Медная стрелка на шкале качнулась в красный сектор, и Тейп метнулась к водяному насосу. Наполнив ведро, поспешила вернуться к гомункулусам, которым угрожал перегрев, и вылила воду в специальное отверстие скамьи. Вырвавшаяся струя пара заставила ее отпрянуть. Когда пар развеялся, Тейп наклонилась к шкале. Стрелка поколебалась и вернулась в сектор нормы.

Она выпрямилась и окинула взглядом огромный цех мануфактуры. Гомункулусы сидели за рабочими столами, штампуя раскаленное железо могучими ладонями и спихивая сформованные изделия в специальные корзины. Их медные и бронзовые торсы были приварены к скамьям, а под сиденьями множество змеящихся шлангов уходило через пол в подвал. Над рабочими столами по специальным рельсам двигались ковши, из которых расплавленный металл выливался в формы на столах. По всему залу носились подростки-подсобники, оттаскивая от столов наполненные корзины, проверяя клапаны и показания приборов, подливая воду, уворачиваясь от струй пара.

Одна из корзин заполнилась готовыми изделиями. Тейп оттащила ее в сторону, заменила новой, затем поволокла тяжеленную корзину из цеха. Слаженный ритм работы гомункулусов громыхал повсюду; он ощущался даже сквозь этажи.

Тейп остановилась. Что-то было не так. Один из гомункулусов вдруг сделал движение, слегка выпадающее из общего ритма. Тейп поспешила к приборной шкале, вмонтированной в скамью.

Увиденное, несмотря на царившую в зале жару, заставило ее похолодеть. Стрелка металась туда и обратно через всю шкалу — такого Тейп никогда еще не видела.

Она подняла глаза. Тот самый, выбившийся из ритма гомункулус теперь тянулся к проплывающему над столом ковшу с расплавленным металлом.

Тейп схватила уходящий в подвал шланг и изо всех сил дернула. Но шланг был слишком плотно закреплен, она его даже пошевелить не сумела.

— Помогите! — закричала она.

— Эй, ты! — донеслось сверху. Тейп подняла глаза. Из кабины под потолком цеха, откуда был виден весь зал, через переговорную трубу кричал мастер: — Ты что делаешь? Не трогай шланг!

Шланг наконец поддался и теперь болтался свободно, гомункулус замер, его руки все так же тянулись вверх. Тейп лихорадочно огляделась. Другие гомункулусы тоже тянулись к ковшам, стаскивали их вниз и опрокидывали, выливая на пол расплавленное железо. Один из них метнул ковш в паренька-подсобника. Ковш попал тому в живот, расплавленный металл пролился по ногам, и парень заорал от боли.

Тейп поняла, что не сможет быстро выдернуть все шланги. Другие подсобники бежали к дверям, и она пустилась за ними.

Выбравшись наружу, они бессмысленно кружили по двору или сбивались в кучки и нервно перетаптывались на месте. Тейп заглянула в дверь цеха и увидела, что мастер все еще что-то выкрикивает в переговорную трубу. Оставалось надеяться, что он отдает команды людям в подвале, чтобы те остановили машины.

Медленно, очень медленно гомункулусы прекратили свои беспорядочные движения. Они замерли в разных позах: один поднял над головой руку, другой неловко сжимал ковш с расплавленным металлом в ладонях, предназначенных для штамповки металлических изделий, а не для того, чтобы что-нибудь держать. Как раз когда Тейп заглянула в цех, ковш выскользнул из рук гомункулуса и с грохотом обрушился на пол.

Несколько подсобников вытащили наружу раненого паренька. Его лицо было очень бледным; Тейп решила, что он потерял сознание. Другие подростки торопливо попрощались друг с другом и стали расходиться по домам.

Тейп тоже подумала, не отправиться ли домой, но тогда она пропустит день работы, а деньги сейчас ой как нужны. Может быть, мастер Лоутон найдет для нее какое-нибудь занятие. Была и еще одна причина остаться: ей очень хотелось узнать, что же случилось. Тейп никогда не видела, чтобы гомункулусы вот так взбунтовались и отказались выполнять задания.

Из подвала начали выходить мужчины с черными от угольной пыли лицами и руками. Это были кочегары, которые скармливали уголь в топки машин. Затем — ждать пришлось довольно долго — из своей кабинки спустился мастер.

Он быстро прошел вдоль рядов неподвижных гомункулусов. Один из них с широко раскрытыми бронзовыми глазами, казалось, смотрел прямо на мастера.

— Эй, ты! — крикнул мастер, заметив стоящую в дверях Тейп. — Откуда ты узнал, что произойдет?

Тейп слишком поздно сообразила, что нарушила свое главное правило — никогда не привлекать внимания начальства. Она повернулась и побежала прочь. Мастер, изрыгая проклятья, бросился за ней.

— Что ты сделал? — кричал он. — Ты что, причастен ко всему этому?

Тейп только ускорила бег и сломя голову мчалась по улице, натыкаясь на людей, собак и телеги. Гомункулус, направлявшийся, лязгая руками и ногами, по какому-то своему заданию, медленно двигался в ее сторону. Тейп поспешно обогнула его по широкой дуге, затем перепрыгнула через сточную канаву, тянувшуюся посередине улицы.

Она не могла остановиться, не могла позволить мастеру поймать себя. Девушкам запрещено работать на мануфактурах, ей пришлось переодеваться мальчишкой, чтобы заполучить работу.

Но она уже начала задыхаться. И ноги у нее были короче, чем у мастера, и туго стянутая лентами грудь — чтобы не могла ее выдать — начинала гореть.

Она обернулась как раз тогда, когда мастер сделал решающий рывок. Он настиг ее и схватил за ухо.

— Ты зачем убегал? — рявкнул мастер. — Ты что задумал?

— Ничего. Ой!

— Ничего? Ни в чем не повинный парень убегать не станет. Что ты там делал со шлангом?

— Ну, вы же сами видели. Они начали неправильно двигаться. Я просто хотел их остановить, вот и все.

— Они еще не успели пойти вразнос, а ты уже пытался вытащить тот шланг. Откуда ты знал? Может, ты как-то связан с тем, что там, — мастер махнул рукой в сторону мануфактуры, — произошло?

— Нет, конечно, нет!

— Тогда зачем убегал?

— Я боялся, что вы рассердитесь.

— Что ж, здесь ты прав. Пойдешь со мной, буду с этим делом разбираться.

Мастер повернулся и двинулся в обратный путь. Тейп попыталась еще раз вырваться из его хватки, но лишь для проформы — она понимала, что убежать не сможет.

Все подростки-подсобники уже разошлись, когда они снова оказались на территории мануфактуры.

— А что случилось с тем пареньком? — спросила Тейп.

— С каким? — не понял Лоутон.

— Ну, с тем, что получил ожоги. Его унесли?

Лоутон только плечами пожал. Какой-то человек, весь покрытый угольной пылью, вышел из здания и направился к ним.

— Пока вас не было, поступил вызов по переговорной трубе, мастер Лоутон, — сказал кочегар. — Из Уайт-холла.

— Вы… вызов? — переспросил Лоутон.

— Ага, из Уайт-холла.

— Уайт-холл? Ты имеешь в виду от королевы Елизаветы?

— Ну, не от самой, конечно. Говорил какой-то клерк… Но она хочет вас видеть, — кочегар почтительно понизил голос. — Она выслала за вами паромобиль.

Лоутон что-то пробормотал под нос. Звучало как ругательство. Тейп припомнила и другие случаи, когда какие-то действия королевы вызывали схожую реакцию мастера. Она не понимала, почему мастер столь явно недолюбливает августейшую особу.

— Ты, — обратился Лоутон к Тейп, — не отходи от меня. Нужно, чтобы ты все объяснил королеве.

Тейп внезапно ощутила радость. У нее не было ни одного знакомого, который побывал бы внутри паромобиля, не говоря уже о том, чтобы в нем прокатиться. Но, разумеется, она сделала все возможное, чтобы скрыть от Лоутона свой восторг. Он был представителем мира взрослых, обладающим достаточной властью, чтобы всего несколькими словами изменить всю ее жизнь.

Паромобиль подъехал к ним, покачиваясь на четырех колесах, как новорожденный теленок. В передней его части на высоком сиденье находился человек в больших круглых очках. Подъехав поближе, он потянул какой-то рычаг, и машина, дернувшись, остановилась. Человек спрыгнул на землю и открыл дверцу салона.

Лоутон подтолкнул Тейп, забрался сам, и они уселись рядом на скамье, покрытой мягким темно-красным бархатом. Внутренность машины освещали две газовые лампы по сторонам салона. Их рожки были сделаны в виде цветов. Тейп потянулась было к кранику, чтобы посмотреть, как регулируется яркость, но Лоутон прикрикнул на нее: «Не трогай ничего!», и она поспешно отдернула руку.

Паромобиль загрохотал по мостовой. Мастер отвернулся от Тейп и, не отрываясь, глядел в окно. Теперь у нее появилась возможность разглядеть Лоутона повнимательнее, и она увидела, что мастер гораздо старше, чем она думала. Возможно, ему уже сорок. У Лоутона были темные глаза и волосы и узкое, вечно нахмуренное лицо, как будто он упустил что-то важное и никак не мог припомнить что.

Тейп бросила взгляд на собственное отражение в стекле. Она знала, что выглядит куда младше своих 14 лет — совсем еще детская круглая мордашка, карие глаза и каштанового цвета волосы, которые она довольно неловко обкорнала простым ножом.

Паромобиль попал колесом в рытвину, двигатель надсадно взвыл, стараясь вытянуть экипаж. Наконец колесо освободилось, и повозка продолжила путь.

Тейп прильнула к окошку и разглядывала проплывающие мимо улицы. Было утро; гомункулусы взбунтовались почти сразу же после начала рабочего дня. Люди шли на работу или в учебные классы; нищие, заняв свои привычные позиции, выпрашивали милостыню. С каждым днем их становилось все больше — по мере того как рабочие места занимали гомункулусы. Вдали над рядами печных труб поднимался к небу темный дым.

Повозка двигалась сквозь перенаселенный район, где жила Тейп, люди останавливались и провожали ее взглядами. Тейп с трудом сдерживала ухмылку при мысли, что ее домохозяйка может увидеть, как она катит в паромобиле. Скорее всего, Агнесс ее просто не узнает. Каждый день, отправляясь на работу, Тейп забегала в темный тупик, чтобы переодеться и туго забинтовать грудь. Из тупика выходил уже юный паренек, менялась не только одежда, но даже походка и манера разговаривать. Тейп иногда ловила себя на том, что и думает она в этом облике немного по-другому.

Ей вспомнилось, как три года назад, когда погибли ее родители, Агнесс, казавшаяся всегда такой доброй и ласковой, пригрозила выкинуть ее на улицу, если она не сможет платить за комнату. Тейп неделями пыталась устроиться на какую-нибудь мануфактуру, но каждый очередной мастер говорил одно и то же: мануфактуры слишком опасны, девицам там не место. В конце концов она надумала прикинуться парнем, после чего ее взяли на работу в первом же месте, куда она ткнулась.

И с самого начала ее зачаровали машины. Когда на мануфактуру приехал мастер из Аль-Андалуза, чтобы установить несколько новых гомункулусов, она буквально прилипла к нему и таскалась за ним — к вящему его неудовольствию — как тень. Тем не менее она ухитрилась научиться от него арабским цифрам, которые отличались от привычных римских и которыми гораздо удобнее пользоваться.

Правда, больше ничего узнать не удалось. Кожух любого поставляемого из Аль-Андалуза устройства всегда был наглухо заварен, и если кто-нибудь на мануфактуре пытался его вскрыть, вся внутренняя машинерия оказывалась почти полностью разрушенной.

Паромобиль повернул, взревел, содрогаясь, как будто собирался рассыпаться на части, но все же проехал еще несколько ярдов, прежде чем остановиться. Дверца открылась.

— Мы на месте, сэр, — сказал водитель Лоутону.

Над ними нависали стены дворца высотой в пять или шесть этажей. Водитель провел их к одной из дверей, пригласил войти и препоручил заботам человека в ливрее.

Вслед за ним они прошли под высокими сводчатыми потолками холла по мраморному полу, выложенному в шахматном порядке черными и белыми плитами, проследовали многочисленными переходами, увешанными портретами и гобеленами, и анфиладами комнат с цветными стеклами в окнах и с потолочными балками, украшенными столь изощренной резьбой, что они казались слишком хрупкими, чтобы держать на себе тяжесть перекрытий. Залы освещались свисающими с потолков люстрами газового света.

Тейп только успевала вертеть головой, взирая на все расширенными от восторга глазами. Лицо Лоутона оставалось непроницаемым, казалось, ничто из увиденного не производило на него никакого впечатления. Или же он старательно напускал на себя такой вид.

Наконец они подошли к помещению, которое охраняли два гомункулуса с поднятыми серповидными мечами. Человек в ливрее негромко произнес пароль, гомункулусы опустили мечи и распахнули дверь.

— Ее Величество Елизавета, милостью Божьей королева Англии и Ирландии, — произнес один из гомункулусов низким, гулким голосом. Они вошли. Королева Елизавета сидела во главе длинного стола, ее руки покоились на подлокотниках высокого резного кресла. Робкий взгляд Тейп выхватывал какие-то детали ее одеяния: черная юбка, корсаж, рукава с буфами и высокий накрахмаленный воротник. Все усеяно золотыми пуговицами и большими квадратными рубинами и изумрудами. На шее в несколько рядов нитки черного жемчуга. По сторонам от нее стояли два гомункулуса с мечами. По сравнению с работающими на мануфактуре они выглядели жестокими и злобными — ноздри раздуты, рты искривлены глумливыми ухмылками, густые брови грозно нахмурены.

За столом сидела группа мужчин. Лоутон поклонился королеве, и Тейп поспешно повторила его движение.

— Отлично, — произнесла Елизавета. — Вы — Генри Лоутон. По крайней мере так вас назвал человек из моей мануфактуры, ответивший на наш вызов. Но кто этот пострел рядом с вами? И что там у вас стряслось?

Елизавета смотрела на Тейп, а та видела, насколько стара королева, не просто стара, а чудовищно стара, она была древнее любого, кого только видела Тейп в своей жизни. Ее лицо было сильно напудрено, в морщинах и складках кожи пудра сбилась в комки. Ее волосы были неестественно ярко-рыжими, а гнилые зубы почти черными.

Лоутон прочистил горло.

— Гомункулусы… они все разом прекратили работу. Они срывали ковши и разливали расплавленный металл… А этот мальчик, похоже, знал, что произойдет, еще до того, как все началось…

Елизавета повернулась к Тейп.

— Как тебя зовут, дитя? — спросила она.

— Тейп.

— Мастер Лоутон утверждает, будто ты знал, что гомункулусы вот-вот взбунтуются. Откуда ты мог это знать? Ты имеешь к этому какое-то касательство?

— Нет! Нет, я бы никогда ничего такого себе не позволил. Просто одна из этих обезьян… э-э, я имею в виду, один из гомункулусов, начал двигаться как-то странно, быстрее других. Тогда я посмотрел на приборную шкалу, а там… Ну, обычно стрелка колеблется между пятьюдесятью и шестьюдесятью, а когда она заходит в поле между восемьюдесятью и девяносто, это значит, что надо подлить воды для охлаждения. Но на этой шкале, там…

— Подожди, — прервал ее Лоутон. — Что ты имеешь в виду? Там на шкале вообще нет никаких чисел! Воду вы должны подливать, когда стрелка заходит в красный сектор.

— Но они там есть. Мне их показал один человек. Просто это не наши цифры, которые на часах и на других вещах… римские цифры, как он их назвал. А у них свои собственные…

— Парень говорит про арабские цифры, — сказал кто-то за столом.

— Да, верно, арабские. Ну, так вот, стрелка просто металась между числами пятьдесят, потом девяносто, а затем снова пятьдесят или шестьдесят. Тогда я повнимательнее пригляделся к обезьянам, а когда одна из них начала тянуться к ковшу…

— У тебя есть какие-нибудь догадки, почему они повели себя так? — спросила Елизавета.

— Нет, — ответила Тейп.

— А все эти арабские колдуны, миледи… — заявил какой-то пожилой человек из сидящих за столом. — Не следовало позволять неверным продавать нам эти их механизмы.

— Нонсенс, — отрезала Елизавета. — Начать с того, что они вовсе не колдуны, а адепты натурфилософии. И нам тоже нужна натурфилософия, если мы хотим видеть Англию сильной.

— Да чем же она рознится от колдовства? Коли неживые создания ходят и разговаривают, то кто ж они как не демоны?

— Потому что я тебе говорю, Бёрли: это не так! — раздраженно сказала Елизавета. — Потому что я бесчисленное количество раз говорила тебе…

— Потому что мы знаем, как они работают, — прервала ее Тейп. Лоутон при этих словах дернулся, как будто ожидал вспышки королевского гнева. Однако Елизавета и бровью не повела. А Тейп продолжала торопливо говорить, изо всех сил стараясь, чтобы ее поняли. — А они все время работают одинаковым образом. Мы знаем, что если нагреть воду, то получится пар, а пар можно использовать, чтобы вращать колеса, двигать клапаны или… ну, вообще все, что вам нужно.

— Но сейчас-то они уже не работают как обычно, не так ли? — с сарказмом в голосе произнес человек, которого королева назвала Бёрли. — Ты говоришь, что знаешь, как они действуют, что ж, хорошо, тогда почему они бунтуют?

— Я… я не знаю, — пролепетала Тейп. — Может быть… ну, может, кто-то заставил их взбунтоваться, что-то сделал с их колесами, зубцами и прочими деталями, изменил их…

— Что и требовалось доказать, — воскликнул Бёрли. — Как я и говорил: происки сарацинов! Кто ж еще может манипулировать гомункулусами? Они что-то сделали с этими машинами и теперь те не желают работать, ведь так?

— Это не то, что они не желают работать, — слова Тейп наползали друг на друга, так она торопилась все объяснить. — Гомункулусы не могут чего-то желать. Они созданы, чтобы делать то, что мы им прикажем.

— Это верно, — подтвердила Елизавета. — Они лишены свободной воли.

Тейп заинтересовалась — что такое свободная воля? Но, разумеется, никто не стал ей этого объяснять.

— Однако, похоже, сейчас у них появилась свободная воля или что-то вроде этого, — сказал горбатый молодой человек из сидящих за столом.

— Не будем забивать себе головы, — ответил Бёрли. — Вопрос заключается в том, сможем ли мы их починить?

— Я уверен, что кто-то может это сделать, — заявила Тейп. — Но не я, конечно. Я слишком мало знаю.

— Посол Аль-Андалуза должен знать, — предположил Бёрли. — Как там его зовут?

— Башир ибн Тарик аль-Куртуби, — сказала Елизавета. Она повернулась к одному из стоящих по бокам гомункулусов. — Отправляйся и приведи сюда посла Аль-Андалуза.

Гомункулус вышел из помещения, но громкий лязг его ног по мраморном полу был еще долго слышен. Собравшиеся в зале молча ждали его возвращения. Елизавета сидела, выпрямившись, и барабанила пальцами по подлокотнику резного кресла.

Наконец гомункулус вернулся.

— Башир ибн Тарик аль-Куртуби, — провозгласил он невыразительным голосом.

Вслед за ним в комнату вошел темнокожий мужчина. Тейп вытаращила на него глаза. Человек из Аль-Андалуза! В отличие от склонного к суевериям Бёрли, Тейп не верила в колдунов, но если бы верила, то представляла бы их именно так: длинная борода, полосатый халат, тюрбан на голове.

Королева предложила послу сесть и вкратце описала все, что произошло на мануфактуре.

— Нижайше прошу принять мои глубочайшие извинения, Ваше Величество, — отозвался посол. Он говорил с легким акцентом, произнося слова с каким-то едва уловимым журчанием или курлыканием. — Я не понимаю, что произошло. Я сам никогда не видел и никогда не слышал от других, чтобы гомункулусы вели себя подобным образом.

— Ваших извинений недостаточно, господин Ибн Тарик, — сказала Елизавета. — Может быть, ваши люди хотят уничтожить наши мануфактуры?

— Нет! Конечно же, нет!

— В чем же тогда дело? Мы заплатили за ваши механизмы; мы, полностью вам доверяя, доставили их в свою страну… Союзники так не поступают…

— Я прямо сейчас свяжусь с Аль-Андалузом, Ваше Величество, и постараюсь выяснить, чем можно объяснить произошедшее.

— У меня есть мысль получше. Я пошлю в Аль-Андалуз несколько своих людей, чтобы они тщательно изучили эти механизмы. А ваши люди должны будут совершенно точно объяснить моим, как работают гомункулусы и как могло произойти то, что случилось на моей мануфактуре.

— Я… мне надо спросить об этом у калифа, Ваше Величество, — несколько сбивчиво произнес Ибн Тарик.

— Тогда ступайте, — напутствовала Елизавета. — И не затягивайте с ответом.

Посол поклонился и вышел из зала. «Так значит, во всей Англии никто не знает, как работают гомункулусы», — подумала Тейп. Она об этом и раньше догадывалась и всегда этому удивлялась. А сейчас сразу сообразила, что королева Елизавета просто-напросто шантажировала арабов. Они теперь вынуждены будут поделиться своими секретами, если не хотят, чтобы слухи о бунте гомункулусов дошли до третьих стран. Многие называли Елизавету мудрой королевой, а иные — из тех, кто недолюбливает женщин, — хитрой и коварной. До сегодняшнего дня Тейп не понимала почему.

Ибн Тарик вернулся гораздо быстрее, чем ожидала Тейп. Неужели существуют переговорные трубы, которые могут дотянуться до Аль-Андалуза? Как такое возможно?

— Калиф Исмаил согласился, — провозгласил Ибн Тарик. — Он будет рад принять трех англичан во дворце в Кордове.

— Хорошо, — ответила Елизавета. — Благодарю вас.

Она отпустила посла и, когда тот вышел, обратилась к Лоутону:

— Я хочу, чтобы вы были одним из этих трех — вы все-таки кое-что знаете про эти устройства. А ты… — она кивнула в сторону Тейп, — ты отправишься с ним в качестве слуги.

Тейп ощутила восторг. Она поедет в Аль-Андалуз! Увидит место, где создают машины!

— Слуги? — переспросил Лоутон. — Если мне понадобится слуга, то я предпочту гомункулуса.

Труд людей ценился все ниже и ниже, по мере того как гомункулусы вытесняли их с рабочих мест. А среди богачей распространилась мода и на слуг-гомункулусов. Снобы были в восторге от этой новинки.

— Глупости! — осадила Лоутона Елизавета. — Парень будет слугой не по-настоящему. На самом деле он займется шпионажем, раскапывая секреты арабских устройств. Никто не обращает внимания на слуг или детей. А его даже и в расчет принимать не станут, так что я смогу послать не троих, а четверых.

Королева внимательно посмотрела на Лоутона и Тейп.

— А вы пока что останетесь во дворце, — заявила она. — Хочу, чтобы вы были под присмотром.

В течение нескольких дней специальные наставники водили Лоутона и Тейп в королевские мастерские при дворце и рассказывали им все, что знали об арабских механизмах. Подозрения Тейп оказались верными: в Англии не было человека, который знал бы про эти устройства хоть что-нибудь существенное. Но она все равно проводила большую часть времени в мастерских, где возилась с зубчатыми колесами, передачами, трубами и калибровочными инструментами. Одни ее догадки относительно механизмов оказались правильными, другие — нет. Тейп это не смущало — все, чего она добивалась, это знания.

Кроме устройств, работавших в королевских мастерских, все остальные машины в Англии были остановлены. Еду подавали с опозданием, почта задерживалась или вообще терялась, в помещениях скапливалась пыль. Во дворце все пребывали в напряжении; слуги и придворные обсуждали новости и порой до поздней ночи спорили.

Наставники также обучали их истории и обычаям Аль-Андалуза.

Арабы покорили испанский полуостров в 711 году; в последующее время происходило множество конфликтов, стычек и войн между мусульманами и христианами. Около трехсот пятидесяти лет назад, в середине XIII века, христиане почти выиграли битву у Кордовы и были решительно настроены возвратить весь полуостров. Но тут умер какой-то король, его место занял другой, и арабы отбросили христиан на исходные рубежи.

К истории Тейп относилась равнодушно. Главным было то, что где-то в мире есть люди, которые считали для себя важным заниматься наукой и изысканиями, которые ценили знания ради них самих и которые не вопили, подобно этому старому дураку Бёрли, «колдовство!», когда сталкивались с чем-то, чего не понимали.

Была еще одна причина, почему она не любила уроки истории: наставники то и дело высмеивали ее невежество по разным вопросам. Ей, например, никто никогда не говорил, что Англия находится на острове. Ну, а если и так — какая разница? У Тейп никогда не было причины куда-то из Англии уезжать.

Да, но скоро она действительно уедет, так что, может, это все-таки имеет значение. Арабы собирались отвезти делегацию в Аль-Андалуз на воздушном корабле. Конечно, Тейп уже видела такие корабли, пролетающие высоко в небе, но вблизи — никогда. На что это похоже? И как они вообще держатся в воздухе, и забираются на такую высоту?

На всех этих занятиях Лоутон по большей части молчал. К удивлению Тейп, выяснилось, что в машинах он понимал меньше, чем она. К тому же казалось, что после остановки мануфактуры он вообще впал в какую-то апатию.

Однажды, когда Тейп направлялась в мастерскую, она случайно заглянула по пути в одну из комнат и увидела королеву. Елизавета сидела в окружении множества мерцающих огней, заключенных в стеклянных трубах, про которые Тейп уже выучила, что они называются вакуумными сосудами. Ящик, стоящий перед королевой, испускал странный зеленый свет. Из ящика то и дело доносились какие-то звуки, а однажды королева громко рассмеялась.

Тейп осторожно вошла в комнату. Елизавета повернулась к двери.

— Я знаю, кто ты, — сказала она. — Можешь от меня не таиться.

— Что? — переспросила Тейп, вздрогнув.

— Я знаю, что ты девушка, — пояснила королева, понизив голос. — Неужели ты думала, что твоя маскировка меня обманет? Мне самой приходилось раз или два переодеваться мужчиной.

Тейп не нашлась, что ответить.

— И вам, юная леди, следует выучиться кое-каким азам придворного этикета, — продолжила Елизавета. — Прежде всего, оказавшись лицом к лицу с королевой, ты делаешь реверанс, а когда тебе позволят говорить, обращаешься ко мне «Ваше Величество».

Тейп никогда не приходилось выполнять реверанс, но она попыталась что-то такое изобразить, и это заставило Елизавету снова рассмеяться.

— А что это за ящик, Ваше Величество? — спросила Тейп.

Королева, похоже, смягчилась.

— Это такая игра, — пояснила она. — Видишь, мне надо попытаться попасть вот по этому мячу ракеткой, а затем отбить, когда он вернется. Что-то вроде тенниса.

— А я думала, что мы не должны пользоваться машинами, — сказала Тейп и добавила: — Ваше Величество.

— Вот тебе еще один урок этикета: ты никогда, ни при каких обстоятельствах не должна критиковать королеву.

Елизавета нажала кнопку на корпусе машины, и зеленый свет погас. Тейп наблюдала это с чувством глубокого разочарования, если не сказать, отчаяния. Больше всего на свете ей хотелось сейчас поиграть в эту игру: посылать мяч ракеткой вперед, а потом отбивать его.

— Почему ты притворяешься пареньком, дитя мое? — спросила Елизавета.

— Чтобы иметь возможность работать на мануфактуре, Ваше Величество.

— Ну, а это тебе зачем понадобилось?

— Я… я ничего другого делать не умею. Мои родители погибли, и я бы просто умерла с голоду, если бы не устроилась на работу.

— Как они погибли?

— На одной из мануфактур на Бишопсгейт-стрит произошел большой взрыв. Моя мама поджидала отца у проходной перед концом смены, и… они оба погибли.

Елизавета какое-то время молчала.

— Печально это слышать, — сказала наконец Елизавета. — К счастью, мануфактуры сейчас стали гораздо безопаснее — мы следим за этим.

Тейп открыла было рот, чтобы возразить, но тут же закрыла его, вовремя вспомнив, что не имеет права критиковать королеву. Мануфактуры не были безопасными, уж это-то она точно знала. Подростки то и дело получали ожоги от пара или раскаленного металла, спотыкались о многочисленные шланги и ушибались, когда бежали с водой, чтобы остудить гомункулусов, да и просто падали в обморок от жары.

— У тебя есть какие-нибудь родственники, чтобы могли о тебе позаботиться? Кто мог бы принять тебя в семью?

— Не знаю, Ваше Величество. Мои родители были фермерами, но им пришлось покинуть деревню, когда их работу стали выполнять машины.

Елизавета покачала головой и переменила тему.

— Что ж, достаточно скоро ты отправишься в Аль-Андалуз, — сказала она. — Бёрли и другие думают, что я потеряла разум, посылая ребенка вместе с дипломатической миссией. Но женщины видят много такого, чего мужчины не замечают. Я была третьей в очереди на наследование трона, и ты даже представить себе не можешь, чему я выучилась благодаря умению молчать, быть незаметной и внимательно слушать.

Тейп кивнула. Уж она-то прекрасно знала, что значит молчать и слушать, но ее поразило, что такой важной особе, как королева Елизавета, это тоже знакомо.

— А мастеру Лоутону вы обо мне расскажете?

Елизавета снова рассмеялась.

— Этому мужлану? Да он в обморок упадет, если узнает, что за ним присматривает девица. Нет, это будет нашей маленькой тайной.

Королева повернулась к своей игре.

— Что ж, на этом все, — сказала она.

Тейп изобразила реверанс, на этот раз более успешно, и продолжила свой путь в сторону мастерской. По дороге она встретила Лоутона, негромко беседовавшего с нескользкими мужчинами. Он замолчал, когда Тейп проходила мимо, и проводил ее подозрительным взглядом. Что он там задумал? И с кем это он разговаривает?

Тейп прошла в мастерскую и увидела, что кто-то разложил на верстаке внутренности водяных часов. Она поспешила к своему рабочему месту, подхватила инструменты и начисто забыла про Лоутона.

Неделю спустя Тейп, Лоутона и еще двух выбранных королевой человек отвезли на паромобилях на поле Финсбери. Серебристый воздушный корабль, принайтованный носовой частью к причальной мачте, покачивался под порывами ветра. На его боках видны были надписи, сделанные арабской вязью. Тейп уже видела такие надписи на машинах в мануфактуре.

Молодой человек с бородкой, в халате и красно-золотом тюрбане поклонился им и сказал:

— Я ваш проводник. Добро пожаловать на борт «Бурака»[1].

Он помог им вскарабкаться по раскачивающейся веревочной лестнице в корзину, подвешенную под днищем огромного основного корпуса воздушного корабля. Когда все уже находились внутри, проводник вручил каждому очки с большими стеклами и показал, как их надо надевать. Свои он носил прямо под тюрбаном, что придавало ему сходство с совой.

Рабочие принесли к кораблю одного из гомункулусов с мануфактуры. Из его поясничной части свисали трубки, а одна из рук была согнута под странным углом. Солнце играло на медном корпусе. Тейп хотела было рассмотреть его поближе, но работяги упаковали гомункулуса в специальный отсек вместе с другим багажом.

Воздушный корабль начал бесшумно подниматься. Незнакомое ощущение вызвало у Тейп приступ тошноты, но она его подавила и восторженно наблюдала, как поле под кораблем уходит вниз. Внезапно неподалеку раздался рев, как будто рычал громадный зверь, вот только звук был очень ровным и ни на миг не прерывался.

— Это моторы, которые приводят корабль в движение, — прокричал, перекрывая шум, проводник. Ветер раздувал полы его халата. Тейп поправила очки и смотрела, как Темза уменьшается, становится блестящей тропой, лентой, нитью. Луга и поля скользили под ними, все разных оттенков зеленого, как палитра живописца, раз и навсегда полюбившего только один цвет.

Спустя какое-то время зелень перешла в синеву и Тейп сообразила, что они уже летят над океаном. Земля на другом берегу выглядела так же, как и сельская местность в Англии, — просторы всех оттенков зеленого, на которых разбросаны мелкие поселения и большие города. А затем, как будто они пересекли какую-то незримую черту, пейзаж изменился: селения образовали ровные квадраты, четкими полосами потянулись поля.

— Под нами Аль-Андалуз, — сказал проводник; похоже, он был рад вернуться домой. Тейп решила, что они уже у цели, но корабль летел дальше еще несколько часов. Наконец они стали снижаться и опустились достаточно низко, чтобы можно было видеть округлую тень воздушного корабля, искажавшуюся, когда она проплывала по небольшим холмам.

Вскоре под ними оказалось огромное поле. Внизу забегали люди, они хватали канаты, сброшенные с корабля. На поле находилось множество других воздушных кораблей: одни колыхались у причальных мачт, другие стартовали или опускались.

Шум моторов внезапно прекратился. Люди на земле привязывали воздушный корабль к высокой мачте. Один из воздухоплавателей сбросил из корзины веревочную лестницу; она колыхалась вместе с кораблем, но арабы начали спускаться, не дожидаясь, пока все успокоится.

Тейп сошла самой последней, ее сердце колотилось. Она была в Кордове, городе чудес, месте, о котором слышала много раз.

Проводник повел их к ряду дилижансов на краю поля. Они зашли во второй из них: внутри вдоль обеих стен тянулись мягкие скамьи с подушками, на полу был расстелен ковер. По стенам шли ряды окон, верхние части которых заканчивались арками в форме подковы. Потолки были сводчатые, как в церковных нефах.

Из первого дилижанса донесся оглушительный свисток, затем громкий рев, после чего повозка дернулась и пришла в движение. Лоутон нервно глянул в окно.

— Что за… — начал было он.

— Не беспокойтесь, — успокоил его проводник. — Это всего лишь поезд. Все повозки соединены между собой в один состав. Как верблюды в караване. Дорога проложена при отце калифа Исмаила, он хотел, чтобы с летного поля можно было отправиться прямо во дворец.

Тейп встала на коленки на мягкой скамье и прильнула к окошку. Сквозь стекло она видела прекрасно вымощенные улицы без сточных канав, крытые рынки, шелковые тенты и флаги, огромные купола зданий, о назначении которых она могла только гадать. Вдоль улиц шли ряды апельсиновых деревьев и еще каких-то незнакомых растений, напоминающих воткнутые в землю перьевые метелки для смахивания пыли. Механическая лошадь приблизилась к поезду из боковой улицы, наездник повернул какой-то рычажок, чтобы остановить свою машину и дать поезду проехать. Небо пересекала длинная вереница воздушных кораблей, связанных канатом — нос к хвосту, как кавалькада пони.

За окном уже начинало темнеть. На улицах зажигали газовые фонари, и они же светились сквозь деревянные решетки окон.

Наконец поезд остановился, они вышли из дилижанса и оказались в большом помещении. Поначалу Тейп глазам не поверила, таким богатым было здешнее убранство — каждый дюйм стены и потолка покрывали филигранные узоры из звезд, кристаллов, лун и цветов. Потолки покоились на резных колоннах, а двери и окна увенчивались такими же арками, как и в дилижансах поезда. И все сверкало яркими красками, золотом, киноварью, полуночной синевой, сияло, как ларец с самоцветами.

Впрочем, им не дали времени оглядеться. Другой проводник провел их по коридорам и анфиладам залов, каждый из которых был еще больше и изощреннее украшен, чем предыдущий. Они миновали несколько закрытых дверей, которые сторожили вооруженные мечами гомункулусы. Наконец проводник открыл очередную дверь и жестом пригласил Лоутона войти.

Замешкавшаяся Тейп все же вовремя вспомнила, что она является как бы слугой Лоутона, а потому должна идти с ним. Проводник провел ее в небольшую комнату, смежную с комнатой Лоутона и тоже нашпигованную чудесами, но у Тейп уже не было никаких сил их разглядывать. Она рухнула на мягкий диван и тут же уснула. Наутро Лоутон разбудил ее громким стуком в дверь.

— Эй, Тейп! — крикнул он. — Ступай, принеси мне ночной горшок — я что-то никак не найду его в своей комнате.

Тейп со стоном поднялась. Вчера она свалилась в постель, не раздеваясь, и теперь ее грудь горела под тугими повязками. А она не могла их ослабить.

Она прошла в комнату Лоутона. Как он и сказал, ночного горшка нигде не было видно. Тейп открыла еще одну дверь, ведущую из комнаты, и ей предстало небольшое помещение с большой чашей посередине, напоминающей именно ночной горшок и заполненной водой. Непонятно было только, зачем чашу прочно приделали к полу.

Тейп пригляделась и увидела цепочку, свисающую с бака над чашей. Она потянула цепочку и вздрогнула, когда вода с шумом закружилась и втянулась внутрь чаши.

— Вот, потяните за цепочку; когда сделаете свое дело, — объяснила она Лоутону, указывая на конструкцию.

Он закрыл за собой дверь, и спустя какое-то время Тейп снова услышала шум воды, доносящийся из маленького помещения.

Когда мастер вышел, она сама воспользовалась маленькой комнаткой, а затем пошла к себе одеваться. Довольно скоро к ним явился давешний проводник, чтобы отвести их к калифу. Они немедленно отправились в путь, по дороге подхватив двух остальных членов делегации. Небольшая группа прошла множество великолепно украшенных залов, освещенных ярким солнечным светом, проникающим через многочисленные стрельчатые окна. Они пересекли внутренний двор с бассейном посередине и со стенами, украшенными трепещущими на ветру шелковыми знаменами, и снова вошли во дворец. Этот вход охраняли несколько гомункулусов, но проводник произнес условное слово, и дверь открыли.

— Сапам алейкум, — приветствовал их худощавый человек, сидевший на подушках у дальней стены комнаты, и проводник перевел: «Да пребудет с вами мир».

Лоутон и остальные мужчины поклонились, а Тейп сообразила, что это, должно быть, калиф Исмаил собственной персоной. Она тоже быстро, хотя и запоздало, поклонилась. К счастью, никто не обратил внимания на ее оплошность.

— Прошу вас, усаживайтесь, — сказал калиф. Как и большинство здешних мужчин, он носил бороду, разве что она была немного длиннее, чем у других, ниспадала на грудь и серебрилась проседью. На правителе был белоснежный халат, вышитый золотыми и красными нитями и многочисленными самоцветами, а его тюрбан закручен так, что из него торчали зубцы, и это делало его похожим на корону. Калиф улыбнулся всем по очереди, даже Тейп.

В комнате не было стульев. Один из мужчин осторожно опустился на подушки, остальные последовали его примеру.

— Благоразумно ли держать здесь вот этих, Ваше Величество? — сказал глава делегации по имени Джон Гиффорд, указывая на вооруженных гомункулусов, стоящих полукольцом за спиной калифа.

Проводник перевел его фразу.

— Разумеется, — ответил калиф. — Ни один из наших гомункулусов ни разу не вышел из повиновения.

— Но, как оказалось, они на это способны, — возразил Гиффорд. — Мы тоже и подумать не могли, что наши взбунтуются.

— Мы полагаем, что-то стряслось именно с последней партией, которую мы вам отправили. Мы работаем над этой проблемой.

— Но что могло случиться? Что могло заставить их вести себя подобным образом?

— Еще немного, и вас проведут в мастерские. Пока же я предлагаю вам освежиться и подкрепиться с нами.

Калиф хлопнул в ладоши, и в комнату вошли несколько гомункулусов. Каждый нес в руке большое блюдо. Один из них расставил заполненные снедью блюда перед калифом и гостями, другой — стаканы с чем-то прохладительным. Тейп обслужили последней, и она только дивилась, откуда гомункулусы могли знать, в каком порядке нужно это делать. «Боже мой!» — воскликнул кто-то с благоговением, и Тейп наконец уделила внимание угощению.

Ничего знакомого на блюде не было. Проводник пришел на выручку гостям и, указывая на тот или иной фрукт, называл его по-английски:

— Арбуз, абрикосы, гранат…

Тейп осторожно попробовала арбуз, умяла его, а после с удовольствием прикончила и все остальное. Разделавшись с угощением, делегация, ведомая проводником, проследовала в мастерскую. Тейп замыкала шествие, она была так переполнена впечатлениями, что уже почти ничего вокруг себя не замечала. Но вот послышались лязг металла, голоса работников, перекрикивающих шум. Делегация вышла в обширный зал, уставленный рабочими столами. Повсюду были видны машины, инструменты, какие-то металлические части, просто куски металла. Машины грохотали, металл звенел, люди перекрикивались.

Проводник подвел их к одному из столов. Тут же к ним подошел коренастый мужчина с черной кожей, седыми волосами, выбивающимися из-под тюрбана, и коротко подстриженной курчавой бородкой.

— Это Акил ибн Сулейман, — представил его проводник. — Он работает с гомункулусами.

И, повернувшись к Ибн Сулейману, представил ему англичан:

— Это делегация из Лондона: мастера Гиффорд, Блант и Лоутон.

— Салам алейкум, — почти выкрикнул Ибн Сулейман, стараясь перекрыть шум. И продолжил уже по-английски: — Это а'мил — гомункулус, один из тех, что вы прислали нам из Англии.

Он указал на медный торс, лежащий на столе в открытом виде. Видно было, что внутри корпус очень плотно нашпигован разного рода машинерией.

— Вот тут главный механизм, — указал Ибн Сулейман.

— А в голове? — спросил Гиффорд.

— В голове свои механизмы, — Ибн Сулейман подхватил голову гомункулуса, аккуратно ослабил отверткой какой-то винт, потянул на себя — и корпус головы раскрылся, как скорлупа ореха. — Видите? Как и в торсе.

— И вот с помощью этих штуковин он думает?

