Дорогие ребята!

Все герои, о которых рассказывается в этой повести, не вымышлены. Они существуют в действительности. Только, у некоторых в книге изменены имена или фамилии.

Георгий Борисович — он же Гэбэ — после нашей разведки провёл в Молдавии ещё ряд экспедиций, которые открыли под землёй много славянских городов и сёл. Два года назад за труд «Славяне Приднестровья» он получил учёное звание доктора исторических наук.

Ростислав и Павел стали кандидатами исторических наук.

Александр Степанович по-прежнему водит машины, но перешёл работать в другую организацию, где нет таких сложных и долгих поездок.

Юра теперь аспирант Института истории молдавской Академии наук. Володя уже несколько лет работает сотрудником одной из археологических экспедиций в Средней Азии.

Археологическая разведка не прошла даром для Лёвы. После школы-десятилетки он поступил в Историко-архивный институт, недавно закончил его и преподаёт в этом же институте.

Мультика, к сожалению, уже нет в живых, но этого весёлого и умного пса помнят все участники экспедиции.

А я написала эту книжку и очень хотела чтобы она вам понравилась.

Автор

До отъезда остался месяц. Прозрачные весенние дни уже сменились летними, жаркими. Я закончила и сдала свою прежнюю работу. Отобрала на складе института нужные мне для экспедиции фотопринадлежности — плёнку и фотобумагу. Подстригла немного Мультика, чтобы ему не было так жарко под палящими лучами молдавского солнца. Вскоре мне позвонил Ростислав.

— На двадцать седьмое июня назначен выезд! — торжественно сообщил он. — Машина в пять утра будет у института. После погрузки ровно в шесть заедем за Георгием Борисовичем и за вами. Впрочем, можете ехать поездом. По договору вам полагается проезд по железной дороге. Тогда выезжайте на два дня позднее. Тридцатого мы будем в Кишинёве. В институте узнаете, где мы остановились.

27 июня в половине шестого утра мы с Мультиком вышли во двор. Ночью прошёл дождь. Воздух был чистый и прохладный. Мокрая трава блестела на утреннем солнце. Соседский рыжий пушистый кот, старый друг Мультика, стоял, приподняв передние лапки, и, вытянувшись, обнюхивал цветущий куст жимолости. Он обернулся, увидел Мультика и помчался навстречу. Мультик бросился за ним, и они вперегонки понеслись по двору.

Через несколько минут грузовая машина шумно въехала в нашу подворотню. Крытый брезентом полукруглый верх очень напоминал старые цыганские фургоны.

Александр Степанович, в парусиновой куртке и брезентовых сапогах, вышел из кабины. Поздоровался со мной и опустил задний борт машины. Володя и Лёва, шумные и весёлые, спрыгнули на землю и одновременно закричали:

— Привет, Валентина Львовна!

Из кабины высунулся Ростислав и, блестя очками, недовольно сказал:

— Нельзя ли потише? Сейчас только шесть часов!.. — Он увидел меня и удивлённо спросил: — А где же ваши вещи?

— Да я ведь еду поездом!

Рыжий кот испугался машины и исчез в кустах. Мультик примчался ко мне. Лёва немедленно раздобыл где-то палку, бросил её в кусты и пришёл в восторг, когда Мультик принёс палку обратно и положил перед ним.

Я подошла к машине и заглянула внутрь. Мне ведь предстояло провести в ней долгие часы и проехать много километров.

В кабине было широкое кожаное сиденье, на котором свободно могли разместиться три человека. Под брезентом в кузове стояли две узкие деревянные скамейки вдоль бортов и одна широкая поперёк, у кабины.

В правом заднем углу стояла железная бочка с горючим, прикреплённая накидным обручем к борту. Пол был заставлен ящиками, тюками и чемоданами. На них лежали свёрнутые брезентовые палатки и лопаты в чехлах.

— Здоро́во, орлы! — раздался весёлый возглас, и Георгий Борисович подошёл к машине.

Через плечо у него был перекинут видавший виды непромокаемый плащ. В руках — небольшой потёртый зелёный чемодан и большая кипа книг, перевязанных шпагатом.

— Как вам нравится наш дом на колёсах? — спросил он меня и, не дожидаясь ответа, обратился к Александру Степановичу: — Машина в порядке?

— Не только в порядке, но и в полной боевой готовности, — с серьёзным видом ответил Александр Степанович.

— А как с погрузкой? Надеюсь, ничего не забыли, всё проверено? — Он залез в машину, и вместе с Ростиславом они всё внимательно пересмотрели, пересчитали.

— Ну, кажется, всё, — сказал Георгий Борисович, спрыгивая на землю. — По ко́ням, друзья! — весело крикнул он.

— По коням! — повторил за ним и Александр Степанович.

Все пожали мне руку, погладили Мультика и со словами «пока», «до скорого» уселись в машину.

Георгий Борисович и Ростислав впереди, рядом с Александром Степановичем, ребята в кузове.

— Не забудьте Мультика и фотоаппарат! — пошутил Георгий Борисович, высовываясь из кабины. — Ждём в Кишинёве!

Назавтра мы с Мультиком выехали поездом в Кишинёв — столицу Молдавской республики.

Мультик ездил со мной часто и в вагоне чувствовал себя как дома. В купе, кроме нас, оказался один пассажир. Обе верхние полки были ещё свободны.

Пассажир, полный человек в роговых очках, вначале недоверчиво смотрел на Мультика, но вскоре подружился с ним.

Ехали мы спокойно, если не считать одной встречи на маленькой станции. Поезд стоял десять минут, и я вывела Мультика погулять. Только мы спустились на платформу — откуда-то появилась большая чёрная овчарка, подскочила к нам и принялась лаять на моего пса. Мультику это показалось обидным. Он натянул поводок, поднялся на задние лапы и грозно зарычал в ответ. Я схватила его на руки.

— Рекс! Назад! — раздался громкий возглас, и загорелый молодой военный поспешил к нам.

Собака немедленно подбежала к хозяину.

— Сидеть! — раздалась команда.

Собака села.

— Не беспокойтесь, он зря никого не трогает, — вежливо сказал военный, пристёгивая широкий кожаный поводок к ошейнику собаки. — Мы с ним были в отпуске, вот он и разбаловался немного. Ему просто поиграть захотелось.

Он повёл своего пса в одну сторону, я Мультика — в другую. Собаки, когда их уводили, всё оборачивались и сердито пофыркивали.

На следующий день рано утром мы приехали в Кишинёв. Сели в машину. У Института истории и археологии я взяла Мультика на руки и вошла в вестибюль.

Молдаванин-вахтёр сидел за столом, на котором стояли телефоны.

— Скажите, пожалуйста, приехала ли сегодня московская экспедиция? — спросила я.

Он посмотрел на меня, потом на Мультика и не спеша ответил:

— Приехали из Москвы ещё вчера.

— Вчера? — удивилась я. — Быстро же они доехали!

— Они здесь, — сообщил мне далее вахтёр. — Сейчас только чайник им вскипятил. Но с собакой нельзя!

— Да я вместе с ней сейчас из Москвы. Мы сотрудники этой же экспедиции, только приехали поездом.

— Ну, раз сотрудники, тогда проходите, — подумав, разрешил вахтёр, с любопытством глядя на Мультика. — Вот по лестнице вниз, вторая дверь направо.

Я спустилась на несколько ступенек, нашла указанную дверь и громко постучала.

— Заходите! — закричало несколько голосов.

Я открыла дверь и в удивлении остановилась. В очень большой продолговатой комнате три раскрытых окна выходили в покрытый асфальтом двор. Вдоль стены напротив двери стояли застеклённые высокие шкафы. На их полках были необычайные вещи. На средней полке самого большого шкафа стоял скелет доисторического ящера. На верхней были расставлены черепа различной формы. У одних верхняя часть головы была вытянута, у других — приплюснута. Очевидно, это были черепа первобытных людей. На нижней полке шкафа были расположены окаменелые рыбы и морские причудливые животные.

В других шкафах полки были заставлены глиняными сосудами, чашками, вазами и кувшинами. На самых нижних полках лежали каменные и железные орудия, которыми пользовались жители древних и средних веков. Тут были ножи и мечи, луки, всевозможные стрелы и копья. По углам комнаты на полу стояли огромные глиняные вазы, каменные идолы. Поближе к одному из окон стояли два скелета: один — человека, другой, с вытянутой вперёд челюстью и длиннющими руками, — большой обезьяны. Перед вторым скелетом, примостив ему на голову походное зеркальце и насвистывая весёлый марш, брился Георгий Борисович. Посреди комнаты прямо на полу была расстелена блестящая коричневая клеёнка. На ней стоял большой чайник, из которого шёл пар, и металлические кружки. На глиняном блюде, взятом, очевидно, из шкафа, лежал нарезанный серый ноздреватый хлеб. Рядом с ним десятка полтора крупных тёмно-красных помидоров, пачка пилёного сахара и насыпанная на кусочек картона кучка соли. Перед этим «столом» сидел на корточках Володя и старательно резал на ровные куски аппетитное свиное сало с розовыми прожилками.

На одном из ящиков с нашим имуществом сидел Александр Степанович и пришивал к своей непромокаемой куртке оторвавшуюся пуговицу. На другом ящике сидел Ростислав и, расстелив на коленях большую карту Молдавии, водил по ней неочиненным карандашом.

Увидев нас, Георгий Борисович перестал бриться, Володя — резать сало, Александр Степанович — пришивать пуговицу. С возгласами: «Добро пожаловать!», «С приездом!», «Располагайтесь, как дома!» — они подошли ко мне.

Володя взял у меня Мультика, Георгий Борисович — фотоаппарат и дорожную сумку, Александр Степанович усадил на свой ящик. Один Ростислав не двинулся с места. Он только поднял на меня желтоватые, уменьшенные очками глаза и сказал, как будто продолжая начатый разговор:

— Я всё же утверждаю, что тиверцы должны были спуститься с верховьев Днестра в районах его притоков. И отсюда пошли на юг!

Мы все расхохотались.

— Ростислав, ты что, не видишь, что приехала Валентина Львовна? — закричал ему Георгий Борисович.

Ростислав очнулся, вскочил с ящика, подошёл ко мне и стал долго трясти мою руку.

— Извините, ради бога! Я очень рад вас видеть!

— А где же Лёва? — спросила я.

— Я здесь! — раздался слабый голос.

Я обернулась и увидела Лёву. Он лежал в углу в спальном мешке, покрытый сверху ещё брезентом. Лицо у него было очень бледное. Он смущённо мне улыбнулся и тихонько позвал:

— Мультик, пойди сюда.

— Ты что, заболел, Лёвушка?

— Да, его, беднягу, сильно прихватило. Наелся вчера на рынке абрикосов и напился сырого молока. Придётся сегодня врача вызвать, — ответил вместо него Георгий Борисович.

— Это вовсе не от абрикосов с молоком. Просто он хлипкий, м-маменькин сынок, — вмешался, чуть заикаясь, Володя.

— Я всё это предвидел, — мрачно изрёк Ростислав.

— Мне для него Ростислав Николаевич из походной аптечки синтомицин дал, а он, видите, не желает! — зашумел опять Володя.

— Мне нельзя антибиотиков, — слабым голосом заявил Лёва. — Мама мне никогда их не даёт.

— Вот, слышите?! — завопил в восторге Володя. — Мама ему не даёт! Ну, и сидел бы дома!

Я взяла свою сумку и подошла к Лёве. Мультик уже был здесь.

— Лёвушка, я тебе дам одно гомеопатическое лекарство. Сегодня попринимаешь несколько раз, и всё наладится. Вот тебе восемь крупинок. Через двадцать минут выпьешь горячего чаю, а позднее я схожу в столовую и принесу тебе поесть.

— И соску! — громко фыркнул Володя.

— Перестань паясничать, Володя! — вмешался на этот раз Георгий Борисович.

Лёва недоверчиво посмотрел на меня, но лекарство всё же принял.

— Ну, а теперь завтракать! — распорядился Георгий Борисович. — Валентина Львовна, наверное, умирает с голоду.

Придвинув ящики поближе к разостланной клеёнке, все с аппетитом ели свежий хлеб с салом и помидоры.

Мультику я покрошила на бумажку хлеба с салом. Он быстро всё проглотил: облизываясь, вернулся к Лёве и улёгся рядом с его спальным мешком. Володя налил в кружку крепкого чаю, размешал сахар и поставил перед Лёвой со словами:

— Пей, малютка!

Лёва сердито сверкнул на него глазами и ничего не ответил. Когда Володя отошёл, он быстро выпил чай, погладил Мультика, отвернулся к стене и задремал.

— Ну, а теперь объясните мне, почему вы приехали вчера, а не сегодня? И почему остановились в таком странном месте? — спросила я.

— Первое: наш дорогой Александр Степанович показал высший класс езды, и мы приехали на двадцать часов раньше. Второе: в гостинице мест не было. Вот мы и разбили лагерь в музейном складе.

— А нам и здесь совсем неплохо, — заявил наш водитель, вытаскивая из кармана пачку папирос, — Постелили на ночь наши спальные мешки и прекрасно выспались. Лёве только, бедняге, живот спать помешал.

В дверь громко постучали, и на пороге появились двое улыбающихся юношей. Один — коренастый, с живыми чёрными глазами, белозубый, в коричневых брюках и белой рубашке. Другой — высокий, стройный шатен с тёмно-голубыми глазами, модно подстриженный. Его клетчатая рубаха была надета поверх светло-серых брюк.

— Валентина Львовна, разрешите вам представить — наши молдавские товарищи, студенты исторического факультета, будущие археологи. Свою летнюю практику проведут с нами в поисках славянских памятников… Павел Бырня и Юра Чеботару.

Ребята энергично пожали мне руку.

— Садитесь. Чая хотите? — обратился к ним Георгий Борисович.

Павел и Юра уселись рядом с нами, но от чая отказались.

— Лёва почему ещё лежит? Всё болеет? — удивился Павел. — Может, за доктором сходить?

— Спасибо, мы сами его вылечим.

Мультик встал, протяжно зевнул и, покачиваясь, направился ко мне.

— Это что такое? — воскликнул Юра.

— Нечто среднее между собакой и обезьяной? — улыбаясь, спросил Павел.

— Это член нашей разведки, шотландский терьер Мультик, — важно ответил им Александр Степанович.

— Вот так смешная собака: у неё голова больше туловища, — смеялись ребята.

— И вовсе не смешная, а породистая! — высунул вдруг Лёва голову из своего спального мешка.

Мультик услышал его голос и побежал к мальчику.

— С-смотрите, ожил! — закричал Володя, отбрасывая со лба длинные волосы. — Ребёнок наш ожил!

— Ладно, я тебе всё это припомню! — обозлился вдруг Лёва.

— Ну, тебе, факт, лучше! — закричал Володя, и все засмеялись.

Павел подошёл к Лёве, сел на корточки, и они стали шёпотом о чём-то разговаривать.

Володя и Александр Степанович принялись собирать кру́жки.

— Георгий Борисович, на минутку… — отвела я к окну нашего начальника. — Почему Володя всё время задирает Лёву?

— Да они не успели отъехать от Москвы, как уже поссорились, — нахмурился Георгий Борисович. — Лёва мне рассказал. Его с непривычки в машине быстро укачало, он устроился поудобнее на свёрнутых палатках и задремал. Вскоре, глядя на него, Володя тоже решил лечь. Он подошёл к спящему Лёве и весьма неделикатно пододвинул его со словами: «Ну, что развалился? Привык, видно, в отдельной квартире жить!» Ну, а тот вскочил с палаток и срывающимся от обиды голосом закричал так громко, что было слышно у нас в кабине, что, во-первых, он не живёт в отдельной квартире, а во-вторых, если Володе мало места на брезенте, то он мог бы не толкать его и сказать по-другому. И что вообще Володе не мешало бы быть более воспитанным. Тут уж разозлился Володя и закричал: «А, ты меня ещё учить будешь, смотри какой!» И всю дорогу с Лёвой не разговаривал… Но приедем в Алчедар, и я поговорю с Володей, — закончил свой рассказ Георгий Борисович. — Лишь бы Лёва скорее выздоровел, — добавил он, глядя на осунувшегося мальчика. — Завтра утром мы отправляемся на север Молдавии. Там уже начнётся нормальная лагерная жизнь. А сейчас надо подумать, чем покормить Лёву. Ему и впрямь лучше. Отныне ведать у нас медициной будете вы!

— Ладно, согласна! Только врач я буду строгий. Ребята, — обратилась я к нашим молдаванам, — кто-нибудь покажите мне ближайшую столовую. Надо Лёве принести поесть.

Павел и Юра одновременно вскочили на ноги:

— Скажите, что ему можно, мы сейчас принесём.

Поднялись мы на рассвете. Собрали с пола свои спальные мешки и разбудили крепко спавшего Лёву. Он протёр заспанные глаза и с удивлением осмотрелся. Забыл, наверное, где находится. Потом увидел нас и мгновенно вылез из спального мешка.

— Ну, как ты себя чувствуешь? — озабоченно спросил его Георгий Борисович.

— На высшем уровне! — закричал Лёва, достал из-под подушки полотенце и побежал умываться.

Вскоре появились Юра и Павел. Кроме походных вещевых мешков, у одного была с собой гитара, у другого — старое, очевидно отцовское, одноствольное охотничье ружьё.

— Молдавский филиал славяно-днестровской экспедиции находится в полной боевой готовности! — проскандировали они шутливо.

Когда все садились в машину, я сделала первый снимок участников экспедиции. Компания наша выглядела так: кто в цветной майке, кто в куртке, кто в рубашке, Павел с гитарой, Юра с ружьём, Лёва в коротких холщовых штанах, застёгнутых на пуговицы пониже колен, в носках и сандалиях. Он держал на руках большеголового бородатого Мультика. Рядом с фургоном мы, пожалуй, смахивали на цыганский, табор.

Георгий Борисович и Ростислав уселись к Александру Степановичу в кабину. Мы устроились внутри фургона и откинули брезент. Солнце забрасывало к нам свои утренние, но уже горячие лучи. Свежий ветерок продувал кузов насквозь.

Кишинёв и его пригород быстро остались позади. Промелькнули последние белые домики, окружённые зеленью, и начались бесконечные совхозные и колхозные фруктовые сады. Зелёные ветви густых деревьев были усыпаны созревающими яблоками, грушами, абрикосами и сливами. Кончились и они. Началась молдавская степь. Машина выехала на песчаную дорогу и помчалась, подскакивая на ухабах. Ветер в степи был сильнее: он склонял бескрайние зелёные травы, трепал раздвинутый брезент нашего фургона и приносил к нам запах степи. Пахла она мёдом, полынью и ещё чем-то незнакомым.

— Спели бы, ребята… — обратился к Юре и Павлу Георгий Борисович.

Они не заставили себя долго просить и затянули под гитару народную молдавскую песню «Ляна». Пели они очень хорошо.

Так проехали мы часа два. Солнце припекало сильнее; в кузове стало душно.

Мультик всю дорогу дремал на свёрнутом брезенте палаток. Сейчас он перебрался ко мне на переднюю скамейку и, вздохнув, выразительно посмотрел на меня блестящими умными глазами.

— Подожди немного, Мутя, скоро выйдем погулять, — сказала я ему.

Мультик снова вздохнул, лизнул мне руку и улёгся.

Машина проехала ещё около часа и остановилась.

— Пятнадцать минут на разминку! — крикнул нам из окна кабины Георгий Борисович.

Ребята мгновенно повыскакивали из машины, взяли ведро и помчались к видневшемуся неподалёку в густой траве небольшому старинному каменному колодцу, на краю которого стояла заржавленная металлическая кружка. Мультик бросился на мягкую траву и стал на ней валяться. Потом вскочил и, несмотря на палящее солнце, начал носиться вокруг нас.

Ребята вытащили ведро воды, и все по очереди стали с жадностью пить вкусную студёную воду.

— Лёва, с тебя хватит, ты уже две кружки выпил, — заметил ему Ростислав.

— Уж и воды нельзя вволю напиться! — проворчал Лёва.

— Скажи с-спасибо Валентине Львовне, а то остался бы в Кишинёве, — вставил Володя и, взяв у Лёвы кружку из рук, вылил себе на голову. — Красота! — сказал он, откидывая назад мокрые волосы, по которым лилась вода. — Теперь жарко не б-будет.

Ребята, сняв майки и рубашки, стали поливать друг друга.

Мультик, услыхав весёлые крики, примчался к нам. Я налила ему воды в мисочку. Он с жадностью выпил и стал вылизывать пустую миску; я налила ему ещё.

— Георгий Борисович, — спросил Лёва, поёживаясь от холодной воды и надевая свою майку, — почему здесь, в степи, так много колодцев? Мы уже, наверное, штук двадцать их встретили!

— Степи тянутся на сотни километров. Попробуй в такую жару передвигаться на лошади или пешком. Пропадёшь без воды! На каждом колодце стоит кружка, и никто никогда её не уносит. Здесь все понимают, что такое жажда в степи. Видишь, сейчас только начало июля, а трава уже кое-где начинает желтеть. В степях здесь летом стоит очень сильная жара.

— Товарищи, пятнадцать минут прошло! — напомнил Ростислав. Он покрыл голову носовым платком, снял очки и стал похож на большого мальчика.

— Поехали, орлы! — заторопил и Георгий Борисович. — Александр Степанович, подъём! — крикнул он нашему водителю.

Тот, напившись холодной воды и сняв сапоги и куртку, уже минут десять спал богатырским сном. В одну секунду он вскочил на ноги и с сапогами в руках первый пошёл к машине.

Спустя два часа, распаренные жарой, мы приехали в город Оргеев. Машина сначала остановилась у горсовета. Георгий Борисович и Ростислав вошли туда и через несколько минут вернулись.

— Нам дали адрес учителя истории здешней школы. У него можно узнать, где здесь в районе имеются курганы и могильники, — сообщили они.

Через несколько минут машина остановилась у серого двухэтажного дома.

— Вы отыщите столовую и ждите нас там, — сказал Георгий Борисович, уходя с Ростиславом.

Александр Степанович оставил около дома машину и пошёл с нами разыскивать столовую.

Город был небольшой. Одноэтажные домики окружены палисадниками. Мимо нас проехал грузовик и поднял облако пыли. Мультик зачихал. Солнце жгло немилосердно. Пёс еле тащился за мной. Лёва покрыл голову носовым платком; я повязала косынку. Остальные шли так, как будто жары не существовало. Смуглая черноглазая женщина везла в колясочке такого же смуглого черноглазого мальчугана. Он удивлённо уставился на Мультика.

В столовой было прохладнее. По чистой скатерти ползали мухи. Мультик, понимая, что ему здесь быть не положено, тихонько сидел под столом.

— Вкусно пахнет, — сказал Лёва, втягивая в себя доносящийся из кухни запах жареного лука.

— После такой прогулки на машине всё, браток, покажется вкусным, — вразумительно сказал Александр Степанович, внимательно рассматривая меню.

— В Молдавии вообще вкусно готовят, — важно заявил Юра, намазал горчицу на хлеб и отправил в рот.

Лёва тотчас же последовал его примеру. Но перехватил горчицы, поперхнулся и, покраснев как свёкла, закашлялся. Мы с Александром Степановичем испугались. Юра сбегал в кухню за водой. Павел поколотил его по спине. Один Володя насмешливо смотрел на кашляющего Лёву.

— Вот что б-бывает, когда детей сажают за один стол со взрослыми! — назидательно произнёс он.

Лёва, которому и без того было тошно, схватил солонку и, если бы я не удержала его руку, запустил бы солонкой в Володю.

— Прекратите безобразничать! — рассвирепел вдруг обычно добродушный Александр Степанович. — Или я вас обоих выведу из столовой.

