмешливо: «Брехета».
— Хранишь? — язвительно спросил Масенко.
— Храню! — ответил солдат с серьгою в ухе. — На курево. Лучшей бумаги в нашей полковой лавке не сыскать. А что брешет, так куреву это не вредит. Генерал брешет — солдата тешит. Вот слушай, что в ней прописано.
Солдат развернул листок, расправил его на ладони.
«Газета „Ракета“. Выходит днем, ибо ночью выходить опасно, года текущего, числа сегодняшнего», — читал он на память, как читают раешники, скороговоркой, с выкриками, маловразумительный подзаголовок жиденького газетного листка.
Заглянув в листок, солдат быстро, без продыху тараторил: «Отдел объявлений. Желающим переселиться в царство небесное рекомендуем записаться в Красную гвардию. Адрес: Большая улица, большой дом, две недели в сторону, у ворот большая собака».
Он помахал газеткой и спросил с ехидцей:
— Здесь и напечатали твою листовку?
— Ну и дурак! — сплюнул от злости Масенко. — В листовке за мир, за братанье хлопочут, а в этой дряни против Красной гвардии, против народа натравливают. Скажи, Измайлов, что он дурень.
— Не дурень он, — заступился Измайлов за солдата с серьгой. — Сомневается человек, ищет. А раз ищет, найдет!
Солдат с серьгой задумался и, разрывая на курево «Ракету», спросил Измайлова:
— Так ты думаешь, он от большевиков?
— Выходит, от большевиков.
— Ишь ты! Получается на проверку, есть такая партия, что о нашем брате помнит, — сказал он уже с явным удовлетворением.
Масенко не выдержал.
— Эх ты, чухлома! Не верил, что ли?
— Как тебе сказать, и верил и не верил… Дело такое, с «Ракетой» не посоветуешься.
Измайлов улыбнулся и подал ему листовку:
— Читай, да получше!
— Так я же неграмотный, — ответил солдат с серьгой, но листовку взял и тут же заботливо завернул ее в платок и сунул за пазуху.
— Вот по ней и изучай грамоту, — посоветовал Измайлов, — рабоче-крестьянскую. А мы поможем.
На следующий день, также под вечер, незнакомец снова появился в окопе.
— Товарищ из Питера! — приветствовал его солдат с серьгой в ухе.
— Да, из Питера! — отозвался запросто солдат автомобильной роты.
С этого дня ни Измайлов, ни другие не могли уже называть своего гостя незнакомцем. Они подолгу сидели с ним, покуривали питерский табачок, обсуждали, скоро ли наступит замирение, когда отпустят их по домам. Солдаты знали уже, что их гость — рабочий-путиловец, с Путиловского завода. Зовут его Карповым Андреем Ильичом. За революционную работу среди рабочих Карпова мобилизовали и, как неблагонадежного, направили со штрафной ротой на фронт. Там ему, специалисту, знавшему несколько профессий, удалось устроиться шофером в автороту. Теперь он подвозит к передовым линиям снаряды и патроны. Это помогает ему поддерживать связь с фронтовиками…
— Россия — кипящий котел! — говорил Карпов. — Февральская революция — это, братцы, только начало! Надо ждать новой, другой революции. В феврале рабочие и крестьяне свергли царя. Теперь нам нужно свергнуть буржуазию — фабрикантов, заводчиков, помещиков с их Временным правительством. Надо к этому готовиться. Вся власть — Советам!
Карпов порекомендовал кавалеристам выбрать агитаторов, создать в эскадроне партийную ячейку. Солдаты выбрали Измайлова и Якова Масенко.
— Эти не подведут! — говорили они, обсуждая кандидатуры.
Прощаясь, солдат из автороты напутствовал членов ячейки держать линию на мир, на братание с солдатами противника.
— Увидимся не скоро. Сегодня еду в тыл, о Кишинев, может, и дальше… А вы тут не спите, действуйте! Помните, там, за колючей проволокой, не только наши враги. Там есть и такие же, как мы с вами, рабочие и крестьяне. Они могут стать нашими союзниками, пойти в революцию.
Карпов уехал, но брошенное им в солдатскую массу зерно не заглохло, оно всходило и скоро дало ростки.
Измайлов, Масенко и другие члены партячейки усиленно готовились к встрече с солдатами противника. Дело надо было подготовить так, чтобы встретиться с солдатами германской армии не как с врагами, а как с друзьями, братьями, которым не нужна кровавая, братоубийственная война.
Братание следовало провести в тайне от начальства, в тайне от своих командиров, чтобы те не помешали, не сорвали задуманного…
Измайлов с Яковом Масенко и солдатом с серьгою в ухе вторую ночь ходили в разведку.
Один раз они подползли совсем близко к сторожевому охранению противника. Шагах в двадцати за колючей проволокой слышался говор, кто-то надрывно кашлял. Разведчики долго прислушивались к окопному гомону.
Последние дни артиллеристы работали слабо, а по ночам, за редкими случаями, спали. Орудия молчали, огонь и с той и с другой стороны прекратился. Перестрелка утихла. Только прожекторы работали по-прежнему, усиленно обшаривая длинными лучами каждую кочку, каждую воронку между линиями окопов противника.
Лежит Измайлов с товарищами на холодной земле, вслушивается в ночную темень, ничего не понять. Вдруг солдат с серьгою шепчет ему в ухо:
— Вроде болгары говорят. Я с ними до войны на огородах работал, балачку их понимаю. Слова будто наши и не наши. Послушай!
Но сколько Измайлов с Яковом ни вслушивались, ничего не могли разобрать. Так и отползли от окопа.
Утром они донесли командиру, что впереди в окопах противника, судя по говору, сидят болгарские солдаты.
Из штаба подтвердили: впереди — болгарская пехота.
На следующий день, чуть только солнце осветило изуродованную взрывами снарядов и мин землю, линии русских зашевелились.
Над окопами мелькнула голова и сразу скрылась. Спустя минуту голова высунулась снова. Рядом с нею поднялась рука с белым платком и закачалась из стороны в сторону: не стреляйте! Затем наверх выполз солдат. Он держал над головой какой-то предмет, похожий на сколоченный из досок щит.
Выйдя за проволочные заграждения, солдат поставил свою ношу на землю, а сам сел рядом. В руках он держал тонкую жердь. На ней плескался на ветру белый платок.
Солдаты противника поняли сигнал и тоже повысовывались из окопов. Они всматривались в серевший перед ними щиток. Кое у кого появились бинокли. Присмотрелись, увидели на невысоком бугорке большой плакат, а на нем крупными печатными буквами надпись:
«Братья, немецкие и болгарские солдаты! Выходите из окопов. Стрелять не будем!»
Линия вражеских окопов стала серой от голов и плеч солдат. Из-за рядов колючей проволоки понеслись веселые звуки губной гармоники. На верх окопа выскочил солдат в грязной шинели. Он быстро поставил перед собой наспех сколоченный щит с начертанными мелом словами: «Русские, выходите! Стрелять не будем!»
— Приглашают в гости! — прокатилось по солдатской цепи русских.
— Чем-то угощать будут?
— Свинцовыми орехами!
— Обещают не стрелять!
Звуки гармоники у «немцев» все усиливались. К первой присоединилась вторая, третья и еще несколько.
Гармонисты играли бравурную мелодию.
Русские солдаты молчали не долго и стали подсвистывать музыкантам.
Из окопов противника вышли наверх солдаты, человек тридцать. Они быстро приладили поверх проволочных заграждений две широкие доски с подъемом и спуском, будто сходни на корабле, и, перепрыгивая ямины и воронки, направились к русским.
Солдаты шли медленно, с остановками, размахивали белыми платками, поднимали кверху руки, показывая, что они без оружия.
— Браты! Браты! Стрелять не надо! — кричали они, коверкая русские слова.
— Болгары! — крикнул Масенко.
Измайлов побледнел. Настал решительный момент, упустить его нельзя.
— Пошли, ребята! — крикнул он, двигаясь вперед.
— Меняться подарками! — поддержал его Масенко и пошел за Измайловым.
За ними выбежал солдат с серьгой и еще десятка три из спешенных кавалеристов.
Преодолев проход, русские солдаты оставили позади себя ряды колючей проволоки. Вот они идут негустой цепочкой навстречу приближающимся солдатам противной стороны, размахивая так же, как и те, платками и руками.
Первый раз за три года не враги, а друзья, братья.
Трудно этому поверить! Нет ли здесь подвоха? А что, если начнут стрелять? Нет, не может быть!
Так думали русские солдаты, идя по развороченному войною полю к тем, в кого они еще вчера безжалостно стреляли, кого хотели непременно убить или хотя бы ранить, вывести из строя.
— Булгарешти! Булгарешти! — кричали Измайлов и его товарищи на ходу по-румынски, хотя уже знали, что к ним приближаются болгарские солдаты.
За время долгого сидения в окопах на румынском фронте кавалеристы часто встречались с солдатами союзной армии, узнали их язык. Теперь, в минуту душевного волнения, им казалось, что румынский язык — самый понятный на этом участке фронта.
Рядом с Масенко топал по кочкам тяжелыми сапожищами молодой солдат последнего призыва. Он растягивал мехи не то ливенки, не то тальянки, гармоники с колокольчиками, наигрывая веселую солдатскую песню о Дуне и сарафане.
Болгарские и русские солдаты сблизились Долго, минуты две, не меньше, они стояли молча, не решаясь на последний шаг.
Гармонисты умолкли.
На поле недавних сражений стало тихо-тихо. Солдаты молча всматривались в лица друг друга, почерневшие от холодного осеннего солнца, обветренные лица крестьян, лица столяров, плотников, слесарей, людей самых различных профессий, рожденных не разрушать, не уничтожать, а созидать и строить.
— У-р-р-а-а-а! — закричали русские солдаты и с поднятыми кверху руками, чтобы было видно, что у них нет оружия, бросились к болгарам. Мгновение спустя все смешалось.
Солдаты обнимались, целовались, хлопали друг друга по спинам и плечам, бросали высоко вверх шапки, пожимали руки, приговаривали:
— Братушки! Други! Стрелять не надо!
Болгарский фельдфебель, высокий, чуть ли не в два метра, здоровенный детина лет тридцати пяти, на голову выше длинного кавалериста Якова Масенко, на ломаном русском языке крикнул:
— Войне конец! Мир!
— Мир! Мир! — хлопал его по плечу Масенко.
Солдаты обменивались табаком, сигаретами, деньгами, гребенками, бритвами и другими предметами фронтового обихода.
— Братья!.. Братушки!.. Мир!.. Конец войне! — слышалось со всех сторон.
Фельдфебель тыкал пальцем в грудь Якова:
— Ваша митральеза, — так он называл пулемет, — прострелила меня восемь раз. Восемь дырок на теле.
Он расстегнул шинель и мундир, поднял рубаху и показал еще свежие, недавно зарубцевавшиеся раны.
— А лет сорок назад на Шипке наши деды вместе дрались с турками. Твой дед помогал моему добывать свободу болгарскому народу. Теперь русские солдаты против нас, нехорошо! Что деды скажут! Пусть генералы воюют. Мы — братья! Други мы! Други? — спросил он Якова Масенко.
— Други! — согласился тот, потряхивая огромную лапищу болгарина.
— Слушай, друг! — спохватился Масенко. — Ты бы своего Фердинанда, того… как мы Николая, — под зад!
Внезапно тишину мирного дня разорвали орудийные выстрелы. Один, другой, третий… Снаряды взорвались недалеко от братавшихся солдат. Кверху взлетели комья земли, окутанные черным дымом.
Солдат с серьгою в ухе поглядел за линию своих окопов.
— Иш, поганцы! Пугают! Это наши! — крикнул он возмущенно.
Измайлов переглянулся с Масенко:
— Пора, ребята, по домам! Дело сделано! Расходись!
Болгары и русские условились о новой встрече, торопливо простились и отошли к своим окопам.
По дороге к «дому» Масенко процедил сквозь зубы:
— К артиллеристам я сегодня же наведаюсь, поагитирую их. Сами пойдут брататься.
Весть о братании с солдатами неприятеля облетела окопы.
Солдат с серьгою в ухе восторгался:
— Ловкую штуку придумал товарищ из Питера.
Он вспомнил Карпова — путиловского рабочего.
Однажды у старого приятеля Ивана Александровича Борисова Измайлов увидел любопытный фотоснимок.
На землю брошена холстина. На ней, на фоне деревянной изгороди и стоящего в глубине скромного, выбеленного известью домишки с открытым настежь окном, расположилась живописная группа из шести молодых солдат.
Внизу снимка тянулась поставленная в кавычки надпись:
«ОБИТАТЕЛИ ДВОРЦА КШЕСИНСКОЙ»
Фотограф выцарапал ее на негативе снимка, да так и отпечатал для характеристики тех, кого он сфотографировал.
«Солдаты — и дворец известнейшей в дореволюционное время петербургской балерины?» — удивился Измайлов.
Он знал, что Владимир Ильич Ленин в апреле тысяча девятьсот семнадцатого года выступал в этом дворце перед партийными работниками Петрограда, а с балкона дворца не раз говорил с питерскими рабочими.
Но при чем тут солдаты-фронтовики и эта надпись?
— Кто это? — спросил Измайлов приятеля.
Тот рассмеялся.
— Сказать тебе, не поверишь.
— Да кто же они, эти «обитатели дворца»?
— Я, своею собственной персоной, и мои друзья-однополчане — радисты штаба сорокового армейского корпуса царской армии, — ответил не без гордости Борисов и пододвинул фотоснимок поближе к Измайлову. — Присмотрись лучше! А я расскажу тебе его историю.
Измайлов с интересом рассматривал на фотокарточке однополчан Борисова довольно редкой в то время специальности — солдат-радистов, а его приятель приступил к рассказу.
— Собрали нас, радистов, со всех концов Российской империи. Жили мы в сороковом радиотелеграфном отделении сорокового армейского корпуса. Жили дружной семьей.
Вот этот, в верхнем углу слева, я сам — коренной петроградец, рядом — латыш из Риги, Александр Калнин. Подле него — киевлянин, Кочергин, высокий, стройный красавец, умница, каких мало. Внизу подо мною — балагур, весельчак, разудалый парень, русак с широкой душою — Василий Попов, из города Верного, теперь Алма-Ата. Чего он забрался на край света, трудно сказать. Беспокойная душа. Все искал нового, а попал к нам, в штаб сорокового корпуса.
Рядом с Василием пристроились два украинца: Иван Гетало и Семен Ищенко. Оба Харьковской губернии, оба не говорили, как мы с тобою, а балакали на украинской мове. Парни, скажу тебе, огневые. Грамотные, дело знали не хуже латыша, а тот считался среди радистов богом.
На карточке они изображены рядом с Поповым, совсем как лучшие дружки, но в жизни цапались с ним частенько. Гетало с Семеном — франтоватые солдаты — держали себя в чистоте и порядке, а Попов был не то чтобы грязнуля или растрепа, но и не на высоте, как говорят. Фуражка сдвинута набок, ремень не затянут, сапоги без лоску. Но радист отличный, особенно на приеме шифровок. С головой парень.
Так, полушутя, полусерьезно, представлял Борисов своих дружков-однополчан.
Где они теперь? Какова их судьба? Живы ли? — он не знал. С той поры прошло почти полвека,
Оказывается, друзья фотографировались в маленьком румынском городке Онешти, в конце апреля тысячи девятьсот семнадцатого года.
Услышав, что фотоснимок сделан в апреле тысяча девятьсот семнадцатого года в прифронтовой полосе, в скором времени после свержения в России царя, Измайлов так и подскочил.
— Не снимок, а событие! — зашумел он. — Живая история!
— Эту историю я и рассказываю тебе, — прервал его Борисов. — Ты только слушай, не перебивай.
Февраль тысяча девятьсот семнадцатого года застал Борисова на далеком участке румынского фронта. Цензура свирепствовала. Письма, газеты не доходили до солдат. Что творилось дома, они не знали.
Штаб корпуса располагался километрах в двадцати от линии фронта. Но и сюда вести из тыла последнее время почти не поступали.
Ежедневно штаб корпуса принимал шифрованные и обычные радиограммы из ставки верховного главнокомандующего из Могилева.
Ежедневно немецкое командование передавало открытые сводки для русских, на русском языке. В них излагались успехи немецкого оружия на Восточном и Западном фронтах и события в далеком тылу, в России. Сведения преподносились в угодном германскому командованию духе.
Ежедневно радисты посылали немцам и австрийцам составленные штабными офицерами русского корпуса такие же хвастливые сводки об успехах союзных: русских, французских и английских войск и о скором крахе австрийской и германской империй.
На языке солдат-радистов это называлось обменом любезностями.
Жизнь на корпусной радиостанции текла размеренно, без особых потрясений. Но однажды ночью в конце февраля немцы сообщили в очередной радиосводке, что в Петрограде беспорядки, рабочие заводов бастуют…
На другой день поздно вечером немцы заговорили снова. Они передали длиннющую сводку о перестрелках на улицах Петрограда, о боях рабочих с полицией и жандармами.
На приеме сидел Ищенко.
— Вот брешут так брешут, тьфу! — не выдержал он, записывая полученные по эфиру знаки: точки и тире, такие же, как и на обычном телеграфе.
Прошел еще день.
У аппарата дежурил Попов. Подошло время принимать радиограмму из ставки верховного. Сколько Василий ни старался, никак не мог уловить позывных Могилева.
Капитан, начальник радиостанции, торопил:
— Принимай живее, корпусной ждет!
Ставка молчала.
Капитан рвал и метал, требовал проверить радиоаппаратуру. Но сколько ни бились радисты, сколько ни волновался заменивший их у аппарата капитан, связь со ставкой верховного не налаживалась.
— Аппарат в полной исправности, готов к приему и передаче! — рапортовал капитан возмущавшемуся полковнику, помощнику начальника штаба корпуса. — У нас все в порядке, Василий Николаич! — сбивался он с официального тона. — Ставка не отвечает…
Ставка молчала. Но не молчало командование германской армии. Оно сообщало последние новости из России: в Петрограде бунт.
А еще через день немцы сообщили: в Петрограде переворот.
Что за переворот, какой переворот — никто ничего не мог понять. Офицеры собрали солдат по взводам и объяснили: враг пытается разложить русских солдат, распускает вздорные, ложные слухи о беспорядках в столице, о забастовках, о каком-то перевороте. Русский солдат стоял за веру, царя и отечество и будет стоять. Не верьте вымыслам врага.
Прием немецких сводок поручили офицерам.
Солдаты замечали какую-то необычную суетливость офицеров, растерянность.
— Что-то знают, черти! — говорил Попов. — Ишь как забегали!
Но все шло по заведенному порядку: солдат собирали на утреннюю и вечернюю молитву. На поверках пели «Боже, царя храни».
В первых числах марта в штаб корпуса привезли на грузовичке двух разведчиков: русского и немецкого. Русский унтер-офицер захватил в плен немецкого унтер-офицера. В штабе дивизии немец дал очень важные сведения, настолько важные, что командир дивизии спешно отправил его в штаб корпуса. И не одного, а вместе с тем, кто приволок его на собственной спине в окопы.
Скоро русский унтер-офицер освободился. Его оставили на сутки при штабе корпуса отдохнуть. Начальник штаба обещал награду — Георгиевский крест.
Вечером, сидя на лавке возле домика радистов, унтер-офицер рассказал солдатам такое, что те обомлели:
— На передовых немцы кричат русским: «Чего сидите в окопах? Вашего царя в Петербурге сняли!»
— Как это сняли? — не понимал Василий Попов.
— Сняли! — кричат. — Кончать войну надо! Пора по домам! Намучились!
— Ты что, очумел? За такие слова знаешь куда загонят? — окрысился фельдфебель, исправный служака из хуторян, с красным, словно помидор, лицом.
— Пошел ты вместе с царем к своей бабушке! — возмутился унтер-офицер и, махнув рукой, отошел от радистов, с которыми калякал об окопных новостях.
— Так! — сдерживая злость, произнес Калнин. — Царя сняли, а мы молимся за его здравие…
Вечером, после команды «На молитву!» латыш заявил:
— Молиться не будем!
— Что ты сказал, шкура? — подошел к Калнину фельдфебель.
— Сказал: молиться не будем! И петь «Боже, царя» не будем.
— Отмолились! — стал рядом с ним Василий Попов.
— И мы не будем! — присоединились остальные.
С того дня ни молитв, ни «Боже, царя храни» у радистов. Все отменили.
Солдаты ждали: офицеры объяснят, что происходит, но те молчали.
Дня через три в штаб корпуса пришло пополнение.
— Эй, васильки во ржи, какие новости?
— Новости, ребята, новости! — тараторил неказистый с виду солдат с такими синими глазами, что казалось, будто вместо глаз у него торчат два василька. Это впечатление усиливалось еще и тем, что усы, брови и волосы на голове у солдата были цвета спелой ржи. Так за ним и осталась кличка: «Васильки во ржи».
— Вот вам и новости, — сказал солдат, оглядываясь по сторонам.
Быстро вынув из-за пазухи гимнастерки какие-то бумаги, он ловким манером сунул их Попову.
— Читай! Только без господ офицеров. А не то — в маршевую роту и на передовые к австриякам! — засмеялся он.
— Свобода, брат! Вот и все новости!
Васька, долго не думая, так же как только что до него солдат с васильковыми глазами, сунул бумаги в карман шаровар — и в сторону.
Немного спустя он сидел у себя на койке. Его окружили Борисов, Калнин и Иван Гетало.
— Вот беда, Семки нет, — сетовал украинец.
Семен Ищенко и Кочергин дежурили на радиостанции.
Окна в комнате закрыли наглухо. Двери приперли изнутри койкой.
— Читайте, ребята! — сказал Попов.
— «Правда». «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» — прочитал вслух Калнин и растерянно поглядел на товарищей.
— Чего, чего? — не поверил Борисов. — Ты протри глаза!
— Пролетарии всех стран, соединяйтесь! — повторил латыш такие непривычные слова.
Растерянность прошла. Он овладел собой.
— «Воинам революции», — прочитал Калнин вполголоса, но так, что все слышали:
Латыш замолчал. Он глядел то на газету, то на товарищей и пожимал плечами, не понимая еще, что же произошло.
Он взял в руки другую газету.
— Читай, читай! — нетерпеливо потребовал Василий.
— «Алеют знамена… Красные значки, символы радостной победы, на ружьях солдат, у всех на груди — как цветы… Ликует Царь Царей — Народ», — читал Калнин все громче и громче.
— Что же это, братцы? В Петрограде, народ ликует, а у нас господа офицеры воды в рот набрали. Что это такое, я вас спрашиваю, — вскочил с койки Василий Попов. — Сейчас же к ним! Пусть объяснят!
— Сядь, чумовой! — положил ему на плечо руку Борисов. — Они тебе объяснят пулей в затылок. Слушай! Не мешай…
Кое-как Попова успокоили.
— «Приказ номер первый, — прочитал Калнин, — первого марта тысяча девятьсот семнадцатого года».
Голос латыша звучал торжественно.
— «Совет рабочих и солдатских депутатов Петрограда предлагает…»
Калнин оглядел товарищей и еще торжественнее, словно настоящий артист, прочитал:
— «Во всех воинских частях и на судах военного флота немедленно выбрать комитеты из представителей от нижних чинов. Солдаты уравниваются в правах со всеми гражданами».
— Теперь можешь действовать, — сказал он Попову. — Организованно! Через солдатский комитет!
Вот тут-то и началось…
Ни Борисов, ни Попов, никто другой из команды радистов не думали до этого о том, какой они партии.
— Рабочей! — говорил Борисов.
До войны он несколько лет работал в монтажном цехе завода Эриксона, что на Выборгской стороне в Петрограде. Собирал там телефонные аппараты, считался отличным механиком-слаботочником.
Началась война тысяча девятьсот четырнадцатого года. Его призвали в армию и, как специалиста высокой руки, оставили работать в столице на центральной городской телефонной станции. Только года через полтора Борисова направили в действующую армию,
Борисов с полным правом мог считать себя членом рабочей партии. Но как только взялись за выборы в ротные, а потом и в полковые комитеты, он сам и его приятели растерялись.
Они знали Российскую социал-демократическую рабочую партию большевиков. Но такое же название носила и партия меньшевиков. А еще есть партия социалистов-революционеров.
— Пойди разберись тут, — пробормотал Васька Попов. — Социал-революционеры. Может, это и есть самая правильная партия. Ишь какое название боевое, — рассуждал он.
— Для тебя самая подходящая партия — кадеты. Туда наш капитан записался, — смеялся Ищенко. — Там такие сытые да гладкие, как ты, нужны.
— Бросьте, ребята, я хочу разобраться, где наша с вами дорога, — говорил обиженно Попов. — Кадеты не для нас. Это понятно. С кадетами буржуи: фабриканты и заводчики. А вот наша путь-дорога где?
Радисты ходили на митинги, слушали ораторов. Своих и приезжих. Ораторы говорили хорошо. Послушаешь, все за рабочий класс, все за крестьян, а войну до победного конца требовали.
«Оборона отечества!» — кричали меньшевики.
«Защита свободы», — вторили им социалисты-революционеры.
Такой разлад кругом, такое смятение умов. Все кричат: «Мы за народ идем!», «Мы за народное счастье стоим!» Пойди тут разберись. То ли дело большевики. У них проще: «Долой грабительскую войну!»
Борисова избрали в ротный комитет.
— Теперь гляди в оба! — напутствовали его друзья-радисты.
На первых порах страшновато было сидеть на заседаниях. Хотелось сказать слово-другое о солдатской доле, да посмотришь на председателя комитета, поручика Гуляницкого, что расшифровкой радиограмм занимался, язык присохнет — и смолчишь.
А в полковом комитете, куда довольно часто приходил Борисов, и того хуже. Народ разношерстный. Председатель комитета — капитан, кадетского толка.
В те дни солдат нутром правду чуял. Офицер — белая косточка — дело другое. «Своя рубашка ближе к телу», — самый понятный для него закон. Вот он и стоял за «войну до победного конца», чтобы мундир свой сохранить, оклад командирский оправдать. А солдату мундир ни к чему. Ему молот в руки или плужок подходящий, чтобы землю вспахать да хлеб засеять.
Членов партии попервоначалу было совсем мало. Все больше сочувствующие.
Кто считал, что он сочувствовал социалистам-революционерам, то есть эсерам, кто меньшевикам. Те кричали о свободе, о правах человека и гражданина, о великом назначении России.
Строже держали себя сочувствующие большевикам. Да их было и меньше в комитете, человек пять всего.
Меньшевики и эсеры не давали большевикам ходу. Но те не молчали, в драку с меньшевиками и другими шли смело.
Борисов посещал заседания ротного и полкового комитетов, но выступал редко, больше слушал. По правде сказать, он немножко растерялся.
— Ты кому сочувствуешь в комитете? — приставал к нему Васька.
— Шел туда, ребята, казалось, сочувствовал рабочей партии. Попал в комитет, словно раскололся. Меньшевики к себе тянут, эсеры к себе. Большевикам рот замазывают.
— Маленький! Может быть, соску дать? Ты кадета послушай. Он тоже за народ, — издевался Васька. — Вот мы тебя коленом из комитета, тогда разберешься!
В самый разгар политических дебатов Борисову принесли письмо.