— Ну, он не думает, то есть не по-настоящему. Все его механизмы и устройства так сконструированы, что должны выполнять предписанные движения. Это лишь очень-очень сложный механизм, выполняющий программу, которую мы ему задаем. И он твердо следует этой программе — своих идей у него нет и быть не может. Он не способен своевольничать.

— Ну, все-таки способен, — первый раз заговорил Лоутон. — Я сам это видел.

— Вот с этим мы и должны разобраться.

Тейп потянула Лоутона за рукав. Тот нетерпеливо повернулся к ней.

— Спросите его, — прошептала Тейп, до последних пределов понижая голос. — Допустим, один гомункулус не может думать самостоятельно, а как насчет пятнадцати или двадцати? Что если они как-то связаны между собой?

— Чего? — переспросил Лоутон.

Как ни тихо говорила Тейп, но Ибн Сулейман расслышал и повернулся к ней.

— Да, мы думали и об этом. Если установить связь между всеми гомункулусами и задать правильную конфигурацию получившейся системе, то, возможно, они начнут думать самостоятельно. Но до сих пор не было ни одного свидетельства, чтобы, скажем, вот этот гомункулус как-то общался с другими. Да и каким образом он может это сделать?

Ибн Сулейман пристально глядел на Тейп. Та даже слегка попятилась.

— Не знаю.

— Нет, это действительно интересный вопрос. А ты кто?

— Я… меня зовут Тейп.

— Просто Тейп и все? Английские имена вообще звучат странно для нашего слуха, но такого я еще не слышал. Что ж, салам алейкум.

Тейп подхватила с верстака несколько деталей, выпавших из корпуса гомункулуса, повертела в руках, попробовала совместить и получила наконец нечто целое. Ибн Сулейман присоединился к ней, и они начали совместную работу, передавая друг другу детали и инструменты, обмениваясь короткими фразами. Остальные куда-то ушли, но Тейп этого даже не заметила.

Спустя какое-то время по цеху разнеслась громкая мелодия, и чей-то голос стал выпевать в минорном ключе текучие фразы. Тейп глянула на большие часы и к своему удивлению увидела, что уже полдень. Голос и музыка доносились из зарешеченных окошек в углах мастерской.

Рабочие откладывали инструменты и направлялись на выход. Тейп потянула Ибн Сулеймана за рукав халата, когда увидела, что и он собирается уходить.

— Что… что они делают? — спросила Тейп.

— Мы отправляемся на молитву, — ответил Ибн Сулейман. Ясное дело, предполагалось, что Тейп идти с ними не должна. — А ты… ну, не знаю… сходи пока перекуси, что ли.

Тейп вдруг поняла, что за работой она успела проголодаться. Утром проводник показывал им, где находится столовая, туда Тейп и направилась. Пару раз она сбивалась с пути, но, в общем, нашла нужный зал без особого труда.

Только она уселась на подушки, к ней тут же подошел гомункулус и принес еду. Вскоре в зале показались Гиффорд и Блант.

— А я считаю, что они не все говорят, — произнес Блант, когда они уселись неподалеку от Тейп. Он явно продолжал давно уже начатый разговор. — То, что они показали во время этой экскурсии, это показуха для отвода глаз.

— Но зачем им это делать? — недоверчиво спросил Гиффорд.

— А ты еще не сообразил? — Блант оглянулся по сторонам, но рядом с ними была только Тейп, все находящиеся в зале арабы сидели плотной группой в другом конце помещения. Однако Блант все равно понизил голос: — Они сами заставили наших гомункулусов взбунтоваться. А кто ж еще? Кто еще знает, как это можно сделать?

— Ну, есть и другие школы натурфилософии… — начал было Гиффорд.

Но Тейп была слишком нетерпелива, чтобы дать ему закончить.

— Но это же глупо! — заявила она Бланту. — Зачем бы они стали посылать нам машины, которые отказываются работать?

— А вам, молодой человек, лучше бы держать язык за зубами, когда старшие беседуют, — огрызнулся Блант.

— И все же зачем?..

— Я не знаю, но какая-то причина есть. Слишком уж они хитроумные, слишком изощренные… А кстати, где твой хозяин?

— Мастер Лоутон? Я думал, он с вами.

— А, ну ладно. Как бы там ни было, мы сегодня после обеда встречаемся в моей комнате. Так что тебе лучше бы найти его и напомнить, чтобы он не забыл.

Тейп вернулась к еде. Не было желания спорить с мужиком, не понимающим простой логики.

— Как я уже говорил, есть и другие адепты натурфилософии, — продолжил Гиффорд. — Другие нации, которые тоже научились делать гомункулусов, летать по воздуху и творить прочее колдовство. Например, японцы.

— Ну да, только с чего японцам вредить нашей королеве? — усомнился Блант.

— Не обязательно японцы. Но согласись, врагов у Ее Величества хватает. Папа заявляет, что она занимает престол незаконно, а ему все католические страны вторят — Франция, Испания…

— Испания? — вновь не удержалась Тейп. Собеседники повернулись к ней. — Я думал… ну, я имел в виду, что арабы выгнали испанцев из Аль-Андалуза…

— Так они и сделали, по большей части, — пояснил Гиффорд. — За исключением одной провинции на севере. Она называлась Лион, а теперь они ее зовут Испанией, как будто одна провинция может заменить целую страну.

Тейп кивнула. Теперь и она вспомнила — один из наставников упоминал Лион.

— Но испанцы сейчас совершенно бессильны, не так ли? — спросил Блант. — Их страна настолько мала, что ее и на карте с трудом разглядишь.

— К несчастью, они уже не бессильны. Они заметно окрепли за последнее столетие, после того как Изабелла и этот авантюрист Альфонсо открыли Новый Свет. А оттуда они вывозят золото кораблями.

— Да, но знания-то у них откуда?

— Оттуда же, откуда у них взялось в наши дни все остальное. Они их покупают.

— Ну, — воскликнул Блант. — Испанцы с французами по крайней мере христиане. А здешний люд погряз в язычестве. Они молятся какому-то лунному богу. А еще знаешь что? Здесь живут евреи, они спокойно расхаживают по улицам и открыто молятся своему богу.

— А кто такие евреи? — спросила Тейп.

— Кончай терзать нас своими вопросами, — раздраженно бросил Блант. — Иди-ка лучше отыщи своего хозяина, он не должен пропустить нашу встречу.

Тейп и самой было интересно, куда подевался Лоутон, но все же не настолько, чтобы тратить время на его поиски. Вместо этого, перекусив, она вернулась в мастерскую, где и провела вторую половину дня, работая вместе с Ибн Сулейманом. В конце концов, задание королевы превыше всего, а Лоутон уже большой мальчик, вполне способен обходиться без няньки.

Однако вечером, когда Тейп вернулась в отведенные им комнаты, она застала Лоутона в состоянии белого каления.

— Ты почему не сказал мне про сегодняшнюю встречу?! — заорал он.

— Я был занят, — ответила Тейп кратко.

— Занят! Ты мой слуга, а стало быть, должен помогать мне…

— Я не ваш слуга. Королева наказала мне разузнать, как работают эти медные обезьяны, именно этим я и занимаюсь.

— Королева! В Бедламе ей место, вместе с остальными придурками и лунатиками! О чем она думала, поручая ребенку дела государственной важности?

— Просто я лучше других разбираюсь в устройстве этих обезьян, поэтому она меня и послала. Я знаю про них даже больше, чем вы.

— Это просто смешно. Я знаю такие вещи, о которых ты и понятия не имеешь. И с чего это ее вдруг заинтересовало, как они работают? После того бунта она наконец-то совершила правильный поступок и закрыла мануфактуры по всей Англии — так за каким чертом открывать их вновь?

Тейп уставилась на мастера.

— Она не может закрыть мануфактуры. Это как… как паромобиль, несущийся вниз по склону холма. Если уж он тронулся с места, его не остановишь. А нам надо научиться строить воздушные корабли, поезда… ну, все, что умеют делать арабы.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь. Ты ведь деревенский паренек, судя по выговору, так?

Тейп кивнула.

— И твои родители были фермерами? — продолжил Лоутон. — Скажи-ка, что случилось, когда гомункулусы стали выполнять работу твоих родителей и они потеряли свою землю, место, где трудились целые поколения твоих предков?

— Мы перебрались в Лондон. В Лондоне не так уж и плохо.

— Да? Спроси своих родителей, что они об этом думают. Со мной такая же история. Я был сапожником, шил обувь. И туфли, которые я делал, были чертовски хороши, хотя и негоже хвалить самого себя. Ручная работа, сделанная с любовью — ничего общего с тем дрянным хламом, который теперь выпускают мануфактуры! Я уже собирался нанять первого ученика и помощника и расширить мастерскую, чтобы скопить деньжат и обзавестись наконец женой, семьей и домом… когда вдруг оказалось, что люди уже не покупают мои туфли, ботинки и сапоги. Они предпочитают обувку, которую шьют гомункулусы, потому что та дешевле…

Тейп не знала, что ответить. Она никогда не слышала, чтобы Лоутон говорил так долго. И она не слишком задумывалась о мануфактурах в смысле всех проблем, которые они создают. Но ведь действительно ее родители погибли из-за этих мануфактур, и когда Лоутон их упомянул, он как будто нож всадил ей в сердце.

Однако и отказаться от всех этих чудесных механизмов она уже тоже не могла, особенно, когда стала узнавать о них все больше и больше.

— Конечно, это так, но ведь вы нашли другую работу. Вы же не голодаете.

— Да? Я зарабатываю сейчас вдвое меньше, чем когда был сапожником. Управлять работой на мануфактуре может кто угодно, по крайней мере владельцы мне так говорили. А нынешняя поездка, в которую Елизавета силой меня отправила? Она не платит мне за нее ни гроша.

— Вы хотите, чтобы за все это вам еще и платили?

— Конечно, хочу. С моей стороны одни только траты. Я вернусь в Англию нищим.

— Но зато подумайте: сколько людей может сказать, что они побывали в Аль-Андалузе? Скольким довелось летать на воздушных кораблях?

— А, ладно, оставим этот разговор, — ответил Лоутон. — Поймешь, когда вырастешь.

Он начал укладываться в постель, а Тейп прошла в свою комнату. Ей приятно было видеть, что кто-то — скорее всего, гомункулус — сделал в комнате уборку и прибрал постель. Лоутону вообще не понадобится слуга, всю работу по дому делают гомункулусы, а Тейп может совершенно свободно ходить в мастерскую и там работать и учиться.

Уже засыпая, Тейп вдруг сообразила, что Лоутон так и не сказал, где он провел весь этот день.

На следующий день она снова работала в мастерской вместе с Ибн Сулейманом, и все последующие тоже. Тейп быстро открыла, что гомункулусы могут приносить еду и питье прямо в мастерскую, и стала проводить там все свое время. Трижды в день работа останавливалась, и все отправлялись на молитву. Тейп оставалась за рабочим столом и, когда Ибн Сулейман возвращался, показывала ему, что успела сделать. Она никогда не видела людей, которые так часто молятся, и была немало удивлена, когда Ибн Сулейман рассказал ей, что они молятся еще и до, и после работы, то есть всего получается пять раз в день.

Похоже, Ибн Сулейман принимал ее именно за того, за кого она себя выдавала — способного, все на лету схватывающего паренька. Тейп же была склонна воспринимать Ибн Сулеймана как человека, подобно ей, всецело поглощенного работой и не слишком умелого в разговоре, а потому и молчаливого. Но однажды, вернувшись с полуденной молитвы, Ибн Сулейман спросил ее:

— Откуда ты столько знаешь про все эти механизмы?

— Я работал на мануфактуре, — ответила Тейп.

— У вас позволяют работать в таких местах в таком юном возрасте?

— Я выгляжу моложе, чем есть.

Тейп внутренне сжалась. Оставалось надеяться, что он ей поверит. Видно, так оно и было, поскольку следующий вопрос касался уже другой темы.

— Это была именно та мануфактура, где гомункулусы взбунтовались?

Тейп кивнула.

— А куда смотрел мастер по технике безопасности?

— Кто?

Ибн Сулейман пристально смотрел на нее.

— На каждой мануфактуре должен быть такой специалист. Вон тот мужчина — наш мастер по безопасности. Он наблюдает за всем, что мы делаем, следит, чтобы мы выполняли правила безопасности.

Тейп обернулась в сторону, куда указывал Ибн Сулейман, но ее внимание привлекла группа рабочих, сгрудившихся вокруг мотора с пропеллером.

— Это для воздушного корабля? — спросила она. — А можно посмотреть?

Мастер засмеялся.

— Ответ на первый вопрос «да», на второй — «нет». Калиф Исмаил велел показать тебе устройство гомункулусов, и ничего другого.

— Но как же мне учиться, если я не смогу видеть все? — воскликнула Тейп нетерпеливо. — Я не понимаю, каким образом эти корабли держатся в воздухе?

Он снова засмеялся.

— Знаешь, сегодня прекрасный денек. Почему бы нам не пообедать вместе? А я потом покажу тебе Кордову.

Тейп охотно согласилась. Они покинули мастерскую, и Ибн Сулейман провел ее через несколько коридоров в ту часть дворца, которую она никогда не видела.

Там они попали в помещение с большими арочными воротами. У выхода на колонне-подставке покоилась бронзовая голова, и когда они с ней поравнялись, она вдруг заговорила, произнесла какую-то фразу.

Ибн Сулейман ответил, назвав свое имя и имя Тейп. Наверное, голова ведет учет людям, покидающим дворец, подумала Тейп. На секунду вспомнился Лоутон, который вчера целый день пропадал неизвестно где. Интересно, может ли голова что-нибудь сказать по этому поводу? Но тут ворота распахнулись, и Тейп оставила эти мысли.

Перед ними расстилался сад. Она увидела цветы, отражающиеся в неглубоких прудах, фонтан с четырьмя каменными львами. Львы сверкали в лучах солнца, блестела и поверхность прудов. Ибн Сулейман выбрал одну из дорожек, ведущих прочь от дворца, и Тейп последовала за ним.

Правда, разок оглянулась на двух гомункулусов, охраняющих ворота. Те никак на них не отреагировали, надо полагать, их заботой были люди, пытающиеся войти.

Они прошли к следующим воротам — в каменной стене. Ибн Сулейман открыл створку, и они покинули сад.

Открывшаяся перед ними улица превосходила все, с чем Тейп сталкивалась в Лондоне. Мимо поспешали люди в халатах, по вымощенным мостовым проезжали паромобили и механические лошади. Большая машина с открытыми боками остановилась у тротуара, выпустив струю сжатого воздуха, после чего стоящие на тротуаре люди поднялись на платформу. Чтобы сохранить равновесие, когда паромобиль снова тронулся в путь, они держались за специальные перекладины.

Тейп надеялась еще раз прокатиться на паромобиле, но Ибн Сулейман, видимо, предпочитал пешие прогулки. На каменных стенах, мимо которых они проходили, Тейп временами видела изображения паромобилей, поездов и воздушных кораблей.

— Зачем эти рисунки? — спросила она.

— Каждый мусульманин должен хотя бы раз в жизни попытаться свершить паломничество в Мекку, — пояснил ее спутник. — И некоторые, вернувшись домой, показывают этими рисунками, каким образом они осуществили свое странствие.

— А зачем они хотят попасть в Мекку?

— Давай сначала поедим, потом я отвечу на все твои вопросы.

Улица к этому времени влилась в лабиринт торговых палаток и повозок, доверху нагруженных овощами и фруктами, которые она уже пробовала во дворце, — апельсинами, абрикосами, баклажанами. Четыре гомункулуса стояли на открытой площадке и музицировали. Инструменты — барабаны и лютни — были встроены прямо в их корпуса.

Ибн Сулейман двинулся по узкому проходу мимо лавок и магазинчиков. Паромобилей здесь не было, зато толпа прохожих заметно сгустилась и напирала. Сверху улица была накрыта деревянной решеткой, увитой зеленью, защищающей от палящих лучей солнца.

Ибн Сулейман уселся за низким столиком перед одной из лавок и указал Тейп место напротив. Из лавки вышел человек, Ибн Сулейман коротко переговорил с ним по-арабски.

— Ну, а теперь, — повернулся он к Тейп, — какой из множества вопросов ты задашь первым?

— Где вы выучили английский? — спросила Тейп.

— Я жил какое-то время в Англии, где помогал устроить мануфактуру. Именно поэтому калиф и выбрал меня, чтобы помочь вам разобраться с гомункулусами.

Вообще-то это был не тот вопрос, который она хотела задать прежде всего, просто он первым пришел в голову. Тейп немного помолчала, приводя в порядок мысли.

— Почему мы не можем производить собственных гомункулусов у себя в Англии? — спросила она наконец. — И все прочие устройства, которые есть у вас?

— Я не знаю. У меня, конечно, есть свои соображения на этот счет, но я не хочу оскорблять твои чувства.

— А все же?

— Ну, хорошо. Пророк Мухаммед, да покоится он в мире, сказал: «Неужели равны те, которые знают, и те, которые не знают? Воистину, внемлют наставлениям только те, у кого есть разум»[2]. Он учил нас узнавать все, что мы сможем, об окружающем нас мире, изучать все, созданное Аллахом. Именно поэтому Таки аль-Дин Махаммед ибн Ма'руф смог изобрести паровой двигатель, а другие натурфилософы, пришедшие ему на смену, продолжили его дело. Ну, а христиане, что же, они, похоже, пугаются всего, чего не могут понять. Знаешь, на севере, в Лионе, они сжигают книги, которые считают противоречащими учению их богословов.

Тейп ничего не ответила, припомнив, как однажды в Лондоне она стала свидетельницей сожжения книг.

Человек, с которым разговаривал Ибн Сулейман, вышел из лавки и поставил перед ними широкие блюда с едой. Тейп куснула мясо на шампуре, по ее подбородку потек сок, она вытерла его тыльной стороной ладони.

— Возможно, ты сможешь когда-нибудь снова приехать сюда и обучаться здесь в университете, — продолжил Ибн Сулейман. — Я там встречал студентов из разных стран — Англии, Франции, Нижних Земель[3]. Ты мог бы попросить об этом своих родителей, когда чуть подрастешь.

— У меня нет родителей.

Тейп тут же пожалела, что сказала это. Единственный человек, которому она об этом до сих пор рассказывала, была королева Елизавета, и лишь потому, что не могла выказать неповиновение Ее Величеству.

— Нет? Что-то случилось?

Похоже, он действительно хотел это знать. Тейп рассказала про взрыв на мануфактуре, как долгие дни она ждала возвращения родителей, пока не узнала, что их больше нет.

— Прими мои искренние соболезнования, — серьезно сказал Ибн Сулейман, когда она закончила рассказ.

Тейп пожала плечами.

— Не мог бы ты… не хотел бы ты прийти как-нибудь ко мне домой на обед? Я бы показал тебе дом, познакомил с женой.

— Я не знал, что вы женаты.

— Женат, — улыбнулся Ибн Сулейман. — К сожалению, детей у нас нет. Когда у меня много работы, я ночую во дворце. Но освободившись, иду домой, к жене.

Тейп очень хотелось принять приглашение, но, наученная горьким опытом, она давно уже остерегалась сближаться с кем бы то ни было. Она попыталась представить себе его дом и жену и вдруг осознала одну странность.

— А где ваши женщины? — спросила она. — С тех пор как я здесь оказался, вообще ни одной не видел.

— Женщины? — удивился Ибн Сулейман. — Дома, конечно. Это слишком нежные создания, чтобы выпускать их в грубый и жестокий мужской мир. Как бы они могли в нем выжить?

Тейп могла бы ему рассказать, но это означало конец всему, конец всем беседам и разговорам. Ну что ж, подумала она, значит, это место тоже не вполне совершенно.

— Раз ты завел об этом речь, я вспомнил одну женщину, которая училась в университете, — задумчиво произнес Ибн Сулейман. — Это казалось необычным, но у нее был блестящий ум.

Я тоже необычная, хотела сказать Тейп. Ее так и подмывало признаться, рассказать все.

Тейп нахмурилась. По другой стороне улицы шел некто, очень похожий на Лоутона, а рядом с ним шагал гомункулус, причем таких Тейп еще никогда не видела. Ослепительно белый, сверкающий в лучах солнца, пробивающихся сквозь верхнюю решетку, в шлеме с ниспадающими на плечи крыльями. На нем было что-то вроде костюма, составленного из резных деревянных пластин, покрывавших его грудь и бедра, где они образовывали подобие юбки. Из-за пояса торчала рукоять меча.

Мужчина повернулся к ней, и теперь Тейп ясно увидела, что это Лоутон. Он сказал что-то своему гомункулусу, и тот поспешил через улицу, направляясь прямо к ней.

Тейп вскочила, перевернув столик.

— Что ты… — начал было Ибн Сулейман, но, увидев гомункулуса, сказал только: — Беги. Быстро. Встретимся во дворце.

Тейп, лавируя, помчалась сквозь толпу, ощущая, как колотится сердце. Она выбежала к концу крытой улицы, отчаянно пытаясь вспомнить дорогу, затем устремилась влево. Сзади послышались крики, она обернулась и увидела гомункулуса, расталкивающего людей, пробивающегося к ней сквозь толпу.

Она помчалась еще быстрее, вбежала в забитый людьми лабиринт палаток и повозок. Тут же налетела на тележку и опрокинула ее, по земле покатились баклажаны и апельсины.

Владелец тележки злобно завопил. Тейп рискнула оглянуться. Гомункулус поскользнулся и чуть не упал. Она припустила дальше.

Перед ней возник еще один лоток. Она перевернула и его на бегу и услышала, как разложенный на нем товар со стуком падает на землю. Впрочем, там не было ничего такого, что могло бы затормозить гомункулуса. Оглянувшись, она увидела, что тот даже не снизил скорость. На следующей тележке было еще больше овощей и фруктов: она все это сбросила на землю, пробегая мимо.

Ряд тележек и лотков закончился, началась улица с картинками на стенах. Тейп была мокрая от пота и задыхалась. Ступни саднило. Гомункулус сокращал расстояние. Она добежала до ворот сада, открыла створку, проскочила внутрь и захлопнула ее за собой.

Она слышала, что ворота снова открываются, но не могла позволить себе оглянуться. Она промчалась мимо прудов и фонтанов и наконец достигла дверей дворца. Два гомункулуса преградили ей путь.

— Тейп! — закричала она в отчаянной надежде, что гомункулусы как-то связаны с медной головой и знают ее имя. — Я Тейп!

Стражи расступились. Тейп вбежала во дворец, как раз когда у дверей показался белый гомункулус. Стражи калифа сомкнулись, двери закрылись.

Тейп приоткрыла щелочку и выглянула наружу. С той стороны уже начался фехтовальный поединок. Боевой порядок двух стражей против белого гомункулуса. Блестели и бликовали медные корпуса гомункулусов калифа, и сверкал на солнце белый меч их противника. До Тейп доносился лязг оружия, а еще странный стук, какой издают поврежденные механизмы.

Меч белого гомункулуса был длиннее изогнутых клинков стражников. Пока белый сражался с одним из стражей, другой начал заходить ему в тыл. Белая голова вертелась туда-сюда, чтобы держать обоих врагов в поле зрения.

Первый страж нанес мощный удар, и кисть руки его белого противника с громким треском отломилась, а меч упал на землю. Но белый продолжал бой руками, отбивая атаки стражей.

А те все сильнее теснили его, отжимая от дверей дворца в сторону ворот. Один из стражей сделал низкий выпад и вонзил меч в торс противника. Тот покачнулся, выпрямился, а затем весь затрясся, издавая громкий скрежет. Рухнул на колени и наконец завалился полностью. Стражники еще несколько раз ткнули его мечами и вернулись к дверям.

Только теперь до Тейп дошел весь ужас того, что с ней приключилось. Гомункулус пытался ее убить! Он почти убил ее! И Лоутон с ним разговаривал, именно он приказал машине следовать за ней.

Но почему? Почему он хотел ее убить?

Она вся тряслась, как тот белый гомункулус, как будто это ее кололи мечами. Она не могла возвратиться в их общие с Лоутоном комнаты — это точно. Но куда ей теперь идти?

Белый гомункулус оставил ворота сада открытыми, и она увидела, что через них проходит Ибн Сулейман. Тейп почувствовала облегчение, но не смогла заставить себя выйти из дворца ему навстречу, ее пугала одна только мысль снова увидеть своего недавнего преследователя. Между тем Ибн Сулейман уже склонился над корпусом поверженного гомункулуса и разглядывал его с озабоченным выражением лица. Тейп высунула голову из дверей.

— Я здесь, — закричала она. — Здесь!

Он поднял голову и поспешил к дверям.

— Что случилось?

— Не знаю, — ответила Тейп. — Он… мастер Лоутон, сказал что-то гомункулусу, и тот стал меня преследовать. Я никогда в жизни таких не видал.

— Он из Японии. Они там тоже много знают об использовании пара и о том, как создавать всякие устройства. Этот вот сделан из жемчуга и китовой кости.

Слово «Япония» ничего не говорило Тейп.

— Но какие дела могли быть у мастера Лоутона с этой штукой?

— Не знаю. А где он мог встречаться с людьми из Японии и что они от него ждали?

— Понятия не имею. Но почему он хотел меня убить?

Ибн Сулейман нахмурился.

— И этого я не знаю. Что ж, отныне ты будешь жить в моих комнатах. И я поговорю с калифом о том, что произошло.

Жизнь Тейп сосредоточилась в двух местах — комнатах Ибн Сулеймана и мастерской. Поначалу он вообще приказал ей оставаться дома и носу не высовывать наружу, но Тейп чуть не свихнулась от скуки и выпросила разрешение работать в мастерской.

— Я, наверное, сам сошел с ума, разрешая тебе выходить, но… ладно. Только обещай мне, что будешь предельно осторожен, и остерегайся этого человека.

Тейп кивнула. Слова Ибн Сулеймана что-то ей напомнили, но она не сразу поняла, что именно. Потом сообразила: когда-то родители распекали ее с точно такими же интонациями — сердито, но и с проявлением заботы. Тейп ощутила мгновенный приступ злости на Ибн Сулеймана за это напоминание.

Больше ничем родителей он не напоминал. Он хотел обучить ее новым знаниям и умениям, открыть для нее науку Аль-Андалуза. Приносил ей книги на английском, хотя Тейп было трудно читать большинство из них. И после работы они беседовали понемногу, но каждый день: о движениях планет и названиях некоторых звезд, о правилах странной и чудесной системы, называемой алгебра, и о том, как сочинять стихи.

Тейп уже знала о склонности Ибн Сулеймана впадать в глубокие философские раздумья и молчаливые медитации; похоже, он выучился этому в университете, который частенько вспоминал.

— Ну, тебе ведь известно, что последователи ислама жили по большей части в пустынях, — как-то сказал он. — А затем мы пришли сюда, в Аль-Андалуз, и полюбили эту землю, богатую водой и плодородными почвами. Первым делом мы создали множество бассейнов, прудов и фонтанов, чтобы всегда видеть перед собой воду. Затем построили стены, огородили дворы, чтобы больше не подпускать к себе пустыню, и высадили там финиковые пальмы и апельсиновые деревья. Имамы говорят, что рай, то есть место, куда мы попадем после смерти, — это огороженный сад. Но мне кажется, что рай вот он, на земле, хотя произносить такие слова кощунство.

Странно, однако, — продолжал он, — что именно христиане воздвигли самую неприступную стену из всех — между двумя нашими странами. И теперь никто не может вырваться из Лиона, никто оттуда не способен приехать к нам, чтобы убедиться в возможности другого образа жизни. А теперь на границе все чаще и чаще происходят стычки. Они говорят, что мы изнежились и ослабли, проводя время в создании садов и фонтанов. Возможно, они правы. Возможно, нам надо прислушаться к их словам. Аллах свидетель: король Филипп Лионский желает начать войну — он сам об этом неоднократно заявлял.

Тейп листала книгу по архитектуре, когда в комнату вошел Ибн Сулейман. Он выглядел озабоченным.

— Сегодня я встретился с калифом, — сказал он. — Он ничего не слышал про японского гомункулуса. Мы прошли в сад, но гомункулуса там не оказалось. Кто мог его забрать оттуда? Возможно, это были люди, на которых работает Лоутон. Я попросил калифа допросить Лоутона, но калиф сказал, что не может этого сделать. Лоутон его гость, а наши отношения с Англией сейчас очень деликатны, нам нельзя рисковать. Поэтому он не может объявить Лоутона врагом, что бы тот ни замышлял, тем более никто не может подтвердить нашу историю.

— Так что же нам делать?

— Калиф все же разрешил мне кое-что сделать — позволил порасспрашивать бронзовую голову, чтобы узнать, сколько раз Лоутон покидал дворец. Так вот, он выходил из него девять раз. Но даже это, сказал калиф, ни о чем не говорит: может, человек просто ходил полюбоваться красотами Кордовы.

Тейп издала саркастический смешок, до того нелепой показалась ей сама мысль о Лоутоне, любующемся красотами чего бы то ни было.

— Ты все это время был осторожным? — спросил Ибн Сулейман. — Он тебя здесь не видел?

— Нет, — ответила Тейп, — точно, нет.

На следующий день Тейп и Ибн Сулейман дошли до последнего слоя упакованных в торсе гомункулуса механизмов. Когда аппаратура была извлечена на свет Божий, Тейп заметила грубые пропилы на зубчатых колесиках.

— Взгляните на это! — воскликнула она.

Ибн Сулейман вставил в глаз монокль и присмотрелся.

— Ты говорил, что гомункулусы взбунтовались и перестали выполнять свою работу рано утром?

— Именно так, — ответила Тейп. — Сразу же после того, как мы начали работу.

— По всей видимости, ночью кто-то проник на мануфактуру и сделал эти надрезы. Тем самым изменил программу. И гомункулусы стали выполнять другую программу, созданную этим человеком.

— Программу разбрасывать все вокруг себя?

— Думаю… — Ибн Сулейман вставил детали механизма назад в руку гомункулуса и подвигал рукой туда-сюда. — Да, именно так. Взгляни.

— Но кто? Кто способен это сделать?

— А Лоутон способен?

Тейп рассмеялась.

— Этот? Да он понятия ни о чем таком не имеет. Но он мог впустить в мануфактуру того, кто это сделал.

— Возможно, — задумчиво произнес Ибн Сулейман. — Он вынул из глаза монокль, выпрямился и посмотрел на Тейп. — Что ж, мы закончили. Мы нашли ответ на вопросы калифа. Я отправляюсь с докладом.

И направился к выходу. Тейп смотрела ему вслед, испытывая отчаяние. Конец работы означал, что королева Елизавета отзовет их назад в Англию, а значит, ей придется уехать из Аль-Андалуза. И что произойдет, когда они все вместе поднимутся на борт воздушного корабля? Лоутон снова попытается ее убить? В голове вспыхнула картинка, как Лоутон перебрасывает ее через край пассажирской корзины и она падает на землю с огромной высоты… Тейп ощутила спазм страха внизу живота.

Что ж, раз ей придется уехать из Аль-Андалуза, то она имеет право прогуляться и осмотреть наконец как следует это волшебное место, а может, стоит попытаться встретиться с калифом и рассказать ему про Лоутона… Она подошла к дверям мастерской и выглянула наружу. Лоутона нигде не было видно. Двор пуст, впереди только спина удаляющегося Ибн Сулеймана.

Тейп двинулась за ним, держась в отдалении. Она не хотела, чтобы он ее заметил и отослал прочь. Так они прошли двор и проследовали в коридор дворца. Когда Ибн Сулейман миновал одну из охраняемых стражами-гомункулусами дверей, та отворилась, и вышел Лоутон. Он обвел взглядом коридор, но Тейп успела отпрянуть и спрятаться за угол. Ее сердце колотилось.

Что Лоутон здесь делает? Она выглянула из-за угла и увидела, как он прячет за пазуху пачку каких-то бумаг. Почему гомункулусы на него не реагируют? Оба стоят, как статуи, и ничего не предпринимают.

Лоутон двинулся по коридору в том же направлении, что и Ибн Сулейман, но, дойдя до развилки, свернул в другую сторону. Тейп осторожно последовала за Лоутоном, держась далеко позади, но стараясь не упускать его из вида.

Они прошли несколько поворотов, так что Тейп окончательно запуталась. Однако Лоутон шагал уверенно, как человек, знающий свою цель. Наконец после очередного поворота они подошли к комнате с бронзовой головой.

Лоутон собрался идти за пределы дворца? И что дальше? Будет ли он с кем-то встречаться? Передавать кому-то украденные бумаги?

Хотя кому… А что если он работает на королеву Елизавету? Может, она дала ему задание, точно так же, как Тейп, только оно состояло в краже арабских секретов? В таком случае она суется в государственные дела!

Тейп покачала головой. Нет, она не даст ему так просто уйти. Ведь он пытался ее убить, а значит, его намерения не могут быть добрыми.

Лоутон зашел в знакомое помещение с арочным дверным проемом. Бронзовая голова заговорила, и он в ответ коротко назвался. Дверь открылась и закрылась за ним.

Чуть выждав, Тейп назвала голове свое имя. Когда дверь снова отворилась, Лоутон успел пройти уже половину пути до внешних ворот и сейчас почти бежал мимо фонтана со львами.

Тейп устремилась вслед. Он уже порядочно ее опередил, поэтому она работала ногами изо всех сил. Она понимала, что как только Лоутон окажется на улицах Кордовы, там ему ничего не стоит затеряться в толпе.

Около фонтана стояла чья-то механическая лошадь. Ни секунды не раздумывая, Тейп запрыгнула ей на спину и повернула рычажок на шее коня. Механизм рванулся вперед, застучав копытами по каменным плитам дорожки. Лоутон оглянулся и ринулся вперед.

Он выбежал из ворот и не успел их захлопнуть. Сквозь открытые ворота Тейп проскакала на улицу. Конь несся по прямой, и Тейп увидела, что навстречу мчится паромобиль. Она нашарила другой рычажок, и скакун в самую последнюю секунду круто повернул вправо, избежав столкновения.

Тейп оглянулась по сторонам, отыскивая Лоутона, и увидела, как он прокладывает путь в толпе. Она ухватилась за первый рычажок и поставила его на максимальную скорость. Конь рванулся. Народ разбегался, уступая дорогу. Тейп приходилось изо всех сил цепляться за корпус коня ногами и руками, чтобы не свалиться. Какие-то металлические выступы и грани больно впивались в кожу.

Впереди она заметила длинный открытый паромобиль. Лоутон замедлил ход. Он попытался запрыгнуть на ходу в машину, но упустил поручень. Человек в паромобиле, державшийся за поручень, протянул руку, и Лоутон передал ему бумаги.

И что теперь? Должна она следовать за Лоутоном или же за человеком в открытой машине? Она поравнялась с ними до того, как успела принять решение. Тейп быстро повернула второй рычажок, конь налетел на Лоутона и сбил его с ног. Паромобиль продолжил свой путь. Она пустила коня вслед за ним, понимая, что шансов догнать его немного — машина двигалась слишком быстро.

— Стой! — послышался окрик.

Тейп оглянулась. К ней подъезжал еще один механический конь, которым управлял человек в золотом и алом одеянии — цвета калифа. Тейп остановила своего скакуна.

— Он уходит! — воскликнула она. — Он… мастер Лоутон — передал кое-что человеку в той машине… какие-то бумаги, и тот уходит!

Рядом притормозил какой-то паромобиль, и представитель калифа что-то сказал по-арабски. Паромобиль рванулся с места и помчался вдогонку за открытой машиной.

— А теперь, — сказал человек калифа, — что здесь произошло?

Тейп сидела на подушке в единственной ничем не украшенной комнате дворца, наблюдая, как люди калифа допрашивают Лоутона. Рядом с Тейп находился переводчик, который передавал все на английском. Люди, ведущие дознание Лоутона, сказали, что к ней у них тоже будет много вопросов, но попозже. Сам калиф Исмаил сидел в сторонке, не вмешиваясь в происходящее и не произнося ни слова.

— Зачем вы украли эти бумаги? — спрашивал один из следователей.

— Какие бумаги? — отпирался Лоутон. — Не крал я никаких бумаг.

— А у нас есть свидетель, который утверждает, что вы это сделали.

— Тейп, что ли? — Лоутон изобразил беззаботный смех, но вышло слишком фальшиво. Его допрашивали уже несколько часов, и видно было, что мастер начал уставать. — Ему сколько лет? Неужели вы способны поверить подростку?

— Он видел, как вы выходили из Хранилища записей и вынесли оттуда пачку документов.

— Чушь. Я к этой комнате даже не приближался.

— Откуда вы знаете, где она находится?

— Я… я понятия не имею. То есть я хочу сказать, что я никогда не находился рядом с помещением, где хранятся какие-то там записи. Зачем это мне?

— Зачем? Чтобы передать информацию тому, кто в ней заинтересован.

— И кто же это такой?

— Человек, которому вы и передали эти бумаги. И это может подтвердить не только Тейп. У нас есть и другие свидетели.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— Да? Ну, так знайте, что мы его поймали, вашего сообщника. И он нам рассказал довольно много интересного про вас.

Лоутон побледнел.

— Я вам не верю, — сказал он наконец. — Почему вы об этом сразу не сказали? Вы блефуете?

— Нисколько. Теперь мы знаем все, что вы пытаетесь от нас скрыть. Мы просто хотим, чтобы вы сами все рассказали. Калиф будет более снисходительным, если услышит чистосердечное признание.

Лоутон повернулся к калифу Исмаилу, сидящему все с тем же отрешенным видом.

— Я… ну, хорошо, предположим, что я передавал кому-то какие-то бумаги. Что мне за это будет?

Калиф промолчал.

— Понимаете, мне нужны были деньги, — продолжал Лоутон. — Это все ваша вина. Если бы вы не напридумали эти проклятые штуковины, я все еще работал бы сапожником. У меня были бы подмастерья и… и положение в обществе, и достаточно денег, чтобы жениться и обзавестись домом…

— И кто же вам предложил эти деньги?

— Испания.

— Испания?! — вмешался в разговор еще один дознаватель. — Чего они, во имя Аллаха, хотят?

— Я думал, вы знаете, — злобно произнес Лоутон.

— Расскажите нам.

— Хотят они того же, что и все остальные. Секрет ваших машин. Я обнаружил в Хранилище записей кое-какие чертежи, выглядевшие достаточно достоверно, и взял их.

— Спросите его, — вмешалась Тейп. Все находящиеся в комнате оглянулись на нее. — О чем он разговаривал с тем японским гомункулусом?

— Испанцы хотят узнать, как устроены гомункулусы и как они работают, — ответил Лоутон. Переводчик быстро передавал его слова. — Никто не может залезть во внутренности ваших машин без того, чтобы они не оказались разрушенными, поэтому они закупили несколько экземпляров в Японии. И они смогли отыскать способ вскрывать ваших гомункулусов, не повреждая их, а также поняли, как можно задать другую программу, заставив бунтовать. Мне нужно было найти способ пройти мимо гомункулусов, сторожащих Хранилище записей. Испанцы помогли мне в этом.

— Так это вы впустили испанцев на мануфактуру? — спросила Тейп.

Лоутон ничего не ответил.

— Это вы сделали, точно! А затем хотели свалить вину на меня, поскольку я пытался остановить этих обезьян. Но зачем испанцам нужно, чтобы они взбунтовались?

— Я не знаю. Они мне говорили только самое необходимое.

— А почему вы пытались убить меня?

— Ты видел меня в компании того японского гомункулуса. Я боялся, ты начнешь что-то подозревать.

— Подозревать! Вот уж точно! После того как вы попытались меня убить, я действительно стал что-то подозревать!

— Ну, хорошо, — подал голос калиф Исмаил. Все повернулись к нему. — Мы уже достаточно его допросили на сегодня. Уведите.

— Нет, — завопил Лоутон. Двое людей калифа грубо подняли его на ноги. — Нет, вы же обещали… Что вы со мной хотите сделать?

— Еще не знаю, — сказал калиф. — Но наш разговор не закончен.

Лоутона вывели из помещения, его вопли слышались еще какое-то время, пока не затихли вдали.

— Что вы с ним сделаете? — спросил человек, все время находившийся рядом с калифом. — Тейп слышала, что его называют «визирь».

Калиф Исмаил вздохнул.

— Еще не решил. Да, я с удовольствием казнил бы его прямо сейчас, но это может не понравиться королеве Елизавете — он ее подданный, в конце концов. Мне придется снестись с нею и узнать, чего она хочет.

— Я согласен: нам следует его казнить, — сказал визирь. — Вы временами бываете слишком добры.

— Хорошо ли отнимать у человека жизнь, которую даровал ему Аллах? — Визирь ничего не ответил и калиф продолжил: — Но, разумеется, все должны знать, что никому не позволено красть наши секреты.

Он посмотрел на Тейп. Казалось, его взгляд пронизывал ее насквозь, постигая все глубоко запрятанные тайны: и про то, как умерли ее родители, как она плакала целыми днями, как голод вынудил ее искать работу. Но он только сказал:

— Ты что-либо знал о делах этого человека? Участвовал в них?

— Нет, Ваше Величество!

— А почему ты нам помог?

Тейп задумалась и вдруг поняла, что и сама этого не знает. Даже предполагая, что Лоутон может работать на Елизавету, она все равно продолжала его выслеживать. Она по доброй воле приняла сторону Аль-Андалуза, выбрала философию и здравый смысл, а не суеверия и предрассудки. Невзирая даже на то, что они держат своих женщин взаперти. Но, в конце концов, женщины и в Англии несвободны, а что касается ее лично, так ей и тут, и там придется прикидываться парнем.

Но объяснить всего этого Тейп не могла.

— Я… мне нравятся ваши машины, — пролепетала она.

Калиф Исмаил рассмеялся.