Тут подошла молоденькая официантка в белой наколке. Она оказалась Юриной знакомой. Он ей что-то сказал по-молдавски; девушка покраснела, застенчиво улыбнулась, приняла заказ и ушла на кухню. Тут все успокоились и притихли.

Не успели мы съесть горячий вкусный борщ, как появилось наше начальство.

— Товарищи, — сообщил Георгий Борисович, садясь за соседний стол и вытирая носовым платком взмокшее лицо и волосы, — после обеда едем километров за двадцать от Оргеева, на юго-запад. Там есть большой курган. В зависимости от результатов раскопок разбиваем там лагерь или едем дальше.

— Георгий Борисович, — спросил Лёва, — а что такое курганы и могильники?

— Могильники — это древние кладбища. Умерших иногда хоронили под земляными или каменными насыпями. Вот эти насыпи и называются курганами. Со временем они обрастают травой, — ответил Георгий Борисович, намазывая горчицу на хлеб.

Вспомнив Лёву, мы с улыбкой переглянулись.

Покончив с обедом, мы пошли за оставленной у дома учителя машиной и проехали на ней ещё километров двадцать.

— Вот здесь надо остановиться! — крикнул вдруг Георгий Борисович. — От сожжённого дуба направо — так нам объяснил учитель истории.

Александр Степанович остановил машину у обочины под почерневшим от времени старым дубом, положил куртку под голову и с удовольствием растянулся в кабине. Оставить гружёную машину без присмотра было нельзя. Ребята взяли лопаты, я — фотоаппарат и кассетник.

— Ты возьми на поводок Мультика, а лопату пока положи, — сказал Лёве Георгий Борисович. — Ты вроде ещё на бюллетене, — улыбнулся он. — Не беспокойся, покопаешь ещё вволю. Надоест!

Мы прошли уже метров двести по горячей траве, а кургана всё не было видно. Ветер стих, и тяжёлый дневной зной лёг на невспаханное поле, по которому мы шли. Длительная поездка на грузовой машине тоже дала себя почувствовать. Я посмотрела на Лёву и Мультика. Вид у них был плачевный. Лёва, несмотря на жару, был очень бледен. Мультик тяжело дышал, высунул язык и еле передвигал короткие лапы. Я подошла к ним и взяла на руки собаку.

— Не мешало бы это сделать и с Лёвой! — сказал кто-то сзади. Конечно, это был Володя.

Георгий Борисович, шагавший впереди, обернулся и внимательно посмотрел на Лёву.

— Вот что, друг мой, иди-ка ты обратно к Александру Степановичу и полежи в машине до нашего возвращения. Дорогу, надеюсь, найдёшь?

— Георгий Борисович, я пойду со всеми, я не устал, — пытался протестовать Лёва, и бледное лицо его покраснело.

— Решетников, выполняйте распоряжение! — уже строго сказал Георгий Борисович.

Лёва посмотрел в сторону ребят, покраснел ещё больше, повернулся и медленно пошёл назад.

— Д-да, — озабоченно протянул Георгий Борисович, — надо было его сразу в машине оставить. Моя ошибка…

Мы прошли ещё столько же и наконец увидели остроконечный зелёный холм. Это и был курган. Он весь порос мохнатыми травами и кустарником.

Георгий Борисович обмерил его, сделал план и разрез и провёл через его центр полосу — бровку.

— Ну, интересно, кто лежит здесь: скиф или славянин?!

С этими словами Ростислав с силой всадил штык лопаты в затвердевшую землю, придавил его ногой и выбросил большой ком земли, покрытый травой. За ним начали копать Георгий Борисович и поочерёдно Юра и Павел. Мультик улёгся на теневой стороне кургана и сладко заснул.

Я сняла начало работы, общий вид кургана, присела на траву и с интересом смотрела на раскопки. Мне ещё не приходилось видеть работу археологов. Груда земли уже высилась подле кургана — его раскопали почти на одну треть. У Ростислава и Георгия Борисовича рубашки на спине потемнели от пота. Ребята свои поснимали. Спина у Володи стала краснеть.

— Смотри, сожжёшься! — крикнула я ему.

Но он только откинул упавшие на лоб волосы, усмехнулся и продолжал копать. Загорелые спины Юры и Павла отливали на солнце медью.

— Товарищи! — закричал вдруг Юра. — Лопата звякнула о железо!

— Осторожнее! — бросились к нему Георгий Борисович и Ростислав.

Через несколько секунд Юра торжественно вытащил из разрыхлённой земли потемневшую бронзовую стрелу.

— Скифская, — разочарованно произнёс Георгий Борисович.

— Да-а, скифская стрела, будь она неладна! — повторил и Ростислав.

— Докапывайте раскоп, ребята, — распорядился Георгий Борисович, — нам надо успеть засветло приехать в Алчедар. Там, как нам сообщили в Москве сотрудники молдавского Института истории, находится большое городище. Как называют местные крестьяне: «четацуя», по-молдавски «крепость». Так после войны с турками здесь стали называть любые городища, окружённые валом.

— Георгий Борисович, — спросила я, — а зачем докапывать курган, если там скифы?

— Есть незыблемый закон археолога: если начаты раскопки, то надо копать до конца. Скифы нас тоже интересуют, — ответил он, переворачивая на спину подбежавшего Мультика, — но сейчас у нашей разведки иная задача.

Псу такое обращение не понравилось, и он тихонько зарычал.

— А ты, оказывается, умеешь постоять за себя? — удивился Георгий Борисович.

Когда мы подъезжали к Алчедару, солнце уже стояло ниже; тень, отбрасываемая нашей машиной, стала длиннее. Бескрайняя степь превратилась в поля золотистых огромных цветов подсолнуха.

— Хороший урожай, много масла будет. Может, и у нас так, — задумчиво произнёс Юра.

— А ты откуда? — спросил Володя.

— Наш колхоз недалеко от города Сороки. Места там до чего красивые! Даже курортники приезжают на лето.

— Валентина Львовна, вы ещё живы? — донёсся до нас голос Георгия Борисовича.

— В-валентина Львовна жива, а вот Лёва, по-моему, загнулся, — ответил вместо меня Володя.

— Ты раньше меня загнёшься, — огрызнулся лежавший на свёрнутой палатке Лёва.

— Ребята, бросьте, — примиряюще сказал Павел и, подмигнув Юре, сказал что-то по-молдавски.

Они оба громко запели весёлую молдавскую песенку:

Володя, Лёва и я быстро усвоили припев и подпевали кто как мог.

С этой озорной песней проехали мы большое красивое село Алчедар. Встречные прохожие с удивлением смотрели на мчащийся странный фургон, из которого доносилось громкое пение и выглядывала бородатая собачья голова.

Босоногие, загорелые черноглазые ребята бежали некоторое время за нами, но вскоре остановились и помахали нам вслед. С этой же весёлой песней мы выехали на пересохшую просёлочную дорогу.

Вскоре справа зазеленели знаменитые молдавские кодры.

— Кодры, — нараспев с важным видом объяснил мне и Лёве Юра, — это возвышенность, находящаяся между реками Реут и Прут, пересечённая оврагами и балками. Во многих местах она покрыта густыми лесами. Чаще всего в них встречаются дуб и граб, акация и клёны, реже — ясень и платаны. Наш лагерь будет разбит на опушке такого леса, и вы всё увидите, — добавил он уже обычным голосом.

Машина проехала ещё немного вперёд, свернула с дороги и остановилась на опушке леса. Здесь, на зелёной поляне, окружённой высокими деревьями, мы должны были разбить лагерь.

— Приехали, вылезай! — крикнул нам Александр Степанович.

Мы все спустились на землю и окружили Георгия Борисовича. Он вынул из своей походной сумки какой-то чертёж и внимательно рассматривал его.

— Напротив этого леса, метрах в пятистах отсюда, находится Алчедарское городище, вот на этой возвышенности. Пойдём туда завтра. А сейчас, товарищи, разгружать быстро машину! Мы должны ещё засветло поставить палатки. Валентина Львовна и Лёва, соберите хворост для костра, и побольше.

Небо стало темнее; последний солнечный луч уже уходил с поляны. Мы с Лёвой сделали несколько шагов по лесу, увидели множество сухих сучьев и быстро собрали большие охапки. Отнесли в лагерь и снова вернулись в лес. Здесь уже совсем стемнело. Высокие деревья закрывали небо. Казалось, что за кустами кто-то движется. Лёва от меня не отходил. На этот раз мы набрали ещё большие охапки хвороста и, не признаваясь друг другу в малодушии, вернулись на опушку. Там работа шла вовсю. Вбивались в землю колья для палаток, разгружались ящики с посудой и продовольствием. Два больших парусиновых мешка набивались сеном. Предусмотрительный Александр Степанович, пока мы копали в Оргееве курган, где-то его раздобыл и положил к нам в машину.

— Товарищи, сейчас мешки с сеном дать только Валентине Львовне и Лёве. А завтра Александр Степанович съездит в село, получит разрешение и привезёт сена столько, что на всех хватит, — распорядился Георгий Борисович.

— А для чего ещё сено? — удивился Лёва.

— Здесь, несмотря на жару, ночью большая влажность. Если спальные мешки класть прямо на землю, быстро отсыреют, да и жёстко спать, — ответил мальчику Ростислав.

Он и Георгий Борисович поставили первую палатку, принялись за вторую и поторапливали остальных. Солнце уже село. Александр Степанович принялся за костёр. Он снял с машины несколько кирпичей, положил их друг на друга, между ними хворост и разжёг его. Поставил на кирпичи над огнём большущий экспедиционный чайник, сел и закурил свой неизменный «Беломор». Володя вынимал из ящика кружки, миски, хлеб, чай и сало. Павел и Юра натягивали брезент третьей, и последней, палатки. Лёва вынимал из машины спальные мешки. Мультик ходил вокруг полянки и всё тщательно обнюхивал. Я расстелила на ящике с оборудованием клеёнку и стала резать хлеб и сало.

У Лёвы, несмотря на усталость, горели глаза: всё ему было интересно, всё было ново для него.

— Валентина Львовна, — подошёл ко мне Георгий Борисович, — выберите палатку для себя и для Лёвы. В остальных двух разместимся мы с Ростиславом и трое ребят. Александр Степанович, как всегда, ночует в машине.

— Товарищи! — крикнул Ростислав. — Внимание! Колодец находится напротив лагеря, под зелёной возвышенностью.

Я выбрала крайнюю правую палатку. Мы с Лёвой быстро разложили по обе её стороны мешки с сеном, на них — спальные мешки. Из сдвинутых чемоданов сделали столик и поставили его между постелями. Подстилку Мультика я положила со своей стороны.

Яркий свет неожиданно проник сквозь щель в нашу палатку. Мы с Лёвой вылезли наружу. Это Александр Степанович развернул в сторону лагеря машину, включил фары и осветил нашу полянку.

— На время ужина! — торжественно сообщил он. — На время ужина по случаю приезда! — И, улыбаясь, добавил: — Валентина Львовна, а ваш Мультик совсем ослаб. Наверное, впервые столько километров отмахал на грузовой…

Александр Степанович оказался прав. Мультик, как только мы уселись на ящики и приступили к ужину, свернулся калачиком по соседству со мной. Не обращая ни на что внимания, он тут же заснул.

Хлеб, сало и яйца, купленные в столовой в Оргееве, исчезали с молниеносной быстротой. Чай, заваренный прямо в чайнике — Александр Степанович бросил туда порядочную щепотку, — был необычайно вкусен, впрочем, как и всё остальное.

— С завтрашнего дня у нас будет нормальный распорядок дня. Ростислав, составь, пожалуйста, завтра список дежурных на весь месяц, — сказал Георгий Борисович, наливая себе третью чашку чаю.

— Давайте завтра я буду дежурить, — предложил Юра, вытаскивая из кармана помятую пачку сигарет.

— А что должен делать дежурный? — заинтересовался Лёва, уплетая бутерброд за обе щеки.

— Ты сначала п-прожуй, малютка, — снова задел его Володя.

Но Лёва был так увлечён всем происходящим, что и не заметил.

— Дежурный должен вставать в пять часов утра, за час до общего подъёма. Запасти воды, разжечь костёр, приготовить завтрак, затем обед и ужин… Подметать лагерь, мыть посуду, — пояснил Ростислав и внимательно посмотрел на мальчика.

— А если я этого ничего не умею? — с затаённым ужасом спросил Лёва.

— Не умеешь — научишься, — спокойно ответил ему Ростислав и встал.

— А ты п-поезжай в Москву, спроси у мамочки! — с набитым едой ртом закричал ему Володя.

— А ты сначала прожуй, малютка! — ответил вместо мальчика Юра и, обращаясь к Лёве, сказал: — Ты не бойся, мы с Павлом народ бывалый: мигом тебя всему научим.

Он толкнул локтем сидевшего рядом с ним Павла, и оба, очевидно что-то вспомнив, заразительно расхохотались.

Вскоре Александр Степанович, забрав свою чашку, со словами: «Кончили, товарищи? Хватит иллюминации», — пошёл к машине и выключил фары. Сразу стало темно. Костёр догорал, и последние вспышки его освещали на мгновение наши лица. Палатки чуть виднелись на тёмной громаде леса. Всё было необычно и немного таинственно.

Георгий Борисович встал.

— Все поели? Костёр залить, со стола убрать и немедленно по палаткам. У Лёвы глаза совсем слипаются, да и все мы порядком устали.

— Получите по свече на палатку и спички. Зря свечи не жечь, — сказал Ростислав.

— Павел, получи на нас свечу! — крикнул Юра.

Он вместе с Володей собирал остатки еды и сворачивал клеёнку.

Я покрошила еды Мультику и разбудила его. Но пёс только повилял мне хвостом, не притронулся к еде и снова закрыл глаза. Пришлось взять его на руки и отнести к нам в палатку. Лёва со свечой в руке едва плёлся за мной. Только сейчас мы почувствовали, до чего устали!

Не зажигая свечи, не раздеваясь и не расстелив спальные мешки, мы с Лёвой плюхнулись на них. Натянули на себя одеяла и заснули мгновенно…

— Ну и сони! — услышали мы знакомый голос. — Дежурный пожалел вас будить!

Георгий Борисович, свежевыбритый, в голубой рубашке с отложным воротником, просунул голову в нашу палатку. Вместе с ним сквозь раздвинутый брезент проник яркий солнечный свет и свежий утренний воздух. Мультик вскочил со своей подстилки, завилял хвостом и выбежал на полянку.

— Неужели уже утро? — удивилась я. — Мы встаём!

Я поднялась и стала расталкивать продолжавшего сладко спать Лёву. Он с трудом открыл глаза, недоуменно осмотрелся кругом, потом, видимо, всё вспомнил и мигом вскочил. Я широко раздвинула брезент нашей палатки. Утреннее солнце освещало полянку. Птицы пели на разные голоса. Весело потрескивал и дымил наш костёр. Запах горящих сучьев смешивался с каким-то другим, аппетитным запахом из большой зелёной кастрюли, стоявшей на кирпичах над огнём.

Мы позавтракали манной кашей с поджаренным салом, мастерски приготовленной Юрой, выпили чаю. Ровно в семь часов все, кроме дежурного Юры и Александра Степановича, уехавших в село Алчедар за продуктами, ушли на городище.

Я взяла с собой фотоаппарат и кассетник, Лёва — чертёжные принадлежности и рейку — тонкую узкую доску, на которой нанесены цифры и деления. Володя, кроме лопаты, нёс ящик с инструментами.

Все остальные несли лопаты — большие штыковые и маленькие сапёрные. Мультик убегал вперёд, возвращался ко мне и снова убегал.

Мы перешли дорогу, поднялись на зелёную возвышенность позади нашего колодца и вышли на широкое невспаханное поле. На нём кое-где зеленели невысокие деревья дикой груши. Среди травы пестрели полевые цветы. Над полем кружились разноцветные бабочки и большие прозрачные стрекозы.

Мультик как одержимый стал носиться за ними, но не ловил их, а только пугал.

Мы прошли по полю с полкилометра и увидели большущий зелёный, выступающий над землёй круг, обросший мохом и кустарником.

— Вот здесь, — сказал Георгий Борисович, — много веков назад находился город. Вот эта зелёная круглая возвышенность говорит о том, что он был укреплён земляным валом. Мы с Ростиславом почти уверены, что это славянское городище. Ты сейчас спросишь, что такое городище, — улыбнулся Георгий Борисович, увидев, что Лёва пытливо на него смотрит. — Городище — это остатки укреплённого древнего поселения или города. Они бывают различных размеров, но всегда окружены валом и рвом. По прошествии веков вал оседает, делается ниже. Ров почти сравнивается с землёй. При раскопках в городищах находят разнообразнейшие предметы. Они указывают на длительное пребывание здесь человека. Жители вынуждены были укреплять свои поселения, чтобы защитить себя и свои хозяйства от нападений и грабежей кочевых племён…

Лёва вдруг спрыгнул вниз, в пересохший, заросший травой ров, испустил воинственный клич и в сопровождении Мультика помчался вокруг городища. Затем снова взобрался на зелёный вал, где мы находились, натянул воображаемую тетиву от лука и, прицелившись, пустил воображаемую стрелу в невидимого врага.

Мы с улыбкой наблюдали за ним.

— Лёва, — обратился наконец к нему Георгий Борисович, — перестань отражать нападение кочующего племени. Я ещё не всё сказал.

Лёва сразу стал серьёзным и подошёл поближе. Мультик, запыхавшись, сел рядом с ним.

— Так вот, друзья, мы с Ростиславом очень долго изучали соответствующие исторические материалы, прежде чем решили ехать в эти районы. Но искать славян мы должны по всему нашему маршруту, намеченному и запланированному в Москве. А сейчас, Ростислав и Володя, разбейте шурф с южной стороны городища, а мы с Павлом разобьём с северной. Валентина Львовна, вас я попрошу снять несколько общих планов. А тебе, Лёва, надо попробовать снять план городища. Я сейчас расскажу тебе, как это делается. Бери чертёжные принадлежности и рейку, а я понесу ящик с инструментом, и приступим к работе. На практике всё быстрее усваивается.

Я влезла на ближайшее дерево и сделала несколько снимков, затем сняла городище с противоположной стороны и подошла к Павлу. Мне хотелось посмотреть, как разбивается шурф. Павел смерил металлической рулеткой на земле нужное расстояние, вбил по углам колышки, протянул между ними верёвку, прочертил от колышка до колышка линии, и получился ровный квадрат.

Часа через два, поработав с Лёвой над чертежами, пришёл Георгий Борисович, и они начали копать.

Очень интересно копают археологи. Тут во всём точный расчёт. Им нельзя ни размахнуться пошире, ни копать как придётся. Пласт за пластом, не глубже, чем вошёл штык лопаты, аккуратно снимают они землю. Затем так же аккуратно выбрасывают её за край раскопа в отвал. Когда очередной пласт снят, раскоп осторожно зачищают лопатами.

— Зачем это делается? — спросила я Георгия Борисовича, который быстро и ловко это проделывал.

— На гладкой земляной поверхности вырисовываются очертания предмета. В противном случае можно повредить его лопатой. Но, к сожалению, мы их пока не видим, — усмехнулся Георгий Борисович, выпрямляя уставшую спину.

— Давайте я вас сменю, — предложила я, сделав снимок раскопа.

— Я ещё не устал! — возмутился наш начальник и снова воткнул лопату в землю.

С другой стороны раскопа точно так же, только помедленнее, работал Юра. Вернувшись из села, он прибежал на городище и упросил Георгия Борисовича разрешить ему принять участие в первом дне раскопок.

— Александр Степанович сам меня прислал. Беги, говорит, не беспокойся, я обед приготовлю, — взволнованно говорил Юра. — Ведь сегодняшний день может стать историческим!..

Сейчас он осторожно копал, прикусив от напряжения нижнюю губу. Его обычно причёсанные на пробор волосы разлохматились.

Я перешла на южную сторону городища, где копали Ростислав и Володя. Сделала снимок второго раскопа.

Володя увидел меня, откинул со лба длинные взмокшие волосы и выразительно, раздельно сказал:

— По-ка ни-че-го!

— Давайте я вас сменю, — предложила я.

Ростислав только блеснул на меня очками.

— Пожалуйста! — охотно отозвался Володя. — Только дайте руку, я помогу вам сюда с-спуститься.

Я гордо на него взглянула и спрыгнула в раскоп. Ростислав неодобрительно посмотрел на меня и сказал:

— Только попрошу вас не торопиться и снимать землю на ту же глубину, что и я.

Володя, насвистывая, ушёл к Лёве.

— Когда устанете — крикните мне, — сказал он на прощание, вытирая рукавом пот со лба.

Лопата вскоре показалась мне очень тяжёлой, спина и руки заныли, и солнце стало жечь ещё сильнее.

Мультика я оставила с Лёвой на противоположной стороне городища, где мальчик делал заданный ему чертёж. Но мой пёс, видимо, соскучился. Он примчался, высунув язык и задыхаясь, с разбегу прыгнул в раскоп и чуть не попал под лопату Ростислава.

— Этого ещё не хватало! — рассвирепел он. — Уберите ваше лохматое чудовище!

Я вытащила за шиворот Мультика и строго сказала ему:

— Сидеть, не двигаться!

Пёс с обиженным видом уселся на краю раскопа, спиной к нам.

— Оказывается, он у вас дисциплинированный, — съязвил Ростислав и выпрямился, чтобы передохнуть.

— Скажите, Ростислав, глубоко ли копают? — задала я ему вопрос.

— Что, уже устали? — Впервые, кажется, я услышала смех Ростислава.

— Да нет, — запротестовала я, — мне просто интересно знать.

— Копают, пока лопата не доходит до чистого грунта — материка, как его называют. Здесь уже нет следов человека.

Мы молча продолжали копать. После каждого снятого пласта Ростислав осторожно зачищал землю. Ничего мы не находили. Я уже очень устала. От сильной жары разболелась голова, но Володю не звала и продолжала упорно рыть землю.

— Товарищи, бросайте копать, пошли обедать! — пришёл за нами Юра. — Александр Степанович зовёт!

Ростислав и я пошли на другую сторону городища. Георгий Борисович стоял возле Лёвы и внимательно рассматривал прикреплённый кнопками к доске чертёж. Лёва складывал чертёжные принадлежности. Володя скептически посвистывал и, сощурив один глаз, смотрел на Лёву. Георгий Борисович ещё раз посмотрел на чертёж, потом на городище, снова на чертёж и крепко хлопнул Лёву по плечу:

— Ай да Лёва! Орёл! Здорово снял план городища!

Побледневший от жары и напряжённой работы, Лёва смущённо улыбнулся и сказал:

— При вашем участии… — а потом повернулся в сторону Володи и победоносно посмотрел на него.

Потные и усталые, мы медленно возвращались в лагерь. Мультик плёлся позади всех. Его чёрная лохматая шерсть плохо сочеталась с молдавским солнцем. В лагере Александр Степанович, приготовив обед, лежал под машиной и подвинчивал какие-то гайки.

— Чтобы чёрт побрал здешние дороги! — ворчал он.

— Обедать! — встретил нас Юра, уже хлопотавший у костра.

Он ловко снял с огня большую кастрюлю с кипящим борщом и поставил на сдвинутые вместе и покрытые клеёнкой ящики. Там уже стояли миски, ложки, соль и большие металлические тарелки с нарезанным хлебом.

После обеда отдохнули пятнадцать минут и снова ушли на городище. Проработали почти до захода солнца, заложили ещё по соседству с прежними по шурфу, дошли до материка. Никаких находок не было, если не считать в верхнем «культурном слое», как говорят археологи, осколков современной глиняной посуды.

— Георгий Борисович, можно мне тоже немного покопать? — умоляюще посмотрел Лёва на нашего начальника.

— Не только можно, но и должно, — ответил ему Георгий Борисович.

Лёва так старался, что через десять минут его волосы потемнели от пота.

— Хватит, Лёвушка, — вскоре остановил его Георгий Борисович. — На первый раз хватит!