— Из Петрограда! — сказал солдат из батальона связи, с особым почтением подавая толстый пакет.
— Откуда? — удивился Гетало.
— Из Пе-тро-гра-да! — повторил по слогам военный почтарь. — По случаю свободы — без вскрытия!
Слова почтаря ошеломили всех, кто в этот момент находился в одной комнате с Борисовым.
— Читай! Читай всем, Иван! Эх, мать честная! — ударил каблуком об пол Попов. — Читай, комитетчик? Правду узнаем…
Борисов прочитал письмо вслух.
— Читай еще! С начала! — потребовал Гетало.
Письмо выслушали еще раз.
— Братцы! Родные мои! Что же такое творится! — чуть не плача, кричал Васька Попов. — Там, в Петрограде, по всей России, революция, народ с оружием в руках за свое счастье бьется с капиталистами, а мы тут в жмурки с господами офицерами играем. Братцы, что же это такое!
— Не блажи! — остановил его Кочергин, редкого ума солдат. — Борисов, ты член комитета. Требуй сбор! Прочитай письмо на комитете.
Совет Кочергина пришелся всем по душе.
После настойчивого требования Борисова и его товарищей удалось собрать ротный комитет, а еще через день — полковой.
Как ни вертелся поручик Гуляницкий, чтобы не допустить такого позора, как он говорил, Борисов прочитал письмо на полковом комитете.
«Дорогой Ваня! Поздравляю тебя со свободой. Пусть загоревшаяся над Россией заря свободы разгорится в яркое солнце правды и справедливости.
Я думаю, что тебе доподлинно известно о совершившихся событиях, но все-таки постараюсь кое-что описать. Хотел послать раньше, но знал — цензура не пропустит. А теперь, когда со всех фронтов в Петроград едут делегаты с приветствиями, незачем цензуре замазывать наши вести.
Еще перед четырнадцатым февраля носились слухи о том, что Думу в день открытия разгонят и что рабочие в этот день пойдут к Таврическому дворцу, где помещалась Государственная дума, требовать ответственного правительства.
Два дня по улицам Петрограда ходили демонстрации. Полиция не допустила рабочих к Думе. Конечно, без арестов не обошлось.
В эти дни совсем плохо стало с продовольствием. Приходилось по нескольку часов стоять в очереди, чтобы получить два фунта хлеба. Люди ходили голодные, злые. И вот двадцать третьего февраля рабочие на Выборгской стороне, не найдя хлеба, начали разбивать лавки и опрокидывать трамвайные вагоны.
На другой день, в пятницу, повторилось то же самое. Движение трамваев сильно задерживалось. Полицейские начали применять оружие, кое-где стреляли и рабочих, мужчин и женщин.
Для того чтобы разогнать толпу возмущенного народа, высылали казаков, но те держались мирно. Толпа приветствовала их криками „ура“.
В субботу прекратилось всякое движение трамваев. Демонстрации увеличились. Казаки не только не разгоняли людей, но местами сами вступали в схватку с полицией. Но к вечеру дело переменилось.
На улицы вышли войска. Начался расстрел демонстрантов. Под один из таких расстрелов попали и мы с Петрусем.
В эту ночь у Петруся сделали обыск, а его арестовали.
В воскресенье утром появилось объявление командующего Петроградским военным округом генерала Хабалова о том, что всякое скопление народа будет разгоняться с применением оружия.
И действительно, этот день был днем ужаса. На Невский проспект народ не допускался. Как только людям удавалось прорваться сюда, полицейские стреляли по ним из пулеметов, расставленных заранее на крышах домов.
Расстрелы людей шли по всем улицам, продолжались они до позднего вечера. Казалось, что начавшееся движение погибло в корне, что думать о чем-нибудь светлом безнадежно.
Но понедельник двадцать седьмого февраля принес иное. Уже с самого утра стало известно, что солдаты некоторых полков, перебив не согласных с ними офицеров, вышли на улицы с оружием в руках. Они пошли к другим полкам и предложили присоединиться к ним.
К часу дня подняли восстание четыре полка. К ним примкнула огромная толпа рабочих. Направились к арсеналу. Здесь правительственные войска оказали отчаянное сопротивление, но арсенал был взят. Оружие перешло в руки народа.
Вооружившись, рабочие вместе с солдатами пошли к „Крестам“[2] и выпустили оттуда политических заключенных.
К четырем часам дня стало известно, что образовался временный комитет Государственной думы.
Народ начал громить полицейские участки и выпускать оттуда задержанных демонстрантов. В одиннадцать часов вечера освободили Петруся.
Этой ночью горе и радость перемешались.
Во всех концах города гремели выстрелы. Стреляли войска, еще не перешедшие на сторону народа. Стреляли полицейские чины с крыш домов. Стреляли и из толпы возбужденного и возмущенного до последней степени народа. Стреляли все, кто успел раздобыть оружие.
Чувство нам подсказывало, что сидеть и смотреть безучастно — преступно, что нужно хоть своим присутствием на улице доказать, что и ты являешься участником борьбы за свободу.
По слухам из верных источников, в эти дни убито четыре тысячи семьсот борцов за революцию. Братские могилы роют на Марсовом поле. Похороны состоятся двадцать третьего марта[3].
Пока все о наших событиях.
Поздравляю тебя с наступающим праздником св. пасхи и желаю провести его благополучно.
Будь здоров.
Твой Семен,
21 марта 1917 года».
Только Борисов закончил читать письмо, как председатель полкового комитета поспешно предложил:
— Что же, граждане! Примем к сведению зачитанное письмо. Других предложений, надеюсь, нет?
— Как это: «к сведению!» Почти пять тысяч лучших людей опустили в братскую могилу — и к сведению. Не согласны мы! — закричал со злостью солдат в пилотке летчика. — Они свободу для нас добывали, а вы — к сведению! Не согласны!
Начался шум. Сочувствующие меньшевикам и эсерам поддержали капитана.
— К сведению! К сведению! Куда его больше? Узнали обстановку и хватит! Спасибо на том!
Солдат из авиачасти шепнул Борисову:
— Слышь, земляк! Плюнь ты на этих горлохватов! Пойдем со мной!
Дня через три письмо Борисова было размножено на пишущей машинке под копирку и помимо полкового комитета, с засевшими там кадетами, меньшевиками и эсерами, разослано в ротные комитеты на передний край.
В некоторые части Борисов выезжал с письмом сам. Читал его солдатам, говорил, что получил от товарища по работе на городской телефонной станции Семена Григорьевича Русакова, питерского рабочего. Все в этом письме правда. Каждая буква омыта в крови погибших за свободу людей.
До этого письма никто подробностей о событиях в Петрограде не знал. До офицеров, правда, кое-что дошло, но они скрывали от солдат, объясняли по-своему. А тут вдруг словно пелена с глаз свалилась. Многое прояснилось, стало на свои места.
В середине апреля Борисова командировали в Петроград. В комитете решили: коренной петроградец скорее, чем кто другой, разберется в делах, к тому же остановиться есть где.
Полковой комитет поручил привезти из Петрограда литературу и инструкции: как быть фронтовикам дальше?
Прощаясь с Борисовым, члены комитета просили привезти побольше литературы.
Прижав Борисова в уголке, член полкового комитета меньшевистского толка убеждал:
— Подумай о меньшевиках! Меньшевики, брат, всегда вместе с рабочими!
— Эсеры, друг, — это в революции всё! Социалисты! — это тебе раз. Революционеры! — это тебе два. Нет партии более революционной, чем наша партия, — втолковывал ему в другом углу представитель эсеров. — Вези литературу. Забросаем солдат. Откроем глаза. Пусть видят правду.
Солдат из летной части дал Борисову адресок:
— Запомни крепко, там помещается Центральный Комитет большевистской партии. Зайди обязательно. Скажи: тяжело нам здесь и людей мало, жмут меньшевики с эсерами. Попроси книжек, листовок. До скорого! — сказал он и ушел.
Команда радистов провожала Борисова до станции, благо до нее рукой подать, и капитан разрешил отлучиться на полчаса.
— Приедешь в Питер, Иван, походи, послушай ораторов, узнай, что говорят. Посоветуйся на заводе, где работал, по какой дорожке шагать нам дальше, — говорил за всех латыш. — Так и скажи, не стесняйся, шестеро, мол, солдат сомневаются. Слушают ораторов, а с кем идти не знают и путаться в ногах правды не хотят. Прощай, брат!
Расцеловались и разъехались в стороны. Борисов — поездом — в Петроград, друзья — грузовичком — к себе на радиостанцию.
Приехал Борисов в столицу и первым делом на Выборгскую сторону, на завод Эриксона (ныне «Красная Заря»). Встретился там со старым другом по монтажному цеху — Михаилом Колтухой.
— Походи, брат, послушай, что в цехах люди говорят. Да гляди внимательней, чтобы не споткнуться. Слушай ушами, проверяй своей солдатской головой, сердцем фронтовика. Нужна будет помощь, приходи, поможем, — сказал Колтуха.
От Колтухи Иван заглянул еще к одному старому дружку, Орлову, на телефонную станцию.
— Иван! Ты? Живой? До чего здорово! — радостно встретил Орлов. — Совсем к нам? Люди так нужны, как никогда! Пропадаем без знающих людей!
Походил радист по отделам телефонной станции, послушал, о чем говорят люди. Все то же: меньшевики и эсеры схватились за руль, никого близко не подпускают.
— Не верь им! — сказал Орлов. — Болтуны! Сходи лучше во дворец Кшесинской! На Петроградской. К Ленину!
Распрощался Борисов с друзьями и пошел по улицам Петрограда.
Послушал ораторов, помитинговал в двух-трех местах, обошел центральные комитеты партий: и меньшевиков и эсеров. Поговорил там о фронтовых делах. Песня знакомая: «оборона отечества», «защита свободы». Посмотрел, какую литературу можно получить для ребят. Взять ничего не взял.
Найти дорогу в Центральный Комитет партии большевиков было не трудно, От Марсова поля через Троицкий мост до Каменноостровского проспекта, а там сразу направо. Возле мечети с голубыми минаретами дворец Кшесинской. Царский подарок балерине. А во дворце — Центральный и Петроградский комитеты партии большевиков.
«РСДРП(б)»
— значилось на доске у входа в красивый каменный дом в два этажа с балконами.
Пока Борисов разбирал надпись, за его спиной остановились еще два солдата.
«Делегаты! — мелькнула у Борисова мысль. — Такие же, как я, от фронтовиков».
Пехотинец в старенькой, видавшей виды шинельке, кашлянул и спросил Борисова:
— Скажи, товарищ, что она обозначает собой, эта буква «б». В конце стоит. Махонькая такая?
— Российская социал-демократическая рабочая партия большевиков. Большевики! Вот какое большое слово в этой маленькой букве! — объяснил Борисов.
— Это нам известно! — ответил важно пехотинец и, помолчав, добавил — Выходит, ты за большевиков?
— За большевиков! Ну, а ты сам за кого? — в свою очередь, спросил пехотинца Борисов.
— Мы за коммунистов, за тех, кто землю крестьянам…
— За коммунистов?
— Да!
— В таком случае нам вместе, дорога одна! Пошли!
Борисов легонько подтолкнул пехотинца в спину и шагнул к дому с надписью «РСДРП(б)».
Борисов поговорил здесь вдоволь, рассказал обо всем, что волновало фронтовиков-солдат, получил три тючка с литературой и листовками и отправился в обратную дорогу.
Приехал.
Тюки с литературой летному солдату сдал.
— То есть так удружил! По гроб жизни не забуду! Погибаем без настоящей литературы, — сказал солдат, сдвигая пилотку на ухо.
— Ты уж того, не ругай. Получил-то я три тюка, а довез только два, — сознался Борисов и рассказал летчику, что в поезде на обратном, пути встретились ему хорошие ребята, солдаты соседнего корпуса. Узнали, что в тюках большевистская литература.
— Дай, да дай!
Так пристали, что пришлось Борисову вскрыть один тючок и поделиться с соседями своим добром.
«Что же противиться! — подумал я. — Не одни мы правду ищем. Пусть почитают!»
— Правильно сделал! — одобрил слова Борисова солдат в пилотке. — Нам хватит и двух тючков.
— На большевиков работаете? — язвительно заметил председатель полкового комитета, капитан, член партии кадетов.
— Ничего, мы обойдемся! У нас своей хватит! — процедили сквозь зубы меньшевики с эсерами, узнав, что Борисов не привез для них ничего.
У них к этому времени и в самом деле литературы всякой было хоть завались.
Покончив с официальными делами, Борисов отправился к себе, в небольшой домик, где жили его друзья радисты. Здесь ему закатили такую встречу, что он не знал, куда деваться.
Дружеским объятиям не было конца. Васька Попов нажимал: «Давай, говори! Как в тумане живем. Говори главное, что привез из Петрограда».
— Главное? — пытливо посмотрел на всех Борисов.
— Самое главное, без чего жизнь не в жизнь! — повторил Попов.
Борисов вынул из пачки привезенных с собою газет номер «Правды».
— Слушайте, что пишут солдаты других фронтов:
«Мы, солдаты энской части, обсудив вопрос о войне, признали, что кровавая бойня объявлена преступным правительством и буржуазией без согласия народа и ведется не в интересах крестьян и рабочих, на которых ложится вся тяжесть ее… Мы требуем от Совета рабочих и солдатских депутатов выяснения вопроса о войне — и действительно ли родина в опасности, как кричат в своих газетах капиталисты. Мы верим только Совету рабочих и солдатских депутатов и требуем от него принять все меры и все средства к прекращению этой кровавой бойни без всяких аннексий».
Борисов закончил читать.
— Для солдата это и есть в наши дни главное, — сказал он, складывая газету.
— Правильней того, что в «Правде» написано, не придумаешь, — произнес убежденно латыш.
— В последний день перед отъездом из Питера слушал я, как товарищ Ленин выступал перед солдатами Измайловского полка, — начал было рассказывать снова Борисов, но за стеной домишка что-то хлопнуло. В открытое окошко всунулась помидорная рожа фельдфебеля:
— «Правду» читаете? Похождения во дворце Кшесинской слушаете? Отчетик, значит, о путешествии к господину Ленину? Так, запомним…
— Пошел вон! — закричал Попов.
Помидор исчез.
Неделю спустя шестерка радистов фотографировалась. В роли фотографа выступал фельдфебель. Он заглаживал свою вину перед радистами. Старался.
— Сфотографирую вас, а вы родным пошлете снимочек. Все вместе. Друзья-товарищи!
Рассаживая радистов поудобнее, он голубиным голосом ворковал:
— Правда, взглядов мы с вами разных. Я — за порядок и твердую власть, за кадетов, значит, за крепких хозяев. Вы, выходит, к большевичкам тянете! Тоже не плохо! Определенно, по крайней мере. В одном мы с вами сходимся: и мы и вы соли насыплем на хвост этой шушере — меньшевикам и эсерам. Несамостоятельные люди меньшевики. Эсеры того хуже. Так, так, минуточку. Спокойно!.. Снимаю!.. Готово! Еще разок! Так, так, замрите! Приготовьтесь! Раз, два, три! Вольно!
Солдаты, шутя и пересмеиваясь, поднялись с земли. Через два дня радисты получили от фельдфебеля готовые фотокарточки.
— На добрую память! — подавал он с ехидной улыбкой свое изделие.
Внизу, вдоль каймы оттиска, во всю длину, тянулась такая же ехидная, как и улыбка фельдфебеля, надпись: «Обитатели дворца Кшесинской».
— На этом и можно бы кончить мою историю, — сказал Борисов. — Разве добавить несколько слов, что все мы, солдаты-радисты, хоть и не были тогда большевиками, но с гордостью понесли присвоенную нам фельдфебелем в насмешку кличку: «Обитатели дворца Кшесинской».
Мы и на деле доказали, что кое-что поняли в происходящих событиях. Спустя месяца четыре после того, как фельдфебель сфотографировал нас, по всей вероятности не без задней мысли передать фотоснимок «по начальству», мы случайно оказались героями одного серьезного события.
Незадолго перед тем меня выбрали в полковой комитет. Председателем комитета был старший унтер-офицер из связистов, человек умный, напористый, решительный.
Штаб корпуса стоял тогда в селе Костино, в Буковине.
Перед тем, как мне пойти на дежурство, председатель комитета предупредил:
— Обстановка тревожная, Борисов. Будь начеку. В случае чего, дай знать.
Во время дежурства пришла шифрованная радиограмма. Не могу сказать почему, но шифровка не понравилась мне. Сердцем почуял — серьезное что-то таится в ней.
Вспомнил, как днем несколько раз подходил к аппарату начальник станции, спрашивал:
— Шифровка не поступала?
Тогда еще Васька Попов обратил внимание.
— Что это корежит его шифровкой? От милой, что ли? Никогда так не скучали господа офицеры по шифровкам!
Вспомнил я слова председателя комитета, окликнул Попова:
— Вася! Что-то неспокойно мне! Сбегай за председателем!
В другое время Васька ни за что не пошел бы. А тут поглядел на меня и, ни слова не говоря, исчез.
Не прошло пяти минут, как они оба стояли возле меня.
— Вот! — протянул я шифровку.
— Бери ребята, револьверы — и за мной. К поручику Гуляницкому. Только без шума! — приказал председатель.
Поручик работал при штабе на расшифровках радиограмм. У него хранились шифры. Мы знали, в эти часы он отдыхал у себя в отдельном домике, в таком точно, как тот, в котором располагалась наша шестерка радистов.
Мы вошли к поручику. Он спал. Никого в доме не было. Поручика разбудили.
Увидев вооруженных людей, он опешил.
— Не пугайтесь! — сказал председатель комитета. — Мы не тронем вас. Расшифруйте эту радиограмму, и мы оставим вас в покое. Только без фокусов!
Поручик испуганно пробормотал, что он готов.
— А шифры?
— Они при мне! — указал он на металлическую шкатулку на столе возле койки.
Достав из кителя ключи, он открыл шкатулку и вынул оттуда аккуратную тетрадочку.
Заглядывая в нее, поручик быстро набрасывал что-то на листе бумаги, потом прочитал нам приказ генерала Корнилова всем офицерам Юго-Западного фронта.
Корнилов призывал господ офицеров сорокового корпуса поддержать его, выступить против революции Совдепов.
Пока мы находились у поручика, прибежал оставленный у аппарата Семен Ищенко. Семен волновался. Только что он принял радиограмму от радистов соседнего корпуса. Радисты сообщали, что у них в корпусе офицеры подняли мятеж. Действовали по приказу генерала Корнилова.
Предупредив поручика, что он находится под домашним арестом, не должен выходить из дому и принимать кого-либо у себя, мы ушли.
Председатель выставил у двери дома Гуляницкого надежный караул.
Радиограмму уничтожили.
Получилось так, что радисты нашего корпуса в самое горячее для Корнилова время сорвали контрреволюционное выступление офицеров сорокового армейского корпуса. Те ничего не узнали о радиограмме генерала и не могли поддержать его.
— Теперь вам понятно, почему я с такой гордостью храню этот фотоснимок с надписью: «Обитатели дворца Кшесинской», — сказал Измайлов, убирая в папку реликвию Великой Октябрьской революции.
Командир бронелетучки читал бойцам обращение Ленина к питерским рабочим:
«Товарищи! Решается судьба Петрограда! Враг старается взять нас врасплох».
Командир поднял над головой листок бумаги со словами обращения. Он хотел, чтобы все увидели его.
«Бейтесь до последней капли крови, товарищи, держитесь за каждую пядь земли, будьте стойки до конца, победа недалека! — читал он. — Победа будет за нами!»
Командир умолк.
По перелеску долго неслось перекатами «ура», то усиливаясь, то затихая, пока окончательно не затерялось где-то за густой стеной леса, обрызганного осенним золотом.
— А за кем быть победе, ежели не за нами? — крикнул из строя рябой солдат в добротном ватнике и шапке-ушанке.
Человек пятьдесят команды бронелетучки собрались у открытой платформы с рельсами и шпалами. Они стояли в два ряда с приставленными к ногам винтовками, кто в ватнике, кто в кожушке, кто в солдатской шинели, а кто и в стареньком пальтишке, подпоясанном кожаным ремнем.
Командир собрал их здесь, у выходной стрелки за станцией города Луга, чтобы по первому сигналу бросить бронелетучку на врага.
Войска генерала Юденича рвались к Петрограду. Казалось, еще одно напряжение — и белогвардейцы войдут в город.
— Значит, снова в бой! — переговаривались бойцы, как только командир начинал, чуть заикаясь, читать уже знакомые, но такие волнующие слова обращения.
— По кко-оням! — крикнул командир.
Бойцы поняли его шутливую команду и, покинув строй, заняли места в вагонах бронелетучки — кто у пушек, кто у пулеметов, кто с винтовками в руках у смотровых щелей.
Впереди, на станции Струги Белые, засели солдаты Булак-Балаховича. Командующий Петроградским фронтом приказал отбить у них станцию.
Бронелетучка имела на вооружении две большие угольные платформы, попросту — углянки. Питерские рабочие Варшавской железной дороги соорудили из них подвижные крепости сразу, как только узнали, что над Петроградом нависла смертельная опасность.
В боковых стенках углянок слесари вырубили гнезда для пулеметов и небольшие щели для стрельбы из винтовок. На каждую углянку железнодорожники поставили по пушке.
— Трехдюймовочки! — говорили они, нежно поглаживая орудийные стволы.
Бронепоезд получился на славу, хоть и неказистый на вид. В голове шли две открытые платформы. На них лежали рельсы, шпалы, костыли, гайки, болты, все, чтобы в любую минуту восстановить разрушенный или поврежденный путь.
Летучка страшила врагов не стальной броней, не метким огнем пушек, а верой ее солдат в правоту дела, за которое они боролись, яростью, с которой они бросались на белых.
Командир бронелетучки Григорий Томчук еще года полтора назад работал дежурным по станции Псков. Революция преобразила его. Решительный, резковатый, быстро шагающий перед шеренгами бойцов, он ничем не напоминал тихого, скромного дежурного по станции.
Солдаты у Томчука подобрались один к одному, особой породы бойцы — машинисты, кочегары, рабочие по ремонту путей, сцепщики, телеграфисты, слесари и стрелочники, словом — железнодорожники. Работали вместе с Томчуком и воевать с ним пошли.
Свой поезд они называли совсем по-мирному — не бронепоездом, а бронелетучкой. Так было им понятней, ближе, а суть та же: не пустить белых в Петроград.
Комиссаром на бронелетучку назначили Гаврилова, старого железнодорожника, члена партии с девятьсот пятого года. Серьезный, несколько медлительный, Михаил Иванович Гаврилов своим спокойствием и рассудительностью сдерживал в отряде горячие головы, которым казалось, что нажми они еще немножко — и завтра во всем мире наступит коммунизм.
Комиссара любили послушать. Он хорошо говорил о светлом будущем трудящегося человечества, о мировой революции.
Железнодорожники постарше годами звали его Миша или Миша Гаврилов. Молодежь называла дядей Мишей, вкладывая в эти простые слова большое уважение к старому революционеру.
Каждый из бойцов бронелетучки знал несколько специальностей. Он мог чинить и разбирать железнодорожные пути и мосты, исправлять телеграфные линии, выполнять подрывную работу. Мог водить паровоз, обслуживать орудия, стрелять из пулеметов — и «максима», и «люиса», и «шоша».
На наружных стенках вагонов бойцы начертали священные слова: «За власть Советов!» — на одном, «Смерть врагам революции!» — на другом. Принимая нового бойца, командир ставил его лицом к вагонам и говорил:
— Выбирай любой! Но, прежде чем переступишь порог, клянись выполнять написанные на них заповеди солдата революции.
Бронелетучка славилась отличными пулеметчиками. Вместе со взрослыми у пулеметов стояли совсем юные ребята, недавние школьники. Они пришли с отцами. Матери умерли или остались с малолетками в захваченных белыми поселках. Отцы решили: все-таки при нас ребята, под присмотром, а уж если смерть, так что поделаешь, одна судьба.
Томчук с Гавриловым не возражали: пусть ребята с отцами вместе за советскую власть сражаются.
Особенно полюбили бойцы шустрого белявого мальчонку Павла Васильева, отличного пулеметчика. Они шутливо называли его: Павел Ефимович.
— Боец Васильев! Как вас зовут? — с суровой усмешкой спрашивали мальчугана красногвардейцы.
— Павел Ефимович! — отвечал тот с самым серьезным видом.
— Год рождения?
— Девятьсот шестой!
— У, как тебе много лет! Тринадцать?..
— Четырнадцать скоро! — говорил важно Павел Ефимович.
Однажды тихой ночью, на отдыхе, разговорился Томчук с бойцами о первых боевых днях бронелетучки. В отряд пришло много новых людей. Не все знали, как их товарищи начали воевать. Вот и захотелось Григорию Антоновичу рассказать об этом.
— Последняя ночь мая, — вспоминал он, — теплая, светлая, словом, белая ночь…
В полночь где-то неподалеку ударила пушка, застрекотали пулеметы, посыпалась винтовочная дробь. Началось наступление белогвардейцев Булак-Балаховича на станцию Струги Белые. Навстречу двинулись небольшие части красных. Редкие цепи пехотинцев продвигались вдоль линии железной дороги. По рельсам от Луги на Псков, поддерживая огнем своих пушек пехоту, катила наша бронелетучка.
Она шла в свой первый бой.
Часа за два до отправления комиссар привел к бронелетучке оборванных, изможденных людей. Он встретил их в лесу. Они спешили в Лугу. Одежда на них висела клочьями, башмаки подвязаны веревками и ремнями.
Измученные, тяжело дышавшие от долгого пути пешком напрямик через лесную чащобу, люди принесли страшные вести. Булак-Балахович захватил станцию и поселок Струги Белые. Налетели глубокой ночью. Примчались из лесу, от Черного озера, на сытых конях. На шапках белые полосы, на рукавах такие же, белые, повязки. На плечах погоны. Впереди офицеры.
Дальше, по словам командира, дело обстояло так.
Главный остановил коня посреди площади у самой станции, приказал согнать всех.
— Кто не придет, к стенке! — распорядился.
Сидит на коне, позади свита из офицеров. А на площади все гуще и гуще от народа. Заспанные, перепуганные женщины, дети, старики и старухи толпятся у сельсовета. Опустив понуро головы, подходят железнодорожники, — сгоняют их на площадь белые солдаты.
Троих привели отдельно: молоденького пехотинца, дядьку в трофейных башмаках и Виктора Гасюна. Не успели уйти. Схватили их, руки загнули за спины, ремнями скрутили. Гасюн и пехотинец были босые. Обувку стащила белая гвардия.
Всю русско-германскую войну, с тысяча девятьсот четырнадцатого по тысяча девятьсот семнадцатый год, Гасюн провел на передовой, сначала стрелком в окопах, потом шофером на подвозке снарядов.
Виктор Гасюн родом из Струг Белых. В тысяча девятьсот семнадцатом году он устанавливал у себя в поселке советскую власть. Рабочие-железнодорожники избрали его первым председателем поселкового Совета. И вот теперь…
— Слушай мою команду! — гаркнул главный. — Шапки долой! Канальи! Предатели царя и отечества! Запомните, с вами говорит атаман Булак-Балахович!