— Что ж, на самом деле мы не поймали сообщника Лоутона, он был прав — мы блефовали. Но, похоже, он передал ему нечто чрезвычайно важное — чертежи очень мощного оружия. Испанцы готовят вторжение, и я не уверен, окажемся ли мы к нему готовы.

Он повернулся к визирю.

— А вы ведь меня предупреждали, мой старый друг. Вы говорили, что мы должны заняться созданием армии, вместо того чтобы слушать музыку, изучать звезды и заниматься поэзией.

— Я говорил, что мы должны заниматься и тем, и другим.

— Да. Так и будет. Что ж, у нас есть еще некоторое время, пока они научатся создавать это разрушительное оружие. Но все же я так и не понял, зачем Лоутон разрушил собственную мануфактуру.

— С учетом того, кто работает против нас, это очевидно, — ответил визирь. — Испанцы хотят вызвать трения между нами и Англией, так что, когда они начнут войну против нас, англичане не станут нам помогать, не ухватятся за шанс сразиться со своим старым врагом Испанией. А когда это не сработало, когда англичане послали делегацию, чтобы узнать, что пошло не так, они заслали к нам своего человека, который шпионил в их пользу.

— Ну, хорошо, — сказал калиф. — Пора браться за работу. Я хочу знать, как Лоутон сумел обмануть гомункулусов, стерегущих Хранилище записей. Они ведь для того и поставлены, чтобы защищать нас от таких вот вторжений. Ты… Тейп… так тебя зовут? Забирай этих гомункулусов в мастерскую и приступай к их исследованию. И, думаю, нам следует самим прикупить себе японских гомункулусов и посмотреть, на что похожи их машины.

— Слушаюсь, Ваше Величество, — ответила Тейп. Она поднялась, поклонилась калифу и поспешила на выход.

Снаружи ее дожидался Ибн Сулейман.

— Что случилось? — спросил он. — Меня не пустили внутрь, а ты был там так долго…

Тейп рассказала ему про украденные Лоутоном бумаги и про все остальное, тараторя при этом так быстро, что ему приходилось ее прерывать и просить повторить сказанное.

— Он вызвал кого-то по переговорной трубе — Лоутон, то есть, ну, я так думаю, чтобы договориться о месте, где он мог бы передать украденные документы…

Но Ибн Сулейман ее уже не слушал.

— Ты сказал, что он украл планы создания оружия? — тревожно спросил он. — И передал испанцам?

Тейп кивнула.

— Они хотят покорить нас уже долгое-долгое время, — задумчиво продолжил Ибн Сулейман. — Почти девять веков, с того самого времени, когда мы сюда пришли.

Он покачал головой.

— Боюсь, будет война. И на этот раз, обладая такими деньгами и таким оружием, они могут победить. Они будут покупать наемников с той же легкостью, с какой скупают знания. А если на их стороне выступит еще и Япония…

— И что тогда?

— Не знаю. Мы слышали рассказы очевидцев, которым удалось сбежать из Лиона, что там пытают людей или жгут их на кострах, если те не принимают христианства.

— Да. Ну, станете вы христианами. Какая разница?

Ибн Сулейман посмотрел на нее, и Тейп впервые поняла, что тот действительно напуган. Она никогда не видела, чтобы он чего-нибудь боялся, и поэтому страх овладел ею самой.

— Для нас есть разница, — сказал Ибн Сулейман.

— Но какая? — настаивала Тейп, ощущая в душе знакомое чувство досады, когда она чего-то не понимала. — Почему вы так сильно хотите поклоняться своему лунному богу?

— Что? Где ты такое услышал? Мы молимся Аллаху, единому Богу, тому же, которому молитесь вы, христиане.

Тейп уже давным-давно никому не молилась и, похоже, вообще не верила в Бога. Однако Ибн Сулейман продолжал:

— Но дело не только в поклонениях и ритуалах. Это… это всё то, как мы живем здесь, весь наш уклад. Я же говорил тебе. Они сожгут наши книги, а затем примутся жечь людей, которые с ними не соглашаются, мусульман, евреев…

— А кто такие евреи?

Ибн Сулейман посмотрел на нее удивленно.

— Люди другой религии, которые иначе поклоняются единому Богу. А что, у вас в Англии действительно нет евреев?

Тейп вздохнула с облегчением. Когда в разговоре люди из английской делегации упомянули евреев, она вообразила себе каких-то монстров восьми футов высотой, с одним глазом и торчащим изо лба рогом.

Ибн Сулейман, похоже, решил, что напугал ее, хотя и ложно истолковал причину испуга.

— Не бойся: ко времени, когда начнется война, ты уже уедешь. Твоя королева прикажет тебе вернуться в Англию.

— Я не поеду, — решительно ответила Тейп. — Я еще очень многому должен научиться здесь.

Ибн Сулейман покачал головой.

— Это слишком опасно. Для боевых действий мобилизуют, по всей видимости, каждого.

— Мне все равно. Они не могут заставить меня вернуться. Я где-нибудь спрячусь… я хорошо умею скрываться.

— А если Испания выиграет войну? Они закроют все наши университеты — и ты тогда ничему не научишься.

— Мне все равно, — повторила Тейп.

— Что ж, — Ибн Сулейман запнулся, и следующие слова, похоже, дались ему с трудом: — Ты можешь пожить у нас, вместе со мной и моей женой. У нас никогда не было детей — я, кажется, говорил тебе.

— У вас? — переспросила пораженная Тейп. — Правда?

— Разве я стал бы говорить, если бы это было не так.

Будет ли таким же искренним его намерение, когда он узнает, что она не только в его религию, а вообще никаким религиям не верит? И нужно сделать еще одно признание, гораздо более важное.

— Ну тогда и я вам признаюсь… В общем… я не то, кем выгляжу. Я девушка. Меня зовут Катрин.

Ибн Сулейман ужаснулся. Она это увидела и в глубине души тоже ужасалась самой себе, поскольку решила кому-то довериться после всех жестоких уроков, которые ей преподала жизнь…

— В таком случае я не должен к тебе прикасаться, — глядя в сторону произнес Ибн Сулейман. — Мужчина не должен касаться женщины перед молитвой.

Она вспомнила, сколько раз их руки сталкивались на верстаке, когда тянулись за каким-нибудь инструментом. Но ничего не сказала.

— И наш Пророк, да пребудет он в мире, учил нас, что женщина должна быть скромной. Она должна потуплять очи и сдерживать свои страсти…

— Вы хотите, чтобы я так держалась? Потупив взор? А как я тогда буду работать?

— Не знаю. Ты… ты не такая, как все женщины, которых я когда-либо встречал.

— А та женщина в университете, про которую вы говорили?

— Ну, у нее был блестящий ум.

— У меня тоже.

Ибн Сулейман рассмеялся.

— Она говорила, что таких женщин со временем станет все больше и больше. И государство, где так бурно развиваются науки и новые области их применения, не может себе позволить такую роскошь — не использовать половину мозгов страны.

Он замолчал. Тейп уже научилась различать оттенки его молчания. Сейчас он думал, работал над решением запутанной проблемы.

— Ну, хорошо, — сказал он наконец. — Калиф хочет, чтобы мы изучили гомункулусов, стороживших Хранилище записей, так он тебе сказал? Тогда идем и посмотрим, что к чему.

И как это нужно понимать? Он все еще хочет взять ее в свою семью? Как бы то ни было, в Англию она не вернется. Она останется здесь и научится всему, чему сможет. Она заставит его оценить свой ум. «Воистину, внемлют наставлениям только те, у кого есть разум», — сказал он как-то. А уж у него-то разума было побольше, чем у любого иного, с кем ей довелось встречаться.

— Хорошо, — сказала Тейп-Катрин, и они зашагали по коридору.

Профессор Пол Кэмпбелл едва успел включить компьютер, как в кабинет ворвался его коллега Роджер Робинсон.

— Чертов плагиатор, — так и кипел он. — В Сети наша статья «Язык как фильтр реальности». — Роджер рухнул в кресло. — Какой-то Домбровский, черт его побери. Приписывает себе весь материал.

Пол, оттолкнувшись в кресле от стола, откатился к стене.

— Иван Домбровский, — нахмурился он. — Я обнаружил его работу прошлым вечером.

— Я беспокоюсь за нашу научную репутацию, — сказал Роджер. — Необходимо что-то предпринять.

Пол кивнул.

— Я послал электронное письмо администратору сайта.

— Он что-нибудь ответил? — без всякой надежды поинтересовался Роджер.

— Пока нет, — вздохнул Пол. — У меня ощущение… полнейшей беспомощности. — Он подкатился назад к столу. — Как можно сражаться с Сетью? — Положил руки на клавиатуру. — Но посмотрим же, что принес нам рассвет. — И зашел в свой почтовый ящик. — Ого! В папке «Входящие» семьдесят два сообщения.

В первом, по непонятным причинам просочившемся через фильтр спама, предлагались деньги из Нигерии.

— Везет мне!

Роджер наклонился и посмотрел на окошко предпросмотра.

— От самой что ни на есть президентской жены.

Пол щелкнул по клавише «Del».

Сообщение исчезло. На его месте в окошке предпросмотра появилась весьма красочная и более чем откровенная фотография зоофильского акта.

Роджер поперхнулся.

Пол снова щелкнул «Del». В следующем сообщении был эротический снимок крупным планом, заполнивший все окошко предпросмотра. «Del». Появилась детская порнография. Пол что есть силы треснул по «Del» и окошко заполнил испещренный свастиками флаер «Арийской нацистской империи».

— Мне надо идти, — Роджер поднялся и направился к двери.

— Понятия не имею, почему навалило столько мусора, — запинаясь, проговорил Пол, не переставая удалять сообщения. — Я не виноват.

— Ну да, конечно, — отозвался Роджер, с возмущенным видом открыл дверь и пулей вылетел прочь.

Пол был уверен, что коллега поверил ему… ну, быть может, не на все сто процентов.

Наконец, полностью вычистив ящик, он облегченно вздохнул и откинулся в кресле. Однако буквально спустя миг появилось еще одно сообщение, а потом еще и еще. Пол закрыл почту и задумался, что же делать. Общаться по компьютеру, набитому отбросами, он не мог. Но жить без электронной почты тоже нельзя. Как справиться с напастью? Это выше его понимания, значит, требуется помощь кого-нибудь, помешанного на компьютерах. Помощь гика[4]. Из всех, кого он знал, достаточно безумным был только один человек — Альф Ларсен. Пол задумчиво помял нос. Пожалуй, Альф даже чересчур… Пол выглянул в окно на автостоянку и поискал его машину. Вот незадача: ведь, казалось бы, Пол Кэмпбелл — профессор социолингвистики, но никогда не общался с Альфом на одном языке. Искомый автомобиль он обнаружил, что оказалось довольно несложно благодаря наклейке на бампере: «Ликантропия: изменись — ты можешь — верь!».

Пол вышел из кабинета и направился в подземные владения Альфа. Хоть Ларсен и был всего лишь студентом, в его распоряжении находился собственный кабинет, поскольку парень поддерживал в рабочем состоянии все компьютеры факультета, верстал профессорские странички в Сети, уничтожал вирусы и шпионские программы, обслуживал серверы. И Пол уже который раз задался вопросом, что же будет с факультетом, когда Альф получит диплом.

Пол таращился на табличку на двери Альфа. «А.Ликантроп»? Он медленно покачал головой: Альф Ларсен. Он частенько задумывался, не направить ли его на консультацию к психологу — попытаться вернуть в реальный мир. Однако это могло закончиться потерей лучшего компьютерного дарования, которого когда-либо знал университет. Пол вздохнул. Кажется, парень искренне верит, что является оборотнем.

Дверь отворилась, и на пороге возник Альф в своем неизменном одеянии: черная футболка, черные брюки и белые кеды.

— Привет, профессор Кэмпбелл, — поздоровался он.

— Альф, — начал Пол, не заходя внутрь. — Ты должен помочь мне. Мой ящик завален хламом.

— Каким?

— Я… даже не в состоянии описать это.

— Тогда покажите.

На колоннах Главного почтамта в Дублине все еще виднелись следы от пуль, хотя после восстания 1916 года прошло почти два столетия. Почему-то вид этих выбоин подействовал на меня гораздо сильнее, чем я ожидал. Еще больше меня взволновало, что я оказался всего в двух кварталах от того самого места, где пасхальным утром 1996 года (на восьмидесятилетие трагических событий) моя прапрабабка видела, как Джерри Адамс[11] в сопровождении единственного телохранителя и одного из местных активистов возвращался по О'Коннелл-стрит с политического съезда. Этого оказалось достаточно, чтобы у меня возникло чувство глубокой личной причастности к истории многострадальной страны.

Прапрабабку я не знал: эту семейную историю рассказал мне дед, и она осталась у меня в памяти на всю жизнь, хотя дед умер, когда я был еще ребенком. Если закрыть глаза, я и сейчас могу представить его лицо — расплывающееся, дрожащее, словно увиденное сквозь колеблющееся пламя свечи. Дед умирает, лежа под толстым ватным одеялом в своей тесной нью-йоркской квартирке. На губах его слабая улыбка, голову окружает венчик редких седых волос. Прямо одуванчик: дунь — и развеется.

— Восстание было обречено с самого начала, — рассказывала мне потом Мэри. — Посланный из Германии транспорт с оружием перехватили англичане, к тому же республиканцы оказались в меньшинстве: каждому из наших приходилось сражаться против четырнадцати врагов. Британская артиллерия непрерывно обстреливала Дублин, круша без разбора все подряд. В охваченном огнем городе закончилось продовольствие. Уцелевших повстанцев вели в тюрьмы и на казнь под свист и улюлюканье лоялистов. Как ни суди, это был полный разгром, и все же наша независимость перестала быть только мечтой. Да, мы терпим поражение за поражением, но никогда с этим не миримся, и поэтому каждый новый разгром и унижение только приближают нас к победе.

Ее глаза сверкали.

Я полагаю, мне следует рассказать о глазах Мэри, чтобы вся эта история стала вам понятнее. Но прежде я должен поведать вам о святом источнике.

В Буррене есть чудотворный источник, который, согласно местным повериям, исцеляет зубную боль. Сам Буррен — это сложенная серыми известняками возвышенность в западной части графства Клэр. Плодородного слоя здесь почти нет, а известняк сплошь иссечен расселинами и трещинами — местные называют их грайками. Грайки густо заросли растениями, которые в таком количестве больше нигде здесь не встречаются. На юге и востоке Буррена уходят под землю многочисленные глубокие пещеры, а по равнине в изобилии разбросаны дольмены и прочие древние памятники.

Святой источник тоже относится к свидетельствам истории, хотя это всего лишь небольшой (фут в поперечнике) бочажок, покрытый зеленой ряской. В сравнительно недавние времена неизвестные мастера возвели над источником часовню из длинных и тонких известняковых плит неправильной формы. Из таких же плит сложены здесь все каменные ограды, которые имеют весьма необычный вид и делают местность труднопроходимой. Кругом, впрочем, не видно ни души; можно разломать любую изгородь, разбросать плиты в разные стороны, и никто вам слова не скажет, но если вернуться сюда, скажем, через год, всё окажется заботливо восстановлено в первоначальном виде.

Люди посещают источник с незапамятных времен. Видимо, под влиянием христианства паломники с некоторых пор стали оставлять здесь образки и фигурки святых, а также флаконы из-под лекарств, гвозди, монеты и прочий мусор, но это, вероятно, явление временное. Именно церковь объявила источник святым, но основная причина, по которой люди продолжают сюда приходить, заключается в том, что его вода по-прежнему исцеляет. Другие источники давно потеряли силу. Их еще можно увидеть на старых картах, но отыскать довольно трудно: пролегавшие к ним когда-то дороги заросли, а вокруг нет ни подношений, ни каких-либо других следов присутствия человека.

Почему так случилось? Кто знает… Быть может, много лет назад родник проклял какой-то святой, или осквернил грешник, или же он просто иссяк. Главное — волшебство перестало происходить, и верующие забросили святыню. Но родник до сих пор обладает чудотворной силой. Чтобы почувствовать ее, не обязательно пить воду — достаточно просто встать рядом с бочажком и ощутить во всем теле священный трепет.

Глаза Мэри — словно родник. Они такие же зеленые, как его вода, и также полны опасного, чарующего волшебства.

Об этом источнике я был наслышан еще до того, как сорвал большой куш и добился разрешения покинуть планету. Перед тем как отправиться к другим мирам, я почти целый год осматривал главные достопримечательности Земли, на которую мне, скорее всего, уже не суждено вернуться. Последний месяц я провел, скитаясь по местам своих предков. В Ирландии я оказался впервые, и мне всё здесь ужасно нравилось: я даже начал воображать, как здорово пойдут дела в чужих мирах и как я когда-нибудь стану достаточно богат, чтобы вернуться сюда и жить на покое.

Я был глуп и, что еще хуже, этого не понимал.

Мы познакомились в пабе «Заскочил — опрокинул» на западе страны; этот край в проспектах Ирландского совета по туризму ласково именуют «дивной провинцией». В паб я пришел вовсе не для того, чтобы слушать музыку — мне хотелось спрятаться от дождя и опрокинуть стаканчик подогретого виски. Я сидел у камина, наслаждаясь теплом и сладковатым запахом горящих торфяных брикетов, когда кто-то распахнул дверь в глубине зала и объявил, что начинает принимать плату за билеты. В зале поднялся галдеж, поэтому я перешел со стаканом к стойке и спросил, что тут происходит.

— Приехала Майра Рагаллах, — ответил владелец паба, произнося эту фамилию, как О'Рейли[12]. — В конце гастролей она любит заскочить куда-нибудь, чтобы дать незапланированный концерт для простого народа. Хотите послушать — берите билет прямо сейчас. Желающих хватает.

Я отродясь не слыхал ни о какой Майре Рагаллах. Но в городе мне попадались афиши с ее именем, и сейчас я подумал: почему бы и нет? И, купив билет, перешел в соседний зал, чтобы послушать ее выступление.

Майра Рагаллах пела без музыкального сопровождения, помогая себе лишь игрой на воображаемой гитаре. Ее песня была… В общем, если вы ее слышали, то понимаете, о чем речь, а если нет, то мои слова вам ничем не помогут. Я был захвачен, восхищен и очарован. Когда в середине концерта она запела «Плач Дейдры», голова у меня закружилась, а в груди защемило. Мне казалось, будто моя душа покинула тело и странствует между небом и землей по каким-то огромным пустым пространствам. Реальный мир исчез. Я и Майра стояли лицом к лицу по разные стороны усеянной костями равнины. Небо было черным, а кости белыми, как мел. Дыхание ветра казалось ледяным. Мы пристально смотрели друг на друга. Ее взгляд пронзал меня, как копье, прожигал насквозь, и я понимал, что пропадаю. Должно быть, я в нее уже почти влюбился. И если бы сейчас она заметила меня или хотя бы заподозрила о моем существовании, я бы в тот же миг погиб окончательно.

Ее губы двигались. Она что-то говорила, и я каким-то образом понимал, что это безмерно важно, но ветер уносил ее слова прочь. Я слышал лишь протяжный вой, похожий на рыдание баньши — духа, оплакивающего мир, погибший от собственного безумия. Голос Майры был пронзительным, как соло на электрической гитаре. Я попытался приблизиться к ней, но обнаружил, что парализован. Я напрягал каждый мускул, стараясь сдвинуться с места, но не мог даже пошевелиться. И я по-прежнему не понимал ни слова из того, что она мне говорила.

Задыхаясь, я пришел в себя — пот тек с меня ручьями, а сердце отчаянно стучало в груди. Стоя на невысокой эстраде, Мэри — как я стал называть ее впоследствии — беседовала со слушателями в перерыве между песнями. Вдруг она задорно усмехнулась и, кивнув в мою сторону, сказала:

— А следующая песня для американца в первом ряду.

И не успел я оправиться от неожиданности, как она стала исполнять «Возвращайтесь, дикие гуси», — песню, как я потом узнал, собственного сочинения. «Дикими гусями» прозвали ирландцев, покинувших родину, которая не могла их прокормить, и ставших наемниками в армиях католических государств Европы. С течением времени так именовали всех ирландцев, где бы они ни поселились, а также детей, внуков, прапраправнуков тех бедолаг, которые из-за жестокостей судьбы были вынуждены покинуть горячо любимую родину. Свое чувство вины они передали потомкам. Многим и многим поколениям живущих на чужбине ирландцев это чувство знакомо слишком хорошо.

— Эта песня для американца, — сказала Мэри.

Но как она узнала?

Дело в том, что вскоре после прибытия на остров, я купил полный комплект одежды местного производства, а все свои американские шмотки отправил в контейнер для нуждающихся. Кроме того, я приобрел один из тех простеньких нейрокомпьютеров в виде кулона, которые используют некоторые актеры, чтобы на время изменить акцент. Сделал я это потому, что очень быстро усвоил: стоит только местному жителю понять, что перед ним американец, как тут же следует вопрос:

— Ага, разыскиваешь, значица, свои корни?

— Да нет, просто такую красивую страну нельзя не посетить.

На это слышится скептическое:

— Но предки-то твои были ирландцами?

— Да, но…

— Ага!.. — Собеседник поднимает кружку доброго ирландского эля, намереваясь осушить ее залпом. — Все-таки разыскиваешь свои корни. Я так и думал.

Вот уж чего я ни в коем случае не разыскивал, так это свои клятые корни. Я был американцем ирландского происхождения в восьмом поколении, и моими корнями и ветвями являлись старики, добивающие себя в мрачных пивных Бостона, да престарелые леди из «Норейда»[13], которые, напялив короткие черные юбки, вышагивают по улицам в День святого Патрика, вбивая в асфальт каблуки туфель (прохождение их колонн напоминало бы марши фашистских штурмовиков-чернорубашечников, если бы не витающая над всем атмосфера китча и слащавой сентиментальности). Мои корни и ветви — это продажные копы и юные головорезы, предпочитающие подвальную «качалку» школе, а во всех бедах винят черных и программу компенсационной дискриминации, предоставляющей только низкооплачиваемую работу на стройке, которую они тут же бросают, предпочитая бездельничать на пособие. Я приехал на остров, чтобы избавиться от всего этого и еще от доброй тысячи гадостей, о которых натуральные ирландцы не имеют ни малейшего понятия.

Окарикатуренные лепреконы, сентиментальные песни и слащавые пословицы на дешевых кухонных полотенцах — все это каким-то образом подводило к ощущению, что игра заранее проиграна, что все усилия тщетны, поэтому, чем бы ты ни занимался, из трясины все равно не вырваться. А виной всему та штука, что лукавым бесом затаилась в темном уголке души, — та самая ирландская угрюмость, которая досталась в наследство от далеких предков.

Но как же она все-таки догадалась, что я американец?

Видимо, только желанием узнать ответ на этот вопрос можно оправдать мое решение с ней познакомиться. Впрочем, это объяснение ничем не хуже любого другого. После концерта я задержался в зале, ожидая, пока Мэри выйдет из закутка, который ей отвели под гримерную, чтобы задать свой вопрос.

Когда Мэри наконец появилась и увидела меня, ее губы скривились, словно она хотела воскликнуть: «Ага, попался!». Не дожидаясь моего вопроса, она заговорила первой:

— Я только взглянула на тебя и сразу поняла: вот парень, который прошел внутриутробную генетическую коррекцию. Эта технология была первым, чем пришельцы поделились с америкосами в качестве платы за поддержку в войне. А как иначе объяснить, что мужчина твоего возраста выглядит как писаный красавец?

После этих слов она взяла меня за руку и повела к себе.

Сколько мы были вместе? Три недели? Вечность?

Впрочем, времени хватило, чтобы мы с Мэри побывали во всех уголках этого зеленого, часто посещаемого привидениями острова. Она знала его историю как свои пять пальцев — она рассказывала и показывала, а я ни о чем не догадывался.

В один из дней мы осматривали Порткун — огромную морскую пещеру с высокими и гулкими готическими сводами, в которой давным-давно обитал отшельник, давший обет до конца своих дней неустанно молиться, соблюдать строжайший пост и не принимать пищу из человеческих рук. Поначалу во время прилива сюда добирались женщины, предлагая помощь и пищу, но он все отвергал. «Во всяком случае, так гласит легенда», — улыбнулась Мэри. Когда отшельник уже умирал от истощения, тюлень принес ему в зубах рыбу. Поскольку тюлень не был человеком и не имел рук, отшельник принял эту пищу. С тех пор тюлень стал приплывать каждый день, и отшельник прожил много лет.

— Ну, а что из этого правда, — закончила Мэри, — пусть каждый решает сам.

Минут десять мы шли вдоль берега к мостовой Великанов. Там мы встретили бледно-голубую четырехрукую инопланетянку в холщовом халате и широкополой соломенной шляпе. Она писала акварелью с натуры могучие базальтовые столбы, гигантской лестницей спускавшиеся к морю. В одной правой и одной левой руке инопланетянка держала по кисти и увлеченно мазюкала одновременно обеими.

— Бог в помощь, — весело сказала Мэри.

— О, привет! — Отложив кисти, инопланетянка повернулась к нам. Она не представилась: в ее касте (я умел их различать) было запрещено произносить свое имя вслух. — Вы местные?

Я было покачал головой, но Мэри с вызовом ответила:

— А кто ж еще? Конечно.

Мне показалось, что ее провинциальный акцент стал нарочито подчеркнутым.

— Наслаждаетесь, значитца, нашим островом?

— О, да. Это такая чудесная страна. Я нигде не видела столько зелени! — Инопланетянка широко развела в стороны все четыре руки. — Столько оттенков зеленого, да таких насыщенных, что даже глазам больно.

— Ирландия — чудесная страна, — согласилась Мэри. — Но с тем же успехом она может быть и враждебной. Вы уже посетили все наши достопримечательности?

— Я побывала везде: и в Таре, и на утесах Мохер, и в Ньюгрейндже, и на Кольце Керри, и даже поцеловала Камень Красноречия. — На последних словах инопланетянка понизила голос и изобразила замысловатый жест, который я счел эквивалентом хихиканья. — Признаюсь, я надеялась встретить здесь «маленький народец», но, может, и хорошо, что не встретила. Они могли унести меня под свой волшебный холм, а потом, после ночи музыки и танцев, я бы обнаружила, что прошло не одно столетие, и все, кого я знала, давно умерли.

Я напрягся, зная, что подобные шутки Мэри считала оскорбительными. Но она лишь улыбнулась:

— Вас должны бы волновать не гномы, а боевики.

— Боевики?!

— Угу. Как вам наверняка известно, Ирландия — крупный очаг национального сопротивления. В дневное время здесь вполне безопасно, но с наступлением темноты власть переходит… — Она приложила палец к губам в знак того, что не смеет произнести вслух название организации. — Обычно боевики стремятся захватить какую-нибудь одинокую инопланетянку и казнить ее в назидание остальным пришельцам. Хозяин гостиницы никуда не денется — он сам отдаст им ключи от ее номера. У боевиков есть веревки, пистолеты и большие ножи. Свои жертвы они обычно отвозят на ближайшие болота, а что происходит там… Короче, парни они жестокие и не ограничены никакими условностями. В любом случае, все заканчивается до рассвета, и свидетелей никаких. Все шито-крыто.

Инопланетянка всплеснула руками.

— В турбюро мне ничего такого не говорили!

— А им это надо?

— О чем вы?

Мэри ничего не ответила. Она просто стояла, презрительно глядя на инопланетянку, и ждала, пока до той дойдет.

Спустя некоторое время инопланетянка вздрогнула и крепко обхватила себя всеми четырьмя руками, словно защищаясь от неведомой опасности. После этого Мэри наконец разлепила губы:

— Бывает, боевики ограничиваются предупреждением. Например, кто-нибудь из местных, дружески расположенный к пришельцам, может подойти к вам и намекнуть, что здешний климат не так полезен, как вы считали, и вам лучше уехать отсюда еще до наступления сумерек.

— Именно это сейчас и происходит? — осторожно поинтересовалась инопланетянка.

— Ни в коем случае, — лицо Мэри оставалось непроницаемым. — Просто я слышала, что Австралия в это время года чудо как хороша.

Она резко повернулась на каблуках и зашагала прочь, да так быстро, что мне пришлось догонять ее чуть не бегом. Когда мы отошли достаточно далеко, я схватил Мэри за руку:

— За каким дьяволом ты это сделала?

— За таким, что тебя не касается.

— Представим на секундочку, что касается. Так зачем же?

— Чтобы посеять страх среди пришельцев, — сказала она с тихим бешенством. — Напомнить им, что Земля для нас священна и таковой останется навсегда. Пусть они нас победили, но это только временно. Планета им не принадлежит и никогда не будет принадлежать.

Она вдруг расхохоталась без всякой видимой причины.

— Видел синюшную морду этой костлявой твари? Она стала насыщенно-зеленой, аж глазам больно!

— Кто ты, Мэри О'Рейли? — спрашивал я ее той ночью, когда нагие и мокрые мы в изнеможении лежали на скомканной постели. Я думал об этом весь день и пришел к выводу, что она почти ничего мне о себе не рассказывала. Ее тело я знал намного лучше, чем душу. — Что тебе нравится, Мэри, а чего ты терпеть не можешь? На что уповаешь и чего страшишься? Как ты стала композитором, кем мечтала стать, когда вырастешь?

Я пытался прояснить для себя хотя бы это, но подразумевал и все остальное.

— Музыка звучала во мне всегда, и я благодарю за это Господа. Она стала моим спасением.

— В каком смысле?

— Мои родители погибли в самом конце войны. Я была еще совсем несмышленой, и меня определили в сиротский приют. Эти приюты пооткрывали на средства америкосов и пришельцев — по программе замирения покоренных народов. Из нас растили космополитов Вселенной. Ни одно ирландское слово не касалось нашего слуха, до нас не доходило ни намека на нашу историю и культуру — все только римское право да Ценности Единения с системой Альдебарана. Спасибо Господу за музыку! Они так и не смогли скрыть ее от нас, хотя и внушали, будто это всего лишь безобидное развлечение, ничего не значащее трень-брень-бум, под которое иногда полезно подрыгаться в качестве разрядки. Но мы догадывались, что в музыке заложены идеи, подрывающие устои. Мы сознавали, что музыка доносит правду и благодаря ей наши души стали свободными уже очень давно.

Она все время говорила: «Мы, нас, наши».

— Это не ответ на мой вопрос, Мэри, — сказал я. — То, что ты говоришь, просто политическая прокламация. А я хочу понять, какая ты на самом деле. Я имею в виду — как человек.

Ее лицо окаменело.

— Я ирландка. Музыкант и патриот. А еще я одноразовая подстилка американского плейбоя.

Я продолжал улыбаться, хотя чувство было такое, будто мне влепили пощечину.

— Это несправедливо.

Что за дьявольское наваждение — обнаженная женщина, прожигающая тебя яростным взглядом!

— Да? А разве не ты через два дня покидаешь родную планету навсегда? Или ты намерен взять меня с собой? Ну-ка, расскажи, как ты себе все это представляешь?

Я потянулся к стоящей на столике бутылке виски. Мы выпили почти все, но на донышке еще чуть-чуть оставалось.

— Не только по моей вине мы не стали духовно близкими людьми, — сказал я. — Ты с самого начала поняла, что я от тебя без ума, а сама даже ни разу… А-а, пошло оно все куда подальше! — Я осушил бутылку. — Что, черт возьми, тебе от меня надо? Ну-ка, давай! Только ты ведь наверняка ничего не скажешь.

Мэри в бешенстве схватила меня за руки, и я выронил бутылку. Освободившись от захвата, я сжал ее запястья, но она успела до крови расцарапать мне плечо. Когда же я попытался ее оттолкнуть, Мэри повалила меня на спину и уселась сверху.

Само собой, после этого нам оставалось только забыть о ссоре.

В ту ночь я так и не смог заснуть. Чего не скажешь о Мэри. Она сообщила, что будет спать — и тут же уснула, а я сидел еще не один час, разглядывая в лунном свете ее лицо.

Какие у нее резкие черты и какие сильные чувства скрываются за ними, думал я. Лицо Мэри было энергичным, властным и непреклонным. Ни малейшей черточки, которая говорила бы о готовности к компромиссу, я так и не заметил. Определенно, я влюбился не в ту женщину. А ведь послезавтра я действительно улечу отсюда навсегда. Всю свою сознательную жизнь я стремился именно к этому, и никакого запасного плана у меня не было.

За то короткое время, что прошло после моего отлета с Земли, я так и не успел разобраться в своих чувствах к Мэри, не говоря уже о том, чтобы понять, как она ко мне относилась. Я любил ее, но мне не нравились ее хулиганские замашки, задиристая манера речи, самонадеянная уверенность в том, будто я сделаю все, что она захочет. Я страстно желал ее, и в то же время сильнее всего мне хотелось бы больше никогда ее не видеть. У меня были средства, и вся Вселенная открывалась передо мной. Мое будущее предопределено.

Но, Бог свидетель, попроси она меня остаться, и я не задумываясь послал бы все чудеса Вселенной подальше.

Ради нее.

На следующее утро мы совершили гиперпереход в Голуэй и осмотрели его остеклованные развалины.

— Наиболее упорным сопротивление было на западе Ирландии, — рассказывала Мэри. — Одна за другой все страны Земли просили мира, о примирении заговорили даже в Дублине, и только мы продолжали сражаться. Тогда пришельцы вывели на геостационарную орбиту боевой корабль и применили против нас свое странное оружие. Этот прекрасный город-порт превратился в стекло. Прибой выбрасывал суда на берег, где они разбивались вдребезги. Кафедральный собор рухнул под собственной тяжестью. С тех пор здесь никто не живет.

Дождь на время прекратился. Между порывами шквалистого ветра, который в этой части страны волнами накатывается с Атлантики, наступило короткое затишье, и в тысячах стеклянных граней ослепительно засверкало солнце. Наступившая тишина давила, как тяжелая рука, внезапно опустившаяся на плечо.

— По крайней мере, здесь пришельцы никого не убили, — неуверенно возразил я.

Я принадлежал к поколению, считавшему, что завоевание Земли пришельцами в конечном счете обернулось для нас благом. Мы стали здоровее, богаче и счастливее, чем наши родители. Нам больше не нужно опасаться экологической деградации планеты и истощения природных ресурсов. Что и говорить, в результате их вмешательства мы стали намного совершеннее…

— Странное милосердие — избавить жителей Голуэя от мгновенной смерти, но заставить их перебраться в сельскую местность. Без каких-либо средств к существованию, только в той одежде, которая была на них в момент нападения. Как, скажи на милость, могли бы выжить все эти врачи, юристы, клерки?.. Кто-то, несомненно, занялся разбоем и насилием, но остальные брели из последних сил до тех пор, пока не падали замертво прямо на шоссе. Я могла бы дать тебе посмотреть тысячи и тысячи часов видеозаписей, относящихся к Великому Голоду, но боюсь, ты просто не выдержишь. Еды не было — ее нельзя было купить ни за какие деньги, зато благодаря пришельцам, разрушившим земную экономику с помощью своих нанобезделушек, у всех людей имелись подключенные к зрительным нервам видеофиксаторы… Очень полезное устройство — особенно если захочешь запечатлеть, как умирают от голода твои дети.

Мэри была не права: экономический коллапс устроили не пришельцы. Мне это было доподлинно известно, поскольку в университете я изучал экономику. Равно как и историю, и потому знал, что война была навязана пришельцам. И все равно я не находил подходящих слов, которое могли бы как-то подействовать на Мэри. В моей душе просто не было того огня, который жарко пылал в ее сердце.

— Но ведь жизнь изменилась в лучшую сторону, — слабо возразил я. — Взять хотя бы то, что пришельцы сделали для…

— Это просто щедрость завоевателей, которые швыряют в пыль медяки и смеются, глядя, как холопы дерутся друг с другом из-за каждого гроша. Они улыбаются, пока мы стоим перед ними на коленях, но достаточно кому-то из нас выпрямиться во весь рост и послать их к черту… Вот увидишь, как быстро все изменится.

Мы остановились на ланч в пабе, а после взяли хоппер до озера Лох-Гартан. Оттуда на велосипедах отправились дальше в глубь страны — в сельскую местность, которая никогда не была особенно густо населена. Теперь же нам попадались одни только развалины домов, покинутых четверть века назад. Дороги плохо замощены, большинство и вовсе оставалось ухабистыми проселками, но вокруг было так красиво, что хотелось плакать. Погода стояла замечательная: светило солнце, в голубом небе курчавились редкие облака. Тяжело нажимая на педали, мы поднялись на вершину холма к древней каменной церкви, крыша которой провалилась столетия назад. Вокруг теснились заброшенные, заросшие полевыми цветами могилы.

У входа на кладбище лежал Камень Одиночества.

Огромный продолговатый Камень был упавшим менгиром — одним из тех столбообразных мегалитов, которые встречаются на всей территории Британских островов. Неведомые племена воздвигли их еще в эпоху неолита, причем назначение большинства сооружений до сих пор остается неизвестным. В одних районах массивные каменные столбы стоят группами, образуя круговые ограды — кромлехи, в других встречаются только одиночные менгиры. На одном конце Камня Одиночества, том, который когда-то был верхним, еще виднелся полустершийся спиралевидный рисунок. Камень был настолько большим, что на нем мог в полный рост поместиться взрослый мужчина.

— Что нужно делать? — спросил я.

— Ложись, — велела Мэри.

Я подчинился.

Вытянувшись на Камне Одиночества, я закрыл глаза. Пригревало солнце, среди цветов лениво жужжали пчелы. Мэри немного отступила от камня и запела:

Это был «Плач Дейдры» — песня, которую я впервые услышал на концерте в пабе «Заскочил — опрокинул». По древней ирландской легенде, Дейдра с детства была предназначена в жены королю Ульстера Конхобару. Но, как это часто бывает, девушка полюбила молодого героя Найси, сына Уснеха, и стала его женой. Спасаясь от гнева короля, Найси с Дейдрой и два его брата Ардан и Андле были вынуждены бежать в Шотландию, где некоторое время жили мирно и спокойно. Но мстительный старый король обманом заманил их назад в Ирландию, пообещав полное прощение всем четверым. Когда беглецы вернулись в Ульстер, вероломный Конхобар приказал убить трех сыновей Уснеха и овладел Дейдрой.

Дейдра-мученица, как ее часто называют, стала символом Ирландии — прекрасной, страдающей от несправедливостей страны, знававшей и счастливые дни, которые, похоже, уже никогда не вернутся. О реальной, живой Дейдре, ставшей прототипом такого количества легенд, что, будь каждая из них камнем, ее погребальная пирамида поднялась бы до самых облаков, мало что известно. Согласно легендам, Дейдра-мученица покончила с собой, но ее история получила неожиданное продолжение. Коварство Конхобара привело к кровопролитной войне, а допущенные в ее ходе жестокости, в свою очередь, вызвали новые войны. И так по сей день.

Впрочем, вся эта череда несправедливостей и взаимных обид выглядит подозрительно стройной.

Ей-богу, создатель «Плача Дейдры» был бардом из бардов.

Впрочем, все это я вспомнил потом. Тогда я даже не думал о легенде. Стоило мне лечь на холодный камень, и я почувствовал, как все невзгоды Ирландии наполняют каждую клеточку моего тела. Камень Одиночества очаровывал, словно источник в Буррене. Говорили, что он способен излечивать от ностальгии, поэтому во времена голода и невзгод эмигранты, навсегда покидавшие Ирландию, проводили на нем последнюю ночь на родной земле. Мне же, распростертому на упавшем менгире, казалось, что все страдания, от которых эти люди когда-то избавились, перетекли в мое тело. Каждую их горькую утрату я ощущал как свою. Не в силах справиться с чувствами, я начал всхлипывать и в конце концов разрыдался. Я уже почти не понимал, о чем пела Мэри, хотя ее голос звучал по-прежнему громко. Разобрал я только последние слова:

На этом песня закончилась. Осталась лишь звенящая тишина, гулко отдававшаяся во мне с каждым ударом сердца.

А потом Мэри сказала:

— Теперь, я думаю, ты готов кое с кем встретиться.

Мэри привела меня к какому-то неопределенного вида зданию из шлакоблоков. Она вошла первой. Кое-как преодолев страх, я последовал за ней. Внутри было так темно, что я споткнулся о порог, но потом мои глаза привыкли к недостатку освещения, и я понял, что нахожусь в баре. Не в уютном и приятном пабе, куда приходят пообщаться семьями, где взрослые чинно сидят за кружкой пива, а дети тянут безалкогольные напитки, а именно в баре — заведении, куда мужчины отправляются, чтобы надраться. В воздухе пахло паленым ирландским виски и прокисшим пивом. Дверь сортира была сорвана с петель, и никто не потрудился повесить ее на место. По-видимому, Мэри была первой женщиной, появившейся в этом странном и зловещем месте за долгое-долгое время.

В полутьме за столиками сидели спиной к двери три-четыре посетителя, а за стойкой стоял тощий мужчина с лицом нездорового цвета.

— Слушаю вас, — произнес он без особого энтузиазма.

— Не обращай на Лаэма внимание, — сказала мне Мэри и снова повернулась к нему: — Что-нибудь приличное выпить найдется?

— Нет.

— Впрочем, мы пришли не за этим. — Мэри кивком показала на меня. — Со мной доброволец.

— Что-то не очень похож.

— Доброволец? — резко спросил я. До меня вдруг дошло, что Лаэм держит руки под стойкой. Настоящий крутой парень спрятал бы там оружие — дубинку или ствол.

— Не смотри, что он американец. Кстати, во многом поэтому он нам и нужен.

— Так ты, значит, патриот?.. — по тону Лаэма было понятно: он меня сразу раскусил.