Лёва уже успел натереть себе на руках мозоли и с гордостью их рассматривал.

— Какие нежные ручки у ребёнка! — фыркнул Володя, забирая у него лопату.

Лёва на этот раз не огрызнулся и, гордо посмотрев на Володю, уселся на краю раскопа.

— Устанешь — скажи мне, — небрежно бросил он Володе.

Когда мы вернулись в лагерь, Лёва первым делом подбежал к Юре и стал демонстрировать ему свои мозоли.

Мы все, в том числе и Мультик, с наслаждением умылись свежей холодной водой из нашего колодца. С аппетитом поужинали у пылающего костра. Несмотря на усталость после первого рабочего дня и непривычную для большинства из нас жару, никто не хотел расходиться. Александр Степанович подбросил веток в костёр. Мы жадно вдыхали в себя вечерние запахи леса, степи и дым костра.

По дороге, идущей в село, медленно проехала, скрипя колёсами, длинная телега, запряжённая парой лошадей. Сидящих в ней не было видно. Нежные девичьи голоса пели грустную молдавскую песню. Из-за леса вылезла большая луна. В кустах вокруг полянки и в лесу звонко кричали цикады.

Павел принёс свою гитару и потихоньку наигрывал на ней какую-то незнакомую мелодию. Мультик тщетно пытался отыскать хоть одну таинственную цикаду, потом устал и растянулся возле меня.

Мы сидели молча, очарованные этим необыкновенным вечером.

— Ну, Валентина Львовна, как вам нравится Молдавия и наша лагерная жизнь? — прервал молчание Георгий Борисович.

— Ужасно нравится! — искренне вырвалось у меня.

— Чисто женское выражение, — усмехнулся Ростислав, — но в данном случае оправданное.

Он снял свои очки, и при меняющемся свете костра его лицо стало совсем незнакомым.

— А тебе, Лёва? — спросил Георгий Борисович, закуривая папиросу.

Лёва оторвал взгляд от костра.

— Так нравится, так всё нравится, Георгий Борисович, даже слов нет!

Георгий Борисович ласково улыбнулся мальчику, несколько секунд помолчал, потом задумчиво произнёс:

— Кто знает, может, и ты станешь археологом или историком. Кстати, друзья, пусть первый день, не принесший нам находок, вас не смущает. Таких дней у нас ещё будет немало. Мы завтра снова заложим с разных сторон городища пробные шурфы и послезавтра с рассветом уедем дальше, по намеченному в Москве маршруту. Затем вернёмся сюда надолго.

— Гэбэ и я почти уверены, что это городище славянское, — добавил Ростислав и подбросил охапку хвороста в костёр.

Костёр снова жарко запылал, сучья затрещали, и в воздух полетели красные искры. Одна из них попала на лежавшего Мультика. Запахло палёной шерстью.

— Мультик горит! — закричал Лёва, вскочил на ноги и бросился к своему другу.

Искра тут же погасла, а Мультик, не понимая, почему к нему так стремительно бросился Лёва, тоже вскочил и звонко залаял на мальчика. Лёва засмеялся и, опустившись на корточки, почесал Мультика за ухом. Пёс сразу успокоился, протяжно зевнул и снова улёгся на траву. Павел и Юра, сидя рядом, о чём-то тихо разговаривали. Володя лежал на спине и не отрываясь смотрел на ночное высокое небо. Лицо его было задумчиво.

— Георгий Борисович, расскажите что-нибудь. Вы ведь столько интересных историй знаете…

— Расскажите, расскажите, пожалуйста! — закричали мы все.

— Поздно, в другой раз, — ответил, вставая с земли, Георгий Борисович.

На успевшую забраться повыше луну налезли вдруг тёмные облака, из леса потянуло сыростью, и цикады разом замолкли.

— Быть, видно, дождю, — сказал Александр Степанович и посмотрел на небо. — Раненая нога уже с полчаса как ноет.

— Хорошо, если дождю, а не ливню — днём здорово парило, — отозвался Павел, взяв последний аккорд на своей гитаре.

— А ливни здесь тропические, как из ведра, — добавил Юра и принялся заливать догорающий костёр.

— Да, надо проверить, хорошо ли натянуты и окопаны палатки, а то затечёт снизу, — забеспокоился Георгий Борисович.

— Как вы думаете, выйдет из меня археолог? — спросил меня Лёва, когда мы уже лежали в спальных мешках.

— Не знаю, Лёвушка, сейчас ещё трудно сказать. Спи.

— Валентина Львовна, почему Ростислав иногда называет нашего начальника Гэбэ?

— Он взял начальные буквы имени и отчества Георгия Борисовича и соединил их. И получилось «Гэбэ».

— Вот здо́рово! — засмеялся Лёва. — И Володя его за глаза так зовёт. Валентина Львовна, а какая профессия лучше: археолог или капитан?

— Завтра поговорим. Спи, ради бога! Дежурный нас не добудится утром!

Частые капли дождя забарабанили вдруг по брезенту палатки. И под этот необычный аккомпанемент мы крепко заснули…

Разбудило меня рычание Мультика. Я села и прислушалась. Дождь лил по-прежнему, и ветер шумел в лесу. И в этом шуме мне вдруг послышались чьи-то тяжёлые шаги. Сердце у меня забилось. Мультик зарычал ещё громче.

— Валентина Львовна, вы не спите? Почему Мультик рычит? — услышала я шёпот Лёвы.

Я вынула из-под подушки карманный фонарик и осмотрела палатку. Мультик рычал, стоя возле выхода, шерсть на спине поднялась дыбом.

— Сама не знаю, Лёва, — только успела ответить я, как у самой палатки послышались те же тяжёлые шаги.

Мультик не выдержал и громко залаял.

— Там кто-то ходит… — с ужасом прошептал Лёва, мгновенно вылезая из спального мешка.

Ближайшая палатка, где жили ребята, стояла метрах в пятнадцати от нашей.

Если мы закричим, шум дождя и ветра помешает им услышать, но зато наш крик услышит тот, кто ходит вокруг палатки, и ему это вряд ли понравится… Что же делать?

Мои мысли прервал такой сильный толчок, что я вместе с матрацем, на котором сидела, вылетела на середину палатки. Мультик бросился ко мне. Лёва, забыв про опасность, закричал:

— Да что же это такое?

Я вскочила на ноги, путаясь в халате, в котором спала, и зажгла свечу, стоящую в бутылке на чемодане. При её желтоватом свете Лёва был белее бумаги, да и я, вероятно, была «хороша».

Снова приближаются шаги, и снова сильный толчок в палатку уже со стороны, где стоят наши сдвинутые чемоданы. С них сваливаются свеча, кружка с водой и бутылка одеколона. Стало темно.

— Ещё немного, и он обрушит на нас палатку, — еле слышно шепчет Лёва.

Я принимаю решение. Привязываю рычащего Мультика за поводок к ручке чемодана, зажигаю фонарик и беру металлический штатив от фотоаппарата.

— Лёва, ты оставайся с Мультиком здесь. Я выясню, кто это безобразничает, и вернусь, — обращаюсь я к Лёве, стараясь говорить, как будто ничего не происходит.

— Я с вами, я вас одну не отпущу! — решительно возражает мальчик, надевая зачем-то кепку.

— Слушай, Лёвка, — сказала я строго, — ты должен слушаться старших. Ты останешься здесь!

— Нет, я пойду с вами! — категорически заявил Лёва, вынимая из-под подушки свой фонарик и перочинный ножик. — Он вас может убить! Я всё равно пойду!

Я поняла, что сейчас он меня не послушает.

— Ну, тогда иди за мной и не шуми, — сказала я, направляясь к выходу.

Раздвинула брезент нашей палатки и высунула голову наружу. Потоки, к счастью, тёплого дождя мгновенно обрушились на меня и потекли за шиворот.

В сплошной тьме никого и ничего не было видно. Враг, видимо, притаился. Мы, не зажигая фонариков, ёжась от заливающего нас дождя, несколько секунд постояли, прислушались. Но, кроме шума дождя и стука отчаянно бившихся сердец, ничего не было слышно.

— Поползём по-пластунски вокруг палатки, — предложил шёпотом Лёва.

— Не поползём, а поплывём, — попыталась я ещё шутить. — Ты же видишь, что делается!

Наши босые ноги по щиколотку утопали в теплой воде.

«Может, побежать в палатку к ребятам? — мелькнуло у меня в голове, но я тут же подумала: — А что, если он рядом и, увидев, что мы бежим за помощью, накинется на нас?!»

Из нашей палатки вдруг раздался жалобный вой. Заплакал, оставшись один, Мультик.

— Этого ещё не хватало! — прошептал Лёва.

— Иди за мной, только не отставай…

Я зажгла фонарик и, сжимая в другой руке штатив, пригнувшись, стала обходить палатку. Услыхав за собой какие-то странные звуки, я обернулась. Лёва, держа в одной руке фонарик и сжимая в зубах раскрытый перочинный ножик, полз за мной, хлюпая по лужам. Хотя мне было очень страшно, я невольно улыбнулась.

Так никого и не обнаружив, мы обошли почти вокруг всей палатки, как вдруг справа, под большим деревом, сквозь косые полосы дождя я увидела темнеющую огромную фигуру.

Увидел её и Лёва и мгновенно вскочил на ноги, забрызгав меня с ног до головы.

— Не ходи дальше! — прошептала я ему.

Подняв высоко штатив и почти умирая от страха, я пошла прямо на тёмную фигуру. Лёва, у которого зубы отбивали дробь, сжимая перочинный ножик, всё же мужественно шёл рядом со мной.

Подойдя поближе, мы одновременно направили свет своих фонариков под дерево. Сквозь частую сетку дождя на нас смотрели большие печальные глаза огромной тёмно-рыжей коровы. Она, по-видимому, отбилась от стада и заблудилась в темноте. Пытаясь укрыться от проливного дождя, корова то становилась под дерево, то подходила к нашей палатке и, прижимаясь к ней, старалась проникнуть внутрь.

Мы громко расхохотались.

Корова подняла большую голову с искривлёнными рогами и с удивлением таращила на нас кроткие чёрные глаза.

— Давай отгоним её в лес, а то она обрушит нашу палатку. В лесу ей будет посуше, — сказала я.

— Давайте, если она нас не забодает, — не переставая хохотать, ответил Лёва.

Размахивая штативом и фонариками, мы отвели испуганную мокрую корову в лес и вернулись в палатку. Я отвязала завизжавшего от радости Мультика, подняла при свете фонарика одеколон и дала его Лёве.

— Немедленно оботрись и насухо вытрись, не то получишь воспаление лёгких! И немедленно спать, — завтра нас дежурный не добудится.

Но из Лёвиного спального мешка ещё долго раздавалось громкое фырканье.

Наутро за завтраком мы с Лёвой рассказывали о нашем ночном приключении. Все покатывались со смеху.

— П-представляю героя Лёвку: по-пластунски по грязи с ножом в зубах — на корову! — захлёбывался от восторга Володя.

— Кончайте завтрак, товарищи! — заторопил Ростислав, ополаскивая кипятком из чайника свою металлическую кружку.

Сегодня он был дежурным. Разбудил нас в шесть часов, разжёг костёр и приготовил завтрак.

Потом подошёл ко мне.

— Валентина Львовна, у меня к вам просьба: не подмените ли вы меня до обеда? Понимаете, сегодня мы начинаем копать городище с восточной стороны. С Гэбэ я уже согласовал. Если что нужно снять, за вами пришлём… — И он выжидательно посмотрел на меня желтоватыми, уменьшенными стёклами очков глазами.

Я поняла, что ему не терпится самому начать новые раскопки, и охотно согласилась.

— Продукты, что вчера привезли из села, лежат в яме за палаткой ребят. Александр Степанович закопал их, чтобы не испортились и зверьё ночью не съело. Всё остальное в продуктовых ящиках. Спасибо большое. В ваше дежурство я вас тоже обязательно сменю. — И он побежал снимать вскипевший над костром чайник, который громко хлопал крышкой и выпускал с шумом пар.

— Георгий Борисович, — обратился Лёва к начальнику с неожиданной просьбой, — разрешите нам называть вас, как Ростислав Леонидович, сокращённо — Гэбэ. Мы ведь чаще всего к вам обращаемся, а это очень длинно — Георгий Борисович, — закончил Лёва, смутился и покраснел.

— Да, верно, разрешите! Так удобнее! — закричали Юра, Павел и Володя.

Георгий Борисович добродушно усмехнулся.

— Ну, если вам это так нравится — зовите. А сейчас за дело!

Мультик остался со мной в лагере. Он наконец разыскал потерянный накануне мячик и носился с ним по всей полянке: то зарывал его с рычанием в землю, то подбегал ко мне, бросал мячик к моим ногам и громко лаял. Это означало: «Поиграй со мной, пожалуйста». Но мне было некогда.

Я промыла свинину, положила её в большую зелёную кастрюлю, залила водой, посолила и поставила на огонь. Взяла метлу и большой металлический совок и принялась заметать поляну, на которой был разбит наш лагерь.

Мультик носился с мячиком в зубах. А я, выметая из травы и мха окурки, ругала неаккуратных наших курильщиков. Под окурки и мусор у нас было отведено старое ведро. Когда оно наполнялось, содержимое зарывали в лесу.

В работе время идёт быстро. Солнце уже стояло прямо над нашим лагерем. Воздух стал горячим, и дышалось трудно.

Мультик устал от беготни, положил возле себя мячик и растянулся на боку в тени нашей палатки.

Вдруг он вскочил и радостно залаял.

На полянку влетел потный, разгорячённый Лёва. Одна штанина его задралась, а кепка была надета задом наперёд.

— Валентина Львовна, нашли! Нашли, славянскую керамику нашли! — вопил он изо всех сил. Схватил на руки подбежавшего к нему Мультика и закружился с ним по лагерю.

— Лёвушка! Ты не разыгрываешь меня?

— Да что вы?! Вы бы знали, что там делается. Гэбэ и Ростислав сияют, хотя и говорят, что это ещё ничего не доказывает. Ребята кричат «ура». Александр Степанович стоит у раскопа и на всех рычит: «Осторожнее, не расколите!» Я ведь за вами — снимок сделать надо! А я здесь останусь, — закончил Лёва, переводя дух и размазывая платком по лицу пот и песок.

— Вот здо́рово! — Я помчалась к палатке за фотоаппаратом и кассетником. — Много веток в костёр не подбрасывай, а как закипит — крышку чуть приоткрой! — закричала я, убегая.

— Мультик, сюда! — закричал Лёва. — Ты со мной останешься!

Но пёс, даже не обернувшись, вприпрыжку помчался за мной. Ему, наверное, тоже захотелось посмотреть на славянскую керамику.

На городище меня встретил разноголосый радостный вопль:

— Нашли!

— Нашли-то нашли! Но радоваться ещё рано! — кричал Гэбэ, потный, красный и сияющий.

Он сидел на корточках в одной майке неподалёку от раскопа. На траве лежала его голубая рубаха, и Гэбэ бережно раскладывал на ней глиняные черепки.

Ростислав, положив на землю сапёрную лопатку, сидел рядом и, не вытирая льющийся по лицу пот, внимательно рассматривал большой черепок. Он то приближал его к своим близоруким глазам, то отдалял.

— Смотрите! — оживлённо закричал он, передавая мне черепок. — Только не уроните! Вы видите эти горизонтальные волнистые линии? Видите? Так это чистейшей воды славянская керамика десятого-одиннадцатого веков! Только у славян были сосуды с такими рисунками…

— Валентина Львовна! — прервал его Гэбэ. — Снимите, пожалуйста, общий план раскопа. Пустой, и с ребятами, и отдельно Володю в раскопе. Это он откопал первый черепок. А потом снимите всю найденную керамику.

Я подошла к раскопу. Александр Степанович, сняв башмаки и засучив рукава, осторожно вместе с Володей продолжал копать землю. Павел и Юра в двух метрах от первого раскопа разбивали новый шурф. У всех были возбуждённые, радостные лица.

— Мы сейчас и здесь найдём! — уверенно закричал мне Павел.

Работали мы до захода солнца, забыв об обеде. Во втором раскопе ничего не нашли.

Вечером, после ужина, долго сидели у вечернего костра. Мы очень полюбили эти часы. Неровное пламя костра делало знакомые лица чуть таинственными. Из леса тянуло вечерней прохладой. Мультик лежал, положив голову на передние лапы, и тоже смотрел на костёр.

— Конечно, — закуривая папиросу, продолжал Гэбэ, — радоваться ещё рано. Остатки славянской глиняной посуды могли быть случайно занесены в культурный слой земли. Дальнейшие раскопки покажут. Но мы с Ростиславом всё же уверены, что это одно из самых больших славянских городищ Приднестровья. Хотите, друзья, давайте немного пофантазируем? — обратился он к нам.

— Давайте, давайте! Расскажите нам про тиверцев! — закричали мы хором.

Гэбэ ещё раз затянулся, бросил папиросу в костёр и, глядя на огонь, не спеша стал рассказывать:

— Представим себе, что Алчедарское городище много веков назад было городом славянского племени. Город стоял на высоком холме и был окружён мощным земляным валом. В этом городе текла трудовая мирная жизнь. Мужчины разделывали за валом поля, пасли скот, заготовляли топливо. Женщины занимались домашним хозяйством, растили детей.

Но на валу вооружённые часовые день и ночь несли дозор, по временам перекликаясь между собой. Тиверцы всегда были настороже. Время от времени их лютые враги — кочевые племена — совершали набеги на мирные поселения. И этот горький час для тиверцев пришёл.

Быть может, в ту ночь светила такая же луна. Город спал мирным сном. И вдруг тревожно забил набат. Часовые на валу указывали копьями на юг и громко кричали: «Враги! Враги!» Мужчины схватились за луки и копья. Плачущие женщины прятали испуганных детей. Далеко в степи стали видны огни вражеских костров. Это были дикие полчища кочевого племени печенегов.

На взмыленных от быстрого бега конях вернулись разведчики и донесли: «Враги неизмеримо превосходят нас силой, их — несметные полчища. Ещё немного — и здесь будут слышны их военный клич и ржание быстрых коней».

Тиверцы срочно созвали совет и пришли к заключению, что с таким многочисленным врагом им не справиться. Надо уходить, чтобы спасти жизнь женщин и детей. И, пока передовые отряды сдерживали натиск приближающихся печенегов, тиверцы под крики женщин и плач детей, гоня перед собой испуганно мычащий скот, бежали вместе с семьями в непроходимые леса… И теперь наша задача, — помолчав, улыбнулся Гэбэ, — раскопать то, что, надеюсь, они нам оставили веков десять-одиннадцать назад.

Наступило молчание.

Костёр затухал. Где-то в лесу печально кричала ночная птица. Высокая луна на тёмном небе мягко освещала наш лагерь. Мы все невольно смотрели в сторону городища. Оно было скрыто от нас расстоянием и ночью. Но нам казалось, что мы видим огни костров, слышим звон набата, ржание вражеских коней, крик детей и женщин..

Нам надо было продолжить нашу разведку по составленному заранее маршруту, попытаться разыскать селите в районе села Бутучены, на берегу реки Реут, и произвести пробные раскопки городища в селе Екимауцы. После этого мы снова должны были вернуться в Алчедар.

Сегодня с утра в лагере началась весёлая суматоха: Георгий Борисович и Ростислав складывали палатки. Юра, Володя, Павел и Александр Степанович забивали ящики с оборудованием, посудой и сухими продуктами и грузили их на машину. Лёва перетаскивал в неё все чемоданы.

Я ушла в тень и в большом зарядном мешке вынимала из кассет снятую плёнку и заменяла её чистой. Один Мультик никак не мог найти себе занятия. Он увидел, что вещи грузят на машину, и понял, что опять мы куда-то едем. И, боясь, чтобы его не забыли, вертелся у всех под ногами. Когда же он увидел у Лёвы в руках мой чемодан, то, несмотря на дружеские отношения с мальчиком, проводил его с лаем до машины. Потом примчался ко мне и, оборачиваясь в сторону Лёвы, продолжал возмущённо лаять: «Зачем он унёс наш чемодан!»

Наконец всё погружено. Мы — кто на ящиках, кто на скамейках. Мультик — на сложенных палатках. Едем мы по новой дороге, но тоже песчаной и ухабистой. Сначала наша машина мчится мимо колхозных кукурузных полей. Утренний ветер покачивает большие зелёные початки с кисточками. Затем по обе стороны дороги начинается степь. Бескрайняя, цветущая, с бесконечными колодцами по пути.

Позади брезент раздвинут. Дорога и степь быстро бегут назад. В машину врывается душистый степной ветер. Настроение у всех прекрасное.

— Споём, друзья? — предлагает Юра.

Под грохот мчащейся машины, подскакивая на ухабах, мы поём все песни, которые только знаем, — русские и молдавские.

Ехали мы почти пять часов. Один раз сделали остановку, чтобы попить студёной воды из колодца. Степь кончилась. Снова начались колхозные поля, на которых золотилась высокая пшеница.

Ростислав крикнул нам через окно кабины:

— Сейчас на повороте появится река Реут. На её берегу, против села Бутучены, мы разобьём временный лагерь.

— Ура-а! — раздался единодушный вопль из машины.

— Но предупреждаю, — продолжал Ростислав, — река хоть и не широкая, но очень глубокая, холодная и с быстрым течением. Купаться надо осторожно.

— А ты хорошо плаваешь? — спросила я мальчика.

— Не очень, — смущённо признался Лёва.

— Ну, тогда тебя мигом лягушки утащат, лучше не лезь, — подшутил над ним Володя.

Мы свернули направо и въехали в невысокое ущелье, посреди которого протекала быстрая река. По одну её сторону просёлочная дорога уходила в гору. Наверху, над рекой, начиналось село. По другой стороне такой же отвесный берег зарос деревьями и кустами. Здесь, под тремя огромными развесистыми ивами, и разбили мы наш лагерь.

Палатки уже поставлены. Из ящиков вынуто всё необходимое. Сегодня дежурит Александр Степанович. Он уже успел окунуться в реке, разжечь костёр и сейчас занимался хозяйственными делами.

— Товарищи, не расходитесь, скоро кормить вас буду, — предупредил он, ловко очищая молодую розовую картошку.

Но у всех нас — пыльных и разгорячённых жарой — было только одно желание: поскорее в воду!

— Спасибо, мы ещё не хотим есть, мы потом! — кричали ему на ходу ребята.

Захватив с собой мыло и мочалки, наперегонки помчались они к невысоким деревянным мосткам, перекинутым через реку. Мостки соединяли один берег с другим.

Георгий Борисович, Ростислав и я последовали их примеру.

Мультик, увидев, что и я отправилась к реке, побежал догонять Лёву.

Пройдя подальше, я устроилась в кустах, растущих у самой реки.

Мультик тут же разыскал меня, принёс какую-то палочку и стал просить поиграть с ним.

Я бросила палочку в воду, он прыгнул за ней, принёс её в зубах и отряхнулся, обдав меня фонтаном холодных брызг.

— Отойди подальше! — рассердилась я.

Пёс обиделся, ушёл под соседний куст и сел ко мне спиной.

Я поплыла. Мультик, несмотря на обиду, кинулся за мной. Течение было очень сильное. Я испугалась, чтобы его не отнесло далеко, и через несколько минут вышла на берег и растянулась на горячем песке. Мостки были отсюда хорошо видны. Там раздавались весёлые возгласы и шумные всплески воды. Это Юра и Павел прыгали с высокого дерева, растущего по ту сторону Реута. Они соревновались, кто дольше продержится под водой. Лёва спиной ко мне сидел посредине мостков и, свесив ноги, старательно мылил себе голову. Пушистые хлопья мыльной пены облепили его плечи и спину.

