Жил-был Саушкин. Стоило прохожему обронить апельсиновую корку, тотчас являлся на это место Саушкин и поскальзывался. Его везли вправлять ногу, и никто тому не удивлялся: Саушкин был знаменитый неудачник.

Саушкин перестал ходить в школу. Друзей не было: известное дело, с кем поведёшься, от того и наберёшься. С родителями он разговаривал шёпотом. Саушкин считал: чем тише он говорит, чем меньше двигается, тем скорее злая судьба забудет о нём.

Но однажды мама послала его в магазин за спичками…

— Сходи за спичками, пожалуйста, — сказала мама. — Поторопись, ты же видишь, надо ставить кастрюлю на огонь, а спички вышли.

Саушкин замотал головой. Ничего хорошего, знал он, за порогом его не ждало.

— Ну чего проще — сходить за спичками! Магазин через улицу! — сказала мама и подала сыну копейку.

Он убрал копейку в кошелёк и попросил:

— Дай мне ещё двухкопеечную монету, пожалуйста.

— Зачем?

— Позвоню тебе с дороги.

Мама вручила ему карандаш:

— Пиши письма!

С карандашом и копейкой в кошельке Саушкин побрёл через улицу.

Посреди улицы стоял автофургон с надписью «Плодовощтранс». Шофёр возился под машиной.

— Эй, парень! — окликнул он Саушкина. — Слазь-ка в фургон, принеси порожний ящик. Сидеть мне будет удобнее.

— У меня не получится, — прошептал Саушкин.

— Делай, я отвечаю! — сказал шофёр. Он был нездешний, Саушкина не знал.

Саушкин полез в фургон, потянул на себя нижний ящик. Само собой, гора ящиков рухнула и завалила Саушкина. Саушкин лежал и думал:

«Пошевелишься — ещё хуже будет, я себя знаю…» Шофёр подождал-подождал Саушкина и подумал, что парнишка ушёл своей дорогой. Кончил ремонт, закрыл двери фургона и поехал дальше.

Неслась машина по шоссе, мимо садов и деревень, пугала гудками стада. В темени фургона под кучей ящиков смирно лежал Саушкин.

Добежала машина до берега моря.

Шофёр стал грузить фрукты и обнаружил под ящиками Саушкина.

— Я вас предупреждал, — прошептал Саушкин. — Видите, так оно и вышло.

Развёл шофёр руками:

— Горе ты луковое, отвезу тебя домой и детям накажу держаться от тебя подальше. А сейчас пойди искупайся в море, покуда я нагружаю машину.

— Я плавать не умею, — говорит Саушкин.

— Чего проще! Я тебе баллон накачаю, лежи себе на воде.

Шофёр посадил Саушкина на баллон, оттолкнул от берега и занялся своим делом.

Поднялся ветер, побежали волны, потащили Саушкина прочь от берега. Скрылись берега. Сидел Саушкин на баллоне пень пнём, нет, чтобы к берегу грести, шептал:

— Мама, ты ждёшь от меня письма, а в море почты не бывает.

Вдруг…

Вдруг из морской дали выплыла бутылка и стукнулась о баллон.

Саушкин вытащил её из воды и рассмотрел. На этикетке стояло «Лимонад», по надписи чернильная печать: «Аэрофлот».

В бутылке было письмо:

Саушкин достал из кармана карандаш, написал на обратной стороне листка:

Запечатал бутылку и пустил её плыть.

Следом за первой приплыла вторая бутылка с запиской. В ней дядя Капа вновь клялся, что он больше не будет!..

Саушкин и тут приписал от себя:

Бутылки наплывали одна за другой, письма от дяди Капы становились короче:

А там и вовсе: «Не бу!..»

Количество бутылок росло, Саушкин плыл по реке из бутылок с письмами от дяди Капы.

Он хватал бутылку, распечатывал и под дяди Капиным «не бу…» писал «мам, меня уносит», запечатывал, хватал следующую, писал: «Уносит!»

За этой работой Саушкин не поднимал головы. Потому не сразу понял, что случилось, когда вдруг…

Вдруг баллон ткнулся в берег: Саушкина притащило к острову.

На берегу возвышалась гора ящиков с пустыми бутылками. Под горой стоял накрытый к обеду стол, тут же в кресле сидел толстый человек в белом мундире с золотыми нашивками. Толстяк писал на листке «не бу…», запихивал листок в бутылку, запечатывал и бросал в воду. За работой он не поднимал головы и не видел, что Саушкин у берега вылавливает бутылку, вписывает в листок своё «мам, я на острове» и пускает бутылку плыть.

— Перерыв на обед! — объявил себе толстяк, поднял голову и увидел у берега Саушкина на баллоне.

— Я спасён! — воскликнул толстяк. — Теперь у меня есть друг! Дождался! Ура-а!

Однако сколько толстяк ни упрашивал Саушкина выйти на берег, Саушкин сидел на своём баллоне как приклеенный. Он отвечал толстяку:

— Я лучше тут останусь… я себя знаю… что ни шаг, новая ловушка. Пошёл за спичками — и вон где очутился. — Так отвечал Саушкин и показывал толстяку свою копейку.

Толстяк сманивал Саушкина на берег вкусным обедом. Хватал со стола салатницу, подбегал к воде. Нюхал салат, нарядный, будто клумба. Зачерпывал ложкой, пробовал, качал головой, чмокал, охал, мычал:

— Вкусно! Ах, как вкусно!

Хватал супницу, объявлял:

— Суп «Лесная сказка». Из кореньев, трав и, свекольной ботвы.

Поднимал крышку, вдыхал пар. Причмокивал и цокал, закатывал глаза:

— Запахи, запахи! Голова кружится!

Прибежал с тарелками, заманивал:

— Гляди, по краю тарелки заячий след. Хлебаешь, а след спускается, спускается. Последнюю ложку почерпнёшь — вот он, заяц, попался, сидит на дне!

Саушкин в ответ только мотал головой.

— Что же мне делать? — сказал толстяк.

Саушкин отозвался:

— Вытаскивайте меня на берег.

— Это же будет как будто против твоей воли, — сказал толстяк. — А мы, толстяки-добряки, никогда и ничего не делаем против чужой воли.

— Вы тащите меня на берег, а я сделаю вид, будто не вижу, — прошептал Саушкин.

— Как же не видишь, когда ты видишь, — сказал толстяк.

— Так придумайте…

— Придумал, — ответил толстяк.

Он сходил к столу и вернулся с ветряной мельницей в руках. Дунул в её крылья, открылись дверцы в её боку — и полетели конфеты: леденцы в обёртках, конфеты-кубики, конфеты-грибки, конфеты-лепёшечки. Когда полетели белые шарики, толстяк подставил ладонь.

С горстью белых шариков он подошёл к воде, попросил Саушкина открыть рот, высыпал шарики ему в рот.

Саушкин закрыл рот, замычал: «О-о!» — и зажмурился, замотал головой: то была клюква в сахаре.

Когда он открыл глаза, увидел себя на берегу.

— Теперь спроси, кто я, — попросил толстяк.

— Кто вы?

Толстяк одёрнул свой роскошный белый мундир с нашивками и выпятил грудь:

— Догадался?

— Нет.

Толстяк показал на гору ящиков с пустыми бутылками:

— Пассажиры Аэрофлота в пути выпивают лимонад, а стюардессы оставляют бутылки под мою ответственность. Догадался, кто я?

— Нет.

— Я дядя Капа, начальник аэропорта на острове Толстяков-Добряков.

Дядя Капа не дождался от Саушкина сочувствия и уныло закончил:

— Я самый одинокий, самый несчастный в мире начальник аэропорта. Пойдём, я всё тебе расскажу и покажу.

Саушкин поплёлся следом за дядей Капой.

Улицы были пусты и шумны.

В одном доме свистели, в другом щебетали, в третьем куковали, в четвёртом тенькали.

Они спустились в подвал дома. Увидели множество бочонков с резными раскрашенными затычками в виде птиц. Квас поспел: птицы заливались на все голоса, звали отведать.

На одном бочонке лежало письмо.

Другое письмо было пришпилено на дверях соседнего дома.

Дядя Капа пояснил:

— У нас, толстяков-добряков, всё больше прозвища…

Дядя Капа водил Саушкина от дома к дому, рассказывал, с каким искусством его друзья пекли пироги, готовили котлеты, варили супы, и всякий раз в слезах заканчивал:

— Он улетел на самолёте, я сам его провожал!.. Все мои родственники, соседи, все мои друзья улетели. Улетели в далёкие края, ни весточки от них. Я, я один, я всему виной!

— Наша жизнь проходила в заботах друг о друге. Наша жизнь была вечным праздником. — Так начал свой рассказ дядя Капа. — Я готовил для Пирожка его любимый грушевый компот, я по компотам был мастер. Пирожок делал для меня салат, а другой мой друг пёк крохотные, к бульону, пирожки с мясом… Вечером на площади духовой оркестр играл песенку «Пора, пора, друзья, садиться за столы». Жители несли полные салатницы, несли вазы с цветами, компотницы. Несли кувшины с квасом, несли противни с пирогами и огромные сковороды с котлетами.

Эту жизнь-праздник ты бы застал, Саушкин… Если бы я не посмотрел по телевизору кинофильма о начальнике аэропорта.

С тех пор каждую ночь мне снилось, как над нашим островом самолёт совершает круг. Как я даю разрешение на посадку. Самолёт бежит по взлётной полосе, останавливается. Командир корабля докладывает мне: «Прибыл в ваш аэропорт». Мне снилось, как я, статный, черноусый, в белом мундире с золотыми нашивками, прохаживаюсь по перрону аэровокзала…

Я стал худеть, бледнеть… пиры были не в радость.