— Я не понимаю, о чем вы говорите…

Лаэм бросил быстрый взгляд в сторону Мэри и презрительно скривился.

— А-а, ему просто захотелось…

Он употребил ирландское словцо, которое могло означать и «приключения», и «перепихон». Оскорбление было явным, и я сжал кулаки, но Лаэма это, похоже, ничуть не испугало.

— Заткнись! — оборвала его Мэри и повернулась ко мне: — Ты тоже возьми себя в руки. Дело нешуточное… Лаэм, я ручаюсь за этого человека. Отдай ему коробку.

Лаэм наконец вытащил руки из-под стойки. В руках он держал какой-то предмет размером с бисквитную жестянку, завернутый в чистую бумагу и перевязанный шпагатом. Бармен подтолкнул сверток ко мне.

— Что это?

— Одно устройство, — насмешливо ответил Лаэм. — При правильной установке оно способно взорвать весь административный комплекс космопорта Шеннон, не причинив вреда гражданскому населению.

Я похолодел.

— Значит, от меня требуется тайно заложить эту штуку в терминале космопорта, так? — спросил я, впервые за весь месяц отчетливо ощущая, как неестественно и фальшиво звучит мой ирландский акцент.

Выхватив кулон-нейрокомпьютер из-под рубашки, я швырнул его на пол и раздавил каблуком. Вот так!.. Хватит притворяться — пора становиться собой.

— Вы что, хотите, чтобы я проник в здание и подорвал себя к чертовой матери?

— Боже упаси, — спокойно возразила Мэри. — Для этого у нас есть агент. Но он…

— Или она, — поправил Лаэм.

— …Он или она не могут доставить эту штуку внутрь. Наемным служащим из числа людей запрещено приносить с собой на работу любые предметы крупнее карандаша… Это, кстати, весьма красноречиво свидетельствует о том, сколь невысокого мнения пришельцы о наших умственных способностях… В общем, наш агент не может, а ты можешь. От тебя требуется всего лишь спрятать устройство в своей ручной клади. Оно сделано так, что их аппаратура определит его просто как коробку сигар. Как только ты окажешься внутри, к тебе подойдет человек и спросит, не забыл ли ты передачку для бабули. Тогда отдашь ему сверток.

— И всего-то, — вставил Лаэм.

— Когда все произойдет, ты уже будешь на полпути к Юпитеру, — добавила Мэри.

Оба, не мигая, смотрели на меня.

— И не мечтайте! Я не стану убивать невинных людей.

— Не людей. Инопланетян.

— Они тоже ни в чем не виноваты.

— Они оккупанты, которые захватили нашу планету. И ты говоришь, что они ни в чем не виноваты?!

— Вы нация долбаных оборотней! — заорал я, рассчитывая этим положить конец разговору, но Мэри моя вспышка ничуть не задела.

— Да, мы такие, — согласилась она. — День за днем мы притворяемся белыми и пушистыми, но по ночам хищник, таящийся в нас, отправляется на охоту. В общем, мы вовсе не барашки, которые только жалобно блеют под ножом мясника. Ну а ты, мой милый? Кто ты — ягненок или волк?

— Он не годится для дела, — подал голос Лаэм. — В коленках слабоват.

— Хватит. Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. — Мэри уставилась на меня своими изумрудными, как трава Ирландии, глазами, и под этим завораживающим взглядом я действительно почувствовал себя беспомощным ягненком. — Это не слабость заставляет тебя проявлять нерешительность, — говорила она, — а глупая обманутая совесть. Я размышляла над этим намного дольше тебя, сокровище мое. Я думала над этим чуть ли не всю свою жизнь. То, о чем я тебя прошу, — дело святое и благородное.

— Я…

— По ночам, когда мы с тобой были вместе, ты клялся совершить для меня невозможное. Нет, не словами, но жестами, взглядом, всей своей любящей душой. Я, как наяву, слышала все слова, которые ты не решался произнести вслух. Сейчас я прошу тебя исполнить невысказанные клятвы и совершить один-единственный мужской поступок. Если не ради своей планеты, то ради меня…

Я вдруг понял, что за все время, пока продолжался этот разговор, мужчины за столиками не издали ни звука. Никто из них даже не взглянул в нашу сторону. Они просто сидели — не пили, не курили, не разговаривали, только слушали. Они были молчаливы, серьезны и насторожены. Внезапно мне стало ясно, что если я отвергну предложение Мэри, мне не выбраться отсюда живым.

Значит, выбора у меня нет.

— Я все сделаю, — сказал я наконец. — И… и будь ты проклята за то, что требуешь этого от меня.

Мэри хотела меня обнять, но я грубо ее оттолкнул.

— Нет! Я сделаю это, и мы квиты. Знать тебя больше не желаю.

На протяжении одной бесконечно долгой минуты Мэри хладнокровно меня изучала. Я лгал, когда говорил, что больше не хочу ее видеть, потому что еще никогда не желал ее так сильно, как в эти мгновения. А она понимала, что я лгу. Если бы она позволила себе что-то сказать, я бы, наверное, ее ударил, но Мэри сдержалась.

— Вот и прекрасно, — заключила она.

С этими словами Мэри повернулась и быстро вышла, и я понял, что больше никогда ее не увижу. Лаэм проводил меня к выходу.

— Поаккуратнее со свертком, — предупредил он, вручая мне зонт. — На улице дождь. Смотри, чтобы устройство не намокло, иначе не сработает.

В терминале космопорта Шеннон меня встретили люди из Службы планетарной безопасности. Двое крепких парней встали по бокам, а пришелец, их командир, сказал:

— Не соблаговолите ли пройти с нами, сэр?

Прозвучало это не как вопрос.

«Мэри, Мэри, — с грустью подумал я. — Похоже, в вашей организации завелся еще один предатель».

— Я могу взять с собой багаж?

— О ваших вещах позаботятся, сэр.

Меня отвели в комнату для допросов.

Через пять часов я поднялся на борт лихтера. Задерживать меня дольше они не могли, поскольку ничего незаконного в моих вещах не оказалось.

Еще в гостинице я достал устройство, которое дал мне Лаэм, и на всю ночь замочил в рукомойнике, а рано утром, до отъезда в космопорт, потихоньку выбросил сверток в люк водостока.

Лихтер доставил меня на орбиту, где дожидался звездолет. Он был огромным — больше самого большого небоскреба; ничего подобного вы еще не видели и наверняка не увидите — к нашей планете звездолет вернется только через несколько сотен лет. Шагая по пассажирской палубе к своей каюте, я пребывал в состоянии легкой эйфории от сознания того, что обратного пути нет. Скоро Земля станет легендой, которую я поведаю своим детям, а до их внуков дойдут лишь обрывки искаженных фактов да ворох сентиментальных небылиц.

Родная планета за кормой все уменьшалась и наконец исчезла совсем. Я глядел на огромные экраны из черного стекла, до рези в глазах всматривался в переполненную звездами и галактиками Вселенную, не имея ни малейшего представления о том, где сейчас нахожусь и куда направляюсь. Мы все, как корабли, думал я. Корабли, потерявшие в тумане порт и оставившие на берегу экипаж.

Когда-то я любил повторять, что только Ирландия и семья могут вызвать у меня слезы. Я плакал, когда умерла мама и когда после этого у отца случился сердечный приступ. Моя малышка-сестра скончалась через считаные часы после своего рождения, убившего маму, и я оплакивал обеих. Когда моего брата Билла сбил пьяный водитель, я рыдал в голос — ведь у меня больше не было семьи. Оставалась только Ирландия…

Но с меня хватит.

Выскочив из душа, Вадим концом полотенца хлестко щелкнул Сергея по голой спине. Тот от неожиданности даже расческу выронил.

— Черт! Больно же!

— А ты не подставляйся!

Вадим перекинул полотенце через плечо и раскрыл дверцу шкафчика.

Сергей недовольно скривился, поднял с пола расческу, посмотрел на себя в зеркальце, прилепленное с внутренней стороны дверцы шкафчика, и слегка подправил прическу.

Вадим выглянул из-за приоткрытой дверцы своего шкафчика и толкнул приятеля в плечо.

— Ну?.. Берем или нет?

Сергей посмотрел на новичка, переодевавшегося на дальней скамейке, и с сомнением поджал губы.

— Что тебя смущает? — Вадим снова ткнул приятеля в плечо. — Ты не видел, что он выделывал на тренировке?

— Да он здесь всего неделю… Я даже не знаю, как его зовут.

— Джеффри. Джеффри Боум. С Франка-Пять. Учился во Фрейре.

— А почему перевелся?

— Вот давай у него и спросим.

Сергей, посмотрев на себя в зеркальце, еще раз провел расческой по волосам и положил ее на полку.

— Ну что?

— Может, лучше кого-то из наших пригласим?

— Кого? — возмущенно хлопнул дверцей шкафчика Вадим. — Покажи мне, кого ты хочешь пригласить на слайдинг? Тебе что, совсем все по фигу?.. Да такой случай подворачивается только раз в жизни! А ты хочешь все угробить?

Не дождавшись ответа, он безнадежно всплеснул руками.

— Отлично, давай возьмем Генриха, — он взглядом указал на того, о ком шел разговор. — Ты видел, на какой скорости он проходит «вертушку»?.. Или Арсена! Его об стену шарахнуло так, что вон он, до сих пор скособоченный. И хорошо еще, что стена на треке мягкая. А представь: на переборку его кинет… — Вадим азартно щелкнул пальцами. — Возьмем лучше Отто! Ты не считал, сколько раз он сегодня со слайда свалился?.. Или, может, ты хочешь пригласить Олега Доргомилова с математического?

— А чем тебе Олег не нравится? Он слайдингом третий год занимается…

— И до сих пор управляется со слайдом, как девчонка, — Вадим безнадежно вздохнул и покачал головой. — Хотел бы я посмотреть на тебя в тот момент, когда ты скажешь Герде, что за напарничка ты ей подобрал.

— Да я еще никого не подобрал, — Сергей натянул брюки и сунул ноги в шлепанцы. — Я пока что думаю.

— А пока ты думаешь, — просунув голову в майку, с осуждением посмотрел на него Вадим, — новичок домой уйдет. И придется-таки тебе объяснять Герде…

— А при чем тут я? — Сергей выдернул из шкафчика сумку и захлопнул дверцу. — Я тебя жду.

— Вот это другой разговор!

Вадим быстренько уложил спортивную форму в сумку, застегнул ее на магнитный замок и кинул на плечо.

Вместе они подошли к скамейке, возле которой переодевался новичок, недавно переведенный в Университет Видар из Фрейра. И, судя по его одиночеству, еще не успевший обзавестись здесь приятелями. Что друзьям было только на руку.

— Привет! — окликнул новичка Вадим.

Тот оглянулся с таким видом, словно до сих пор не замечал демонстративно направлявшуюся в его сторону пару, окинул их изучающим взглядом и как-то не особенно радостно произнес в ответ:

— Виделись уже, на тренировке.

В студенческих городках старожилы бывают не очень-то приветливы к новичкам. А если ты переводишься уже не в первый раз, то знаешь, с чем можно столкнуться в первые дни на новом месте.

— Это Сергей, — указал на друга Вадим. — Меня зовут Вадим. Мы с факультета современного искусства.

Новичок смотрел все так же с подозрением.

— Тебя, кажется, Джеффом зовут?

— Джеффри, — уточнил новичок.

— Классно катаешься, Джеффри! — Сергей показал большой палец. — Давно занимаешься?

— Третий год.

— Ты ведь из Фрейра? Были какие-то причины?

— Ничего не бывает без причин.

— Слушай, что ты такой напряженный? — Вадим дружески хлопнул Джеффри по плечу. — Мы с Серегой действительно рады, что ты теперь у нас учишься. Сам видел на тренировке: во всем универе только два толковых слайдера, — Вадим улыбнулся вроде бы смущенно и указал открытой ладонью сначала на Сергея, затем на себя. — Все остальные — любители.

— Девчонка одна хорошо гоняла, — заметил Джеффри.

— Точно! — Вадим щелкнул пальцами. — Герда. Она с нами.

— В Видаре есть еще один хороший слайдер, — добавил Сергей. — Сэм Ишимура с астрофизики. Но сегодня его на тренировке не было.

— А что так?

— У родителей годовщина. Круглая дата, — в воздухе перед собой Вадим двумя пальцами нарисовал круг. — Отвертеться было никак, так что Сэм улетел на неделю в Виз-да-Тор.

— Ничего себе, — впервые за все время разговора улыбнулся Джеффри. — Это ж какая даль…

— Вот именно, — кивнул Сергей. — Раньше среды точно не вернется.

— А у тебя есть какие-нибудь планы на выходные? — тут же спросил у новичка Вадим.

— А что? — снова насторожился тот.

Вадим с Сергеем переглянулись. Как будто мысленно советуясь, стоит ли посвящать новичка в свои планы? Хотя на самом деле они все уже решили. Или обстоятельства все решили за них.

— Тебе приходилось заниматься открытым слайдингом? — понизив голос, спросил Вадим.

Глаза Джеффри радостно сверкнули.

— Меня за это выставили из Фрейра, — заявил он едва ли не с гордостью.

— Да ты что? — удивился Сергей. — У вас там что, открытый слайдинг вне закона?

— Нет. Если это просто открытый слайдинг.

Особый акцент Джеффри сделал на слове «просто». И всем сразу все стало ясно.

— Кажется, мы сделали верный выбор, — подмигнул приятелю Вадим.

— Идем в «Аквариум»! — решительно заявил Сергей.

Если кто не в курсе, «Аквариум» — это кафе, расположенное в самом центре студенческого городка Университета Видар. По форме здание представляет собой правильный шестиугольник. Стены и потолок сделаны из стекла. Поэтому, когда сидишь за столиком и смотришь на фигуры людей, безмолвно проплывающие за стеклом, создается впечатление, будто наблюдаешь за таинственной жизнью обитателей огромного аквариума. Особенно в дождь, когда по прозрачному потолку барабанят капли, а по стенам стекают потоки воды.

Впрочем, в тот день, о котором идет рассказ, погода на Касарес-Центре стояла солнечная. Во всяком случае, в том часовом поясе, где время едва перевалило за полдень. А именно оно нас и интересует.

Студенты любили «Аквариум» еще и за исключительно быстрое обслуживание. В кафе можно было успеть перекусить, даже забежав между лекциями. Стойка, за которой принимались заказы, кольцом опоясывала расположенную в самом центре кафе кухню. Для того чтобы сделать заказ, достаточно было отметить выбранные блюда в электронном меню и указать номер столика. Ну, а уж приготовить заказ и доставить его по назначению было делом техники. Пластиковый лоток с заказанными блюдами проплывал над головами посетителей и чудесным образом опускался в центре нужного столика. На самом деле лотки были подвешены к невообразимо тонким, а потому совершенно невидимым моноуглеродным нитям, и движением их управляла специальная программа искусственного интеллекта. Интеллект этот, видимо, был неслабый, поскольку за все время существования «Аквариума» не произошло ни одного столкновения скользящих под потолком лотков. Меню в «Аквариуме» было простым, без изысков: либо кофе с круассанами, либо блины с квасом. Однако разнообразие сортов и вкусов одних и тех же, казалось, блюд потрясало воображение.

Трое любителей слайдинга расположились за четырнадцатым столиком, неподалеку от входа.

— Герда подойдет через десять минут, — сообщил Сергей, выключив коммуникатор.

— Отлично, — легонько хлопнул ладонью по столу Вадим. — Значит, у нас есть время ввести Джеффри в курс дела.

— Поговорим о слайдинге? — улыбнулся новичок, уже предвкушающий нечто необычное.

Изобретение слайдинга приписывается невообразимо популярному в молодежной аудитории виртуалайеру, скрывающемуся под псевдонимом Квир. Настоящее его имя никому не известно. В свое время Инфо-Центр объявил бешеный бонус за хотя бы одну достоверную фотографию Квира, но так и не получил ничего, что можно было бы разместить на своей виртуальной странице. Квир был человеком-загадкой. И, собственно, нет вообще никаких подтверждений, что Квир существует в реальности. Однако стоило только случиться чему-то необычному, дерзкому, новаторскому, вызывающему, эпатажному, ну, или хотя бы откровенно глупому, как это тут же приписывалось Квиру. Возможно, тот был всего лишь мем-вирусом, самозародившимся в виртуальном пространстве. Но в таком случае это очень вирулентный вирус. Потому что подавляющее большинство тех, кто хоть что-то слышал о Квире, верили в его существование. Таким образом, получается, что никто другой, кроме Квира, и не мог придумать слайдинг. Иначе это было бы никому не интересно.

Говорят, именно он первым додумался приделать антигравитационный движок к доске для серфинга, после чего прокатился на ней по перилам знаменитого одиннадцатикилометрового подвесного моста имени Али Аль-Маруха на Салусе-Ближнем. Хотя, конечно, этого никто не видел. Иначе какой бы это был Квир?

Так родился слайдинг. Который, вопреки скептическим прогнозам спортивных специалистов, начал стремительно набирать популярность. Спустя всего пару лет уже каждый мало-мальски приличный Университет имел свою команду по слайдингу и трек, представляющий собой в меру запутанный лабиринт с препятствиями. Само собой, все было оборудовано так, чтобы при падении спортсмены не получали серьезных травм. Да и сама архитектура трассы не позволяла слайдерам набирать большую скорость. Весь упор делался не на скорость и риск, а на техническое мастерство. Позже особо продвинутые слайдеры начали сравнивать трековый слайдинг с фигурным катанием, которое и по сей день почему-то все еще считается видом спорта. Результатом этого недовольства стал так называемый открытый слайдинг. Для того чтобы перейти от трекового к открытому, требовалось заменить антигравитационный движок слайд-доски на реактивный и обзавестись легким скафандром. Первые открытые заезды на слайдах в открытом космосе проводились вблизи пересадочных станций, коммуникационные линии и антенны которых использовались в качестве препятствий. Понятное дело, это не приводило в восторг работников станций. В особенности то, что практически ни один заезд не обходился без тех или иных поломок. После инцидента на пересадочной станции Чехамор-33, когда во время слайд-гонок один из слайдеров врезался в шлюзовую дверь, что едва не привело к разгерметизации трех отсеков, а сам слайдер погиб, стало ясно, что для предотвращения подобных происшествий в дальнейшем открытый слайдинг следует вводить в цивилизованное русло. И для фанатов открытого слайдинга стали сооружать специальные полосы препятствий, имитирующие внешние конструкции пересадочных станций.

Думаете, слайдеры на этом остановились?

Какое там!

— Ты балуешься экстремальным слайдингом? — заговорщицки прищурился Сергей.

— Нет, — отрицательно качнул головой Джеффри. Двое друзей затаили дыхание. — Я занимаюсь этим серьезно.

Вадим улыбнулся и протянул новичку руку.

— Добро пожаловать в нашу компанию. Мы тоже фанаты экстремального слайдинга.

— Как это происходит у вас, на Франке-Пять? — поинтересовался Сергей.

— У нас неподалеку космическая верфь. Мы использовали для заездов заброшенный сборочный цех. Оборудование демонтировано, но все несущие конструкции остались. Арбитр заранее прячет приз, а остальные в назначенное время начинают его искать. Кто первый нашел — тот и победил. Для разнообразия делаются ложные закладки-ловушки. Если ты нашел такую, то выстреливает струя флуоресцентного красителя, и ты выбываешь из игры.

— Неплохо, — одобрительно кивнул Вадим. — До ловушек мы не додумались.

— А где вы гоняете?

— На свалке.

— Где?

— В двух пересадочных станциях от Касарес-Центра расположена большая космическая свалка. Туда стаскивают космический мусор, мешающий навигации. В основном это поврежденные, сошедшие с орбит спутники, навигационные маяки и брошенные глиссеры. Но порой подтаскивают и большие транспортные корабли, списанные в утиль. Чтобы весь этот мусор не расползался в разные стороны, в центре свалки заякорен небольшой гравитационный генератор. Периодически мусорщики режут корпуса старых кораблей и отправляют на переработку. Но дело это малорентабельное, поэтому и занимаются им без энтузиазма. В силу необходимости. Так что мы успеваем попользоваться списанными кораблями.

— Вы тоже прячете на свалке призы?

— Нет, мы устраиваем охоту за трофеями.

— Как это?

— Собираем на старых кораблях все, что с точки зрения игры представляет какую-то ценность. Каждой находке даются свои баллы. Особо ценятся любые таблички и бирки с названиями корабля, маркированная посуда, датчики. В общем, все, что может быть как-то идентифицировано с данным кораблем. Болты, заклепки, сломанные гаджеты и туалетные принадлежности не котируются.

— Со слайдом внутри корабля? — с сомнением поджал губы Джеффри.

— Именно! — подтвердил Вадим. — Воздуха ровно на полчаса, легкий скафандр и темные, неизведанные глубины незнакомого корабля. Экстрим по полной!

— Гарантированно! — поддержал приятеля Сергей.

— Ну что ж… — начал было Джеффри.

Но в этот самый миг из-под потолка упал лоток с заказом.

— Что ты хотел сказать? — напомнил Вадим, когда опустевший лоток снова взмыл под потолок.

— Ну, я готов попробовать ваш вариант экстрим-слайдинга… То есть был бы рад к вам присоединиться… Конечно, если вы мне это предлагаете…

— Нет, — Вадим сделал медленный глоток из стакана. — Не предлагаем.

Джеффри ошарашенно замер. Рот приоткрыт, глаза вытаращены. Он все-таки угодил в ловушку! Какой же идиот!..

— Мусорная свалка? — Сергей улыбнулся и подмигнул новичку. — Туда мы всегда успеем. Сегодня мы предлагаем тебе нечто совершенно фантастическое!

— Нечто, потрясающее воображение! — продолжил Вадим.

— Такое, что ты никогда не забудешь!

Джеффри нервно сглотнул.

— Привет, мальчики!

Рядом с ним на стул опустилась невысокая стройная девушка с коротко подстриженными волосами ярко-фиолетового цвета.

— Джефф, это Герда! — представил девушку Сергей. — Член нашей команды.

— Обычно она катается в паре с Ишимурой, но, как ты знаешь, Сэм сейчас далеко.

— Я видела тебя сегодня на треке, Джеффри, — обратилась Герда к новичку. — Ты здорово катаешься на слайде. Можешь в эти выходные погонять со мной в паре?

— Ну, в общем, я не против, — втянул голову в плечи Джеффри. — Только где?

— Так вы ему еще не сказали? — нахмурив брови, Герда взглянула на своих приятелей.

— В общих чертах, — Вадим взял стакан и сделал глоток кваса.

— И мы как раз переходили к самой сути, когда явилась ты, — закончил Сергей.

— Понятно, — Герда коротко кивнула.

Ее любимое слово. Ей всегда и все понятно. И это не самоуверенность, а позиция. Поэтому и учеба давалась ей без труда.

Герда достала из сумки планшет и положила его на стол.

— Мы практикуем экстремальный слайдинг на мусорной свалке.

— Про это я слышал, — кивнул Джеффри.

— Отлично, — Герда включила планшет. — Еще один член нашей команды, Сэм Ишимура, учится на отделении астрофизики. Практические занятия у них проводятся в Орбитальном комплексе слежения. Ну, знаешь, крутится на орбите такая научная станция. Основная направленность — мониторинг окружающего космического пространства. На предмет появления потенциально опасных объектов. Астероиды, кометы, тот же космический мусор. Само собой, ОКС, на котором проходит практику Ишимура, не единственный. В каждом секторе пространства таких два, а то и три. Данные наблюдения всех Орбитальных комплексов слежения, как и полагается, стекаются на центральный сервер. Ишимура на ОКСе занимается главным образом калибровкой систем наблюдения — это связано с его курсовой работой. Позавчера, заполняя специальную форму с результатами, Сэм совершенно случайно открыл страницу, которую кто-то просматривал до него и, видимо, забыл закрыть. В древние времена люди сказали бы, что это рука Бога. Мы же говорим, что это была случайность. Счастливая для всех нас случайность…

— Кроме Ишимуры, — вставил Сергей.

— Да, Сэму не повезло, — согласилась Герда. — То, что юбилей у его родителей именно в эти выходные, тоже дело случая… Так вот, в рапорте одного из многочисленных ОКСов, который ненароком попался на глаза Ишимуре, говорилось о брошенном космическом корабле, замеченном в поле астероидов. Сколько он там уже находится, трудно сказать. Поле астероидов, в котором его обнаружили, имеет плотность ноль — сорок пять и протяженность по стандартной сетке ноль — пять, ноль — три, ноль — четыре. Увидеть то, что находится внутри него, практически невозможно. Корабль заметили, только когда его вынесло к самому краю поля. А теперь приготовься сделать вдох и сказать «ах!».

Герда провела пальцем по экрану планшета и повернула его к Джеффри.

— Это же… — Джеффри запнулся.

Так случается с очень хорошим учеником, который точно знает ответ на заданный вопрос и именно поэтому боится ошибиться.

— Ну?

— Это «Дельта-Гермес». Корабль дальнего поиска, пропавший четыре года назад.

— Точно! — щелкнул пальцами Вадим. — А теперь его вдруг находят едва ли не в самом центре обжитого пространства!

— Ну, на счет центра это ты загнул, — усмехнулся Сергей.

— Ладно, пусть на периферии… Растолкуй мне, как корабль, четыре года назад отправившийся в Темную Зону, оказался на окраине обжитого пространства?

— Прошел через гиперспейс.

— И ни один ОКС не засек его выход из гиперспейса? Дружище, это тебе не прогулочный глиссер, а корабль дальнего поиска длиной в двести метров! Массой около…

— Мы уже сто раз это обсуждали! — недовольно хлопнула ладошкой по столу Герда. — Какой смысл спорить о том, чего мы все равно не знаем?

— Смысл спора заключается в поиске истины, — возразил ей Вадим. — На вопрос, как «Дельта-Гермес» оказался там, где он сейчас находится, должен существовать разумный ответ.

— Да, но мы его не знаем. И от того, что вы с Сергеем станете тыкать друг в друга пальцами и показывать языки, истина не окажется ближе.

— Ну, это как сказать, — многозначительно и загадочно произнес Вадим, не привыкший сдаваться даже в самой безнадежной позиции.

— Постойте! — вскинул руки с растопыренными пальцами Джеффри. — Вы хотите сказать, что где-то неподалеку находится вернувшийся из Темной Зоны «Дельта-Гермес»?

Пауза.

— Я предупреждал, что тебе крышу снесет, — усмехнулся Вадим.

— И об этом никто не знает?

— Кому надо — тот знает. Герда же ясно сказала: это информация с центрального сервера Орбитальных комплексов слежения. Корабль обнаружен, идентифицирован и в понедельник его отбуксируют в закрытый док, где им займутся специалисты.

— Я все равно не понимаю, — удрученно покачал головой Джеффри. — Вернулся корабль дальнего поиска, а до этого никому нет дела?

— Не вернулся, а объявился, — уточнил Сергей. — К тому же один, без экипажа.

— Как это?

— Корабль пустой. Биосканирование показало, что на борту нет живых существ. Поэтому и не стали торопиться вскрывать его, а решили оттащить в закрытый док, чтобы там спокойно во всем разобраться. Но первыми «Дельта-Гермес» обследуем мы.

— Так вы собираетесь устроить там заезд?

— В точку! Экстрим-слайдинг на борту корабля-призрака! Прикинь, как это круто!

— Но противозаконно…

— Почему же? Ты знаешь, еще во времена мореплавания существовало правило: брошенный корабль вместе с грузом принадлежит тому, кто его нашел.

— Но «Дельта-Гермес» нашли не мы.

— Зато мы первыми до него доберемся!

— Кроме того, мы ведь не собираемся мародерствовать, — заметила Герда. — Нас интересуют только сувениры. Да и много ли можно собрать за полчаса? — девушка откусила кусочек блина. — Для нас это всего лишь приключение. Вряд ли когда-нибудь еще представится шанс побывать на брошенном корабле.

— Ишимура, наверное, уже локти до костей сгрыз.

— Да, не повезло Сэму.

— Зато тебе, парень, несказанно повезло!

Джеффри почесал нос.

— Согласен.

— Здорово! — Герда кинула на тарелку вилку с недоеденным блином и снова дернула к себе планшет. — Сегодня пятница. Отправляемся в субботу вечером. Наш рейс в одиннадцать сорок две. До пересадочной станции Оллариу-18 три с половиной часа. То есть на месте мы будем примерно в два пятнадцать. Там нас уже будет ждать арендованный глиссер.

«Стимп-Универсал», ожидавший слайдеров на пересадочной станции Оллариу-18, оказался далеко не новым. По правому борту розовая краска была ободрана, в обшивке имелась вмятина. Быть может, результат встречи с метеоритом или еще каким космическим мусором. Хотя, скорее всего, пилот неумело завел транспорт в док. Как бы там ни было, глиссеры типа «Стимп» отличались надежностью и хорошим ходом.

Быстро побросав вещи и доски в грузовой отсек, слайдеры заняли места на борту. За пультом по-хозяйски устроился Сергей, считавший себя в этом деле непревзойденным мастером. Хотя всем известно: глиссеры настолько просты в управлении, что водить их могут даже дети. Если, конечно, найдется ненормальный взрослый, рискнувший доверить управление глиссером ребенку.

Получив от диспетчера команду «Готовность», Сергей включил тестирование всех систем. Дождавшись, когда на табло загорелся ряд зеленых датчиков, он включил проверку герметичности. Затем оценил запасы кислорода. Полный порядок. Сергей включил двигатель в режиме антиграва и послал диспетчеру команду: «На старт!». Створки люка под днищем глиссера расползлись в стороны, и розовый «Стимп-Универсал» провалился в черную, бездонную дыру.

Вырулив на открытое место, Сергей перевел рычаг скорости в нейтральное положение. Для того чтобы двигатель Хайма-Дрешера вошел в режим прыжка, его нужно как следует разогнать. А пока Сергей вводил в бортовой компьютер координаты места назначения.

— Как я и говорил, — радостно сообщил он спустя пару минут, — доберемся в три прыжка!

Ему никто не ответил. Все четверо чувствовали себя не в своей тарелке. Хотя старательно делали вид, что ничего необычного не происходит. Мол, эка невидаль, брошенный экипажем корабль! Нас интересует экстрим — и только!

Когда глиссер нырнул в восьмое измерение, картина на обзорном экране изменилась. Если раньше это была черная пустота с крошечными серебристыми точками звезд, сверкающими, словно пригоршня бриллиантовой пыли, рассыпанной на черном бархате, то теперь от каждой из звезд в пустоту тянулись тонкие, как паутинки, нити, переливающиеся всеми цветами спектра. Каждый, кто впервые видит подобную картину, начинает мучительно вспоминать, что же это ему напоминает? Но никому еще не удалось ответить на этот вопрос. Хотя бы приблизительно. А психологи даже не решаются высказывать предположения; с чем может быть связан сей необычный эффект.

— Я понимаю, что это нас не касается, — первым прервал напряженное молчание Джеффри. — Но что могло случиться с экипажем «Дельта-Гермеса»? Есть хоть какие-нибудь соображения?

— Космос велик и необъятен, — глядя на экран, затянутый странной паутиной восьмого измерения, глубокомысленно изрек Вадим. — Он скрывает множество тайн и загадок.

— К тому же это была Темная Зона, — добавил Сергей.

— Отовсюду только и слышно: Темная Зона, Темная Зона… — пожал плечами Джеффри. — А что в ней такого?

— Да ничего, — в тон ему ответил Вадим. — Кроме того, что про нее ничего не известно. Я в свое время интересовался этим вопросом, материальчики просматривал. До «Дельта-Гермеса» было семь экспедиций, целью которых являлся сбор информации о Темной Зоне. Они даже не заходили в нее глубоко, так, прошлись по краешку. И все равно несколько суток после возвращения члены команд вели себя как сумасшедшие. Не понимали, кто они и где находятся, несли какую-то чушь про высший разум и прорыв в неизвестное. Спустя три, четыре, пять дней — срок для каждого свой — все приходили в себя. Практически без последствий. Но они не помнят почти ничего из того, что с ними произошло.

— А бортовые приборы?

— Тоже фиксировали какую-то чушь. Будто их забыли настроить и откалибровать. А некоторые — и включить. Так, например, система искусственного климата на одном из кораблей зафиксировала условия, при которых человек не протянул бы и пары минут. Атмосферные датчики показывали наличие газовой оболочки снаружи корабля. Камера внешнего наблюдения записывала древние мультики. Самое любопытное, что, по словам специалистов, качество записи превосходило сохранившиеся копии.

— Это анекдот?

— Нет, серьезно. Темная Зона — нечто совершенно непостижимое. По крайней мере, человеческий разум с этим справиться не в состоянии.

— Так почему же тогда в Темную Зону отправили корабль дальнего поиска?

— Ну, это уже вопрос не ко мне, — усмехнувшись, покачал головой Вадим. — Я такого решения не принимал.

— Быть может, те, кто отправил «Дельта-Гермес» в Темную Зону, знали что-то такое, чего не знаем мы?

— Несомненно, — усмехнулся Вадим. — Или хотели узнать.

— Так сильно, что решили пожертвовать кораблем? — спросила Герда.

— Вообще-то, информации об этой экспедиции было очень мало. Только самые общие слова. «Герои-первопроходцы… Дальний поиск… Последняя неразгаданная тайна Вселенной… На благо всего человечества…» Во всяком случае, я не помню, чтобы речь шла о каких-то конкретных целях.

— Но как «Дельта-Гермес» смог вернуться? Один, без экипажа?

— На автопилоте, — предположил Сергей.

— А экипаж? Они, выходит, послали корабль назад, а сами решили остаться?

— В очень давние времена, — Герда начала говорить таинственным и задумчивым голосом, — когда грузы перевозили по морю большие парусные корабли, порой происходили странные, необъяснимые вещи. Моряки, плывущие на торговом корабле, встречали в море, далеко от земли, другой корабль, идущий под всеми парусами. Однако на корабле никого не было. Ни единой души. Когда моряки поднимались на борт брошенного корабля, то с удивлением отмечали, что все выглядело так, будто экипаж всего минуту-другую назад спешно, но без паники покинул судно. Все деньги и ценности не тронуты. На столах стояли еще неостывшие кружки с кофе. В плите, на которой готовилась еда, горел огонь. В пепельнице дымились недокуренные трубки. Даже спасательные шлюпки были на своих местах.

— И куда делись люди?

— Неизвестно.

— До сих пор?

— А что, с тех пор многое изменилось?

— Теперь мы летаем в космос.

— Освоение космоса — это результат научно-технического прогресса. Человек остался прежним. Со всеми своими достоинствами и недостатками. И со своими загадками.

— Странно все это… Все эти тайны, загадки… Вопросы, на которые не существует ответов… Ну, вроде того, что было до Большого Взрыва? Когда ничего еще не было?.. Порой мне кажется, что все это специально подстроено.

— Кем?

— Без понятия…

Когда глиссер в третий раз вынырнул из гиперспейса, Сергей первым делом отключил навигационный маяк.

— Все! — сообщил он, откинувшись на спинку кресла и положив руки за голову. — Теперь никто не знает, где мы находимся. Даже мы сами.

— А где астероиды? — приник к обзорному экрану Вадим.

Сергей прижал палец к джойстику управления камерой внешнего обзора. Изображение на экране начало плавно смещаться влево.

— Пожалуйста! — На экране появилась россыпь серых ноздреватых каменных глыб. — Думали, я вас не туда завез?

Луч синхронизированного с камерой прожектора медленно переползал с одной каменной глыбы на другую. Временами среди серых обломков яркими искрами вспыхивали выходящие на поверхность металлические жилы.

— «Дельта-Гермеса» не видно, — покачала головой Герда.

— Камни закрывают обзор.

— Ты уверен, что он здесь?

— Конечно. Если Сэм не напутал с координатами.

Осторожно подойдя к ближайшему астероиду, похожему на гигантскую головку ноздреватого сыра, от края которой отхватили кусок, Сергей зачалил на нем глиссер.

Легкий скафандр из упругого полимера с внутренней прослойкой теплоизоляционного материала с электроподогревом плотно облегает тело и голову. Лицевая маска крепится с помощью быстро твердеющего герметика. Бесспорным плюсом такого скафандра является то, что он практически не сковывает движения. Минус: его легко можно порвать, зацепившись за острый угол. Но именно это ощущение близкой опасности придает экстремальному слайдингу особый вкус. Острый, чуть с горчинкой.

На то, чтобы облачиться в скафандры, ушло десять минут. Слайды с притороченными к ним реактивными движками были уже готовы. На спине у каждого слайдера имелся маленький баллон с запасом кислорода ровно на тридцать минут. Дополнительные баллоны, которые слайдерам необходимы для того, чтобы добраться до корабля и вернуться назад, были закреплены на слайдах.

Шлюзовая камера глиссера считается двухместной, но слайд с закрепленным движком и баллоном занимает почти столько же места, сколько и человек. Поэтому выходить пришлось по очереди. Последним из шлюза выплыл Сергей. Перед выходом он погасил все прожекторы и сигнальные огни глиссера. То, что они собирались совершить, было все же не совсем законным.

— Порядок? — спросил на всякий случай Джеффри.

Сергей показал большой палец.

Теперь им помогал только свет фонарей, закрепленных в носовых частях слайдов. Два небольших фонарика встроены в верхние углы лицевой маски, но они освещают пространство лишь на расстоянии вытянутой руки. У каждого слайдера имелся вспомогательный фонарь, закрепленный на левом запястье. Но пока не время их включать. Вставив ноги в стремена и ухватившись за поручни на досках, слайдеры включили движки и медленно поплыли над самой поверхностью астероида. Оказавшись на противоположной стороне, они начали удаляться от изъеденной оспинами каменной стены. Их путь лежал в проход между двумя огромными шарообразными астероидами. Над головами нависала еще одна каменная глыба, похожая на пирамиду со срезанными углами.

— Отстаем от графика, — сообщила Герда. — Сейчас мы должны уже входить внутрь корабля.

Они обогнули еще одну ноздреватую каменную скалу, парящую в пустоте. И в свете носовых фонарей перед ними предстал борт «Дельта-Гермеса». Плита из бравосплава была почти столь же черная, как мрак вокруг. И казалась такой огромной, будто разделяла мир надвое.

— Ищите маркировку, — скомандовал Сергей. — Нужно определить, где мы находимся.

Рыская по борту корабля лучиками фонарей, слайдеры разошлись в разные стороны.

— Есть! — крикнул через пару минут Джеффри.

Хотя кричать было, в общем-то, совершенно не обязательно. Остальные приблизились к нему. «Е-12-25» — было выжжено на плите.

Сергей набрал код маркировки на гибком сенсорном экране, обернутом вокруг запястья.

— Поздравляю! Мы почти у цели! Там, — указал он направо, — метрах в сорока, находится аварийный люк, ведущий в ангар со спасательными ботами. В случае необходимости его можно выбить, просто дернув за рычаг. Но мы этого делать не станем. Мы войдем через вспомогательный шлюз, что находится рядом с аварийным люком.

Сергей оттолкнулся ногой от обшивки корабля, включил движок на минимальную тягу, потянул нос слайда на себя и поплыл вдоль корпуса. Остальные последовали за ним.

— А как мы откроем шлюз? — поинтересовался Джеффри.

Почему-то раньше вопрос о том, как они проникнут внутрь корабля, не приходил ему в голову. Одно дело — списанные и частично демонтированные корабли, брошенные на свалке. И совсем другое — невесть откуда взявшийся корабль-призрак. Вряд ли он ждет их, гостеприимно распахнув люки.

— В принципе, любой шлюз корабля легко открывается снаружи, — авторитетно заявил Сергей. — Этого требуют элементарные правила безопасности.

Они приблизились к аварийному люку. Большому, массивному и надежному, как врата в Запретный город. Квадратный люк был наглухо закрыт и выглядел так, будто его вообще ни разу не открывали. Чуть правее находилась врезка шлюзового люка. Пошарив лучиком фонарика по боковым скобам, Сергей потянул одну из них сначала на себя, затем в сторону. В металлической плите открылось небольшое квадратное оконце с кнопочным наборником внутри. Рядом желтой флуоресцентной краской был написан трехзначный код. Сергей набрал код, и шлюзовая заслонка беззвучно отошла в сторону.

Шлюз оказался достаточно большим для того, чтобы в нем поместились все четверо вместе со слайдами. Устроившись внутри, Сергей потянул вниз рычаг радом с дверью. Внешняя заслонка шлюза встала на место. На внутренней заслонке загорелся красный индикатор — заработала система продувки.

— Продувка работает вхолостую. Внутри корабля нет воздуха.

Через полминуты загорелся зеленый индикатор и внутренняя заслонка отошла в сторону, открывая проход в темные глубины «Дельта-Гермеса».

— А что, света здесь нет? — почему-то шепотом спросил Джеффри.

Оказавшись внутри корабля, он тут же припечатал ладонь к стене, чтобы погасить плавное, почти незаметное скольжение вперед. Ему почему-то совершенно не хотелось двигаться дальше. Тьма вокруг была настолько неестественно глубокой, что, казалось, готова поглотить любого, кто рискнет в нее погрузиться.

— Свет включается персональным пультом, который имеется у каждого члена экипажа, — объяснил Сергей. — Или из командного центра.

Поставив слайд на ребро, Герда повела им слева направо, освещая носовым фонарем внутреннее пространство. Из темноты выплывали и снова исчезали округлые бока стоящих ровными рядами спасательных ботов.

— Всё на месте. Команда не пыталась бежать с корабля.

— Однако здесь ее тоже нет.

— Эй, не начинайте снова! Мы здесь не за тем, чтобы разгадывать тайны. У нас слайдинг!