Немного поодаль сидел Володя и закидывал самодельную удочку в воду. Ребята сказали ему, что здесь водится форель. Поближе к берегу, но по горло в воде стояли Гэбэ и Ростислав и о чём-то оживлённо спорили.

«Наверное, о тиверцах», — сказала я самой себе и рассмеялась.

Мультик удивлённо на меня посмотрел. И в то же мгновение я услышала громкий всплеск воды и крик Володи:

— Лёвка, держись!

И увидела, как, далеко отбросив удочку, он кинулся в реку.

Лёвы на мостках не было.

Я добежала туда в несколько секунд.

На середине реки, ниже мостков, появились две головы, и Володя, поддерживая Лёву за плечи, с силой загребая воду свободной рукой, доплыл с ним до берега.

Все окружили мальчика. Он отплёвывался и тяжело дышал.

— Воды наглотался, — сконфуженно объяснял он.

— Как это случилось? — строго спросил Гэбэ.

Оказывается, Лёва, у которого лицо и глаза были в мыльной пене, уронил на мостки мыло. Начал шарить по ним рукой и, потеряв равновесие, упал в реку, откуда и был немедленно извлечён Володей. Тот уже сидел на мостках и, насвистывая, снова закидывал удочку.

— Владимир, молодчина! Медаль тебе за спасение утопающих! — весело крикнул ему Гэбэ. — А тебе, Лёва, надо поскорее научиться плавать.

— Собирайтесь, товарищи! — стал торопить всех Ростислав. — Надо пообедать и засветло разыскать селище.

— Лёва, а ты знаешь, что такое селище? — неожиданно обратился он за обедом к мальчику.

— Не совсем, — неуверенно ответил Лёва.

— Ну так слушай. Селище — это остатки древнего неукреплённого поселения, чаще всего села, деревни. Его трудно обнаружить: у него почти нет внешних признаков. В каждом селище есть культурный слой. В нём при раскопках находят остатки строений и вещей, принадлежащих его обладателям. Понятно?

— Понятно, Ростислав Николаевич, — весело ответил Лёва. — А городище отличается от селища тем, что оно укреплено, окружено валом и превышает его размером.

— Да ты уже почти археолог! — хором закричали Юра и Павел.

Ночью, вернее, на рассвете, я проснулась от какого-то шума. Зажгла фонарь и увидела, что Лёва складывает свою простыню и одеяло в спальный мешок. Я посмотрела на часы. Стрелки показывали половину четвёртого.

— Ты чего так рано вскочил? — удивилась я.

— Да я сегодня первый раз дежурю, — озабоченно сказал мальчик.

— Так если ты встанешь в пять, как все дежурные, ты за час сваришь кашу, вскипятишь чайник и всех разбудишь в шесть, как обычно. Ложись, поспи ещё.

Лёва ничего не ответил, и, снова засыпая, я услышала, как он, а за ним и Мультик вышли из палатки.

— Ну как каша? — с беспокойством опрашивал всех за завтраком Лёва.

— Прекрасная! Молодец, вполне можешь быть поваром! — хвалили все, уплетая действительно вкусную геркулесовую кашу, для которой Лёва не пожалел сахару.

Павел и Юра смеялись:

— Понятливый у нас ученик. Весь вечер консультировали его. Теперь он и обед мировой сделать может.

— Да сегодня и делать почти не из чего, Георгий Борисович. Давайте мы с Александром Степановичем съездим в село за продуктами, — заволновался Лёва, довольный, что его похвалили.

— На сегодня продуктов хватит, — ответил за Гэбэ Ростислав, протягивая Лёве свою миску для дополнительной порции. — А Александр Степанович и машина нам сегодня нужны.

— Как же хватит? Свинины не осталось, сала почти тоже. Только крупа, картошка, капуста и постное масло! — настаивал мальчик. — Моё первое дежурство — и обед не из чего готовить.

— То есть как это — не из чего? — вмешался Александр Степанович. — Широко живёшь, браток! Сделай постные щи, а на второе поджарь картошки на сале!

— Под вечер поедем в сельсовет и тогда привезём тебе из магазина чего-нибудь повкуснее на ужин. Ты не огорчайся, — добродушно обратился к нему Гэбэ, — Володя тоже останется и будет твоим консультантом.

Спасая вчера Лёву, Володя сильно ушиб палец на ноге.

— Если что не так будешь делать, получишь п-поварёшкой по лбу! — обнадёжил Лёву будущий консультант.

— Ты, Володя, займись найденной в Алчедаре керамикой. Её надо как следует отмыть и пронумеровать, — выглянул из палатки Ростислав.

— Ладно, — нахмурился Володя.

Я взяла фотоаппарат и кассетник, позвала Мультика и уехала вместе с остальными на селище. Оно было разыскано вчера после обеда на возвышенности в полутора километрах от нашего лагеря.

Через несколько часов мы вернулись усталые и голодные. Раскопали значительную часть селища и пока ничего не нашли. Нас очень обрадовал запах курятины. Он доносился из большой кастрюли, стоявшей на огне. Лёва в завязанном под самой грудью длинном переднике аккуратно сыпал в кастрюлю вермишель, помешивая её поварёшкой. Володя сидел на опрокинутом ведре перед ящиком, на котором были разложены глиняные черепки. Он обмакивал тоненькое чертёжное перо в бутылку с тушью и тщательно выводил на обратной стороне черепка номер.

— Где же это вы, орлы, курятину купили? — спросил Гэбэ, умывая разгорячённое лицо и руки под маленьким металлическим умывальником, подвешенным на старой иве.

— Ну, Лёвушка, быть, тебе каждый день дежурным! — пошутил Юра, заглядывая в кастрюлю. — Эх, да там целых две! — восторженно закричал он.

«Орлы» не отвечали и многозначительно улыбались.

— Так у кого же вы их купили? — весело спросил, подходя поближе, Гэбэ.

— А мы их и не покупали, — ответил Лёва.

— Откуда же они появились? — недоумевал Гэбэ.

— Да я их встретил, когда ходил на гору за хворостом, — ответил, начиная краснеть, мальчик.

— Так… Понятно!.. — после паузы снова начал Гэбэ, и его лицо сразу изменилось. — Значит, это были твои знакомые куры, ты их пригласил в гости, и они прыгнули прямо в кастрюлю?!

Никто из нас даже не улыбнулся. Мы все молча смотрели то на Лёву, то на начальника.

— Антонов! — загремел вдруг на весь лагерь его голос. — Может быть, ты мне объяснишь появление этих кур?!

Володя вскочил и подошёл к Гэбэ. Краска медленно заливала его обычно невозмутимое, насмешливое лицо.

— Куры подошли почти к самому лагерю, — неуверенно начал он. — Лёва мне об этом сказал, и мы их поймали.

— И вы их украли! — отчётливо произнёс Георгий Борисович. Он покраснел от гнева; светлые, весёлые глаза его стали жёсткими.

— Это ничьи куры… Это колхозные… Мы вчера с Юрой после обеда, когда ходили в село, видели птичью ферму. Там полно таких белых кур. А эти всё равно заблудились бы… — продолжал объяснять срывающимся от волнения голосом Володя.

— Негодяи вы оба! — снова загремел Георгий Борисович. (Никто из нас его никогда таким не видел.) — Ты ведь комсомолец! А ты пионер! И ты мне отвечаешь: «Ничьи, колхозные». Колхозные — значит народные.

— Георгий Борисович! — подошёл к нему Лёва и, опустив глаза в землю, дрожащими губами сказал: — Володя здесь ни при чём: это же я их увидел…

— Чепуха! — перебил его Володя. — Чепуха! Лёва без меня никогда бы этого не сделал. Виноват я!

— Дешёвое рыцарское заступничество друг за друга! — фыркнул разгневанно Ростислав.

— Ну и ну! — только качал головой Александр Степанович. — А ещё москвичи!

— Ну вот что, — после минутной паузы принял решение Гэбэ. — Вынимайте кур из кастрюли, заверните в бумагу и отдайте председателю колхоза прямо в руки. Александр Степанович вас отвезёт и оплатит стоимость кур. А ты, Ростислав, при расчёте вычтешь у них из зарплаты.

— Пусть сам Александр Степанович отвезёт! — взмолился Лёва. — Ну, какими глазами мы будем смотреть на председателя?

— Теми же глазами, какими смотрели на чужих кур, когда воровали их! — невозмутимо ответил Георгий Борисович и ушёл с Ростиславом в палатку.

Володя молча, закусив нижнюю губу, собирал в ящик славянские черепки. Александр Степанович аккуратно вытащил кур из кастрюли и выложил на чистую фанеру, чтобы они немного остыли.

Я подошла к Лёве. Он по-прежнему стоял с опущенной головой, не двигаясь с места.

— Объясни мне, как это могло случиться? — укоризненно спросила я.

Мальчик поднял на меня глаза и тихо, печально ответил:

— Вы тоже не поймёте. Я ведь не для себя… Мне для всех хотелось сделать вкусный обед. Я просто не подумал. Увидел двух белых кур, когда поднялся на гору за хворостом. Они скребли лапами в земле и чего-то там искали. Пришёл с хворостом в лагерь и сказал Володе. А он сразу бросил свои черепки и говорит:

«Пошли скорее, а то они уйдут!»

«А что мы будем с ними делать?»

«Как — что? Свернём им шеи, ощиплем и сварим! Обед будет мировой!»

«Я не буду сворачивать им шеи, мне их жаль», — ответил я ему.

А он как закричит:

«А есть тебе их не жаль, ханжа несчастный!»

Он взял топор. Мы побежали… поймали этих кур. А потом тут же на горе под деревом собрали перья в кучку и покрыли листьями… Мы и не думали, что крадём. Они бы всё равно, наверное, в колхоз не вернулись. А ведь получилось, что украли! — сокрушённо закончил он и тяжело вздохнул.

Александр Степанович принёс лист кальки и переложил на него кур. Мультик сидел рядом и печально смотрел, как Александр Степанович заворачивал в тонкую бумагу будущие вкусные куриные косточки…

Пообедав сваренной наспех пшённой кашей и злосчастным куриным бульоном, мы ушли на селище.

Часа через два приехал Александр Степанович. Он рассказал, как красные от стыда ребята что-то тихо говорили председателю колхоза. Тот больше всего был удивлён, что кур вернули в варёном виде.

— Я бухгалтера полчаса ждал. Вот почему я так задержался. А ребята как в воду опущенные. Даже между собой не разговаривают, — добродушно добавил Александр Степанович, открыл капот в машине и стал что-то там проверять.

Так с этим печальным случаем было бы покончено. Никому не хотелось об этом вспоминать. Но на следующий день поднялся ветер. Сначала он зашелестел верхушками деревьев, потом спустился ниже, разогнал листья, которыми были прикрыты куриные перья… Поднял сначала их первый слой и закрутил его, затем унёс и остальные. Перья, кружась в воздухе, стали постепенно опускаться на наш лагерь. Сначала появились большие, потом поменьше, а потом пух, который всё время, пока не стих ветер, кружился и опускался вниз. Белый пух был всюду: в вёдрах с чистой водой, в кастрюле, в которой варился обед, в ящиках, как только их открывали, в палатках, куда все затаскивали его на подмётках башмаков. Пух был у всех в волосах. Мультик сбился с ног, охотясь за ним.

Все мы чертыхались и волей неволей поминали недобрым словом ребят. А они ходили мрачнее тучи…

Назавтра решили заложить шурф с противоположной стороны селища.

— Гэбэ, пожалуйста, разрешите мне, — обратился к начальнику Лёва.

— Представляю этот шурф! — фыркнул Володя.

— Хорошо, попробуй, — сказал серьёзно Гэбэ, — консультантов у тебя будет достаточно. Первый — Володя.

— Спасибо! — закричал обрадованный Лёва, кувыркнулся через голову, наступил на лапу подскочившему Мультику и убежал за лопатой.

Мультик взвизгнул, укоризненно посмотрел ему вслед и принялся старательно зализывать пострадавшую лапу.

Лёва вбивал колышки, отмеряя расстояние рулеткой, проводил черту и обвязывал колышки верёвкой.

Он заметно волновался и делал всё правильно, но медленно. Володя всё время его задирал. Мальчик, закусив губу, молча делал своё дело. Юра и Павел закладывали неподалёку ещё шурф.

Гэбэ пришёл в тот момент, когда Лёва уже взялся за лопату.

— Начинаю копать… — сказал он и выжидательно посмотрел на Гэбэ.

— Молодец, всё сделал правильно, — похвалил его начальник.

— Ещё бы, — ввязался тут же Володя, — столько времени на это ухлопал.

— А ты возьми лопату и начинай копать, — строго сказал ему Гэбэ.

— Вы же сказали, что я буду консультантом! — воскликнул Володя.

Гэбэ ничего ему не ответил, но взгляд его был так выразителен, что Володя сразу взялся за лопату. Копали долго.

В своём раскопе Юра и Павел нашли глиняные черепки с вертикальными линиями.

— Скифские черепки! — разочарованно закричал нам Юра.

Вскоре раздался радостный крик Лёвы:

— Я что-то нашёл!

Это «что-то» оказалось сломанной бронзовой скифской стрелой.

— Ну вот, — огорчился Лёва, — опять скифы!

— Друзья, — сообщил нам по возвращении в лагерь Гэбэ, — к сожалению, славян мы здесь не нашли, а времени терять нам нельзя. Завтра утром мы выезжаем в село Екимауцы, заложим на городище пробные шурфы и вернёмся в Алчедар. Там будут проводиться основные раскопки. Сегодня после обеда все свободны. Дежурный также. Я остаюсь в лагере.

Это сообщение было встречено радостными возгласами.

Быстро покончив с едой, все побежали к реке: кто купаться, кто стирать, а кто просто лежать на горячем песке и смотреть в синее молдавское небо. Один Юра переоделся и отправился в село, сообщив нам, что у него и здесь есть знакомые.

— А ты, — обратился Володя к Лёве с серьёзным видом, разматывая свою удочку, — если опять будешь голову мыть, привяжи себя заранее к мосткам, а то снова мне всю рыбу распугаешь!..

На следующий день, сидя в машине, мы все по заданию Гэбэ смотрели кто по левую сторону дороги, кто — по правую: не встретится ли где селище или курган?

Через несколько часов езды снова зазеленели лесные массивы. На опушке среди редких деревьев Юра заметил невысокий холм. Машину остановили в тени деревьев и подошли поближе.

— Да, это древнее захоронение! — взволнованно вскричали Гэбэ и Ростислав.

После неизбежных обмеров и разбивки планов все, за исключением Александра Степановича, взялись за лопаты, а он уже снова лежал под машиной, ругая на этот раз не только дороги, а и начальника московского гаража, который отпустил в такую поездку плохо отремонтированную полуторку.

— Когда уже эта жара наконец спадёт! — не выдержала я, вытирая мокрую шею и лицо.

— Зимой!: — сострил Володя.

— И верно, сегодня солнце жжёт отчаянно. А вы положите лопату, — сказал мне Гэбэ, — и Лёва, кстати, тоже. Здесь надо копать умело.

Я положила лопату, сняла рабочий момент раскопок и села на траву.

Мультик давно вырыл себе под кустом ямку и улёгся в неё, но не спал, наблюдая одним глазом за всем происходящим.

Юра вскоре отправился на поиски и, к счастью, нашёл неподалёку подземный ключ. Он принёс два полных ведра прозрачной холодной воды. Все с жадностью напились. На Мультика я вылила целую кружку, но он даже не пошевелился.

После первых пересохших слоёв земля оказалась более рыхлой.

— Осторожнее! — крикнул Ростислав, когда холм был уже разрыт на метр глубины.

Он взял сапёрную лопатку и стал осторожно зачищать ею землю на небольшом участке. Через несколько минут показались очертания овального предмета. Гэбэ и Ростислав кривым медорезным ножом и скальпелем стали очень медленно счищать с него землю. Ещё немного, и мы все увидели пожелтевший череп.

— Володя, Павел, Юра! — раздалась команда Гэбэ. — Взять сапёрные лопаты и потихоньку расчищать землю влево от меня вдоль раскопа.

Он вместе с Ростиславом кисточками осторожно счищал с черепа последние остатки земли, не сдвигая его с места.

Потекли часы кропотливой работы, и перед нами лежал большой скелет человека.

— Кости почти не отличаются от земли: от времени стали серо-жёлтыми. Лежит он головой на запад. Так хоронили славян, — задумчиво проговорил Гэбэ.

— А скифов не так. Значит, не скиф, — взволнованно проговорил Ростислав, протирая запотевшие очки. — Вот только ничего нет в могиле, ни одного черепка!

— Да, — помолчав, сказал Гэбэ. — Возможно, что это представитель племени тиверцев. Сейчас ещё рано делать вывод. Надо вначале произвести раскопки по намеченному маршруту. А скелет осторожно уложить в ящик и отправить в Москву на исследование. Товарищи, мы остаёмся здесь до утра. Надо выбрать место для лагеря. Палаток ставить не будем. Переночуем в спальных мешках. Дождя как будто не предвидится… Валентина Львовна, снимите общий план могильника, затем скелет в нём.

— Если будете снимать крупным планом, ради бога, не сдвиньте с места, прежде чем не снимете. Это ведь документ! И это фото будут изучать! — внушительно сказал мне Ростислав. — Товарищи, все идут со мной разгружать машину! — крикнул он.

— Лёва! — раздался строгий голос нашего начальника. — К тебе это тоже относится!

Мальчик так увлёкся разглядыванием предполагаемого тиверца, что ничего не видел и не слышал.

Когда все ушли, я спустилась в раскоп, внимательно осмотрела скелет и решила, чтобы он лучше получился и был заметнее среди серой земли, отмыть его немного.

В одном из вёдер, принесённых Юрой, оставалась ещё вода. Я поднялась наверх, сделала из густой травы нечто вроде мочалки, слила на неё из ведра воды, затем спустилась в раскоп и принялась осторожно протирать скелет.

Мультик уже проснулся, уселся на краю раскопа и с интересом следил за тем, что я делаю.

Я протёрла череп и грудную клетку скелета и снова полезла наверх. Я не хотела ставить чистое ведро для питьевой воды в раскоп. Намочила высохшую мочалку и полезла вниз. Моя правая нога поскользнулась на отвесной мокрой стенке раскопа, и я свалилась вниз, задев при этом руку скелета. Хрупкие от времени, высохшие фаланги пальцев распались.

В ту же секунду Мультик прыгнул в раскоп, схватил один из пальцев и мгновенно выпрыгнул с ним наверх. Я, конечно, за ним.

— Мультик, назад! Отдай сейчас же! — громко кричала я.

Но мой послушный пёс на этот раз не обратил на меня никакого внимания. Он убежал под куст и с азартом, рыча от удовольствия, стал зарывать палец в землю. Я выхватила его, щёлкнула с досадой Мультика по уху и строго приказала:

— Сидеть! Не двигаться! — и принялась приставлять обратно к руке отвалившиеся пальцы.

Мультик с обиженным видом снова уселся на краю раскопа.

Вдруг я с ужасом услышала голоса возвращающихся Гэбэ и Ростислава. В спешке приставила я два недостающих пальца и почувствовала, что Мультик снова прыгнул в раскоп. Я мгновенно обернулась и увидела, как он схватил большую берцовую кость и молниеносно выпрыгнул с ней наверх.

Я в отчаянии бросилась за ним.

Когда я поднялась наверх, то ноги мои приросли к земле.

Мультик с костью в зубах уже мчался навстречу Гэбэ и Ростиславу. Добежав до них, он бросил кость к ногам начальства и стал громко лаять: просил, чтобы с ним поиграли в «палочку».

Гэбэ нагнулся, поднял кость и несколько секунд молча смотрел на неё. Ростислав пригнулся и тоже уставился на кость.

— Что это значит?! — закричал он, не веря своим глазам. — Это кость человека!

Гэбэ ничего не ответил и с костью в руке подошёл к раскопу.

Несколько секунд он молча смотрел на скелет, потом обратился ко мне ледяным тоном, глядя поверх меня:

— Во-первых, кто вас просил устраивать скелету баню? Во-вторых, вам не мешало бы уже знать, где у человека находится указательный, а где безымянный палец…

Ростислав не находил слов. Если бы он мог убить меня взглядом, он бы с удовольствием это сделал.

Я почувствовала, как краска залила мои щёки.

— Георгий Борисович, я ведь хотела, чтобы скелет лучше получился на фото. И я нечаянно упала на него… А услыхав ваши голоса, в спешке перепутала пальцы! — пыталась я оправдаться.

Мультик как сумасшедший прыгал вокруг Гэбэ и пытался выхватить у него кость.

Гэбэ, не отвечая мне, спустился в раскоп, первым делом выбросил оттуда мочалку, затем переставил скелету пальцы и уложил на место кость. Выбравшись наверх, он отряхнул со штанов налипшую землю, протёр о траву руки и тем же ледяным тоном продолжал:

— Я попрошу вас впредь точнее выполнять наши распоряжения. А сейчас сделать указанные мною снимки и вернуться в лагерь. Если не ошибаюсь, вы сегодня дежурите. За вас готовит обед Александр Степанович. Тебя я попрошу, — уже другим тоном обратился он к Ростиславу, — остаться здесь и проследить, чтобы Валентина Львовна при своей любви к оригинальным снимкам не переставила скелету голову. А эта милая собачка нашла бы для своих игр менее нужные для археологии предметы…

Я сделала снимок под уничтожающим взглядом продолжавшего хранить молчание Ростислава, позвала Мультика, невинно сидевшего на краю раскопа, и пошла с ним в лагерь. Нас встретил дружный смех ребят.

Это событие послужило поводом для веселья на все ближайшие дни…

В Екимауцах колхозники, узнав о цели нашего приезда, радушно предложили нам остановиться у них в домах. Мы с удовольствием приняли это предложение. Но не все.

Павел, Юра и Володя стали просить разрешения у Гэбэ поставить палатки на опушке леса, недалеко от городища.

— Мы не сможем спать в доме. Мы так привыкли спать на свежем воздухе! — убеждали они его. — Вы все ещё сами к нам на костёр будете приходить…

Георгий Борисович разрешил.

Тогда и Лёва загорелся:

— И я с ними буду, мы поместимся!

— Ты будешь со мной и Ростиславом, — тоном, не допускающим возражения, ответил Гэбэ.

Они втроём остановились в доме пожилого молдаванина.

Меня с Мультиком пригласила молодая, вся бронзовая от загара женщина с большим узлом блестящих чёрных волос на затылке.

Александр Степанович, как всегда, остался в машине.

— Меня зовут Анной, — сказала моя хозяйка, с трудом выговаривая русские слова. — Вам скучно не будет: у меня две дочки, и ему товарка найдётся, — засмеялась она, указывая на Мультика…

Мы переступили порог большой светлой комнаты. На окнах были спущены весёлые ситцевые занавески. В углу на столике стоял большой радиоприёмник. Почти половину комнаты занимала огромная печь, вернее, лежанка. Она была свежевыбелена и покрыта яркими домоткаными коврами и плахтами. Как я узнала позднее, зимой на этой жарко натопленной печи помещалась вся семья. Сейчас на коврах на расстеленном пёстром одеяльце спала маленькая пухлая девочка с белыми кудряшками. А на полу возле лежанки сидела рыжая собачонка с острой мордочкой.

При виде нас она залилась визгливым, тонким голосом. Мультик обрадованно замахал хвостом и подбежал к ней. В одну секунду собачонка вцепилась ему в ухо. Мультик взвизгнул. Хозяйка схватила собачонку и выставила её за дверь.

Этот шум разбудил девочку. Она подняла длиннющие чёрные ресницы, увидела чужих и испустила отчаянный вопль.

Из соседней комнаты — поменьше и потемнее первой — выбежала худенькая девочка лет семи с двумя чёрными косичками. В одной руке она держала нож, в другой — наполовину очищенную картофелину.

Сначала, увидев меня, девочка в смущении остановилась. Потом заметила Мультика и засмеялась.