Толстяки-добряки пожалели меня. Они построили аэропорт, написали бумагу в управление Аэрофлота, а мне сшили белый мундир с золотыми нашивками.

Настал самый счастливый день в моей жизни.

Приземлился самолёт. Я вышел его встречать — статный, черноусый, в белых штанах, в мундире с золотыми нашивками. Духовой оркестр играл песенку «Пора, пора садиться за столы». Сверкали золотые нашивки на моих рукавах, все любовались мной.

По трапу спустился пилот и спросил:

«Сколько пассажиров?»

«Каких пассажиров?»

«Сколько пассажиров я сегодня приму на борт?»

«Ах, пассажиров?.. Так ведь от нас никто не уезжает и к нам никто не ездит, — сказал я. — Так что мы с вами обойдёмся без пассажиров».

«Что ж, выходит, мы приземлились здесь, чтобы полюбоваться вашими нашивками? — рассердился пилот. — Если не будет пассажиров, сегодня же закроем аэропорт, а вас уволим».

Я заплакал от огорчения.

Жители нашего города не выносили слёз.

Духовой оркестр купил билеты. Самолёт унёс наших музыкантов неизвестно куда.

За ними улетели мои друзья Свирелька и Пирожок. Они всю свою жизнь посвятили тому, чтобы делать мне приятное.

На прошлой неделе улетели последние жители. В чужих краях одно утешает их, что дядя Капа счастлив.

Я дал слово, — закончил дядя Капа, — если меня спасут — ведь я сейчас будто на необитаемом острове! — так вот, если меня спасут, я уйду с поста начальника аэропорта. Я сниму этот белый мундир с золотыми нашивками. Саушкин, ты мой спаситель, скажи, принимаешь ли ты мою дружбу?

— Мне домой надо, — сказал Саушкин.

— Так требуй, требуй: ты же мой друг, ты хочешь мне добра!

— Чего требовать?

— Требуй, чтобы я снял белый мундир с нашивками.

— Снимайте, если хотите, — сказал Саушкин.

— Нет, ты требуй строже. Как настоящий друг!

— Ну чего вы ко мне пристали, — сказал Саушкин. — Хотите — снимайте, хотите — нет, без одежды-то холодно…

— Это верно, — обрадовался дядя Капа. — Я, пожалуй, похожу ещё немного в мундире. Скажи, мне к лицу белый мундир с золотыми нашивками?

— Я тороплюсь, меня за спичками послали…

— Я спрашиваю, к лицу мне мундир?

— К лицу, — согласился Саушкин. Тут дядя Капа вдруг…

…Тут дядя Капа вдруг переменился. Он одёрнул китель, подал Саушкину баллон и важно сказал:

— Пожалуйста, ваш багаж, уважаемый пассажир. Жду вас на перроне.

Саушкин обошёл аэровокзал.

На перроне его ожидал дядя Капа.

Он с важностью подал Саушкину руку:

— Уважаемый пассажир, приветствую вас в аэропорту острова Толстяков-Добряков.

Затем он подтолкнул Саушкина к микрофону и зашептал:

— Говори ответную речь.

— Я только шёпотом могу.

— Шепчи!

— А чего шептать?

— Что-нибудь… что здешний аэропорт самый лучший в мире, а я самый лучший в мире бывший начальник аэропорта. Самый толковый, самый умный… Самый речистый, самый видный, статный!.. Китель, нашивки! Усы!

— А вы-то почему шепчете? — спросил Саушкин.

— Неужели ты не видишь, твою речь я записываю на магнитофон.

— А-а… Ваш аэропорт самый лучший в мире, — зашептал Саушкин в микрофон, — а вы… вы самый красивый, самый умный начальник самого толкового аэропорта во всем мире.

— Спасибо! — Дядя Капа расцеловал Саушкина. — Ни-ког-да тебе этого не забуду. — Он прослушал запись, поправил на голове фуражку и сказал: — Всё верно. Мой аэропорт лучший в мире, а я самый умный, самый толковый, самый энергичный начальник. Я раздумал уходить со своего поста. Прошу в аэровокзал…

— Прошу сдать вещи в камеру хранения, — сказал строго дядя Капа в зале ожидания и ушёл.

Он появился в окне камеры хранения — на нём уже был тёмный халат. Принял у Саушкина его баллон.

— Обратитесь за справкой в справочное бюро, — скомандовал дядя Капа, снял халат и залез в справочный киоск.

— Когда ближайший рейс? — уныло спросил Саушкин.

Дядя Капа ответил:

— К нам самолёты приходят по четвергам. Как раз сегодня четверг.

— А куда ходит самолёт? Мне бы домой, мама ждёт. Я пошёл за спичками…

— Самолёт прилетает оттуда, — показал дядя Капа на небо, — а улетает туда.

— А почтовый ящик у вас есть?

Дядя Капа ответил важно:

— У нас в аэропорту почтовое отделение.

Саушкин достал свой карандаш, написал маме письмо: «Нахожусь на острове Толстяков-Добряков. Спички ещё не купил».

Затем дядя Капа переоделся в форму швейцара и впустил Саушкина в ресторан. Переоделся официантом, угощал. Затем притащил Саушкина к кассе, продал ему билет. Велел Саушкину не мешаться под ногами и отправил его в зал ожидания. Поднялся в радиоузел и объявил по радио:

— Пассажир Саушкин, зайдите в кабинет начальника аэропорта, второй этаж, комната номер три.

Саушкин поднялся на второй этаж в комнату номер три. Там его ожидал дядя Капа с книгой жалоб и предложений.

— Прошу вас, пассажир Саушкин, написать свои впечатления о чёткой работе всех служб аэровокзала.

— Я не знаю, что писать, — сказал Саушкин.

— Пиши, я продиктую:

«Камера хранения, касса, справочное бюро работают отлично, быстро, как ни в одном аэропорту мира. Мой ужин в ресторане состоял из отлично приготовленных овощей, салата из кальмара с рисом и яблоками, омлета, апельсинового сока, кофе, пирожных и фруктов». Пиши дальше: «Начальник аэропорта острова Толстяков-Добряков самый умный, толковый начальник в мире…»

Дядя Капа прочитал написанное и сказал:

— Ты меня вконец убедил, Саушкин. Я остаюсь на посту начальника аэропорта. Не мешай, иди в зал ожидания.

Вскоре репродуктор голосом дяди Капы объявил:

— Самолёт, следующий рейсом номер пять, совершает посадку в аэропорту острова Толстяков-Добряков. Пассажиров просят приготовить билеты и получить багаж из камеры хранения.

Саушкин, по своему обыкновению, оставался в неподвижности.

Прибежал дядя Капа, потащил Саушкина в камеру хранения, а оттуда, с баллоном, на посадку.

— Меня ждёт мама, — шептал Саушкин, упирался, — я ведь за спичками пошёл.

— Спички! — вопил дядя Капа. — Твой единственный друг в беде, а он — спички!.. Если не будет пассажира, меня уволят, аэропорт закроют! Не мучай меня, садись в самолёт. Скажи мне на прощанье, что мой аэропорт самый лучший в мире, а я самый лучший начальник!

Дядя Капа подтащил Саушкина к самолёту. Лётчик встретил их сердито:

— Что, всего-то два пассажира?

— Один, — сказал дядя Капа.

— И тот задерживает рейс? Пора закрывать ваш аэропорт.

— Пассажир не слышал приглашения на посадку!

— У вас что, трансляция не работает?

— У меня всё работает. У меня лучший в мире аэропорт! — закричал дядя Капа в негодовании. — Вы послушайте, послушайте!

Он сбегал в аэровокзал, включил магнитофон. Репродукторы заговорили голосом Саушкина:

— Ваш аэропорт самый лучший в мире, а вы самый умный, энергичный… бывший… самый толковый…

Лётчик послушал-послушал, отмахнулся:

— Хорошо, сделаем ещё один рейс…

— В следующий раз пассажиров будет больше! — пообещал дядя Капа. Он насыпал Саушкину в карман клюквы в сахаре и втолкнул его в самолёт.

Дядя Капа глядел вслед самолёту и кричал:

— Опять я один!.. Саушкин, что же ты не убедил меня снять белый мундир с золотыми нашивками!

Репродуктор голосом Саушкина уныло говорил: — Ваш аэропорт самый лучший в мире, а вы самый умный, самый смелый начальник аэропорта во всём мире…

Самолёт делал круг над островом, ложился на курс. Саушкин видел, как дядя Капа подбежал к горе пустых бутылок, как он просунул в бутылку бумажный листок.

Бутылка с запиской плюхнулась в море.

Самолёт летел над морем.

Саушкин просил лётчика:

— Пожалуйста, отвезите меня домой! Меня ждёт мама, со спичками.

Лётчик жалел его:

— Рад бы я тебе помочь, да не могу! Сам подумай: повезу тебя домой — сверну со своего маршрута. А в аэропортах меня ждут люди с их серьёзными делами: доктор летит к больному, мать к сыну, инженер в командировку.

— Придумайте же скорее что-нибудь, — заплакал Саушкин, — ведь самолёт уносит меня всё дальше от дома!

Вдруг под крылом…

Вдруг под крылом самолёта сверкнули снежные вершины.

— Вот что! — сказал лётчик. — Высажу тебя на острове со снежными горами. Я высаживал здесь толстяков-добряков. Они не хотели улетать далеко от родного острова.

Лётчик высадил Саушкина в горной долине.