Перебирая руками скобы на стене, Сергей подплыл к двери, ведущей в глубь корабля, и дернул ручку. Дверь легко откатилась в сторону. Прежде чем вернуться, он включил фонарик на запястье и выглянул. Проход по другую сторону двери был достаточно широким, чтобы в нем могли разойтись двое человек. Правда, для этого одному из них пришлось бы прижаться к переборке. Сергей посветил фонариком сначала в одну сторону, затем в другую. Не встречая преграды, свет фонаря скользил по стенам и тонул в темноте.

— Все в порядке. — Сергей вернулся к остальным. — Переборки между отсеками открыты.

— Это очередное свидетельство того, что аварийной ситуации на корабле не было, — не преминула заметить Герда.

— На всякий случай, чтобы не было недоразумений, несколько напоминаний. Катаемся парами: я — с Сергеем, Герда — с Джеффом. Во время слайдинга связь только внутри пар. У нас с Сергеем — первый канал, у Герды с Джеффом — второй. В случае возникновения нештатной ситуации — общая связь по третьему каналу, как сейчас. Герда с Джеффом работают в носовой части корабля — это направо по коридору. У вас — мостик, командный центр, рекреационная зона, жилые помещения. Мы с Сергеем — в кормовой. Соответственно, налево. Там тоже находятся жилые каюты, а также машинное отделение, технические и вспомогательные службы, медицинская часть. На все про все у нас тридцать минут. Так что времени попусту не теряем. То есть, — указательный палец направлен на Герду, — собираем сувениры, а не пытаемся разгадать тайну исчезновения экипажа «Дельта-Гермеса».

Герда коротко кивнула.

— В случае возникновения проблем — любых проблем! — немедленно сообщайте по общей линии. Джефф, ты с нами впервые, так что эта информация главным образом для тебя: мы не рискуем попусту!

— Ты мне это уже говорил.

— И повторяю еще раз: никакого глупого ухарства! Мы просто развлекаемся. Пара все время должна иметь между собой визуальный контакт. В случае его потери — немедленная общая связь. Наши кислородные датчики настроены так, чтобы подать звуковой сигнал, когда воздуха останется ровно на пять минут. Где бы вы в этот момент ни находились и чем бы ни занимались, начинайте двигаться к точке встречи. Пяти минут достаточно для того, чтобы добраться сюда из любого конца корабля — если не возникнет непредвиденных проблем, вроде завалов, запертых дверей или поломки слайда. Возникла проблема — немедленно сообщить о ней по общей связи. Если одна пара вернулась на место встречи, а другой в назначенное время нет, следует немедленно перебраться на глиссер и вызвать спасателей. Хотя, скорее всего, смысла в этом уже не будет… Так что главное требование — это предельная осторожность и постоянный контакт со своим напарником. Все ясно?

— Да.

— Вопросы?

— Нет.

— Вспомогательные баллоны — на стену.

Слайдеры распределились вдоль стены, берущей начало от шлюза. Большие кислородные баллоны, прежде закрепленные на слайдах, с помощью магнитных захватов зафиксировали на переборке.

— Готовы?

— Да.

— Переключаемся на основные баллоны — и вперед!

Чего Джеффри никак не ожидал, так это того, что двигаться по переходам брошенного, погруженного во мрак корабля будет настолько жутко. Разумом он понимал, что бояться вроде бы нечего. Но какая-то совершенно необъяснимая, инфернальная жуть то и дело пробегала холодком по позвоночнику, отдавалась дрожью в суставах и заставляла оглядываться по сторонам. Размытые пятна от света фонарей, скользящие по полу и стенам, вкупе с невесомостью создавали ощущение нереального, вывернутого наизнанку пространства, похожего на то, что придумали Калаби с Яу. У Джеффри могло бы возникнуть желание махнуть на все рукой, в том числе и на то, как посмотрят на него после этого новые товарищи, и повернуть назад. Но Герда на своем слайде, занявшая на правах ветерана позицию ведущего, уверенно и с хорошей скоростью продвигалась вперед. Сосредоточившись на том, как бы не отстать, Джеффри почти забыл обо всем остальном. В конце концов, коридор, по которому они двигались, мало чем отличается от слайд-трека. Разве что темный.

— Где мы сейчас? — не останавливаясь, спросила Герда.

Джеффри посмотрел на гибкий дисплей, обернутый вокруг запястья.

— Зона «Семь-А». Каюты экипажа.

— В них мы ничего искать не станем.

— Почему?

— Потому что это личные каюты. Там личные вещи…

Джеффри надавил левой рукой на тормоза.

— Что?

Герда притормозила и развернула слайд. Ровно на столько, чтобы посмотреть назад.

— Давай только заглянем.

— Зачем?

— А вдруг здесь то же, что и на тех кораблях, о которых ты рассказывала?

— То есть?

— Не глупи. Только время потеряем.

— А мы быстро.

Джеффри направил носовой фонарь на ближайшую дверь. На табличке: «Лейтенант У.Цинк».

— Табличку тоже брать не станем?

— Нет.

Герда ногой толкнула дверную ручку. Дверь легко откатилась в сторону, и за ней открылся темный провал. Ожидая увидеть все, что угодно, Джеффри направил внутрь свет носового фонарика. Насколько можно было судить при беглом осмотре, в каюте все на своем месте. Гамак с тонким матрасом, стенной шкафчик с плотно закрытыми дверцами, откидной столик и вращающийся стул с крепящимися к полу ножками. На столе — толстая тетрадь или книга, прижатая зажимом, и прозрачный пенал с канцелярскими принадлежностями. Никакой мистики. Никаких загадок.

— Катим дальше!

Герда захлопнула дверь.

— Через две переборки будет рекреационный сектор. Комната для релаксации, спортивный зал и бассейн.

— Вот туда и заглянем.

Дверь в рекреационный сектор оказалась заперта. Герде пришлось поковыряться в замке отмычкой. Много времени это не заняло, благо замок оказался не хитрый, а некоторый опыт в этом деле у Герды имелся.

Едва свет фонарей упал в створ открытой двери, как оба слайдера невольно подались назад. Закрывая дверной проем, перед ними висело странное, бесформенное образование, тускло, будто из самых глубин, отражающее падающий на него свет. Оно медленно покачивалось, словно не решаясь двинуться вперед, но и не собираясь сдавать назад. Немного воображения — и можно увидеть в нем живое существо. Допустим, не агрессивное, но настроенное так, что сразу и не поймешь, что оно собирается делать.

— Кисель с молоком!

Герда резко развернула слайд и с размаха ударила ладонью по тому, что находилось за дверью.

Огромный бесформенный пузырь лопнул и рассыпался на два или три десятка мелких. Герда стряхнула с пальцев повисшие на них капли воды и заглянула внутрь помещения. Все внутреннее пространство отсека оказалось заполнено большими и маленьким водяными пузырями, неспешно, плавно перетекающими с места на место. Зрелище было завораживающее. Им можно было любоваться без конца, как летящими в ночное небо искрами костра.

— Зря только время потеряли! — Герда в сердцах хлопнула дверью. — Должно быть, когда отключилась гравитация, бассейн был заполнен водой!

— Выходит, никто не был к этому готов?

— Или никому до этого не было дела.

Герда резко развернула слайд, до предела вдавила клавишу скорости и полетела вдаль по коридору. Джеффри рванул следом за ней.

— Куда мы теперь?

— У нас осталось тринадцать минут! Катим прямиком на мостик! Там наверняка что-нибудь найдем!.. Вот! — Герда на скорости мазнула по стене светящимся маркером. — Сними бирку! А потом сразу за мной!

Джеффри резко затормозил у отметки.

К боковой переборке была приделана пластиковая бирка с эмблемой корабля и датой первого выхода из дока. Что ж, неплохая добыча. Герда молодец, сам бы он бирку, наверное, не заметил. Из закрепленной на поясе сумки Джеффри достал кусачки, аккуратно срезал клепки и спрятал находку вместе с инструментом.

К этому времени свет Гердиного фонаря исчез вдали. Джеффри стабилизировал слайд, собираясь последовать за ней. Но, прежде чем двинуться, он зачем-то оглянулся. Может быть, хотел убедиться, что темнота не смотрит ему в спину тысячью глаз. К своему удивлению, слайдер увидел тусклый свет в конце коридора. Сам не зная, зачем это делает, Джеффри автоматически погасил фонарь своего слайда. Свет в конце коридора стал отчетливым. Фонари. Не один, а по меньшей мере три. Значит, это не Сергей с Вадимом, зачем-то появившиеся здесь.

Кто же тогда?

— Герда, — негромко позвал Джеффри.

— Я в командном центре, — тут же отозвалась девушка.

— Здесь кто-то есть.

— Шутишь?

— Нет. Я вижу свет фонарей.

Герда среагировала моментально.

— Перехожу на общую частоту. Сергей! Вадим! Вы следуете за нами?

— Нет. А в чем дело?

— Кто-то движется за нами с включенными фонарями.

— Что?!..

— Я не шучу. Джефф, ты выключил свой фонарь? Сможешь добраться до меня, не включая его?

— Попробую.

— Герда! Джеффри! Что там у вас?

— Кроме нас на корабле находится кто-то еще!

Джеффри осторожно, плавно тронулся с места. Он двигался вперед в полной темноте, полагаясь только на интуицию. В принципе, это было не очень сложно. Нужно только держать слайд прямо…

Прямо…

— Я здесь!

Герда поймала его за локоть и потянула в сторону.

— Как ты меня увидела?

— Налепила на маску дак-фильтр. У тебя тоже должен быть в сумке.

Верно!

Джеффри двумя пальцами выудил из бокового кармашка самоклеющуюся пленку фильтра ночного видения, сорвал подложку и налепил на маску. Вышло чуть кривовато, но зато стало видно, что происходит вокруг. Может быть, не совсем все, но распластавшуюся на слайде Герду он видел отчетливо.

Джеффри осторожно выглянул в дверной проем.

По коридору, совершенно не таясь, шли люди. Фонари у них были такие яркие, что дак-фильтр не сразу среагировал, и Джеффри пришлось на несколько секунд закрыть глаза. Открыв их, он смог прикинуть примерное число гостей: человек восемь или десять. Одеты в одинаковые форменные скафандры повышенной защиты с треугольными нашивками на рукавах.

— Кто это такие, черт возьми? — шепотом спросил Джеффри.

— Служба Контроля, — так же тихо ответила Герда.

— Кто? — задал вопрос Вадим.

— Спецслужба, в задачи которой входит помощь при нештатных ситуациях. Например…

— Я знаю, — резко оборвал ее Вадим. — С чего ты взяла, что это контролеры?

— У них на рукавах шевроны с эмблемой СК.

Джеффри удивленно посмотрел на Герду. Та в ответ помахала зажатым в руке портативным электронным биноклем.

— Я их тоже вижу, — раздался голос Сергея.

— Что они здесь делают?

— Хороший вопрос.

Джеффри и Герда снова выглянули в коридор. Люди с фонарями были заняты каким-то своим делом. Слайдеров они не заметили. И им дела не было до того, что происходит вокруг. Время от времени они останавливались и крепили на стены небольшие серые коробочки с тускло мерцающими индикаторами. Пока одни делали свое дело в коридоре, другие ненадолго заходили в каюты. Потом снова выходили, менялись местами, переходили на другие позиции и доставали из сумок новые серые коробки.

— Нужно уходить, — подал голос Вадим. — Немедленно!

— Как? — спросила Герда.

Джеффри повел пальцем по дисплею на запястье. На экране загорелся план «Дельта-Гермеса».

— Из командного пункта есть выход на вторую палубу, ту, что над нами. Если контролеров там нет, мы сможем, прокатившись через научную лабораторию, изолятор и криокамеру, выйти к трапу, ведущему вниз. Спустившись по нему, окажемся чуть дальше входа в ангар со спасательными ботами. И, если там нет охраны, мы сумеем незаметно пробраться в ангар.

— Отлично, действуйте!

— А вы как?

— Тут неподалеку есть шлюз. Вылезем через него и доберемся до аварийной палубы вдоль борта.

— Может, вам сразу вернуться на глиссер?

— Кислорода не хватит.

Джеффри посмотрел на счетчик: кислорода в баллоне оставалось чуть больше, чем на пять минут. Для того чтобы вовремя добраться до аварийного ангара, двигаться придется на предельной скорости.

— Как у тебя? — спросил он Герду.

Та все поняла.

— Пять двенадцать.

— Вперед!

Джеффри включил фонарь на носу слайда. Конечно, опасно — так их могли заметить, — но быстро двигаться в полной темноте, ориентируясь лишь по расплывающимся контурам, что воспроизводил дак-фильтр, было невозможно. Зависание изображения даже надолго секунды, неизбежное в процессе декодирования, могло привести к аварии.

В ушах раздался резкий писк. Пять минут.

Выход на вторую палубу представлял собой вертикальную трубу с двумя металлическими поручнями. Сначала выбралась Герда. Джеффри передал ей слайды и вылез следом. Они оказались на небольшом пятачке, от которого в разные стороны расходились три коридора. Выглянув в один из них, Герда тут же отшатнулась назад.

— Они уже здесь, — сообщила она и посмотрела на счетчик.

Времени оставалось в обрез. Выбирать новый маршрут было бы чистым самоубийством.

— Герда? У вас проблемы? — спросил Сергей.

Джеффри выглянул в проход, рядом с которым на стене была нарисована пиктограмма, обозначающая научную лабораторию.

— Здесь пока чисто. Герда, быстрее!

Он покрепче ухватился за поручни слайда и «газанул». Слайд сорвался с места и понесся по коридору. Джеффри сосредоточил все внимание на том, чтобы не проскочить мимо нужного поворота.

— Впереди! — крикнула Герда.

Джеффри тоже видел свет фонарей в глубине коридора. Но он уже заметил и поворот, за которым находилась нужная дверь.

— Успеем!

Он погасил фонарь и еще крепче прижал клавишу к поручню. Хотя смысла в этом не было, слайд двигался на предельной скорости. Мысленно сосчитав до шести, он надавил клавишу тормоза и изо всех сил потянул на себя правый поручень. Получилось! Слайд развернулся почти на месте и точно вписался в левый проход, лишь слегка, самым краем левого крыла зацепившись за угол. Он тут же включил фонарь на запястье и увидел прямо перед собой Герду. Они находились так близко друг к другу, что едва не соприкасались масками. Да уж, следовало отдать должное этой девчонке: гонять на слайде она умела.

— Они нас заметили?

— Может быть.

Джеффри развернул слайд, наклонился и потянул за ручку дверь лаборатории. К счастью, та оказалась не заперта. Герда, наверное, смогла бы вскрыть замок отмычкой, но это займет время. А у них сейчас не было ни одной лишней секунды.

— Ребята, где вы?

— В лабораторном отсеке!

— Мы выходим из корабля. Так что какое-то время связи с нами не будет.

— Ясно.

Слайды с включенными фонарями стремительно скользили мимо длинных лабораторных столов, стеллажей с уснувшими, должно быть навсегда, приборами, мимо сенсорных экранов, вспыхивающих отраженными отсветами проносящихся мимо огней. Притормаживать приходилось лишь возле прозрачных двухстворчатых дверей, разделяющих лабораторные помещения. Фотоэлементы не работали, и нужно было ногой оттолкнуть одну из дверных створок. Изолятор, вход в который был отделен от третьей лаборатории коротким тамбуром, представлял собой узкий коридор с тремя запертыми дверями по левой стороне. Джеффри пришлось задрать нос слайда к самому потолку, чтобы не врезаться в очередную дверь, возникшую перед ним. Там находился коридор, по крутой дуге огибающий какое-то подсобное помещение и упирающийся в дверь криокамеры. Замка на двери не было, но она оказалась закрыта на пару хитроумных защелок, с которыми пришлось повозиться.

Внутри криокамеры находились три ряда ячеек для хранения био-образцов, расположенные вдоль правой стены, три застекленных бокса и два металлических стола, накрытых пластиковыми колпаками. Первый стол был пуст — лишь вспыхнули на миг-другой, скользнув по металлической плоскости, огни фонарей. Но на втором под колпаком находилось нечто такое, что заставило Герду нажать на клавишу тормоза и, упершись ногами в стремена, потянуть на себя поручни. Слайд с седоком перевернулся вверх днищем. И замер, зависнув над прозрачным пластиковым колпаком, под которым находилось то, чему не существовало названия. Что это могло быть? Живое существо или некое неорганическое природное образование? Больше всего оно напоминало гигантскую раздавленную медузу. С той лишь разницей, что было абсолютно черным. Тело, распластанное под колпаком, поглощало все фотоны, попадающие на его поверхность, а потому, казалось, не имело объема. Оно лепилось к металлической поверхности стола, будто нелепая фигура, вырезанная из черной бумаги. Но при этом — Герда готова была поклясться! — оно двигалось. Не перемещалось с места на место, а как будто перетекало в пределах заданной формы. Это было нечто макабрическое. От одной только мысли о том, что ты не в состоянии понять, что перед тобой, становилось жутко, пальцы рук начинали подрагивать, а икры сводила судорога.

— Герда! — обернувшись, крикнул Джеффри. — Ты что там застряла?

— Джефф… — Герда быстро провела языком по внезапно пересохшим губам. — Ты должен на это взглянуть…

— Это ты взгляни на счетчик! Дышать надоело?

В этом он прав: времени уже почти не оставалось.

Герда все еще содрогалась от необъяснимого, противоестественного ужаса, но ее тело само знало, что нужно делать. Оттолкнувшись ногой от потолка, она вместе со слайдом легла на бок и одновременно включила движок. Слайд полетел к двери, едва не касаясь стены.

Неподалеку от двери находился вертикальный колодец с трапом, ведущий на первый уровень. Джеффри бросил взгляд на счетчик: времени меньше минуты. Прижавшись всем телом к слайду он надавил на поручни и резко дернул вверх стремена. Слайд перевернулся носом вниз и на полной скорости нырнул в круглый колодец. Джеффри едва не взвыл от боли, зацепившись коленом о перекладину трапа. И все же ему удалось сохранить равновесие и на выходе из пике вернуть слайд в горизонтальное положение. Но, оказавшись в коридоре, который должен был привести их к аварийному шлюзу, Джеффри вдруг с ужасом понял, что не может сориентироваться и понять, в какую сторону двигаться дальше?

— Что встал?

Герда оттолкнула его плечом и рванула вперед по коридору. Джеффри ничего другого не оставалось, как только последовать за ней, надеясь: девчонка понимает, что делает.

— Мы уже на месте! В ангаре! Джефф! Герда! Где вы?

— На подходе!

— Кислород есть?

— Я же с тобой разговариваю…

Впереди замелькали фонари. Теперь они определенно светили в их сторону. А значит, слайдеров не могли не увидеть. Но выбора у них уже не оставалось. Так же, как и воздуха.

Следом за Гердой Джеффри влетел в предупредительно открытую дверь ангара. Вадим поймал его за локоть и протянул шланг с переходником. Сергей помогал девушке перейти на вспомогательный баллон с кислородом.

— Надо убираться отсюда! — Джеффри закрепил баллон на слайде. — Немедленно! Контролеры в коридоре!

— Нас тут больше ничего не держит.

Вадим подтолкнул его в сторону шлюза.

Выбравшись из корабля, слайдеры на предельной скорости рванули в направлении зачаленного на астероиде глиссера. Что, впрочем, нисколько не мешало им обмениваться впечатлениями. Казалось, все уже позади. Теперь уж точно. Все целы — это главное. А что сувениров почти нет — так это ерунда! Зато впечатлений куча! Страшное напряжение последних нескольких минут сменилось безудержным, почти истеричным весельем. Все говорили одновременно и хохотали без удержи, взахлеб.

Оказавшись внутри глиссера, слайдеры первым делом избавились от скафандров. Сергей прыгнул в кресло перед пультом и включил круговой обзор. Как и прежде, большую часть экрана заполняли бесформенные каменные глыбы. Никаких заметных изменений в их размещении не произошло. Да и с чего бы?

— Ладно, — Сергей включил режим предстартовой подготовки. — Убираемся отсюда!

— Постой! — поймал его за руку Вадим. — Корабль СК где-то поблизости!

— Ну и что?

— Они засекут нас, как только мы войдем в режим перехода.

— Верно.

— Ну и что? Они уже видели нас на «Дельта-Гермесе».

— Они не знают, кто мы. А если они сядут нам на хвост…

— Зачем мы им нужны? Мы ничего не сделали. Я лишь одну бирку отодрать успел!

Джеффри кинул на консоль пластиковый прямоугольник с эмблемой «Дельта-Гермеса».

— У нас пара авторучек с логотипом и пластиковый подстаканник. Вадим показал свою добычу.

— Так, кто выиграл? — лукаво прищурилась Герда.

— Ну, вообще-то у нас три предмета…

— Да, но это всего лишь одноразовые авторучки и пластиковый подстаканник.

— Эй, эй! — замахал руками Сергей. — Мы еще не дома!

— Сергей, ты можешь определить местоположение корабля СК?

— Естественно, — Сергей хмыкнул и включил автоматический поиск корабельного маяка в радиусе ста километров.

Через минуту, когда поисковик выдал отрицательный результат, он расширил зону поиска до двухсот километров. Чуть погодя — до трехсот. На большем расстоянии поисковик в автоматическом режиме не работал. Можно было попытаться провести выборочный ручной поиск в узком секторе пространства. Но, скорее всего, в этом не было смысла.

— У них отключен маяк.

— Да брось ты! — не поверил Вадим.

— А что? У нас ведь он тоже отключен.

— Конечно! Мы же не хотим, чтобы нас обнаружили.

— А может, они тоже не хотят.

— Это ведь Служба Контроля! Они не от кого не скрываются!

— Если им нечего скрывать, — произнесла Герда.

Трое парней разом посмотрели на девушку.

— Что ты имеешь в виду?

— Контролеры неслучайно оказались здесь.

— Ну да.

— Какую опасность представляет собой брошенный экипажем корабль?

— Быть может, они хотят выяснить причину случившегося? Понять, что произошло?

— Во-первых, это не их задача. СК занимается конкретными проблемами: стихийные бедствия, техногенные катастрофы, угрозы терроризма. Расследование таинственных, необъяснимых случаев не входит в сферу их деятельности. Во-вторых, на «Дельта-Гермесе» слишком много людей в форме СК. И они не просто осматривают корабль, а заняты какой-то работой. В-третьих, «Дельта-Гермес» должны завтра отбуксировать в закрытый док. Почему нельзя было подождать всего один день.

— То есть ты хочешь сказать…

— А вдруг на «Дельта-Гермесе» находится что-то, чего никто не должен видеть? — произнесла Герда.

— Например?

— То, что я видела в криогенной камере.

— И что это было?

— Не знаю… — Герда почувствовала, как по спине снова пробежал холодок. Как в тот момент, когда она зависла над пластиковым колпаком, под которым разливалось пятно непроглядного мрака, по сравнению с которым тьма космоса казалась белым днем. Девушка зябко передернула плечами. — Что-то жуткое…

— Джефф, ты тоже это видел?

— Нет, — качнул головой Джеффри. — Я проскочил мимо… Время было на исходе, и я не стал возвращаться.

— Так! — Вадим кивнул Герде. — Ты что-то видела, но не знаешь что? И почему же ты думаешь, что контролеры прилетели сюда именно за этим?

— Не знаю, — пожала плечами Герда. — Я только предположила…

— Предполагать можно все, что угодно. Например, СК решила устроить пикник на борту «Дельта-Гермеса». Или…

Вадим не успел закончить начатую фразу. Глиссер тряхнуло так, что всем пришлось ухватиться за поручни, а Джеффри, не успевший сделать это, отлетел к дальней переборке.

— Черт возьми! Что происходит?

— С нашим астероидом столкнулся другой!

Сергей ткнул пальцем в обзорный экран. Все поле астероидов пришло в движение. Огромные каменные глыбы сталкивались друг с другом, словно бильярдные шары, и разлетались в разные стороны.

Глиссер еще раз тряхнуло. Чуть слабее, чем в первый.

— А что, если не выдержат захваты?

— Да? Ты лучше подумай, что произойдет, если в следующий раз астероид ударит с той стороны, где мы зачалены!

— Нас расплющит в лепешку.

— Вот именно!

— Валим отсюда!

— Немедленно!

Сергей сбросил захваты и на небольшой скорости начал отводить глиссер в сторону от парящей в пустоте каменной горы.

— Быстрее.

— Не могу.

Прямо на них летел огромный астероид, похожий на грубо вытесанный каменный топор.

— О черт!..

Сергей переключил двигатель в режим форсированного разгона и начал совершать маневр уклонения.

— Быстрее!

— Не уйдем…

— Спокойно!

Глядя на изъязвленную поверхность астероида, который занимал уже почти всю плоскость экрана, Джеффри невольно втянул голову в плечи. И тут произошло невообразимое. Между глиссером и астероидом пролетел фрагмент обшивки космического корабля с эмблемой «Дельта-Гермеса». С рваными краями, будто выдранный какой-то чудовищной рукой из корпуса.

— Видели! — воскликнула Герда.

— Что происходит, черт возьми!

— Контролеры взорвали «Дельта-Гермес»!

— Это безумие!..

Глиссер прошел над самой поверхностью астероида, едва не чиркнув по камню боковым стабилизатором. Впереди было открытое пространство. Не теряя времени, Сергей перевел двигатель глиссера в режим перехода.

Негромкий перестук моросящего дождика гармонично дополнял мягко льющиеся из динамиков звуки психо-фанка. Временами сквозь рваную серую облачность проскальзывали лучи солнца. И тогда водяные разводы на крыше «Аквариума» начинали играть и переливаться всеми цветами радуги.

— Просто в голове не укладывается! — Двумя пальцами, сложенными вместе, Сергей стукнул себя по виску. — Контролеры взорвали «Дельта-Гермес»!

— Смотри! — Герда передала Сергею планшет. — Я почистила видеозапись, которую сделала на корабле.

— Все равно почти ничего не видно.

— Смотри внимательно! Видишь, что они делают?

— Что?

— Устанавливают заряды!

— Или расставляют ящики с апельсинами, — Сергей кинул планшет на стол. — Это видео ничего не доказывает. Оно могло быть снято, где угодно. Как можно доказать, что это «Дельта-Гермес»?

— И опознавательных знаков СК тоже не разглядеть.

— Но мы же знаем, что это были они!

— Знаем. И что с того? Кто нам поверит? Где доказательства, что мы вообще были на борту «Дельта-Гермеса»?

— Как насчет этого? — Джеффри показал бирку с эмблемой «Дельта-Гермеса».

Вадим состроил кислую мину.

— Дешевая подделка, купленная в магазине фэйк-сувениров. У них можно обзавестись даже болтами от спускаемой капсулы «Востока-Один». — Человек стоял возле единственного свободного стула у стола, занятого компанией слайдеров. Никто и не заметил, как он подошел. Он был одет в светло-серый костюм модного покроя. Под пиджаком — белая майка без воротника. Руки сложены внизу живота. Голова опущена, так что прядь светло-русых волос падает на глаза.

— Вы позволите? — рукой, затянутой в узкую серую перчатку, незнакомец указал на спинку стула.

Он отодвинул стул, сел, положил руки на стол, взмахом головы откинул прядь волос с лица и посмотрел на слайдеров. На вид ему было около сорока. Выражение лица невозмутимо-спокойное. Взгляд холодный и колючий. Уверен в себе на все сто. И держал себя так, будто уверенность — это его законное право.

— Кто ты такой? — набычившись, посмотрел на незнакомца Вадим.

— Ах, да, — незнакомец улыбнулся одними губами. — Забыл представиться.

Он достал из кармана пластиковую карточку, положил на стол и кончиком пальца чиркнул по краю. Над карточкой всплыла и засияла трехмерная эмблема Службы Контроля.

Самым удивительным было то, что в этот момент никто не упал со стула. И даже ни один стакан с квасом не опрокинулся.

Незнакомец прихлопнул ладонью парящую над столом эмблемку и спрятал карточку в карман:

— Есть вопросы?

— Да! — дерзко вскинула подбородок Герда. — Что вам от нас нужно?

— Плохой вопрос, — качнул головой контролер. — Поэтому и отвечать на него я не стану.

— Может, вы не за тот столик сели? — робко предположил Сергей.

— А это уже просто глупо, — контролер недовольно сдвинул брови. — Вы знаете, что мне нужна именно ваша компания.

— Послушай, дружище, — натянуто усмехнулся Вадим. — Мы первый раз тебя видим.

— Точно, — кивнул контролер. — И для вас же будет лучше, если эта встреча окажется последней. Поэтому давайте прямо сейчас решим все вопросы. Быстро и четко. Идет?

— Какие вопросы? — непонимающе посмотрел на контролера Джеффри.

— Позволь-ка, — не дожидаясь ответа, контролер выдернул из руки Джеффри бирку с эмблемой «Дельта-Гермеса», которую тот пытался спрятать, прижав ладонью к столу. — Так я и знал, — он усмехнулся и взмахнул зажатой между пальцами пластиковой полоской. — Дешевая подделка, — он посмотрел на Джеффри. Ты не возражаешь? — И, снова не дожидаясь ответа, сунул бирку в карман. — А это что? — Он подтянул к себе планшет. — Любительская киносъемка. Совсем ничего не видно. Такое и хранить не стоит, — он вызвал меню и коснулся пальцем кнопки «удалить». — Ну, что у вас еще есть для меня?

— Больше ничего.

— Не верю.

Сергей по столу пустил в сторону контролера авторучку.

Тот посмотрел на нее, усмехнулся и кинул обратно.

— Это можешь оставить себе. Еще?

Сергей показал другую авторучку.

— И все? — недоверчиво прищурился контролер.

— Вот, блинов хочешь? — Вадим толкнул по направлению к контролеру тарелку с блинами.

Тот даже бровью не повел.

— Нет, спасибо. Предпочитаю менее калорийную пишу.

— Ну, — Вадим развел руками. — Как говорится, каждому свое!

— Именно! — неожиданно улыбнулся контролер. — Лучше и не скажешь. Поэтому имейте в виду: если вы что-то от меня утаили, то лучше запрячьте куда подальше и больше никогда не доставайте. Если один из тех сувениров, поддельных разумеется, вдруг где-то выплывет, у вас будут крупные неприятности.

— Простите, — чуть подался вперед Джеффри. — Я не понял. Вы нам угрожаете?

— С чего бы вдруг? — удивленно вскинул тонкие брови контролер. — Но я надеюсь, что разговариваю с разумными людьми. Которые понимают, что из-за глупой детской игры не стоит ставить под удар всю свою дальнейшую жизнь и карьеру. — Он на секунду задумался, после чего уверенно кивнул: — Да, именно так!

— Забери! — Вадим кинул контролеру пластиковый подстаканник.

Тот взял предмет двумя пальцами, внимательно осмотрел со всех сторон и удовлетворенно кивнул. Достав из кармана бумажный пакет, он развернул его, расправил и аккуратно уложил в него подстаканник.

— Что ж, — контролер посмотрел на слайдеров весело и почти по-дружески. — Был рад с вами познакомиться. И надеюсь, что впредь мы больше не увидимся.

— Можно вопрос? — подняла руку Герда.

— Да? — удивленно посмотрел на нее контролер.

Ему как будто не верилось, что кто-то хочет, чтобы он задержался еще на какое-то время.

— Что произошло с «Дельта-Гермесом»?

— Простите? — контролер чуть наклонил голову к плечу. Взгляд его выражал почти искреннее непонимание.

— Космический корабль «Дельта-Гермес». Дальний поиск. Темная Зона.

— Да-да, — быстро кивнул контролер. — Что-то такое припоминаю… Так о чем вы спрашиваете?

— Что случилось с «Дельта-Гермесом»?

— Этого никто не знает, — покачал головой контролер. — «Дельта-Гермес» не вернулся.

— Вы шутите? — воскликнул Джеффри.

— Желаю успехов в учебе.

Контролер поднялся на ноги, взял со стола пакет с подстаканником, задвинул стул на место и быстро, не оборачиваясь, пошел к выходу.

Четверка слайдеров провожала его взглядами до тех пор, пока за ним не закрылась стеклянная дверь.

— Кто мне скажет, что это значит? — тихо спросил Вадим.

— Это значит, что нам страшно повезло, — Сергей сделал глоток кваса.

— А собственно, что он мог нам сделать? — посмотрел на приятеля Вадим.

— Не знаю, — пожал плечами тот. — Но мне что-то не хочется снова с ним встречаться.

Какое-то время они сидели молча. Не хотелось ни есть, ни пить. Такое чувство, как будто их облили помоями.

— Так что все-таки случилось с «Дельта-Гермесом»?

Трое ребят удивленно уставились на девушку, задавшую вопрос.

— Ты ничего не поняла?

— Нет.

Сергей подцепил блин на вилку.

— Этого никто не знает и никогда не узнает.

Он тяжело вздохнул и бросил блин на тарелку.

— Мы были на «Дельта-Гермесе»! Он вернулся из Темной Зоны!

— Этот тип сказал, что у нас могут возникнуть серьезные проблемы…

— Тебя это пугает?

— Ну, в общем, да.

— А меня — нет!

— Ну и что с того? У нас нет никаких доказательств того, что мы там были. Кроме авторучек, которые контролер не стал забирать. А значит, как доказательство они ничего не стоят. Что мы можем рассказать?

— Мы видели, как контролеры взорвали «Дельта-Гермес»!

— Кто нам поверит?

— Ну, а если будут доказательства?

— Какие?

— Вы готовы?

— К чему?

— Идти до конца.

Вадим откинулся на спинку стула и задумчиво постучал пальцами по краю стола. Сергей поставил руки локтями на стол и положил подбородок на ладони. Джеффри воткнул вилку в блин и принялся крутить, как будто это был не блин, а спагетти.

— Я согласен, — сказал он.

— Мне все это страшно не нравится, — пробормотал Сергей.

— Что именно? — покосился на него Вадим.

— То, что творят контролеры. Я не понимаю, в чем тут дело, но… Так нельзя! Нельзя говорить всем, что «Дельта-Гермес» не вернулся из Темной Зоны, когда он был здесь!

— Какие будут предложения? Заведем свой сайт, в котором станем разоблачать происки СК? Или сразу пойдем в Инфо-Центр?.. Правда, над нами там только посмеются, а потом выставят.

— С этим — не выставят!

Герда положила на стол руку, в пальцах которой оказалась зажата серебристая пластинка. Сквозь небольшое отверстие в уголке была продета тонкая титановая цепочка.

— Что это?

— Думаю, бортовой журнал «Дельта-Гермеса»?

— Брось!

— Откуда он у тебя?

— Я добралась до командного центра раньше Джеффри. И пока он там ковырялся, прошлась по панели пульта управления, нашла вставленный в слот накопитель и взяла его, — Герда перевернула пластинку тыльной стороной. — Видите? Здесь эмблема «Дельта-Гермеса» и его бортовой номер. Значит, это не чей-то личный дневник, а бортовой журнал.

— Ты должна была отдать его контролеру! — Вадим взмахнул рукой, пытаясь схватить накопитель, но Герда откинулась на спинку стула и прижала руку к груди. — Он прямо сказал: нас ждут крупные неприятности.

— А ты не думаешь, что с бортовым журналом «Дельта-Гермеса» мы сами можем создать ему кучу проблем?

Вадим сделал глубокий вдох и медленно провел ладонью по лицу.

— А нам это надо?

Он посмотрел на Сергея.

Тот молча пожал плечами.

— Герда?

— Что?

— Нам нужны проблемы?

— Тупой вопрос!

— Джефф, что ты думаешь?

— Я уже сказал.

— Тогда ты еще не видел бортовой журнал.

Джеффри посмотрел на девушку.

— Герда, я так понимаю: ты еще не просматривала накопитель?

— Нет.

— Почему?

— Я подумала… — Герда на секунду запнулась. — Я подумала, мы должны сделать это вместе.

— Вот тебе и ответ, — Джеффри вилкой указал на Вадима. — Мы должны либо вместе попытаться выяснить, что же произошло на самом деле, либо прямо сейчас выбросить этот накопитель. Чтобы его больше никто никогда не нашел.

— Это бы устроило контролера, — невесело усмехнулся Сергей.

— А как на счет нас? — спросил Джеффри. — Нас это устраивает?

— Ребята! — Герда положила на стол кулаки; в левом был зажат бортовой журнал «Дельта-Гермеса». — Джеффри прав. Мы можем прямо сейчас раз и навсегда избавиться от этого накопителя и от всех связанных с ним проблем. Но что потом?.. Вряд ли мы станем снова кататься вместе. Случайно встречаясь, мы будем стыдливо отводить взгляды, боясь вспоминать о том, как нас до смерти напугал какой-то придурок в сером костюме!

Когда требовалось, Герда умела быть убедительной.

Но свой выбор каждый делает сам.

Арнольд Хоффмайстер умер, как жил. Спокойно и уединенно. По крайней мере, у комиссара полиции Себастьяна Шеффера не было повода в этом усомниться. Профессор всеми любим, успешен, что не мешало ему оставаться замкнутым и немного робким человеком. Ученый до мозга костей: так думал каждый, кто хотя бы поверхностно его знал. Нобелевский лауреат, полностью погруженный в науку. Невозможно представить, что у него есть враги.

Вернее, было невозможно.

Себастьян осмотрелся. Дверь номера «Кельнер Маритим» притворена. Мягкий свет, лившийся из ниши, где стояла кровать, казался умиротворяющим. Профессор лежал на животе, из его спины торчал нож, словно это была мизансцена в любительском спектакле; на полу натекла лужа крови, и все же в самой позе трупа было что-то удивительно спокойное и отрешенное. Он умер мгновенно. Первым же ударом убийца достал до сердца, второго не потребовалось.

После того как фотограф отошел от тела, комиссар внимательно осмотрел руки жертвы. Никаких порезов. Никаких частиц кожи под ногтями. Профессор не пытался обороняться. Он не ожидал нападения и подпустил убийцу совсем близко. Скорее всего, они были хорошо знакомы, и причина убийства сугубо личная. Впрочем, как говорил немалый опыт комиссара, чаще всего убийства совершают люди из ближайшего окружения жертвы. Обиженная жена, ревнивый муж, любовница, любовник, обманутый бизнес-партнер… Так было и будет всегда, со времен сотворения мира. Собственно, самый первый в истории убийца расправился с родным братом — куда уж ближе! Гораздо реже жизнь отнимают таинственные незнакомцы и одержимые жаждой крови психопаты.

Из соседней комнаты доносились судорожные рыдания. Горничная на диване билась в истерике. Бедная девочка, ее можно понять — в первый раз увидела мертвое тело, причем так неожиданно. Директор отеля не плакал, но был бледен, как лист бумаги. Стоял у дивана на коленях, сжимая руку горничной, но не пытался ее успокоить. Его губы беззвучно шевелились, словно он молился.

Себастьян подошел поближе и смог расслышать молитву:

— Нужно вызвать врача… Когда же придет врач…

Комиссар дружелюбно улыбнулся и похлопал директора по плечу. Это был как раз тот случай, когда врач мог не торопиться.

— Ну, и что ты думаешь? — Анна Хартманн, напарница Себастьяна, внимательно глядела на него.

В последние дни потеплело, и девушка была одета в легкую кофточку и юбку до колен, открывавшую длинные стройные ноги. Себастьян надеялся, что хорошая погода задержится подольше.

— Все очень просто, — ответил он коллеге. — Отель нашпигован видеокамерами, на дверях комнаты электронный замок с регистрацией посещений, в номере наверняка полно отпечатков пальцев и ДНК-материалов… Рутинное дело.

«И даже более того, — закончил комиссар мысленно. — Но об этом говорить рано. Если повезет, то об этом вообще не придется говорить».

Анна кивнула и отбросила длинные светлые волосы за спину.

— Мы закончили?

Один из золотистых локонов снова скользнул ей на щеку, и Себастьян представил, как касается его кончиками пальцев.

— Да, пожалуй. — Он стряхнул наваждение. — Теперь пусть работают эксперты.

Они вошли в стеклянную кабину лифта, и Себастьян зябко передернул плечами — он боялся высоты. Зеркало на задней стенке отражало стеклянный купол, и кабина казалась открытой со всех сторон. Эффектно, что и говорить. Комиссар уставился на свое отражение, пытаясь одолеть приступ акрофобии за счет нарциссизма. Гладкие волосы, статная фигура — пара килограммов, пожалуй, лишние, но все же не настолько, чтобы испортить впечатление. И главный козырь — темно-голубые глаза, необыкновенно яркого и в то же время глубокого цвета. Пожалуй, его все еще можно назвать привлекательным. Искоса он взглянул на Анну. Девушка с равнодушным видом изучала конструкцию из стекла и металла.

Лифт начал снижать скорость, заскрипели тормоза. Себастьян нервно сглотнул. Анна осталась невозмутима. Она в отделении недавно, и пока непонятно, можно ли к ней подкатить. Впрочем, совсем уж неприступной она не выглядит. Главное — выбрать подходящие время и место. Немного удачи, и все в порядке. Мертвый профессор — хороший повод для сближения, это точно.

— Первый этаж, — сказала Анна.

Они вышли в атриум отеля, напоминавший главный зал готического собора. Без малого тридцать метров высотой, огромные стрельчатые окна, пронизанные лучами солнца, галереи на высоте второго этажа сверкают полированным металлом… Тихий рокот голосов отражался от стен, накатывался и отступал, как морские волны. Атриум был полон почтенных пожилых господ в костюмах-тройках, на носах красовались очки в золотой оправе, из углов рта торчали трубки. Господа собирались в группы и что-то обсуждали, оживленно жестикулируя. Здесь проходил конгресс, и покойный Хоффмайстер был его участником.