Анна подошла к плачущей девочке, взяла её на руки и, прижимая к себе, стала что-то быстро говорить по-молдавски, указывая на Мультика. Девочка перестала плакать, всунула пухлый пальчик в рот и удивлённо уставилась на моего пса. Он обиженно смотрел в неприкрытую дверь, откуда выглядывала узенькая мордочка рыжей собачонки.

Анна с девочкой на руках вышла за дверь, отогнала собаку и через несколько минут вернулась, неся свободной рукой большой таз. В нём лежали блестящие тёмно-красные яблоки.

— Кушайте, пожалуйста, — певучим голосом сказала она. — Это свои.

Я уже обратила внимание, что по всей улице тянулись фруктовые сады. А у домика Анны росли три огромные яблони с такими же тёмно-красными яблоками.

Через несколько минут на улице послышался шум. Мультик вскочил, заворчал и вместе со мной выглянул из окна. Перед домом по узкой тенистой улице медленно проходил пожилой коренастый пастух в погнутой соломенной шляпе. Несмотря на жаркий день, на плечах у него был накинут выгоревший от солнца брезентовый плащ.

А за ним, поднимая облако пыли, возвращались с пастбища жирные, покрытые густой серо-жёлтой шерстью колхозные овцы. Они прижимались друг к другу, толкались и блеяли. За овцами, высунув длинный красный язык и опустив хвост, шла большущая лохматая чёрная собака. Сквозь нависшую на морде длинную шерсть сверкали умные злые глаза.

Мультик при виде собаки радостно заскулил, но она даже ухом не повела в его сторону. Она ведь находилась при исполнении служебных обязанностей!

Зато сидевшая подле дома хозяйская рыжая собачонка визгливо залаяла на Мультика. Он презрительно фыркнул на неё и отошёл от окна.

Вскоре собачонка за дверьми радостно завизжала.

— Хозяин, верно, обедать приехал! — сказала Анна, опуская девочку на пол и распахивая дверь на улицу.

Молодой широкоплечий молдаванин спрыгнул с велосипеда и прислонил его к стене домика. Анна сказала ему несколько фраз по-молдавски.

Он зашёл в комнату. Волосы у него были такие же светлые, как у маленькой девочки, а глаза чёрные. Собачонка прошмыгнула в открытую дверь и уселась в углу.

— Добро пожаловать! — сказал мне хозяин. — Простите, руки грязные — я с работы…

К вечеру Мультик и рыжая собачонка стали друзьями. Вместе со старшей девочкой они с шумом носились по комнате, не давая нам с хозяином слушать последние известия. Анна в соседней комнате укладывала спать маленькую дочку…

Наутро начали копать городище. Но в первый день ничего не нашли и немного опечалились.

Вечером ребята пригласили нас в гости. И мы снова собрались все у костра. Они угостили нас вкуснейшим блюдом из свинины, картофеля и помидоров. Хозяйка-молдаванка, у которой мы здесь столовались, толстая, симпатичная тётя Марианна изготовила это блюдо по просьбе ребят. Они его принесли сюда прямо в кастрюле и разогрели на костре.

Лёва притащил с собой наши миски и кружки.

На огонёк к нам пришли из села ребята. У Юры и здесь оказались знакомые. Молоденькая, тоненькая Ленуца с пушистой косой в этом году окончила десятилетку. Её брат Виктор, вихрастый весёлый парень лет шестнадцати, и его товарищ, долговязый, молчаливый подросток с пытливыми глазами, — он приехал в гости из соседнего села. Они принесли с собой ведро больших лиловых слив, аккордеон и гитару.

После долгих расспросов о Москве и об археологии ребята принялись петь, аккомпанируя на гитаре и аккордеоне. К ним присоединилась гитара Павла. Долго звучали на опушке леса их песни на молдавском и русском языках.

В одиннадцать часов неумолимый Гэбэ и Ростислав поднялись.

— Ну, ребята, пора спать. Заливайте костёр. Спасибо вам за прекрасный концерт. А ваши гости нас проводят — нам по пути! — тоном, не допускающим возражений, сказал Гэбэ.

На следующее утро мы все встретились за завтраком у тёти Марианны. И ребята, перебивая друг друга, рассказали нам о ночном происшествии.

После нашего ухода они залили костёр, но, вопреки неизменному лагерному правилу не оставлять на утро грязной посуды, поленились её вымыть.

До трёх часов ночи они спали спокойно. Внезапно Володя проснулся.

Его разбудил звук, похожий на звяканье металлической посуды.

«Неужели кто-то мог польститься на наше хозяйство?! — промелькнуло у него в голове. — Надо выйти посмотреть».

Чтобы не будить спавших крепким сном Павла и Юру, он осторожно переступил через их ноги и чуть приоткрыл брезент палатки.

Уже начинал брезжить рассвет. В его призрачном освещении, разбросав собранные с вечера металлические миски, рылись в опрокинутой кастрюле с остатками жаркого, противно ворча и отталкивая друг друга, три длинные собачьи тени, похожие на овчарок, только на высоких ногах, с опущенными хвостами.

— Ах вы подлые твари! — завопил Володя, пустил в них первым попавшимся ботинком и выбежал из палатки.

Павел и Юра, разбуженные этим криком, протирая глаза, выскочили вслед за ним.

— Товарищи, да это же волки! — не своим голосом закричал Юра.

Башмак, брошенный Володей, попал по кастрюле. Волки, вытащив из неё длинные узкие морды, сначала разбежались в разные стороны, а потом один за другим, пригнувшись к земле, умчались в лес.

— Чёрт возьми!.. — продолжал кричать Юра. — Как нарочно, ружьё в машине оставил! Да их всех сейчас перестрелять можно было!

— Нет, наглость какая! К самой палатке подошли! Ведь чувствовали, что здесь люди? — не переставал возмущаться Павел.

— Зато теперь посуду можно не мыть! — сострил Володя.

— Товарищи, идея! — закричал Павел, собирая разбросанные миски. — Давайте ночью устроим дежурство!

— Я возьму ружьё! — воскликнул Юра.

— И Мультика! — рассмеялся Володя и добавил: — Дураки они, что ли, волки, чтобы ещё раз прийти.

— Обязательно придут, если почуют запах съестного, — убеждённо сказал Павел. — Надо только перед сном что-нибудь мясное поджарить на костре!

— Например, твои мозги, — с серьёзным видом предложил Володя.

Павел рассмеялся и пустил в него пустой миской.

Тётя Марианна, накладывая всем по большой порции яичницы с помидорами, с улыбкой слушала ребят. Потом принесла блюдо с горячими кукурузными лепёшками и сказала:

— Волков здесь, правда, в лесах много, но сейчас они сыты. А вот зимой иногда в самое село забегают, и тогда лучше с ними не встречаться.

У Лёвы глаза разгорелись.

— Георгий Борисович, разрешите мне сегодня ночевать у ребят. Они устроят дежурство. Мы поместимся!

— Ладно, ночуй, — разрешил Гэбэ. — Только смотри, чтобы в раже вместо волка тебя не подстрелили!

О событиях следующей ночи мы узнали от Лёвы. Он первым прибежал к завтраку.

С вечера ребята вооружились: Юра взял своё ружьё, Павел — топор, Лёва — большой молоток. Один Володя иронически улыбался, но из чувства товарищества спать тоже не лёг.

Для «возбуждения аппетита у волков», как сказал Лёва, ребята перед сном долго жарили на костре маленький кусочек баранины; его по просьбе Юры выдала им смеющаяся тётя Марианна.

«Когда жарко́е уже пахло на весь лес», как сказал Лёва, его разрезали на мелкие кусочки: часть разложили по мисочкам, часть оставили в кастрюле. Потом, не зажигая свечи, с оружием в руках уселись на сдвинутые вместе спальные мешки.

Чтобы не заснуть, ребята чуть слышным шёпотом стали рассказывать друг другу страшные истории. Время от времени сидевший ближе всех к выходу Юра чуть раздвигал брезент, оглядывал одним глазом опушку леса. Волков не было ни слышно, ни видно.

Около четырёх часов утра Володя, отчаянно зевая, сказал:

— Да ну вас ко всем чертям с вашими волками! Завтра рабочий день. Надо хоть два часа поспать. Я ложусь, а вы как хотите.

И в это время все отчётливо услышали какой-то шорох неподалёку от палатки.

Ребята, наступая друг другу на ноги, выскочили гурьбой из палатки, сжимая в руках заготовленное «оружие».

Небо на востоке уже чуть окрасилось в розовый цвет. В селе пропели первые петухи. А мимо нашего костра по направлению к лесу медленно шёл большой бородатый козёл.

Неистовый взрыв хохота заставил его остановиться. Он поднял голову, затряс длинной бородой, оскорблённо заблеял противным голосом: «Ме-е-е!» — и рысцой затрусил к лесу.

За ним пробежала незамеченная ребятами раньше серо-белая коза, а рядом с ней, цокая копытцами, скакал беленький козлёнок на длинных ножках.

Ребята нахохотались досыта, улеглись вповалку и заснули как убитые.

Теперь уже происшествие со скелетом отошло в прошлое. Новым поводом для веселья послужила «охота на козлов».

В этот же день на Екимауцком городище было найдено шиферное пряслице от веретена. Вначале Володя выбросил его на лопате вместе с землёй в отвал.

Юра заметил, как что-то сверкнуло в летящей из раскопа земле.

Гэбэ и Ростислав так обрадовались, что даже не обругали Володю за невнимание.

— Друзья! — кричал Гэбэ, возле которого мы все столпились. — Ведь это пряслице от веретена, которым славянские женщины ещё в девятом веке вырабатывали свою пряжу. Это прообраз пряслица с веретён, какие можно встретить ещё и сегодня в некоторых русских сёлах.

— Как хотите, а мы находимся на правильном пути! — взволнованно воскликнул Ростислав. — Думаю, что это городище славянское, и мы скоро в этом убедимся!

— Да мы ещё сюда вернёмся. А пока будем копать в Алчедаре. — И Гэбэ бережно завернул драгоценное для нас пряслице в паспортную этикетку.

Каждая найденная вещь имела свою этикетку. На ней было написано название вещи, где и когда она найдена и номер.

— Валентина Львовна, городище вы уже засняли. Теперь после обеда я попрошу вас вместе с Володей и Юрой отправиться на противоположный край села. Там совсем рядом есть высокий холм. Это курган. Его надо раскопать и, возможно, снять. А мы ещё поработаем на городище. Лёва, тебе, несмотря на то что ты всё утро зеваешь, надо закончить чертёж. Ты имей в виду, что охотники вообще мало спят, — добавил он улыбаясь.

Курган находился метрах в ста от окраины села.

Красные крыши домиков чуть виднелись среди густых фруктовых деревьев. Была уже вторая половина июля. Жара начиналась с самого утра, а в середине дня делалась почти невыносимой для жителей средней полосы.

Ребята раскапывали холм. Мультик нажарился с утра на городище и сейчас менял всё время место в поисках тени.

— Ну, кажется, мы сегодня отведаем поросятины! — закричал вдруг Юра.

— Спасибо! С меня вполне хватит курятины, — мрачно изрёк Володя. — Валентина Львовна, вы всё же посмотрите, куда ваш пёс побежал, — добавил он.

Я быстро обернулась. Со двора одного из крайних ломов выбежала делая компания розовых и чёрных поросят, и к ним, позабыв о жаре, со всех ног мчался Мультик. Я знала, что мой пёс поросят не тронет, и не остановила его. Мультик подбежал к ним и, радостно виляя хвостом, пытался их обнюхать.

Поросята вначале испугались непрошеного гостя и разбежались, но вскоре любопытство в них взяло верх. Один за другим они стали подходить к Мультику. Видимо, он им понравился: они приняли его в свою компанию и стали все вместе носиться по чуть начинающей желтеть траве.

Это было весёлое зрелище. От души посмеявшись, ребята снова принялись копать. Я вынула из кармана записную книжку и стала проверять записи своих съёмок.

Через несколько минут мы услышали чьё-то угрожающее хрюканье. Из того же двора на этот раз выскочила огромная чёрная свинья. Несмотря на свои короткие ножки, которые несли такое тяжёлое туловище, она быстро приближалась к резвящейся компании.

Я мгновенно поняла, что грозное хрюканье относится к ничего не подозревающему Мультику, который в полном восторге бегал вперегонки с розовым поросёнком.

Прижимая к груди висевший на шее фотоаппарат, я что было сил помчалась выручать Мультика. Добежав до полянки, я буквально выхватила Мультика из-под самого ощеренного рыла свирепой мамы весёлых поросят.

Свинья поняла, что Мультика ей не достать. Тут она перенесла свой гнев на меня и пребольно укусила за икру. К счастью, на мне были брезентовые штаны, и я отделалась только синяком. Он украшал мою ногу почти до конца экспедиции.

Я поняла, что нам обоим надо спасаться бегством от грозного врага, и прижала к себе Мультика. Теперь он рассердился и принялся громко лаять на свинью. Она, продолжая отвратительно хрюкать, пустилась за нами вдогонку. Но тут Юра и Володя подбежали ко мне на помощь с лопатами наперевес. Свинья с позором отступила, собрала своё потомство и деловито увела его во двор.

— Лежать! — сказала я сердито Мультику, потирая болевшую ногу.

Он грустно посмотрел вслед уходящим поросятам. Потом виновато лизнул мою руку, вздохнул и улёгся рядом с кассетником…

Назавтра мы покидали цветущие Екимауцы и его гостеприимных жителей.

Наши хозяева нас провожали. Анна пришла с двумя девочками. Она принесла нам на дорогу красивые яблоки. Тётя Марианна — сливы, а хозяин Лёвы притащил ящик чёрного душистого винограда.

Лёву пришла провожать целая ватага весёлых загорелых ребят. Он быстро с ними подружился. В первый день раскопок они были нашими болельщиками и просидели на городище до захода солнца. Но на следующий день интерес к археологии несколько остыл.

— Копаете, копаете, а ничего не находите, — разочарованно высказал общую мысль самый младший из них — остроносенький вихрастый Витя.

С Лёвой они все быстро нашли общий язык несмотря на то, что Лёва знал по-молдавски только «буна диминяця» — «доброе утро», «буна зиуо» — «добрый день» и «кум те кямо?» — «как тебя зовут?», а некоторые из ребят ненамного больше по-русски.

С семи часов вечера возле дома, где жил Лёва, собирались ребята. Кто садился на скамейку, кто на крылечко. После ужина Лёва, изменив вечернему костру, усаживался среди них и рассказывал им о Москве, Красной площади и парадах, о метро и об Артеке, где был два года назад, получив туда путёвку за отличную учёбу и общественную работу.

Лёва рассказывал хорошо. Добровольные переводчики для тех, кто не всё понимал, прибавляли ещё от себя, так что рассказы получались увлекательными…

В последний момент прибежала за хозяйкой рыжая собачонка. Мультик решил, что она пришла его проводить, растрогался и лизнул её в ухо, за что она чуть не откусила ему нос и спряталась за хозяйку.

— Ну, ребята, раз пришли — садись в машину, прокатим! Обратно, правда, на своих придётся добираться, — добродушно улыбаясь, предложил Александр Степанович.

Ребята не заставили себя просить дважды и набились до отказа к нам в машину. Проехали километра три, простились с нами, с шумом повыскакивали на дорогу и долго ещё махали вслед руками.

— Приезжайте к нам в Алчедар! — кричал до хрипоты Лёва, хотя ребята уже не могли его услышать.

Мы все были в прекрасном настроении. Шутка сказать: мы напали на след тиверцев! Кроме того, радовались возвращению в полюбившийся всем Алчедар.

Ребята переделали знакомую всем детскую песенку, начинающуюся словами:

На этот мотив они быстро сочинили:

Чтобы перекричать шум машины, ребята в полный голос как одержимые без конца повторяли эти слова.

Ростислав первый не выдержал. Он обернулся к нам и, сверкая на солнце очками, закричал:

— Или пойте что-нибудь более осмысленное, или помолчите немного!

Часа через три показались наши любимые леса. Вот мы уже и дома. Быстро сгружаем ящики, разворачиваем палатки. Надо успеть всё сделать до захода солнца.

Мультик радостно носится по полянке и обнюхивает знакомые места — разыскивает зарытые им палочки.

На следующий день Ростислав вывесил на дереве список дежурных на всё последующее время и распределил между всеми работу по отмыванию, шлифовке и склейке керамики.

В лагере потекла размеренная трудовая жизнь., В шесть — подъём. В семь часов завтрак, затем работа на городище, с часу до двух — обед, и снова работа до захода солнца. Ужин и незабываемые часы у вечернего костра.

Гэбэ знал много интересного, сам хорошо писал и мастерски рассказывал. Его слово в лагере было законом. Как бы нам ни хотелось расходиться, но стоило Гэбэ только сказать: «Отбой! Спокойной ночи, орлы!» — все безоговорочно шли в свои палатки… Но в палатке начальства свет зачастую горел до рассвета. Это Гэбэ и Ростислав, склонившись над выписками из старинных летописей и легенд и современными географическими и топографическими картами, старались определить пути продвижения таинственного древнего славянского племени тиверцев…

Александр Степанович сразу по возвращении из Екимауц должен был поехать в Кишинёв сменить какие-то запчасти от машины, запастись бензином и привезти почту. Мы все оставили дома адрес института в Кишинёве.

Но в первый же день к вечеру начался сильнейший ливень. Он продолжался больше суток. Костёр разжечь было невозможно. Питались мы всухомятку.

В Екимауцах Ростислав, на наше счастье, закупил яблок и груш. Ящики с продовольствием и оборудованием были тщательно прикрыты брезентом. Сами мы в непромокаемых плащах, вздымая фонтаны воды, бегали друг к другу из палатки в палатку. Но настроение всё равно оставалось прекрасным.

Мультик почти плавал по лужам и с азартом ловил большие лопающиеся пузыри.

Ростислав, который в этот день снова дежурил, босиком, в плаще и в чалме, свёрнутой из полотенца, в неизменных очках, запотевших от сырости, выдавал нам на день сухой паёк: консервы, хлеб, фрукты. С плаща его лили потоки воды, но выражение лица при этом было такое невозмутимое, как будто вокруг светило яркое солнце.

На рассвете вторых суток ливень прекратился. И когда мы, поёживаясь, вышли из палаток, то несколько секунд все стояли как зачарованные: утреннее солнце уже заливало лагерь. Оно отражалось в больших лужах и сверкало в крупных каплях воды, стекающих с ветвей и листьев.

Птицы обрадовались тому, что дождь прекратился, и трещали как сумасшедшие на все голоса. Но Александр Степанович и в этот день в Кишинёв не уехал. Ливень настолько размыл песчаную дорогу, что проехать на нашей полуторке было нельзя. Уехал он только через два дня.

Юра дал ему письмо к своей маме в Кишинёв и просил Александра Степановича её навестить.

— Она у меня не очень здоровая, — сказал он грустно, провожая Александра Степановича до машины.

На рассвете следующего дня меня и Лёву разбудил громкий вопль. Он нёсся из палатки ребят. Мы в чём спали бросились туда. Мультик залаял и выскочил с нами. Солнце ещё не взошло. Голубой туман поднимался из леса. Трава была мокрая от росы.

Нас чуть не сшиб выскочивший из палатки Володя. Бледный, с расширенными глазами, он громко кричал:

— Змея! У меня в постели змея!

Вслед за ним из раздвинутого брезента быстро выползла длинная тёмно-серая змея и скрылась в траве.

Мультик мгновенно кинулся за ней, пошарил носом под деревом, и не успели мы опомниться, как он вернулся. В его неплотно сжатых зубах отчаянно извивалась змея, которую он держал поперёк туловища.

Теперь уже завопила я:

— Мультик, брось! Сейчас же брось!

Но Мультик в восторге от новой игрушки радостно помахивал хвостом и не думал меня слушаться.

— Мультик, отдай! — подбежал к нему Лёва.

— Лёва, не смей! Отойди, она ужалит тебя! — кричала я, пытаясь схватить Мультика за шиворот.

Но он, понимая это, ловко увёртывался.

Из палатки начальства быстрыми шагами вышел Гэбэ. Подойдя к Мультику, он, взглянув на змею, к нашему общему удивлению, протяжно зевнул. Затем, повернувшись к нам, спокойно сказал:

— До сих пор я ещё не слышал, чтобы уж ужалил человека.

— Уж?! — одновременно воскликнули Лёва, Володя и я.

— И верно, уж!.. — сконфуженно добавила я. — Вот и типичные для него два жёлтых продолговатых пятна по обеим сторонам головы…

Володя густо покраснел.

— Да, мои храбрые орлы, — сказал Гэбэ и улыбнулся, посмотрев на Володю, — обыкновенный древесный уж. Судя по вашим воплям, я решил, что Володя обнаружил гремучую змею, одну из самых ядовитых. И жаль, если Мультик поранил ужа. Он поедает всяких насекомых, жуков и червей. Правда, иногда разоряет гнёзда и поедает птичьи яйца. Но в фруктовых садах приносит пользу.

С этими словами Гэбэ нагнулся над Мультиком и, ловко схватив за шиворот, хотел отобрать ужа, который, устав бороться, безжизненно повис по обе стороны Мультикиной бородатой морды. Но его опередил появившийся на голос начальства Павел. В два прыжка он очутился возле Мультика, осторожно разжал его челюсти, вынул ужа и повесил его себе на шею. Уж снова зашевелился и пытался сползти вниз. Павел, придерживая его рукой, сказал:

— Он цел и невредим. Надо отнести его в безопасное место.

Мультик, повизгивая и поднимаясь на задние лапы, запрыгал вокруг Павла, пытаясь достать ужа.

Павел посмотрел на Володю и покачал головой:

— Говорили мы тебе с Юрой, чтобы не орал. Здесь ведь нет ядовитых змей. А ты всех поднял! — и, придерживая ужа, скрылся в лесу.

Мультик жалобно заскулил, но, увидев мой взгляд, за Павлом не побежал.

Гэбэ ещё раз зевнул, потянулся и, посмотрев на небо, сказал:

— Идите, друзья, досыпать, — и ушёл в свою палатку.

А на Лёву вдруг напал приступ неудержимого веселья. Он, отплясывая босыми ногами по влажной траве и громко хохоча, кричал:

— Валентина Львовна, вы видели? Нет, вы видели, как бедный уж удирал от Володи?! Боялся, наверное, чтобы тот не ужалил его!

Глядя на Лёву, рассмеялась и я. Ко мне присоединился вернувшийся из леса Павел. Из палатки донеслось громкое фырканье Юры.

Володя всё это время стоял у нашего старого дуба и от смущения зачем-то сосредоточенно сдирал с него кору. Но тут он вдруг обозлился.

— Д-дурак! — сказал он, обращаясь к Лёве. — Хотел бы я тебя увидеть на моём месте.

— А ты бы и не увидел! Змея знает, к кому ползти!

Володя не нашёлся, что ответить, и, свирепо посмотрев на Лёву, с досадой плюнул в траву.

Из палатки начальства показалась взлохмаченная голова Ростислава.

— Сейчас половина пятого, — холодно произнёс он. — До подъёма ещё полтора часа. Кому спать не хочется, пусть возьмут лопаты и идут до завтрака на городище…

Через секунду все снова были уже в постелях. Один Мультик остался сидеть у входа в палатку. Он, видимо, надеялся, что уж вернётся.

…Прошло несколько дней напряжённой работы на городище. Солнце после ливня, казалось, стало палить ещё сильнее. К концу двенадцатичасового рабочего дня жара всех выматывала.

Нашли ещё много славянской керамики; уже не только черепки, но и целые наполовину, на три четверти сосуды. Но этого было мало. Нам нужны были более существенные доказательства того, что здесь был город тиверцев. И что в Приднестровье были ещё славянские поселения. Поэтому мы и искали, а затем раскапывали все найденные нами городища, селища и курганы. Алчедарское городище было самым большим, и основные раскопки мы проводили на нём.