Когда самолёт кузнечиком скакнул за гору, Саушкин покатил свой баллон в глубь долины. Высоко на отвесной гладкой скале, куда и горному козлу забраться невозможно, Саушкин разглядел надпись:

Дальше в подобном же немыслимом месте была надпись:

Надпись на соседней горе была не закончена:

Саушкину попал в ботинок камешек. Он вытащил камешек, поднял голову — и не поверил своим глазам: в надписи прибавилось слово «ложки».

Саушкин протёр глаза и снова уставился на скалу: на гладком камне сами собой стали выписываться буквы «в с-т-о-л-о-в-о-й».

Саушкин помотал головой — померещилось!

Внизу Саушкин увидел круглый дом. Его стены и крыша были сложены из бочек, ящиков, из мешков, тазов для варенья, сковородок, зонтиков, поваренных книг, чемоданов, горшков, бутылок с уксусом и с маслом, а также зубных щёток.

Саушкин заглянул в щель между корытом и тазом. Ни окон, ни дверей дом не имел, между тем в нём было светло как днём: всюду в стенах щели, а крыша сложена из сит и дуршлагов. Саушкин увидел мужчин в брюках на подтяжках и в клетчатых рубашках с отложными воротниками. Все они были щекастые, толстые, и все были похожи друг на друга и на дядю Капу, как бывают похожи друг на друга старые друзья. Толстяки сидели чаёвничали.

Саушкин лбом нечаянно стукнулся о корыто, оно загудело: б-а-м!

— Пришёл великан! — закричали толстяки.

— Он явился днём! Теперь уж нам конец!

Саушкин было зашептал в щель между тазом и корытом: дескать, не бойтесь, это я… пошёл за спичками… Тут Саушкин носом толкнул корыто, и оно упало.

Саушкин пролез в дыру. Толстяки его не видели. В ужасе они сбились в кучу, головами внутрь. Саушкин ходил вокруг них, шептал:

— Я… пошёл за спичками.

Толстяки переговаривались потихоньку:

— Скажите, пожалуйста, я жив? Это моя рука?

— Может быть, мы давно в животе у великана?.. Я ущипну себя: жив или нет?

Другой пискнул:

— Ты что щиплешься? Это моя щека!..

Саушкин шептал:

— Не бойтесь… Я нечаянно толкнул корыто. Я Саушкин, я ходил за спичками.

Тут один из толстяков набрался храбрости. Он выглянул у себя из-под мышки, увидел Саушкина и закричал:

— Мы живы!

Толстяки приставили корыто на место и стали наперебой извиняться перед Саушкиным:

— Прости уж нас, ума от страха лишаемся, как ОН приходит. Прости нас, угостить тебя не можем, всё в стены уложено; зубы утром почистим, и щётки обратно в стены пристроим. Сам понимаешь, мальчик, у нас одна надежда на стены. Как ОН явится да потребует своим страшным голосом: «Выходите на переговоры!», мы падаем замертво, известное дело, чем кончаются переговоры с таким. Проглотит, а потом пуговицы выплюнет.

— Кто — ОН? — спросил Саушкин.

Толстяки показали ему в щель на снежный склон. По склону уходил след. Прошёл человек — но какой! Шаг километровый, а ступни больше слоновьих. Толстяки зашептали:

— Великан!.. А ростом-то он каков… вон на какой высоте пишет и всё одно: лучше гор, дескать, только горы, на которых ещё не бывал. Дескать, малы эти горы для меня, по колено мне.

Саушкин заплакал:

— Теперь-то мне домой не вернуться, нет.

Толстяки утешали, вытирали ему слёзы, сами заревели.

Бросились на стены, вынули мешки с овощами, с мукой, бочки с солёной рыбой, коробки с засахаренными фруктами. Вынули кастрюли, тарелки, горшки, мясорубки. В стенах дома светились дыры.

— А если явится великан? — шептал Саушкин.

— Он приходит по ночам, — успокаивали гостя и себя толстяки-добряки.

— Давайте вернёмся на ваш остров, — шептал Саушкин.

— Что ты, что ты! — закричали хором толстяки. — Вновь дядя Капа станет отправлять нас самолётами, терзаться, плакать, горевать о нас, бездомных! Нет уж, пусть великан съест нас! Всё лучше, чем видеть слёзы дяди Капы.

Торжественный, в честь гостя, обед начался песней «Пора, пора садиться за столы».

У оркестрантов щёки вздулись мячами. Пели трубы, бухал барабан.

Саушкин не рад был ни музыке, ни толстякам, ни обеду.

Он ел салат и поливал его слезами:

— Выходит, великан съест меня вместе с вами?

— Ах, не с салата надо было начинать, — говорили друг другу толстяки-добряки. — С мороженого надо было начинать… мальчик бы и думать забыл про великана.

— С соленьев! — говорили другие. — Соленья дразнят аппетит.

— Я в-великана боюсь, — хныкал Саушкин. — Хочу домой.

— Вот видите, прав я! — кричал толстяк по имени Пирожок. — Надо скорее подать к супу пироги. Суп с пирожком человека радует, ублажает, располагает, успокаивает. После супа, как после бани, — на душе безмятежность, покой!

Толстяки заставили столы супницами с душистым варевом, компотницами со всевозможными компотами, гусятницами с зажаренной птицей, салатницами с салатами. Встал толстяк, по имени Свирелька, поднял бокал с квасом и запел:

Вдруг в стену города…

Вдруг бухнули в стену, загудела она котлами-тазами. Сильный голос прокричал:

— Если нынче не выйдете на переговоры, я потеряю терпение!

Темно, засиделись за столами! А в стенах проломы! Саушкин завопил:

— Я боюсь!

Толстяки-добряки успокаивали его, совали вафли, мандарины, пирожки, яблоки, пирожное. Саушкин продолжал реветь.

Великан бухал в стену, кричал:

— Выходите!..

Толстяки построились, как военные, и спели свою песню «Пора, пора садиться за столы». Своей дружной песней они надеялись отогнать великана. Голоса у них были тоненькие. Великан в ответ хохотал громовым басом и дразнил их:

— Вот-вот!.. За пирогом, за чаем мы не подкачаем! А гор боитесь!

Саушкин продолжал реветь.

— Пожалуйста, перестань! — упрашивал его Пирожок. — У меня сердце не выдержит.

— Проси чего хочешь! — твердил Свирелька. — Я приготовлю для тебя вкуснейшее блюдо из поросячьих ножек под названием «Труляля».

Каждый предлагал что-нибудь своё плачущему Саушкину.

— Ничего не хочу! — ревел Саушкин. — Я тороплюсь, меня послали за спичками.

Свирелька и Пирожок подняли Саушкина на руки и понесли к пролому в стене.

В это время остальные толстяки-добряки, чтобы отвлечь великана, вышли за стену и закричали:

— Пожалуйста, великан, мы в твоей власти!

Друзья вытащили Саушкина через пролом, простились с ним на веки вечные и побежали сдаваться великану — погибать, так заодно со своими!

Саушкин полез вверх по снежному склону — прочь, прочь от крепости толстяков-добряков, там великанище. Руки загребущие, глаза завидущие. Схватит — и в карман. А голодный — сунет в пасть и пуговиц не выплюнет. Никогда, никогда даже за спичками не выйду из дома!

Наверху Саушкин увидел палаточный городок. Спасён, спасен, альпинисты защитят, укроют, спрячут, отправят домой, к маме!

Тишина была в городке. Саушкин увидел большую палатку с вывеской «Кухня-столовая» и понял: альпинисты ужинают. Заглянул туда: тихо, пусто, на столах походные миски и ложки, кружки с брезентовыми ремнями, продетыми в ручки. В кухне пахнет кашей. В заварном чайничке чай.

Стало быть, альпинисты в клубе, кино смотрят. Саушкин зашёл в клубную палатку — и там тихо, темно. Заглянул в почтовую палатку — и там никого, и конверта не спросишь, а ведь такой случай написать маме письмо: почтовый ящик висел на столбе у входа.

Саушкин обошёл палатки. И там порядок, дощатые полы вымыты, на кроватях спальные мешки с накрахмаленными вкладышами. На крючках в палатках рюкзаки, альпинистское снаряжение: гроздья тёмных защитных очков, стальных крюков.

Тут же мотки верёвки, и какие-то невиданные молотки с длинными рукоятками и острыми железными клювами, и острые железные скобы с ремешками. Всё в порядке, вычищено: стало быть, глядят за снаряжением, заботятся. Но где же, где люди? Никаких следов.

В поход пошли альпинисты, на гору взбираются — догадался Саушкин и скорее, скорее им навстречу.

Он обогнул ряд палаток, и вдруг…

…Вдруг Саушкин увидел след великана. След уходил прочь от лагеря. Вот она, разгадка! Альпинисты бежали от великана!

Но где же следы альпинистов? Нет следов! Стало быть, великан похватал их, рассовал по карманам! Прочь, прочь отсюда!

Недалеко убежал Саушкин от пустого палаточного городка.

Его окликнули громовым голосом:

— Эй, парень, погоди!

Другой бы побежал во весь дух, а Саушкин поплёлся. Плёлся, уныло говорил сам себе:

— Мне не убежать, я себя знаю.

Плёлся, ждал: догонит великан, возьмёт двумя пальцами — и в пасть, тёмную и глубокую, как ущелье. А после выплюнет пуговицы и облизнётся.

Тут Саушкин задел ногой обо что-то такое, что зазвенело и загудело. Взглянул — под ногами у него гитара.

— Гляди под ноги-то! — закричали на него детским голоском. — Ишь, чуть мою гитару не раздавил.