Люди нехотя взялись за шапки и картузы.
— Живо! Живо! Некогда нам с вами!.. — подталкивали солдаты медлительных.
Булак-Балахович истошно кричал:
— Мы пришли установить твердую власть и порядок. Большевистской заразы не потерпим! Уничтожим под корень! За нами сила! Франция! Англия! Америка! Вся цивилизация! Весь мир!
Выкрикнув слова «весь мир», Булак-Балахович поперхнулся и закашлялся. Придя в себя, он с силой махнул два раза крест-накрест нагайкой.
— А этих… — указал атаман на красных бойцов, — сейчас! Немедленно! По-нашему! Исполнять приказ! — Два последних слова он выкрикнул нараспев, как команду.
Три кавалериста с обнаженными саблями в руках приблизились к пленным. Сабли взлетели кверху и опустились на связанных ремнями людей.
Ничего не успели сказать герои и упали на землю, прижались к ней, будто от нее ждали помощи. Из рассеченных саблями тел струилась кровь. Скоро земля под ними заалела, а затем стала ярко-красной, кровавой.
— Так будет со всеми, кто пойдет против нас! — пригрозил Булак-Балахович и, пришпорив коня, поскакал прочь.
— Более свирепого, обезумевшего от ненависти к советскому народу пса я не знаю! — сказал в заключение командир бронелетучки.
…Красноармейцы приближались к Стругам Белым. За станцию шел упорный бой. Выполняя задание штаба, бронелетучка Томчука ходила в атаки против белых.
Комиссара бронелетучки Гаврилова знали все железнодорожники от Петрограда до Пскова. Где бы Гаврилов ни показывался, всюду он получал нужные сведения о противнике. Любая путевая сторожка открывала перед ним дверь. Путевые обходчики, стрелочники и другие железнодорожники оказывали бронелетучке красных ценные услуги. Порой они спасали ее от неизбежной гибели.
Бронелетучка ворвалась на станцию Струги Белые. Вслед за нею подошла пехота. Красные заняли поселок, но не надолго. Булак-Балахович получил подкрепление, оттеснил красных и вновь расположил там свой штаб.
Поддерживая пехоту, бронелетучка еще и еще раз врывалась на станцию Струги Белые и снова отходила. Вражеские солдаты были лучше вооружены. Их было больше на этом участке. Полки Юденича действовали напором, валили напролом, думая подавить красных численностью и быстротой действий. Только так они могли рассчитывать захватить Петроград.
Мрачный, угрюмый сидел Томчук на ящике из-под патронов в закрытом вагоне бронелетучки.
— Подумать только, — говорил он с досадой, — опять польется кровь в Стругах Белых. Мы отходим, а эта выжига расстреливает наших товарищей…
— Не по своей воле ушли, приказ! — пытался успокоить командира Гаврилов.
— Знаю, что не по своей! А все не легче! Крови-то людской сколько пролито там. Вся земля пропитана кровью в Стругах Белых. Красным-красна стала там земля.
Бронелетучка путала все расчеты Булак-Балаховича. У него был крепкий кавалерийский отряд. С красной пехотой он, казалось ему, мог справиться, если бы не эта проклятая бронелетучка с пушками. Но никакие ухищрения не помогали. Он не в силах был захватить бронелетучку.
Видя это, Булак-Балахович приказал повесить на станции, в поселке, на сторожках путевых обходчиков объявления. Он обещал уплатить десять тысяч рублей николаевскими деньгами тому, кто принесет голову командира бронелетучки или комиссара.
Предателя не нашлось.
Атаман мечтал пойти со своей «армией» на Петроград, войти в него, победителем, а тут — на тебе: станция Струги Белые. Шесть раз пришлось брать ее и столько же оставлять.
— И название дурацкое у нее, у этой станции, будь она трижды проклята! — брюзжал как-то сырым, холодным утром Булак-Балахович. — Теперь, когда на дворе развезло, земля превратилась в слякоть, дожди льют, будто само небо прорвалось, этот прохвост Юденич снова отступает. Он приказал отойти от Струг. Отступать в седьмой раз! И перед кем? Перед каким-то телеграфистом, бывшим дежурным по станции Томчуком, перед стрелочниками и сцепщиками вагонов! — возмущался незадачливый «завоеватель» Петрограда.
— Ничего не поделаешь! Победа — дама капризная. Сегодня — ты, а завтра — я! — успокаивал Булак-Балаховича начальник штаба. На его кителе справа горделиво красовался значок академии генерального штаба. — Надо отступать в седьмой!
…Приближалась вторая годовщина Октябрьской революции. Войска генерала Юденича терпели под Петроградом поражение за поражением. Накануне праздника бронелетучка Томчука в седьмой раз двигалась к Стругам Белым.
Солдаты Булак-Балаховича, отстреливаясь и уничтожая на своем пути склады с боеприпасами и снаряжением, спешно отходили. По пятам шли красные.
Бронелетучка остановилась у домика путевого обходчика, посеребренного первым ранним снежком. До Струг Белых оставалось два километра пути. На порог домика вышла жена обходчика. Гаврилов знал ее. Она помахала рукой.
— Все в порядке, — сказал комиссар. — Можно выходить.
В переднем вагоне открылась с грохотом тяжелая дверь. На землю спрыгнули Томчук и комиссар. Вошли в дом. Томчук узнал: селекторная связь со станцией Струги Белые не прервана.
— Эх, занятно как! Стариной тряхнуть, что ли? — сказал Томчук и вызвал по селектору Струги.
— Кто говорит? — спросили оттуда.
— Командир бронепоезда Красной Армии Григорий Томчук!
Струги молчали. В трубке селектора слышался гул голосов.
Томчук терпеливо ждал. Кто-то невидимый откашливался.
И вдруг явственно раздалось:
— У аппарата Булак-Балахович.
Дальше шла забористая брань.
— В-вот ч-черт бурой бабы! — сказал, заикаясь от волнения, командир бронелетучки. — Я ему с-сейчас п-подсыплю перца под хвост!
Томчук хитро подмигнул комиссару и крикнул в трубку:
— К-какой ты к ч-черту атаман! П-присылай двадцать тысяч николаевскими, как обещал. Мы с Гавриловым ждем в путевой будке. Если будешь удирать, запомни: сегодня, шестого ноября, в канун пролетарского праздника, Струги Белые станут Стругами Красными? Красными! Навсегда! Адью, атаман, Дурак-Дуракович!
— Струги были Белые и навсегда останутся Белыми! И не тебе, телеграфисту, недоучке, воевать со мною. Я о тебя спущу шкуру, красная шельма! Спущу! — услышал Томчук хвастливые слова разбушевавшегося вояки.
— Кукиш! — только и успел крикнуть в трубку Томчук.
В ответ понеслись такие ругательства, что он плюнул и, бросив на ходу Гаврилову: «Пойдем!» — вышел из будки.
Заполнив до отказа вагоны и открытые платформы бронелетучки красноармейцами, Томчук отдал приказ:
— На всех парах на станцию!
Артиллеристы развернули орудия в сторону приближающейся станции и открыли по ней огонь. Пулеметчики не отставали от своих товарищей и били из пулеметов по кустам и перелескам с такой яростью, что вряд ли кто мог уйти невредимым от их огня, если бы вздумал прятаться в лесу. Но белогвардейцы молчали.
Бронелетучка с грохотом и шумом ворвалась на станцию. Далеко впереди на лысом безлесном бугре в сторону Черного озера клубилась мутным облаком пыль. То удирал со своими приближенными атаман Булак-Балахович.
Еще на ходу Томчук спрыгнул с головной платформы. За ним посыпались на землю красноармейцы.
Вместе с ними бежал с винтовкой в руках высокий, ладный парень в серой солдатской шинели. Это был Виктор Гасюн, солдат-фронтовик, первый председатель поселкового Совета Струг Белых. Сильно израненного, но живого, вынесли его железнодорожники весной памятного года с места казни. Отходили, поставили на ноги. Он снова в строю, сражается с белыми за свое рабоче-крестьянское государство.
Бронелетучка остановилась. На станции — тишина. Белые ушли. Двое бойцов-железнодорожников подняли на платформе кусок доски и углем вывели на нем корявыми буквами какую-то надпись.
Старое название станции сорвали. На его место повесили новое. На белом поле чернели два слова:
СТРУГИ КРАСНЫЕ
— Ишь, как играет! — любовался Томчук новым названием. — Приколачивайте крепче. Навсегда!
У станционного здания собрались люди. Они выходили отовсюду: из лесу, из хибарок и сараев, где прятались от белых. Подошли стрелки-пехотинцы наступавшего за бронепоездом полка. Открыли митинг. Комиссар бронелетучки читал обращение Ленина к питерским рабочим и красноармейцам:
«Войска Юденича разбиты и отступают.
Товарищи рабочие, товарищи красноармейцы! Напрягите все силы! Во что бы то ни стало преследуйте отступающие войска, бейте их, не давайте им ни часа, ни минуты отдыха».
Школьники принесли Томчуку изодранное, в желтых разводах объявление о том, что за его голову и за голову комиссара Гаврилова атаман Булак-Балахович обещает уплатить по десять тысяч рублей царскими деньгами.
— Возьмем, Гаврилов, на память! — сказал командир, принимая от ребят подарок. — Хорошую цену давал атаман, да никто не позарился на деньги…
…Еще через неделю генерала Юденича изгнали за пределы Псковщины. Питерцы вздохнули свободно.
Так и не удалось Булак-Балаховичу войти в красный Петроград.
Не удалось!
Красногвардейцы-железнодорожники Петрограда воевали с белогвардейцами генерала Юденича на бронелетучке.
На железных стенках вагонов их бронелетучки стояли четкие надписи-названия. На одном: «За власть Советов!», на другом: «Смерть врагам революции!»
Командир бронелетучки Григорий Томчук называл эти надписи заповедями солдата революции.
Такие точно надписи он увидел как-то после одного необычного сражения у деревни Антилово поблизости от Петрограда.
Белые наступали…
Широким потоком шла им из-за границы помощь.
Юденич бросил на красную пехоту новое, грозное оружие — танки. Он получил несколько танков «Рикардо» от англичан.
За три года до этого танки появились на Западном фронте. Впервые в истории. Шла великая битва на реке Сомме. Решалась судьба Франции, союзника Соединенного королевства Великобритании, а проще говоря Англии.
Англичане направили танки против лучших дивизий германской армии. Страшные стальные подвижные крепости навели ужас на германских солдат.
Спустя три года белогвардейцы генерала Юденича захотели повторить английский фокус — запугать танками большевиков, навести ужас на солдат молодой Красной Армии.
Ранним осенним утром на пехоту красных поползли стальные коробки. Пехота стреляла. Коробки ползли. Пули сплющивались об их броню.
— Черт-те что ползет! Комод не комод, вроде утюга портновского! Придумают люди! — философствовал курносый солдат, в легкой мерлушковой шапчонке с красной пятиконечной звездой.
Время от времени он слегка высовывался из окопа, пытаясь получше разглядеть изрыгающие пламя и свинец чудовища.
На бронелетучке получили сигнал: не выходя из-за лесочка, ударить из пушек по врагу. Сигналил Томчук. Он устроил на опушке леса наблюдательный пункт.
Трехдюймовки заговорили.
Бронелетучка переменила позицию. Снова несколько орудийных залпов по утюгам.
Утюги ползли по-прежнему — медленно, но безостановочно. Артиллерийские снаряды не причиняли им вреда. До окопов с пехотинцами оставалось недалеко. Из лесу ударили пушки полевой артиллерии.
— С двух сторон бьют, братцы! — крикнул скатившийся на дно окопа курносый солдат.
Рискуя жизнью, он с жадностью наблюдал за танками, за тем, как они на ходу стреляли из орудий и пулеметов и, несмотря на разрывавшиеся вокруг снаряды, упорно ползли вперед.
— Ишь ты, барыня-сударыня! — удивленно закричал курносый. — И пушка не берет! Готовь, братва, русский гостинец — бутылки да лимонки! — потряс он в руке гранату, напоминавшую своим видом небольшую бутылку. — Лимонка в одиночном бою — самое разлюбезное дело! И бутылка не подведет!
— Куда ты, чудило. На такую с лимонкой! Видишь, прет! — испуганно моргал глазами, прислушиваясь к грохоту машин, молоденький пехотинец с марлевой повязкой на лбу. — Тикать надо, пока не поздно! — посмотрел он умоляюще на старшего товарища.
— Я тебе… Сдохнуть раньше времени захотел! От коня да от броневика бежать в бою нельзя, собьют. Сиди на месте, стреляй, покуда патроны имеются.
Он пристроил винтовку поладнее и выпустил по танку несколько пуль.
— И то верно, броневик! Броневик и есть! — крикнул молодой пехотинец.
— Чему обрадовался? Никак знакомого встретил? — усмехнулся курносый солдат. — Стреляй прицельно, а не абы как.
Он снова прильнул к винтовке и не спеша, прицеливаясь, выпускал пулю за пулей. Молодой поглядел на курносого и, подражая ему, стал стрелять по танкам с прицела.
Бронелетучка и полевая артиллерия яростно били по танкам. Снаряды разрывались между бронированными машинами и впереди них.
— Эх ты, мать честная, ловко берет! — кричал молодой пехотинец. — В вилку их! В вилку!
— Ложись, дуреха! Без головы останешься! — сдернул его с края окопа курносый. — На тот свет захотел?
В это время почти у самого окопа взорвалось сразу несколько снарядов. Пехотинцы прижались к сырому дну окопа.
— Знатно лупят! Того гляди, нас накроют! От своих погибнем! — проворчал молодой красноармеец.
Орудийный обстрел прекратился. Над краем окопа клубился густой дым. Сквозь облака дыма и пыли вырисовывался силуэт вращающегося на одной гусенице танка. Его подбили артиллеристы красных. Шагах в десяти беспомощно громыхал, не в силах двинуться ни вперед ни назад, еще один. Он подрагивал корпусом, будто стонал от боли и собственного бессилия. Танки кружились на месте. Издали казалось — большие мухи запутались в стальной паутине невидимого гигантского паука.
Пока два подбитых танка отстреливались из пулеметов от подползавших к ним красноармейцев, два других поспешно удалялись от окопов красных. Вскоре они скрылись в овраге за высоким холмом. Артиллеристы пустили им вдогонку несколько снарядов. Пользуясь короткими перерывами между пулеметными очередями, пехотинцы подобрались к подбитым танкам ближе.
Несколько смельчаков вскочили уже на броню танков. Они воткнули стволы винтовок со штыками в смотровые щели и в отверстия для пулеметов. Моторы заглохли. Танки остановились. Возле уткнувшихся в земляное прикрытие стальных машин копошились пехотинцы. Колотили прикладами винтовок в стенки танков, сбивали на колпаках крышки, кричали:
— Эй, контра, выходи!
В танках молчали.
— Выходи, дура, не тронем!
Ни звука.
— Может, англичан там засел? — высказал догадку паренек с перевязанным марлей лбом.
— Козел серый, козел белый, а дух один! — зло сплюнул другой солдат.
— Нам все едино, что англичанская, что наша гидра! Уголь сажи не белей! — рассеял сомнения паренька дядька лет за сорок в старенькой, измызганной шинельке и большущих на толстых кожаных подошвах ботинках-кораблях явно иностранного происхождения, трофеях.
Сказав это, он с такой силой ударил прикладом по танковой башенке-колпаку, что паренек с марлей на лбу только и успел вымолвить с явным испугом:
— Выдержал?
— Приклад-то?
— Ага!
— Русской работы приклад. Все выдержит. Я вот его, — солдат кивнул на танк, — еще раз по кумполу трахну, не выдержит!.. — сказал он, мрачно усмехаясь, и размахнулся винтовкой для нового удара.
В этот миг на колпаке танка приоткрылась крышка, выпорхнул на воздух аккуратный белый флажок на стальном прутике.
— Пардону просят! — ухмыльнулся дядька и опустил винтовку. — Лежачего не бьют, — сказал он и плюнул с досады.
— Флажки-то фабричной работы. Чтобы, значит, в случае чего, сразу: «Сдаюсь!» Ну и народ. Ироды. Выходи, что ли! — крикнул он недовольно.
Вмиг над открытой крышкой показались трясущиеся кисти рук, потом две поднятых кверху руки по локоть, военная шапчонка вареником и голова молодого парня с испуганной рожей. Из колпака выполз сначала один, вслед за ним второй. Оба в иностранной форме с узкими погончиками на плечах.
Они стояли, подняв руки кверху, и робко поглядывали то на красноармейцев, то на танк, будто забыли там что-то.
— Неполный комплект! — догадался курносый солдат и, взобравшись на танк, крикнул: — Эй, вылазь! Вылазь, милый человек. По-хорошему, честью просим!
Из танка нехотя выполз третий. Он стал рядом с двумя и так же, как они, покорно поднял руки.
На третьем была форма русского офицера с капитанскими погонами. На рукаве — белая повязка.
— Ваше высокоблагородие!.. — начал было молодой пехотинец.
— Отставить! — грозно прикрикнул на него подошедший в это время к танку командир.
— Мы не хотим воевать. Отправьте нас в Москву. В Москву, — упорно повторяли иностранные солдаты по-английски.
— Что они говорят? — спросил командир белогвардейца.
— Не хотят воевать… Просят отправить в Москву. — перевел офицер.
— Расхотели, как кляп в глотку воткнули! — зло выругался дядька в старой шинельке. — В штаб их товарищ командир. Там разберут — в Москву или к Духонину[4].
— Веди в штаб! — приказал командир. — Только чтобы никаких неожиданностей… Головой отвечаешь!
Англичан и белогвардейского офицера увели.
Захваченные в бою танки отправили в тыл на ремонт.
Прошло несколько дней. Томчука с Гавриловым пригласили к пехотинцам в гости. С ними пошли бойцы-железнодорожники Баскаков, Павлов и еще человека три.
— Делегация! — подмигнул с ухмылкой Гаврилов.
День выдался спокойный. Противник молчал, бездействовал.
Командир стрелковой дивизии красных, захватившей у белогвардейцев английские танки, принимал от рабочих Петрограда отремонтированные машины.
Пехотинцы нарисовали на стальной броне трофейных крепостей большие красные звезды. Под звездами крупными буквами вывели названия танков.
При взгляде на поблескивающие отличной киноварью надписи Томчук понял: писала их неумелая рука воина, и кисть, наверно, была самодельная, наспех связанная из подручного материала. Но зато какие имена дали пехотинцы своим приемным деткам, какие имена! Дух захватывало!
Томчук толкал локтем комиссара и с восхищением читал вслух:
— «За власть Советов!» До чего здорово! «Смерть врагам революции!» Не придумать лучше, комиссар. Три дня и три ночи думай, лучше не придумаешь!
Эти священные слова Томчук назвал заповедями революционного бойца и приказал написать их на наружных стенках вагонов бронелетучки.
Однажды Томчука попросили рассказать молодым красногвардейцам — пополнению, что такое военная хитрость.
Задумался командир, как бы это понятнее, доходчивее объяснить. Вспомнил, как, продвигаясь ночью на бронелетучке по узкой стальной колее, что протянулась среди лесов, бойцы-железнодорожники применяли всяческие уловки.
— Вот, к примеру, бывало такое, — начал командир. — Разведка доносила: дальше двигаться нельзя. Впереди белые. Путь разобран. «Давай дрезину! — кричал комиссар. — Ветер хорош! От нас дует…»
С платформы стаскивали две пары колес и помост. Дрезину собирали, прилаживали парус, разгоняли и пускали по ветру на противника.
В то время война шла больше вдоль железных дорог. И передвигаться легче, и базы снабжения тут же: пакгаузы, амбары и сараи с грузами.
Ветер подгонял дрезину, Она мчалась на врага. Ну, конечно, в его рядах переполох, смятение. Непонятное всегда устрашает. А тут катит чудовище, что на нем — неведомо, может, взрывчатка, может, еще что похуже.
Нервы белых не выдерживали. Они начинали обстреливать мчавшееся к ним под парусом сооружение. Этого как раз и ждали на бронелетучке. Засекали огневые точки белых и громили из орудий.
— Как назвать это? — спрашивал красногвардейцев командир. — Военная хитрость?
— Военная хитрость, — соглашались красногвардейцы.
— А вот как-то наш комиссар Михаил Иванович Гаврилов такую штуку отколол, что бойцы рты пооткрывали от удивления.
Беляки окопались поблизости, оседлали дорогу. Никак не пройти. Куда ни сунешься — то на пулемет, то на пушку наткнешься. А рельсы подорваны. Не прорваться бронелетучке.
Белые, разрази их хвороба, в обход солдат послали, отрезать бронелетучке путь.
«Что тут делать?» — думали мы, думали с комиссаром, ничего не придумали. Хоть плачь…
Вдруг вижу — комиссар повеселел.
— Придумал, Гриша, — говорит он мне. — Накажи бог, придумал! Пока не скажу. Потерпи с ребятами часок.
Разыскал комиссар среди бойцов не то чтобы художника, скорее маляра. Парень попался толковый, знал дело. Уединился с ним Гаврилов, часа два возились, никого не подпускали близко.
«Военная тайна!» — объяснял Гаврилов любопытным и показывал от ворот поворот, налево кругом марш.
Кончил подготовку, позвал всех. Собрались бойцы, глядят: стоит за бронелетучкой, в тупичке, дрезина. Ветрище в этот день… давно такого не видали. Парус на дрезине барабаном. Мачта под парусом — молодой ельничек — дрожит от напряжения, чуть не переломится, ждет сигнала в дорогу.
По бокам картонные листы-плакаты рейками крепко-накрепко к дрезине прикреплены. На одном — бородач в шинельке царского покроя с ременной опояской, морда — яблоком. Стоит бородач, пятерней в затылке скребет, глаза на верстовой столб пялит. На столбе бумажка, на ней — стрелка жирной краской, а под стрелкой надпись: «Дорога к друзьям-благодетелям». Пониже стихи:
На другом плакате — белогвардейский офицер прицепляет бородачу погоны. Из оскаленной пасти офицера вылетают слова:
«Вперед, герой! За веру, царя, отечество!»
Ниже опять стихи:
— Ты что задумал, товарищ комиссар? — спросили Гаврилова бойцы, увидев дрезину с плакатами.
— Плоха, что ли, передвижная выставка? — Гаврилов хитро улыбнулся.
— Хороша, слов нет! Да куда ее?..
— Отправим к белым. Пусть позабавятся. А то плачут все, в Петроград хотят. Красная гвардия не пускает.
Дрезину толкнули, погнали. Ветер заиграл парусом. Сильнее, сильней… Передвижная выставка комиссара Гаврилова с плакатами РОСТА — Российского телеграфного агентства — помчалась к белым. А те в это время притаились в лесу за поворотом железнодорожного пути. В полутора километрах от бронелетучки.
Ветер работал отлично. Он гнал дрезину вперед и вперед. Вскоре она скрылась за выступом леса, примыкавшего к самому полотну железной дороги.
Все стихло. Бронелетучка медленно катила вслед за дрезиной. Зорко вглядывались бойцы в надвигавшиеся на них густым строем дубы, осины, клены, сосны, ели, березки — несчетное буро-зеленое лесное воинство. Прислушивались к ровному, тяжелому дыханию паровоза.
Белогвардейцы не выдержали. Началась беспорядочная винтовочная стрельба, затарахтели пулеметы.
— Не понравилась выставка! Ишь как разнервничались! — усмехнулся комиссар. — Засекай точки!
Бронелетучка открыла огонь из орудий и спустя несколько минут остановилась возле подорванных рельсов.
Дрезина с плакатами исчезла. Белые успели сбросить ее с железнодорожного полотна. Плакаты унесли. Дрезина пропала, зато белых отогнали.
А все — военная хитрость!
Весну тысяча девятьсот двадцать седьмого года с ласковым солнцем, бархатистым, нежным ветерком, тихую, светлую, теплую, ленинградцы запомнили надолго. Уже с первых месяцев весны они начали готовиться к празднику десятой годовщины Великого Октября.
Десять лет советской власти!
Казалось, еще так недавно гремели орудийные залпы гражданской войны. И вот — уже юбилей.
Шумно в Центральном клубе железнодорожников на Тамбовской улице.
Перед выставкой, устраиваемой к празднику, толпятся паровозники, движенцы, путейцы, связисты, станционные работники.
Здесь много плакатов с лозунгами первых лет революции, гражданской войны. Много фронтовых газет, приказов и воззваний ревкомов, обращений комитетов бедноты, фотографий, архивных документов об участии железнодорожников в февральской и Великой Октябрьской социалистической революциях.
На почетном месте висит знамя. С ним железнодорожники в апреле тысяча девятьсот семнадцатого года встречали у Финляндского вокзала Владимира Ильича Ленина.
В витрине под стеклом лежит большой кумачовый плакат с грозной надписью: «Долой десять министров-капиталистов!»
Его сохранил Голосин, рабочий паровозного депо Ленинград-Варшавский.
Голосин и его товарищи несли этот плакат третьего июля по улицам Петрограда.
Юнкера военных училищ, вместе с обманутыми Временным правительством солдатами и казаками, стреляли в Голосина и его товарищей.
Но пули не испугали питерцев. Они еще больше раскрыли им глаза на Временное правительство — правительство помещиков и капиталистов. Голосин вынес плакат из-под огня и сберег его.
А вот знамя с призывной надписью:
ГРУДЬЮ НА ЗАЩИТУ ПЕТРОГРАДА
Железнодорожники изготовили его однажды ночью в тысяча девятьсот девятнадцатом году в мастерской депо, а рано утром отправились с ним против белых банд генерала Юденича.
Клуб на Тамбовской стал местом встреч участников Октябрьской революции и гражданской войны.
В один из вечеров собрались там старые железнодорожники: Михаил Гаврилов, Григорий Томчук и другие. Гаврилов пригласил Владимира Измайлова.
— Посиди, послушай, как железнодорожники дрались с белыми. Тебе, музейщику, полезно и нам помощь.
В тысяча девятьсот девятнадцатом году Томчук командовал бронелетучкой красногвардейского головного отряда петроградских железнодорожников; Гаврилов был комиссаром.
— Помните, как в Луге вручали нам знамя? — спросил Гаврилов товарищей. — За освобождение города от белых! Помните?
Он встал из-за стола, заходил в волнении по комнате, потом остановился и снова заговорил:
— «Личный пример четырнадцатого головного отряда будет служить путеводной звездой для укрепления великих завоеваний Октябрьской революции», — так писали нам рабочие Луги. Разве это забудешь?
Он помолчал немного.
Товарищи Гаврилова слушали своего друга с удивлением.
Обычно молчаливый, сдержанный Гаврилов был в ударе.
— В начале двадцатых годов отряд расформировали. Знаю, куда сдали орудия и пулеметы с винтовками, знаю, куда передали бронелетучку. А вот боевое знамя пропало, как в воду кануло… Сколько ни разыскивал, не мог напасть на его след. Слыхал, будто передали его в Смольный. Другие говорили — в районный комитет партии. А кто-то советовал искать в штабе военного округа. Вот и найди его! — возмущался Гаврилов.
Долго спорили в тот вечер друзья о том, где искать затерянное знамя. Разговоров было много, но никто толком не мог сказать, где оно сейчас.