Кроме найденной керамики — остатков глиняной посуды, — нам нужно было узнать, какие были у них жилища, хозяйства, что они производили. И пришёл день, когда мы эти доказательства получили.

После обеда я осталась в лагере и, сидя в палатке, делала фотопробы со всех снятых мною плёнок. Пробы я вешала для просушки на верёвке, протянутой между деревьями, прикрепив их защипками для белья. Лёву, дежурившего в этот день, я отпустила на городище. По временам я помешивала гречневую кашу с салом, которую он готовил на ужин. И вдруг он примчался в лагерь до того сияющий, что я сразу догадалась.

— Лёва, нашли что-нибудь?!

Он упал на траву, сделал стойку, вскочил, бросил палку подскочившему Мультику и завопил:

— Ничего не скажу! Бегите скорей на городище! Я остаюсь здесь. Меня давно за вами посылали, но я не мог оторваться!

Я схватила фотоаппарат, закричала Лёве:

— Умоляю, не трогай ничего в палатке, всё перевернёшь! — и убежала на городище.

Мультик с лаем помчался за мной.

Я ещё издали услышала нёсшийся оттуда гул. Говорили все одновременно. У глубокого раскопа с южной стороны столпились все ребята и Александр Степанович. Увидев меня, они хором завопили и кинулись навстречу.

Александр Степанович почему-то поднял меня со словами:

— Утёрли нос всем неверующим! Знай наших! — и осторожно поставил меня на землю.

Ребята взялись за руки и стали плясать вокруг меня с криками:

— Ура! Победа! Урр-ра!!

Мультик с восторгом принялся хватать их за ноги.

— Да что же произошло, скажете вы наконец?! — закричала я, потеряв терпение.

Из раскопа показались голова и плечи Гэбэ. Рукав его серой рубахи лопнул около плеча. Всё лицо было в земле.

— Валентина Львовна, пойдите сюда! — радостно закричал он. — Скорее!

Я подбежала к краю раскопа. В глубине его Ростислав снимал кисточками землю с чего-то, что блестело на дне.

Мультик подбежал и тоже заглянул внутрь раскопа. Комок земли, сдвинутый его лапой, упал прямо на Ростислава. Он поднял голову и завопил тонким голосом:

— Да уберите же вашу подлую собаку, или я убью её!

— Вы не туда смотрите! — волновался Гэбэ, выбираясь из раскопа.

В правой руке он держал серебряное ожерелье. Оно состояло из тоненьких пластинок и колечек, скреплённых между собой прозрачной цепочкой.

— Неужели вы нашли его в земле? — вскричала я, одновременно восхищённая и удивлённая.

— Да, мы нашли это в земле! И не только это! — ответил потный, грязный и сияющий Гэбэ. — Пойдите сюда!

Он подвёл меня к кусту, под которым лежала рубаха Ростислава, и поднял её. На чистом листе кальки, сверкая на солнце, лежали розовые сердоликовые бусы, два бронзовых кольца, ещё ожерелье из чеканных бляшек со звёздчатым узором, поясная серебряная резная пряжка.

Я не верила своим глазам.

— Всё это найдено здесь?! Какая тончайшая работа! А ведь это было сделано не менее десяти веков назад! Поздравляю, поздравляю вас! — всё, что я могла сказать.

— Не вас, а нас всех! Один я бы ничего не сделал, — поправил меня Гэбэ.

— Валентина Львовна! — закричал, поднимаясь из раскопа, Ростислав. — Вы понимаете, что это значит?! — В руке он держал большую серебряную серьгу с подвесками. — Это значит, что здесь жили славяне!!! Славянские женщины того времени носили именно такие украшения из серебра. Скифские бедные вообще не имели украшений, а богатые носили золотые. Серьги у них были в виде конуса, изнутри которого выходил стерженёк и цеплялся на ухо.

— Ура! Качать, качать начальство! — радостно вопили ребята.

Развеселившийся Мультик прыгал вокруг них.

В этот день в лагерь вернулись, когда совсем стало темно.

На следующий день никто не пришёл обедать. Павел три раза прибегал за нами и кричал, что в последний раз дежурит. Но пришли мы, когда солнце уже село.

В этот и последующие дни было найдено ещё много женских украшений: ожерелья из глиняных бус, серебряные гривны, серебряные и бронзовые кольца, серьги, браслеты. Некоторые из них были недоделаны. Отдельно в земле были рассыпаны бусинки, сердоликовые и другие камешки…

Вечерами, сидя у костра и отвечая на наши бесконечные вопросы, Гэбэ и Ростислав высказывали нам свои предположения, что все найденные ювелирные изделия не могли принадлежать одной женщине, тем более что среди них были и одинаковые.

— Такое количество могло находиться только у ювелира. И, видимо, он покинул свою мастерскую, в панике и спешке захватив самое денное, а остальное ему пришлось бросить. Думаем, что наше предположение, что город был покинут жителями в течение нескольких минут, окажется правильным, — говорили они.

В одно из своих дежурств Лёва поехал с Александром Степановичем в Алчедар за мясом и картофелем. По дороге они встретили мальчика и девочку лет десяти — двенадцати. Ребята с трудом тащили вдвоём полную корзину свежих грибов.

Александр Степанович остановил машину и посадил в неё ребят. Лёва из кабины перелез к ним, и знакомство состоялось, что было вначале делом не совсем лёгким: ребята по-русски говорили мало. Они только недавно стали в школе изучать русский язык. Но Лёвин запас молдавских слов после Екимауц пополнился, и они поняли друг друга.

Дети оказались братом и сестрой. Мальчика звали Яшей, девочку — Соней.

Александр Степанович довёз их до самого дома. Лёва, прощаясь, пригласил их в лагерь. Ребята поняли, поблагодарили, сказали, что обязательно придут, и, кивнув Лёве, втащили корзину в дом.

В воскресенье, когда мы сидели за обедом, Яша и Соня появились в лагере. Первым их заметил Лёва и побежал навстречу. Яша держал в руках плетёную кошёлку с грибами, а Соня — маленькую корзиночку, завязанную сверху платком.

Застенчиво улыбаясь, ребята остановились на краю полянки.

— Буна зйуо, — тихонько сказали они.

— Идите-ка сюда, друзья! — закричал им Гэбэ. — Садитесь с нами обедать. Ребята, переведите им!

— Мулцумеск (спасибо, мы ели), — ответил Яша. — Это вам на ужин собрали, — улыбнулся он и поставил на землю тяжёлую кошёлку.

Яша — крепкий черноволосый мальчишка с озорными глазами; голые колени покрыты ссадинами и синяками. Соня — тоненькая, пониже его ростом. Её длинные блестящие волосы завиваются на концах.

Соня нагнулась, развязала свою корзиночку, вынула оттуда что-то пушистое и протянула Лёве.

Это «что-то» оказалось прехорошеньким белым с чёрной головой и хвостом котёнком. Но котёнок не пожелал расстаться с Соней и вцепился в её жёлтое с синими цветочками платье.

Лёва обрадованно засмеялся и только протянул руку за котёнком, как его опередил Мультик. До этого он спал в тени палаток и не пошевелился, когда пришли ребята. Но котёнка учуял мгновенно.

Соскучившись в человеческом обществе, он радостно кинулся к нему и стал на задние лапы. Котёнок, увидев бородатое лохматое существо, каких сроду не видел, завыл отчаянным голосом, вырвался из Сониных рук, прыгнул на ближайшее дерево и молниеносно вскарабкался на самый верх. Мультик подбежал к дереву, поднял голову и стал громко лаять.

— Ну, уж это слишком! — закричал не своим голосом Ростислав, вскакивая с места. — Мало нам этой одержимой собаки! Мальчик, лезь на дерево и забирай своего кота. Здесь он не останется!

Яша и Соня огорчённо переглянулись.

— Это мой котёнок! Мне его подарили! — закричал, в свою очередь, покраснев, Лёва. — И я хочу, чтобы он остался. Он потом привыкнет и спустится.

Гэбэ, продолжавший невозмутимо есть борщ, остановил Лёву:

— Во-первых, не ори. Ты разговариваешь со старшим. Ростислав прав: нам только котёнка не хватает. Но раз тебе его подарили, подождём. Посмотрим, как он будет себя вести. А пока усади ребят и покорми их всё же.

Через два часа ребята собрались домой. Котёнок всё это время не подавал признаков жизни. Лёва пошёл провожать своих гостей.

Через несколько минут с верхушки дерева послышалось громкое жалобное мяуканье. Мультик снова подбежал к дереву и залаял, очевидно приглашая котёнка спуститься.

Я рассердилась и увела своего пса в палатку, положила в его миску немного мяса и подошла к дереву.

— Кис-кис-кис! — тихонько позвала я.

— Да вы оставьте еду под деревом, — резонно сказал мне Александр Степанович, отрываясь от журнала «Огонёк». — Проголодается — так спустится.

Наступил вечер, а котёнок так и не спустился. Юра пытался за ним полезть, но кот удрал ещё выше и по ветке перебрался на соседнее дерево. Лёва огорчался, ребята смеялись. Котёнок орал всё громче и жалобней.

Мы с Лёвой всё время подходили к дереву и звали его, но тщетно Ростислав метал громы и молнии. Вечерние часы у костра были испорчены. Даже гитара не заглушала доносившееся сверху душераздирающее мяуканье.

— Да, — сказал Гэбэ с серьёзным видом, — Лёвины друзья сделали неоценимый подарок нашей экспедиции.

Мы покатились от смеха. Даже окончательно помрачневший Ростислав не выдержал и улыбнулся.

Ложась спать, мы всё ещё слышали вопли котёнка.

Мультика я на всякий случай привязала к чемодану.

— Может, котёнок ночью спустится, — обнадёживала я расстроенного Лёву.

Утром я проснулась ещё до общего подъёма. Вспомнила о котёнке. Его не было слышно. Осторожно, чтобы не разбудить спящего Лёву, я вышла из палатки. Мультик рванулся за мной, но, почувствовав ремень, которым был привязан, недовольно посмотрел вслед.

Солнце только недавно взошло. Свежий утренний ветерок шелестел в деревьях. Под одним из них на корточках, босой и взъерошенный, сидел Ростислав и держал в одной руке злополучного котёнка, другой подставлял ему мисочку с разбавленным сгущённым молоком. Увидев меня, он крайне сконфузился и, чтобы скрыть это, сердито закричал:

— Если разводите здесь собак и кошек, то хотя бы кормите их!

Он всунул мне в руки котёнка и ушёл. Так мы и не узнали, слез ли котёнок сам или Ростислав его снял.

Я покормила котёнка. Он, бедняга, обогрелся, повеселел и тихонько замурлыкал у меня на плече.

Через несколько минут Ростислав (он сегодня дежурил) вышел из палатки с рупором в руках, приставил его к губам и крикнул:

— Товарищи, подъём!

Через мгновение Лёва с Мультиком на поводке выскочили из палатки. Котёнок увидел Мультика. И в ту же секунду всё началось снова. Он расцарапал мне шею, вырвался из рук и с воем как белка взлетел на дерево.

Не успели мы кончить завтрак, как над нами раздалось громкое мяуканье. На этот раз Гэбэ уже не выдержал:

— Вот что, Александр Степанович, поезжайте после обеда в Алчедар и привезите ребят. Пусть они заберут своего «тихого» котёнка.

Теперь уже и Лёва не возражал.

Прибыв в лагерь, Яша почти с кошачьей ловкостью влез на высокое дерево, достал котёнка, положил за пазуху и спустился вниз. Котёнок сразу замолчал.

Ребята были сконфужены.

— Мы ведь хотели Лёве подарок сделать, — сказал печально Яша.

— Самого красивого котёночка выбрала, — сказала по-молдавски Соня тоненьким голоском.

Мы утешали ребят. Объяснили им, что всё равно не могли бы котёнка везти в Москву. Я подарила Соне шёлковую косынку. Лёва отдал Яше свой карманный фонарик.

— Вашего хватит на двоих, — сказал он мне.

Ребята повеселели и ушли, унося притаившегося за рубашкой у Яши котёнка. Лёва и Мультик, стоя рядом, с грустью смотрели вслед ребятам. Так и не пришлось им поиграть с котёнком.

Но прошло немного времени, и я вспомнила о котёнке.

В первых числах августа жара стояла, пожалуй, ещё более тяжёлая, нежели в июле. Павел, Володя и я по заданию Гэбэ должны были пойти в разведку в лес. Вначале надо было сделать четыре километра по просёлочной дороге, дойти до трёх растущих рядом клёнов, свернуть от них в лес, затем идти всё прямо, дойти до Оврага, перейти через него и идти вперёд, пока не увидим холм.

— На нём должна быть четацуя (крепость), как сказали мне старые колхозники. Но мы надеемся, что эта крепость окажется славянским селищем, — рассказал нам Гэбэ.

— Разрешите и мне с ними. Я ведь ещё ни разу не ходил в глубь леса, — стал просить Лёва.

— Нет, тебе это будет утомительно. Все шестнадцать километров надо продираться сквозь лес. А ты посмотри на термометр: он висит в тени, а на нём уже тридцать два градуса. Шифруй лучше, дружок, керамику.

— Валентина Львовна женщина, а вы её всё-таки посылаете, — заворчал Лёва.

— Она фотограф, — вмешался Ростислав, — ей нужно идти, а ты слишком много рассуждаешь.

— Ты очень вымотаешься, Лёвушка, — сказала я. — Мультик тоже с тобой останется.

— Да, «вымотаешься»! Как с утра до вечера мыть и шифровать керамику, делать чертежи, таскать хворост — так это ничего, а как идти в разведку — так «вымотаешься»! Можете забирать с собой Мультика, он мне не нужен! — окончательно рассердился Лёва.

…Через 20 минут мы быстро шагали по дороге. У нас было с собой две лопаты и сумка, в которой лежали серый хлеб, свиная тушёнка, груши и большая фляга с водой.

Вот и три клёна. Мы свернули направо и углубились в лес. Он был таким, как описывают в сказках: высоченный, тёмный. Деревья — дубы, грабы и клёны — протягивали к нам свои зелёные широкие лапы. Птицы перекликались в ветвях. Густые кусты малины, кизила и ещё каких-то ярких, незнакомых мне ягод всё время вырастали на пути. Мы с трудом пробирались сквозь них, вспугивая десятки маленьких разноцветных птичек, и царапали лицо и руки. От всей этой густой растительности воздух был пряным и дышалось тяжело.

Так мы продирались довольно долго.

— Товарищи, отдохнём минут десять, — взмолилась я.

— Я уверен, что никаких славян здесь не будет, — проворчал Володя, прислоняя свою лопатку к замшелому дуплистому буку.

В нём что-то зашуршало, и оттуда молнией вылетел маленький серый зверёк, похожий на белку, — «соня», как назвал его Павел. Она мгновенно перелезла на соседнее дерево, распушила хвост и исчезла.

— Какая миляга! Как жаль, что мы её спугнули!

— Здесь сотни таких миляг, — засмеялся Павел, шаря по карманам в поисках спичек. — Если увижу маленькую, принесу вам, — сказал он, закуривая папиросу.

— До чего же хорошо посидеть спокойно, — вытягивая длинные ноги, нараспев сказал Володя. — Друзья, у меня есть предложение: давайте побудем здесь сколько захочется, а потом не спеша вернёмся. Скажем, что так и не нашли никакого селища. Надоело продираться через лес!

— Да ты что, рехнулся?! — спросил Павел, тараща на него чёрные блестящие глаза.

Мой взгляд был, очевидно, так же красноречив, как слова Павла.

— Ну, уж и пошутить нельзя, — проворчал Володя. — Я могу идти хоть сейчас!

Через несколько минут мы снова пробирались дальше.

— Овраг! — сообщил наконец Павел. — Овраг!

Овраг был огромный, поросший папоротником и высокой старой крапивой.

— Держитесь за меня, — сказал Павел, протягивая руку.

Мы стали спускаться. На мне длинные штаны и носки, так что ноги защищены. Но проклятая крапива больно хлещет по рукам. Через секунду они покрываются белыми волдырями и начинают сильно зудеть.

Павел и Володя тоже в волдырях.

— Здесь только Лёвки да Мультика не хватает! — не переставая чертыхаться, сказал Володя.

Овраг одолели, пробираемся дальше. Вот и холм, окружённый деревцами. А на нём ещё возвышение, заросшее травами.

— Да это курган! — разочаровались ребята. — И наверняка опять скифский.

Они обмерили курган, сделали его план, провели через центр земли с севера на юг полосу — бровку.

Я сняла общий план местности, затем курган. Ребята начали копать, а я повесила аппарат на дерево и по временам подменяла то одного, то другого.

Пока ничего. Копали уже порядочно. Вдруг Павел закричал:

— Осторожнее! Что-то звякнуло.

Ребята опустились на корточки и стали перебирать разрыхлённую землю.

— Опять скифы, будь они неладны! — мрачно сказал Павел, протягивая Володе заржавевший клинок меча.

Володя осмотрел, протёр и бросил.

— Ты зря, надо Гэбэ показать, — сказал Павел, подымая клинок.

— Будем ещё копать.

Вскоре нашли ещё бронзовую обломанную стрелу с дырочкой.

— Ну, сомнений нет. И всё же надо докапывать, — мрачно сказал Володя, вытирая пот с лица рукавом рубашки.

— Ребята, сначала поедим, — сказала я.

Мы перебрались подальше, в тень высокого дуба на краю холма. Под ним валялось много продолговатых зелёных желудей.

Несмотря на неудачу, аппетит у нас не пропал. Павел открыл перочинным ножом банку тушёнки, и мы с ней мигом покончили, впрочем как и со всем остальным…

Ребята пошли докапывать курган. Я спустилась с холма — там меня доняло солнце — и уселась в теневой стороне, прислонившись спиной к стволу дерева. В середине дня жара стала ещё сильнее. И в густом лесу было душно. Даже птицы замолкли.

Разочарованные ребята молча копали. Полная тишина. Только изредка раздавался треск лопнувшей где-то на дереве коры.

Я закрыла глаза и замечталась… Внезапно сквозь опущенные веки я почувствовала, что на меня кто-то смотрит. Я открыла глаза. Метрах в четырёх от дерева, под которым я находилась, стоял огромный серый растрёпанный кот. Он пристально смотрел на меня круглыми янтарными глазами. Кошки — это моё слабое место. Я обрадовалась его появлению: «Вот бы такого в лагерь вместо того котёнка!» — и, подымаясь на ноги, сказала:

— Кисонька, кис-кис! Пойди сюда!

У кота в глазах сверкнули искры, он угрожающе зашипел, завыл, сделал огромный прыжок влево от меня и исчез в лесу. Я вдруг испугалась.

— Ребята! — позвала я. — Пойдите скорее сюда!

Они мигом сбежали с холма.

— Товарищи, кот! Огромный серый кот с жёлтыми глазами, растрёпанный… Я его позвала, а он как зашипит, как завоет и сделал такой прыжок, какого я в жизни не видела!

— Да это был дикий лесной кот! — рассмеялся Павел. — В кодрах их много. — Потом серьёзно добавил: — Вы хорошо отделались. Они ведь злющие, как ведьмы.

— А вы его за домашнюю кошечку приняли! — усмехнулся Володя.

И верно: как мне не пришло в голову, что до ближайшего селения пятнадцать километров. Откуда же здесь мог появиться домашний кот, да ещё такой огромный!

С заходом солнца мы возвращались в лагерь усталые, разодранные и сердитые. Мы ещё были в полкилометре от него, а Мультик уже сломя голову мчался по дороге навстречу нам.

В центре полянки уютно горел костёр, и на нём шипел кипящий чайник. Все нас приветливо встретили. Один Лёва сделал вид, что вообще не заметил нашего прихода, и внимательно рассматривал какой-то журнал, хотя разобрать что-либо в темноте было уже невозможно. Ребята рассказали о нашей неудаче. Я — о своей лесной встрече.

— Ну вот, — с серьёзным видом сказал Гэбэ, — правильно, что вы Мультика не взяли: его бы это чудовище, наверное, растерзало.

— Хорошо вам смеяться, Георгий Борисович, а я так испугалась! Кот в два раза больше Мультика. Если бы вы слышали, как он шипел. А потом как прыгнул в сторону от меня!..

— К сожалению! — тихо, но отчётливо произнёс Лёва, не отрываясь от журнала.

— Лёвушка, месть — чувство недостойное! — сказала я, проходя мимо него в палатку за полотенцем. — Ты ничего не потерял. Кроме духоты, крапивы и скифов, никого мы там не увидели.

— Да? А кот?! Можно подумать, что в Москве вы каждый день диких котов встречаете!! — заворчал мне вслед Лёва.

Сегодня после окончания рабочего дня мы собрались на полянке в ожидании Александра Степановича и Ростислава. Они два дня назад уехали по делам в Кишинёв и сегодня обязательно должны были вернуться и привезти нам письма.

— Едут! Едут! — закричал наконец Лёва, и ребята помчались навстречу машине.

Ростислав вынул из портфеля пакет с письмами и роздал нам, а сам ушёл с Гэбэ в палатку.

Александр Степанович взял ведро с водой и, пока окончательно не стемнело, решил хоть немного отмыть машину.

Лёве письма не оказалось. Он очень опечалился.

— Не случилось ли чего дома? С первой почтой я два письма получил.

Ребята уселись с письмами на ящики и, прочитав, стали делиться новостями. Я получила письмо от мужа, передала от него привет Мультику и подошла к ребятам.

— Товарищи, товарищи! — слегка заикаясь, говорил Володя, и глаза его восторженно блестели. — Мы получаем отдельную квартиру из двух комнат. Мама пишет, что дом достроен. Скоро должны принимать его. Они с сестрой уже видели нашу будущую квартиру!

— Володька, поздравляю!

— Вот здо́рово!

— Сила! — кричали ему ребята, и громче всех, конечно, Лёва.

— Володя, а у вас большая семья? — поинтересовалась я.

— Нас трое: мама, сестра и я. Отец был тяжело ранен на фронте и вскоре после войны умер. Мама работает на том же заводе, где и он работал. У нас одна комната в деревянном доме. А теперь будет отдельная квартира! Представляете?! Вот вернусь, может, уже и переедем!

И Володя, вскочив с места, лихо отплясал на траве босыми ногами чечётку.

— А нас всех отец после окончания экспедиции зовёт в гости. Пишет, что в колхозе огромнейший урожай фруктов — дыни и виноград в несметном количестве! Чтобы непременно все приехали, — сообщил весело Юра.

— Павел, а тебе что пишут? — спросил Лёва.

Юноша молча складывал своё письмо. Его обычно живое, весёлое лицо омрачилось.

— Сердце у мамы опять прихватило, — тихо ответил он. — Теперь, пишет, уже получше. Как три года назад отец ушёл от нас, она стала часто хворать. А работает курьером. Приходится много ходить. Работу менять не хочет: давно там уже работает. До пенсии ей ещё далеко. Вот я и мечтаю: поскорее окончить институт, чтобы она не работала. Нас ведь только двое…

Мы все молча с сочувствием смотрели на Павла, Лёва сел рядом и обнял его за плечи.

Из палатки вышел Ростислав и, держа в руке письмо, крикнул:

— Лёва, ты прости, пожалуйста, вот твоё письмо: оно выпало из пакета и осталось в портфеле за подкладкой.

Лёва одним прыжком очутился рядом с Ростиславом, схватил письмо, примчался к нам и уселся на ящик. Дневной свет уже угасал.

— Возьми фонарик, — посоветовал ему Юра.

Но Лёва, разрывая нетерпеливо конверт, только мотнул головой. Через минуту он оглушительно захохотал и повалился на траву.

— Что случилось? Что тебе пишут? — недоумевали мы.