Саушкин склонился и увидел, что на гитаре сидит человек величиной с бутылку. Одет человечек в брезентовую штормовку с капюшоном — какие носят альпинисты. За спиной рюкзачок. На ногах у человечка горные ботинки с железными зубчиками, на груди мегафон.

— Тише… — зашептал Саушкин, — за мной охотится великан.

— Я на острове хозяин, снежный человек, — ответил человечек. — А ты кто?

— Я Саушкин… Тише говори, — зашептал Саушкин, — великан тут где-то… только что позвал меня… Погоди, парень, говорит, от меня всё равно не уйдёшь.

— Это я тебя звал, — сказал снежный человек своим детским голоском.

— Ври, только тихо, — попросил Саушкин. Человечек щёлкнул кнопкой мегафона, ударил по струнам и оглушил Саушкина песней:

Играть на гитаре человечек не умел. Вернее сказать, не мог: куда ему дотянуться до грифа. Он лишь водил рукой по струнам взад-вперёд, а когда разошёлся, сбросил ботинки, вскочил в носках на корпус гитары. Бил по струнам руками и ногами. В игре не было ни строю, ни ладу, но какая в том беда — всё заглушалось голосом человечка. Мегафон был включён на полную мощность.

— Как нет великана? Вон следы на снегу! — указал Саушкин в страхе.

Снежный человек не ответил, а поднял на спину гитару и понёс. Гитара была для него тяжела, время от времени он клал её на снег. Стало быть, отпечатки гитары толстяки принимали за след великана?

Саушкин озирался — а вдруг вылезет великан из-за горы? — и бубнил своё:

— А на скалах кто пишет?

— Я пишу, — ответил снежный человек.

— На такой-то высоте?

— Что мне высота, альпинисту!

Опять не верил Саушкин снежному человеку:

— А зачем пишешь на скалах?

— Для толстяков пишу, чтоб они учили альпинистские песни.

— А зачем им твои песни?

— Хочу сделать толстяков альпинистами. Сейчас ведь тоска одному. В сезон съезжаются альпинисты со всего света, я их на горы вожу, песни с ними пою. Хвалят, громко поёшь, говорят.

Так они добрались до палаточного городка. Снежный человек накормил Саушкина кашей. Сладкий крепкий чай, как положено у альпинистов, снежный человек налил в алюминиевую кружку. А когда гость выпил чай, снежный человек продел через ручку кружки брезентовый ремень и подал:

— Бери, Саушкин, кружку с ремнем. Дарю! От всего альпинистского сердца! А сейчас я тебе спою знаменитую песню «Эх, подружка, моя большая кружка».

— Некогда мне, — отмахивался Саушкин. Снежный человек вышел из себя:

— Ну что ты за человек! Сроду таких не встречал.

— Я неудачник, пошёл за спичками — и вот где очутился…

Саушкин рассказал о своих злоключениях. Достал кошелёк, показал копейку и закончил:

— Меня мама ждёт, я тороплюсь. Снежный человек скомандовал:

— Пиши маме письмо, вон у меня же здесь почтовое отделение. А когда подружишь нас с толстяками, мы отправим тебя домой.

Саушкин написал маме письмо: про остров со снежными горами, толстяков и снежного человека.

Снежный человек лизнул клапан конверта. Лизнул оборот марки. Поднял письмо и понёс его к почтовому ящику. Так несут лист фанеры: положил на голову и придерживал обеими руками. А Саушкин тихонько снял кружку на ремне, взял свой баллон — и прочь.

Добрался до берега, сел на баллон и отплыл. С горы снежный человек кричал ему в мегафон:

— Это не по-дружески! Это не спортивно!

Дул ветерок, подталкивал баллон с Саушкиным, подталкивал, и вдруг…

…И вдруг Саушкин увидел остров, а на нём избу с тесовой крышей, с узорными наличниками. За избой — ветряная мельница и амбар с тяжёлыми дверями, окованными железом.

Саушкин постучал в избу, а открылась дверь амбара. Выглянул оттуда старик. Драная рубаха, борода помелом, взгляд дикий, и галоши на босу ногу.

— Ага! Дождался помощничка! — сказал старик, схватил Саушкина и втянул его за собой в амбар. Закрыл изнутри окованную дверь, а ключ — на пояс.

Оглянулся Саушкин: страшно-то как, земляной пол изрыт, свет плохой, а по углам черно. Саушкин зашептал:

— Мне домой надо.

— Найдём клад, отпущу, — ответил старик злорадно.

— У меня не выйдет, — зашептал Саушкин. — Я неудачник, пошёл за спичками, а вот где очутился…

— Нашёл отговорку! Я тебя ещё неудачливее!

Вот что рассказал старик.

— У меня никакой техники, всё деревянное, природное. Из моей муки хлеб натуральный.

Плывут заказчики:

«Смели без газу, без атому, без электричества».

Мелю, а серебряные рубли в горшок складываю.

Вся моя жизнь нарушилась в один день. Явился страшный зверюга. Зубы щучьи, хвост по песку волочит, весь в чешуе, а ноги кривые с когтями.

— Крокодил, что ли? — прошептал Саушкин.

— Во-во, он самый, знать-то! А усы в разные стороны.

Саушкин засомневался:

— Усов у крокодила не бывает.

— А у этой образины до земли висели, — сказал мельник. — Ночью поскреблась в дверь и говорит человеческим голосом:

«Отдавай-ка мне своё серебро, старик!»

«Не отдам», — говорю.

«Не отсидишься за запорами, дойму!»

Жалко мне серебра, сил нету, ведь полнёхонек чугунок. Сижу, гляжу на него, жду зверину. Думаю, спрячу чугунок — отступится: на что я ей без серебра? Снёс чугунок в амбар и закопал под порогом.

Сижу, думаю: придёт зверина, скажет:

«Давай сюда чугунок».

А я ей:

«А нету чугунка. Сроду не бывало».

Зверина мне:

«А под порогом что?»

Выкопал я чугунок из-под порога, закопал его в углу.

Сижу, думаю: придёт зверина, скажет:

«А давай-ка сюда чугунок».

А я ей:

«Нету серебра, не бывало».

А зверина мне:

«А в углу что у тебя закопано?»

Выкопал я чугунок, закопал его под стеной.

Сижу, жду зверину, думаю: придёт зверина, скажет:

«А давай-ка сюда чугунок».

Я ей:

«Нету у меня серебра и сроду не бывало».

А зверина мне с издёвкой:

«Под стеной-то чего закопал?»

Я за лопату и давай скорее копать под стеной. А там пусто! Мама-мамочка, под какой же стеной закопал, в каком месте?

День рыл, другой. Нашёл пустой чугунок.

Серебра в нём как не бывало!

Я опять за лопату. Нашёл один-единственный рубль. Опять рою денно и нощно, нахожу опять рубль. Ходит серебро под землёй, манит, а в руки не даётся. Из амбара боюсь выйти — рою и рою, света белого не вижу. Уж не знаю: в своём ли я уме.

Перед сном происходил у них в избе такой разговор.

— Я тороплюсь, мама ждёт со спичками, а я тут трясусь от страха перед звериной и землю рою, — говорил Саушкин. — Хоть бы письмо ей написать. Дедушка, почему у вас на острове ни почтового ящика, ни телефона?

Мельник сердился:

— Не надо мне ни почтового ящика, ни телефона, ни селивистера.

— А что это такое — селивистер?

— Ну, ящик такой, с ручками, который показывает. Простуда от него одна.

Саушкин возражал:

— Как это — простуда от телевизора?

— А так! Как он заработает, открывай форточку, чтобы звуки вылетали, не засоряли воздух в избе. Тут и просквозит!

Однажды, когда они перелопачивали землю в амбаре, пробегала у Саушкина под ногами мышка с серебряной монетой в зубах. Саушкин поймал её: вот кто серебро перепрятывает с места на место!

Он отнял монету, а мышку отпустил. Просунул монету в замочную скважину. Подвёл мельника к двери, показал: дескать, что-то блестит там.

— Вот оно куда убралось! — воскликнул мельник. Он снял с пояса ключ, открыл дверь.

Мельник рыл яму за порогом амбара и не видел, как Саушкин подхватил баллон и побежал к берегу.

Вновь Саушкин плыл на своём баллоне, плыл навстречу несчастьям. Вдруг услышал Саушкин…

Вдруг услышал Саушкин:

— Угощаем холодным лимонадом, даём дельные советы! Отправляем в путешествия…

Голос становился громче и громче. Наконец Саушкин увидел островок. У причала — лодка, посреди островка — голубенький павильон с вывеской:

Саушкин вылез на причал. Взял баллон под мышку и пошёл к павильону. Может, здешние хозяева помогут вернуться домой?

За прилавком сидела старуха, она смотрелась в зеркало и водила под носом электробритвой. Рядом стоял магнитофон и вещал:

— Здравствуйте, бабуся, — прошептал Саушкин. — Я Саушкин — неудачник, пошёл за спичками в магазин… и вот где очутился. — Тут он достал кошелёк и показал копейку: — Пожалуйста, позвольте мне отправить письмо с вашего острова.

В ответ старуха ласково запела:

— Проходи в павильон, милости прошу.

В павильоне Саушкин увидел цепь, натянутую буквой «Л». Цепь была переброшена через колесо на потолке. На одном конце цепи висели гири, а другой прикреплён к кольцу в полу.

— Зачем эти гири? — спросил Саушкин и боязливо поглядел на гири: они были огромные, чёрные.

Старуха ответила ласково:

— Под полом у меня подвал, а в полу крышка, по-нашему называется «западня», тяжёлая она, не поднимешь своей силой. Вот гири и повешены.

— А в подвале что?