Среди спорщиков сидел, почти не принимая участия в разговорах, Владимир Измайлов. Последние годы он с увлечением собирал реликвии, связанные с рождением советской власти, с гражданской войной.
История боевого знамени заинтересовала его.
— Если возьмемся, найдем, — уверенно сказал он.
И поиски начались.
Измайлов, то с Гавриловым, то с Томчуком или еще с кем-нибудь из старых бойцов головного отряда начали обходить Ленинградские музеи, районные комитеты партии, исполкомы, красные уголки, железнодорожные депо, мастерские и службы. Они искали там отрядное знамя.
Так, в поисках, прошел год.
— Надо проверить все железнодорожные станции там, где сражался наш отряд, — порекомендовал как-то Гаврилову бывший командир головного отряда Шаповалов.
— Сперва поищем в Луге! Знамя-то от лужского исполкома! Могли туда и вернуть… На хранение! — говорил Измайлов.
— Тебе и ехать! Ты теперь знаешь о знамени больше, чем мы с Томчуком, — усмехнулся Гаврилов.
…Три дня Измайлов провел в Луге. В местном исполкоме он обшарил все уголки, но не отыскал даже малейшего намека на знамя. Правда, старый работник исполкома рассказал о живописце Михаиле Ивановиче Пикунове. В начале тысяча девятьсот двадцатого года исполком поручил ему изготовить для отряда рабочих-железнодорожников знамя.
— Михаил Иванович жив! — уверял исполкомовец. — Раза два в году приезжает ко мне погостить.
Захватив адрес живописца, Измайлов поспешил в обратный путь. Он все-таки хотел побывать на всех станциях между Лугой и Ленинградом.
Так Измайлов добрался до Гатчины. Приехав в Гатчину рано утром, он сразу направился в депо, а спустя несколько минут сидел в кабинете секретаря партийной организации и рассказывал, зачем он сюда приехал.
В кабинете на высокой тумбочке стоял гипсовый бюст Ленина. Позади висело шелковое полинявшее знамя.
В центре знамени какой-то доморощенный живописец изобразил мчащийся паровоз. Колеса паровоза катились не по рельсам, а прямо по шпалам. Каждая шпала изображала букву, а все вместе они составляли фразу:
ВПЕРЕД К КОММУНИЗМУ!
Густой пар окутывал стремительно летевший локомотив.
Измайлов улыбнулся. Он вспомнил первые годы революции, комсомольцев тех лет.
— Что засмотрелся? — спросил его секретарь.
— запел вполголоса Измайлов.
Секретарь взглянул на знамя с паровозом и подхватил мотив старой комсомольской песни:
— Хороша песня! С огнем! — сказал он.
Заметив, с каким вниманием Измайлов всматривается в посекшееся от времени полотнище знамени, секретарь сказал, оправдываясь:
— Переделали из старого. Висело тут совсем неказистое. Сами перешивали и расписывали, готовили к Первому мая. Хочешь, снимем его?
Он помог снять полотнище и развернуть во всю длину.
Секретарь и сам заинтересовался судьбою знамени.
Измайлов осматривал долго. Он то наклонялся к полотнищу и разглядывал его, то вновь поднимался во весь рост и так, издали, присматривался к рисунку и надписям, сокрушенно покачивая головой.
Вид грубо намалеванного паровоза удручал его.
Он задумался над тем, почему живописец написал паровоз на фоне, густо замазанном масляными красками.
«Эго неспроста! — думал Измайлов. Значит, у живописца не нашлось времени, чтобы снять надписи обычным путем. Он наложил краски погуще, размазал их и таким способом убрал надписи. Получился хороший, по его мнению, фон для окутанного паром и дымом паровоза».
Измайлов перевернул полотнище и на другой его стороне увидел, что почти по всему полю знамени разбежались мелкие трещинки. Они тянулись от центра правильными линиями и издали напоминали обычную паутину. Кое-где на полотнище сквозь эти трещины проступали очертания букв. Было ли это на самом деле или только казалось утомленному зрению, Измайлов сказать не мог.
Чтобы получше изучить находку, он переправил знамя в Центральный клуб железнодорожников, в Ленинград.
В клубе снова собрались старые красногвардейцы. Придирчиво осматривали они знамя, спорили. Одни утверждали, что это с ним они били Юденича и Булак-Балаховича. Другие начисто отрицали.
— Наше — двухметровое в длину! Не помнишь, что ли, как оно играло на ветру? — кипятился старый боец четырнадцатого головного отряда красногвардейцев, кочегар бронелетучки Емельянов.
В конце концов решили восстановить знамя в первоначальном виде.
— Вы начинали это дело, вы и заканчивайте. А мы поможем, — высказался за всех кочегар.
Работа оказалась увлекательной. Она захватила не только Измайлова. Томчук и Гаврилов часто засиживались в клубе до глубокой ночи, придумывая, как бы поскорее избавиться от рисунка и более поздних надписей.
Полотнище с нарисованным на нем паровозом растянули на столе, расправили складки и закрепили кнопками. Достали нож, стали соскабливать краску. Шелк секся, краска отходила с трудом. Работе не было видно конца.
— Так мы и к пятнадцатой годовщине Октября не соскребем! — нервничал Гаврилов, глядя, как Измайлов корпел над алым полотнищем.
— Один момент! — откликнулся тот на его слова. — Снимайте кнопки! Придумал.
С этими словами он начал высвобождать растянутое на столе полотнище.
Взяв в руки шестигранный карандаш, Измайлов осторожно навернул на него край шелковой ткани. Карандаш медленно поворачивался в его руках. При поворотах он надавливал своими гранями на поверхность шелка, покрытую пересохшей масляной краской. Шелк скрипел, но держался, наоборот, краска с легким потрескиванием обламывалась и сыпалась на стол.
Работа пошла быстрей. Скоро ни шпал, ни паровоза, ни дыма, ни пара не осталось. Под легким слоем краски слабо вырисовывались очертания первоначальной надписи:
За храбрость, отвагу и доблесть.
Воодушевленные успехом, Измайлов и его друзья взялись за оборотную сторону знамени. Через некоторое время там можно было прочитать слова второй надписи:
14-му головному отряду
от Лужского уездного исполк…
— Ну, как? — спросил Гаврилов. — Теперь ясно, чье знамя?
Томчук обнял Гаврилова и расцеловал его.
— Это в полном смысле спасенное знамя! — сказал он, волнуясь. — Так и пропало бы оно, если бы не наше упорство и настойчивость.
Но поиски поисками, находка находкой, а перед старыми бойцами 14-го головного отряда железнодорожников встала еще одна задача: как возвратить знамени его прежний вид?
Измайлов привез в клуб на Тамбовскую старого живописца Пикунова.
Подойдя к натянутому на подрамник полотнищу знамени, живописец долго рассматривал его, читал и перечитывал надписи.
— Оно! — проронил Пикунов. — По своему эскизу писал!
— А раз по своему, — прервал его размышления Гаврилов, — тебе и восстанавливать! Мы свое дело сделали! Теперь твой черед!
Пикунов с радостью взялся за кисти и краски.
В день тринадцатой годовщины Октябрьской революции в большом зале Центрального клуба железнодорожников проходило торжественное заседание.
Председатель объявил:
— К нам пришли гости — старые красногвардейцы-железнодорожники.
Долго не умолкали в зале аплодисменты. Когда они стихли, из-за открытой двери раздалась команда:
— К выносу боевого знамени готовься!
Команду подавал бывший командир бронелетучки Григорий Антонович Томчук. Он остановился в дверях и скомандовал:
— Встать! Смирно!
Все, кто находился в зале, быстро поднялись со своих мест и устремили взоры к входным дверям. Там показалось знамя.
— Шагом марш! — вновь прозвучала под сводами зала команда.
И снова шум рукоплесканий.
А по проходам между кресел плыло боевое знамя. За ним цепочкой шагали красногвардейцы поистине незабываемого тысяча девятьсот девятнадцатого года.
Одесса. Порт. Ночь.
Свистит в корабельных снастях студеный декабрьский ветер. Жжет холодным огнем. Не в силах уберечь матроса от его ледяного дыхания ни гордость моряка — полосатая тельняшка, ни фланелевка, ни черный бушлат с золотыми пуговицами.
Злой от бессильной ярости ветер из последних сил старается опрокинуть корабль, а тот качается на покрытых лохмотьями пены черно-сине-зеленых волнах, но стоит на якорях крепко и всем своим видом как бы говорит: «А ну, попробуй!»
На воле — морозно, а в кубрике у матросов миноносца «Жаркий» не продохнуть: накурено, надымлено, жар. На банках сидят свободные от вахты матросы. Они курят махорку, молчат, думают невеселую думку. Надоело все: меньшевики, эсеры, монархисты, анархисты, гайдамаки и кровь, кровь… Много льется крови человеческой.
— Що зажурылись, браты-украинцы? Чого смутны, невеселы? — спросил, входя в кубрик, закутанный в кожух матрос. — Веселей, веселей, браты, девятьсот восемнадцатый близится.
— Мала-Птаха! Куда ты загинул, нечистый тебя побери!
Навстречу вошедшему поднялся председатель судового комитета миноносца Борис Паламарчук, матрос с черными усами-кольцами и кудрявой черной головой.
Он подошел к Мала-Птахе, взял его за плечи, тряхнул, заглянул в глаза. И только после этого спросил:
— Живой?
— Все в порядке. Именем революции!
Мала-Птаха завернул полу кожуха и вытащил из-под нее бумагу.
— Вот тут, с подписями. Весь Ахтырский полк выйдет. Только начнем…
— Весь?
— В полном составе. За власть Советов! Именем революции!
— Да ты разденься. Жарко, — предложил Паламарчук и потянул с Мала-Птахи тяжелую одежду. — Мы, браток, тоже не спали.
Он протянул листок бумаги. Мала-Птаха опустился на банку, прочитал:
«Мы, украинская команда миноносцев „Жаркий“ и „Зоркий“, не признаем центральную раду… поддерживаем советскую власть в лице народных комиссаров… и по первому зову все до одного выйдем на защиту советской власти».
— Здорово как! — просиял Мала-Птаха.
— Все, как на комитете договаривались… — многозначительно усмехнулся председатель судового комитета. — Сначала, значит, о текущем моменте сказали ребята. Потом зачитали резолюцию общего собрания матросов линейного корабля «Ростислав». Как только дошли до слов: «…окажем поддержку Совету военных и рабочих депутатов», — братва не выдержала. — А мы что, хуже «Ростислава»? Даешь советскую власть без меньшевиков и эсеров!
— Тут я и подбавил жару. Прочитал еще одну резолюцию с линейного корабля «Синоп». Там слова короче и жарче, чем у «Ростислава».
«Мы готовы!» — заявили «синопцы».
Когда ребята услышали, что в Одессу на помощь большевикам Ленин прислал Володарского, что тут началось, не рассказать, не описать!
— В шею гнать гайдамаков! Долой раду! Да здравствуют Советы! — бушевала братва.
На том и порешило общее собрание матросов-украинцев с миноносцев «Зоркий» и «Жаркий». Вместе с рабочими, вместе с Лениным.
— Теперь слово за «Алмазом»! — сказал, весело поглядывая на товарищей, Мала-Птаха. — Матросы, пехота, артиллеристы — все ждут сигнала. Красную гвардию Чижиков организовал на питерский лад. Настоящая гвардия. Ударим разом, от гайдамаков следа не станет! Именем революции!
На море возле Одессы было еще спокойно, а на берегу, по всей стране, шумела буря, кипела гражданская война.
Одиннадцатый месяц, как в Петрограде народ сбросил царя. В России с Октября тысяча девятьсот семнадцатого года республика рабочих и крестьян, а в Одессе — не разбери-бери, что творится.
«Хай живе вильна Украина!» — кричит истошным голосом плакат голубого цвета на здании Одесской рады, охраняемом чубатыми гайдамаками.
«Вся власть Советам!» — сверкают белые буквы на красном кумачовом полотнище на другом здании — Совета рабочих, солдатских, матросских и крестьянских депутатов.
Огневой январь восемнадцатого года.
Одесса, шумливая, веселая Одесса, раскололась на части.
В Совете — меньшевики и эсеры. Ораторы до хрипоты надрывают голоса. Кричат: «Революция гибнет! Все, как один, на оборону свободной России!»
В Одесской раде — монархисты и всякие спасатели погибающего старого мира.
— Нашего брата в этой раде только один палец, а четыре пальца — все офицеры и полковники, — объяснял Мала-Птаха на очередном митинге, посвященном текущему моменту.
И тут же, в порту, на вспомогательном крейсере «Алмаз», заседает комитет большевиков и ревком Одессы. Среди членов ревкома — посланец Центрального Комитета партии — Володарский.
— Терпеть дальше нельзя! — говорит он. — Центральная рада стала очагом контрреволюции на Украине. Она губит завоевания Октября!
— Выступаем завтра! — решает ревком.
В ночь на четырнадцатое января рабочие Одессы восстали против центральной рады.
Красногвардейцы дрались с гайдамаками за штаб военного округа. Мала-Птаха с матросами только что захватил вокзал. Ему помогали железнодорожники. Паламарчук с отрядом матросов с миноносцев затерялся в переулках за городским садом, выбивая вражеских солдат из города. Ахтырский полк закрепился на телеграфе и телефонной станции, захватив ближайшие к ним кварталы города.
Напор Красной гвардии, солдат и матросов был силен. Гайдамаки не устояли. Они бежали из города.
Утром четырнадцатого января ревком объявил:
«Власть в Одессе перешла к Советам рабочих, солдатских, матросских и крестьянских депутатов».
Прошел первый день.
Заводы слали в ревком делегатов.
«Красногвардейские отряды к бою готовы», — говорили делегаты.
А через день на заре к городу подошли свежие части гайдамаков. Центральная рада прислала помощь.
На город поползли бронемашины. За ними двигались цепи гайдамаков. Ухали пушки. Рвались снаряды. Орудийный огонь усиливался. Воздух звенел от беспрерывных взрывов. Центральная рада решила подавить «мятеж большевиков» одним ударом.
Красногвардейцам пришлось туго. Они стали отходить к предместьям города. Ревком выпустил воззвание:
«Все, кому дорога революция, должны открыто и честно стать на сторону часовых народной власти — Советов рабочих, солдатских, матросских и крестьянских депутатов!»
К вечеру пятнадцатого января в Одессу пришел минный заградитель «Николай».
Только войдя в гавань, команда поняла, что в городе происходит что-то необычное. За Одессой грохали пушки, трещали пулеметы. На берег съезжали матросы, строились в ряды и молча, сосредоточенно и даже несколько угрюмо поднимались в город. Без песни, без шутки, без обычного гомона и шума.
В порту стояли суда Черноморского флота: линейные корабли «Синоп» и «Ростислав», крейсер «Алмаз», миноносцы «Жаркий» и «Зоркий» и другие.
На трех судах развевались красные флаги. На четвертом — старый, андреевский. Еще на двух — желтые с голубым — украинских националистов.
Заградитель «Николай» горделиво нес на своей мачте красный флаг.
На крейсере усиленно сигналили, передавая на суда распоряжения, принимая донесения и запросы. Катера подходили и отходили от крейсера, беспрерывно доставляя на борт корабля представителей заводов и армейских частей.
Командир заградителя, а с ним секретарь судового комитета, фельдшер Водзянович, сошли на берег и узнали: красногвардейцы бьются с гайдамаками. Матросы на стороне Красной гвардии, помогают.
Вечером сражение утихло. Гайдамаки оставили город. Команду минного заградителя отпустили на берег размяться.
Молодость остается молодостью. Чуть только утихла перестрелка и перестали ухать пушки, военфельдшер Водзянович с весельчаком, любимцем команды минером Милевским и еще одним матросом с «Николая» пошли к знакомым девушкам-сестрам.
— К трем сестричкам! — как называл их минер.
Девушки — дочери старого одесского капитана — жили в конце Херсонской улицы, довольно далеко от места стоянки заградителя.
Старшая сестра, Мария, была просватана за красавца минера. Милевский волновался. Судьба невесты беспокоила его. Он захотел навестить ее, узнать, все ли в порядке в доме старого капитана.
Минер увлек своих друзей, и те пошли с ним.
Ни ночь, ни только что утихший бой не смутили моряков. Как отказать товарищу. Невеста тоже ведь волнуется, ждет, что с ее милым минером.
Поднялись по Военному спуску. Ни души. Вышли на Гаванскую. Никого. Тишина… Впереди на мостовой маячит одинокая фигура. Подошли ближе, видят — матрос, рядом еще один — патрульные. В руках у патрульных винтовки.
— Стой! Кто идет!
— Свои, моряки!
— Пропуск?
— Какой пропуск?
— Пропуск!!!
— Никакого пропуска не знаем! — крикнул военфельдшер. — Не видишь, моряки гуляют!
Пришлось фельдшеру отдуваться за троих. Ни Милевский, ни второй матрос не издавали ни звука, будто их и не было здесь.
— А ну, давай сюда! — закричали патрульные.
Подошли.
— С какого корабля?
— С «Николая», минного заградителя.
— Куда идете?
— К знакомым барышням, на Херсонскую.
— К невесте иду! — шагнул вперед Милевский.
— К невесте? А еще моряк! Другого времени женихаться не нашел, — сказал с укоризной патрульный. — Без пропуска не пройдете, задержат.
— Пройдем, разве не видно, кто мы?
— Вот что, братва! — патрульный понизил голос. — Если кто остановит, говорите пропуск «Штык». Только чтоб никакая контра не узнала. Головой отвечаете! Тайна. Понятно?
— Понятно, — буркнул Милевский. — Спасибо, братишка!
— Не подведете?
— Какой штык?
— Обыкновенный. От винтовки, — затоптался на месте, ничего не понимая, военфельдшер.
Пришлось подойти и к этим патрульным.
— Пропуск! — наставили они на гуляк винтовки.
— Штык! — пролепетал неуверенно Водзянович.
— Сам ты штык! Откуда у тебя этот пропуск?
— Да как же! На Гаванской остановил патруль. Сказали пропуск — «Штык».
Пошли расспросы: кто, с какого корабля, куда идут?
К патрулю подошли еще двое с винтовками. За поясами гранаты.
— Так вот, ребята! Барышни, конечно, дело серьезное, к тому же, невеста там. Идите. Если остановят, знайте, пропуск — «Приклад», а никакой не штык. «Штык» — это отзыв.
— А ты, того, не врешь с «прикладом»? Как те! — забеспокоился Милевский.
— Ты что, жених, не веришь военному моряку?..
— Верить-то верю, да как проверить, правду ли говоришь?
— Без «Приклада», браток, не дойдешь до невесты. Вспомни — «Приклад» — и топай.
Пошли дальше.
Одесса словно вымерла. Ни одного человека. Ни огонька. Собаки и те попрятались по дворам. Тихо, тихо. И только хохот матросской троицы нарушал эту тишину. Они вспоминали разговор с патрульными о «штыке», о барышнях и невесте и не могли не смеяться.
— Ловко подловил, подлюга, со штыком. Попались на удочку! Штык! — хохотал громче всех Милевский, виновник ночного путешествия. — Вот тебе и пропуск…
Вдруг у почтамта окрик:
— Стой!
Глядят друзья — солдаты, матросы, человек десять, а то и больше. За поясами револьверы, гранаты, через грудь накрест пулеметные ленты. В сторонке — пулемет. Рядом — команда. Черные и серые шинели, бушлаты.
Поняли: охрана главного почтамта. Еще шаг.
— Пропуск?..
— Приклад! — вышел вперед Милевский.
— Пропуск?.. — уже более грозно послышалось в ночи. Защелкали затворы винтовок.
— Приклад! Приклад! — бормотал неуверенно минер.
— Дай ему раза прикладом. Не видишь — гайдамацкий приспешник.
— Не спеши давать. Может, человек позабыл с испугу.
— Штык? — вырвалось вдруг у Милевского.
Ни «приклад», ни «штык» не произвели никакого впечатления. Пришлось подойти к охране поближе.
Снова: с какого корабля, куда идете, откуда пропуска «приклад» и «штык»?
— Забрать их! — Суровый голос был решителен.
— Забрать успеем, — задумался начальник охраны.
— Так это же Яшка Водзянович, фельдшер со «Святого Евстафия». В четырнадцатом вместе плавали на «Евстафии», — сказал вдруг молчавший до того угрюмый матрос в наглухо застегнутом бушлате и с большущей деревянной кобурой маузера с правого бока. — Яшка, друг, ты?..
— Я! — ответил, конфузясь, Водзянович,
— С «Николая»?
— С «Николая».
— Что там делаешь?
— Секретарь судового комитета.
— А по ночам чего бродишь?
— Дружка проводить надо. К невесте… Одному ему не с руки, время сам знаешь какое, того и гляди, под гайдамацкую пулю угодишь.
— Вот черти! К невесте!.. — ухмыльнулся матрос с кобурой.
— Ты знаешь его? — прервал матроса начальник охраны.
— Вместе ж плавали!
— С тобой кто? — спросил начальник Водзяновича.
— Председатель судового комитета минного заградителя «Святой Николай» Антон Милевский… — начал было докладывать по форме Водзянович, но начальник охраны остановил его.
— Отставить! Ясно! Свои ребята. Пусть погуляют. Завтра в бой идти. Валяй дальше, хлопцы! — скомандовал он. — Да пропуск не путайте. На эту ночь «Курок» пропуск. Благополучно пришвартоваться! — пожелал он на прощанье.
— До скорого причала! — крикнули хором остальные и раскатисто засмеялись.
Матросы с «Николая» пошли дальше.
Использовать новый пропуск не понадобилось. Никто больше не встретился им.
— Вот тебе и амба! Могли задержать за милую душу, — сокрушался минер.
— Знали, что не те, так другие патрульные зацапают нас, — соглашался с ним фельдшер. — Вот и давали липовые пропуска — «штык» да «приклад». Не шляйся по ночам!
— Вон Херсонская! Теперь не задержат, — вздохнул с облегчением Милевский.
Добрались до Херсонской. Невеста Милевского и ее сестры встретили моряков так, будто те с неба свалились. Долго не пускали в квартиру.
— Похоже, нас за гайдамаков принимают? — шепнул фельдшер Милевскому.
— Маруся! Это я! Антон! — шептал минер у двери. — С дружками я к тебе. Со «Святого Николая».
Но Маруся не сдавалась.
Милевский пошептал еще что-то, ведомое одной Марусе.
Замешательство улетучилось. Моряков впустили и дом.
Милевский с невестой шептались в углу. Сестры в ужасе всплескивали руками, слушая рапорт Водзяновича о том, как они сменили три пропуска, чтобы добраться до их дома.
На столе появился чай, пироги. Девушки смеялись, угощая героев домашними припасами.
На обратном пути никто матросов не останавливал. Да они и сами старались избегать встреч, выбирая улицы поглуше.
— Ну как, жених? Скоро свадьба? — толкал военфельдшер Милевского.
— Покончим с контрой, позову! — смеялся минер.
Говорили о музыке, о песнях.
Вспоминали, как композитор Шостакович в тысяча девятьсот сорок втором году, в блокированном Ленинграде, создал свою седьмую симфонию — «Ленинградскую».
Беседа шла за чайным столом у отставного полковника медицинской службы Якова Клементьевича Водзяновича. Хозяин отмечал какое-то семейное торжество, принимал у себя товарищей по прежней работе.
Старый врач, тоже полковник, рассказывал историю песни «Смело, товарищи, в ногу».
— Слова этой песни, — говорил он, — написал ученик Менделеева, Радин. Он сменил блестящую карьеру ученого на тяжелую жизнь революционера-профессионала. Жандармы арестовали Радина, посадили в тюрьму. Здесь, в тюрьме, и сочинил он слова замечательной песни…
Гости задумчиво слушали врача.
В это время в комнату вошла хозяйка дома, жена Якова Клементьевича. Она поставила на стол вазу с виноградом, яблоками, грушами.
— Что призадумались? О чем это вы? Скушайте-ка лучше яблочко, — мило улыбнулась она, подавая гостям краснощекие яблоки.
Симпатичный толстяк с погонами майора на плечах встал из-за стола и, посмеиваясь, сел за раскрытый рояль. Полученное от хозяйки яблоко он положил на крышку рояля.
замурлыкал майор приятным тенорком, озорно поглядывая на яблоко.
Из-под его пальцев лилась бесхитростная мелодия песенки первых лет революции.
Гости, и молодые и пожилые, с удовольствием слушали звуки знакомой песни. А майор все играл и играл, усложняя простую мелодию замысловатыми трелями, неожиданными вариациями.
Он сыграл последний, бравурный куплет и закрыл крышку рояля.
— Все! — сказал майор и взял яблоко. — Извините, не мог не сыграть гимн такому чудесному произведению матери-природы, — потряс он зажатым в кулаке плодом.
— Спасибо тебе, дорогой! — остановил его хозяин. — Не надо извиняться. Своей песенкой ты напомнил мне давно забытый эпизод. Так, одна история. Связана с рождением матросской песни. Я расскажу, уж больно она занятная.
В молодые годы Якову Клементьевичу довелось быть участником важных событий. Война тысяча девятьсот четырнадцатого года застала его на службе в Черноморском флоте. В тот памятный год военный фельдшер Водзянович впервые вступил на палубу линейного корабля «Евстафий».
Спустя год его перевели на дивизион минных заградителей. Все там же, на Черном море. Там и воевал фельдшер до горького дня в мае тысяча девятьсот восемнадцатого года, когда в Севастополь вступили германские войска.
— Много воды утекло за эти годы, — рассказывал Яков Клементьевич. — Столько великих дел свершилось, — трудно охватить их все сразу оком человеческим…
Я расскажу вам об одном эпизоде из своей жизни. Он никем не отмечен в литературе, никак не повлиял на ход Октябрьской революции. Это только маленький штрих на грандиозной картине, которую сам народ назвал: «Великий Октябрь». Речь пойдет о матросской песне «Яблочко». О том самом «Яблочке», мотив которого так виртуозно использовал в своем балете «Красный мак» композитор Глиер.
И гости услышали эту историю.
Третий день на улицах Одессы стоял орудийный гул. Красная гвардия отбивалась от гайдамацких куреней[5], не пуская их к центру города. Кое-где она потеснила врага, отогнала к лиманам. В самый разгар боя за город выступили корабли Черноморского флота.
Загудели орудия тяжелой корабельной артиллерии. Красногвардейцы, поддерживаемые матросами, перешли в наступление.
Еще не утих пыл сражения, где-то на окраинах Одессы матросы и красногвардейцы еще громили гайдамаков, а сигнальщик на вспомогательном крейсере «Алмаз» доложил вахтенному начальнику:
— К Одессе приближается груженый парусник.
Послали катер выяснить: кто, откуда, с каким грузом, зачем?
С катера просигналили:
«Парусник из Херсона. На борту — яблоки. Везет спекулянт. В Одессу. На продажу».
— Проверьте! — приказали с «Алмаза».
Матросы с катера поднялись еще раз на борт парусника, спустились в трюм, поговорили с хозяином груза, черным, длинным, писклявым греком, поздравили его с благополучным прибытием в красную Одессу.
Хозяин груза растерялся от неожиданности, и сразу сделался еще тоньше, длиннее, как игла.
Матросы переполошились.
— Рассыплется человек, не довезем до берега!