В толпе Себастьян потерял Анну и дрейфовал без цели, разглядывая плакаты. «Международный конгресс по проблемам симметрии», «Волна — частица», «Дуализм или дефицит информации?» Он задержался перед экраном, дожидаясь новой картинки и надеясь, что следующая позволит ему понять, о чем тут идет речь. Итак: «Арнольд Хоффмайстер. Новая интерпретация Копенгагенской интерпретации»[14].

Наконец, из толпы вынырнула Анна и схватила Себастьяна за плечо. Другой рукой она придерживала большую картонную коробку.

— Здесь кассеты из камер наблюдения и протоколы с электронных замков, — ответила девушка на немой вопрос коллеги. — Преступник у нас в кармане.

— Точно, — кивнул Себастьян. — Терпение и труд все перетрут. Работа в отделе убийств еще не кажется тебе скучной?

Анна удивленно взглянула на него, но он, не желая вдаваться в эту тему, развернулся и пошел к выходу.

Служебный автомобиль был припаркован перед отелем. Себастьян поставил коробку на заднее сиденье.

— Кто поведет: ты или я?

Девушка ответила ему улыбкой и скользнула за руль.

— Давай к дому профессора, — распорядился комиссар.

— Хорошо.

Рутина есть рутина. Когда Себастьян расследовал свое первое дело, он не мог удержаться от слез. Но молодая вдова, чей муж, отец трехлетнего ребенка, погиб в автокатастрофе, реагировала совсем не так, как он ожидал. На ее лице не дрогнул ни один мускул. Себастьяну почти хотелось, чтобы она наконец разрыдалась…

Тогда он впервые понял, что некоторые вещи лучше не допускать в сознание, если не хочешь, чтобы твой мозг взорвался. Они должны оставаться где-то там, в сундуке, за семью замками. Только иногда, бессонными ночами, этот сундук раскрывается, и наружу выходят призраки прошлого, а точнее — все то дерьмо, что ему пришлось разгребать за свою жизнь.

По дороге Себастьян думал о докладе Хоффмайстера. «Новая интерпретация Копенгагенской интерпретации». Эти яйцеголовые совсем свихнулись. Наверняка какой-нибудь умник уже строчит доклад «Новая интерпретация Кельнской интерпретации Копенгагенской интерпретации». Он лично совершенно не нуждается в интерпретациях. Иногда факты надо просто принимать такими, каковы они есть. Всё. Точка.

Он откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. От Анны пахло свежестью. Духи или туалетная вода? Он представил себе, как кладет Анне руку на колено, как его палец скользит вверх по бедру, приподнимая край юбки. А Анна, не отрываясь, смотрит ему в глаза. Возможно, стоит попытаться. И лучше сделать это прямо сейчас. Но тут машина начала замедлять движение. Они приехали, проклятье, уже приехали. А он — полный идиот.

Старичка «Быстрого» трясло. Пережившие несколько сроков годности внутренности — пластиковые двери шкафов, рукояти огнетушителей, гравитационные панели, перегородки — дребезжали, звякали, скрипели на стыках и трещали. Пытаясь перебить вонь хлорки из уборной, климат-контроль накачивал узкий коридор припланетника запахом горелой изоляции. Освещение моргало, вода в кране отдавала ржавчиной, холодильник рычал, как реактивный заплечник.

К счастью, сам катерок космонадзора пока разваливаться не собирался, сержант Ардан загодя облазил его от рубки до дюз, кое-что перебрал, кое-что заменил, израсходовал десяток баллонов композита и гарантировал при бережном отношении пару лет надежной работы, но вибрацию убрать не смог.

— Возраст, — содрав с головы колпак скафандра, низкорослый, наголо обритый крепыш ожесточенно почесал нос, поковырялся в ухе. — Это ж как с человеком. Трясет — лечись весь. В комплексе. А вылечишь что-то одно, руку или ногу, жди — как раз она и отвалится в первую очередь. Да и куда нам летать? Мы ведь ненадолго в этой дыре?

— Ненадолго, — с досадой буркнул Стамб, предполагая, что скорее выйдет в отставку, чем выкарабкается вместе с крохотным отрядом спецназа из проклятого угла Вселенной. Вперевалочку, не торопясь, под пивко и отвратительную акустику в местном баре Стамб сам не заметил, как пролетело шесть месяцев, и вот уже он правит «Быстрого» к точке разрешения всех проблем и даже покрикивает на старшего помощника.

— Рудж, хватит скалиться. Боекомплект проверил? Я и без тебя знаю, что он не пригодится, но ты его проверил? Проверь. Вот ведь… полгода ждать и готовиться, чтобы все через суету и спешку… И посмотри заодно, что делает этот чертов аналитик. Если я еще раз увижу, что он сует нос, куда не надо, не поздоровится вам обоим. Его место или в кубрике, или в рубке, или в сортире. И лучше, чтоб я его видел! Нет, в сортире будешь следить за ним сам… Ардан, вытащи губную гармошку изо рта. И капсюли из ушей. Я помню, что ты не на вахте. Какого черта ты здесь торчишь? До точки еще четыре часа. Не видишь, что я вполне справляюсь с твоей посудиной? Иди спать, явился на борт с красными глазами… Кама!

— Что?

Вот ведь девка, всего только и сделала, что повернулась, а от изгиба затянутого в серую униформу бедра загудело в затылке. Что же он хотел у нее спросить?

— И еще, Рудж: у меня по-прежнему хороший слух, и я не взбеленился. Боезапас проверяй!

— Ты назвал мое имя.

Кама слепила глаза не хуже диска Виласа, который уже отдалялся, но все еще перегораживал половину панорамы. Впрочем, какая панорама в тесной рубке припланетного катерка? Три на полтора метра исцарапанного стекла. Но Кама… Пора уже было Стамбу признаться, хотя бы самому себе, что последние полгода были не самым гнусным временем в его жизни. Давно ли он так искренне радовался каждому новому дню? Ведь спешил на службу только для того, чтобы увидеть присланную из центра девчонку. Отшивал ухлестывающих кавалеров, которые словно выныривали из вентиляционных патрубков. Дарил какие-то милые безделушки. Что, вновь захотел ощутить ветер молодости? Не поздновато ли? А почему бы и нет… Да, с женой лейтенант расстался давно и уже отнес себя к категории окончательных холостяков, но плох тот командир, который не может поменять направление атаки. На то они и вводные, чтобы реагировать на них адекватно.

— Ты это… — Стамб в растерянности замычал.

— Я ничего не путаю: разговорчивость молчуна-лейтенанта первая примета серьезной заварушки? — с усмешкой сдвинула тонкие брови Кама. — Меня тоже куда-нибудь отправишь? В кубрик? А не боишься, что аналитик пристанет?

Сержант Рудж излишне громко хмыкнул, пригладил короткие седые волосы, щелкнул каблуками, подмигнул Каме и, миновав под испепеляющим взглядом лейтенанта два ряда обшарпанных пилотских кресел, скрылся за овальной дверью (крохотный арсенал располагался сразу за кубриком). Сержант Ардан повторил жест старпома и с сожалением пожал плечами — ему приглаживать было нечего. Зато, как любил повторять техник, выдирать ему также было нечего. Однако, отвечал ему лейтенант, грамотная жена всегда найдет, за что ухватиться. Через четыре часа именно Ардану не будет цены, никто лучше него не управлял катерком в ручном режиме, а после залпов на автоматику рассчитывать не приходилось.

Стамб вытянул сканер, процедил диапазон, поймал мелодию, которую слушал, подыгрывая себе на губной гармошке. Все как обычно. Старомодные духовые и хриплый голос неизвестного певца.

— Что там? — спросила Кама.

— Старье, — поморщился Стамб, записывая на всякий случай темку. — Что-то о розовом цвете. Или о цветах[15]. Устаревший диалект. Но неплохо. У лысого нюх на хорошую музыку.

— Кипишь?

Она смотрела на лейтенанта насмешливо. Так, словно давно догадалась, что он уже полгода собирается подобрать к ней ключик, но всякий раз по мужской нужде отправляется в ближайший бар и за толику кредиток снимает сговорчивую девчонку. Наверное, старый служака из космонадзора так и должен поступать. А матерый волк из спецназа? Впрочем, кто ее знает, о чем она думала. Стамб десять лет прожил с бывшей женой, но так ни разу и не угадал ее мыслей, хотя та почему-то числила эту способность в ряду его необходимых качеств.

— Успокойся, — Кама в мгновение стала серьезной. — Залп был, ответный тоже. Разбежка чуть меньше расчетной, но в пределах допустимого. На этом наша секретная миссия должна закончиться. А там на базу, к нормальной технике, к нормальной жизни. К нормальной форменной одежде, кстати. Надоела эта космонадзорная серость. Зафиксируем все, что нужно, и забудем и об этом захолустье, и об этом корыте.

— И друг о друге? — удивляясь сам себе, брякнул Стамб.

— А есть что вспоминать? — подняла брови Кама и тут же подмигнула Стамбу. — Ладно, лейтенант. Дел осталось на один день. Тем более, думаю, даже фиксировать ничего не придется… Разве только увеличившийся кратер да пылевой смерч. Ведь батареи больше нет? Не должно быть. Возмущения кажутся недостаточными. Крейсер должен был бы грохнуть сильнее. Но если перед этим он подрастратил арсенал… Представляю, что там сейчас творится. У нашей развалины хотя бы радиационная защита в порядке?

— Послушай, — Стамб замялся, не зная, что сказать девчонке. — Зачем тебя прислали? Мы прекрасно работали в тройке. Тот же Ардан — техник, каких поискать. Зачем мне еще техник? Тем более что мы не ремонтом занимаемся, а зачисткой.

— Я знаю, чем мы занимаемся, — скривила губы Кама. — Но техник технику рознь.

В контейнере лежало шестнадцать небрежно завернутых в пластиковую пленку мерзлых оленьих туш. Заиндевевшие рога и торчащие ноги напоминали в свете фонаря мрачный фантастический лес. Геннадий Малянов поднял фонарь повыше, потом вгляделся в показания радиометра.

— Да, это они, — сказал он. — Все правильно.

— Вы уверены? — спросил полицейский. Его фигура, закутанная в ярко-желтый дождевик, поблескивала в свете фар и фонарей. Начавшийся около полуночи дождь так и не прекратился. Шоссе за спиной полицейского тоже было мокрым, и по асфальту бежали серебряные сполохи. Красно-синие маяки патрульных машин отражались в лужах.

Малянов выбрался из контейнера и спрыгнул на дорогу.

— Если вы считаете, что сегодня здесь могут оказаться другие грузовики с радиоактивной олениной, — скажите мне. Я, знаете ли, очень интересуюсь такими вещами.

Полицейский не улыбнулся. Было холодно, изо рта шел пар.

— Все дело в ответственности, — сказал он серьезно. — Если бы эти люди занимались просто контрабандой мяса — это одно. Другое дело, если мясо отравлено. Это уже попахивает международным терроризмом.

— Да уж, — сказал Малянов. Полицейский повернулся, собираясь отойти, и Геннадий бросил еще один взгляд на промороженные туши. Пожал плечами и добавил вполголоса: — Вот не думал, что когда-нибудь их увижу…

— Кого?

Слегка смутившись, Геннадий кивком показал на контейнер.

— Оленей. Настоящих северных оленей, — пояснил он. — Не думал, что доведется их увидеть… пусть даже мертвых.

— Spoklik[16], - пробормотал полицейский И ушел. Геннадий еще раз заглянул в контейнер и, сутулясь, направился в противоположную сторону, где стоял его автомобиль. Сигнальная лампочка на приборной панели показывала, что срок аренды истекает. Ничего удивительного — из-за дождя машины по Е18 еле ползли, к тому же полиция перекрыла дорогу у Арьяна. Малянов как раз прикидывал, что останется от причитавшегося ему за это короткое расследование гонорара после уплаты неустойки, когда его кто-то окликнул:

— Мистер Малянов?..

— Что еще? — Повернувшись на голос, Геннадий прикрыл глаза ладонью, словно козырьком. С той стороны, где с включенными мигалками стояли полицейские машины, к нему шагали по обочине двое. Тем временем позади притормозил еще один автомобиль — большой зловеще черный фургон с неработающим маячком, похожий на те автозаки, какие до сих пор использовала милиция на его родной Украине. Шагавшие к Малянову мужчины — крупные, крепкие, с уверенными, властными движениями — тоже были похожи на полицейских в штатском.

— Вы Геннадий Малянов? — спросил по-английски первый мужчина. Капли дождевой воды блестели на его бритом черепе.

Геннадий кивнул.

— Вы работаете на МАГАТЭ? — продолжал мужчина. — Инспектор по вооружениям?

— Допустим, — проговорил Малянов сдержанно.

— Лейн Хитченз, — представился мужчина, протягивая Геннадию руку для пожатия. — Интерпол.

— Вы тоже по поводу оленей? — спросил Малянов.

— Каких оленей? — Хитченз, кажется, слегка удивился, и Малянов отдернул руку.

— Вон тех… — Он показал на здание контрольно-пропускного пункта, вспыхивающие в темноте мигалки и склоненные головы задержанных на заднем сиденье полицейской машины. — Так вы здесь не из-за этого?

Хитченз покачал головой.

— Нам сказали, что здесь будете вы, вот мы и приехали. Нам нужно с вами поговорить.

Малянов не двинулся с места.

— О чем?

— Нам нужна ваша помощь, черт побери! Идем!

Задние дверцы черного фургона открылись. Автомобиль по-прежнему напоминал Геннадию тюремную машину, однако он справился с собой: ему очень нужна была работа. Деньги — даже такая малость, какую могли заплатить интерполовцы за часовую консультацию на обочине ночного шоссе в Швеции, — очень бы пригодились.

Хитченз знаком предложил Малянову подняться в фургон.

— Олени, говорите?.. — внезапно сказал он и ухмыльнулся.

— Вы когда-нибудь слышали об оленях Беккереля?[17] — парировал Геннадий. — Нет? Нам, охотникам за радиацией, они очень хорошо известны.

Грузовик-контейнеровоз стоял теперь перед КПП, освещенный несколькими прожекторами. На его платформу неуклюже поднимались люди в тяжелых защитных костюмах. Геннадий улыбнулся: уровень радиации в кузове был не таким уж высоким, можно было обойтись и более легкой защитой.

— После Чернобыльской катастрофы, — пояснил он, — вся популяция шведских северных оленей оказалась заражена цезием-137. Количество изотопа в их организмах в пятьдесят раз превышало максимально допустимое. Прежде чем об этом стало известно, десятки тонн оленьего мяса попали на мясокомбинаты. К счастью, санитарная служба вовремя спохватилась: радиоактивную оленину поместили на бессрочное хранение в морозильники под Стокгольмом. Там их должны были держать, пока не станет ясно, что с ними делать дальше.

Вчера кто-то взломал одно из хранилищ и похитил полтора десятка туш. Я думаю, злоумышленники собирались направить мясо в торговые сети соседних стран, а затем спровоцировать скандал. Если бы это удалось, эффект был бы почти как от «грязной бомбы».

До сих пор молчавший спутник Хитченза вполголоса выругался:

— Ужас!

— И кошмарная глупость. — Малянов рассмеялся. — Видели бы вы это мясо после нескольких лет глубокой заморозки. Никто в здравом уме такое не купит. Ну, а контрабандистов решили задержать здесь, за пару километров от норвежской границы.

— И это вы их выследили? — Судя по интонации, Хитченз был впечатлен.

В ответ Геннадий только пожал плечами. В последнее время у него сложилась репутация авантюриста, и ему не хотелось признаваться, что после нашумевших поездок в Азербайджан его подключили к операции не очень охотно. В конце концов шведы пошли на это лишь потому, что года два назад он занимался отстрелом радиоактивных верблюдов в Китае.

— Так вы хотите получить от меня платную консультацию? — проговорил он нарочито небрежным тоном. В ответ Хитченз указал на распахнутые дверцы фургона. Вздохнув, Геннадий поднялся в салон.

В фургоне было сухо и довольно тепло. Вдоль бортов стояли удобные диваны, между которыми расположился длинный столик; кабина водителя была отделена от салона перегородкой с небольшим занавешенным окошком. Фургон для наружного наблюдения, подумал Геннадий.

На одном диване сидели мужчина и женщина; Геннадий занял место напротив, чувствуя, как под ложечкой начинает посасывать от какого-то тревожного предчувствия. Тем не менее он заставил себя поздороваться, хотя с чужими людьми, даже с коллегами по работе, Геннадий всегда сходился трудно.

Тем временем Хитченз и его молчаливый напарник тоже забрались в фургон и захлопнули дверцы. Спустя несколько мгновений Малянов услышал, как хлопнула дверца кабины.

— У меня здесь машина, — заметил Геннадий.

— Джек, оплати счет мистера Малянова, — сказал Хитченз, бросив короткий взгляд на своего напарника. — Мы позаботимся о том, чтобы вашу машину вернули в прокатную фирму, — разъяснил он Геннадию.

Фургон плавно тронулся, и детектив повернулся к двум безымянным пассажирам.

— Это инспектор Малянов, специалист по радиоактивным материалам.

— Может быть, вы объясните, в чем, собственно, дело? — спросил Геннадий. — А то я как-то…

— Дело в украденном плутонии, — пояснил Хитченз. — В двенадцати килограммах плутония. Это покрупнее, чем ваши радиоактивные сохатые.

— Сохатые?.. — удивленно переспросила женщина, и Геннадий невольно улыбнулся. У женщины был такой вид, словно она попала в фургон случайно. Высокая, лет тридцати пяти, с темными, гладко зачесанными волосами. Белоснежная блузка с высоким кружевным воротничком и очки в толстой оправе делали ее похожей на строгую школьную училку.

На шее у нее висели мужские карманные часы — на грубой цепочке и довольно увесистые на вид.

— Познакомьтесь, мистер Малянов, это Миранда Вин, — сказал Хитченз. Вин чопорно кивнула. — А это… — детектив кивнул на мужчину напротив, — Фрагмент.

Мужчина сидел, втиснувшись в дальний угол дивана. Услышав свое имя (фамилию? кличку?), он бросил на Геннадия быстрый косой взгляд, но тотчас снова отвернулся, словно его что-то отвлекло. Фрагмент казался намного моложе Вин: ему можно было дать года двадцать два — двадцать три. Он тоже был в очках с толстой оправой, но их линзы слабо мерцали, и Геннадий догадался, что это прибор расширения реальности. Линзы представляли собой миниатюрные компьютерные экраны, на которые поверх окружающей обстановки проецировались картины какого-то виртуального мира. У Вин линзы были совершенно прозрачными (сквозь них Геннадий видел ее большие серые глаза): должно быть, ее компьютер был отключен.

— Миранда — антрополог, специалист по культуре, — сказал Хитченз. — С ней вам придется работать больше, чем с остальными. Собственно говоря, некоторое время назад она сама обратилась к нам с собственной проблемой, но…

— Но не получила никакой помощи, — перебила Вин, — пока ситуация не стала по-настоящему критической.

— Мы подозреваем, что ее дело может быть как-то связано с похищенным плутонием, — невозмутимо продолжил Хитченз и со значением кивнул до сих пор не произнесшему ни слова Фрагменту: — Скажи-ка мистеру Малянову, откуда ты.

Фрагмент неожиданно улыбнулся.

— Я бежал, — сказал он, — из далекой Силении.

Геннадий прищурился. Акцент молодого человека напоминал американский.

— Из Силезии? — переспросил он. — Из Верхней или Нижней? Вы чех?

Миранда Вин покачала головой, и Малянов заметил у нее в ушах маленькие круглые серьги.

— Из Силении, — поправила она. — Собственно говоря, Силения — это женское имя, но в данном случае это название места.

Малянов нахмурился.

— Где же оно находится? Я не припоминаю.

— Это, — сказал со значением Лейн Хитченз, — и есть одна из тех вещей, которые нам необходимо выяснить.

Фургон двигался на восток, к Стокгольму. Глядя в тонированное окно, Геннадий перебирал в уме возникшие вопросы. Например, почему Хитченз не спросит, где находится эта таинственная Силения у самого Фрагмента, который, по его словам, оттуда удрал. Этот вопрос он задал вслух, но детектив только покачал головой.

— Миранда вам все объяснит. Попозже, — только и сказал он. И заговорил о плутонии, украденном, судя по всему, много лет назад.

— Его много раз продавали и перепродавали, — сказал он с иронической улыбкой. — Опасный груз постоянно путешествовал, меняя хозяев, однако после гибели башен-близнецов этот бизнес стал слишком рискованным, потому что в морских и воздушных портах, на железных дорогах и пограничных контрольно-пропускных пунктах появились чувствительные детекторы. Похищенный плутоний изначально представлял собой четыре слитка, но после усиления контроля продавцы начали резать слитки и переправлять материал по частям. Пока что нам удается их отслеживать. Но если порции плутония станут совсем маленькими, мы окажемся бессильны.

Фрагмент как раз пытался доставить покупателю одну такую посылочку, когда мы его взяли — скажу откровенно, просто чудом. К счастью, он согласился сотрудничать, но это всего лишь перевозчик, курьер, которого использовали втемную. — Хитченз вздохнул. — Недавно мы узнали, что весь похищенный плутоний, все двенадцать килограммов, разделен на сто с лишним порций и что появился некий покупатель, который намерен весь этот радиоактивный металл сосредоточить в своих руках. Сделка состоялась, и все эти куски уже движутся по назначению, несмотря на то что мы теперь можем обнаружить даже один грамм плутония, упрятанный в тонну свинца.

Геннадий задумчиво кивнул. Он понимал, что Хитчензу нужно узнать имя покупателя, а для этого надо проследить до конца хотя бы одну из ста с лишним посылок. Что ж, у детектива есть Фрагмент… Он посмотрел на парня и подумал, что странная на первый взгляд кличка была на самом деле вполне логичной и обоснованной. Курьер Фрагмент вез покупателю фрагмент его покупки.

— Вы считаете, что покупатель или покупатели находятся где-то на территории этой мифической Силении? — спросил он.

Детектив пожал плечами.

— Может быть.

— Тогда почему, — повторил свой вопрос Малянов, — Фрагмент не скажет, где она находится, если, как вы говорите, он выразил готовность сотрудничать со следствием? В конце концов, после 11 сентября американцы не склонны церемониться с потенциальными террористами. Почему бы им не забрать его к себе, чтобы допросить как следует?

Хитченз сухо рассмеялся.

— Потому что все не так просто, как кажется. Фрагмент, будь добр, повернись немного… вот так, да.

Парень поднял голову, и Геннадий разглядел у него в ушах крошечные наушники-затычки.

— Человек, который сидит напротив вас, Малянов, на самом деле серьезно болен. Он глубокий аутик. По-настоящему его зовут Даниил Гаврилов, он не знает ни слова по-английски, зато он умеет отлично повторять все, что транслируется ему в уши. Кроме того, кто-то научил его хорошо разбираться в языке тела, так что он способен копировать даже очень сложные жесты и движения.

— Фрагмента, — заявил Фрагмент, — здесь нет.

Малянов почувствовал, как волосы зашевелились у него на голове. Отчего-то ему вдруг расхотелось вглядываться в светящиеся голубым линзы очков Гаврилова.

— Камеры в очках… — пробормотал он. — И микрофоны, конечно. А вы не можете проследить сигнал? — спросил он Хитченза.

Детектив покачал головой.

— Сигнал многоступенчатый, он передается сначала через обычные сети, а потом теряется в анонимных ботнетах.

Малянов кивнул. Ему приходилось сталкиваться с похожими вещами, поэтому он знал, как трудно отслеживать потоки пакетированной информации, принимаемые и передаваемые очками Фрагмента. Да, кем бы ни был человек, «оседлавший» Даниила Гаврилова, нащупать его, по крайней мере сейчас, не представлялось возможным.

Пока фургон двигался по шоссе, облака разошлись, и в задних стеклах появилась полоска понемногу светлеющего неба.

— Вы сейчас, насколько я знаю, свободны? — неожиданно спросил Хитченз. Геннадий внимательно посмотрел на него.

— Вы хотите сказать, что предстоит долгая работа?

— Надеюсь, нет. Нам нужно найти плутоний как можно скорее. Мы не знаем, сколько времени Фрагмент будет нам помогать. Он может в любую минуту стать… недоступен… Как насчет того, чтобы начать прямо сегодня, мистер Малянов?

Геннадий пожал плечами.

— У меня нет кошки, которую нужно кормить и… и вообще никого нет. К оперативной работе я привычен, но… — Он на секунду задумался, подыскивая подходящие слова. — Просто мне еще никогда не приходилось работать под присмотром культуролога-антрополога.

Вин несколько раздраженно постучала ногтями по узкой столешнице, и Геннадий понял, что шутка не удалась.

— Мне не хотелось бы показаться невежливой, — проговорила она, — но вы должны с самого начала уяснить: я участвую во всем этом вовсе не ради вашего плутония. Конечно, это важно, — быстро поправилась она, — однако у меня своя задача.

Малянов снова пожал плечами.

— Какая же?

— Мой сын.

Он уставился на Вин, не зная, что сказать, но быстро справился с удивлением и только улыбнулся. Вин открыла было рот, собираясь что-то добавить, и тут фургон остановился перед одним из лучших стокгольмских отелей.

Остаток ночи ушел на переезд из прежней гостиницы в новую. Номер Малянова оказался на том же этаже, что и комнаты Хитченза и Вин. Где остановился Фрагмент, да и спал ли он вообще, так и осталось неизвестным.

Геннадий попытался заснуть, но не смог. Он поискал в новостных сайтах сообщения о радиоактивных оленях и ночном задержании контрабандистов, однако в Сети об этом пока ничего не было. В конце концов усталость взяла свое, Геннадий лег и через минуту уже спал.

В восемь утра в дверь постучал Хитченз. Он, Вин и Фрагмент завтракали в номере в дальнем конце коридора. Когда Геннадий вошел, Фрагмент поднял голову и посмотрел на него.

— Доброе утро, — сказал он. — Хорошо выспались?

Геннадий ответил какой-то дежурной фразой, стараясь не показать смущения. На самом деле ему стало не по себе. Фрагмент улыбался, но Малянов не знал, кто это улыбается — Даниил Гаврилов или тот, другой человек. Замечает ли он, что происходит вокруг, или просто выполняет команды и произносит фразы, которые диктует кукловод — самый легкий способ справиться с запутанными и не всегда логичными условностями социального общения.

Перед тем как уснуть, Малянов отыскал в интернете точный термин для обозначения таких, как Фрагмент-Гаврилов. Стэнли Милграм назвал их «сираноидами» — по имени Сирано де Бержерака, подсказывавшего слова любовных объяснений своему косноязычному сопернику. Больше, чем марионетка, но меньше, чем актер. Впрочем, Фрагмент с таким аппетитом уплетал яйца-пашот на английском маффине, что ничем не отличался от нормального человека.

— Какие у нас планы на сегодня? — спросил Геннадий у Хитченза.

— Как только вы позавтракаете и придете в себя, сразу начнем, — ответил детектив.

Малянов нахмурился и посмотрел на Вин.

— Начнем? Что именно?

Вин и Хитченз переглянулись. Фрагмент улыбнулся — или, может быть, это улыбнулся кто-то, находившийся где-то в другом полушарии.

Геннадий не выспался и пребывал не в лучшем расположении духа; кроме того, ему казалось, что он никак не может припомнить невзначай оброненное кем-то вчера замечание — фразу, которая должна была поставить все на свои места. Две чашки кофе помогли ему взбодриться, но нужные слова никак не вспоминались. А еще ему очень хотелось узнать, что говорили в утренних новостях об оленях.

— Вчера Хитченз рассказал вам о своих проблемах, — неожиданно сказала Миранда. — Быть может, теперь моя очередь. — Наклонившись, она запустила руку в сумочку, лежавшую на полу возле ее ног, и выложила на стол электронный блокнот — в формате кварто, с тремя сотнями страниц гибкой электронной бумаги. Пока Миранда листала свою книгу, Малянов успел заметить, что страницы заполнены короткими рукописными пометками и фотографиями; еще там были копии каких-то веб-страниц, уменьшенные до такой степени, что глаз едва мог разобрать рисунки и символы, и все равно не умещавшиеся в формат книги.

Блокнот, впрочем, был снабжен функцией скроллинга, что Миранда и продемонстрировала, проведя кончиком пальца вдоль обреза электронного листа. Веб-страница послушно заскользила сверху вниз, одни статьи и фотографии исчезали, вместо них появлялись новые. Наконец Миранда ткнула пальцем в страницу, останавливая просмотр.

— Вот, взгляните. — Она протянула книгу Малянову. Это было обычное электронное письмо.

«Мама, — прочел Геннадий, — я знаю, ты много раз предупреждала, чтобы я не покидал Каскадию, но в Европе мне очень понравилось. Это просто восторг! Ты же знаешь, как я люблю сельскую местность, деревню… Кроме того, во всех местах, где я побывал, жители очень уважают граждан Каскадии. Еще я ездил в наши края и встретил много старых знакомых. Они очень удивились, каким я стал взрослым…»

Геннадий поднял голову и посмотрел на Вин.

— Значит, вы подданная Городов?

Она кивнула. К какому бы народу ни принадлежала когда-то Миранда Вин, сейчас она приняла гражданство мировой панурбанистической сети. Входящие в нее города были намного могущественнее, чем государства, на чьей территории они находились. Сын Миранды мог родиться где-нибудь в Портленде-Сиэтле-Ванкувере, ныне известном под названием Каскадии, а мог появиться на свет в Шанхае. Это не имело значения: в любом случае он с самого рождения имел право жить в любом из этих мегагородов — и в других тоже. Однако, судя по письму, Миранда не потрудилась зарегистрировать рождение сына в том государстве, частью которого номинально являлась Каскадия.

Геннадий стал читать дальше.

«Вчера, — писал сын Миранды, — я познакомился с одним парнем. Его зовут Доджер, он увлекается пешеходным туризмом. Доджер говорит, что у него нет никакого другого гражданства, кроме гражданства виртуального мира, в который он играет. Ты ведь знаешь эти компьютерные игры с альтернативной реальностью — АРГ? Сначала я ему не поверил, но недавно он прислал мне по почте ссылку. Я прошел по ней и оказался в Риме, в альтернативном Риме… Знаешь, это довольно интересно. Впрочем, посмотри сама, я прислал тебе несколько снимков».

В приложении к письму действительно оказалось несколько фотографий старых римских улочек. Геннадий внимательно их рассмотрел и, не найдя ничего примечательного или странного, вопросительно взглянул на Миранду. Игры в альтернативную реальность были совершенно обычным и широко распространенным делом: миллионы детей и подростков на всем земном шаре накладывали виртуальные фильтры и географические матрицы не только на реально существующие участки местности, но и на целые планеты, создавая сложные игровые конструкции, сюжет которых обычно сводился к путешествиям по неизвестным, зачастую фантастическим землям. Интернет-гражданство тоже не было новостью. Часть населения Земли (а с каждым годом таких людей становилось все больше) считала себя гражданами не только своей страны, но и какого-нибудь виртуального онлайн-мира. А поскольку экономика некоторых виртуальных миров стала во много раз сильнее, чем благосостояние многих слаборазвитых стран, такое двойное гражданство оказалось не просто способом эпатировать окружающих и как-то выделиться из серой массы. Официальная принадлежность к виртуальному миру подчас приносила вполне реальный доход и была куда важнее формального оффлайнового подданства.

Иными словами, в том, что новый знакомый сына Миранды считал себя гражданином какого-то существующего в альтернативной реальности государства, не было ничего необычного, поэтому Геннадий сказал:

— Я не понимаю, что здесь такого важного.

— Прочтите следующий мейл, — произнесла Вин. Откинувшись на спинку кресла, она нетерпеливо покусывала ноготь и внимательно следила за Геннадием, который читал появляющиеся на странице послания:

«Ты видела эти новые карты, ма? Правда, здорово? По сравнению с реальным миром Оверсэтч намного красивее и ярче. С ним не сравнятся даже матрицы Гонконга, да и сам игровой процесс намного увлекательнее и интенсивнее. Например, сегодня я вернулся оттуда с десятью тысячами сэтчей. Правда, их можно обменять только через анонимный портал где-то в Болгарии, но главное — их можно конвертировать в наши деньги. Я думаю, за них можно выручить примерно пять тысяч долларов, но я не настолько глуп. Если я останусь в игре, то за свои десять тысяч я сумею получить куда больше…»

Вин наклонилась к Малянову и нетерпеливым движением пролистала сразу несколько отправлений.

— Вот этот мейл, — сказала она. — Две недели спустя.

«IT 2.0, - писал сын Миранды, — и есть та оверлей-матрица, которая в реальном времени преобразует окружающую действительность в Оверсэтч. Если бы ты только могла представить, как это важно: знать, что происходит в мире на самом деле! Оказывается, тяжелое положение большинства европейских стран вызвано действием санотики, которое проявляется буквально во всех аспектах человеческой жизни. Только вообрази: самоорганизующаяся катастрофа! В этих условиях Оверсэтч становится выходом, ключом к переформатированию реальности, которое одно способно остановить санотику. А ведь есть и другие миры: Траптон, Аллегор, Силения…»

— Силения… — проговорил Малянов вслух.

Фрагмент резко выпрямился и бросил быстрый взгляд на книгу в его руках. Кивнув, он сказал:

— Дорога в Силению ведет через Оверсэтч.

— Ты там бывал? — спросил Геннадий.

Фрагмент улыбнулся.

— Я там живу.

Малянов покачал головой, не зная, что сказать. Кое-что из прочитанного он понял, хотя и не все. Концепция географического матричного моделирования была ему смутно знакома, однако все остальное казалось напрочь лишенным какого-либо смысла.

— Что такое санотика? — спросил он Фрагмента.

Ответная улыбка последнего выглядела до отвращения самодовольной.

— В вашем языке нет соответствующих терминов, — заявил он. — Вот если бы вы говорили на языке программирования, на котором написана IT 2.0… В общем, санотика — это то, что происходит в этом мире сейчас.

Геннадий нахмурился и посмотрел на Хитченза, приглашая его принять участие в разговоре. Тот недовольно крякнул.

— Вероятно, санотика и есть та организация, которая стоит за похищением плутония.

— Санотика не просто организация, — перебил Фрагмент. — Как IT 2.0 не просто набор операторов.

— Как скажешь, — согласился Хитченз. — В любом случае, мистер Малянов, это то, что вам нужно найти. Миранда вам поможет, она здесь лицо заинтересованное. Ей нужно отыскать сына.

Геннадию пришлось сделать усилие, чтобы снова ухватить ускользающую нить разговора.

— Эта… санотика… Она находится в Силении?

Фрагмент презрительно рассмеялся. Вин бросила на него раздраженный взгляд и повернулась к Геннадию.

— Все не так просто. Вот, прочтите последнее сообщение. — Движением пальца она пролистала мейлы до конца.

«Мама, Силения — это IT совершенно нового уровня! Но то же самое, мне кажется, можно сказать о санотике. Если так, то это действительно страшно. Не зная IT, не зная соответствующих слов и объектов, которые за ними стоят, говорить об этих вещах очень трудно. Порой их даже можно не заметить! Я-то наблюдаю их каждый день — блуждающие города, огромные миры, которые, словно мотыльки, появляются утром, чтобы исчезнуть к вечеру, и многое-многое другое, но просто следить за этим мне тяжело. Я больше не могу оставаться собой, в противном случае санотика может взять верх. Прости, мама, мне придется стать чем-то, что можно описать и увидеть только при помощи IT 2.0. Силения нуждается во мне, в том, что я могу ей дать.

Пока.

Я напишу».

Геннадий перечитал мейл дважды.

— Бред какой-то… — пробормотал он наконец. — Полная бессмыслица… — Он посмотрел на Хитченза. — IT 2.0 — это что? Язык программирования? Просто программа?

Детектив покачал головой и протянул Геннадию очки в толстой оправе, как у Вин. Малянов узнал логотип — «Ариадна АР». Так называлась швейцарская компания, занимавшаяся программным обеспечением игр с альтернативной реальностью. Недавно она приобрела контрольный пакет корпорации «Гугл». На очках Вин красовался такой же логотип, а вот очки Фрагмента были без всякой маркировки.

Помедлив секунду, Малянов надел очки и нажал на оправу, включая устройство. Тотчас перед ним повисла в воздухе прозрачная бледно-голубая сфера, вокруг которой медленно вращались иконки и командные слова. Очки проецировали изображение непосредственно на сетчатку, поэтому видеть их мог только сам Малянов. Этот интерфейс был ему знаком. Для того чтобы запустить программу или команду, достаточно было просто сфокусировать взгляд на той или иной иконке и, дождавшись, пока она изменит цвет, моргнуть. Чтобы выбрать другую программу, нужно было просто отвести взгляд.

— Стандартная операционка, — пробормотал Малянов, разглядывая иконки. Геонавигатор, социальные сети, почта, Вики-справочники… А это что?

Хитченз и Вин тоже надели очки, и Геннадий показал им иконку, вызвавшую его недоумение. Для этого он выловил ее из воздуха двумя пальцами (разумеется, при этом он ничего не почувствовал) и сдвинул на центр сферы — рабочего экрана, чтобы они тоже смогли ее увидеть. Иконка представляла собой стилизованную букву «Р», вписанную в круг мерцающих точек.

Гаврилов кивнул и, очевидно по команде своего пуппенмейстера, изобразил на лице удовлетворенную улыбку.

— Это ваша первая остановка, — объяснил он. — Небольшой мир под названием Ривет Кутюр. В просторечии — Модная Заклепка.

Хитченз, извинившись, куда-то вышел, но Геннадий почти не обратил на это внимания. Он запустил программный файл и теперь слушал вводную лекцию, которую ему читала пышная сексуальная блондинка, в действительности никогда — он был уверен — не существовавшая. Изображение блондинки Геннадий поместил в центре комнаты, и Миранда Вин то и дело проходила сквозь него.

Очаровательная блондинка была серлингом, то есть чем-то вроде диктора-инструктора; сейчас она растолковывала Геннадию основные особенности АР-игры под названием Ривет Кутюр. Пока она говорила, встроенные в очки камеры и сенсоры позиционирования трудились изо всех сил, стараясь определить, где находится Геннадий и какие предметы его окружают. И пока девушка-серлинг объясняла, что действие игры происходит в виртуальную эпоху газового освещения — в альтернативных 1880-х годах, — все предметы в комнате начали видоизменяться. Стены покрылись полупрозрачными, чуть мерцающими обоями с рисунком в виде цветов и листьев, люстра и бра превратились в латунные газовые светильники, правда, тоже призрачные.

Миранда Вин в очередной раз прошла сквозь девушку-серлинга, и Геннадию показалось, что под действием игровой матрицы она тоже начала преображаться. Во всяком случае, ее белая, отделанная кружевами блузка и длинная юбка стали казаться в новом антураже весьма уместными. Только теперь Геннадий заметил, что ее серьги представляют собой не что иное, как маленькие шестеренки.

— Стимпанк[18] давно вышел из моды, разве не так? — спросил он, и Вин повернулась к нему, машинально коснувшись странной серьги кончиком пальца. Она улыбнулась, и Геннадий подумал, что это ее первая искренняя улыбка, адресованная ему.

— Мои родители были сторонниками «Нью Эйдж»[19], - сказала Миранда. — В знак протеста я присоединилась к стимовской банде. Наши девушки носили кринолины и корсажи, чулки с подвязками и убирали волосы в пучок, закалывая его шпильками. Парни заказывали пенсне, клетчатые жилеты-пейсли, гетры и прочее. Я, правда, отошла от всего этого давным-давно, но стиль мне по-прежнему нравится. В нем есть какое-то… очарование.

Геннадий с удивлением заметил, что и сам улыбается. Он, впрочем, хорошо понимал Миранду: стремление быть в чем-то не похожим на окружающих было ему знакомо. Взять хотя бы старинные мужские часы-луковицу, которые Миранда носила на шее как кулон. Помимо того что это была дань ее стимпанковскому прошлому, часы ясно и недвусмысленно указывали, что их обладательница не такая, как все.

У самого Геннадия тоже был своего рода талисман, но не предмет, состоящий из осей, шестеренок и пружин, как у Миранды, а место. Каждый раз, когда обстоятельства или собственная слабость вынуждали его искать какую-то точку опоры, Геннадий вспоминал сырые, сочащиеся влагой бетонные стены подземных коридоров, бледно-голубое свечение воды в прудах, на дне которых были в беспорядке свалены отработанные ТВЭЛы… или ледяную пещеру промышленного холодильника, в которой словно игрушки, поваленные рукой капризного ребенка, валялись десятки замороженных оленьих туш.

По сравнению с этими местами Ривет Кутюр казалась не такой уж необычной. Геннадий знал, что многие женщины надевают под костюмы консервативного покроя фантазийное нижнее белье, что позволяет им достигать схожего эффекта, то есть чувствовать себя оригинальными. Для тех, кто не додумался до чего-то подобного, способом ощутить свою уникальность была игра в Ривет Кутюр. Подростки, бесцельно фланирующие по улицам Берлина и Миннеаполиса, могли в то же самое время шагать по булыжным мостовым туманного Атлантиса — главного города Заклепки. Кто-то в свободное время разрабатывал детали городской архитектуры, кто-то создавал модели одежды в викторианском стиле или подробно расписывал историю Ривет Кутюр. Для многих этот виртуальный мир стал чем-то гораздо большим, чем онлайн-игра; не удивительно, что играли в него в самых отдаленных уголках земного шара.

Миранда Вин покатила свои чемоданы к выходу, и Фрагмент предупредительно распахнул перед ней дверь. Потом оба обернулись к Малянову, который все еще сидел за столом.

— Вы готовы? — спросила Миранда.

— Сейчас иду, — отозвался он и, поднявшись, шагнул из Стокгольма в Атлантис.