— Всё скажу, всё покажу. Проходи, садись, пиши письмо, вот конверт, вот марка.

«Мама, — написал Саушкин в письме, — спичек я ещё не купил, но ты не беспокойся, я попал в хорошие руки… Тут обо мне заботятся от души».

Старуха налила ему лимонаду. Стала звонить по телефону:

— Але, междугородная станция? Мне Австралию. Австралия? Дайте зоопарк. Зоопарк? Говорит фирма «Липучка». Льва заказывали? Фирма «Липучка» принимает заказ. Сегодня высылаю льва, готовьте денежки. Не, на этот раз не сорвётся, не обману, никакой изобретатель мне не помешает.

Затем старуха обратилась к Саушкину:

— Услугой я тебя обеспечила, теперь уважь и меня.

— У меня не выйдет, я неудачник, — сказал Саушкин.

— Должно выйти, если ты настоящий неудачник, — сказала старуха.

Она ухватилась за кольцо в полу, потянула. Гири пошли вверх. Загрохотало, заскрежетало колесо на потолке. Поднялась тяжёлая западня, и Саушкин увидел лестницу.

Спустились они в подвал.

Удивительным местом был старухин подвал. На стенах висели шкуры львов, тигров, ишаков, зебр, крокодилов, антилоп.

Старуха сняла с крючка шкуру льва. Растянула её и сладким голосом попросила Саушкина:

— Погляди-ка, милый сын, нет ли там дыр, не прохудилась ли шкура.

Саушкин залез в шкуру, осмотрел её и говорит:

— Нет дыр, шкура как новенькая.

— Вот и славно, — сказала старуха и живо зашнуровала на нём шкуру.

Саушкин глядел из шкуры, плакал. Слёзы капали со львиных усов.

— Выпустите меня, бабушка, пожалуйста. Не хочу быть львом!.. Разве вам меня не жалко?

— Не, не жалко, промысел у меня такой, — сказала старуха, повернула вывеску «Лимонад — минеральные воды. Все виды услуг».

На обратной стороне лев-Саушкин прочёл:

Лев-Саушкин зарыдал:

— Я тороплюсь, меня за спичками послали…

— Э-э, милый, напрасно страдаешь. В зоопарке жизнь — на всём готовом. Никто тебя не обидит… Бояться будут — лев, как-никак.

Старуха перед дорогой подстригла усы. Усы росли у неё пучками, да так скоро, прямо на глазах.

Посадила Саушкина в клетку. Клетку погрузила на лодку, завела мотор.

Плакал лев-Саушкин:

— А говорили — все виды услуг…

— А я не отпираюсь. Говори последнее желание!

Саушкин прошептал:

— Не разлучайте меня с баллоном…

Старуха кинула баллон на дно лодки, и лодка пошла в открытое море.

Лев-Саушкин упёрся головой в прутья клетки и печально смотрел вдаль. С усов капали слёзы, лев-Саушкин вытирал их лапой.

Далеко, на краю моря, появилось высокое, под облака, сооружение, похожее на мясорубку.

Старуха беспрестанно поглядывала на мясорубку и повторяла:

— Господи, пронеси! Только бы проклятущий изобретатель нас не углядел!

Вскоре неизвестный остров стал хорошо виден. Мясорубка стояла на железных ногах. Их было без числа, не сосчитать. На этих бесчисленных железных ногах, как на столбах, висели провода. У подножия мясорубки стоял дом без окон. Аппарат, точь-в-точь автомат для продажи газированной воды, посверкивал стеклянным глазом.

Миновала лодка остров. Старуха радовалась:

— Проскочили, проскочили!

Но рано радовалась старуха!

Вспыхнул красным, замигал глаз автомата — и тотчас из дома вышел человек. Он сделал руку козырьком, глядел в море.

— Спасите! — плакал лев-Саушкин. — Я не хочу в Австралию!

Человек подошёл к автомату со стеклянным глазом, нажал кнопку. Автомат загудел. Из его глаза ударил синий луч, догнал лодку, заарканил и потянул к острову.

Старуха живо достала кусок полиэтиленовой плёнки, накрыла лодку вместе с клеткой, и луч ослабел. Лодка увильнула от луча и пошла зигзагами. Старуха показывала человеку шиш, кричала:

— Не, изобретатель, нынче меня не поймаешь! Лодка удалялась от острова. Лев-Саушкин в отчаянии бился головой о прутья клетки.

Старуха дёргала себя за усы, гоготала и пела басом:

Изобретатель подбежал к мясорубке, запустил её. Завыла гигантская мясорубка, потянула в себя воздух, да с такой силой, что по морю пошли волны, а лодку вмиг притянуло к острову и выбросило на берег. Будто это не лодка была, а скомканная бумажка.

— Здравствуй, бабка! Едешь мимо и не заглянешь, — сказал изобретатель.

Старуха запричитала:

— Соседушко, алмазный мой. Отпусти, ей-богу, на этот раз везу самого натурального зверя! — Тут она ткнула ногой льва-Саушкина и зашептала: — Рычи, рычи, окаянный!

— Домой х-хочу, — заревел в голос лев-Саушкин. Изобретатель рассердился:

— Опять ты за своё, бабка!

Как тут залебезила старуха!

— Померещилось тебе, соседушко мой яхонтовый! Откуда знать зверю по-человечески! Да разве я тебе навру? В соседа бросишь, говорят, — в себя попадёшь.

Изобретатель выхватил из лодки льва-Саушкина, тряхнул. Шнуровка лопнула, и Саушкин вывалился из шкуры.

— Ни сном, ни духом не виновата! — завопила усатая старуха. — И чего он туда залез?

Изобретатель нажал кнопку на мясорубке. Открылась дверца в её стене, стало видно, как в утробе гигантской машины вертятся катушки, наматывают ленты, а острые перья вычерчивают на лентах разноцветные зигзаги.

— Бабка, полезай сюда, — скомандовал изобретатель.

— Это ещё зачем? — взвыла старуха.

— Установка переделает тебя в добрую, тихую старушку, — ответил изобретатель.

Саушкин прошептал:

— Пусть сперва вернёт мой баллон.

— Сейчас, бриллиантовый, сейчас, — затараторила старуха и отступила к лодке.

Рявкнул, стрельнул мотор лодки. Остался у берега баллон. Уносилась лодка в море, старуха грозила кулаком:

— Всё равно Саушкин будет мой!

Саушкин поглядел вслед усатой старухе и спросил:

— Что же вы её отпустили, не переделанную?

Изобретатель рассмеялся:

— Я пошутил над старухой, нет у меня машины для переделки людей.

— А вы сделайте такую машину, — попросил Саушкин.

— До того ли мне нынче! — сказал изобретатель.

— Меня зовут Ген Никифорович. Я построил установку для выжимания воды из облаков. Вон она, полюбуйся. Одни говорят: твоя выжималка похожа на мясорубку. Другие твердят: к чему выжимать облака, будто сырое бельё?

А я и сам не знаю, к чему выжимать облака. Я человек технический. Я построил установку — она должна работать как часы. Мой лозунг — вперёд, а там разберёмся.

Но вот я построил свою выжималку, включил… Скажу тебе по секрету, Саушкин: моя выжималка втягивает в себя птиц, самолёты, морскую воду, лодки с пассажирами, воздушные шары. Однажды втянула мужскую фетровую шляпу. Всё втягивает и всасывает в себя выжималка, кроме облаков. В чём дело? Где разгадка? Надо подумать.

Ген Никифорович показал Саушкину дом без окон и закончил свой рассказ:

— А у меня такое свойство: думать я могу только в темноте.

— Ещё чего: дом без окон… Не увидишь, как усатая старуха подберётся, — сказал Саушкин.

— А за меня, пока я думаю, глядит автомат-сторож, — сказал Ген Никифорович. — Оставайся, Саушкин, поможешь мне довести установку до ума.

— Зачем мне у вас оставаться? Вы меня не переделаете, — ответил Саушкин, — машины-то у вас для этого нет!

Ген Никифорович вздохнул и развёл руками: дескать, чего нет, того нет. Постояли они, помолчали. Невесело прощаться людям, если один из них одинокий островитянин, а другой одинокий путник.

Однако сколько можно стоять и вздыхать, у каждого свои дела. Постояли и разошлись. Ген Никифорович отправился думать в свой тёмный дом, а Саушкин потащил баллон к воде.

Отплыть Саушкин не успел: вдруг…

…Вдруг у берега появилась акула.

То есть самоё акулу Саушкин не видел, а видел её плавник над водой.

Плавник остановился под берегом, и стало видно, что не плавник это вовсе, а загнутая крюком дыхательная трубка.

Вода под берегом раздалась, и появилась голова в маске для подводного плавания с трубкой во рту. Из-под маски свисали усы! Старуха!

У Саушкина от страха ноги не шли. Стоял и глядел, как старуха снимает маску и ласты, как прячет их в спортивную сумку на боку.

Старуха погрозила Саушкину пальцем: «Тихо!» Где ползком, где на четвереньках, она подкралась к автомату-сторожу, что днём углядел в море её лодку. Достала из сумки ножницы, какими садовники обрезают кусты, и перерезала провода. Глаза-лампочки автомата погасли.

Так же неслышно усатая старуха подкралась к дому Гена Никифоровича. Достала из сумки моток ниток, английскую булавку и кость. Тихонько воткнула булавку в косяк двери, продела конец нитки в петельку булавки. А затем к концу нитки привязала кость.

Отползла в сторону и подёргала нитку. Кость постучала в косяк. Вышел на крыльцо Ген Никифорович, поглядел-поглядел: никого нет. И ушёл в дом.