— Ты, мил человек, не пугайся! — успокоил купца матрос. — Не тронем тебя! Яблочки, сказать по правде, заберем, а ты иди на все четыре стороны.
Купец приободрился и уже смелее спросил матроса:
— Одесса — красная?
— Красная, мил человек!
— А торговать в Одессе можно? — пропищал оживший купец.
Матрос засмеялся:
— Вот ведь какой организм. Только что боялся, не укокошим ли, и на тебе — торговать!
На паруснике оставили охрану. Катер вернулся к «Алмазу».
Судовой комитет крейсера решил: «Яблоки конфисковать и раздать раненым бойцам Красной гвардии и матросам».
Едва парусник стал на якорь, как на его борт поднялась команда матросов с крейсера «Алмаз». Началась выгрузка. Купца отпустили на берег.
Матрос с катера таскал ящики с яблоками с каким-то упоением и все время напевал озорную песенку о яблочке. По тому, как матрос лихо исполнял эту песенку, можно было понять, что он знает ее с детских лет, наверно, вывез из деревеньки, где родился и прожил лет двадцать, где ходил рука об руку с милой.
пел матрос, вынося на спине из трюма тяжелые ящики с яблоками.
Неожиданно он споткнулся. Потеряв равновесие, матрос уронил ношу на палубу и выругался. У ящика подломилась дощечка, выпал клок соломы, посыпались яблоки. Одно, янтарного цвета, покатилось по палубе и по сточному желобку упало за борт, в воду.
— Эх, яблочко, да куды котишься! — затянул со смехом матрос.
— Попадешь на «Алмаз», не воротишься! — подхватил другой, подбирая с палубы душистые, желтоватые, словно пропитанные медом, плоды.
— Ловко придумал! — одобрил товарища первый.
— Чего там!.. Голос твой, я подголосок, — отмахнулся тот, что составил строчку стиха про «Алмаз».
Через неделю по всей Одессе пели песенку о яблочке и «Алмазе», а вскоре она облетела всю страну. Эта песенка, как снежный ком, обрастала все новыми и новыми куплетами.
Ее пели красногвардейцы и солдаты молодой Красной Армии. Пели пехотинцы, пела кавалерия, пели летчики и артиллеристы. Все они пели одну и ту же песенку, но каждый на свой лад.
Эта песня, точнее ее мелодия, безудержно веселая, буйная, стремительная неслась вихрем по необъятной шири Советской страны, сражавшейся за лучшую долю простых людей.
Красноармейцы подхватили эту песенку и дрались с нею за счастье и долю и своей родины, и далеких земель, лежащих за ее пределами, за счастье и долю всех трудящихся людей.
Поют ее и в наши дни.
Вот какую историю рассказал нам наш старый друг — полковник медицинской службы Яков Клементьевич Водзянович.
В апреле тысяча девятьсот сорок второго года батальон капитана Максимова стоял в обороне на берегу реки Волхова, у самой станции Волховстрой.
Перед красноармейцами возвышались слегка опушенные весенним снежком корпуса первенца электрификации — Волховской ГЭС.
Противник беспрерывно, днем и ночью, совершал налеты на железнодорожную станцию. Авиация фашистов сбрасывала тяжелые бомбы. Советские зенитчики вели усиленный обстрел вражеских самолетов, не подпуская их до ГЭС.
Однажды ранним морозным утром авиабомба упала между двумя тесно примыкающими друг к другу двухэтажными домами. Сильный взрыв разрушил оба здания. На месте домов лежали груды битого кирпича и камня, торчали рваными зубцами остатки стен и крыш, валялись обожженные огнем бревна и доски, обрывки обоев, изломанная мебель, изодранные картины с кусками багета.
Среди исковерканных взрывом столов, стульев, диванов и кроватей лежали полузасыпанные известью и щебнем книги.
По обилию медицинских книг можно было безошибочно определить, что в разрушенном доме проживал врач.
На одной чудом уцелевшей стене свисала с гвоздя на длинном шнуре гравюра старого Петербурга, с Медным всадником на гранитной скале.
Чуть стихла бомбежка, капитан приказал старшему сержанту, пулеметчику Демидову и красноармейцу Халилову осмотреть развалины домов, узнать, не засыпало ли там людей.
Демидов выполнил поручение быстро. Пострадавших не оказалось. В руках у сержанта капитан увидел большую книгу в красном переплете.
— Что за книга? — поинтересовался он.
— «История Гражданской войны», — объяснил сержант, подавая книгу. — Вам принесли, товарищ капитан, участнику революции тысяча девятьсот семнадцатого года, — сказал он, смущаясь.
Красноармейцы знали, что в тысяча девятьсот семнадцатом году Максимов со своими товарищами, солдатами запасного батальона лейб-гвардии Финляндского полка, перешел на сторону народа.
Третьего июля финляндцы покинули казармы на Васильевском острове и вместе с балтийцами-судостроителями, вместе с большевиками завода «Сименс и Гальске» направились к Таврическому дворцу.
Над колонной революционных солдат и рабочих колыхались красные знамена. Алые лозунги требовали: «Вся власть Советам!», «Да здравствует революция!», «Мы наш, мы новый мир построим».
С ними шел прапорщик Максимов.
Рабочих и солдат встретили огнем из пулеметов. Стреляли юнкера и офицеры.
На Невском, там, где его пересекает Садовая улица, под пулями юнкеров Максимов родился во второй раз, родился к новой жизни — борца за лучшую долю трудового народа.
Капитан перелистал книгу и увидел вклеенную в нее красную шелковую ленту с надписью черными типографскими буквами:
27 февраля 1917 года
КРАСНАЯ ГВАРДIЯ
Васильевского Острова
Это был образец красногвардейской повязки.
Рабочие Петрограда, готовясь к штурму старого мира, смастерили такие повязки еще накануне восстания. Двадцать восьмого февраля они надели их на рукава своих кожушков, ватников, шинелей и подбитых ветерком «семисезонных» пальтишек. Надели, чтобы заявить «всем, всем, всем» о том, что родилась Красная гвардия, гвардия рабочих, гвардия восставших против гнета и насилия царского строя.
Не каждый получал право надеть на левый рукав гимнастерки, пиджака или старенького пальто такую почетную кумачовую повязку. Только лучших, проверенных в работе людей выделяли заводы и фабрики в число красногвардейцев.
Максимов задумался, вспоминая грозовые дни, когда зарождалось первое в мире государство рабочих и крестьян.
Выдернув из книги красную ленточку с такой волнующей сердце надписью — «Красная гвардия», — он протянул ее сержанту.
— Храни у себя, товарищ Демидов. На память о нашей боевой жизни. Не расставайся с нею. Пусть она напоминает тебе славного предка Красной Армии — героическую Красную гвардию.
Сержант поблагодарил капитана и, бережно свернув повязку, вложил ее в комсомольский билет и опустил поглубже в карман гимнастерки.
…Январь тысяча девятьсот сорок четвертого года.
Вокруг блокированного фашистами Ленинграда завязались ожесточенные бои. Советские войска шли на прорыв.
Солдаты батальона капитана Максимова залегли в занесенной снегом глубокой канаве вблизи поселка, прикрывающего выход к шоссейной дороге.
За разрушенными домами, за обвалившимися печными трубами, среди груд мусора и щебня окопались фашисты. Они яростно отбивались от натиска советских пехотинцев, отстреливаясь из минометов и пулеметов, укрытых в развалинах зданий.
Огонь фашистов был таким плотным, что пехотинцы не могли сделать последнего броска. Они не в силах были перебежать те пятнадцать-двадцать шагов, которые отделяли их от окраины поселка.
«Только бы моим ребятам добраться до какого-нибудь бугорка там, в поселке. Зубами вцепились бы…» — думал Максимов.
Словно читая мысли командира, к Максимову подполз сержант Демидов.
— Товарищ капитан! Разрешите? Дело верное! — обратился он к Максимову, показывая на засыпанную снегом канаву. Она тянулась изогнутой линией к торчавшему на краю поселка остову дома на левом фланге противника.
— Не глубокая, правда, канавка, товарищ капитан, зато не под обстрелом! — убеждал Максимова сержант.
Не все было так, как казалось или как хотел представить капитану Демидов. В одном он не ошибался: канава действительно почти не обстреливалась противником. До нее с трудом доставал минометный и пулеметный огонь фашистов, укрепившихся по фронту и правому флангу поселка против батальона Максимова.
С опасностью для жизни по выемке можно подобраться к крайнему дому, вернее, к груде камней слева от поселка, — решил капитан.
— Действуй! Бери с собой Ермакова. Вдвоем сподручней, — сказал он сержанту.
Демидов с ефрейтором Ермаковым, отчаянным парнягой с Кубани, прихватив ручной пулемет, диски с патронами и автомат, поползли по выемке вперед.
Белые халаты маскировали их.
Ползли медленно, прижимаясь к снежному покрову и останавливаясь всякий раз, когда фашисты усиливали обстрел. Левый край канавы был выше правого и прикрывал храбрецов.
Спустя несколько минут они добрались, наконец, до груды камней на краю поселка. Это был фундамент и часть обрушившейся стены дома.
Демидов быстрым движением руки вытащил из-под маскхалата и поднял над головой красный флажок. Он махал им из стороны в сторону, ожидая сигнала к броску вперед.
Уступ стены скрывал сержанта с товарищем от врагов. Фашисты не видели смельчаков. Зато советские солдаты глядели на них с восторгом.
Алый язычок флажка трепетал под порывами ветра в руке сержанта, будто говорил: «Сюда, здесь свои!»
Подняв с земли обломок ветки, сержант прикрепил к ней флажок и воткнул ветку в снег. Затем он положил на камни пулемет и открыл огонь по фашистам. Ефрейтор стрелял из автомата.
Фашисты не ожидали удара с фланга.
В рядах противника началось замешательство.
Максимов дал команду подниматься и бросился с солдатами к поселку.
Гитлеровцы не выдержали, отступили.
Батальон Максимова занял поселок и вышел на важную шоссейную дорогу.
Капитан не забыл о Демидове. Как только сражение стихло, он подошел к тому месту, где еще развевалась узенькая полоска красной материи, и увидел на конце воткнутой в снег ветки красногвардейскую повязку.
Возле ветки стоял сержант с пулеметом в руках.
Демидов еще не остыл от пыла боя и прилаживал поудобней пулемет, чтобы открыть огонь по фашистам, как только они пойдут в атаку. Но враг молчал.
— Та самая? — спросил, ласково улыбаясь, Максимов.
— Она, — ответил смущенный сержант. — Извините, товарищ капитан, ничего другого под рукой не нашлось. Я сниму!
— Береги ее! Теперь она — твое личное боевое знамя! Личное! Понимаешь?
Закончилась Великая Отечественная война. Прошло много лет. О своем подчиненном, сержанте Демидове, Максимов вспоминал все реже и реже. Вскоре после прорыва блокады Ленинграда пулеметчика с тяжелым ранением отправили в госпиталь. Связь с ним прервалась.
Но образ смелого, храброго, стойкого воина-комсомольца всегда хранился в памяти командира. Иногда он вспоминал, как Демидов, выходец с Урала, с увлечением рассказывал товарищам о своем богатом суровом крае. Этим пулеметчик был особенно мил Максимову.
— Любит малец родину! По-настоящему любит! — говорил он.
Давно уже капитан демобилизовался, давно оставил ряды Советской Армии и снова занялся мирным трудом, своей исконной профессией железнодорожника — дежурного по станции.
Как-то во время дежурства на Московском вокзале в Ленинграде к Максимову подошел плечистый майор-артиллерист с двумя колодками наградных ленточек на кителе.
Он обратился к дежурному за справкой. Максимов объяснил. Казалось, все было ясно, но майор продолжал стоять перед дежурным, пристально вглядываясь в лицо.
Максимов почувствовал себя неловко. «Неужели не понял?» — подумал он и спросил:
— Вы не поняли меня?
— Все в порядке, спасибо! — промолвил майор и вдруг, будто вспомнив что-то, оживился.
— Ваше лицо знакомо мне, — сказал он, смеясь. — Думаю, что не ошибаюсь. Нет, не ошибаюсь! Уверен в том! В годы Великой Отечественной войны мы служили в одной части!
Максимов никак не мог припомнить, где, в какой части служил он с майором.
Они начали перечислять полки, дивизии и места сражений, выясняя, где служили в одном и том же воинском подразделении. Они называли фамилии генералов и полковников, командовавших этими полками и дивизиями, вспоминали отличившихся в боях солдат и командиров и не могли определить, где же это было, когда.
— Кажется, я вспомнил, товарищ майор, — засмеялся дежурный по станции. Его глаза потеплели. — Я помню вас сержантом, секретарем комсомольской организации нашего батальона. Боже мой, как давно это было! И как вы изменились! Демидов! Да, да, Демидов! Я помню! Так вас зовут? Так? — спрашивал и смеялся от радости Максимов.
Тут же, в помещении вокзала, не замечая пассажиров, случайных свидетелей встречи боевых друзей, они вспомнили тысяча девятьсот сорок второй год, разбитую бомбами станцию Волховстрой, развалины домов, прорыв блокады Ленинграда.
— А знаете, — воскликнул майор Демидов, — я до сего дня храню красногвардейскую повязку. Помните? — спросил он, вглядываясь в забытые черты лица бывшего своего командира. — Это мое личное боевое знамя! Личное! Помните? Так вы сказали мне в январе сорок четвертого. С ним я прошел от реки Волхов до Берлина.
Демидов достал из кармана кителя книжечку в красной обложке и раскрыл ее. В ней лежала узкая полоска шелка ярко-красного цвета с знакомыми словами: «Красная гвардия».
— Вложил я эту священную реликвию в комсомольский билет сержанта, а теперь, спустя пятнадцать лет…
— Теперь она хранится в партийном билете майора Советской Армии, кавалера девяти боевых наград Демидова! Не так ли? — с большим удовлетворением закончил за него Максимов.
Как-то понадобилось Измайлову съездить в небольшой городок неподалеку от Ленинграда. Надо было осмотреть построенное еще при Суворове здание первого у нас офицерского собрания.
Поезд только что ушел. Следующий отправлялся минут через сорок.
Коротая время, Измайлов разговорился с молодым офицером и узнал, что он едет до одной с ним станции.
Лейтенант Павлов, как назвал себя новый знакомый Измайлова, впервые надел офицерскую форму и сиял ярче солнца. Улыбка не сходила с его лица.
Он на днях окончил военное училище, получил звание лейтенанта и собирался навестить родных перед отъездом в часть.
Лейтенант держал в руках книгу. На обложке выделялось напечатанное крупными буквами название: «Суворов». В книге рассказывалось об итальянском походе полководца.
Юноша оказался большим почитателем Суворова.
— Наш преподаватель военной истории, — сказал он, — лекции о Суворове читал так, что нельзя было остаться равнодушным к этому человеку. Да и как не любить его! Пятьдесят лет командовать дивизиями, корпусами, армиями и ни разу не сложить оружия, не проиграть ни одной битвы!
С большим интересом слушал Измайлов горячие слова лейтенанта.
— Хотите узнать любопытную историю? Она имеет отношение к Суворову, — спросил он.
— Конечно хочу, — отозвался лейтенант.
— Знаете ли вы, что героев за воинские подвиги не всегда награждали только медалями, орденами или золотым оружием? Лет сто семьдесят — сто восемьдесят тому назад награды бывали самые различные, — начал Измайлов свой рассказ. — Например, за победу под Крупчицами Суворова наградили тремя трофейными бронзовыми пушками. За разгром турок под Кинбурном — золотым пером. Суворов носил его на треуголке. Оно было украшено большой буквой «К» из алмазов — начальной буквой названия крепости: Кинбурн. Однажды Суворов получил в награду за успешно проведенную военную кампанию золотую, осыпанную бриллиантами табакерку…
В это время подали состав. Разговор о наградах прервался. Измайлов вошел в вагон и сел на скамью у окна. Лейтенант устроился рядом. Поезд тронулся.
— Вы обещали рассказать о необычайных наградах за военные подвиги, — напомнил лейтенант.
До станции, куда они оба направлялись, было еще далеко. Чтобы скоротать путь, Измайлов продолжил свой рассказ:
— В тысяча семьсот пятьдесят седьмом году, когда шла война с прусским королем Фридрихом, Суворов находился в русской армии.
В августе тысяча семьсот пятьдесят девятого года он стал свидетелем известной в истории битвы под Кунерсдорфом.
Русские разбили Фридриха. Его войска в беспорядке бежали. Судьба Пруссии находилась в руках командующего русской армией Салтыкова.
В этой битве Суворов еще не командовал частью. Он находился при штабе, а потому имел возможность воспринимать происходящее критически.
Когда после кунерсдорфской победы Салтыков остался стоять на месте и даже не послал казаков для преследования бегущего неприятеля, Суворов сказал корпусному генералу Фермору: «На месте главнокомандующего я бы сейчас пошел на Берлин».
Этого как раз и боялся Фридрих.
После разных, длившихся чуть ли не три месяца, передвижений главные силы русских ушли на зимние квартиры. Военные действия почти прекратились. Выполнялись лишь отдельные, иногда довольно смелые, операции местного значения.
Одной из таких операций был поход на Берлин. Он совершался малыми силами — одним корпусом под командованием генерала Чернышева.
Перед корпусом стояла задача — захватить столицу прусского короля, уничтожить в ней арсенал, пороховые мельницы, запасы оружия, амуниции и продовольствия.
В передовом отряде в четыре тысячи человек на Берлин шел и молодой Суворов.
В начале сентября тысяча семьсот шестидесятого года отряд подошел к Берлину, Начался артиллерийский обстрел города.
Командир отряда Тотлебен — тайный сторонник прусского короля — не спешил. Он всячески затягивал приказ о штурме и повел нескончаемые переговоры с комендантом Берлина об условиях сдачи крепости. Солдаты роптали: «Двести верст отмахали без отдыха, а теперь — вас ист дас, кислый квас — стоим на месте!» Офицеры тоже возмущались.
Тотлебен вынужден был уступить. Но вместо нападения на город всеми силами передового отряда, он выделил по триста гренадер на штурм двух входных ворот крепости.
«Как же так? В крепости десять ворот, а штурмовать будем только двое из них!» — ничего не понимая, возмущались одни.
«Свояк свояка видит издалека: Фридриху на руку играет», — роптали другие.
«Измена!» — шептали втихомолку третьи.
«Что ворота считать? — сказал с хитрой усмешкой Суворов. — Откроем двое ворот — узнаем, кто за десятью сидит. На штурм!» — крикнул он и схватился за рукоять палаша.
Русские войска рвались в бой.
Тотлебен не мог остановить их.
И штурм двух ворот первоклассной по тем временам крепости Берлина начался.
Горстка храбрецов ворвалась в город, но, не получив поддержки, ушла обратно.
Через три дня подоспел, наконец, вспомогательный корпус. Русских солдат не удержали ни тяжелый походный марш, ни крепостные стены, ни хитрые вражеские замыслы. Бесконечной лентой, могучие, шли они неудержимой лавиной, будто хотели всем своим видом сказать: «Горе вам, поднявшим на нас оружие».
Штурм крепости решили возобновить.
Предупрежденный об этом шпионами, комендант города прислал представителя для переговоров о сдаче.
Утром русские войска вступили в Берлин.
По запруженным народом улицам столицы Пруссии двигались архангелогородские драгуны, малороссийские гренадеры, гусары Молдавского и Сербского полков.
Улан Санкт-Петербургского полка сменяли эскадроны тяжелой кавалерии кирасир, а за ними с песнями и присвистом маршировали пехотинцы: апшеронцы, суздальцы, муромцы, кексгольмцы, киевляне, выборжцы, москвичи и многие другие.
За пехотой грохотали коваными колесами пушек и зарядных ящиков артиллеристы полковника Маслова и подполковников Глебова и Лаврова, заливались широкой, как безбрежная степь, песней донские казачьи полки Туроверова, Попова, Дьячкина. В синих мундирах, в синих шароварах с красными лампасами, с длинными пиками в руках, на низкорослых быстроногих донских лошадках — они повергали берлинцев в трепет!
«Степное войско», — боязливо шептали жители вражеской столицы, глядя на невиданных пришельцев. А те шли, приветливо улыбаясь, будто встретили старых знакомых.
Члены берлинского магистрата поднесли русскому командованию ключи от ворот города.
Полки, участвовавшие в походе на Берлин, были награждены серебряными трубами.
Рассказ Измайлова захватил лейтенанта.
Особенно заинтересовала его награда полков серебряными трубами.
— Это же замечательно! — восхищался молодой офицер. — Но почему трубами? Ведь есть же причина этому?
— Да, есть, — сказал Измайлов.
— Какая?
— Вы читали «Слово о полку Игореве»?
— И не один раз.
помните?
— Совершенно верно. Помню! — ответил лейтенант,
— Звуком трубы управляли войсками во время боя. Так почему нельзя награждать трубами за воинские подвиги?
Юноша пристально глядел на Измайлова. Он не замечал ни остановок поезда, ни того, что рассказ о трубах заинтересовал многих пассажиров.
— Только не думайте, что полки сразу получили готовенькие серебряные трубы и сыграли на них зорю. Нет! Командирам дали контрибуционные деньги в серебряных талерах и предложили перелить монеты на трубы.
Казначеи отсчитали нужное количество талеров и отправили полковых представителей с заказами на серебряные трубы.
Доверенные от полков приехали — кто в Дрезден, кто в Данциг, а кто в Кенигсберг, где уже несколько лет находился русский генерал-губернатор Василий Иванович Суворов, отец молодого Суворова.
Доверенные старались. Они хотели, чтобы Апшеронский пехотный полк имел трубы, совсем не похожие на те, что изготовляли для Невского полка, или на трубы Выборгского, которые своей чеканкой, художественным орнаментом, позолотой и украшениями из дорогих камней отличались от труб Санкт-Петербургского конно-гренадерского полка.
Мастера изготовили около пятидесяти сверкающих серебром труб, украшенных гравированными надписями, гербами и орнаментом из барабанов, пушек, знамен, кирас, литавр и оружия, перевитых дубовыми и лавровыми ветвями и лентами.
Вот что было написано, например, на трубах Невского полка:
«Поспешностью и храбростью взятие города Берлина.
Сентября 28 дня 1760 года».
Трубы эти затерялись. И как нм хотели найти их, хотя бы одну, — никому это не удалось…
С серебряными трубами произошла еще такая курьезная история.
К русскому царю Александру Третьему приехал в гости Вильгельм Второй, последний германский император.
В честь приезда высокого гостя командование русскими войсками устроило большие маневры. Вильгельму присвоили звание шефа Выборгского пехотного полка. Он должен был командовать им.
Солдаты в полку подобрались молодец к молодцу, отличались хорошей выучкой, сообразительностью и сметкой.
На параде после маневров Вильгельм увидел в руках у горнистов серебряные трубы.
— За какие отличия получил полк эту награду? — спросил он трубача.
Не успел переводчик перевести с немецкого языка последнее слово вопроса, как горнист звучно ответил:
— За взятие Берлина, ваше императорское величество.
Горнист застыл в позиции «смирно», он «ел» глазами начальство так, как это предписывалось уставом.
Вильгельм на секунду опешил, но, спохватившись, ответил:
— Ну, это происходило давно и впредь не повторится.
Растерявшийся переводчик не успел перевести слов германского императора.
Горнист, желая поправиться, быстро отрапортовал:
— Никак нет, ваше величество!
Вильгельм взглянул гневно на горниста и пошел к приближавшемуся со свитой русскому царю…
— Ну, вот и все о серебряных трубах, — закончил Измайлов.
Рассказ понравился. Долго обсуждали его спутники, вспоминая то одну, то другую деталь.
Поезд подошел к какой-то станции. Пассажиры вышли. В вагоне остались только Измайлов с лейтенантом.
Еще перегон — и их путь заканчивался.
— Я с большим удовольствием выслушал рассказ о трубах, — сказал лейтенант.
— Рад, что сумел заинтересовать вас, — ответил Измайлов. — Но рассказ рассказом, а дело делом. Попробовать бы вам самому поискать затерянные трубы Невского полка. Почетная задача? А? Для молодого офицера?
Лейтенант смутился:
— Не думал я об этом! Как-то сразу…
— А вы подумайте! — настаивал Измайлов. — Найти такие реликвии воинской доблести… Вы понимаете, что это значит?
Офицер задумался, помолчал немного и решительно заявил:
— Согласен! Обещаю разыскать эти трубы.
Поезд остановился у станции. Измайлов и лейтенант, обменявшись адресами, разошлись.
Не прошло и месяца, как началась Великая Отечественная война. Фронтовые заботы заполнили все дни Измайлова. Встреча с лейтенантом и разговор о наградных трубах забылись.
Окончилась война. Четыре страшных года остались позади. Люди занимались мирным трудом. Однажды, придя домой, Измайлов увидел у себя на столе пакет из воинской части.
«От кого бы это могло быть?» — подумал он, разрывая конверт, и прочитал:
«Дорогой друг!
Позвольте называть Вас этим большим именем. Узнав, что Вы уже дома и занимаетесь любимым делом, я хочу порадовать Вас. Свое слово, данное Вам несколько лет назад, я сдержал.
Мною найдены две серебряные трубы. Вы рассказывали о них в вагоне пригородного поезда незадолго до начала войны. Они могут быть переданы Артиллерийскому историческому музею. Приезжайте в наш полк.
Искренне уважающий Вас гвардии подполковник Павлов».
Не один раз перечитал Измайлов письмо Павлова. Его порадовало, что он жив. Приятно было отметить, что Павлов начал войну лейтенантом, а закончил гвардии подполковником, не забыл случайную встречу и мимолетный разговор о наградных трубах.
Спустя несколько дней командование музея направило Измайлова в Н-ский гвардейский полк. Он приехал и горячо пожал руку подполковнику Павлову — начальнику штаба полка.
Пять лет отделяло их от того дня, когда они ехали в вагоне пригородного поезда и беседовали о необычных наградах за воинские подвиги.
Перед ним стоял тот же человек, которого он видел когда-то на перроне Ленинградского вокзала, только постаревший. Если бы не по-молодому сверкавшие глаза, ему смело можно было бы дать лет сорок.
— Ну вот и встретились! Рад! Очень рад! — говорил подполковник.
Передачу труб назначили на следующий день.
Павлов постарался обставить все возможно торжественнее. Он хотел подчеркнуть патриотический смысл церемонии, увлечь личный состав полка, вызвать у солдат и офицеров еще больший интерес к славе советского оружия.
На празднично оформленной сцене полкового клуба стоял покрытый малиновым бархатом столик, на нем лежали две серебряные трубы, перевитые красными и черно-оранжевыми георгиевскими лентами славы. Под ярким светом электрических ламп и прожекторов на трубах прорисовывались горделивые надписи:
«Поспешностью и храбростью взятие города Берлина.
Сентября 28 дня 1760 года».
Одна труба принадлежала Невскому пехотному полку, другая — Санкт-Петербургскому карабинерному.
За столом президиума сидели награжденные боевыми орденами солдаты и офицеры.
Полковой оркестр исполнил гимн.
В торжественной тишине командир полка вышел из-за стола.
— Товарищи! Прежде чем передать наградные трубы, послушаем представителя Артиллерийского исторического музея, — сказал он и пригласил Измайлова на авансцену, поближе к народу.