Освоиться в Ривет Кутюр оказалось сравнительно легко. Никаких коренных перемен и преобразований — программа лишь добавляла к окружающему один-два штриха, сообщая привычным, нормальным местам и предметам легкую ауру необычности. В лифте отеля очки отфильтровывали свет флуоресцентных ламп, превращая их в горящие свечи; внизу, в вестибюле компьютерный дисплей перед клерком превратился в украшенный металлическими завитушками механический кассовый аппарат с лакированной поворотной рукояткой, а оказавшись на улице, Геннадий услышал ржание лошадей и цокот копыт, заглушавшие негромкое жужжание проносящихся мимо отеля электромобилей. Кое-где в потоках машин даже мелькали изящные головы и черные гривы благородных животных, но рассмотреть их подробнее было невозможно.

И без АР-очков в Стокгольме великолепие классицизма причудливо сплеталось с чертами высокого модерна. Его улицы когда-то действительно освещались газом, многие до сих пор были вымощены брусчаткой — особенно близ таких исторических зданий, как Королевский дворец. Иными словами, чтобы превратить реально существующий город в игровой Атлантис, матрице-фильтру нужно было сделать совсем немного — только что-то подправить здесь, что-то изменить там.

Начали появляться и другие игроки. Их яркие, светящиеся как звезды фигуры можно было различить на расстоянии нескольких километров, порой даже сквозь холмы и здания. Должно быть, подумал Геннадий, это сделано нарочно, чтобы играющие легче находили друг друга. Правила игры запрещали некоторые виды связи — так, в Ривет Кутюр не было мобильных телефонов, однако Геннадий, Миранда и Фрагмент довольно быстро нашли в одном из кафе двоих ветеранов игры.

Геннадий намеренно уступил Миранде ведущую роль, и она с энтузиазмом принялась обсуждать исторические и политические проблемы Ривет Кутюр. Она явно бывала здесь прежде, и похоже, что не только желание отыскать сына заставило ее так глубоко погрузиться в реалии виртуальной страны. Миранда экспансивно взмахивала руками и порой даже перебивала собеседников, забыв об остывающем кофе и пирожных со странным названием.

Агата и Пер (так звали игроков) легко нашли с Мирандой общий язык, однако с Геннадием держались достаточно сдержанно. Малянова это вполне устраивало, поскольку при посторонних его обычно одолевало косноязычие. Зато он внимательно слушал, стараясь ничего не упустить.

Из разговора выяснилось несколько любопытных подробностей. Атлантис был всемирным городом: его локусы располагались где угодно и могли перемещаться по желанию игроков. По правилам участникам игры разрешалось менять оверлей своего пребывания, но это означало, что персонаж покидал предыдущую локализацию и оказывался в новом месте. Обычно это не создавало никаких проблем, однако при таких переходах прерывался контакт с находившимися поблизости игроками.

Кроме того, игра была бесплатной. Это удивило Геннадия, но не слишком. Многие онлайн-игры по разным причинам находились в открытом доступе, однако ни одна из них не могла сравниться с Ривет Кутюр по изяществу и тщательности проработки деталей. Несомненно, такая игрушка стоила недешево, но ведь кроме денег существует и такая немаловажная вещь, как любовь многочисленных фанатов.

Сюжет Ривет Кутюр был завязан на борьбе за власть и влияние в атлантском обществе. Никакого насилия — для успеха требовалось одно лишь мастерство интриги. Игрок поднимался по политической лестнице, ведя разговоры, делая намеки, завязывая знакомства. Как понял Геннадий, отдаленным предком Ривет Кутюр была древняя настольная «Дипломатия». Не удержавшись, он высказал свою догадку, и Пер улыбнулся.

— Не совсем настольная, — сказал он. — Ривет Кутюр больше похожа на почтовые разновидности «Дипломатии», как «Слобовия» и некоторые другие, когда игроку приходилось писать короткое обоснование каждого сделанного хода. Как и персонажи «Слобовии», мы выступаем в роли дипломатов, куртизанок, карманников и министров, разумеется, насквозь коррумпированных. — Тут Пер снова улыбнулся.

— И мы очень любим эксплуатировать новичков, — добавила Агата и осклабилась. — В своих целях, естественно.

— Да, кстати, — спохватился Пер. — Пожалуй, с этого мы и начнем. В данный момент я являюсь опальным министром внутренних дел Пуддльглумом Пудтакером, и у меня, естественно, хватает врагов. За моими друзьями следят, поэтому… Вы просто обязаны доставить это послание одному из моих товарищей-заговорщиков. Вас могут схватить и даже убить — меня это мало волнует; главное, чтобы вы избавились от письма при первых же признаках опасности. Не забудете?

— М-м… — пробормотал Геннадий, когда Пер вручил ему завернутое в тонкий фетр и запечатанное сургучом письмо. — А какие это признаки?

Пер взглянул на Агату, которая неодобрительно поджала губы и нахмурилась.

— Ну, например, если какой-то незнакомый человек начнет задавать вам слишком много вопросов или вы вдруг увидите группу людей, которые загородили вам дорогу… — туманно пояснила она.

Пер наклонился вперед.

— Если вы исполните это поручение, — с воодушевлением зашептал он, — в конечном итоге вас будет ждать хорошая награда. У меня много влиятельных друзей, поэтому, когда я верну себе свой пост — а может быть, и поднимусь еще выше, — я не забуду оказанной вами услуги и помогу вам подняться по карьерной лестнице.

В реальном мире Перу пора было отправляться на работу, поэтому они расстались. Геннадий и его спутники сели на Голубую линию метро и доехали до станции Радузет, которая, разумеется, уже преобразилась в подземную, освещенную множеством свечей пещеру, заполненную десятками темных фигур в плащах с капюшонами. Поднявшись, они разыскали на тихой боковой улочке крошечную маклерскую контору. Там секретарша приняла у Геннадия конверт. Девушка была одета в современный деловой костюм от Шанель, но из-за ее стула выглядывали какие-то длинные перья. Перехватив недоуменный взгляд Малянова, секретарша продемонстрировала ему вполне викторианскую шляпку.

Снова оказавшись на улице, Геннадий сказал:

— Я вижу, косплей[20] является важной составляющей игры. И мне кажется, что моя одежда не слишком соответствует эпохе.

Миранда рассмеялась.

— Ваш костюм прекрасно подойдет. Вам не хватает только жилета и карманных часов, а так все в порядке. — Она повернулась к Фрагменту: — Что касается тебя…

— У меня много костюмов, — заявил сираноид. — Я возьму один из них и вернусь. Встретимся в отеле. — С этими словами он решительно повернулся и зашагал прочь.

— Но… Эй, постой!.. — Геннадий бросился было за ним, но Миранда схватила его за руку и покачала головой.

— Он приходит и уходит, когда захочет, — сказала она. — И мы ничего не можем с этим поделать. Впрочем, я думаю, люди Хитченза как-то за ним следят, хотя и сомневаюсь, что это приносит много пользы. Почти наверняка Фрагмент бывает только в виртуальных краях.

Геннадий провожал сираноида взглядом, пока тот не исчез из вида.

— Давайте тоже сделаем перерыв, — сказал он Миранде. — Мне не терпится узнать, что пишут о моих оленях.

— Вы можете вернуться, — ответила она. — Но я останусь. Я ищу сына, и для меня это не просто игра.

— Олени тоже не пустяк, — возразил он.

Оказалось, однако, что ему не обязательно покидать Ривет Кутюр, чтобы ознакомиться с последними новостями. Интернет пестрел сообщениями о раскрытом заговоре и аресте группы международных террористов, но о скромных оперативных работниках, выполнивших основную часть дела, не было сказано ни слова. Геннадия это ничуть не затронуло — свою минуту славы он получил несколько лет назад, когда предотвратил попытку взорвать саркофаг над четвертым реактором Чернобыльской атомной станции. Он сам вызвался на это задание: главным образом потому, что на улицах брошенной Припяти не было ни одной живой души и он мог чувствовать себя совершенно свободно. Зато после телевизионного интервью, когда Геннадия начали узнавать на улицах, начался сущий кошмар.

Закончив изучать новости, они отправились по магазинам — присмотреть несколько вещиц в стимпанковом стиле. Геннадий никогда не любил делать покупки и чувствовал себя неловко, но Миранда отдавалась процессу с увлечением, почти со страстью. Походом он остался доволен, но когда они покинули последнюю лавчонку, вздохнул с облегчением.

Во второй половине дня они еще не раз общались с обитателями Атлантиса. Геннадий по-прежнему старался держаться в тени и настолько успешно, что за ужином Миранда спросила, неужели он никогда не играл в ролевые игры.

В ответ Геннадий коротко рассмеялся.

— Постоянно играю, — и назвал с полдюжины популярных онлайн-миров.

В каждом из них у него действительно было по несколько персонажей, а в одну игру он играл уже лет десять, сумев подняться довольно высоко. Его слова еще больше удивили Миранду, которая никак не могла понять причину его скованности, и в конце концов Геннадий сознался, что играет в онлайн-игры только потому, что это позволяет ему оставаться дома, в четырех стенах, предоставив общение с другими игроками своему персонажу. В виртуальных мирах у него было немало воплощений, причем играл он не только за мужчин, но и за женщин, однако взаимодействия персонажей по-прежнему оставались для него предпочтительнее личных встреч в реальном мире — даже если это призрачная реальность Ривет Кутюр.

— Кажется, в медицине это называется социофобией, — нехотя пояснил он. — Но на самом деле… на самом деле я просто очень застенчив. От природы.

— Ну и ну!.. — удивленно выдохнула Миранда. Затем последовала продолжительная пауза, в течение которой она о чем-то размышляла, предоставив Геннадию беспокойно ерзать на стуле. — Может, нам лучше удвоиться? — спросила она наконец.

— Что вы имеете в виду? — не понял Малянов.

— Вы могли бы «оседлать» меня — ну, как человек, который управляет Гавриловым. Но, разумеется, только во время игровых контактов, — сухо добавила она. — Может, вам так будет удобнее?

— Ничего, справлюсь как-нибудь, — несколько раздраженно отозвался Геннадий. — Вот увидите, все будет нормально, дайте мне только втянуться. Честно говоря, я не ожидал, что после радиоактивного мяса мне подвалит новая работенка, да еще такая: пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что. Я надеялся оказаться дома, в своей квартире, а вместо этого… Я ведь пока не знаю, не только как мне нужно расследовать это дело, но и что именно я расследую. Такая ситуация для меня внове, поэтому мне нужно время, чтобы… приспособиться.

Геннадий не собирался оправдываться, просто ему очень не хотелось, чтобы Миранда считала его чем-то вроде человека, не способного нормально общаться с себе подобными. В своих профессиональных качествах он не сомневался. У него была задача, и он твердо решил распутать этот клубок, поскольку знал — и лучше, чем кто бы то ни было, — какова ставка. Для большинства людей слово «плутоний» было лишь звуком, понятием еще более отвлеченным и абстрактным, чем, например, «вампир» или «привидение». Мало кто испытал на себе или хотя бы лично наблюдал те последствия, которые мог вызвать этот элемент периодической системы. Геннадий видел плутоний своими глазами, знал, какого он цвета, ощущал в руках его тяжесть и отлично представлял себе, как и для чего его можно использовать.

Вот почему он решил, что все его слабости и недостатки не должны помешать ему найти украденный плутоний. То, что плутоний вообще кому-то понадобился, уже было настоящей катастрофой. Геннадий твердо знал: если его постигнет неудача, он до конца дней будет бояться включать утренние новости, чтобы не узнать ненароком, что такой-то город стерт с лица земли вместе с миллионами жителей.

Этой ночью он снова не мог уснуть и долго пытался как-то связать реалии виртуального мира с замыслом контрабандной операции, которую ему предстояло раскрыть и пресечь.

Ривет Кутюр, насколько он понимал, существовала и функционировала как некое тайное общество. Понятно было, что для транспортировки краденого плутония потребуется какой-то агент. Что-то вроде того, как он сам скрытно передавал конверт от одного игрока к другому. Когда после ужина он заговорил об этом с Хитчензом, тот подтвердил его догадку:

— Мы давно знаем, что организованная преступность использует игры вроде Ривет Кутюр для оборота, например, наркотиков. Игра позволяет вербовать курьеров из числа совершенно посторонних людей и выстраивать целые транспортные цепочки; при этом никто из участников не будет знать, что именно он переправляет. К тому же при такой эстафете каждый этап — всего лишь несколько километров, которые легко пройти пешком. А пешеходов наше оборудование способно засечь только случайно. Пеший игрок может заложить передачу в тайник, а то и просто перебросить его через границу своей страны, а другой участник игры найдет пакет по координатам системы глобальной навигации и доставит по следующему адресу…

А еще Геннадий знал, что Ривет Кутюр — это ворота или, точнее, верстовой столб по дороге в Силению. И что между Заклепкой и Силенией есть еще одно место (виртуальное пространство? игровое поле?) — тот самый Оверсэтч, откуда сын Миранды присылал большую часть своих сообщений. И если Ривет Кутюр представляла собой подобие тайного общества внутри обычной цивилизации, то Оверсэтч, существующий только внутри самой Ривет Кутюр, в рамках виртуальной игровой культуры, был игрой внутри игры, то есть тайным обществом внутри тайного общества или, если угодно, заговором внутри заговора.

Хитченз признался, что терпеть не может АР-игры.

— Из-за них теряют эффективность все системы безопасности, которые мы так старательно создавали после 11 сентября, — сказал он. — Буквально все! А происходит это только потому, что в игре человек перестает быть собой и превращается в иную личность. Бывают случаи, когда несколько человек играют за одного и того же героя, передавая его друг другу по цепочке. География теряет всякий смысл, индивидуальность исчезает, десятки и сотни людей во всех уголках планеты превращаются в таких, как Фрагмент… Каким образом в подобных условиях выявлять террористов и пресекать противозаконные операции?

На следующее утро Геннадий поделился своими соображениями с Мирандой, и она мрачно кивнула.

— Ты почти прав, — сказала она (работая в тесном контакте, они давно перешли на «ты» — так было проще).

— Только почти?

— В играх происходит намного больше… всякого. И если ты готов, сегодня мы, быть может, кое-что увидим.

Геннадий был готов. Его наряд, приукрашенный купленными вчера мелочами, позволял ему не слишком выделяться в отфильтрованной очками измененной реальности. Раньше, в обычных онлайн-играх, он выходил на поиски приключений в оцифрованное пространство, оставаясь при этом в безопасности своей комнаты, но сегодня задача была посложнее.

К счастью, все прошло гладко. Миранда с упорством и настойчивостью играла в Ривет Кутюр уже несколько недель, чтобы отыскать сына. Сам Геннадий успешно притворялся, будто все разговоры ведет его герой — сэр Артур Толь; поначалу он еще чувствовал некоторую неловкость, но потом годы игровой практики взяли свое. Они с Мирандой довольно быстро создали целую сеть, связанную невидимыми нитями взаимных услуг и ответственности. Несколько раз они встречали Фрагмента, и Геннадий неожиданно поймал себя на мысли, что его отношения с сираноидом напоминают рутинные контакты с Лейном Хитчензом. Они встречались, Геннадий докладывал о том, что ему удалось узнать, после чего Фрагмент удовлетворенно кивал и снова исчезал на неопределенный срок.

Люди Хитченза взяли Гаврилова с несколькими десятками граммов плутония. Вот и все, что было известно Геннадию о сираноиде; лишь немногим больше знал о нем и Хитченз (так, во всяком случае, утверждал сам детектив). «Кое-что нам удалось вычислить, — сказал он, когда Геннадий стал расспрашивать. — Даниил Гаврилов совершенно не говорит по-английски, зато он очень точно копирует английские слова и предложения, включая интонации и акцент своего кукловода. И это американский акцент. Точнее, его выговор характерен для тихоокеанского побережья Соединенных Штатов. Наши специалисты считают, что это, скорее всего, штат Вашингтон».

«Что ж, это уже кое-что», — заметил Геннадий.

«Кое-что, но не слишком много», — ответил Хитченз с несчастным видом.

Геннадий все чаще и чаще задавал себе вопрос, не может ли оказаться так, что каким-то непонятным образом его нанял не столько Хитченз, сколько сам Фрагмент — и не его одного, но и все МАГАТЭ впридачу. Сказать об этом Хитчензу Геннадий не решался: мысль казалась слишком безумной.

Решительный прорыв, который обещала ему Миранда, не случился ни в первый, ни во второй день их совместной работы. Потребовалась почти неделя упорного труда, прежде чем они встретились за файфоклоком с Пуддльглумом Пудтакером и тот протянул Миранде записку, написанную от руки.

— Это сегодняшние координаты «Бастиона Грифа», — сказал он. — Кормят там отлично, к тому же встреча может оказаться для вас выгодной.

Когда Пуддльглум скрылся за углом, Миранда взмахнула запиской и испустила ликующий вопль. Геннадий удивленно наблюдал за ней.

— В чем дело? — полюбопытствовал он.

— Мы молодцы! — пояснила она. — Ребята Хитченза так и не сумели подобраться к этому месту, а мы это сделали.

— К какому месту? — Геннадий машинально подумал о подпольных заводах, где умельцы собирают из краденого плутония бомбу, или о секретных лабораториях по переработке наркотиков, но Миранда сказала:

— Это ресторан. Атлантский ресторан, — добавила она, увидев выражение его лица. — Продукты в него поступают из Атлантиса и там же готовятся. Едят их только жители города, так что с точки зрения социологии мы сделали огромный шаг вперед. В каждом человеческом сообществе, — разъяснила Миранда, — существуют своеобразные «членские взносы», которые, впрочем, выплачиваются не деньгами, а лояльностью. К примеру, чтобы подтвердить свою преданность той или иной религии, людям приходится проходить специальные обряды, отрекаясь от мирской собственности, оставлять семьи… В широком смысле человек как бы принимает на себя обязательство жить по определенным правилам, и чем строже эти правила, тем сплоченнее и стабильнее является данное сообщество.

— Что-то тут не вяжется, — заметил Геннадий. — По-твоему выходит, что чем меньшей свободой люди пользуются, тем они счастливее. Так, что ли?

Миранда пожала плечами.

— Происходит своего рода обмен… Как бы тебе объяснить? Ты отказываешься от каких-то незначительных вещей, которые тебе нравятся, в обмен на что-то большее, что способно принести тебе настоящее счастье. Для многих это не слишком большая жертва — уж ты мне поверь. Что касается игр типа Ривет Кутюр, то для них основным способом выразить лояльность является стремление подняться на самый высокий уровень. А мы только что поднялись на уровень, на котором нам открылся доступ в «Бастион Грифа».

Геннадий прищурился.

— И почему это так важно?

— Потому что «Бастион» — ворота в Оверсэтч. Так сказал мне Фрагмент.

Для визита в «Бастион» надо было принарядиться, поэтому им пришлось вернуться в отель. Геннадий впервые надел купленный Мирандой полный игровой костюм, разумеется, в стиле стимпанк. Состоял он из узких брюк и пиджака в тонкую светлую полоску, а также черного шелкового жилета с вышитым черными же нитками драконом. Кроме обычного ремня Геннадию пришлось надеть свисающий на бедра кожаный инструментальный пояс со множеством карманов, петель и карабинов. Дополняли картину белые туфли с черными лакированными мысами и черный котелок. Миранда посоветовала ему смазать волосы бриллиантином и гладко зачесать назад.

Чувствуя себя довольно неловко, Геннадий вышел из своей комнаты, Миранда уже ждала его. Она была в длинной черной юбке и каком-то странном корсете, который казался отлитым из чугуна. Из-под подола выглядывали тяжелые черные башмаки. Вращая на плече раскрытый антикварный зонт, Миранда ухмыльнулась.

— Ты выглядишь, как настоящий русский мещанин конца девятнадцатого века, — сказала она.

— Украинский, — поправил Геннадий, и они отправились в «Бастион».

Очки Геннадия отсекали части спектра, свойственные электрическому освещению; миниатюрные наушники не пропускали звуков современного города, заменяя их атлантскими. Геннадий и Миранда не спеша пересекали преображенный Стокгольм, в котором не было ни суеты, ни шума, ни бесчисленных пешеходов — только янтарное мерцание газовых фонарей, далекое ржание запряженных в экипажи лошадей и песни цикад, звучавшие монотонно и умиротворяюще.

В очередной раз свернув за угол, они оказались напротив «Бастиона» — скорее кафе на открытом воздухе, чем ресторана, — занявшего весь тротуар. На мгновение приподняв очки, Геннадий удостоверился, что в нормальной реальности это был просто узкий и темный переулок между двумя гигантскими небоскребами из стали и стекла, но в Ривет Кутюр оба здания выглядели как темные кирпичные громады, украшенные химерами, горгульями и другими фантастическими чудовищами. Кроны виртуальных деревьев мешали рассмотреть небоскребы подробнее. В реальном Стокгольме кафе было отгорожено от проезжей части полотняными ширмами; теперь здесь высились увитые плющом каменные стены, а над входом красовался вырезанный из камня гриф с распростертыми крыльями.

Над столиками покачивались бумажные фонари. Щеголеватый официант с хитрым выражением лица провел Миранду и Геннадия к их местам. За столиком сидел Фрагмент, что, впрочем, неудивительно. Сираноид пил минеральную воду, раскручивая ее в низком широком бокале в подражание парочке за соседним столом.

— Добро пожаловать в Атлантис, — сказал Фрагмент, когда Геннадий расстелил на коленях крахмальную салфетку. В ответ Геннадий только кивнул. Ему казалось, что он и вправду перенесся в настоящий параллельный мир, а не оставался в Стокгольме, в одном из переулков близ городского центра.

Вернулся официант, перечислил специальные блюда вечера и вручил каждому меню. Цены были проставлены в местной, игровой валюте — атлантских дейнарах.

— Ривет Кутюр — бесплатная игра, — прошептал он, наклонившись к Миранде. — Кто же будет платить?

Он говорил совсем тихо, но Фрагмент услышал и издал короткий, лающий смешок.

— Я же сказал: добро пожаловать в Атлантис. У нас своя экономика. Совсем как в Швеции.

Геннадий покачал головой. Он знал, что атлантские дейнары нельзя обменять ни на какую реально существующую валюту.

— Я имел в виду: кто платит за мясо, овощи, вино на самом деле…

— Все продукты здесь собственного, атлантского производства, — снова усмехнулся Фрагмент. — Если хотите заработать реальный капитал, я могу свести вас с людьми, которые этим занимаются.

Миранда покачала головой.

— Нам нужно перейти на следующий уровень. В Оверсэтч, — сказала она. — И ты это знаешь. Почему ты не отправил нас прямо туда?

Фрагмент пожал плечами.

— С парнями Хитченза у меня ничего не вышло. Я пытался, но они так и не сумели туда попасть.

— Оверсэтч, насколько я понял, это что-то вроде АР-игры внутри Ривет Кутюр, — вмешался Геннадий. — Следовательно, чтобы двигаться дальше, мы должны усвоить правила, узнать людей и познакомиться с реалиями самой Заклепки, так?

— В общем — да, но только в общем, — нехотя согласился Фрагмент. — Дело в том, что Ривет Кутюр только оверлей-матрица — карта, нарисованная поверх действительности. Оверсэтч не имеет под собой реальной основы.

— Все равно не понимаю. — Геннадий покачал головой.

— Идем, я тебе кое-что покажу… — Они сделали заказ, и Фрагмент поднялся. — Здесь есть один любопытный магазинчик.

Геннадий прошел за ним в глубину ресторана. За легкой перегородкой, обвитой ползучими растениями, он увидел несколько заваленных самыми разными товарами прилавков. Одежда в атлантском стиле, карманные часы, брелоки, кулоны и серьги (похожие на те, что красовались в ушах Миранды) — все это, на первый взгляд, было изготовлено вручную.

— Сюда, — сказал Фрагмент и потянул Геннадия к дальнему прилавку. Там он выудил из груды вещей старомодные круглые очки-«консервы» с наглазниками. — Ну-ка, примерь…

Геннадий послушно нацепил очки, и уже через минуту различил перед собой знакомое мерцание загружающегося интерфейса АР-матрицы.

— Эти очки… — начал он.

— …Почти такие же, как ты носил до сих пор, — договорил за него Фрагмент. — Но с некоторыми дополнениями. Игроки в Оверсэтч делают их сами с помощью 3D-принтеров для других игроков и близких друзей. Канал передачи совмещен с обычными интернет-протоколами — это называется «туннелирование». — Он купил две пары очков у пожилой улыбчивой продавщицы и повел Геннадия обратно в зал. Увидев их, Миранда, оживленно беседовавшая с какими-то знакомыми, сразу вернулась за столик. Фрагмент протянул ей очки, и она надела их, не сказав ни слова.

Никакими другими примечательными событиями ужин отмечен не был, хотя многие из игроков в Ривет Кутюр обращались к ним, чтобы обменяться новостями и другой текущей информацией. Сюда приходили не только вкусно поесть и отдохнуть в уютной обстановке; здесь заводили знакомства, которые могли помочь набрать дополнительные баллы и подняться на очередной уровень.

К концу ужина Фрагмент бросил на стол несколько виртуальных купюр и сказал подошедшему официанту:

— Передайте благодарность шеф-повару.

— Спасибо, с удовольствием. — Официант поклонился.

— Дама и ее спутник получили огромное удовольствие, — продолжал Фрагмент. — Им хотелось бы узнать подробнее, откуда эти блюда… — С этими словами он быстрым движением отогнул лацкан пиджака, продемонстрировав крошечную серебряную булавку с головкой в виде шестеренки.

Глаза официанта удивленно расширились.

— Конечно, сэр, разумеется. Сюда, пожалуйста… — Не переставая кланяться, официант провел всех троих туда, где под навесом хлопотали возле обычных переносных печей повара и другие работники. На улице стояло несколько автомобилей и доставочных фургончиков без каких-либо опознавательных знаков. Задние дверцы фургонов были открыты или подняты; в кузовах Геннадий увидел составленные друг на друга пластиковые поддоны.

Официант тем временем вполголоса переговорил о чем-то с одним из водителей, разгружавших фургон с хлебом. Тот утвердительно крякнул в ответ.

— Хотите узнать, откуда все это берется? — сказал шофер Геннадию. — В таком случае помогите-ка мне немного.

Когда Геннадий выволок из глубины фургона лоток с горячими сдобными булочками, водитель сказал:

— Мы сами выращиваем свою продукцию. Теперь это любят называть «вертикальными фермами», но когда я начинал, это были просто делянки, на которых высаживали одну лишь марихуану. Ха!.. — Он дружески хлопнул Геннадия по плечу. — Только подумать: сельскохозяйственную революцию обеспечила наркомафия! У них-то все было хорошо продумано и налажено, и теперь мы по той же технологии выращиваем помидоры, фасоль и все такое прочее.

Геннадий взялся за другой лоток.

— Значит, у вас где-то за городом есть участки земли, теплицы?..

Тот пожал плечами.

— Кое-что, — грибы, например, — мы выращиваем в подвалах городских домов. Но часть сельскохозяйственных культур растет на городских бульварах, в парках, на балконах и крышах высотных зданий. В городе полно свободного места, которое можно использовать. Если, конечно, взяться за дело с умом.

Разгрузив фургон, Геннадий увидел, что Фрагмент машет ему рукой из кузова другого грузовика. Вместо лотков и ящиков там было установлено какое-то оборудование.

— Что это? — удивилась Миранда.

Геннадий изумленно присвистнул.

— Да это целая фабрика!

В кузове действительно был установлен мощный 3D-принтер — промышленный робот-автомат, способный производить не только электронные платы и компоненты, но и винты, соединительные шлейфы и любое другое «железо», которое только могло быть описано в 3D-файле. К принтеру было подсоединено универсальное сканирующее устройство с лазерной, высокочастотной и рентгеновской головками. Что-то подобное, только в более компактном исполнении, Геннадий использовал для поиска радиоактивных изотопов в контрабандных грузах. Многоцелевой сканер мог «перевести в цифру» все, что угодно, начиная от украшений Миранды и заканчивая бытовыми электронными приборами; готовый файл загружался в 3D-принтер, который в считаные минуты производил почти точную копию отсканированного объекта. Правда, с помощью одного лишь сканера 3D-принтер мог производить приборы не сложнее тостера для поджаривания хлебцев, но с добавлением интегрированных разомкнутых схем робот отлично дублировал сотовые телефоны, беспроводные роутеры и, разумеется, АР-очки.

Фрагмент широко улыбнулся.

— Эта крошка способна воспроизвести сама себя, сработав все необходимые детали и собрав их в нужном порядке, — заявил он. — И кстати, все схемы находятся в открытом доступе.

— Но зачем? — удивилась Миранда. — Я хочу сказать, для Ривет Кутюр такой мини-завод совершенно не нужен.

— Для Ривет Кутюр нет, но Оверсэтч — совсем другое дело. — Фрагмент выскочил из кузова и двинулся обратно в ресторан. Геннадий и Миранда последовали за ним.

— Знаете ли вы, — внезапно спросил сираноид, — что, когда провинции древней Римской империи взбунтовались и пожелали обрести независимость, они начали с того, что стали чеканить собственные деньги?

Геннадий удивленно приподнял бровь. Ничего подобного он от Фрагмента услышать не ожидал — тот казался ему недалеким, инфантильным, погруженным в собственные проблемы молодым человеком. Впрочем, он тут же вспомнил, что Даниилом Гавриловым управляют.

Фрагмент, похоже, угадал его мысли. Ухмыльнувшись, он продолжил развивать свою мысль:

— В Оверсэтче не только собственная валютная система, еще более важно то, что в этом мире развиваются свои промышленность и сельское хозяйство. Ривет Кутюр его торговый партнер: Оверсэтч делает одежду, значки и прочие аксессуары для игроков, которые в обмен доставляют сырье и материалы для 3D-принтеров или работают на фермах. Для них это часть игры.

Миранда покачала головой.

— Все равно я не понимаю — зачем? Кому вообще понадобился Оверсэтч?

Фрагмент ответил не сразу. Они уже покинули ресторан и шли к отелю, а он все молчал. Геннадий заметил, что походка Фрагмента сделалась неуклюжей, механической, как у робота; если раньше тот либо размахивал руками при ходьбе, либо норовил засунуть их глубоко в карманы, то теперь они были безвольно опущены. Геннадий даже подумал, что, «наездник» Гаврилова ненадолго отвлекся или вовсе куда-то отлучился, оставив подопечного без подсказок.

Они были уже на полпути к отелю, когда сираноид поднял голову и заговорил:

— Представьте, что в мире существует один язык. Вы думаете только на нем, и вам, естественно, кажется, что названия всех вещей и предметов — единственно возможные и других просто не существует. Или возьмем город… — Фрагмент обвел рукой тонущий в сумерках альтернативный Стокгольм-Атлантис, газовые фонари, светлые квадраты окон на темных фасадах. — В интернете есть разветвленные, многоуровневые динамические сети отношений и контактов, которые постоянно меняются. Метакорпорации создаются и исчезают в течение суток, люди становятся мировыми знаменитостями за несколько часов, а через неделю о них снова забывают. Однако в этом бушующем море виртуального хаоса существуют некие «омуты», отличающиеся относительной стабильностью. Они называются аттракторами. Аттракторы являются компактными подмножествами больших динамических систем — своего рода точками притяжения, к которым сходятся все траектории из некоторой окрестности при времени, стремящемся к бесконечности. Но вот беда: в вашем языке нет слова для обозначения такой точки или узла. Соответственно, вам понадобится новое слово, чтобы как-то его назвать, а лучше — новый язык, новый IT, способный худо-бедно описать его свойства.

Если снять город аппаратом для замедленной съемки со скоростью, скажем, один год в секунду, вы увидите, что он эволюционирует сходным образом. Любой крупный город — это омут, водоворот сложных отношений и связей, но в обычной реальности они развиваются настолько медленно, что люди почти не могут управлять воздействующими на них силами и течениями.

Это справедливо по отношению к городам. Что же говорить о целых странах? О цивилизациях, мирах?! Города и страны суть застывшие цепочки отношений и связей. Ну, как будто кто-то отлил из стали и бетона схему соединений социальной сети, если так вам понятнее… Эти отношения выглядят настолько громоздкими, тяжелыми, неизменными, что нам кажется, будто это они направляют и управляют нашими жизнями. Система социальных отношений увлекает нас, как вода несет и перекладывает с места на место песчинки и мелкие камни, но это неправильно. Так не должно быть. Не обязательно. Можно сделать так, чтобы все было наоборот.

Геннадий не совсем хорошо понимал, что имеет в виду Фрагмент, но Миранда кивала с таким видом, словно была полностью с ним согласна.

— Интернет ломает национальные и государственные границы, — сказала она. — Можно жить в Монголии и общаться с приятелем в Лос-Анджелесе с такой легкостью, будто он твой ближайший сосед. Географические различия и другие искусственные барьеры больше не играют существенной роли.

— Точно, — согласился Фрагмент. — Взять, к примеру, Каскадию. Теперь это фактически один город, хотя еще сравнительно недавно на его месте было три мегаполиса — Сиэтл, Портленд и Ванкувер, располагавшиеся к тому же в разных странах.

— Ну ладно, я понял, — перебил Геннадий. — Значит, этот ваш Оверсэтч — просто еще одно онлайн-государство. Но зачем было его создавать? Разве в Сети не хватает виртуальных миров?

Фрагмент замедлил шаг и показал на небо над горизонтом. В реальном мире там не было ничего, но в Ривет Кутюр облака пронзали тонкие шпили огромного собора.

— Существующие онлайн-миры страдают тем же недостатком, что и реальные: они слишком медленно меняются, — сказал он. — Да, порой игроки создают новые карты, но они в большинстве своем так же статичны, как и те, что существовали до них, ибо опираются на реальности невиртуального мира. Этот собор торчит здесь с самого начала игры, и никто не может его убрать, потому что это запрещено правилами управления альтернативной реальностью. В Оверсэтче все иначе. Там здания и улицы строятся и исчезают в течение секунд, потому что этот мир строится на основе динамически обновляемых интернет-карт. Эти последние отражают мир таким, каков он есть, включая происходящие каждую секунду изменения. Вот почему даже с такими громадинами, — Фрагмент хлопнул ладонью по стене небоскреба, мимо которого они проходили, — они справляются на раз.

За углом путникам открылась еще одна узкая, ничем не освещенная аллея, темная и мрачная в обоих мирах — реальном и альтернативном. Фрагмент остановился.

— Ну вот мы на месте, — сказал он спокойно. — Хитченз и его люди не смогли пройти дальше — они заблудились в лабиринте. Я знаю, что вы готовы, — добавил он, поглядев на Миранду. — Вы пробыли в этом мире достаточно долго. Что касается вас, Геннадий… — Фрагмент потер подбородок жестом, который настолько не вязался с подлинным Даниилом Гавриловым, что по спине Малянова снова пробежал холодок. — Могу сказать только одно: вы сможете войти в Оверсэтч только вместе с Мирандой. Без нее у вас ничего не получится, как бы вы ни старались.

И он отступил чуть в сторону, точно ярмарочный зазывала, приглашающий деревенских зевак войти в шатер и полюбоваться на бородатую женщину или еще какую диковину.

— Эта дорога приведет вас в Оверсэтч, — сказал Фрагмент.

В дальнем конце аллеи не было ничего, кроме темноты. Геннадий и Миранда переглянулись, потом — хоть и не рука об руку, но по крайней мере достаточно близко друг к другу — двинулись вперед.

Геннадий лежал, закрыв глаза и чувствуя, как койка под ним то поднимается, то опускается в такт плавному покачиванию большого корабля. Откуда-то снизу доносился ровный гул мощных машин. За прошедшие дни Геннадий настолько привык к этому звуку, что почти перестал его замечать. Но не сегодня. Сегодня его отвлекали и тревожили любые мелочи, поэтому, вместо того чтобы спать, он лежал в своей каюте и думал, думал, думал о том, где же он все-таки оказался и что ему нужно сделать.

Трудно было представить, что прошло всего-то полтора месяца с тех пор, как Хитченз предложил ему новый контракт. Задание оказалось настолько странным, что он почти сразу утратил ориентиры — все, на что привык опираться, и плыл по воле волн, причем в последние дни и в буквальном смысле тоже. Даже его финансовые часы, отсчитывавшие время от чека до чека, от счета до счета, дали сбой. Геннадий вообще не думал о деньгах, потому что здесь, в Оверсэтче, они были ему совершенно не нужны.

Здесь, в Оверсэтче… Увы, даже в том, что он, казалось, видел своими глазами, разобраться было невероятно трудно. Это стало ясно ему с той первой ночи, когда они с Мирандой прошли по темной аллее и вдруг обнаружили под ногами бледно светящуюся виртуальную тропинку. Они зашагали по этой тропке, обсуждая поведение Фрагмента, оставшегося у поворота. А потом, когда дорожка внезапно вывела их на освещенные улицы Стокгольма, Миранда исчезла. Точнее, она исчезла физически, хотя виртуально по-прежнему была с ним. Светящаяся тропка, по которой они шли, оказалась двумя дорожками, ведущими в разных направлениях.

Поняв, что случилось, Геннадий круто развернулся, но было поздно. Светящаяся тропка позади погасла, хотя он продолжал отчетливо различать голубое мерцание на тротуаре перед собой.

— Нам нельзя останавливаться, — несколько раз повторила ему Миранда. — По крайней мере я должна двигаться дальше. Ради моего сына.

Геннадию достаточно было просто сорвать АР-очки, и он тотчас вернулся бы в реальный мир, но отчего-то ему вдруг стало неуютно и страшно.

— Твой сын… — проворчал он. — Почему-то ты вспоминаешь о нем только в такие моменты, как сейчас, но никогда ничего о нем не рассказываешь. Другая женщина на твоем месте… Можно подумать, ты ему вовсе не мать.

Миранда долго молчала. Наконец она проговорила, опустив голову:

— Я… я действительно не очень хорошо его знаю. Конечно, это звучит ужасно, но… Его растил и воспитывал отец. Я много раз пыталась подружиться с Джейком, установить хоть какие-то отношения, но вышло так, что общались мы в основном по электронной почте. Однако это вовсе не значит, будто он мне безразличен!

— Понятно. — Геннадий вздохнул. — Извини, ладно?.. Я, собственно, только хотел узнать, что нам теперь делать. Идти дальше? Ничего другого, похоже, не остается.

И они зашагали вперед. Примерно через полчаса Геннадий оказался в районе, застроенном старыми складами и ветхими, разваливающимися домишками. Голубая дорожка привела их к дверям приземистого кирпичного здания без окон и там погасла.

— Геннадий! — окликнула его виртуальная Миранда. — Моя тропинка уперлась в кирпичную стену.

Прежде чем ответить, Малянов подергал железную дверь, однако та не поддалась. Чуть выше ручки он разглядел панель кодового замка, а кнопки звонка нигде не было. Тогда он забарабанил в дверь кулаком, но никто не отозвался.

— Ты что-нибудь видишь кроме стены? — спросил он. — Хоть что-нибудь?

Некоторое время оба молча озирались, выискивая хоть какой-то намек или подсказку, которая помогла бы решить проблему. Наконец Миранда неуверенно сказала:

— Тут, на стене какие-то каракули…

— Какие? — сердито спросил Геннадий, чувствуя себя полным идиотом.

— Кажется, цифры. Написаны на стене краской из баллончика.

— Продиктуй, — потребовал он. Миранда стала называть цифры, а Геннадий вводил их на дисплей замка. Наконец послышался щелчок, дверь отворилась, а перед Мирандой вспыхнула новая дорожка-указатель.

Лицом к лицу Геннадий встретился с ней только спустя неделю. За это время оба познакомились с десятками игроков-аборигенов, среди которых были и бывший школьный учитель, и целая команда заросших колючей щетиной рыбаков-сквернословов, и разочаровавшиеся во всех и вся программисты, и недоучившиеся студенты. Геннадий с Мирандой даже посетили несколько заводов и ферм этой новой параллельной реальности, которая отстояла так же далеко от Ривет Кутюр, как та — от нормального Стокгольма.

Обитатели Оверсэтча предпочли порвать с обществом и, плюнув на все, удалиться в виртуальный мир. Многие их них отказались от прежнего гражданства, как сделала это сама Миранда, после того как вышла замуж за инженера-механика из Каскадии. Ее муж занимался строительством ветровых электростанций, обеспечивавших Каскадии полную независимость от энергосистем обеих стран, к которым формально относились составлявшие сверхгород мегаполисы. Сама Миранда работала на одной из «вертикальных ферм» — огромном, длиной в целый квартал небоскребе, от первого до последнего этажа приспособленном для выращивания сельскохозяйственной продукции на основе гидропоники и других новейших агротехнических методов. Один такой небоскреб мог прокормить пятьдесят тысяч человек, а он был далеко не единственный. Гигантский сверхгород стремился к полной автономии и самообеспечению, готовясь окончательно перерезать тонкую пуповину, связывающую его с североамериканской экономикой, и Миранда вполне логично отказалась от американского гражданства. Но в Оверсэтче все было куда серьезнее.

Если раньше Геннадий и Миранда передавали письма и посылки от одного великого герцога Заклепки к другому, то теперь игры стали куда сложнее и запутаннее. В Оверсэтче были своя экономика, свои организации и внутренние правила, однако узловые элементы этого эфемерного мира появлялись и исчезали в течение считаных часов. Реальные учреждения, фирмы, города и страны — все это были аттракторы Оверсэтча. Именно на них была завязана и к ним сходилась вся разнообразная человеческая деятельность, однако в каждый момент времени динамическое воздействие семи миллиардов людей искажало большинство узлов Сети до неузнаваемости. К примеру, Ай-Би-Эм, оставаясь вполне конкретным юридическим лицом, могла в течение дня менять размеры активов, местонахождение и иные свойства. То же самое относилось и к любому другому экономическому или политическому субъекту.