Такое повторилось несколько раз. В конце концов Ген Никифорович перестал выходить из дому на стук: видать, решил, что ему мерещится, чего и добивалась усатая старуха.

Она достала из своей сумки огромный замок, навесила замок на дверь дома, повернула ключ, а ключ в сумку — на самое дно.

Ген Никифорович не обратил внимания на её возню, к двери не подошёл, сидел размышлял в темноте.

Теперь уж старуха не таилась, теперь стала смела. Она забегала между железными ногами выжималки. Клацала ножницами — только летели обрезки проводов.

Ген Никифорович толкался в дверь, стучал:

— Что вы делаете, бабуся!

К вечеру старуха перерезала все провода.

Как погас последний прожектор и на острове наступила темнота, старуха включила карманный фонарь и позвала:

— Саушкин, поди сюда. Теперь ты в моей полной власти.

Ген Никифорович застучал в дверь, закричал:

— Не давайся ей в руки, Саушкин! Выручай меня!

Старуха хохотнула:

— Это Саушкин-то выручит? Спела бы рыбка песенку, кабы голос был. Вылезай, Саушкин, не тяни время.

Саушкин убегал от луча фонарика. Старуха блуждала между железными ящиками аппаратов, путалась в проводах, светила фонариком.

— Куда он запропастился, — ворчала старуха, — шарься тут в потёмках, ещё шишек набьёшь.

— Выручай, Саушкин! — кричал между тем из дома Ген Никифорович. — Оба с тобой пропадём.

— А сделаете машину для переделки меня? — спросил в ответ Саушкин.

Спрашивал он по-своему, шёпотом, однако Ген Никифорович услышал.

Тишина была на острове — не стучат аппараты, не гудит выжималка.

— Сделаю! — ответил Ген Никифорович. — Сделаю такую машину, когда выручишь меня!

Саушкин откликнулся из-за железного ящика:

— У меня не выйдет. Я ведь не знаю, как и приняться-то…

— Придумай что-нибудь! — уговаривал Ген Никифорович. — На острове полная темнота. Исключительные условия для размышления. Ну, придумал?

— Нет ещё, не придумал… Какая тут полная темнота, — оправдывался Саушкин, — старуха светит своим фонариком, мешает.

Старуха слушала их разговор, похохатывала:

— Вылезай, Саушкин, вылезай, мой яхонтовый… Если мне попался в ручки — сам знаешь, мухе на липучке и то слаще.

Саушкин сунул руку в карман и нащупал кошелёк.

Вот когда явилась мысль.

Саушкин сползал к дому, отыскал брошенный старухой моток. Привязал нитку к своему кошельку, а кошелёк положил на землю и окликнул старуху.

Подскочила она, посветила фонарём. Увидела кошелёк, ойкнула. Протянула руку, а схватить не успела: Саушкин дёрнул за нитку. Кошелёк ускользнул в щель между железными ногами выжималки.

Старуха пробовала было протиснуться в щель, да сумка не пускала. Старуха сняла сумку, бросила.

Пока она налегке протискивалась в щель и шарила там, Саушкин вынул ключ из сумки и выпустил Гена Никифоровича.

Полыхнули прожекторы, осветился остров: Ген Никифорович соединял разрезанные провода. Старуха подхватила сумку и кинулась к берегу. Надела ласты, бултых — и нет её.

…Не будет главок с «вдруг» в начале. Теперь остановился Саушкин, теперь не тащит его неведомо куда.

Ген Никифорович подал Саушкину рисунок и сказал:

— Здесь я нарисовал твою машину. Строить будешь сам, у меня с выжималкой для облаков дел выше головы.

Как велел Ген Никифорович, Саушкин вырыл яму под фундамент. Подошёл к железным ногам выжималки, зашептал:

— А дальше что? Яму я выкопал.

— Не слышу! — отозвался Ген Никифорович. Он ходил по верху выжималки, под облаками.

— А дальше что? — спросил Саушкин.

— Ещё громче! Говори ты как все люди!

— А дальше что делать? — спросил Саушкин в полный голос. — Яму я выкопал!

Ген Никифорович ответил из-под облаков:

— Клади стены из кирпича.

Так бегал Саушкин от своей машины к выжималке, спрашивал Гена Никифоровича об одном, о другом.

На стенах машины Саушкин укрепил трубы. В трубах просверлил дырочки. Установил два крана: красный и белый.

— Твоя машина готова, — сказал Ген Никифорович. — Однако она подключена к моей выжималке. Стало быть, пока моя выжималка всасывает шляпы, птиц и воздушные шары, твоей машине стоять без дела.

Ген Никифорович заперся в своём доме. Сидел в темноте, думал.

Саушкин ждал, ждал и постучал в дом:

— Давайте думать вместе.

Ген Никифорович ответил из-за двери:

— Ты же не знаешь устройства выжималки. Это же многоэтажный завод.

Саушкин твердил своё:

— А полная темнота на что? Если уж я додумался до хитрости с кошельком при старухином фонарике!..

Гену Никифоровичу пришлось впустить Саушкина.

Посидели они в темноте, помолчали.

— Я так думаю, — сказал, наконец, Саушкин, — что вы где-нибудь задели ногой провод и выдернули штепсель из розетки.

Ген Никифорович фыркнул:

— Вот ещё глупости!

Посидели они, помолчали.

— Я часто дома задевал ногой провод от торшера, — сказал Саушкин, — и выдёргивал штепсель.

Когда Саушкин в десятый раз повторил про штепсель и провод, Ген Никифорович не выдержал:

— Пойдём проверим, все ли штепселя на месте.

Они прошли по этажам выжималки — и, разумеется, нашли выдернутый штепсель.

Ген Никифорович высмотрел облако потяжелее и включил свою выжималку.

Над островом облако остановилось. Конец его загнулся вниз и влез в раструб выжималки. Выжималка проглотила облако, загудела, затряслась.

— Дело в шляпе, — объявил Ген Никифорович. — Полезай в свою машину.

Саушкин вошёл в машину, разделся и открыл краны. Из дырочек в трубах ударили струи. Вода становилась всё холоднее. Саушкин терпел.

Пошла ледяная — он терпел.

Он терпел, когда на него посыпался ледяной горох.

Из машины он вернулся пятнистый от синяков.

Ген Никифорович испугался:

— Что там случилось? Почему ты в синяках?

— А разве так не должно быть?

Ген Никифорович взглянул на небо и ахнул:

— Вон что! Выжималка засосала градовую тучу.

Саушкин разозлился:

— Выходит, моя машина просто-напросто душ?

Ген Никифорович тут же ответил:

— Градовый душ, — это впервые в мире.

— Что же вы думали, — негодовал Саушкин, — когда рисовали чертёж душа и называли его машиной для переделки?

— Думал, построит душ, а там разберёмся, — оправдывался Ген Никифорович.

— По-вашему, душ — это всё, — сказал Саушкин. — А кто победил старуху? Кто научился думать в темноте? Кто научился говорить полным голосом? Кто исправил вашу выжималку?

Прощаясь с Саушкиным, Ген Никифорович подарил ему своё присловье:

— Вперёд, а там разберёмся!

— Знаем мы это присловье, — сказал Саушкин. — Идёшь с ним в душ, а попадаешь под град. Хорошо ещё, ваша выжималка не втянула самолёт. Нет уж, у меня будет своё: «Вперёд, и ничего не бойся».

Саушкин надул свой баллон и отплыл с острова.

Теперь он не ждал, куда его понесёт, а грёб руками. Плыл на зазывающий старухин голос:

— Пожалуйте, все виды услуг! Ублажаем, угощаем, отправляем в путешествия!

Скоро показался остров с голубеньким павильоном. В дверях павильона поблёскивало. Саушкин догадался: усатая старуха наблюдает за ним в бинокль.

Когда же он добрался до острова, старуха как ни в чём не бывало сидела в своём павильоне и жужжала электробритвой. Саушкина она признала, только виду не подала. Напоила лимонадом, уложила отдохнуть. Извинилась: дескать, дела требуют. Стала звонить по телефону, вызвонила Африку и предложила белого медвежонка в тамошний зоопарк. Африканцы сперва не соглашались на белого медвежонка: есть у них белые медведи, размножаются в зоопарках хорошо, — а просили крокодилиху на развод: такая беда, у них всех крокодилов выловили и развезли по другим странам, остался один крокодил. Старуха пообещала в будущем одного крокодила на развод и таки навязала африканцам белого медвежонка. Повесила трубку, пожаловалась Саушкину:

— Намаялась я с этими зверями, давай свекольника похлебаем, силы восстановим.

Поели они, и старуха попросила Саушкина помочь. В четыре руки они потянули за кольцо в полу. Поехали вверх подвешенные на цепях гири, загремели цепи и колёса, поднялась тяжёлая западня.

В подвале старуха сняла с крючка небольшую белую шкуру, почистила, потрясла и попросила Саушкина как о чём-то пустяшном:

— Полезай-ка, милый сын, погляди, не погрызена ли где шкура?

Саушкин сказал про себя: «Вперёд, и ничего не бойся».

Давайте-ка условимся, что теперь с «вперёд, и ничего не бойся» станут начинаться новые главы.

— Вперёд, и ничего не бойся, — сказал себе Саушкин.

— Чего ты там бормочешь? — заворчала старуха. — Полезай давай в шкуру-то, некогда мне.

— Вы бы, бабушка, сперва показали, как это делается.

— Да я в эту беленькую и не залезу!

— Другую возьмём, побольше. Да хоть эту, — сказал Саушкин и снял с крючка шкуру крокодила.

Старуха залезла в шкуру и оттуда сказала:

— Видел? Чего тут мудрёного-то!