— Нет, вы только подумайте, что пишет моя мама! «Я очень беспокоюсь за тебя, сыночек, хотя ты пишешь, что всё прекрасно. Но письма редки, и я всё время волнуюсь. Очень прошу тебя, сыночек, быть осторожным, не пить во время жары холодной и сырой воды, не есть немытых фруктов, не сидеть много на солнце и не ходить босиком».

Тут уж и мы рассмеялись.

Да если бы Лёвина мама знала, что её сын пьёт холодную воду прямо из колодца, обливается по утрам и вечерам, что под палящими лучами солнца он иногда целые дни проводит на городище, что ежедневно по три-четыре часа копает землю, и что за эти полтора месяца он стал шире в плечах, перестал сутулиться, и что сквозь загар у него через всю щеку пробивается румянец!..

Всё это время с момента возвращения в Алчедар с семи утра до наступления темноты, только с часовым обеденным перерывом, велись раскопки на городище. И в будни, и по воскресеньям. Времени оставалось мало. Мы не жалели ни сил, ни рук.

Раскопы на городище становились всё шире и глубже. Каждый день приносил нам новые находки. И, наконец, к нашей огромной радости, на городище была открыта почти целая полуземлянка с каменной печью и наполовину вкопанными в землю горшками с золой и углём. Видимо, они служили очагами для выпечки хлеба. Тут же мы нашли калачевидные кресала, которыми люди добывали тогда огонь, — примитивные серп, топор и даже в одном из углов землянки рассыпанную кучку почерневших от огня зёрен пшеницы.

В последующие дни, после того как было отрыто жилище, Павел и Лёва нашли каменный жёрнов ручной мельницы. Лёва очень гордился своим участием в этой находке. Володя обнаружил железную косу. Ростислав и Юра отрыли яму, в которой был запас обуглившихся и потому сохранившихся зёрен ржи и проса.

Ещё были найдены рыболовные крючки и охотничьи стрелы с тупыми концами — «срезни», как называл их Ростислав. Концы у них были притуплены, чтобы не испортить шкуры убитых зверей.

Вчера в полдень Лёва, задыхаясь от волнения и размазывая по лицу пот, примчался в раскоп к Гэбэ и Володе и завопил:

— Идите скорее! Юра нашёл кости доисторического животного!

Володя первым выскочил из раскопа и побежал на южную сторону городища, где копал Юра. Гэбэ и Лёва — за ним.

Юра стоял на куче земли на краю раскопа; в руках у него были две потемневшие от времени большие кости и челюсть с крупными жёлтыми зубами.

— С-Сам ты доисторическое животное! — закричал на Лёву Володя. — Это обыкновенная корова!

Юра, посмотрев на красного, сердитого Лёву, покатился со смеху. Гэбэ осторожно взял у него из рук кости и, осмотрев их, вернул Юре, хлопнув его по плечу.

— Орёл! Ну, давайте копать дальше, — и, повернувшись ко всё ещё нахмуренному мальчику, добавил: — Лёвушка! Юра тебя разыграл. Но кости этой коровы для нас не менее ценная находка, чем, скажем, кости бронтозавра!

Гэбэ и Ростислав считали, что найденное нами жилище относится примерно к десятому веку. Сомнений больше не было: здесь, на истоках Днестра, много веков назад жили славяне! Загадочные тиверцы! Мы нашли один из их городов! И, как выяснилось впоследствии, Алчедарское городище было самым крупным древнерусским поселением во всей Молдавии…

Мы ходили как именинники.

Ростислав до того развеселился, что назвал Мультика «прекрасным псом».

— Итак, мирный город был покинут жителями в панике. Разорённая ювелирная мастерская, разбросанные украшения и найденные нами маленькая наковаленка, миниатюрные клещи, молоток и это жилище, брошенное своими хозяевами, в котором сразу остановилась жизнь… Очевидно, в шестом веке, когда сюда пришли славяне, они основали здесь небольшое неукреплённое поселение, но постепенно, с веками, они его увеличили, обвели мощным кольцевым валом, остатки которого мы сейчас видели, окружили водяным рвом. Культура стала расцветать, появились специалисты-ремесленники — гончары, кузнецы, ювелиры, оружейники. Находясь на окраине русских земель, славяне вынуждены были непрерывно отражать нападения кочевых племён. И вот пришёл такой день, когда внезапный набег неизмеримо превосходящего силой врага заставил их покинуть свой город… — рассказал нам у вечернего костра Гэбэ.

В одну из последующих суббот наше начальство и Александр Степанович уехали в Алчедар к председателю сельсовета. Все оставшиеся мирно сидели у вечернего костра, вдруг Володя воскликнул:

— Давайте устроим культпоход в клуб! Сегодня там кино и танцы!

— Да, правда, давайте устроим! Сегодня ведь субботний вечер! — присоединился к нему Юра.

— Пойдём, пойдём! — громче всех завопил Лёва. — Валентина Львовна, и вы с нами! А Мультика я с собой возьму. В кино мы, наверное, опоздали, а на танцы мы с ним будем смотреть через окно.

— Правда, пойдёмте, пожалуйста, тогда Гэбэ ничего не скажет, — попросили меня и Юра с Володей.

— Я не могу, — вздохнул Павел, — я ведь дежурю. Но вы, конечно, идите. Я не боюсь.

— Вряд ли Гэбэ понравится наш поход! — улыбнулась я настойчивости ребят. — Вы же знаете, что без разрешения из лагеря никто не должен уходить. Почему Гэбэ днём об этом не сказали? Да и Павла жаль оставить одного в лагере.

— Да что он, маленький, что ли? — возмутился Володя. — Тем более, что мы ненадолго. И начальство скоро вернётся.

Я подумала и решила, что раз и Лёва собрался, то мне уж лучше пойти с ними.

Пока ребята сменили свои рабочие костюмы и причесались, пока мы дошли до села, было уже девять часов.

Вот и клуб. Из открытых освещённых дверей выходит народ.

— Привет! — говорит Володя. — Ну, а теперь что же нам делать? Кино кончилось, танцы будут завтра. Вот объявление.

— Как — что? Искать начальство и получить от него выговор! — смеюсь я.

— Значит, они ещё в сельсовете, разминуться мы не могли, — говорит Юра. — Пошли за мной!

Не успели мы пройти несколько домов, как вдруг из какой-то подворотни выскочила огромная свирепая собака и с угрожающим рычанием кинулась на Мультика, которого Лёва вёл на поводке.

Но, к счастью, Юра, не растерявшись, бросился вперёд и сунул ей под нос электрический фонарик. Собака испугалась и скрылась под воротами.

Мультик, опомнившись, прорычал ей вслед какую-то длинную фразу, на которую из всех подворотней отозвались другие собаки.

— Знаешь, дружище, иди-ка лучше ко мне! — сказал Лёва и взял Мультика на руки. — Здесь вражеская зона!

Вот и сельсовет. Он окружён палисадником. В нижнем этаже светятся два окна. Под деревьями с противоположной стороны темнеет наша машина. Фары погашены, в кабине никого нет.

— Знаете что?.. — закричал вдруг Лёва. — Давайте будем тихо сидеть в машине. Они придут, сядут на свои места и ничего не заметят. А когда приедем в лагерь, вылезем в одно время вместе с ними. Вот смеху-то будет!

— Лёвка молодец! — захохотал Володя. — Иногда и в твоей младенческой башке мелькает гениальная идея!

Чтобы не портить ребятам настроения, я согласилась, тем более что, честно говоря, мне эта затея тоже показалась смешной.

— Вот что: вы все садитесь, а я пойду подежурю. Как из дому выйдут, я прибегу. Они ведь должны ещё пройти через палисадник, — сказал Юра и убежал.

На дне машины, как всегда, лежало сено. Мы поудобнее на нём устроились. Мультик уселся рядом со мной.

Прошло около получаса. Мы начали терять терпение.

— Идут, идут! — примчался наконец Юра.

Он тихонько влез в машину и задвинул брезент.

— Молчать! — прошептала я строго Мультику.

Через минуту Ростислав, Гэбэ и Александр Степанович заняли свои места в кабине. Нам сразу захотелось смеяться. Но никто не издал ни звука. Александр Степанович заводил застоявшийся мотор, а Гэбэ продолжал начатый ранее разговор с Ростиславом:

— Да, значит, отсюда снова в Екимауцы… Вот только селище, о котором говорил председатель, надо найти.

Мотор наконец завёлся. Машина рванулась вперёд и загрохотала по опустевшим улицам села, вызывая взрыв ярости у собак. Одна из них долго бежала за нами, рискуя попасть под колёса, и надрывно лаяла. А я сжимала рукой длинную морду Мультика — боялась, как бы он не ответил.

Машина выехала на дорогу и прибавила скорость. Мы с трудом сдерживали смех, подпрыгивая на ухабах, за спинами нашего начальства.

— Товарищи, — снова из опущенных окон кабины донёсся к нам голос Гэбэ, — вам не кажется, что откуда-то пахнет духами?

Мы услышали эти слова и повалились от смеха на сено, чуть не задушив при этом Мультика.

— Всё ты! — сердито шептал Лёва на ухо Юре. — Наверное, полбутылки одеколону вылил на волосы!

— Какие там духи! По второму разу косили. Вот с поля и доносит запах, — помолчав, ответил Александр Степанович.

Мы снова беззвучно покатились от смеха.

— А что, если закричать сейчас кукареку? — уже не выдерживая, сказал Лёва, садясь на сено.

— Тише! Ложись, молчи — ты всё испортишь! — чуть слышно зашикали все на него.

Лёва лег на место и придавил при этом локтем хвост Мультику. Бедный пёс зарычал от боли. Мы все обмерли. Всё пропало!

— Послушайте, друзья! — закричал Ростислав. — В машине кто-то зарычал!

— Да что это с вами сегодня? — удивился рассудительный Александр Степанович. — Одному духами пахнет, другому — какое-то рычание слышится! Может, у кого из вас в животе забурчало?!

Это было уже слишком. Мы за их спинами умирали от смеха, затыкая друг другу рты. Вдруг машина остановилась. Наши сердца тоже…

— Вон сколько сена лежит! Пойду добавлю немного в машину, наше уже свалялось, — сказал Александр Степанович, открывая дверь кабины. — А председателю при встрече покаюсь…

Мы не дышали. Через минуту Александр Степанович раздвинул брезент позади нас, поднял с земли принесённую огромную охапку сена и забросил её прямо в машину. Точнее, прямо на нас!

Но вот машина свернула вправо на нашу полянку и осветила её фарами. Всё тихо, костёр погашен, на фоне леса чуть светлеют наши палатки…

— Орлы наши спят, даже дежурный. Но они сегодня здо́рово устали! — растроганно сказал начальник, выходя из кабины.

Ростислав вышел за ним. И в ту же секунду Юра, Володя и Лёва с дикими криками краснокожих, снимающих скальп с белого, с всклокоченными волосами, из которых торчало сено, повыскакивали из машины. За ними с восторженным лаем вылетел Мультик, а за ним спустилась и я, отнюдь не в лучшем виде, нежели ребята.

Гэбэ и Ростислав застыли на месте возле машины. Александр Степанович успел вынуть только одну ногу из кабины и так и остался в этой позе. В это время из палатки вылетел Павел с вытаращенными глазами, в одних трусах, с Юриным ружьём в руках…

Первым пришёл в себя Гэбэ. Его лицо стало непроницаемым, но глаза при свете фар метали молнии. Наше веселье тут же прекратилось, один Мультик не мог остановиться и принялся растаскивать приготовленный на утро хворост.

После длительной паузы Гэбэ спокойно начал говорить:

— За нарушение дисциплины — самовольный уход из лагеря и сон во время дежурства в отсутствие остальных — вы все будете по очереди нести подряд двухдневное дежурство по лагерю. А если что-либо подобное повторится, то можете заранее получить у Ростислава Леонидовича деньги на обратный проезд в Москву и Кишинёв…

Через два дня началось моё штрафное дежурство. Пересмотрев все запасы, я выяснила, что у нас кончилась мука. А ребята просили сварить давно обещанный им суп с клёцками. И я решила пойти за нею в село Алчедар. Завернула в бумагу мешок, в котором раньше хранилась мука, взяла кошелёк с деньгами, свистнула Мультику, и мы отправились.

Время было послеобеденное. День выдался не очень жаркий. Высокая пшеница колосилась и шумела по левую сторону дороги. Идти было хорошо. Мультик всё по пути обнюхивал, забегал вперёд и возвращался ко мне.

Вдруг послышался топот копыт, и мимо нас, поднимая за собой пыль, проскакал на серой небольшой крепкой лошадке загорелый паренёк лет десяти, сжимая босыми ногами её плотные бока.

Увидев Мультика, паренёк крикнул ему что-то по-молдавски и озорно свистнул. Мультик в ответ залился громким лаем и помчался вслед за лошадью. Но тут же, наглотавшись пыли, расчихался и вернулся…

Вот уже видна зелень колхозных садов. Начинается село. Из него навстречу нам идёт компания больших серых гусей. Впереди их — вожак, старый, серо-белый гусь с потемневшим от времени клювом и большими перепончатыми лапами.

Мультик, обрадовавшись возможности завязать новое знакомство, приветливо размахивая хвостом, весело мчится к гусям. Но их вожаку это не нравится. Он вытягивает и без того длинную шею, пригибает её к земле и, громко хлопая огромными крыльями, бежит прямо на Мультика. И не успел мой пёс опомниться, как гусь налетел на него и выщипнул большой клок шерсти. Мультик взвизгнул и, поджав хвост, отскочил в сторону. Потом ужасно обозлился, шерсть у него на спине поднялась дыбом. Он одним прыжком перескочил через гуся и вцепился ему в хвост. Гусь с гоготом рванулся — и в зубах Мультика осталось большое серое перо.

Гусь зашипел и снова кинулся на Мультика, и они закружились друг за другом. Гусь старался щипнуть, Мультик — куснуть. Чёрная шерсть и белые перья полетели по воздуху. Остальные три гуся тоже начали шипеть на Мультика и вытягивать длинные шеи.

Но я уже успела добежать и, развернув на ходу мешок, стала разгонять им гусей. Попало в суматохе и Мультику. На стенках мешка оказалось ещё порядочно муки. Она смешалась с поднятой дорожной пылью и покрыла всех нас серо-белым облаком. Я закашлялась и закрыла рукой глаза. Когда облако из муки и пыли рассеялось, я увидела Мультика. Он уселся на краю дороги и, тяжело дыша, принялся зализывать взлохмаченную гусями шерсть. А они, отбежав подальше, снова собрались вокруг своего вожака и, не переставая гоготать, тревожно посматривали на нас.

Я вспомнила, как Мультик и гусак прыгали друг на друга, и невольно рассмеялась. Мультик перестал себя вылизывать и укоризненно посмотрел на меня, «Тебе хорошо смеяться, а мне-то каково?» — наверное, подумал он и обиженно отвернулся.

Я подошла к нему, потрепала по лохматой голове и сказала:

— Ты, Мультик, молодчина, смелый пёс!

Мультик сразу повеселел, лизнул мою руку, и мы отправились в село.

А к вечеру следующего дня Мультик чуть не поплатился жизнью за любовь к новым знакомствам.

Приготовив ужин, я ждала товарищей, находящихся на городище. Солнце уже садилось. Сидя у палатки, я пришивала лопнувший ремешок от футляра фотоаппарата. Мультик с ожесточением пытался закопать найденный им наконец теннисный мячик — он затерялся в первые дни приезда.

Мимо лагеря по просёлочной дороге, поднимая облако пыли, молодой пастух в большой соломенной шляпе, как всегда к вечеру, гнал пёстрое стадо коров. Одна из них — большая, чёрная, с кривыми рогами, на которых болтался обрывок цепи, — вдруг остановилась и с любопытством стала смотреть в нашу сторону. Видимо, её заинтересовали палатки. Она медленно пошла по направлению к нам. Мультик увидел корову, идущую в гости, и помчался ей навстречу, приветливо размахивая хвостом.

Корове это не понравилось. Она остановилась и угрожающе замотала головой. А это почему-то не понравилось уже Мультику, и он принялся громко лаять на неё.

— Мультик, назад! — позвала я.

Но было уже поздно: корова нагнула страшную голову и стала наступать на Мультика, Он отскочил в сторону и помчался ко мне. Корова — за ним. Я закричала. К счастью, молодой пастух услышал мой крик и обернулся.

— Куда, окаянная? Назад! — заорал он, громко щёлкая своим длинным бичом, и отогнал корову.

Мультик очень обиделся и с тех пор каждый раз, когда стадо проходило мимо лагеря, лаял и рычал на него. Но навстречу уже не выбегал.

До конца работ на Алчедарском городище оставались последние десять дней. Я должна была вернуться в Москву и напечатать фото всех сделанных мною снимков. Лёва с 1 сентября начинал учёбу в школе. Остальные ещё собирались произвести двухнедельную разведку к югу от Алчедара и вернуться кто в Москву, кто в Кишинёв.

Это случилось в пятницу, 19 августа, и вряд ли кто-нибудь из нас забудет эту ночь…

Накануне Гэбэ собрал нас всех и сообщил:

— В Резинском районе, к которому относится и Алчедар, где-то есть большое селище. Об этом мне снова говорил в последнюю встречу председатель сельсовета. Правда, говорил со слов местных колхозников, которые его видели. Но где это селище находится, никто точно объяснить не может. «Да где-то в районе, сами видели, а не помним», — отвечали они и нам с Ростиславом. А нам очень важно именно в этом районе найти ещё хотя бы одно славянское поселение. Времени у нас остаётся мало, и мы с Ростиславом решили завтра провести последнюю разведку боем. Все товарищи, кроме Валентины Львовны и Лёвы, будут отвезены за двадцать километров от нашего лагеря в разные стороны и оттуда будут возвращаться пешком, тщательно осматривая всю местность. Прогулка, конечно, несколько длинновата, но мы уйдём в семь утра, вернёмся в семь вечера. За двенадцать часов такой путь можно сделать не спеша, с двумя часовыми остановками. Надо только точно запомнить и понять каждому свой маршрут, чтобы не запутаться в степи. Все получат сухой паёк. Понятно?

— Понятно! — был дружный ответ.

У Лёвы сразу вытянулось лицо.

— Георгий Борисович, ну, а почему же мне нельзя? Я ведь не маленький, хожу не хуже других. В кодры, когда ходили, меня не взяли… На неделе, когда Юра с Павлом ходили в разведку, опять меня не взяли! Скоро уезжать, а я ещё ни разу не ходил!

У Лёвы даже голос задрожал.

— Ты что думаешь, разведка — это развлечение? — строго спросил Ростислав. — Это, милый мой, работа, и трудная вдобавок! Керамики ещё полно незашифрованной. Вот тебе и занятие на сегодня.

— Я только и делаю, что рисую, черчу и шифрую! — сказал Лёва, чуть не плача.

Он с надеждой посмотрел ещё раз на Гэбэ. Тот молчал. Тогда Лёва отвернулся и тихонько побрёл по направлению к лесу.

Сердце нашего начальника дрогнуло.

— Лёвка, пойди сюда! Я ведь твои ноги жалею, чудак ты человек! Но раз уж тебе так хочется, прикреплю тебя к Володе. Может, ему это пользу принесёт. А одного ни в коем случае не пущу. Понял?

— Понял, понял! — закричал обрадованно Лёва и тут же несколько раз перекувырнулся через голову.

Мультик сразу же хватил его за ноги.

В пятницу утром все, кроме меня и Мультика, весело погрузились в машину. На прощание они попросили меня приготовить ужин повкуснее.

— И посытнее, — добавил, улыбаясь, Александр Степанович. — Вот развезу их, вернусь и помогу вам!..

К шести часам вечера первым вернулся Юра.

— Ходил, ходил — и не то что селища, ни одного чёрта не встретил! Зря только подмётку с тапки потерял. Побегу отмываться!

С шести до семи приходили один за другим запылённые и уставшие наши разведчики. Селища никто не обнаружил. Пришёл и Гэбэ.

— Что, орлы, безрезультатно? — ещё издали понял он. — И у меня, к сожалению. А Володя с Лёвой ещё не вернулись?

— Ну, на них надежды мало, — ответил Ростислав, вытягивая на траве натруженные за день ноги.

В конце августа темнело заметно раньше. К семи часам на нашу полянку вползли глубокие сумерки.

Наконец появился и Володя, но почему-то один.

— Лёвка, выходи, не разыгрывай! — весело закричал Юра, подбрасывая ветки в пылающий костёр.

— Вы меня не разыгрывайте! — мрачно ответил Володя. — Лёва ведь давно вернулся?

Наступило минутное молчание.

— Лёва не возвращался, — растерянно сказала я.

Володя широко раскрыл глаза:

— Не возвращался?!

— Ты где оставил Лёву? — не сдержавшись, крикнул Гэбэ.

— Я его не оставлял, он сам ушёл, — растерянно ответил Володя, вытирая выступивший на лбу пот.

— И ты его отпустил?!

— Я его не отпускал, — еле слышно ответил юноша.

— Так! Всё понятно! — очень медленно сказал Гэбэ. — Лёва, очевидно, заблудился. Расскажешь всё потом. А сейчас все едем на поиски Лёвы. Валентина Львовна, вы остаётесь. Может, Лёва вернётся и ему нужна будет ваша помощь. Мы пройдём весь Лёвин маршрут с того места, откуда он ушёл, и вернёмся. Вы не боитесь остаться одна ночью?

— Сейчас я боюсь только за Лёву.

— Всем взять электрические фонарики и идти к машине! — закричал Ростислав, выходя из палатки с фонарём «летучая мышь» в руках; Александр Степанович заправил его керосином, привезённым недавно из села.

После их отъезда время потянулось мучительно медленно. Чтобы костёр не загас, я время от времени подбрасывала в него сучья и как маятник ходила взад-вперёд по нашему лагерю. Мультик, чувствуя, что что-то случилось, опустив хвост, печально бродил за мной.

Я прислушивалась к каждому шороху, досадуя на звеневших в кустах цикад. Не Лёвины ли это шаги?! Но это трещала пересохшая кора на деревьях или ночная птица задевала крылом за ветку.

Лёва не возвращался.

Позади меня был густой лес, впереди — сплошная темнота. Небо затянулось низкими тучами. Только меняющийся свет костра освещал кусочек дороги перед лагерем. До ближайшей живой души километры… Я не боялась: волнение за Лёву было сильней всего остального. Но я думаю, что эта ночь в опустевшем лагере, с грустной собачкой, ходящей за мной по пятам, останется навсегда в моей памяти…

Они вернулись в два часа ночи. Лёвы с ними не было. В тягостном молчании все вышли из машины и уселись вокруг костра.

— Мы шли шеренгой. Расстояние между каждым было примерно метров тридцать — тридцать пять. Мы не переставая громко кричали: «Лёва! Лёва!» Машина медленно двигалась по степи позади нас. Она освещала нам путь фарами. Так мы прошли все четырнадцать километров. Наша цепочка растянулась метров на двести. Всё напрасно. И ночь, как назло, такая тёмная… — охрипшим от крика и усталости голосом рассказал мне Ростислав.

Володя, не находя себе места, то выбегал на дорогу, то метался по лагерю.

— Володя! — негромко окликнул его Гэбэ. — Подойди ко мне. Садись и расскажи, почему Лёва ушёл один. Очевидно, что-то произошло. Мы ссадили вас с машины за двадцать километров от лагеря, в юго-западном направлении. Сколько вы прошли вместе? Говори правду.

Глядя в землю, Володя срывающимся голосом стал рассказывать:

— Когда вы нас высадили, мы с Лёвой пошли по степи. Углубились вправо от дороги, примерно метров на триста. Измерительную рулетку, моток верёвки и электрический фонарик я разложил по карманам. Лёва перевесил через плечо сумку с сухим пайком и нёс свою сапёрную лопату. Чертёж маршрута, по которому мы должны были идти, тоже был у меня.