Солдаты зашумели, захлопали в ладоши. Измайлов подошел к трибуне, оглядел своих слушателей. Шум стих.
— Я хочу рассказать, вам, друзья, какими знаками отличия награждали защитников Родины в стародавние времена, — начал свое выступление Измайлов. — Серебряными трубами в русской армии награждали много и часто. Впервые они были пожалованы в тысяча семьсот тридцать седьмом году батальону нового лейб-гвардии Измайловского полка. Батальон получил их за отличие при штурме крепости Очаков.
На трубах не было никаких надписей, кроме имени мастера.
Но настоящим боевым отличием серебряные трубы стали считаться только при Елизавете Петровне, дочери Петра Первого.
Ими были награждены те полки русской армии, которые совершили смелый марш и двадцать восьмого сентября тысяча семьсот шестидесятого года захватили столицу прусского королевства — Берлин,
Каждый полк старался запечатлеть в надписях на трубах свой подвиг.
Кексгольмский пехотный выгравировал на полученных им наградных трубах целую историю:
«1760 года 28 сентября, в знак взятия Берлина, под водительством Его Превосходительства Господина Генерал-Поручика и Кавалера Петра Ивановича Панина, в бытность Полковника Рениенкамфа».
Киевский пехотный полк сделал более строгую надпись:
«В память атаки и вступления в город Берлин Киевского пехотного полка 1760 года сентября 28-го».
В дни Отечественной войны с Наполеоном Георгиевскими трубами, как их тогда называли, было награждено много кавалерийских полков.
Сумский гусарский полк получил восемнадцать труб с надписью:
«За отличия при поражении и изгнании неприятеля из пределов России в 1812 году».
Северскому конно-егерскому полку вручили семь серебряных труб. Надпись на них гласила:
«…За отличные подвиги, оказанные в достопамятную кампанию, благополучно оконченную в 1814-м году».
Одиннадцать наградных труб славили серебряными голосами подвиги второго Украинского полка в тысяча восемьсот двенадцатом — тысяча восемьсот четырнадцатом годах. Им вторили девять труб третьего Украинского полка, девятнадцать — Ахтырского, семнадцать — Изюмского и много, много других.
Все вместе они пели славу народам, населявшим Российское государство.
При Петре и до него существовали другие награды. Самым древним видом являлась киевская гривна. Князья и дружинники древней Руси носили ее на шее в виде разомкнутого обруча. Она так и называлась — шейная гривна.
Историки установили, что еще киевский князь Владимир награждал своих дружинников золотыми и серебряными гривнами. В пятнадцатом веке, при Великом князе Василии и особенно при Иване Грозном, появилась новая награда за выдающееся мужество на поле битвы — золотые деньги, или просто — «золотые».
«Золотой» прикреплялся на рукав одежды или на шапку награжденного.
Позже на Руси установился обычай награждать за храбрость одеждами. В тысяча четыреста шестьдесят девятом году устюжане за мужество в войне с казанскими татарами получили от Иоанна Третьего по триста однорядок, сермяг и бараньих шуб.
Ратные люди получали обычно не готовые одежды, а сукно.
Много было разных наград за воинские подвиги: золотые и серебряные кубки и посуда, шубы и шапки. Но настоящие награды, в нашем современном понимании, установил только Петр Первый.
Обер-офицерам Преображенского и Семеновского полков за подвиги и за храбрость в бою под Нарвой девятнадцатого ноября тысяча семисотого года были даны Петром офицерские знаки с надписью:
«1700 года 19NO».
Только спустя два года было введено второе отличие за воинские подвиги — медаль.
За Полтавскую победу все офицеры гвардейских полков, принимавших участие в сражении, получили по золотой медали, а нижние чины — солдаты — по серебряной.
При Петре стали награждать воинские части отбитыми у противника литаврами, а отличившихся в сражении солдат — серебряными рублями.
Литавры при Петре Первом имели такое же значение, как несколько позже серебряные трубы. Они считались музыкальными инструментами, несли сигнальную службу в полках и в то же время ими награждали воинские части за боевые заслуги.
— Вот чем мне хотелось поделиться с вами о необычайных наградах, — закончил Измайлов свое выступление.
Призывая расшумевшихся слушателей к порядку, он поднял руку:
— Но это еще не всё, товарищи. Сейчас подполковник Павлов расскажет о гордости вашего полка, и серебряных трубах. Они имеют интересную историю. Вам нужно ее знать.
Подполковник подошел к трибуне.
— В тысяча девятьсот восемнадцатом году, когда создавалась Красная Армия, в тихом городке Ораниенбауме, ныне Ломоносове, километрах в пятидесяти от Петрограда, формировался новый регулярный полк. Это был один из первых полков армии рабочих и крестьян, — говорил Павлов. — Бойцы расположились в казармах Невского полка царской армии.
При осмотре полкового имущества под грудой солдатских тюфяков красноармеец нашел несколько старых труб полкового оркестра. Среди них оказались четыре серебряных горна.
Две трубы принадлежали когда-то Невскому пехотному полку, две другие — карабинерному Санкт-Петербургскому.
Как попали сюда трубы карабинерного полка, установить не удалось.
Во всяком случае, и те и другие перешли в собственность вновь сформированного полка молодой Красной Армии.
Их серебряные голоса пели теперь о стойкости и храбрости красноармейцев в боях с врагами Советской республики.
Полк вскоре стал участником битв за родную страну.
Под Нарвой он вместе с другими подразделениями Красной Армии разбил группировку немецких войск, пытавшихся прорваться к Петрограду.
На смотре командующий фронтом, услышав звонкие сигналы труб «На караул!», подъехал к горнистам, полюбовался и сказал бойцам и командирам полка:
— Цените эти трубы, товарищи! Берегите их. Это священные боевые награды. Они заслужены кровью наших славных предков.
Сегодня в бою с грозным врагом вы заслужили награду. Поздравляю вас с большой победой молодой Красной Армии над лучшей армией капиталистического мира.
От имени рабоче-крестьянского правительства награждаю вас красными лентами на трубы и красноармейской звездой.
Длинен был путь героического полка Красной Армии в боях с армиями интервентов и белогвардейцев.
Но где бы ни находился он, у его знамени всегда стояли четыре горниста. Они держали в своих руках серебряные трубы. Звонкие голоса труб будили бойцов ранним утром, подавали сигнал к наступлению и собирали воинов к полковому знамени…
Трубы стали гордостью полка.
В годы Великой Отечественной войны полк прошел славный боевой путь. Много раз упоминался в приказах Верховного командования. Полк свято хранит имена четырех молодых горнистов, погибших героями. В тяжелую минуту боя, под обстрелом врага, они бросились вперед и сыграли сигнал к атаке.
Сильные голоса серебряных труб перекрыли шум боя.
Солдаты услышали их, увидели горнистов, стоявших на открытом месте, и бросились в атаку. Враг был сбит и разгромлен, а трубы найдены рядом с погибшими героями.
Подвиг горнистов потряс солдат и командиров. Они поклялись отомстить за смерть товарищей.
К концу войны у нас осталось только две трубы. Две другие мы передали соседнему полку за братскую помощь.
И вот настал день. Советские войска вошли в Берлин.
Это был великий день. В Берлин вошли и мы.
Командующий советскими войсками салютовал горнистам, игравшим подъем флага.
Он приказал украсить трубы за взятие Берлина лентами славы с черной и оранжевой полосами.
Вот какова история серебряных труб.
А сегодня мы собрались здесь, чтобы передать их Артиллерийскому историческому музею. Мы просим его командование хранить боевые трубы как память о доблести нашего оружия.
Сто девяносто лет они честно служили Родине. Пора им на покой.
Подполковник Павлов взмахнул рукой. Под звуки торжественного марша два солдата и два офицера вышли на сцену и встали вокруг стола, покрытого скатертью малинового цвета.
Офицеры вынули из ножен шашки и отдали салют серебряным трубам.
Солдаты сделали два шага вперед. Затем взяли со стола трубы и передали их Измайлову.
— Передаем вам и завещаем от имени гвардейского полка Советской Армии хранить их вечно, — сказал один.
— Пусть советские люди увидят наши наградные трубы. Это — солдатская слава. Они много раз поднимали в атаки и суворовских чудо-богатырей, и бойцов Красной Армии, и гвардейцев нашей Краснознаменной дивизии. Своими призывными звуками эти трубы звали нас к подвигам и победам во славу Родины, — сказал другой.
Крики «ура!» долго не смолкали под сводами полкового клуба.
Принимая серебряные трубы, Измайлов опустился на колено перед боевой наградой с такой замечательной историей.
Два месяца в учебной команде кавалерийского полка пролетели быстро. Слесарь-паровозник узловой железнодорожной станции Бологое Симачев стал кавалеристом.
— Имя?
— Владимир!
— Отчество?
— Иванович!
— Фамилия?
— Симачев!
— Пойдешь в гусары! Стать у тебя гусарская! — снисходительно похлопал по плечу молодого солдата пышноусый ротмистр. Он отбирал рослых, статных солдат в столичные полки.
Но Симачев недолго прослужил в гусарах. Тысяча девятьсот шестнадцатый год был на исходе. Запасный полк отправили на фронт. В дороге Симачев заболел, попал в госпиталь, провалялся там чуть ли не три месяца, а когда поправился — по всем городам и селам Российской империи бушевала революция.
С отпускным свидетельством на руках неудачливый гусар приехал в родное Бологое на поправку на целых двадцать дней.
В первый же день он заглянул в паровозно-ремонтные мастерские, навестил товарищей. Встретили Симачева горячо.
— Ух, как вовремя приехал! — радостно говорил старый бригадир слесарей Корней Корнеич Бобылев, учитель и друг Симачева.
Двадцать дней отпуска пролетели быстро, а Симачев не думал догонять свою часть, Да где ее догонишь в таком вихре, какой закрутился с февраля тысяча девятьсот семнадцатого года.
Гусар сменил воинский мундир на промасленную тужурку слесаря-ремонтника. С трудом и не без хитрости товарищи устроили Симачева на работу в мастерские.
— Воюй здесь с нами возле паровозов, на старой своей работе! — говорили они.
Жизнь наступила бурная. Заседания, совещания, митинги, споры.
Рабочие выносили на собраниях резолюции: «Мы верим, что лишь такая власть — власть большинства народа при поддержке рабочего класса, крестьянства и солдат — сумеет справиться с задачами, выдвинутыми жизнью».
Бологовцы с жадностью читали в «Правде» слова Ленина о том, что только революционный пролетариат может вывести страну из войны и разрухи, добиться мира и дать землю крестьянам.
Двадцать пятого октября они узнали: в Петрограде восстание, руководит Ленин, рабочие и солдаты свергли Временное правительство — правительство помещиков и буржуазии.
Родилась новая, советская власть.
…Время шло, жизнь налаживалась, но свергнутые Октябрьской революцией банкиры, помещики и заводчики не хотели смириться. Они призвали на помощь иностранных капиталистов. Отовсюду поползли на Страну Советов чужеземные войска. Началась интервенция, а вместе с нею гражданская война.
— Пришла, брат, пора защищать отечество! — сказали Симачеву товарищи летом тысяча девятьсот восемнадцатого года.
А через неделю Симачев шагал с Первым Болотовским пехотным партизанским полком на станцию к теплушкам. Полк рабочих добровольцев отправлялся на Южный фронт, к Царицыну. Вел их матрос Балтийского флота Иван Писарев.
Служил Писарев минером на славном крейсере «Олег».
29 октября 1917 года крейсер, по вызову В. И. Ленина, пришел в Петроград. Разгромив контрреволюцию в Петрограде, балтийские моряки отправились добивать ее на Дону. Писарев вызвался собрать у себя в поселке при станции Бологое отряд бойцов из рабочих-железнодорожников и поехать с ним на Южный фронт. Ему дали мандат и отпустили. Вернулся он в свой поселок и кликнул клич сходиться всем в партизанский отряд, выступать против белых.
Уже ближе к фронту, на вокзале в Орле, разговорился Симачев с забинтованными солдатами — раненными в недавних боях под Царицыном. Они ехали с фронта на поправку.
— Все бы ничего, — говорил не молодой уже дядька в затрепанных гимнастерке и шароварах, — Жмет, проклятый, конницей. Покоя не дает. Вся кавалерия, почитай, у белых!
Защитного цвета фуражка с таким же козырьком едва держалась на перевязанной бинтами голове солдата. Над козырьком, на выцветшем околыше, выделялся след от старой, царского времени, кокарды.
Задумался Симачев. Вспомнил учебный плац под Петроградом, свою короткую службу в гусарах, захотелось ему сесть на коня и с саблей в руке, перегнувшись через луку седла, рубить на скаку вражьи головы.
Поговорил он с командиром полка. Тот поначалу и слушать не хотел.
— Я с ротным надумал тебя в полковую разведку определить, а ты — наутек.
С трудом согласился отпустить Симачева из полка.
Симачев пересел на коня. Он попал к Буденному.
— Гусар, говоришь? — поглядел с недоверием на Симачева командир Первого крестьянского социалистического кавалерийского полка Буденный. — Из каких будешь? По батьке? — спросил он.
— Слесарь-паровозник!
Тревожные морщинки у переносицы Буденного разошлись. Он усмехнулся и, еще раз оглядев Симачева с ног до головы, одобрительно крякнул.
— Ока Иваныч! — окликнул он командира с черными усиками на скуластом лице. — Как думаешь? Паровозники-гусары нужны нам?
— Дело покажет, Семен Михалыч! И паровозники понадобятся в бою, и гусары сгодятся, ежели рубаки настоящие! — ответил солидно Ока Иванович.
Это был Городовиков, друг и сподвижник Буденного, казак, уроженец Сальских степей.
— Берем тебя с испытательным сроком до первого дела, — сказал Буденный.
Месяца через три после того, как Симачев попал к Буденному, полк вырос в кавалерийскую бригаду.
Однажды эскадрон красных кавалеристов скакал по степи с заданием разведать силы белых. Где-то в хвосте на лихом дончаке поспешал за товарищами Симачев.
Вдруг передние всадники сбавили ход, потом затоптались на месте, покричали, пошумели и неожиданно для Симачева вихрем развернулись в линию — казачью лаву.
Симачев (товарищи по эскадрону называли его уже по-своему: Симаченко) не хотел отставать, шпорил конька, тот скакал все быстрей и быстрей. Не успел седок оглянуться, как оказался впереди всех.
Глядит, а напротив, в двухстах шагах, несутся навстречу белые. А перед ними, тоже далеко впереди, на коне, казачина. Из-под заломленной набок шапки с белой лентой наискосок смоляной чуб кольцом завился. Черная с проседью бородища — ниже пояса.
Сажен двадцать до того казака.
Растерялся Симаченко. Не разобрался попервоначалу, что с ним. Слышит, позади товарищи скачут, подбадривают:
— Руби его, гада!
Понял Симаченко, куда он вылетел на своем скакуне. На смертный поединок.
Взглянул на казака — гладкий, в плечах широкий, рожа как у медведя, вся шерстью заросла.
«Ну, — подумал, — куда мне против такого вельзевула!»
Подумал и разозлился.
Приподнявшись в стременах еще выше, Симаченко стремительно понесся навстречу казаку.
А в ушах звенели голоса товарищей:
— Давай, давай его, Симак!
Казак, размахивая клинком, так же молча, без единого слова, мчался на бывшего гусара.
Вот они встретились.
Симаченко ударил казака наотмашь, слева направо и пошатнулся в седле от нестерпимой боли в правой руке.
Старый казак ловко подставил свой клинок плашмя под удар красного конника. Вся сила удара отозвалась на самом Симаченко.
Его рука обмякла. Он не мог поднять ее. Шашка повисла на кожаном темляке.
— Конец! — сорвалось с губ Симаченки.
Дончак под ним отпрыгнул в сторону. Казак перегнулся в седле, но не дотянулся до буденовца, развернул коня и…
Но в этот миг рука у Симаченки стала легкой-легкой. Она сама собой рванулась кверху. Взмах — и казак о разрубленной головой свалился с коня. Его ноги запутались в стременах. Конь остановился.
— Симак! Симак! — кричали товарищи, врубаясь в линию белых.
Что было дальше — Симаченко не помнил.
Рубились.
Белые не выдержали, повернули коней и, оставив на поле зарубленных, помчались к тянувшемуся неподалеку леску.
Отогнав их до балки у самой опушки леса, буденовцы вернулись к месту побоища. Подобрали раненых и, прихватив в поводья осиротевших коней, повернули к своим.
На заводном коне[6] лежало перекинутое через седло тело убитого командира эскадрона. Кони шли медленно. Люди молчали.
В тот день бойцы избрали Симаченко командиром эскадрона.
— Знатно рубится гусар! — сказали они.
Должность командира эскадрона закрепилась за ним.
Так со своим эскадроном от Царицына к Воронежу, от Воронежа к Ростову, а там на Дону и Кубани сражался Симаченко с белыми, пока не опрокинули их в Черное море.
У города Майкопа стали буденовцы на отдых.
В жарких сечах с белыми кавалерийская бригада Буденного выросла в дивизию, потом в корпус и, наконец, поздней осенью девятнадцатого года — в Первую конную армию.
Тысяча девятьсот двадцатый год…
Первая конная армия Буденного была уже далеко от берега Черного моря. Полк Особой кавалерийской бригады располагался на хуторе возле украинского города Умани.
Командир полка Симаченко сидел на завалинке маленького домика. В руках он держал газету.
«Красный кавалерист. Армейская газета Первой конной» — значилось на первом листе.
Перед командиром, кто лежа, со стебельком сладкой травинки в зубах, кто сидя, протирая пазы кинжала, расположились бойцы.
Симаченко читал вслух обращение к конникам комиссара Одиннадцатой кавалерийской дивизии.
Май на Украине, знойный, с пахучими травами, с ароматами яблоневых садов, мало чем отличался от апреля под Майкопом на Кавказе, за тысячу километров отсюда, где полтора месяца назад стояли на отдыхе полки Первой конной.
Правда, травы здесь погуще, сады подушистей, но все же и май — не апрель.
Симаченко читал:
«Товарищ красный кавалерист! Напоен ли твой верный друг, ретивый конь, отточена ли шашка, которая притупилась о головы деникинщины, прочищена ли винтовка?
— Да, все готово к последнему бою.
— Товарищ командир! Готовы ли твои полки к атаке, такой, как атаки на деникинскую рать? Свята ли твоя команда для бойцов и честно ли она выполняется?
— Да, все готово к последнему бою.
— Товарищ военком! Сделал ли ты свое дело? Знают ли твои бойцы великие задания, возложенные на них пролетариатом советской России и Украины, с кем и за что они будут ходить в лихие атаки, не щадя своих жизней; есть ли вера в себя? Пробуждено ли политическое сознание и святы ли им те идеи, за которые они будут сражаться с польской сворой?
— Да, все готово к последнему бою.
Ответ один, он точен и должен быть таким.
А если это так, то выше, товарищи, поднимайте наш священный красный стяг! С полной верой в себя будьте все готовы к последнему бою.
Только вперед! Назад ни шагу!»
Первая конная готовилась к решающему походу, к борьбе с белыми польскими армиями, захватившими Киев, Житомир и много других украинских городов.
Конники готовились к прорыву польского фронта.
— Все дивизии и особая кавбригада, как кинжалы, должны вонзиться в тело армии пана Пилсудского, рассечь ее надвое, пройти насквозь и выйти в тылы! — разъяснял Симаченко общую военную задачу, поставленную перед Конной армией.
— Как кинжалы?.. — спросил командира молодой длиннолицый боец.
— Да! Так, как это делали буденовцы под Царицыном, на Дону, у Ростова, на Маныче, на Кубани. Только там сначала был полк, потом бригада, дивизия, корпус и, наконец, как у нас сейчас, армия.
— Ну и кинжальчик! — не выдержан длиннолицый. — Вроде моего! — потряс он широким клинком кинжала.
Симаченко беседовал со своими бойцами.
Заговорили о снаряжении в походе. В Конной любили кинжалы. «Оружие отважных», — называли бойцы грозные клинки для короткого удара один на один.
продекламировал полковой запевала и стихотворец Микола Зражень, знавший на память много стихов Пушкина, Лермонтова и других поэтов.
Он часто выступал на концертах армейской самодеятельности с песнями и стихами, исполняя их под переборы гармоники.
Симаченко ценил запевалу за удаль в бою, за веселый нрав, за раздольные казачьи песни, что так задушевно пел тот в походах.
ответил Зраженю другой конармеец, тоже стихами.
Зражень поднялся с травы, встал в позу актера и, вытащив из ножен висевший за поясом кинжал, прочитал чуть трагическим голосом:
— Товарищ командир! — неожиданно обратился он к Симаченке. — Правду говорят, что в старое время у кавказцев лучшим подарком другу считался кинжал? Не просто кинжал, а отнятый в бою. Правда это?
Симаченко усмехнулся. Он любил такие разговоры-беседы со своими бойцами. Сближали они конармейцев с командиром. Узнавали много друг о друге: душевное, скрытое в обычные часы боевых трудов.
— А сейчас, в наше время, разве не так? Разве тебе, товарищ Зражень, не приятно подарить близкому человеку, другу, самое дорогое, что ему нужно в боевой жизни: доброго коня, к примеру, или кинжал? — спросил Симаченко.
— Конечно, приятно! — ответили разом несколько бойцов.
— Вот бы нам, товарищ командир, — загорелся вдруг запевала, — да такие подарки товарищам Буденному с Ворошиловым преподнести. Здорово?
— Какие-нибудь золотые? — поддержал его молчаливый конармеец в малиновом чекмене с газырями на груди.
Симаченко заинтересовался словами запевалы. Хлопнув его дружески по плечу, он улыбнулся и сказал:
— А что ты думаешь? Займем Львов или Варшаву, там найдутся подходящие — от турок или татар еще.
— Какого-нибудь Ахмет-паши? С бою взятые! — придвинулся ближе длиннолицый.
Зражень презрительно сплюнул.
— Чего там Ахмет-паши! Тут надо самого султана Селима, наместника бога на земле. Надо понимать, кому подарки! — решительно заявил он.
— Шикарные подарки! — покрутил головой молчаливый.
— Товарищу Буденному Семену Михайловичу. Товарищу Ворошилову Клементу Ефремовичу. А дальше, как положено по званию: командарму и так далее от бойцов Первой конной, — проговорил с волнением Зражень.
Стараясь удержать нахлынувшие чувства, он сорвал с головы кубанку с красным верхом, отороченным золотой тесьмой, и ударил ею о голенище сапога.
Бойцы молчали. Им понятен был порыв запевалы.
— Что же, хлопцы! Поговорили, помечтали — и на покой! — прервал тишину Симаченко. — Завтра рано — поход.
В самом конце мая полки Конной армии встретились с белополяками. Встреча получилась жаркой. Буденовцы уничтожили вражеский пехотный полк, разгромили еще один и заняли ряд важных пунктов. А дней через пять Конная в полном составе, со всеми дивизиями, вонзилась в тело Второй польской армии. Разорвав ее на две части, она пошла гулять по вражеским тылам, по левую и по правую стороны.
Замелькали знакомые каждому с мальчишеских лет названия освобождаемых городов: Житомир, Бердичев, Киев.
Заметалась польская шляхта. Не выдержала соседняя, Третья армия белопольских захватчиков, поползла назад, сначала тихо, медленно, огрызаясь, а потом, заслышав у себя в тылу грохочущие пушки конников, покатилась, побежала, бросая винтовки, пулеметы, зарядные ящики и орудия.
— Смеялись над Конной Буденного, гады! — кричали разъяренные рубкой конармейцы. — «Москали на одрах плетутся», — говорили. Ничего, свое получите. Мы вас научим уважать Конную Буденного!
Не стало Третьей армии пана Пилсудского — президента шляхетской Польши.
Не выдержала и Шестая его армия. Начала отходить. День, другой — медленно, отбиваясь, а потом — пошла, покатилась…
А Первая конная неслась и неслась вперед.
Новоград-Волынский… Ровно… Дубно…
Полк Симаченки, песчинка в грозном движении Конной, мчался стремительно вместе с нею, оставляя позади себя села, деревни и города.
«Мы идем вперед для освобождения крестьянина-труженика от польского пана. Наша война есть война освободительная», — читал Симаченко своим бойцам письмо командующего фронтом.
Конники свято исполняли этот завет. Зато и встречали их люди повсюду как родных и близких.
А еще недели через три, в самый разгар августа, буденовцы остановились у Львова.
Поблизости от богатого фольварка[7], километрах в тридцати от города, расположился на отдых полк Симаченки.
В небольшой речушке, у мельницы, бойцы купали лошадей.
Неподалеку тянулось поле ржи, испещренное синими точками васильков.
— Ишь кивают как, словно здороваются! — ухмыльнулся Зражень, указывая товарищам на ржаное поле. — Будто на Кубани у нас, до чего хорошо!
Он нарвал букетик васильков. Два-три цветка неумело засунул за петличку гимнастерки у расстегнутого ворота. Остальные застенчиво протянул командиру.
— Возьми, Владимир Иваныч! Будто глаза дивчины: синесеньки да гарнесеньки! — сказал он.
Командир взял букетик и с благодарностью взглянул на запевалу.
У края поля стояла тачанка. Из тех, что вошла в песню: «Эх, тачанка-ростовчанка, наша гордость и краса! Пулеметная тачанка, все четыре колеса!» Сбоку курносо выглядывал пулемет.
Положив цветы на кожух пулемета, Симаченко сказал с ласковой усмешкой:
— Давай зови, запевала, ребят. Дело есть!
Скоро на дороге у тачанки собрались конники.
Симаченко взгромоздился на тачанку, помахивая над головой газетой.
— Тихо, братки, тихо! — успокаивал он шумевших бойцов. — Хочу поздравить вас! Запоздали, правду сказать, известия. Да лучше поздно, чем никогда.
Командир развернул «Красного кавалериста».
— Известие первое! — крикнул он громко, чтобы все слышали. — От десятого июня. Из Баку. От товарища Орджоникидзе.
Бойцы молчали. Было тихо. На знойном безоблачном небе сияло солнце. Внизу бесшумно кланялась рожь, кивали головками васильки. Высоко в небесной синеве мелькнул жаворонок, пропел короткую песню и исчез.
«С восхищением следим за боевыми действиями нашей славной Конной армии. Поздравляю с первым успехом. Крепко целую дорогих Буденного и Ворошилова.
Г. К. Орджоникидзе», — прочитал командир.
— Ура! — пронеслось над полем.
— Теперь второе и главное! — мотнул Симаченко головой, поправляя кубанку. — Тоже с задержкой! По причине нашего с вами быстрого продвижения.
Бойцы засмеялись.
— Телеграмма! — громко читал Симаченко. — «Командарму Первой конной товарищу Буденному. Члену Реввоенсовета Первой конной товарищу Ворошилову от Бакинского Совета рабочих, красноармейских и матросских депутатов. Девятое июля тысяча девятьсот двадцатого года. — Симаченко оглядел бойцов. Те насторожились, ждали, что будет дальше. — Узнав о вашей первой блестящей победе над польской шляхтой, бакинский пролетариат поручил мне передать братский привет славной Конной армии и вручить товарищам Буденному и Ворошилову… — Симаченко остановился, пряча в усах улыбку. Конники нетерпеливо переступали с ноги на ногу, — золотые кинжалы!» — закончил командир.