Саушкин мигом зашнуровал её. Попалась, усатая!

Старуха запричитала из шкуры:

— Ой, слепа совсем стала! Я тебя приняла за Саушкина, знаменитого неудачника. Уж извини, выпусти меня, да поди своей дорогой.

— Я и есть Саушкин.

Старуха не верила:

— Неудачливость не грипп, от неё не вылечиваются.

— А я вылечился. Теперь вам не вывернуться. Довольно помучили людей.

Старуха отпиралась, вертела крокодильим хвостом, лебезила:

— Один раз только и согрешила — засунула тебя в львиную шкуру, а теперь ты меня в крокодилью, вот и квиты, яхонтовый мой, бриллиантовый.

— А кто к мельнику приходил в крокодильей шкуре, стращал, требовал полный горшок денег? — спросил Саушкин.

Теперь дошло до старухи, что другой стал Саушкин, что близка расплата.

— Ой, что же будет? — причитала старуха.

Саушкин через международную телефонную станцию заказал зоопарк. Объявил в трубку:

— Для вас есть крокодилиха на развод.

— Ой, что же будет! — причитала старуха.

— Слушайте и воображайте, что с вами будет, если вы не закроете фирму «Липучка» и не откроете «Химчистку», — сказал Саушкин.

— Я привезу крокодилиху в зоопарк, там вас посадят в террариум. Смотритель террариума удивится: у крокодила растут усы! За усы будет цепляться мусор, ветки всякие, водоросли. Смотритель обрежет усы раз, другой, третий — растут! Растут с невиданной скоростью, растут на глазах… Однажды смотритель рассердится и хлестнёт крокодила метлой. Крокодил, ясное дело, должен зареветь своим голосом… Ну-ка поревите, — сказал Саушкин.

Старуха проревела.

— Никуда не годится! — сказал Саушкин. — Настоящий крокодил одновременно лает и воет. Само собой, скоро смотритель выбьется из сил. Посадят усатого крокодила в клетку, отвезут в Африку и выпустят в реку Конго. А уж там за вас крокодилы возьмутся!

— Саушкин, — завыла старуха, — мне страшно! Ведь какие раздобытки в «Химчистке». Копеечное дело! А мне надо большое приданое. Кто на мне без хорошего приданого женится, на усатой-то…

— Выдам вас замуж, если закроете «Липучку», — сказал Саушкин.

— Закрою, закрою! Это за кого же — замуж?

— За мельника, — сказал Саушкин.

— Говоришь, купаться, купаться, а вода холодная. Мельник электричество ни на дух не переносит, а я бреюсь электробритвой.

— Будет вам электричество, — сказал Саушкин.

Он позвонил по телефону Гену Никифоровичу и попросил приехать к мельнику на остров, привезти лампочки, провода, инструменты.

— Мне некогда, — отговаривался Ген Никифорович, — я переделываю выжималку. Сегодня облако застряло в раструбе. Ни туда, ни сюда.

— Плохи ваши дела, — сказал Саушкин. — Кто думает только о себе, тот неудачник.

Ген Никифорович засмеялся и обещал явиться на остров к мельнику с инструментом и прочим.

Саушкин написал маме письмо: дескать, спички ещё не купил, но купит, ведь теперь он на пути к дому.

Саушкин выпустил старуху из крокодильей шкуры, сел на свой баллон и поплыл на остров к мельнику.

Сказал про себя:

«Вперёд, и ничего не бойся»…

Со словами «Вперёд, и ничего не бойся» он постучал в окованные железом ворота амбара.

Мельник глянул в замочную скважину. Погремел ключами и впустил гостя.

Огляделся Саушкин: в амбаре стало ещё страшнее — бугры, ямищи, а в них темень, как вода.

Мельник счастлив, хохочет, трясёт бородой:

— Хитрецы на простаков падки! Попался, второй раз не выпущу.

Саушкин в ответ засмеялся:

— Чем испугал! Теперь моё любимое занятие — сидеть в темноте.

— Это чего же хорошего?

— Думаю. В темноте на любую загадку нахожу разгадку.

Мельник даже рот разинул: неужто? Стал просить:

— Может, в моём амбаре посидишь, разгадаешь, где серебро искать? Полная темнота, ничего не мешает.

— Несите кусок хлеба и запирайте меня, — сказал Саушкин.

Он накрошил хлеба, затаился. Прибежала мышка к хлебу. Саушкин услышал её, накрыл ладошкой. Привязал к хвосту нитку, отпустил. Подождал-подождал, пошёл по нитке и нашёл норку. Позвал мельника, указал место. Тот раз копнул, другой — и вот оно, серебро, лежит кучкой.

Мельник глядел на серебро, глядел, не верил своим глазам. Попросил:

— Можно твоим средством попользоваться, мил-друг Саушкин?

Саушкин разрешил попользоваться. Мельник заперся, долго сидел в тёмном амбаре, а как вышел, признался, что сидел без толку в полной темноте. Уходил в амбар с заботой и вернулся с ней же. Попросил:

— Поди, мил-друг Саушкин, посиди в темени… Поди, догадываешься, какая забота… как зверину отразить.

Саушкин посидел в амбаре. Вернулся и объявил мельнику:

— От зверины одно средство — электричество.

Мельник раскричался:

— Не надо мне ни електричества, ни атому, ни селиви-стера!.. Или как его там, показывает который, с ручками.

— Посидите в полной темноте, — сказал Саушкин, — авось придумаете другое.

Мельник отмахнулся:

— Сидел я в твоей полной темноте… Ты хоть скажи, что зверине это самое електричество?

— А вот скажите, где живут лешие, кикиморы, шишиги?

Мельник подумал и ответил:

— В чащах, в болотине…

— Стало быть, там, — сказал Саушкин, — где нет ни радио, ни электрического света, ни селивистера… тьфу, ни телевизора. Так?

— Оно так, — поневоле согласился мельник.

Приплыл на водном велосипеде Ген Никифорович, привёз мотки проводов, инструмент.

Провели на острове электричество, поставили розетки, ввернули лампочки.

Мельницу отремонтировали, пустили, замахала она крыльями.

— Жизнь у вас налаживается, — сказал Саушкин мельнику, — деньги на месте, мельницу пустили… Усатая зверина больше не явится… Всё как у людей. Можно и жениться.

— Может, есть такая, какая пошла бы за меня, да как её обнаружишь, — сказал мельник. — Мил-друг Саушкин, благодетель мой, посидел бы ещё раз в полной темноте, а?

Посидел Саушкин в амбаре. Вышел, объявил: додумался, есть невеста для мельника, поехали, мол, сватать.

Ген Никифорович немедленно забрался на свой водный велосипед, а Саушкин не спешил: дескать, по-вашему — «вперёд, а там разберёмся», а по-нашему — «вперёд, но сперва разберёмся». Он расспросил мельника, как и что говорить при сватовстве.

Мельник учил:

— Главное в сватовстве — смело нахваливайте меня, врите за семерых. Чтобы вас несло, как на салазках под гору. Чтоб на вербе груши росли, чтоб медведь летал.

У мельника в доме стояла горка из шести сундуков. Достали из сундуков праздничную одежду. Нарядились Саушкин и Ген Никифорович: шёлковые рубашки подпоясаны витыми поясами, блестят лакированные сапоги. Картузы щёгольские, с солнышком на лакированных козырьках. В руках гармошки саратовские, с колокольцами.

Отплыли сваты от острова.

— Вперёд, и ничего не бойтесь, — сказал Саушкин Гену Никифоровичу.

— Вперёд, и ничего не бойся, — сказал себе Саушкин, как высадились они на острове усатой старухи.

Вышла она к ним разряженная, в сарафане, в жемчугах. Щёки свёклой нарумянены, брови наведены углем. Ген Никифорович начал:

— Были в Италии, были и далее, были в Париже, были и ближе.

Саушкин подхватил:

— У вас товар, у нас купец! Сватается князь-княжевич, красавец королевич!

Старуха отнекивалась:

— Спасибо за честь, да рано мне замуж-то.

Саушкин и так, и этак подкатывался к ней:

— Счастья своего не понимаете. Вам подают белужину, а вы: посидим без ужина.

Старуха опускала глаза:

— Больно в широки сани сажусь. Такого красавца да мне в мужья.

Посватали, наконец.

Назначили день свадьбы и место. Поставили мельнику видеотелефон, чтоб звонил невесте, как соскучится, и не только слышал её, но и видел.

Уехал к себе на остров Ген Никифорович.

Как прощались Саушкин с мельником, радовался Саушкин:

— Недаром хлопотали, такую красавицу на свете не сыскать.

Мельник вздыхал:

— Усы-то у неё, как у военного.

— Подумаешь, — смеялся Саушкин, — подарите ей на свадьбу электробритву, у вас теперь электричество.

— Вперёд, и никого не бойся, — сказал себе Саушкин на острове со снежными горами.

На воротах палаточного городка Саушкин увидел такую записку: «Если кому понадоблюсь, ищите на горе. Сбрасываю камни».

Саушкин надел штормовку, горные ботинки, снарядился, как положено альпинисту. Прошёл снежный склон, дальше рубил ледорубом ступеньки, а как началась каменная стена, вбивал в трещины стальные крюки.

Наконец Саушкин добрался до вершины. Там снежный человек трудился, не жалея сил. Он отыскивал камень и сталкивал его. По пути вниз камень сбивал другие камни. Каменный поток вливался в ущелье, как в реку. Камни докатывались до стен дома толстяков-добряков. Раздавался звон и гром. Снежный человек с хохотом объяснил Саушкину:

— Стены толстяки сложили из котлов, кастрюль и окороков!