Мы разъединились на двести метров, параллельно один другому, и всё время перекликались, чтобы не потеряться. Так мы шли, осматривая всё по пути, километров шесть-семь. Солнце сегодня жгло, как нарочно. Высохшая трава скользила и кололась. Идти было трудно. Хотелось пить. Я увидел колодец. Неподалёку росли две развесистые дикие груши. Я уселся под ними и закричал: «Лёвка, иди скорее сюда!» Он, наверное, решил, что я нашёл селище. Примчался, запыхавшись, в одну секунду. Я показал ему на колодец и сказал: «Пойди напейся и принеси мне». Он привязал кружку, что стояла на колодце, зачерпнул воды, напился и принёс мне. «Вот что, — сказал я, возвращая ему кружку, — если ты думаешь, что я буду и дальше искать селище, ты ошибаешься. Ещё пятнадцать километров мотаться по жаре то вправо, то влево, раздвигать эту проклятую колючую траву, влезать на все бугры? Дураков нет! Тем более, что это селище, наверное, только приснилось нашему начальству!» «А городище в Алчедаре тоже нам всем приснилось?» — обозлился на меня Лёва. «Городище — другое дело. Оно огромное, его здесь все знают. А вообще как хочешь, А я ложусь спать и тебе советую. Выспимся как следует раз за два месяца и пойдём не спеша в лагерь. И скажем, что весь день искали селище». Тут Лёва стал орать: «Я спать не лягу. Это не честно!»

Володя замолчал, потом, все ещё не глядя на Гэбэ, продолжал:

— Тут я ему сказал: «Тогда возьми мои часы и не потеряй. Ищи в радиусе не более полкилометра от этих груш. Сейчас половина одиннадцатого. Раньше двух меня не буди». И я лёг и тут же уснул… Когда я проснулся, солнце стояло высоко и жарило мне прямо в лоб. Я сел и увидел примятую камешком записку. К ней английской булавкой были приколоты мои часы. Вот она… — И Володя вынул из кармана записку.

Гэбэ взял её и при свете костра прочитал вслух:

— «Володя, ты не ругай меня. Я пошёл искать селище. Я лгать Гэбэ не буду. И вообще я не лгу. Взял меньшую долю еды, так как ты больше меня. Если приду раньше, про тебя ничего не скажу. Ушёл от тебя, и всё. Не беспокойся. Я не собьюсь. Лёва».

Володя продолжал рассказывать:

— Я вскочил и стал бегать по разным направлениям и изо всех сил звать его… Никакого ответа! Я знал, что мне попадёт за всё и за Лёву, и пошёл искать селище… Ничего не нашёл… Я был уверен, что Лёва уже давно в лагере… — чуть слышно закончил свой рассказ Володя.

Снова наступило тягостное молчание.

Я первая прервала его, высказав давно мучившую меня мысль:

— Может, Лёва попал где-нибудь в болото и его затянула трясина?

— А может, он пошёл через лес и на него накинулись волки? — спросил Павел, и голос у него дрогнул.

— В болото он попасть не мог, — ответил Ростислав, то снимая очки, то снова надевая их. — Это засушливая степная область. Лес находится в противоположной стороне от его маршрута. Он это знал и лесом никак не мог пойти.

— Я боюсь думать об одном, боюсь только одного — что Лёва сбился с маршрута, вышел в темноте на дорогу и… попал под машину, — глухо сказал Гэбэ. Его щёки ввалились за эту ночь, и вокруг глаз появились тёмные круги.

С Володей никто не разговаривал. Он стоял в одиночестве неподалёку от костра и не отрываясь смотрел на дорогу. Он услышал последние слова Гэбэ, весь передёрнулся и подошёл к нему поближе.

— Подождём ещё три часа, — не глядя на него, сказал наш начальник, — и в шесть утра поедем в Алчедар. Потом в районный центр, в милицию и объедем все больницы. Если Лёву не найдём, попросим дать нам людей и прочешем весь район.

Вскоре небо начало очищаться. Побледневшая перед рассветом луна заглянула к нам в лагерь. И вдруг ночную тишину нарушил возглас Володи:

— Георгий Борисович! Почему вы молчите? Лучше ударьте меня!

Гэбэ молча долго и внимательно смотрел на Володю.

— Что толку, если я тебя ударю? — с горечью, словно в раздумье, проговорил наш начальник. — От этого у тебя не проснётся совесть, не изменится отношение к людям, не появится уважение к труду. Что толку? Ты способный человек и не раз говорил мне, что археология для тебя — всё. Ты будущий археолог. Ты, так же как и я, знаешь задачу и цель нашей работы в Приднестровье… — Гэбэ закурил и встал. — И то, что мы имеем уже неопровержимые доказательства, — снова медленно заговорил он, — что города славян-тиверцев существовали… А ты считаешь, видимо, что это тоже нам приснилось! Ты посмотри на своих товарищей: с каким энтузиазмом все работают! Александр Степанович… Если он не сидит за баранкой и не чинит машину, то он целые дни копает на городище. В его обязанности это вовсе не входит. А Валентина Львовна?.. Хотя она женщина и устает больше… А все ребята? Их силой приходится уводить с городища. А ты? Ты ведь нечестно относишься к труду… И если с Лёвой что-то случилось, то по твоей вине. Я тебе поручил младшего товарища…

— Лёва не погиб! Этого не может быть! — исступлённо закричал Володя, закрывая лицо руками.

Александр Степанович, услышав его крик, отвёл взгляд от костра, сел и резко сказал:

— Ты тут истерики не устраивай, не барышня! Ты лучше скажи, как ты его бросил?!

Володя молчал, закрыв лицо руками. Потом повернулся и, спотыкаясь, пошёл к себе в палатку. Плечи его вздрагивали…

Небо уже окрасилось на востоке в розовый цвет.

Защебетали в лесу птицы. Вот и первые солнечные лучи заглянули к нам в лагерь.

— Товарищи, половина шестого, ждать больше нечего! — решительно поднялся с травы Гэбэ. — Надо чего-нибудь поесть — вернёмся не скоро.

Из палатки медленно вышел Володя. Он был очень бледен, с опухшими красными глазами. Он подошёл к Гэбэ и, глядя ему в глаза, хрипло, но отчётливо сказал:

— Если Лёва погибнет, я не знаю, что будет со мной!

Георгий Борисович, положив руку ему на плечо, сказал:

— Я верю, что ты раскаиваешься. Но не пришлось бы нам за это платить слишком дорогой ценой — возможно, жизнью товарища.

Александр Степанович развёл погасший костёр, поставил на него чайник и пошёл к машине.

— Через двадцать минут выезжаем! — крикнул ему вслед Георгий Борисович.

Внезапно в печальную тишину нашего лагеря ворвался пронзительный скрип. Справа на дороге, ведущей мимо лагеря, по направлению к селу Алчедар, появилась большая арба на двух огромных колёсах. Она была запряжена парой старых серых волов с длиннющими рогами и немыслимо скрипела и визжала. Правил волами бородатый молдаванин в белой навыпуск рубахе и громко пощёлкивал языком и бичом. Позади него чья-то рука махала нам серой кепкой.

— Лёва!! — не своим голосом первый закричал Володя. — Лёва жив! Лёва! — и вихрем помчался навстречу скрипящей арбе.

За ним, толкая друг друга и крича, неслись и все мы. Но первым подлетел к волам Мультик и стал их оглушительно облаивать. Наверное, решил, что это родственники коровы, обидевшей его на днях.

Волы при виде мчащихся на них с криками людей испугались, замотали головами и остановились. Володя по колесу мгновенно взобрался наверх. Мы все окружили арбу. Она была полна арбузами. В углу, за спиной колхозника, на соломе сидел наш Лёва, живой и улыбающийся. Только лицо у него было изжелта-серое, а под глазами синие круги. Он сидел, вытянув перед собой правую ногу на аккуратно сложенные арбузы. У ступни она была обмотана грязным носовым платком. Да и штаны его и рубашка, продранная на груди, были не чище. Рядом с ним лежала сапёрная лопата.

Володя чуть не задавил Лёву своими объятиями.

— Осторожнее, нога! — слабым голосом закричал Лёва. — Георгий Борисович, я нашёл славянское селище, — тихо сказал он, опустил руку в карман, вытащил оттуда сложенный вчетверо измятый лист миллиметровки и протянул Гэбэ, поднявшемуся на колесо с другой стороны.

Гэбэ осторожно поднял мальчика на руки. Дюжина рук потянулась ему на помощь.

Через несколько секунд Лёва уже был перенесён в лагерь и сидел на траве, прислонившись спиной к большому ящику. Под голову ему положили подушку. Смущённо улыбаясь, он сказал:

— Нога очень болит — не сломал ли я её в самом низу?

Я развязала грязный носовой платок. Нога в щиколотке раздулась и посинела. Я на одно мгновение резко потянула её на себя. Лёва вскрикнул, и ему опять стало нехорошо. Мультик бросился к нему и впервые в жизни зарычал на меня.

— Ребята, — приказала я, — налейте из чайника горячей воды в ведро и разбавьте немного холодной. И возьмите у меня в палатке йод, бинт и вату!

— И покормите первым делом Лёву! — крикнул Гэбэ, подходя к нам. — Лёвушка, керамика действительно славянская. Спасибо тебе. — И он обнял мальчика. — Но, пока не выспишься, слушать ничего не буду. Валентина Львовна, что у него с ногой?

— Ничего страшного — небольшой вывих. Сейчас сделаю ванну для ноги и согревающий компресс. Затем несколько дней покоя, и всё пройдёт!

Через несколько секунд Лёва сидел на ящике, опустив ногу в ведро, и ел разогретое жаркое, запивая его крепким сладким чаем.

Мы угостили завтраком бородатого Лёвиного спасителя, которого следом за ним привёл Ростислав.

Он рассказал нам, что везёт в Алчедарское сельпо арбузы. Выехал он туда, как только начало рассветать. Проехал несколько километров на этих рысаках, как он с юмором назвал своих волов, и увидел сидящего на дороге мальчика с завязанной ногой.

— Он стал мне махать руками. Узнав, что я еду в Алчедар, он обрадовался и попросил довезти. Я его покормил арбузом и посадил в телегу… Хороший хлопчик, только ослаб очень. Всю дорогу молчал, — рассказывал он, аппетитно прихлёбывая горячий чай.

Потом сходил к своим волам, принёс два огромных, блестящих на солнце арбуза и сказал:

— Это для тебя. Поправляйся скорее, — и положил их возле Лёвы.

Мы горячо поблагодарили добродушного молдаванина, надавали ему московских папирос, и он уехал, потрепав по голове Лёву.

— Ну, а теперь всем спать до обеда, — зазвучал, как прежде, на весь лагерь весёлый голос нашего начальника, — включая и дежурного! Затем поедим чего-нибудь на скорую руку, посадим Лёву в машину и поедем отыскивать его селище!

Дважды ему не пришлось повторять. Все быстро разошлись по палаткам.

Володя не отходил от Лёвы. В глазах у него появилось какое-то мягкое, несвойственное ему ранее выражение. Он обнял подпрыгивающего на одной ноге мальчика и довёл его до палатки.

Через несколько минут в лагере воцарилась мёртвая тишина…

К обеду Лёва прискакал на одной ноге, опираясь на палку. Он выспался и даже порозовел.

— Я хочу сделать небольшое сообщение, — обратился к нам Гэбэ. — Через полчаса все, кроме Володи Антонова, едем на селище имени Льва Решетникова. Володя за невыполнение возложенного на него поручения, за сон в рабочее время и за преступное отношение к младшему товарищу на все последующие десять дней, остающихся до отъезда, освобождается от всякого рода археологических работ. Все эти дни он будет исполнять обязанности дежурного по лагерю. Решетников из-за больной ноги освобождается от работ на городище и будет заниматься в лагере керамикой. По существу, на него надо бы также наложить дисциплинарное взыскание за самовольный уход от товарища. Но в данном случае мы сделаем исключение, согласно старинной поговорке: «Победителей не судят».

Володя густо покраснел; опустил глаза и подавил вздох.

— Я буду тебе помогать, не огорчайся, — услышала я шёпот Лёвы, сидящего рядом с Володей.

Юра и Павел, понимая, что значит десять дней подряд нести дежурство, а главное — не быть допущенным к интересной работе, уже сочувственно смотрели на Володю.

— Скажи ещё спасибо, браток. За такое дело запросто мог уехать в Москву, — обратился к нему Александр Степанович, закуривая послеобеденную папиросу.

Сидя в машине по дороге на селище, Лёва рассказал нам следующее:

— Я ушёл от Володи и примерно километров шесть шёл, внимательно осматривая всё по пути. Вскоре я увидел большое возвышение, поросшее травой и кустами. Сердце ёкнуло — не селище ли это?

Я посидел минут десять и принялся раскапывать небольшой квадрат. Квадрат, конечно, получился относительным. Земля, очень твёрдая вначале, стала легче поддаваться лопате. Что-то блеснуло на ней. Обожжённый глиняный черепок! Протёр его, повернул лицевой стороной. Славянский орнамент! Ещё черепок, и побольше. И ещё. На всех один знакомый орнамент. Сомнений нет — славянская керамика!

«Урр-ра!» — закричал я так громко, что испугал прозрачных стрекоз, летавших вокруг, а потом на лист миллиметровки, положив его на записную книжку, стал снимать на глаз план селища.

Солнце спряталось за облака, и стало прохладнее. Когда я кончил чертить, спускались сумерки. Кое-как я забросал раскоп, чтобы никто не поломал ног. Темнота наступила быстро. А я вдруг забыл, в какую сторону нужно идти. Из-за облачного неба я не видел, с какой стороны село солнце… Пошёл влево от селища, потом решил, что ошибся, вернулся и пошёл вправо. На небе ни одной звезды — всё затянуто тучами. Я не мог понять, где запад, где восток. И пошёл прямо. Захотелось есть. Я вспомнил, что в кармане осталось большое яблоко.

«Нет, пока есть не буду, — решил я. — Оно мне ещё пригодится. Наверное, я не туда пошёл!» Вдруг что-то зашуршало у меня под ногами. От неожиданности я отскочил назад, поскользнулся о траву и резко подвернул ногу. Боль была сильной, но, опираясь на лопату, я решил идти. Ни лагеря, ни просёлочной дороги… Кругом одна степь с шуршащей колючей травой.

Всё ясно! Я пошёл не в ту сторону и заблудился! В лагере все с ума сойдут! «И Володьке за меня попадёт, — думал я, стараясь пересилить боль. — Они, конечно, пойдут меня искать, но куда?! Степь велика. Я и сам не понимаю, где нахожусь».

Что-то побежало по моей ноге. «Главное — не пугаться, — подбадривал я сам себя. — Это просто полевые мыши или ящерицы. Змей ведь здесь нет. Надо идти вперёд — куда-нибудь же я выйду!»

Но боль становилась всё сильнее. Я остановился, чтобы передохнуть, и вдруг направо вдалеке увидел движущийся свет. «Машина! — сообразил я. — Свет от фар. Значит, там дорога. Всё в порядке, только бы добраться до неё…» Но на ногу я ступить уже не мог. Тогда я сжал зубы и решил: «Плевать мне на всех полевых мышей и ящериц. Главное, что я нашёл селище!» — И я лёг на траву и пополз, волоча за собой лопату. Она мне здорово мешала, но я её ведь не мог бросить! Пополз я вправо, туда, где увидел свет… И вдруг мне очень захотелось увидеть маму, папу и вообще нашу комнату… Наконец я выполз на дорогу…

Тут силы меня оставили, и я несколько минут лежал не двигаясь. Потом уселся на краю дороги, проверил в кармане, не потерял ли записную книжку со снятым планом. Потом достал носовой платок, туго перетянул у щиколотки ногу и стал ждать. «Ведь должен когда-нибудь кто-нибудь по ней проехать», — решил я. Тучи стали рассеиваться. На тёмном небе высыпали яркие звёзды, и по ним я понял, что пошёл в противоположную сторону от лагеря…

Селище оказалось славянским. Заложили ещё два шурфа и раскопали половину глиняного кувшина, несколько черепков. Всё это со славянским рисунком. И шиферное пряслице…

Лёва, красный от волнения, сидел рядом с Мультиком на траве и не отрываясь смотрел на раскопки.

— Селище тоже будем в будущем году копать! Сейчас нам здесь больше ничего не придётся сделать. Вот Алчедарское городище будем ещё не один год раскапывать. Там ведь мы положили только начало. И город тиверцев нас ждёт! — делились мыслями торжествующие Гэбэ и Ростислав.

Павел и Юра от души поздравляли Лёву.

— Ну, Лёвка, с тебя причитается! Как в Москву приедем, поведёшь нас в театры! — смеялись ребята, обнимая его.

— Да уж! А на будущий год дирекция раскошеливайся! Не такую экспедицию закатим! — улыбался Александр Степанович.

В лагере нас ждал накрытый на ящиках стол и вкуснейший ужин. Володя уж постарался по такому поводу! Он молча накладывал в миски порции и наливал в кружки чай.

Наступил день отъезда — день отъезда из нашего любимого Алчедара.

Мы с Лёвой и Мультиком возвращались в Москву, Остальные уезжали снова в разведку.

Свёрнуты наши палатки. Заколочены ящики. Всё погружено на машину. Посреди опустевшей полянки печально чернели обгорелые кирпичи да кучки золы между ними.

Вчера у прощального костра сидели далеко за полночь, были сказаны последние хорошие слова, спеты последние песни.

К Лёве пришли прощаться Яша и Соня. Они часто навещали нас. И на этот раз принесли Лёве в самодельной клетке пушистую молоденькую соню. К их большому удивлению, Лёва тут же открыл дверцу клетки. Соня секунду посидела в раздумье, как бы не веря, что перед нею снова свобода, потом выскочила на траву, буквально вихрем пронеслась по полянке и исчезла на ближайшем дереве.

Мультик изумлённо смотрел ей вслед.

— Ну каково ей будет в московской квартире после кодр, ребята? — объяснил он стоявшим молча Яше и Соне. — Я и сам-то буду чувствовать себя первое время, как в клетке, — смеялся он, обнимая ребят.

На прощание они обменялись адресами, обещали писать друг другу.

— Я обязательно пришлю тебе мои марки, — сказал Лёва Яше. — Теперь я собираю спичечные этикетки.

Володя подарил Лёве тросточку, мастерски им вырезанную из дерева. Среди сложного рисунка там была надпись: «Лёвке — настоящему парню!» И Лёва с гордостью её нам демонстрировал.

Сейчас мы все, одетые по-дорожному, стоим у нашей машины. Один Мультик, боясь, чтобы его не забыли, путается у всех под ногами, старается обратить на себя внимание. Потом просто садится на мои ноги.

Александр Степанович в последний раз проверяет своих «коней». После последнего путешествия поисков Лёвы по ночной степи и пескам — он трое суток, почти не вылезая, пролежал под машиной, ругая на этот раз не только молдавские дороги и начальника московского гаража, но и, главным образом, Володю.

— Товарищи! — говорит он торжественно. — Давайте по старинному русскому обычаю присядем перед дорогой!

И первым опускается на траву. За ним и все мы. После минутной паузы он встаёт со словами:

— Ну, в добрый час!

— В добрый час! — хором, смеясь, отвечаем мы.

— До чего же жаль покидать наш лагерь! — выражает общее состояние Володя.

— Валентина Львовна, а вы с нами на будущее лето? — кричат одновременно Юра и Павел.

— Обязательно! — улыбаюсь я. — И Мультик!

— И я! — кричит звонко Лёва. — Георгий Борисович обещал…

— И Володя, — говорит Гэбэ и добавляет: — Ну, друзья, пора садиться. До Кишинёва сто пятьдесят километров.

— Поезд ждать не будет, — напоминает рассудительный Ростислав.

Мы в машине на своих местах. Мультик устраивается у меня на коленях. Мотор включён, машина разворачивается, и мы выезжаем на дорогу.

Лёва, Павел и Юра машут рукой нашей удаляющейся полянке. Володя провожает её задумчивым взглядом.

Мы едем по той же дороге, что и два месяца назад, но сейчас всё вокруг выглядит по-иному. Густые зелёные травы пожелтели. Плантации золотых подсолнухов превратились в плантации больших светло-зелёных дисков, в которых густо сидят жирные чёрные семечки. Пшеница давно убрана. В полевых станах на токах бесконечные потоки золотого зерна текут из веялок на расстеленный брезент. В бескрайних фруктовых садах деревья уже чуть не до земли склоняют свои ветви, отягощённые созревшими плодами. Всё это красочно. Солнечно. Начинается прекрасная молдавская осень…

В Кишинёв мы въезжаем запылённые и слегка охрипшие, так как, к ужасу музыкального Ростислава, всю дорогу пели все песни, какие только знали.

Вот и вокзал. Поезд наш уже стоит, но до его отхода ещё сорок минут.

Мы идём по платформе к нашему вагону. Я смотрю на энергичные загорелые лица товарищей и чувствую, что мне очень жаль расставаться с ними. Лёва испытывает то же, что и я. В одной руке он сжимает подаренную Володей тросточку, в другой — поводок с Мультиком. Ребята несут наши чемоданы и сумку с едой на дорогу.

Лёвина нога уже почти не болит. Он подбегает то к одному, то к другому.

— Так смотрите напишите, ребята! Адрес не потеряйте! — волнуясь, говорит он Юре и Павлу. — А ты как приедешь, сразу позвони! — обращается он снова к Володе.

Наши чемоданы поставлены наверх. Сумка с едой повешена на крючок. Мы с Лёвой выходим из вагона. Нас окружают товарищи. В разговоре и смехе время бежит незаметно. Круглые вокзальные часы показывают, что до отхода поезда остаётся пять минут.

— Давайте простимся, друзья, — говорит Гэбэ.

Все по очереди нас обнимают. Не забывают и Мультика.

Володя долго хлопает Лёву по плечу и что-то тихо говорит.

Я смотрю на высокого, широкоплечего, с проступающим через загар румянцем мальчика и уже не верю, что это тот самый бледный, чуть сутулый парнишка, каким я его впервые увидела два месяца назад.

— Товарищи! — сообщает Ростислав. — Остаётся три минуты. Поднимайтесь в вагон.

Кроме нас, в купе находится пожилая пара. Их никто не провожает. Мы с Лёвой становимся у полуоткрытого окна. Мультик у меня на руках повизгивает от волнения.

Последние две минуты.

— Валентина Львовна, — с серьёзным лицом говорит Гэбэ, но глаза у него смеются, — смотрите, чтобы Лёва по дороге не сошёл искать селище!

— Вам хорошо, — кричит Юра, — вы сейчас устроитесь как люди. А мы снова на склад — изображать из себя доисторические экспонаты!

— А тебе и изображать не нужно! — улыбается Володя.

— Валентина Львовна, придётся вам с Мультиком дома палатку ставить: спать не сможете! — кричит, смеясь, Павел.

Последняя минута. Поезд трогается.

— Георгий Борисович, спасибо! Ребята, пишите! Не забывайте! Володя, звони! — просит Лёва.

Все машут руками. Юра и Павел бегут за поездом, потом отстают. Один Володя продолжает бежать. Вот и он скрылся. Поезд набирает скорость и уносит нас всё дальше и дальше от событий, мною рассказанных.

А Лёва, закусив нижнюю губу, всё ещё смотрит вслед давно исчезнувшим товарищам.

— Лёвушка! — тихо сказала я ему. — Эти два месяца мы с тобой пожили славной трудовой, весёлой жизнью. Теперь мы возвращаемся домой. Начинается наша обычная, повседневная жизнь. Разве ты не соскучился по ней?!

Лёва на несколько секунд задумался, потом молча взял у меня Мультика и, увидев за окном вагона какое-то песчаное возвышение, воскликнул:

— Смотри, Мультик, городище!