— Ура! Ура! Ура! — кричали конники, восторженно хлопая в ладоши и выкрикивая что-то не совсем уловимое, но очень доброжелательное.
— Да это, братцы, наш подарок! Не важно, что бакинцы поднесли! Наш, наш подарок! — кричал запевала Зражень.
— Понятно, наш! Мы первые придумали! — сказал, расплываясь в мальчишеской улыбке, длиннолицый боец.
— Кинжалы вручены по адресу! — успел выкрикнуть Симаченко.
Конники подхватили его на руки и с веселыми криками: «Качать, качать командира!» — подбросили высоко вверх.
Осень тысяча девятьсот тридцать девятого года застала Владимира Измайлова за пределами Советского Союза.
Вместе с Отдельной кавалерийской дивизией Красной Армии он продвигался по Западной Украине и вскоре попал во Львов.
Измайлов бродил по улицам древнего города. Подолгу простаивал перед старинными зданиями, уносясь мыслями в те времена, когда первопечатник Иван Федоров пришел из Москвы в этот город.
Однажды Измайлов встретил на улице Львова человека с одной ногой. Инвалид с деревяшкой вместо второй ноги хорошо говорил по-русски, еще лучше — по-украински.
Измайлов разговорился с ним. Прошли в сквер и уселись на скамье против памятника польскому королю Яну Собескому.
Собеседник Измайлова назвался уроженцем города Злочева на Западной Украине, Карпом Ивановичем Трегубенко.
Он рассказал любопытную историю своей жизни, настолько интересную, что она навсегда врезалась в память Измайлова. Теперь, много лет спустя после этой встречи, он помнил ее так живо, как будто все произошло вчера.
— В тысяча девятьсот двадцатом году в Западную Украину вошли воины Красной Армии, — рассказывал Карп Иванович. — Они попали сюда, преследуя разбитых на советской земле интервентов-захватчиков, бело-поляков пана Пилсудского.
Впереди продвигалась конница Буденного.
— Грозное войско! — неслась по селам и городам панской Польши слава о мужественных, бесстрашных советских солдатах.
— Грозное войско! — осеняли себя крестом богобоязненные шляхтянки, шепча молитву деве Марии.
— Грозное войско! — заунывно звонили в костелах колокола.
— Грозное войско! — угрюмо говорили отступавшие через город польские солдаты-жолнеры.
Дошел черед и до Злочева.
На его улицах появились буденовцы. Злочевцы высыпали навстречу красноармейцам, разговаривавшим на одном с ними языке.
Среди бойцов — старые, бывалые служаки, участники войны тысяча девятьсот четырнадцатого — тысяча девятьсот семнадцатого годов, отличные кавалеристы — гусары и кирасиры, драгуны и уланы, лихие рубаки — казаки Дона, Кубани и Терека, просто рабочие и крестьяне, ушедшие в красную кавалерию по зову партии коммунистов: «Пролетарий, на коня!»
Об этом собеседник Измайлова узнал много позже, но и тогда уже он с интересом всматривался в яркое, красочное, самобытное советское воинство.
Всех поражала одежда буденовцев. Самая неожиданная.
Сдерживая разгоряченных коней, продвигались по пыльней дороге донцы в синих мундирах и шароварах с красными лампасами. Из-под лихо заломленных форменных фуражек с красными околышами и синим верхом рвались наружу нетерпеливые, как и их хозяева, черные, льняные, золотистые и охряно-рыжие чубы.
Вперемежку с донцами двигались кубанцы и терцы в черкесках черного, синего и серого сукна с заброшенными за спины белыми башлыками, в серых, черных и коричневых шапках-кубанках и папахах.
Потомки свободолюбивых запорожцев легко держались в седлах. Богато изукрашенные серебром и резной костью, а то и перламутром, их родовые сабли и кинжалы висели на тонких кавказской работы поясах, дополняя красочные боевые наряды.
Обыкновенные гражданские пиджачки и домотканые крестьянские штаны и рубахи — и тут же ярко-красные, синие и малиновые галифе с золотыми или серебряными галунами. Застиранные в походах, защитного цвета, линялые гимнастерки старого покроя и гимнастерки-буденовки с «разговорами» — нагрудными широкими петлицами, заимствованными из одеяния былинных богатырей, проносились вместе с малиновыми, желтыми и зелеными чекменями с серебряными с чернью газырями.
Башлыки, шапки, папахи, кубанки и картузы перемешались с матерчатыми шлемами с синими и красными звездами спереди.
Изредка над этим многообразием одеяния медленно проплывала, возвышаясь над всеми, черная косматая бурка с неправдоподобно широкими острыми плечами.
Злочев бурлил, кипел. Приход буденовцев взволновал жителей города. Особенно горячилось молодое поколение: рабочие, батраки с панских хуторов, школьники старших классов.
У дверей домов, где размещались командиры эскадронов и полков, толпились ребята, семнадцати-восемнадцати лет от роду. Они просили принять их в кавалерию. Вместе с Красной Армией бороться за свободу и счастье народов.
Приходили с винтовками и своими лошадьми под седлами.
— Только возьмите с собой! — умоляли они.
Один приволок тяжелый пулемет. Парень долго убеждал командира эскадрона проверить, как он быстро и ловко разбирает и собирает «эту штучку».
— Хотите, я дам очередь? — предложил он. — В воздух! — тут же добавил парень, подметив сердитый взгляд командира.
— Откуда у вас кони? Где взяли оружие? — строго допытывался командир, пряча в усах усмешку.
И узнавал.
Коней побросали польские солдаты. Прятаться от красных по фольваркам без коней удобней. А сабель да винтовок вдоль дорог или в любом лесочке так много, что ими можно пять полков жолнеров вооружить и еще останется.
— Французы с англичанами столько оружия пану Пилсудскому прислали, дай им бог здоровья, что вся Красная Армия может вооружиться, — смеялся здоровенный детина, снимая с плеч три новенькие винтовки.
— Самым шумным и напористым парнем был я, — говорил Карп Иванович. — Мне тогда только что исполнилось шестнадцать лет, но я выглядел значительно старше, тянул лямку наравне со взрослыми.
Вместе с отцом Карп Иванович работал все лето в экономии у помещика, пана Сенковского, злого, бездушного человека. С утра до глубокой ночи копались в земле, убирали, прибирали, выполняя все, что прикажет пан, а зарабатывали так мало, что едва хватало прокормиться с матерью и сестренкой до рождества.
Трегубенко и его товарищей записали в один полк. Злочевские ребята умели ездить верхом на лошадях, хорошо стреляли. В походе они научились всему, что нужно знать воину.
— У меня был замечательный конь, — вспоминал Карп Иванович. — Игреневой масти. Стройный, сухощавый, в белых чулочках на передних и задних ногах. Мне нравилась у него светлая, словно седая, грива и такой же хвост. Как сейчас помню тавро на левой задней ноге своего коня. Славная была лошадка.
Трегубенко нашел ее за городом за день до прихода в Злочев Первой конной. Какой-то офицер-шляхтич бежал от красных да возле Злочева перемахнул, видно, на поезд. Поездом надежней от буденовцев удирать.
Едва спас коня Трегубенко. Еще немного, пропал бы конь, так загнал его пан офицер,
Вскоре Карп Трегубенко и его товарищи покинули родные края. Красная Армия ушла из Западной Украины. С нею ушли и злочевские ребята.
Много пришлось пережить им, много боев провести, много побед одержать. Пришлось сражаться с врангелевцами, с конницей белых в Северной Таврии, брать Перекоп.
Под Перекопом кончилась служба Карпа Трегубенки в Красной Армии. Ранили его. И не просто ранили. Ну, скажем, прострелили руку или ногу. Нет, так угодили, черти белые, начисто правую ногу осколком снаряда снесло. Хирургам и подпиливать почти не пришлось.
— Ходи, буденовец, на своих на… двоих, — хотел было сказать санитар, когда Карпа выписывали из госпиталя, и запнулся. Махнул рукой и сплюнул с досады.
— Ходи, брат, смелей! И на одной люди живут! — поправился он, участливо помогая одноногому солдату опереться на костыль.
— Совсем молодым, почти мальчиком, пролил я на поле боя свою кровь, — вспоминал Трегубенко, — и скажу откровенно — не жалею! Наоборот, горжусь! Да, горжусь! Счастлив я тем, что навеки воссоединилась Западная Украина с Советской Россией. Сбылась мечта лучших наших людей. За это дело я, поверьте, отдал бы не только ногу, но и жизнь! — с большим волнением произнес Карп Иванович.
В это время набежала тучка. Стал накрапывать дождь. Измайлов предложил Трегубенке пойти в кафе. Более часа просидели они там за бутылкой холодного венгерского — два старых соратника, два буденовца.
Выпив стаканчик густого прозрачного вина, Трегубенко оживился и попросил Измайлова дослушать его историю.
— Скоро конец! — застенчиво сказал он.
Весной тысяча девятьсот двадцать второго года после излечения Карп Иванович вернулся домой, в Злочев, Спустя немного времени он переехал во Львов и осел там накрепко.
То ли Карп Иванович уловил во взгляде Измайлова недоверие к своему рассказу, то ли ему самому захотелось, чтобы не было никаких сомнений в правдивости его истории, только он стал настойчиво упрашивать своего собеседника пройти с ним на квартиру.
— Я покажу вам то, что подтвердит мои слова. Отсюда пятнадцать-двадцать минут ходьбы.
Измайлов не удержался от соблазна. Трегубенко заинтересовал его.
Прогулка по улицам Львова закончилась быстро. Не прошло и двадцати минут, как они находились у дома, где проживал Карп Иванович.
Небольшая квартирка в две комнаты. Скромная обстановка. Приветливая жена. Двое ребят-школьников.
Ветеран гражданской войны усадил Измайлова за стол и принес из соседней комнаты связку бумаг и фотоснимков.
Измайлов не пожалел, что откликнулся на зов старого буденовца.
С чувством большого волнения перебирал он принесенные Карпом Ивановичем удостоверения и справки.
На них стояли выцветшие от времени печати с изображением серпа и молота.
На поблекшей фотокарточке стояли в ряд шестеро молодых злочевцев с обнаженными клинками, опущенными к земле. Длинные кавалерийские шинели, с петлицами-разговорами на груди, и плотные суконные шлемы на головах, с большими пятиконечными звездами, делали злочевцев похожими на древних витязей.
— Это уже позже выдали нам новое обмундирование, перед походом на Крым! — объяснил Карп Иванович, сам любуясь изображенными на фотоснимке молодыми богатырями.
Измайлов держал в руках старую красноармейскую книжку. Из нее выпала справка из госпиталя на Украине и аттестат на денежное и вещевое довольствие красноармейца Первой конной Карпа Ивановича Трегубенко.
Разве можно было удержаться, чтобы не ощупать руками, не осмотреть любовным взором самую обыкновенную, казалось, металлическую красноармейскую звезду с головного убора. Ее бережно хранил семнадцать лет старый буденовец. Хранил не в обычном смысле слова.
Ему грозило тяжелое наказание, если бы власти узнали, что какой-то там инвалид сохраняет военные документы и крамольную эмблему Советов — звезду с серпом и молотом.
Жил-то Трегубенко не в Советском Союзе, а в панской Польше.
Стыдно было сознаться, но Измайлову хотелось поцеловать лежавшую перед ним рубиновую звездочку. Волнуясь, он поднялся из-за стола и с силой потряс руку случайно встреченного на улице Львова человека — советского патриота в самом высоком значении этого слова.
Карп Иванович, смущаясь, поблагодарил Измайлова за внимание. Он усадил его снова за стол, пообещав показать еще кое-что не менее интересное.
Измайлов успокоился, опустился на стул и ждал.
Хозяин дома перекинулся теплым взглядом с женой и положил перед Владимиром большую серебряную медаль величиною в рубль.
Это была медаль в память трехлетия советский власти. На ней выделялись цифры:
1917–1920
— Такие медали комиссар полка Буденновском армии вручил мне и моим товарищам, участникам гражданской войны. Мы получили их накануне отъезда в Западную Украину, а проще сказать — в Польшу! — по-детски мягко улыбнулся Карп Иванович. — На прощанье комиссар сказал нам: «Вы славно начали свои жизненный путь — борцами за счастье и свободу трудящихся. Пусть медали всегда напоминают вам об этом. Храните их, а придет время, наденьте и носите с честью».
Измайлов слушал Карпа Ивановича, любуясь рисунком медали. Он перевернул ее на лицевую сторону с изображением воина у наковальни и надписью: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».
— Такие медали — большая редкость! — сказал он, не будучи в силах оторвать от нее своих глаз. — Как вы смогли сохранить все эти реликвии? Как пронесли через границу? — не выдержал Измайлов.
— А деревянная нога на что? — хитровато улыбнулся хозяин. — Своя-то, природная, у меня одна. Другая — деревянная! Вот в нее я и запаковал все это перед «радостной» встречей с панами жандармами и таможенными чиновниками. Не посмели они ковыряться в деревянной ноге инвалида. Так и пронес!
Третий год отбивалась молодая республика Советов от натиска врагов.
Третий год питерский рабочий-железнодорожник, а теперь командир эскадрона Первой конной армии Буденного Николай Крайнев сражался с интервентами и белогвардейцами.
Июль тысяча девятьсот двадцатого года. К этому времени Первая конная огненной лавиной расколола надвое армию белополяков, прорвала фронт и, освободив Киев, Житомир, Белую Церковь и много других городов, двинулась в Западную Украину на Дубно и Ровно, громя отступающего врага.
Полк, в котором служил Николай Крайнев, остановился на отдых в селе Паниковцы, километрах в тридцати от уездного города Злочева.
Еще далеко за селом буденовцев встретили крестьяне с хлебом-солью.
Зацокали копытами кони по деревянному настилу мосточка через речушку на въезде в Паниковцы. Вдоль улиц по одну и по другую сторону толпился народ. Угощали красноармейцев хлебом, пирогами, колбасой, салом, огурцами, помидорами.
Здесь же, чуть ли не у каждого домика, стояли столы и скамейки. На них — кринки с молоком, кувшины с холодным квасом, кисловатое, но такое освежающее вино, — прильнешь к баклажке и, пока не допьешь до конца, не оторвешь от нее губ.
— Какой марки горилка? — спрашивал, смеясь, кавалерист в полинялом голубом чекмене и такого же цвета шароварах. — Добрая горилка!
— Наше, паниковское винцо, — отвечал малорослый дедок с лысым черепом и седой бороденкой клином.
Между буденовцами шныряли ребята с корзинками, наполненными сливами, яблоками и грушами. Выпрашивали на память красноармейские звездочки. Кое у кого посмелей и удачливей уже алели на груди эти пятиконечные гостинцы советских конников.
— Дяденька! Дай поводья, коня подержать! А ты слив пока что поешь, — уговаривал какой-то мальчуган буденовца.
Ребятишки, как мошкара в предвечерний час, суетились возле лошадей, поглаживали, подносили к их теплым влажным губам куски хлеба и пучки свежей травы.
Двое крестьян с глубокими ивовыми корзинками в руках раздавали кавалеристам махорку. Они не хотели никого пропустить и отсыпали каждому по граненому стаканчику табаку.
— Оце ж диды, так диды! Знают, шо надобно солдату, — хвалил стариков кавалерист в высокой буденовке. — Мабуть, сами солдатували? — спросил он, опуская в карман шаровар туго набитый табаком кисет.
— Солдатували! — отозвался старик в старенькой куртке австрийского армейца и, поставив корзину с махоркой на траву, выпрямился и вытянул руки по швам.
— Отставные?
— Отставные! Покойного Франца Иосифа австрийской армии солдаты! — отрапортовал старик. И вдруг спохватился: — Да будьте ж ласковеньки, пан кавалерист. Возьмите еще табачку. Ну хоть горстку! Табак солдату в походе — первеющее дело.
— Эх да махорочка! Хороша! Ароматна! — вскрикнул буденовец, затягиваясь дымком от наскоро скрученной толщиной в палец цигарки. — Спасибо! Спасибо, батька! Выручил!
Бравый пожилой казак-кубанец, в серой черкеске и красном бешмете с белым башлыком за плечами, докурил самодельную трубочку и затянул старинную казачью песню. Конники подхватили:
Где-то заиграла гармонь. Начались пляски…
Тут-то конники и показали свое мастерство. Один за другим выходили в круг лучшие танцоры полка. А круг все расширялся и расширялся.
Лихие рубаки, буденовцы подхватывали девчат и увлекали их с собой в стремительной пляске.
Несмолкаемо пела гармонь. Дружно хлопали в ладоши паниковцы, подбадривая застенчивых девчат.
Давно не видел такого веселья стоявший на взгорье старый четырехколонный дом богатой помещичьей усадьбы.
На другой день с утра паниковцы собрались перед этим домом. Пришли разодетые.
Женское население, от десяти-двенадцатилетних девчушек до пожилых, дородных матерей семейств, красовалось друг перед другом белоснежными сорочками с такими вышивками, что пройди из конца в конец всю Западную Украину, не найдешь краше.
Разве что там, откуда пришли советские солдаты, на Полтавщине или Черниговщине, говорили старухи, можно увидеть вышивки еще удивительнее, чем те, которыми хвастались паниковские красавицы.
Посреди лужайки, где вчера так лихо отплясывали паниковцы с буденовцами гопака и «барыню», стоял вытащенный из панской усадьбы резной стол. Перед ним, укрепленные на длинных древках, хлопали на ветру алые и темно-красные шелковые полотнища знамен.
Накалялось солнце. На знаменах вспыхивали золотом пятиконечные звезды и жгучие надписи: «Да здравствует мировая революция!», «Вперед, за власть Советов!».
Много храбрых красноармейцев в Первой конной Буденного, много лихих командиров: начдивов, комбригов и комполков. И все они — один отважнее другого. Как соколы, а то как орлы: широкие в полете, неудержимо смелые в бою.
Один такой сокол, командир эскадрона Николай Крайнев, взобрался на стол-трибуну и крикнул басовито:
— Дорогие граждане села Паниковцы!
Командир эскадрона приглашал мужчин и женщин, старых и молодых, выбирать лучших людей в свой, паниковский, сельский Совет. Выбирать тех, кто, не щадя сил, пойдет вместе с беднотой и батраками одной дорогой в борьбе за лучшую жизнь.
— Самим надо учиться управлять государством! — говорил Крайнев, разрубая рукой, как шашкой, воздух. — Самим строить свою жизнь. Без панов, помещиков и богатеев.
— Как же это так — самим? — сомневались старики. — Боязно самим… Не справимся…
— Справимся, старики. Вон сколько нас! Сила какая! — выступил вперед невысокий ростом, крепкий, жилистый, сухощавый человек лет тридцати.
Он снял с головы поношенную светлую фетровую шляпчонку. Из-за широкой черной ленты кокетливо выглядывало петушиное перо. Сорочка сверкала белизной, хотя и была в нескольких местах заштопана.
Изогнутые пополам, черные мохнатые вразлет брови над горбатым турецким носом и смоляные стрелками усы да большущие, сильные, натруженные руки убеждали: да, этот и сам сробит все, что нужно, да и других поведет за собой.
— Ковальчука! Григория! — кричали паниковцы.
— Ковальчука в Совет!
Люди шумели, волновались. Все согласились на том, что Григорий Ковальчук, недавний панский батрак, известный в Паниковцах бунтарь — самый подходящий кандидат в председатели Совета.
— Наикращий пан староста будет! — убеждал старик в мундире австрийского солдата.
— Не пан староста, — разъяснял Крайнев, — а председатель Паниковского сельского Совета.
— А я шо кажу? — удивлялся дед. — Я и кажу: пан председатель!
— Товарищ председатель, — поправлял его Крайнев, не в силах удержаться от смеха.
— Товарищ пан командир! — не унимался старик. — Боязно как-то власть товарищем прозывать.
— Привыкайте! — строго сказал Крайнев. — Привыкайте! Сами вы теперь власть. Народ — власть.
Григория Ковальчука избрали председателем сельского Совета села Паниковцы. Учительницу — секретарем. А деда, что боялся власть товарищем называть, избрали членом Совета.
Крайнев вынул из кармана тужурки круглую печать эскадрона.
— Возьми, товарищ председатель, эту печать. На ней серп и молот — символы власти трудящихся. Скрепляй ею добрые дела советской власти.
Григорий Ковальчук принял от командира печать. Поднял ее высоко над головой.
— Вот она!..
Бережно завернув в платок, он сунул печать в карман и низко-низко поклонился сначала Крайневу, затем паниковцам.
До поздней ночи гуляли граждане советского села Паниковцы. Рано утром буденовцы ушли на Львов. Паниковцы провожали солдат Красной Армии далеко за околицу села.
Григорий Ковальчук долго жал руку командиру эскадрона.
— Как же мы теперь, товарищ Крайнев? — спрашивал он чуть ли не в десятый раз. — Как будем налаживать у себя в Паниковцах советскую власть?
— Чего налаживать? Советская власть у вас установлена. Теперь действуйте, не выпускайте ее из своих бедняцких рук, — сказал в ответ командир и пришпорил коня.
«…А тютюн да люлька казаку в дорози пригодится!» — услышал Ковальчук, как разливалась где-то в голове колонны знакомая уже песня.
Недолго продержалась в Паниковцах советская власть. Буденовцы ушли на другие фронты. Паны разогнали Советы, поставили в селах старшин — войтов да воевод.
…В сентябре тысяча девятьсот тридцать девятого года Западная Украина воссоединилась с Советским Союзом.
Красная Армия продвигалась к Львову. Отдельная кавалерийская дивизия остановилась на отдых в Паниковцах. А в штабе этой дивизии служил Владимир Измайлов, работавший незадолго до ухода в армию в Ленинградском артиллерийском историческом музее.
В своей памяти Владимир хранил рассказ старого друга-буденовца Николая Крайнева о печати эскадрона.
«Жив ли Григорий Ковальчук? Что с ним?» — думал он.
Измайлов стал расспрашивать жителей села о первом председателе сельского Совета, но никто не мог толком рассказать, куда тот делся.
Один старик вспоминал, как трудно пришлось Григорию Ковальчуку после ухода буденновских войск. Жандармы затаскали, разорили вконец. Жена у Ковальчука померла. Его самого судили.
Сгинул человек и следа не оставил.
— Скажи он жандармам одно слово: бес, мол, попутал с Советами, был бы жив и сейчас. Так нет же! — говорил старик. — Взял, да и отрапортовал жандармам: «Народ меня избрал, и вашему суду я не подчиняюсь!» Так и ушел на каторгу, не склонил голову перед судьями.
— Хоть бы след какой отыскать этого человека! — сорвалось у Измайлова.
— Поищите в уездной полицейской управе, в Злочеве, — посоветовал старик. — Управу, правда, разгромили.
Подумал Измайлов и решил последовать совету старика.
Вечером того же дня он уже находился в уездном городе Злочеве, в большой комнате полуразрушенного дома. Там при панах размещалась уездная полицейская управа.
Оконные рамы были без стекол. Кровля дома обрушилась. На черных от копоти стенах — узоры пожара.
«Видно, жандармы заметали следы… А может, народ в гневе спалил дом ненавистной полицейской управы…» — подумал Измайлов.
В комнатах — груды щебня, битого кирпича, обуглившиеся доски, ломаная мебель, а под всем этим — связки канцелярских дел.
У Измайлова опустились руки.
— Одному здесь и за неделю не разобраться, — процедил он мрачно сквозь зубы. — Что же делать? С чего начать?
Рано утром Измайлов заглянул в злочевскую школу.
Там, на покрытом некошеной травой дворе, слонялись без дела ребята. Они томились, скучали, не знали, чем себя занять.
Измайлов собрал ребятишек в кучу и рассказал о первом председателе сельского Совета села Паниковцы, о печати эскадрона, о буденовцах.
— Поможете отыскать печать? Разгадать судьбу Григория Ковальчука? — спросил он ребят.
— Поможем! — загудели они в ответ.
Еще задолго до полудня Измайлов со своими помощниками подошел к дому полицейской управы. Спустя минуту они уже осматривали ее комнаты, чуланы и клети, обшаривали все уголки.
— Нельзя терять времени! — говорил Измайлов. — Надо все пересмотреть. Уверен, мы найдем здесь след Григория Ковальчука!
Работа закипела.
Часа через три из-под битого кирпича, стекла, обломков железа и дерева извлекли несколько обвязанных шпагатом пачек с бумагами. Взгляд Измайлова остановился на объемистой папке. Он стряхнул с нее пыль.
«Дело о бывшем председателе сельского Совета села Паниковцы Г. П. Ковальчуке», — прочитал он вслух надпись на папке.
Вместе с решениями и постановлениями советских органов власти, протоколами заседаний деревенской бедноты, копиями справок сельсовета и старыми советскими газетами в деле находился протокол обыска и обвинительное заключение.
В перечне обнаруженных при обыске и отобранных у Ковальчука предметов значилась печать советской воинской части, печать кавалерийского эскадрона Первой конной армии Буденного.
— Где же она? — озабоченно пробормотал Измайлов, перебирая документы злосчастного дела. Он вчитывался в потускневшие от времени строки донесений, справок и протоколов дознания, пытаясь напасть на след, по которому можно будет найти старую печать эскадрона Конной армии Буденного.
Печати среди вороха бумаг не оказалось. Это озадачило Измайлова. Все же он не оставил поисков.
Было ясно, что здесь, в этом доме, заваленном всяким хламом, должна быть печать, о которой написано в протоколе обыска.
Находка «дела Ковальчука» обрадовала всех. Она принесла силу и бодрость утомленным долгими поисками ребятам.
Помощники Измайлова много часов почти без отдыха перерывали груды извлеченных из-под щебня и кирпичей связок с документами и вещественными доказательствами: запретные политические книги, газеты, листовки, фотокарточки и холодное оружие. Ребята устали. Теперь усталость как рукой сняло. Они заработали еще усерднее. К исходу дня переворошили все, что только попадалось под руку. Но печати найти не удалось.
Приближался вечер.
— Ничего! — успокаивал Измайлов. — Завтра с утра снова займемся поисками. Если мы нашли «дело Ковальчука», найдем и печать. Она здесь.
Вышли во двор.
Измайлов попросил помощников стать в линию. Он хотел одарить их дружескими подарками: почтовыми открытками с видами московского Кремля, серебряными полтинниками с изображением серпа и молота и бронзовыми нагрудными значками с ярко-красной звездой. Измайлов возил с собою достаточный запас этих драгоценностей и при случае одаривал ими людей, радостно встречавших воинов Советской Армии.
Скоро на груди у школьников засверкали звездочки. В руках Измайлова лежала еще одна. Он поглядывал то на звезду, то на ребят и недоумевал.
Он знал, сколько человек помогали ему разыскивать «дело Ковальчука», помнил, что приготовил такое же количество нагрудных значков.
«Почему один лишний?» — соображал Измайлов и, не выдержав, спросил:
— Все ли в сборе?
— Все, все! — зашумели ребята.
— А Костя? — сказала перепачканная известью девчушка. — Где Костя?
— Костя, Костя! — закричали ребята.