— Брось-ка ты хулиганить, — сказал Саушкин.

— Пусть убираются! Всё пропахло их копченьями. Тут остров альпинистов, а не столовая!..

— А если я сделаю их альпинистами?

— Альпинистами? Разве ты сможешь? Вот если бы они попали в руки мне — инструктору альпинизма!

— Ты мне и поможешь сделать их альпинистами. Я посажу тебя в карман, будешь подсказывать. Шёпотом, конечно.

Снежный человек согласился с восторгом. Добряки встретили Саушкина охами и ахами:

— Зачем, зачем ты вернулся?.. Великан заваливает нас камнями!

— Ах, Саушкин, великан так вырос, он теперь пишет на самых вершинах. И всё про полулитровую кружку. Ты не знаешь, сколько вёдер входит в великанскую полулитровую кружку?

Бедные толстяки! Животы опали, как проколотые мячи, штаны болтались мешками. Давно уж они не доставали из стен свои зубные щётки. К чему? Ведь пили они пустую воду, правда, при том глядели на висящий на ниточке кусочек сахара.

Саушкин пнул стену. Дом толстяков рассыпался, и Саушкин объявил:

— Великан предлагает вам свою дружбу.

— Мы её принимаем! — закричали толстяки. — Мы приготовим такой обед!

— Великан будет у вас на обеде, но с условием: вы взберётесь вон на ту гору! — Саушкин показал на снежный пик.

— Что ты, Саушкин! Мы не умеем…

— Научим! — повторил Саушкин вслед за снежным человеком.

— Не можем!

— Заставим! — сказал Саушкин и шёпотом спросил снежного человека: — С чего начинать?

Снежный человек зашептал ему из кармана:

— Начните с тренировки ног. Упражнение называется «пистолет».

Саушкин выстроил толстяков, скомандовал:

— Вытянуть руки вперёд. Приседаем на одной ноге. Бедные толстяки попытались присесть и повалились друг на друга.

Недели через две, когда толстяки делали «пистолет» по многу раз кряду, снежный человек шепнул Саушкину:

— Переходите к хождениям по травянистым склонам. Горные ботинки и ледорубы возьмите на моей базе.

— Учи их вязать узлы.

— Учи ходить в связке — так, чтобы если один сорвался, другие его удержали на верёвке.

— Учи ставить палатки!

— Учи вбивать в скалы железные клинья!

Если у толстяков не получалось, снежный человек сердился, щипал Саушкина, возился в кармане, пинался.

Саушкин был измучен не меньше толстяков.

Вернувшись в лагерь, Саушкин выстраивал толстяков и командовал:

— Раз-два!

Толстяки кричали:

— Физкульт-привет, привет, привет!

— Ну как? — шёпотом спрашивал Саушкин.

Снежный человек отвечал:

— Разве это альпинисты? Варёные макароны! Повторить!

— Повторить! — кричал Саушкин. И так бессчётное количество раз.

— Физкульт-привет, — хрипели толстяки, — привет, привет…

Наконец, когда бедняги не могли и слова выговорить, снежный человек командовал:

— Теперь к костру — петь песни.

Саушкин пытался возражать:

— Мы все чуть живы…

— Настоящие альпинисты у костра поют песни!

Толстяки плелись к костру. Поддерживали друг друга, чтобы не упасть, усаживались и запевали из последних сил.

И ночью не было покоя от снежного человека.

Он вылезал у Саушкина из кармана, бродил по лагерю и устраивал всякие штуки.

Он выдёргивал шнурки из ботинок и связывал их воедино.

Он прибивал ботинки гвоздями к полу. На рассвете Саушкин играл на горне побудку, толстяки совали ноги в ботинки и падали тут же.

В уложенные с вечера рюкзаки снежный человек запихивал камни. Только на привале измученные толстяки узнавали, что перетащили гору с места на место.

Толстяки терпели эти ночные шутки: ведь шутил великан! Саушкин отходил в сторону, чтобы их не слышали, и ругался со снежным человеком:

— Опять ты за своё!

— Настоящие альпинисты без шуток не живут! — похохатывал тот, возился в кармане.

Саушкин не мог его выдать, такой был уговор. Он взял хитростью. Ночью обошёл палатки, написал внутри на стенах:

— Как он протиснулся? — гадали толстяки. — Мы-то ползком в палатки пробираемся…

Саушкин взял в поход гитару. Будто невзначай в пути клал её на снег — вышел след.

Тут толстяки и догадались. Ночью они притворились спящими, подкараулили снежного человека. А когда он забрался в карман к Саушкину, толстяки зашили карман. Снежный человек стал было возмущаться, а Саушкин отвечал:

— Альпинист без шуток не живёт.

Снежный человек повозился-повозился в кармане и сдался:

— Выпускай меня, Саушкин. Признаю их своими товарищами.

Саушкин позвал толстяков, те пришли с ножницами. Появление снежного человека они встретили громогласным: «Физкульт-привет, привет, привет!»

— Что в походе главное? — спросил снежный человек.

— Не-уны-вать! — дружно ответили толстяки.

— А что не даёт унывать?

— Шутка!

— Что ж, беру вас в товарищи и поведу на штурм вершины! — объявил снежный человек.

Толстяки во главе со снежным человеком и Саушкиным брали одну вершину за другой.

Начался альпинистский сезон. На аэродром садились самолёты с альпинистами.

В международных соревнованиях толстяки показали себя молодцами, все получили значок «Мастер-альпинист».

— Я вам предлагаю новый маршрут, — сказал Саушкин толстякам.

С первым же самолётом они полетели на свой родной остров.

«Вперёд, и никого не бойся», — сказал про себя Саушкин.

«Вперёд, и никого не бойся», — сказал про себя Саушкин, выходя из самолёта на острове Толстяков-Добряков.

— Эх, подружка, моя большая кружка! — грянули толстяки.

Дядя Капа лишь по голосам узнал своих в этих стройных, мускулистых людях. Он завидовал их загару, значкам, горным ботинкам, штормовкам. Что там его китель с золотыми пуговицами и нашивками!

Прибыл рейсовый самолёт. Дядя Капа отправился на выучку к снежному человеку. Дядя Капа тоже хотел быть загорелым, мускулистым и носить горные ботинки.

На его проводах оркестр играл «Эх, подружка, моя большая кружка!».

Саушкин погостил у толстяков.

На прощанье был устроен пир. Тысячи аэрофлотских бутылок поплыли в разные стороны от острова, в них были вложены приглашения: «Зовём на пир в честь нашего друга Саушкина. Меню из 600 блюд».

Список блюд открывался фирменным блюдом — «Кулеш по-саушкински».

Были в списке салат «Горные вершины», «Каша по-альпинистски», мороженое «Снежный человек» и котлеты «Эх, подружка».

Первыми прибыли корабли морских держав, посланные спасать дядю Капу. Капитаны держали в руках бутылки с записками: «Не бу…»

А там стали прибывать люди, которые выловили бутылки с приглашением на пир. Плыли на теплоходах, на шлюпках, на подводных лодках, на рыболовных траулерах, на водных велосипедах. Нажарено было, напарено, настряпано — год пировать, так не съесть.

Прикатила свадьба. Играл духовой оркестр.

Жених-мельник выпячивал грудь. Пиджак — на одно плечо, под фуражку заткнут цветок. Косоворотка атласная, пуговицы по вороту перламутровые. На старухе белое платье, щёки нарумянены свёклой, брови углем подведены, а глаза — в землю.

Саушкин позвонил по видеотелефону Гену Никифоровичу, позвал на пир.

— Некогда, — ответил Ген Никифорович, — моя выжималка втянула «летающую тарелку». Принимаю инопланетян. С ног сбился, в холодильнике пусто!

Ген Никифорович отодвинулся от экрана видеотелефона, чтобы стал виден его остров. По острову бегали существа в скафандрах, всё разглядывали, ощупывали. Будто детский сад на экскурсии.

Вернулся Саушкин на пир.

Шум застолья покрывал голос снежного человека. Он объявлял через мегафон:

— Друзья, на пятый стол подали пироги с черёмухой! На третий стол торт с начинкой из орехов! Прошу подходить, получать!

Я там был, ел и пил, с Саушкиным говорил, расспрашивал о приключениях.

Мешали нам говорить ряженые мужики с бородами из соломы, с репяными зубами, с круглыми щеками: хлебного мякиша за щёки насовали. Кричали мужики:

Ерёма отпихивал Фоку:

— Слушайте не его, а меня, я вам родня, наша бабушка с вашим дедушкой вместе капусту садила.

А Фока лез вперёд:

— Я вашей курице троюродный дядя Кукареку. Познакомился я с толстяками-добряками, с дядей Капой, с усатой старухой и мельником. Ох и сильный был мельник, всех поборол, а здоровался так: схватит руку и жмёт. Похваляется силой перед женой, пока не скажешь:

— Ой, отпустите!

Села «летающая тарелка» величиной со стадион в Лужниках. Решили, что Ген Никифорович послал. Наклали в неё кулеша по-саушкински, с верхом.

Саушкин тихонько простился с молодожёнами: дескать, сами понимаете, тороплюсь. А те подарили ему на память свою фотографию с надписью:

Под шумок Саушкин надул свой баллон и отплыл.

Благополучно добрался до побережья, там как раз знакомый шофёр загружал фургон фруктами. С ним он вернулся в родной город.

Достал из кошелька копейку. Заглянул в магазин и купил cпички.

Как входил в дом, споткнулся и выронил коробок.

— Вот видишь, — сказала мама, — что получается, когда спешишь.