И, будто он только и ждал этого, на крыльцо полицейской управы вышел изукрашенный с ног до головы пылью и паутиной самый младший помощник Измайлова — Константин Перемога, ученик пятого класса злочевской школы.
— Вот! — сказал Костя и подал сверточек.
Измайлов торопливо разорвал веревку, развернул запыленную тряпку — и…
— Печать! — вырвалось у ребят.
Да, это была печать эскадрона.
Та самая печать, которую осенью тысяча девятьсот двадцатого года командир Буденновской армии Николай Крайнев вручил Григорию Ковальчуку!
Измайлов дохнул на печать и приложил ее к лоскутку бумаги.
«Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Эскадрон номер…» — услышали ребята гордые слова, начертанные на печати.
Пришлось Измайлову дать Косте Перемоге не один, а целых два нагрудных значка.
— Для сестренки! — сказал с восторгом Костя, зажимая второй значок в кулаке.
Печать нашлась. Ее бы сразу отправить в музей, да показать людям, да рассказать историю о первом председателе сельского Совета села Паниковцы Григории Ковальчуке. Но получилось так, что вновь избранный в селе Паниковцы председатель сельского Совета, некий Иван Якимец, еще месяца три пользовался исторической печатью, скрепляя ею решения сельсовета.
Только после того как из Львова прислали в село Паниковцы изготовленную по всем правилам гербовую печать сельсовета, реликвия гражданской войны поступила в тысяча девятьсот сороковом году в Артиллерийский исторический музей Советской Армии в Ленинграде. Там она хранится и в наши дни.
Отдельная кавалерийская дивизия осенью тысяча девятьсот тридцать девятого года находилась во Львове.
Красноармейцы и командиры дивизии не переставали удивляться тому, как хитроумно переплелись в этом городе современная жизнь и стародавняя старина.
Замки, православные церкви, католические костелы, часовни и каплицы, украшенные дорогой резьбой и иконами. Все это уходило куда-то в шестнадцатый, пятнадцатый, а порой еще в более далекий век! А вокруг самые обыкновенные дома, самые обыкновенные люди.
Угрюмое, неуклюжее здание ратуши на площади Рынка окаймлено по углам стоящими на земле статуями древних богов и богинь. У парадного входа в ратушу разлеглись каменные львы — покровители города Львова.
А сама площадь с сорока четырьмя опоясывающими ее по строгому квадрату палаццо — старинными домами-дворцами! Хоть она с давних времен носит название площади Рынка, но, сколько ни ищи, не найдешь на ней никакого рынка.
Дома глядят на эту площадь не фасадами, не лицом, а бочком. Стоят тесно, бок в бок, подпирая друг друга, будто карточные домики. Дунь на них — так и попадают.
Прикомандированный к штабу дивизии Владимир Измайлов однажды проходил мимо городской тюрьмы… Старинное тюремное здание, настоящий средневековый замок, мрачное само по себе, выглядело еще более мрачно в пасмурный дождливый день.
Измайлов беспрепятственно вошел через широко открытые ворота во двор тюрьмы. Кругом ни души. Тюрьма пустовала. Ее покинули не только узники, но и надзиратели и стражники.
В бесконечных коридорах и в открытых настежь камерах, где еще так недавно томились борцы за свободу, гулял осенний ветер.
Стены камер были испещрены надписями, последними прощальными словами людей, уводимых на смерть.
Со случайным спутником-красноармейцем Измайлов переступил порог кабинета начальника тюрьмы, большой, светлой комнаты в три окна. В открытых ящиках письменного стола он увидел резиновые дубинки.
— Образцы торговых фирм, — сказал брезгливо Измайлов, рассматривая коллекцию орудий пыток.
Вместе с красноармейцем он вытащил из ящика дубинки и разложил их на столе.
— Из автомобильной покрышки… — заметил красноармеец.
— Материал прочный. Знали, гады, чем людей калечить, — угрюмо отозвался Измайлов.
Он представил себе людей, которых тюремщики избивали такими дубинками, и ужаснулся.
Измайлов с омерзением глядел на ременную петлю на дубинке. «Для чего нужна эта петля?» — подумал он. И понял. Чтобы дубинка не сорвалась с руки, когда ею избивали заключенного. Техническое усовершенствование палачей.
Один из ящиков стола начальника был забит разной мелочью. Очевидно, ее извлекали из карманов одежды при обысках арестованных.
Здесь лежали серебряные и медные монетки, самодельные брелочки, бритвы и тонкие пилочки.
В другом ящике Измайлов увидел ворох документов и брошюр. Он знал польский язык. Одна из брошюр оказалась инструкцией.
— Как ловить политических преступников, — сказал он красноармейцу.
Еще в одном ящике нашли фотокарточки. На фотокарточках были изображены женщины и дети.
— Жены и дети заключенных, — вздохнул красноармеец.
В углу на покрытой зеленым лоскутом тумбочке лежало несколько пар стальных никелированных наручников. На стенке сбоку висели ручные и ножные кандалы. По их виду можно было безошибочно сказать, что они много и долго использовались по своему назначению. Отполированные до блеска захваты кандалов без слов говорили о горестной судьбе тех, кому на долю выпало несчастье носить эти стальные браслеты.
Подобрав кандалы, наручники, резиновую дубинку и еще кое-какие предметы, Измайлов выбежал со своим спутником на свежий воздух. Его угнетал даже вид тюремного здания. Он не мог оставаться здесь ни минуты.
Измайлову захотелось показать свои трофеи советским людям.
— Пусть увидят… Пусть узнают… — бормотал он в негодовании.
Красноармеец с удивлением глядел на Измайлова, а тот, возмущаясь, здесь же, у стен Львовской тюрьмы, пообещал отправить свои находки в Ленинград, в музей.
— Но как это сделать? Послать почтовой посылкой нельзя. Полевая почта посылок не принимает, а гражданская не работает. А так хочется отправить. Так нужно отправить!
Завернув находки в газетные листы, Измайлов пошел в расположение своей части. Не без труда он отыскал там небольшой кусок плотной фанеры и проволоку.
Поперек фанерного щитка с угла на угол он положил резиновую дубинку. Проволока крепко прижала ее к фанере. Ниже легли ножные кандалы — два кольца для ног и короткая цепь и наручники — два стальных обруча овальной формы. Они стягивали руки узника так, что тот не мог ими шевельнуть. Получилась небольшая коллекция тюремных экспонатов.
В левом углу щитка Измайлов прикрепил кокарду польского полицейского, а сверху четко-пречетко написал чернильным карандашом:
«Город Ленинград. Кронверк Петрокрепости. Артиллерийскому историческому музею Красной Армии».
Внизу щитка, под всеми закрепленными предметами, он старательно вывел: кто и откуда посылает этот набор орудий пыток и истязаний.
Покончив с приготовлениями, Измайлов наклеил почтовые марки, как на самую обычную посылку.
Потребовалось немало труда, чтобы начальник полевой почты согласился принять необыкновенную посылку. Политотдел дивизии разрешил отправить ее по адресу, а военные почтари довольно быстро доставили в Киев.
Когда работники киевского почтамта увидели посылку с кандалами и дубинкой, они остолбенели. В помещении, где хранились посылки, собрались чуть ли не все сотрудники, разглядывая удивительное почтовое отправление.
— Скоро тридцать лет, как я работаю по почтовому ведомству, а такой посылки не видывал, — говорил, покачивая головой, старый почтовый работник.
— Ребятам показать бы, школьникам! — откликнулись на его слова женщины.
Начальник почтамта посмотрел на посылку и одобрительно усмехнулся.
— Правильно поступили работники военно-полевой почты, приняв от Измайлова эту диковину. Да и Измайлов, не имею чести его знать, видать, жох-парень! Придумал!.. Выставка! Настоящая выставка! — сказал он и отдал распоряжение вынести щиток с экспонатами в общий зал.
— Пусть киевляне поглядят на эстафету из старого мира.
Спустя минут пятнадцать выставку с дубинкой и кандалами разглядывали не только почтовые работники. Возле нее стояли, делясь своими впечатлениями, люди, зашедшие на почту отправить письмо или купить марку.
А через полчаса весть о выставленной в зале почтамта посылке разнеслась по городу. В помещение почты входили все новые и новые люди.
Комсомольцы почтамта позвонили в горком об «эстафете из старого мира», как назвал посылку их начальник. Там заинтересовались «эстафетой». Не прошло и часа, как из горкома комсомола приехал нарочный и уговорил начальника почты задержать посылку дня на два.
— Мы хотим показать ее комсомольцам. Завтра открываем областную конференцию комсомола. Приведем всех ребят.
Начальник не мог отказать.
Пять дней киевляне осматривали экспонаты, вывезенные из панской Польши.
Прошло пять дней. Посылку отправили дальше.
При разгрузке почты в Ленинграде железнодорожники задержали посылку.
Посмотреть на дубинку, кандалы и наручники собралось много рабочих и служащих станции. Фанерный щиток с экспонатами установили в большом светлом вокзальном помещении у выхода на перрон.
— Подумать только! Два дня пути и… старый мир! — возмущался экспонатами пассажир в полувоенном костюме.
Часа через три щиток с кандалами унесли. Посылку отправили на главный почтамт, оттуда — адресату.
Скоро в залах Артиллерийского исторического музея посетители увидели большую выставку, посвященную освобождению Западной Украины и Западной Белоруссии.
Посетители выставки подолгу задерживались возле щитка с резиновой дубинкой, кандалами н наручниками, прислушиваясь к словам экскурсовода о замечательном путешествии, проделанном небольшим куском фанеры, с почтовыми марками в правом углу и кокардой полицейского в левом.
— Действительно, эстафета из старого мира! Тьфу! — плюнул, негодуя, молодой парень с комсомольским значком на лацкане пиджака.
Перед столом следователя стояла молодая женщина.
Она едва держалась на ногах. Допрос длился уже более трех часов. Не легко ей было стоять так долго на одном месте, а следователь не позволял сесть.
Еще в раннем детстве она перенесла тяжелую болезнь и после этого всю жизнь ходила с трудом.
Сейчас ей казалось, что еще немного, и она упадет на пол, тут же, у стола следователя.
«Только бы не упасть! — мучительно думала женщина. — Только бы не показать палачам, что я слаба, боюсь их!»
Шли вторые сутки, как королевские жандармы арестовали молодую крестьянку Параску Амбросий и привезли в город Черновицы, в сигуранцу. Офицеры союзной королю Михаю гитлеровской армии называли румынскую сигуранцу попросту гестапо.
Параске Амбросий недавно исполнилось тридцать лет. Всю свою жизнь она провела в родной Задубривке, славясь лучшей вышивальщицей на всю Буковину.
Измученная допросом, она упала на тюремные нары. Невеселые думы охватили ее. Вспомнила Параска суровую, полную бедствий жизнь своих непокорных отцов и дедов.
Далеко за Днестром, между реками Прут и Серет, залегла Северная Буковина, заселенная украинским людом. Не забывали буковинцы Богдана Хмельницкого. Не дошел он, правда, до покрытых могучими буками гор, до самых крайних жителей древнего Киевского государства славян. Но помнили они, от дедов к отцам переходило, помнили, как украинский народ поднялся на польских панов, как дрались братья с войсками заносчивых шляхтичей, разбили их в жестоких сечах и объединились с Москвой.
Давно это было, почти триста лет назад.
Объединилась Украина с Москвою в одно государство, а они, буковинцы, остались далеко от родного корня, в чужом краю, в туретчине. Затем австрийцы захватили их, а вслед за ними — румынские бояре.
Складывали люди песни про Богдана Хмеля, про то, как он во главе украинских мужиков, казаков, боролся со шляхтой, крымчаками и турецким султаном за вольную жизнь, за свободу украинских людей. Кобзари с древними кобзами в руках пели эти песни по базарам и ярмаркам, призывая народ к борьбе…
— Нам бы Богдана Хмеля! — шептали мужики, сидя на завалинках у своих белых хаток-мазанок. — Он вывел бы нас до нашей матери — Украины.
Но не приходил новый Богдан Хмельницкий…
…В одну из душных сентябрьских ночей тысяча девятьсот сорок первого года следователь сигуранцы, капитан Антоний Валенчану, вновь вызвал на допрос Параску. Возле капитана румынской жандармерии сидел, нахохлившись, обер-лейтенант гестапо гитлеровской Германии Ганс Кунц, инструктор второго следственного отдела Черновицкой сигуранцы.
— Ты, по крайней мере, грамотная? — спрашивал женщину капитан.
Параска опустила голову на грудь. Она шаталась. Перед ее глазами ходили черные круги. Избитое жандармами тело ныло от глухой, щемящей боли.
— Молчишь?.. Писать умеешь, собачья кровь? — кричал в ярости следователь.
— Читать читаю, писать не обучена.
— Не обучена! А кто пишет эти пакостные вирши? Я пишу их? — надрывался капитан.
Женщина молчала.
— Господин Валенчану, пожалейте себя. Не стоит из-за этой мужички расстраивать нервы! — успокаивал следователя инструктор гестапо. — Ведите допрос непринужденней, веселее, как игру в мяч!
— Скажи, Параска, — спросил, успокоившись, Валенчану, — признаешь ты себя виновной в распространении антиправительственных виршей и песен?
— Песни сочиняю не я. Народ складывает их. Ждут люди, ждут братьев с востока. И песни о том складывают! А я ни при чем здесь! Я — слабая, больная. Ни при чем! — воскликнула женщина, окидывая жандармов ненавидящим взглядом.
Тонкая, стройная, с горделиво поднятой головой, с растрепанными черными густыми волосами, она, несмотря на свою немощность, испугала Валенчану и обер-лейтенанта.
— Вы понимаете, что мелет эта сумасшедшая? — брезгливо спросил следователь гестаповца. — Вы только послушайте!
Кончиками пальцев он взял со стола листок бумаги и, брезгливо морщась, прочитал:
— На Украину!.. Вы понимаете, на У-кра-и-ну!.. Это Украина у нее матушка! И еще вот!.. Перлы!..
Валенчану уткнул глаза в листок и забубнил:
Капитан зло швырнул листок со стихами на стол.
— Материнской ласки захотела, мужичка! — ухмыльнулся он.
— Всыпьте ей плетей! Может быть, услышит «родимая матушка»! — сказал обер-лейтенант Ганс Кунц.
— Ты сочинила? Ты? — замахнулся на Параску стеком следователь.
— Народ, не я!..
— Я тебе дам — народ! — закричал в исступлении Валенчану и стегнул стеком по лицу женщины.
На ее щеках выступил багровый рубец от удара, но она, закусив губы, глядела с презрением на искаженные злобой лица своих мучителей.
— Генерал Антонеску, наш милостивый покровитель, обращается к тебе в последний раз, — говорил спустя минуту монотонно, словно заученное раз навсегда, следователь. — Он призывает тебя прекратить сочинять преступные песни, возбуждающие крестьян и горожан против законного правительства. Пиши так, как пишут другие, наши лучшие поэты. Прославляй в своих песнях великое королевство Румынию, ее пресветлого короля Михая, маршала Антонеску и наших высоких покровителей. Тебе дадут деньги, станут лечить. Иначе… смерть! Иди, подумай! — буркнул он.
Параску увели.
…В камере, куда втолкнули Параску, женщины подхватили ее, помогли добраться до нар, уложили и молча окружили избитую.
Обессиленная, опустошенная допросом и пытками, Параска опустилась на нары. Рядом с нею села пожилая женщина. Она гладила голову и лицо Параски, перебирая пальцами ее волосы. Сдерживая рыдания, Параска безучастно глядела прямо перед собой и никого не видела. Но вот она поднялась с нар и взглянула на окованную железом дверь камеры.
— Нет, проклятые! — крикнула Параска исступленно. — Буду сочинять! Буду! Полетят мои спиванки по всей Буковине, расскажут народу, где искать правду. Слушайте! — крикнула она властно подружкам по камере:
Параска кончила читать стихи. Ее знобило. Седоволосая крестьянка обняла Параску, прижала ее голову к своей груди.
— Спасибо тебе, доченька! — прошептала она.
— Спасибо! — поклонились Параске женщины, усаживая ее на нары.
Тюремная ночь длинная…
Не в силах уснуть Параска. Болит избитое тело, ноет сердце. Вспоминает она свою жизнь, год за годом, день за днем. Трудная, тяжелая жизнь. А как хорошо жить! Как хочется выйти на волю, увидеть отца с матерью, брата… Как хочется запеть песню… Такую, чтобы подхватили ее люди и пели вместе с нею.
Вспомнилось Параске, как ждала она на Буковину советских братьев.
…Мороз лютовал… Заметал поземкой дорогу. Снег скрипел под ногами прохожих. Люди спешили: скорей бы в хату, такой холод на дворе. Выйдет молодица зачерпнуть воды в колодце, да скорей обратно к теплу — не замерзнуть бы, часом.
Казалось, что в такую стужу вечером, впотьмах никто не высунет носа за дверь. Так нет же, не сиделось кое-кому дома. И ничто не брало их, ничто не страшило этих людей. Они бродили по селу, сходились на огородах и, узнав, что кому-то удалось достать газету, шли в хату, читали, обменивались скудными новостями.
Чаще всего собирались у Ивана и Домки Смошняков. Хата просторная, детей нет. Кругом огороды, кустарник. Трудно увидеть, кто заходил к Смошнякам. Самое удобное место для сборов.
На дворе возле хаты ставили охрану от жандармов, а сами за газету — что там, на Украине…
Приходил Микола Павлюк. Серьезный, суровый с виду человек.
— С девятьсот двадцать пятого года в партии, — говорил с почтением о Миколе Иван Смошняк. — В коммунистической!
Однажды Микола, зайдя вечерком к Смошнякам, взглянул на собравшихся и, словно на перекличке, стал вызывать их по именам.
— Санхира Нагуляк!..
— Здесь! — ответила молодая девушка, зачем-то вставая с лавки и краснея.
— Совета Романюк?..
— Здесь я! — встала другая.
— Домка Смошняк?
Домка, постарше годами своих подружек, с усмешкой отмахнулась от Павлюка. «Поди ты, мол! Видишь, что тут я, чего зовешь!»
— Эге! Да здесь, Иван, собрались лучшие задубривские вышивальщицы, — сказал он, улыбаясь.
В сенцах послышался шум. В хату вошла закутанная в теплую шаль поверх подбитого бараньим мехом кожушка Параска Амбросий.
— Теперь все! Круглым счетом! — усмехнулась Домка.
— Зачем ты?.. — сказал с укором Павлюк. — Тяжело тебе в такую непогодь.
— Хочу со всеми быть! Вместе! — зарделась Параска и села на лавку рядом с Советой Романюк, лучшей своей подружкой.
— Ну, добре. Нечего таиться! — встал из-за стола Павлюк. — Настал час, друзья! Бегут польские паны… Бегут от Красной Армии. Идет она самосильно на помощь бедным людям. Теперь и к нам на Буковину придет, чует мое сердце. Встретить надо наших братьев с честью!
Он помолчал, будто вспоминая что-то.
— Подпольная сельская организация «Вызволение» дает вам поручение. Неси, Иван, прапор! — сказал он хозяину хаты.
Иван ушел в сени и быстро вернулся обратно с большим глиняным кувшином в руках. Павлюк, не говоря ни слова, взял от Ивана кувшин и опрокинул его горлышком книзу. На стол выпал лоскут красной материи.
— Разверни! — сказал Павлюк хозяйке.
Домка развернула и, встряхнув, разложила на столе алое полотнище, уже на четверть вышитое шелком.
— Наступила долгожданная пора, друзья! Красная Армия близко! Надо заканчивать прапор — это знамя! Одной Домке не справиться. Потому-то и позвал вас. Вышивайте знамя быстрее да лучше. Понятно?
Женщины молча кивнули головами.
— Предупреждаю: если знамя попадет в руки жандармам, нам всем грозит смерть!..
…И еще вспомнилось Параске, как Микола Павлюк готовил задубривцев к встрече с воинами Красной Армии. Он знал: Параска умела складывать песни, умела петь их вместе с задубривскими девчатами. Но она умела и молчать, как молчит камень. Об этом тоже знал Микола Павлюк. За это он не меньше, чем за хорошие песни, ценил Параску.
— Ты бы, Параска, сложила песню к приходу наших братьев — воинов Красной Армии. С нею мы пойдем встречать их, — сказал он как-то Параске.
— Попробую! — пообещала она.
Об этом знали только они двое.
А Микола без устали ходил от хаты к хате, разговаривал с людьми, показывал полученную с превеликим трудом в Черновицах советскую газету «Известия», тайком читал ее сельчанам.
…Красная Армия все приближалась. Она освобождала западные области Украины из-под гнета польских панов, вызволяла своих украинских братьев из вековой неволи.
Польские паны, напуганные, растерянные, бежали через Румынию кто как успел.
На дорогах люди глядели, как бежали паны.
— Тикайте, бисово отродье! — приговаривали они. — Наши бояре тоже скоро побегут. Недолог их час!
Жандармы рыскали но селам, арестовывали крестьян, бросали в тюрьмы не только за неосторожно сказанное слово, но и за смелый взгляд, за усмешку.
— Радуетесь! — хрипели жандармы в застенках, истязая свои жертвы.
В хате Домки Смошняк кипела работа.
Микола Павлюк усадил за вышивку знамени для встречи воинов Красной Армии самых искусных вышивальщиц. С утра до поздней ночи, сменяя одна другую, сидели они над вышивкой.
Параске он поручил самую трудную работу.
— Ты, Параска, вышивай герб Советского Союза — серп и молот. Справишься? — спросил он.
— Справлюсь!
Щеки у Параски покраснели от радостного волнения.
Как-то собрались в хате у Домки все вышивальщицы вместе, залюбовались, как ладно да споро кладет Параска нитку к нитке, вышивая желтыми шелками серп.
— Спой нам, Параска, свою спиванку, — попросила Совета Романюк.
— Какую спиванку спеть вам, подружки?
— Про матушку родимую, про Украину.
— Слушайте, девоньки! — просияла Параска.
И по хате полились чистые звуки голоса. Параска пела о саде, что расцвел на диво людям, о том, что ей тяжко и тоскливо без матушки родимой, а цветы кивают в саду головками, будто приветствуют людей с наступлением тепла и весны.
выводила Параска печальный мотив песни.
— Откуда это у тебя, песни твои? — спросила подружку Совета.
— От матери, от бабушки своей. Слышала я от них о славном Довбуше, о храбрых опришках, как они с топорцами в руках проходили по помещичьим имениям по Закарпатью и Буковине, как сжигали упырьи гнезда всемогущих кровопийцев. На всю жизнь запомнила я истории о Мухе — ненавистнике панов, о смелом Кобылице, о Богдане Хмельницком, Кармелюке, Кривоносе. Про все это и пою!
…Все новые и новые картины вставали в памяти Параски.
Она вспоминала, как, оставаясь наедине за вышивкой прапора, налегала на работу, радуясь тому, что занята в таком важном деле.
«Шутка сказать! Поручение подпольной организации „Вызволение“ — вызволения буковинцев из-под власти румынских помещиков», — думала Параска.
Она мечтала о том дне, когда все люди родного села, и стар и млад, выйдут с веселыми песнями навстречу тем, кого они с таким нетерпением ждали долгие годы.
Так, за вышивкой знамени, сами собой сложились слова новой песни.
— С нею задубривцы пойдут встречать воинов Красной Армии, — сказала Параска Павлюку, закончив читать слова песни.
…И сейчас, в тюремной камере, видит Параска перед своими глазами этот прапор.
Домка расправила уголки полотнища и, любуясь вышивкой, спросила:
— Ну как, Микола, хорошо вышили?
— Спасибо вам, товарищи женщины! — Павлюк низко поклонился вышивальщицам. — Честь и слава вам за ваш труд!
Лицо Параски озарено счастливым сиянием. Она чуть слышно шепчет слова сложенной ею когда-то песни. С нею в жаркий, июньский день тысяча девятьсот сорокового года задубривцы всем селом пошли длинной колонной навстречу полкам Красной Армии.
Параска шла близко от знамени. Подружки помогали ей. Параске не трудно идти. Радость предстоящей встречи вливала в нее силы.
Играла музыка.
Вышитое Параской и ее подружками красное знамя развевалось на ветру. Далеко было видно, как нес его в руках Микола Павлюк.
…Идут, идут неисчислимые силы Красной Армии, машина за машиной, и в каждой — герои. Вот они поравнялись с задубривцами и остановились. Руки встречающих протянулись к рукам солдат. И вот воины уже на земле. Задубривцы с возгласами приветствий рванулись к ним.
Из машины вышли командиры, обнялись с Павлюком и его товарищами.
— На вечные времена! — сказал, волнуясь, Павлюк.
А командир, обнимая его еще раз, ответил:
— На вечные времена, товарищи!
Не долго стояли машины с воинами Красной Армии на месте. Скоро они пошли дальше, к Сад-Горе и к Черновицам. Но пока стояли они у Задубривки, Павлюк успел рассказать солдатам и командирам Красной Армии, как задубривская подпольная организация готовила знамя для встречи.
— Дорогой товарищ Павлюк! — обратился к Миколе командир. — Знамя, вышитое женщинами в подполье, — это музейная реликвия. Это знак любви людей Западной Буковины к советскому народу, к своей истинной родине. Ваше знамя нужно сохранить!
— Что ж, — ответил Павлюк, — Россия и Украина — одного корня калина. Сохраним!
Командир поблагодарил вышивальщиц за отвагу и мужество, за то, что они готовили знамя под угрозой тюрьмы и смерти.
— Такое не забывают! — сказал он, пожимая руку Параски.
— Как мы ждали вас! — сказала Параска и смахнула с глаз слезы.
— Не плачь, сестра! Не плачь! Сегодня у нас с тобой радость!
От ласковых слов затрепетало в груди Параскино сердце. Взмахом руки она сняла с шеи монисто — незамысловатое ожерелье из цветных камешков — и протянула командиру.
— На память! — крикнула она в волнении.
«…Вот сейчас над Буковиной ночь, тьма кромешная, — думала Параска. — А наше знамя там, в родной нам стороне. Оно стоит в музее, и люди с любовью глядят на него.
Пройдет лихая година. Как дым, как гнилой болотный туман, рассеются вороги, и буковинцы заживут с советским народом одной счастливой жизнью…».
Думала так Параска, и ей становилось легче. Не страшили ее ни угрозы жандармов, ни побои, ни пытки.
Далеко-далеко на востоке она видела свое знамя.
Знамя подполья.
Русский текст «Марсельезы» написал а 1875 году народник П. Лавров.
«Кресты» — царская тюрьма.
В действительности в первые дни февральской революции в Петрограде было убито и ранено 1382 человека, в братские могилы 23 марта 1917 года было опущено сто восемьдесят запаянных цинковых гробов, обтянутых красной материей.
Отправить «к Духонину» или «в штаб к Духонину» в годы гражданской войны означало расстрелять. Генерал Духонин — последний начальник штаба ставки верховного главнокомандующего. В связи с бегством главковерха Временного правительства — Керенского — Духонин принял на себя обязанности верховного главнокомандующего. В ноябре 1917 года убит возмущенными солдатами и матросами.
Курень — полк в гайдамацких частях украинских националистов.
Заводной конь — запасный конь, который в походе идет в заводе, в запасе.
Фольварк — хутор.
Стихи с украинского перевел Д. Седых.