На карте Оверсэтча, в отличие от других игр, были нанесены только аттракторы. Кроме того, это была так называемая «моментальная» карта, постоянно меняющаяся и обновляющаяся на основе непрерывного интернет-анализа, показывавшего, в каком состоянии находится тот или иной действующий субъект в каждый конкретный момент. Эта-то карта и называлась IT 2.0. Геннадий довольно быстро привык к необходимости каждое утро просматривать списки появившихся за ночь новых государств, получавших уникальные, запоминающиеся названия вроде Дональд-Дакии или Брилбинтии. Между этими временными субъектами игроки перемещали значительные финансовые и материальные ресурсы, и если в какой-то части мира день подходил к концу, то в другой он только начинался, так что игровой процесс фактически не прерывался ни на минуту, хотя в каком-то конкретном месте мировой сети игровые искажения могли исчезать. Тогда на карте снова возникали Великобритания, «Гугл» и Евросоюз.

— Все-таки это очень похоже на старую «Дипломатию», — сказала как-то Миранда. — На «Дипломатию», в которой карта мира постоянно меняется.

Когда Геннадий и Миранда не занимались финансовыми проблемами постоянно меняющегося виртуального мира, они сканировали различные предметы и воспроизводили их с помощью 3D-принтеров, ухаживали за садами, разбитыми на крышах, или водили грузовички, доставляя разнообразную продукцию с одной секретной локации на другую. Все, что было нужно для поддержания жизни, производилось вне рамок официальной экономики и, соответственно, не использовало ее ресурсы. Даже электричество, на котором работали грузовички, поступало с ветровых электростанций, установленных на крышах. Станции были построены с помощью принтеров Оверсэтча, которые, в свою очередь, были созданы другими принтерами. Сырье Оверсэтч добывал, разрабатывая захоронения промышленно-бытовых отходов и получая из них металл и редкоземельные элементы. Тарелки микроволновых антенн передавали и принимали закодированную информацию — официальными информационными сетями и каналами Оверсэтч не пользовался. Эти автономные системы охватывали фактически весь мир, а не только Стокгольм.

Примерно через неделю пребывания в Оверсэтче Геннадий понял, что гораздо проще и дешевле селиться не в отеле, а в одной из квартир, находившихся, как и всё в этом виртуальном мире, в самых неожиданных местах. Геннадий и Миранда выбрали район Гутенбург на западном побережье, где им предложили роскошное жилье в переоборудованных судовых контейнерах, складированных близ доков. Контейнеры хорошо отапливались и снабжались электричеством, в каждом имелись устройства спутниковой связи и шестидесятидюймовые телевизоры — разумеется, также сделанные в Оверсэтче.

Как-то утром Геннадий отправился в стокгольмское кафе, где у него была назначена встреча с Хитчензом, и попытался описать ему свою теперешнюю жизнь. Детектив казался очень довольным.

— Это великолепно, мистер Малянов, просто великолепно! — сказал он и тотчас принялся строить планы, как они организуют облаву, схватят преступников с поличным и одним ударом прихлопнут всю сеть. Геннадий смотрел на него во все глаза, потом спросил с нарочитым славянским акцентом:

— Может быть, я еще не совсем проснулся, но мне кажется, эти люди пока что не сделали ничего плохого. Или я ошибаюсь?

Хитченз поперхнулся, и Геннадий, отбросив сарказм, поспешил объяснить, что граждане Оверсэтча действительно не совершают ничего такого, что противоречило бы шведскому законодательству. Напротив, они старательно придерживаются если не духа, то буквы местных законов, отринув только национальную и региональную экономику, а вместе с ней — само общество потребления. Деньги для оплаты услуг так называемого «реального мира» они берут из абсолютно легальных источников — своих реальных доходов от акций и недвижимости. Все дело в том, говорил Геннадий, что на самом деле гражданам Оверсэтча не нужны ни деньги, ни акции и они вкладывают свои капиталы в традиционную экономику только затем, чтобы их оставили в покое.

— Кроме того, — добавил он, — Оверсэтч расползся по всему миру словно какая-нибудь транснациональная корпорация. Миранда и я обычно работаем вместе, но с географической точки зрения мы находимся довольно далеко друг от друга. И большинство операций, которые осуществляет Оверсэтч, носит именно такой характер, а устроить облаву на всем земном шаре вы вряд ли сможете.

— Если они хотят, чтобы их оставили в покое, зачем тогда им понадобился плутоний? — с вызовом спросил Хитченз.

Геннадий пожал плечами.

— Я пока не обнаружил никаких признаков того, что за этой контрабандной операцией стоит Оверсэтч. Посылки, которые отправляют друг другу игроки, даже не запечатываются — я специально проверил. Кроме того, я ни на минуту не расстаюсь со счетчиком Гейгера. Тот, кто транспортирует плутоний, скорее, воспользуется возможностями Ривет Кутюр. Вот там все письма и посылки надежно опечатаны, да и конспирация на уровне.

Хитченз задумчиво побарабанил пальцами по столу, покрытому желтой скатертью, потом спросил:

— В таком случае, во что, черт побери, играет Фрагмент?

От этих слов Геннадию стало не по себе. Вопрос подразумевал, что Хитченз об этом почти не думал или думал очень мало. Что же это за профессионалы, спросил себя Геннадий, если они до такой степени доверяют пойманному с поличным преступнику, который к тому же наверняка является неизвестно чьим двойным агентом?

— Мне кажется, — сказал он Хитчензу, — что Оверсэтч не конечный пункт нашего путешествия. Помните, Фрагмент упомянул, что бежал из какого-то виртуального мира, который он назвал «далекой Силенией»? Я думаю, он постарается доставить нас туда.

Хитченз нервным движением провел ладонью по своему гладко выбритому черепу.

— Но почему он просто не сказал нам, где находится это дурацкое место?

— Потому что это не «место» в прямом смысле слова, — ответил Геннадий, — а сетевой протокол.

Он попытался объяснить детективу, что, собственно, имеет в виду, но, кажется, не слишком преуспел. Зато возвращаясь в свой дом в доках, Геннадий вдруг понял, что ему самому многое стало ясно. Теперь он знал, что такое Оверсэтч, хотя несколько недель назад просто не смог бы этого понять. Вместе с тем бессмысленные и бездумные отношения, которые он помнил по так называемому «реальному миру», казались ему все более и более сюрреалистичными. Зачем, спрашивал он себя, люди каждый день появляются в один и тот же час на одном и том же рабочем месте, если количество телодвижений, необходимых для того, чтобы успешно продать их профессиональные навыки, свелось практически к нулю? Ведь уже создан механизм, позволяющий с максимальной эффективностью распределять и использовать человеческие способности и таланты, и все же люди продолжают загонять себя в прокрустово ложе контрактов и трудовых договоров. Эти рамки — совсем как формальные города и страны — превратились в реликты грубого и примитивного прошлого.

Геннадий почти добрался до порта, когда его очки негромко пискнули. На рабочем столе появился небольшой значок с поясняющей надписью: «Входящий звонок, вызывает Лейн Хитченз». Геннадий прижал палец к уху.

— Да?

— Малянов, это Хитченз. У меня есть новости, только что поступили. Нам удалось проследить несколько посылок с плутонием, которые перевозились через Ривет Кутюр. Похоже, сейчас все они сосредоточены в одном месте для переброски через океан.

Геннадий встал как вкопанный.

— Что-то я ничего не понимаю, — пробормотал он. — Вы, кажется, говорили, что груз специально дробят на мелкие партии, чтобы их не засекли в аэропортах, на вокзалах, в морских портах, и что этот метод отлично работает. Зачем же теперь рисковать, собирая все контрабандные материалы в одном месте?

— Возможно, злоумышленники почувствовали слежку и решились на этот шаг, чтобы успеть доставить груз получателю, прежде чем мы его перехватим, — объяснил Хитченз. — Нам известно, где сейчас находится плутоний. Он на борту контейнеровоза «Акира», пришвартованного примерно в километре от вашей чудной деревеньки. И мне почему-то кажется, что это не простое совпадение.

Так вот что означает расхожее клише «реальность грубо и бесцеремонно ворвалась в его возвышенные мечтания», подумал Геннадий.

— Да, — сказал он, — вряд ли это совпадение. И что теперь? Полицейский рейд? Облава?

— Нет. Нам нужен покупатель — конечное звено цепочки. Для этого необходимо проследить за контейнером. «Акира» идет в Ванкувер. Канадская королевская конная полиция выяснит, кто за ним явится.

— А канадская полиция имеет право действовать в Ванкувере? — усомнился Геннадий. — Ведь теперь этот город является частью Каскадии.

— Не говорите глупости, мистер Малянов! — рассмеялся Хитченз. — Как бы там ни было, вам, похоже, больше не нужно гоняться за этой самой Силенией. Совсем скоро вы вернетесь в реальный мир. Пока дело не закрыто, мы включим вас в состав следственной группы, но это будет уже чисто кабинетная работа. Не беспокойтесь, она неплохо оплачивается, да и парни в группе совершенно нормальные.

— Спасибо.

Евро… — подумал Геннадий. Евро ему пригодятся.

Хитченз дал отбой. Ничто не мешало Геннадию развернуться и покинуть район порта. Больше того, с чистой совестью сорвать АР-очки и прямо сейчас отправиться за гонораром в местную штаб-квартиру МАГАТЭ, но почему-то он этого не сделал. Вместо этого Геннадий продолжал идти туда, где темнела громада составленных друг на друга судовых контейнеров, убеждая себя, что ему нужно лично рассказать Миранде последние новости, после чего они вместе покинут Оверсэтч.

Однако она никуда не уйдет. Не захочет уйти. Это для него работа закончена, но не для нее. Миранда останется в виртуальном мире и будет искать следы пропавшего ребенка. Сына, с которым она всю жизнь общалась главным образом по электронной почте. А бросить ее он не мог. Хотя, если он все же уйдет, Миранда тоже не сможет остаться… Геннадий не знал этого наверняка, но подозревал, что так и будет.

Размышляя обо всем этом, он толкнул дверь одного из контейнеров, на вид точно такого же, как соседние, и прошел по длинному, хорошо освещенному коридору к другой двери, прорезанной в дальней стене. За ней начиналась целая система лестниц, переходов и холлов, позволявших перемещаться внутри штабеля контейнеров во всех направлениях. Навстречу ему попались двое коллег; Геннадий приветливо помахал им рукой и поднялся по легкой углеволоконной лестнице в просторную гостиную — еще один контейнер.

В одном из кожаных кресел небрежно развалился Фрагмент. Он о чем-то болтал с Мирандой, опиравшейся на барную стойку.

— Как ваши дела? — спросил Фрагмент после дружеских приветствий. — Освоились наконец?

Геннадий улыбнулся.

— Вполне, — ответил он.

— Как насчет перехода на следующий уровень?

Геннадий сделал несколько осторожных шажков к свободному креслу, но не сел, а встал за его высокой спинкой.

— Что ты имеешь в виду?

Фрагмент слегка подался вперед.

— Портал в Силению вот-вот откроется, — сказал он. — И мы трое сможем через него пройти, но это нужно будет сделать сегодня ночью.

— Мы трое? — переспросил Геннадий и нахмурился. — Ты же говорил, что сам из Силении!

— Да, я оттуда, но сейчас я не в ней, — сказал сираноид. — И мне нужно туда вернуться — для этого у меня есть свои причины. Миранда хочет найти сына, вы ищете свой плутоний. Каждый оказывается в выигрыше, разве не так?

Геннадий решил не говорить ему, что плутоний уже найден.

— И что для этого необходимо? — спросил он.

— Ничего. — Фрагмент прижал кончики пальцев друг к другу и посмотрел на Геннадия поверх них. — Просто вам надлежит быть в вашей комнате в два часа ночи. И не забудьте закрыть дверь как можно плотнее.

Выдав эти загадочные указания, Фрагмент произнес еще несколько ничего не значащих вежливых фраз и откланялся. Миранда пошла его проводить. Спустя какое-то время она вернулась.

— Что с тобой? — спросила она, и Геннадий только теперь осознал, что все еще стоит за креслом, вцепившись пальцами в спинку.

— Хитченз и его люди нашли плутоний, — выпалил он.

На мгновение глаза Миранды удивленно расширились, но почти сразу она опустила взгляд.

— Значит, теперь ты… выйдешь из игры?

Геннадий сделал над собой усилие и, обогнув кресло, опустился на сиденье.

— Не думаю, — сказал он. — Мне не хочется оставлять тебя одну. Кто знает, какая она — эта Силения.

— О, мой верный отважный рыцарь!.. — Миранда усмехнулась, но Геннадий по глазам видел, что она рада.

— Дело не только в этом, — сказал он, нервно сплетая и расплетая пальцы. — Просто я впервые в жизни участвую в проекте, который имеет в виду создание чего-то нового. Раньше я только и делал, что убирал мусор, оставленный предыдущими поколениями. Чернобыль, Хэнфорд, Напервилль и прочие большие и маленькие катастрофы… На все, что могло предложить общество потребления, на кино, телевидение, игры у меня просто не было времени. Ну, за исключением игр… Но я никогда ничего не покупал, никаких товаров, а вся наша цивилизация выстроена именно на товарах, на вещах. Нет, я, конечно, никогда не принадлежал к радикалам-энвиронменталистам, к этим, как их… «зеленым», никогда не выступал за «возврат к земле», потому что на планете больше не осталось земли, куда можно вернуться, не подвергая себя той или иной опасности, если только не провести сначала сложные мероприятия по дезактивации, рекультивации и так далее. Иными словами, я много лет жил в преддверии ада и даже не понимал этого. — Миранда наконец подняла голову, и Геннадий заглянул ей в глаза. — В Оверсэтче происходит много всего, — произнес он. — Это ведь не просто сложная игра в уклонение от налогов, не так ли? Те, кто в ней участвует, как бы утверждают, что в одном и том же месте в один и тот же миг могут одновременно существовать несколько миров. И человек способен покинуть свое XXI столетие, если оно ему надоело, и при этом не стать фермером или живущим в глуши бродягой. А самое главное, они действительно строят эти параллельные миры.

— Оверсэтч — первый из них, но, по-видимому, не последний, — согласилась Миранда. — Наверное, Силения чем-то похожа на него, только более замкнута, более автономна. Мир внутри другого мира. — Она покачала головой. — Я долго не могла понять, почему Джейк отправился именно туда… Впрочем, он всегда был немного похож на тебя: Джейк тоже не чувствовал привязанности к этому миру и не искал легких путей. То есть я хочу сказать: он никогда бы не вступил ни в какую секту. Я вообще не представляю его себе сколько-нибудь религиозным человеком…

Геннадий огляделся по сторонам.

— Ты считаешь, что Оверсэтч построен на вере, на каких-то религиозно-сектантских принципах?

— От нас никто не требовал верить, — возразила Миранда. — Перед нами просто распахивали двери, одну за другой. — Она улыбнулась. — Неужели тебе ни капельки не интересно, что находится там, с другой стороны?

Геннадий ничего не ответил, но в два пополуночи он сидел в своей комнате за надежно закрытой дверью. Сначала он пытался читать, потом слушать музыку, но скоро бросил и стал просто ждать. Время тянулось невообразимо медленно, и с каждой секундой Геннадий все меньше и меньше верил в то, что сегодня что-то произойдет.

Когда по крыше его контейнера загрохотало, Геннадий вскочил и метнулся к двери, но было уже поздно. Пол под ногами раскачивался, и он почувствовал приступ морской болезни. Грузовой контейнер явно поднимался, и не успел Геннадий приспособиться к качке, как невидимый портовый кран с лязгом опустил его в трюм.

Дверь его комнаты-контейнера оказалась заперта снаружи. Когда много часов спустя засовы открыли, Геннадий уже почти примирился с мыслью о смерти от голода или недостатка воздуха. Контейнеровоз «Акира» двинулся в путь, а он прилег на койку и, закрыв глаза, начал прислушиваться к мерному покачиванию судна. Темнота под опущенными веками казалась Геннадию своего рода личным аттрактором, в который ему хотелось погрузиться хотя бы на время.

Потом рядом с койкой раздался пронзительный электронный писк, и Геннадий, чертыхнувшись вполголоса, потянулся к очкам. Секунду или две он колебался, потом снова выругался и надел прибор. В тот же миг вокруг него появился Оверсэтч — огромный, мерцающий огнями город, ясно различимый даже сквозь стенки транспортного контейнера. Сегодняшняя карта виртуального мира оказалась очень многолюдной, и Геннадий мысленно решил выяснить почему, но несколько погодя. Пока же он включил фильтры, отсекающие лишние детали. Когда от Оверсэтча остались только мягкое мерцание и негромкий шум, он поднялся и вышел из комнаты.

Его «пакет», как называли в Оверсэтче приспособленные под жилье контейнеры, был лишь одним из множества, погруженных на борт «Акиры». В большинстве «пакетов» были невидимые снаружи двери, поэтому когда их составляли в ряд, человек мог перебираться из одного контейнера в другие, не выходя на палубу. Ряд, в который попал «пакет» Геннадия, состоял из десяти контейнеров. Выше и ниже располагались другие уровни, перебраться на которые можно было через специальные люки в полах и потолках.

Он не сомневался, что жилые «пакеты» будут выгружены в порту назначения наравне с легальным грузом. Как правило, игроки Оверсэтча старались избегать незаконных операций, но Геннадий понимал, что перебазирование «пакетов» с людьми потребовало взлома и основательной перекройки мировой компьютерной сети контейнерных перевозок. Официально контейнеров из Оверсэтча в реальном мире просто не существовало. Однако на самом деле такие «пакеты» с жильцами внутри кочевали по всему миру; выгруженные из трюма одного судна, они рано или поздно оказывались на борту другого, чтобы, подобно информационным пакетам в интернете, отправиться куда-то еще. Конечного пункта назначения они никогда не достигали. Находясь в постоянном движении, жилые «пакеты» все время перетасовывались, то образуя временные жилые комплексы, подобные тому, в котором оказался сейчас Геннадий, то рассыпаясь, чтобы спустя какое-то время сложиться в новую комбинацию. Все их множество составляло столицу Оверсэтча — огромный город, который тоже постоянно менялся. При этом, как подозревал Геннадий, большинство составляющих его «пакетов» находилось в международных водах.

Контейнер, в котором был спрятан украденный плутоний, не входил в жилой комплекс, образовавшийся на борту «Акиры», хотя и находился в том же штабеле. Все дело в том, что в него нельзя было попасть из жилых помещений. В него вообще никак нельзя было попасть. Геннадий убедился в этом в первую же ночь, когда, выбравшись на палубу, тайком осмотрел груз. Контейнер с контрабандой стоял почти на самом верху штабеля, в десятке метров над палубой, и Геннадию потребовалось почти полчаса, чтобы — со всеми предосторожностями — вскарабкаться на эту верхотуру. Когда он оказался наконец возле контейнера, сердце его отчаянно стучало — не столько от усилий, сколько от страха. Вдруг он сорвется? Вдруг подует ветер и начнется качка? Он взял себя в руки и осмотрел контейнер. Двери были заперты и опечатаны, как, впрочем, и у всех соседних контейнеров, на ригелях которых болтались обычные инспекционные пломбы, — контейнеры были пусты.

Больше Геннадий наверх не поднимался, но за контейнером с плутонием приглядывал.

Исследуя лабиринт жилых «пакетов», он обнаружил столовые, гостиные, химические туалеты и даже места для работы. Несколько шведов ехали в Канаду в отпуск; увидев Геннадия, они окликнули его по имени и призывно замахали руками — похоже, отпускники успели немного выпить. Геннадий приветливо улыбнулся в ответ, но прошел мимо. Остальные замеченные им люди молча сидели в комфортабельных компьютерных креслах; они работали и не обратили на него внимания.

Рабочее место Миранды рядом с компьютерным терминалом Геннадия пустовало. В комнате вообще никого не оказалось, кроме какой-то женщины, которая, потягивая баночное пиво, оживленно беседовала с голой стеной. Судя по всему, она управляла своим сираноидом, и сейчас кто-то где-то копировал ее жесты и повторял произнесенные ею слова. Глядя на нее, Геннадий вспомнил, как они с Мирандой побывали на автовокзале в Чикаго. Не во плоти, разумеется. Оба управляли каждый своим сираноидом, но у Миранды это получалось не в пример лучше. Правда, большую часть технической работы выполняла сама система; она считывала в инфракрасном диапазоне его жесты, движения пальцев и даже мимических мыши и передавала соответствующие команды, преобразованные в нервные импульсы, человеку на другом конце виртуального моста. В этом отношении управлять сираноидом-марионеткой лишь немногим сложнее, чем персонажем в обычной компьютерной игре, благо физические возможности сираноида позволяли в точности копировать любые жесты «наездника». Сложность заключалась в другом: Геннадию то и дело приходилось знакомиться и разговаривать с новыми людьми, и хотя телесно он находился в сотнях миль отточки контакта, у него каждый раз начинало сосать под ложечкой, а к горлу подкатывала тошнота.

На автовокзале Геннадий и Миранда занимались тем же, чем от века занимаются сутенеры, проповедники-вербовщики и сексуальные маньяки всех мастей — они высматривали сходивших с рейсовых автобусов одиноких молодых людей и девушек. Их можно было без особого труда узнать по походке и выражению лица, по потерянному взгляду, в котором Геннадий читал страх перед большим чужим городом.

Сираноиды, которыми управляли Геннадий и Миранда, выглядели весьма и весьма прилично, даже респектабельно. Вместе или по отдельности они подходили к этим молодым людям и предлагали им работу. Оверсэтч набирал новых игроков.

Результаты можно было назвать поразительными. Возьмите восемнадцатилетнего закомплексованного юношу или девушку из глухой провинции, не обладающих никакими профессиональными навыками и полезными знакомствами, растолкуйте ему или ей, что такое сираноид, оденьте в приличный костюм и отправьте в деловой центр большого города. В различные дни ими будут управлять самые разные люди — опытный аудитор, частный сыщик, успешный торговец или архитектор. Им придется бывать на совещаниях, писать отчеты и участвовать в переговорах, зачастую меняя личности прямо в процессе переезда из офиса в офис. И так много-много раз, изо дня в день. Все, что требовалось от сираноида-марионетки, — это повторять слова, которые нашептывал ему «наездник», и исполнять команды, продиктованные сенсорно-тактильным интерфейсом. Управляющие сираноидами профессионалы могли таким образом создавать собственные сервисные сети, обеспечивающие их ежедневное личное участие в делах и проектах, разбросанных по городам и странам. Сираноиды тоже извлекали пользу из процесса: путем простых наблюдений они могли набраться опыта и получить полезные знания, касающиеся бизнеса или государственного управления. Со временем у Геннадия тоже появилась собственная сеть, через которую он мог регулярно проверять все существующие на планете хранилища ядерных отходов.

Молодым людям нужны были знания и дипломы, поэтому Оверсэтч спонсировал их учебу в колледжах и университетах. Геннадий «седлал» своих студентов, когда те бывали свободны от занятий, и отправлял в офисы хранилищ как представителей официальной, зарегистрированной под его собственным именем консультационной фирмы. Его фамилия в профессиональных кругах имела вес, поэтому всех его подопечных (шестерых юношей и трех девушек) охотно вводили в курс дел. Управляемые Геннадием, они отыскивали узкие места и подсказывали способы решения проблем. Совсем скоро из них должны были получиться квалифицированные специалисты, которые без труда найдут высокооплачиваемую работу в частных или правительственных структурах.

Едва он приготовился вызвать своих студентов, как «Акира» неожиданно вздрогнул. Толчок был слабым, но чтобы тряхнуть огромный контейнеровоз, требовалась, по прикидке Геннадия, немалая энергия.

Только теперь Геннадий заметил, что комната слегка раскачивается. «Акиру» редко болтало: во-первых, из-за его огромных размеров, а во-вторых, из-за установленной на борту системы гироскопов-стабилизаторов. Похоже, снаружи разыгрался нешуточный шторм.

— Вы заметили? — спросил Геннадий у женщины рядом. — Кажется, начинает качать…

— Что-что? — переспросила та и повернулась, нажав кнопку «пауза» на панели рабочей станции.

— Нет, ничего, — быстро ответил он и вызвал программу-перехватчик, которая, в свою очередь, вывела на экран координаты судна и техническую информацию. «Акира» шел Чукотским морем, по правому борту была Россия, по левому — Аляска. Северный полюс Геннадий проспал; впрочем, океан был затянут туманом, так что смотреть там было особенно не на что. Волнение действительно разыгралось: со стороны Восточно-Сибирского моря шел сильный шторм, и на видео были отчетливо видны и свинцово-черные тучи, и высокие, с белыми шапками волны. Удивительно, как он не почувствовал качку раньше. Переговоры по внутренней связи, которые Геннадий тоже не поленился прослушать, были сдержанными, но тревоги никто не выказывал. Похоже, подобные штормы случались на освобожденных ото льда арктических судоходных линиях регулярно. Судя по реакции экипажа, непогоды ждали, и могучее судно было способно пройти прямо сквозь шторм.

Геннадий подумал, что после сеанса работы со студентами непременно выйдет на палубу и полюбуется ураганом, но не успел он устроиться поудобнее, как в комнату ворвалась Миранда. Она бросилась к нему, собираясь схватить за руки, однако опомнилась.

— Ты… работаешь? — спросила она.

— Нет, только собирался.

Миранда взяла его за руку и рывком заставила подняться.

— Я видела его, Геннадий! Видела! Я узнала Джейка.

Палуба у них под ногами сильно накренилась, потом плавно выровнялась, и оба машинально схватились за стену.

— Ты видела сына? Здесь?!

Миранда отрицательно качнула головой.

— Не здесь. И, строго говоря, не совсем видела. Я хочу сказать… В общем, давай сядем, и я все тебе расскажу.

Они выбрали свободные кресла подальше от работавшей женщины. Контейнер был довольно узким, и их колени почти соприкасались. Наклонившись вперед, Миранда сцепила руки перед собой и ослепительно улыбнулась.

— Это было в Сан-Паулу, — сказала она. — Я, кажется, как-то говорила тебе, что Оверсэтч поощряет участие в международных научно-практических конференциях. В этот раз я использовала местного сираноида, чтобы побывать на симпозиуме по проблеме исчезновения дождевых лесов. Человек десять моих англоговорящих коллег собрались на отдельное заседание, чтобы обсудить кое-что между собой… Некоторых я знала, но мне, разумеется, приходилось делать вид, будто я свежеиспеченный доктор наук из Бразилии… то есть это мой сираноид был доктором, который недавно защитил диссертацию и решил заняться самостоятельными исследованиями… Однако дело не в этом. Главное, что меня там никто не мог узнать. Среди коллег был молодой человек — я его видела впервые, но каждый раз, когда он начинал говорить, у меня появлялось странное чувство… В том, как он говорил, какие слова выбирал, как при этом жестикулировал, было что-то очень знакомое. Я заметила, что и он обратил на меня внимание, то есть не на меня, конечно, а на этого бразильца… Примерно через полчаса после того, как началось наше заседание, он пристально на меня посмотрел, а потом начал что-то медленно писать в блокноте, который был у него в руках. Блокнот, конечно, заметили все: в конце концов, это было очень несовременно — пользоваться бумажным блокнотом и ручкой, но никто, естественно, ничего не сказал. А в конце заседания, когда все уже вставали, он снова посмотрел на меня, этак со значением, потом вырвал из блокнота листок, скатал в комочек и бросил в урну у двери. В холле, куда мы вышли, было очень много народа, и я потеряла его в толпе, зато никто не помешал мне вернуться и достать из урны записку.

— И что в ней было? — спросил Геннадий.

К его огромному удивлению, Миранда вдруг сняла свои АР-очки, и Геннадий, немного поколебавшись, сделал то же. Опасливо оглядевшись, Миранда протянула ему свою электронную книгу, которую он не видел с того дня, когда они встретились в первый раз.

— Записка у меня здесь, — прошептала она. — Я не стала пользоваться очками на случай, если за нами следят. Цифровой снимок я сделала, конечно, через своего бразильского сираноида, но оригинал я удалила из памяти АР-очков сразу после того, как загрузила копию. Вот, смотри…

Геннадий взглянул на экран. На фотографии четкими, крупными буквами значилось:

«Силения. 64°58′ С. ш., 168°58′ 3. д.».

Ниже в записке был нарисован крошечный человечек — спичечные ножки, спичечное туловище, кружок вместо головы. Одна тонкая рука была поднята в приветственном жесте.

— Вот… — сказала Миранда, показывая на смешную фигурку. — Таких человечков Джейк любил рисовать в детстве. Я узнала бы его рисунок из тысячи.

— Ты предполагаешь, что Джейк управлял сираноидом, участвовавшим в вашем заседании? — Геннадий откинулся на спинку кресла и задумался. — Дай-ка я кое-что проверю… — Он снова надел очки и вызвал на экран информацию с навигационного комплекса «Акиры». — Если цифры в записке — широта и долгота, в чем сомневаться не приходится, то как раз в этой точке мы сейчас и находимся.

Миранда нахмурилась.

— Ничего не понимаю. Неужели Силения под водой? Но ведь это невозможно!

Геннадий резко поднялся.

— Я думаю, Джейк имел в виду кое-что другое. Идем.

Пока они разговаривали, качка сделалась сильнее. Геннадия и Миранду бросало от стены к стене, пока они, словно пьяницы, двигались к выходу из комнаты и шли по длинному коридору, соединявшему ряд контейнеров. По пути им встретились несколько человек, которые, оставив рабочие места, возвращались в свои комнаты. Даже жизнерадостные шведы прервали свою вечеринку и теперь пытались попасть к себе. Их лица на глазах приобретали зеленоватый оттенок.

— Я каждый день проверял наш опасный груз, — сказал Геннадий, когда они остались в коридоре одни. — Пока все на месте. Пунктом назначения заявлен Ванкувер, но, как сказал мне Хитченз, там «Акиру» будет встречать отряд канадской полиции. Вот я и подумал, не попытаются ли злоумышленники разгрузиться по дороге, до того как наше судно попадет в порт?

— А что, это не исключено… — Миранда почти кричала: она немного отстала, к тому же далекий шум и грохот волн стали сильнее.

— На самом деле исключено, — решительно возразил Геннадий. — Контейнер с плутонием опечатан и находится почти наверху нашего штабеля — там, где составлены пустые контейнеры. Почти наверху, но не на самом верху, так что даже если бы над «Акирой» появился Джеймс Бонд на «летающем кране», ему вряд ли удалось бы зацепить контейнер и увезти с собой.

Коридор заканчивался лестницей. Геннадий стал подниматься по ступенькам, Миранда, запыхавшись, торопилась следом.

— Может, там есть потайная дверь? Ну, как в наших жилых «пакетах»? — предположила она. — Если так, то не ведет ли эта дверь в соседние контейнеры?

— Я думал об этом, — мрачно согласился Геннадий. Он поднялся еще на один пролет и оказался в пустом контейнере, который выглядел бы как самая обычная емкость для перевозки грузов, если бы не люк и лестница в полу. Света здесь не было, если не считать пары светодиодов на стене. В почти полной темноте Геннадий двинулся вперед, вытянув перед собой руки. Шум волн и вой ветра превратились в оглушительный рев, раздававшийся, казалось, со всех сторон одновременно.

— В твоей гипотезе есть один изъян, — проговорил он, нащупывая внутреннюю защелку переделанной двери контейнера. — Она не объясняет, почему пустые контейнеры поставили на самый верх, на контейнер с контрабандным плутонием. — Он отодвинул засов.

— Постой, меня вызывают… — сказала Миранда. — Это ты?!.. — услышал Геннадий ее удивленное восклицание. — Где ты? — Ее дальнейшие слова заглушил рев бури.

Косой дождь полосовал мокрые бока грузовых контейнеров, угольно-черные грозовые облака висели так низко, что казалось, будто они отскакивают от верхушек волн, словно пущенные ловкой рукой плоские камешки. В темноте не было видно почти ничего, кроме этих облаков, волн, дождя и мокрых металлических поверхностей, озаряемых непрерывными вспышками молний. При одной такой вспышке Геннадий разглядел черную водяную гору, которая, казалось, валилась прямо на корабль. Потом трепещущий электрический свет погас, а «Акира» так подпрыгнул, что Геннадий едва не свалился на палубу, и лишь в последний момент ему удалось уцепиться за поручень трапа. Подняв голову, Геннадий увидел, что верхние контейнеры опасно раскачиваются.

Из-за темноты и непрерывного грохота он почти ничего не слышал и мало что мог рассмотреть. Поэтому надел очки и подключился к судовым камерам видеонаблюдения.

Ему повезло. Одна из камер смотрела на грузовые трюмы, где были составлены контейнеры. Углы нескольких штабелей выглядели какими-то неровными, но в чем дело, Геннадий понял не сразу.

Он снял очки и спрятал в карман, потом вставил в уши горошины наушников.

— Геннадий, ты где? — тотчас услышал он встревоженный голос Миранды. — Зачем ты отключился от онлайна?

— Я здесь, — отозвался Геннадий. — Как я говорил, должна быть причина, по которой пустые контейнеры оказались на самом верху, выше контейнера с плутонием. И дело здесь не только в правильном распределении груза. Я узнал, что ежегодно во время сильных штормов в море падает с судов около пятнадцати тысяч контейнеров. И большинство из них, разумеется, пустые.

— Но не этот… — пробормотала Миранда. Геннадий к этому времени перебрался на палубу и стоял, держась за леер, совсем рядом с раскачивающимся штабелем контейнеров. Оглянувшись, он увидел, что Миранда идет по трапу следом за ним — правда, до нее было еще метров пять или больше.

Очередная вспышка молнии на мгновение осветила судно, и Геннадий заметил скрюченную человеческую фигуру там, где никого не должно быть. Тем более в шторм.

— Ты видела?! — Он дождался, пока Миранда спустится поближе, и протянул руку, чтобы помочь ей перебраться на палубу. Оба давно промокли насквозь, а вода была страшно холодной. Крупные капли дрожали и на очках Миранды, и Геннадий мимолетно подумал: почему же она их не снимет.

Губы Миранды шевельнулись.

— Видела что? — услышал он в наушниках. Разговаривать без них в таком шуме было почти невозможно.

— Там, на верхушке одного из штабелей, человек, — сказал Геннадий, пытаясь говорить спокойно. Кричать не имело смысла, коль скоро они все равно общались по интернет-связи. — Я уверен, что не ошибся, — добавил он.

— И это, конечно, тот самый штабель, где находится контейнер с плутонием? — догадалась Миранда.

Геннадий кивнул в ответ, и они осторожно двинулись дальше. До подозрительного объекта оставалось совсем немного, когда «Акира» накренился особенно сильно, и Геннадий увидел над головой яркие оранжевые вспышки. Звука он не услышал, потому что как раз в этот момент молния заплясала у верхушки одной из корабельных мачт, и тут же грянул оглушительный гром. Палуба продолжала крениться, темная вода бурлила уже совсем близко от борта. В следующую секунду Геннадий увидел, как верхние контейнеры в штабеле поползли и один за другим посыпались в море, кувыркаясь, как спичечные коробки. Тяжелые контейнеры с легкостью снесли фальшборт и выломали изрядный кусок палубы не далее чем в десятке метров от того места, где стояли Геннадий и Миранда.

— Назад! — Геннадий подтолкнул женщину в сторону надстройки, но она упрямо покачала головой и еще крепче вцепилась в леер. Геннадий выругался. Контейнеровоз тем временем выровнялся, потом начал крениться в противоположную сторону.

Один контейнер зацепился углом за планшир и теперь поворачивался вокруг своей оси, скрежеща и высекая из палубы искры. В конце концов сталь не выдержала, и контейнер свалился за борт. Контейнеры в других штабелях держались; Геннадий отметил, что они почти не раскачиваются. Похоже, чтобы сбросить их в море, нужен шторм посильнее.

Обогнув частично рассыпавшийся штабель, Геннадий вышел к другому трапу. При очередной вспышке он увидел человеческую фигуру. Должно быть, кто-то из команды, подумалось ему.

— Рад видеть вас, Геннадий, — поздоровался Фрагмент. На нем были желтая пластиковая каска и страховочный пояс, надетый поверх матросского прорезиненного дождевика. АР-очки Фрагмента были сплошь в водяных каплях, как у Миранды.

— На палубе сейчас довольно опасно, — заметил Фрагмент, делая шаг навстречу. — Мне-то все равно, поскольку мною хорошо управляют.

Снова полыхнула молния, и Геннадий увидел у него за спиной небольшой черный рюкзак.

— Ты не из Силении, — сказал он уверенно. — Мне кажется, ты работаешь на кого-то другого. На кого?

— Не доверяй ему! — вставила Миранда. — Он на стороне санотики.

Фрагмент покачал головой.

— Силении нужен плутоний, — сказал он. — Для новых реакторов. Уверяю вас, он будет использован исключительно в мирных целях. Проблема в том, что официальные аттракторы не признают виртуальные государства. Мы никогда не смогли бы купить плутоний на законных основаниях.

Геннадий кивнул.

— Контейнеры были специально уложены таким образом, чтобы в нужный момент их можно было легко отправить за борт. Шторм начался весьма кстати, но я не сомневаюсь: наверху были установлены специальные пиропатроны, которые сбросили бы контейнеры в воду даже в тихую погоду. Все это должно было произойти автоматически, но ты зачем-то забрался на штабель…

— Ну и что? — Фрагмент поправил рюкзак.

— Ты открыл контейнер, — сказал Геннадий, — и забрал плутоний. Он сейчас здесь. — И показал на рюкзак. — Следовательно, ты действуешь не в интересах Силении.

— Так и есть! — Миранда кивнула и положила руку Геннадию на плечо. — Он охотился за плутонием с самого начала, — прокричала она. — Фрагмент использовал нас, чтобы узнать, где он находится, и забрать. Он на стороне санотики!

Лицо Гаврилова ничего не выражало. Впрочем, отчасти его по-прежнему скрывали большие АР-очки, которые заливала вода.

— И зачем, по-вашему, я столько времени ждал? — спросил он. — Почему не забрал плутоний раньше?

— Ты догадался, что за контейнером следят. Готов спорить на что угодно: ты заранее продумал, как отправить плутоний за борт, снабдив его особым радиомаяком — не тем, который установлен на контейнере, предназначавшемся для Силении. Твой рюкзачок наверняка устроен так, чтобы плавать в десятке метров под водой в ожидании, пока его заберут.

Фрагмент отшвырнул в сторону бухту тонкого троса, которую держал в руке, и потянулся к горлу Геннадия. Тот легко уклонился, сделав короткий шаг в сторону, и быстрым движением сорвал с Гаврилова очки. Сираноид пошатнулся, словно оглушенный сильным ударом, и Геннадий, воспользовавшись замешательством, выдернул наушники из его ушей.

В свете молнии он впервые увидел глаза Даниила. Маленькие и темные, они растерянно метались из стороны в сторону. Сираноид проговорил что-то… потом прижал ладони к ушам и издал вопль, полный отчаяния и страха.

Геннадий метнулся вперед, собираясь схватить Гаврилова за руку, но промахнулся. Его пальцы поймали только плотную ткань рюкзака. Рюкзак соскользнул, Гаврилов вывернулся из лямок и развернулся, однако не удержал равновесия и, оступившись, полетел за борт.

Геннадий невольно вскрикнул; его крику вторил отчаянный вопль Миранды. Оба бросились к борту, но в темноте внизу ничего нельзя было рассмотреть, кроме бушующих пенных водоворотов.

— Все кончено. Он погиб, — произнесла Миранда неожиданно спокойным голосом.

— Надо хотя бы попытаться его спасти! — прокричал Геннадий, бросаясь к ближайшей переговорной трубке, установленной под прозрачным водонепроницаемым кожухом около трапа. Он почти дотянулся до нее, когда Миранда неожиданно напала на него сзади и сбила с ног. Оба покатились по трапу, и Геннадий едва не выпустил рюкзак.

— Что ты делаешь?! — воскликнул он. — Там же человек!

— Его все равно не спасти, — проговорила Миранда все тем же странно спокойным, даже отстраненным голосом. Она села. — Прости меня, — сказала она. — Я не должна была так поступать. Нет, Джейк, заткнись ради Бога… Ты не прав. Мы должны хотя бы попытаться спасти этого беднягу.

Миранда слегка наклонила голову.

— Он боится, что улики приведут в Оверсэтч, и тогда…

— Тобой управляет твой сын? — догадался Геннадий. — Но… Как давно?

— Недавно. Он позвонил, когда мы выбирались из контейнера.

— Отпусти меня, — сказал Геннадий. — Я скажу, что мы все это время прятались в трюме. Все будет нормально, в конце концов я чертов инспектор МАГАТЭ. — Он с трудом поднялся и потянулся к телефону.

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы дозвониться до капитанского мостика. Геннадий сказал в трубку несколько слов, потом дал отбой и покачал головой.

— По-моему, капитан мне не поверил и не собирается разворачивать судно. Впрочем, сейчас сюда придут его люди, чтобы нас арестовать. — Дождь потоками стекал по его лицу, но Геннадий вдруг поймал себя на том, что ему приятно чувствовать настоящую холодную влагу, не отфильтрованную матрицей Оверсэтча. — Можно мне сказать несколько слов Джейку? — спросил он.

— Что? Ты действительно хочешь с ним поговорить? — Миранда обхватила себя за плечи, но это не помогало — она продолжала дрожать от холода. У Геннадия тоже зуб на зуб не попадал, однако он постарался справиться с собой. У него оставалось слишком мало времени до того момента, когда реальный мир лишит его всякого выбора. Держа в руках рюкзак с плутонием, он думал о Хитчензе — как отреагирует детектив на всю эту историю, а также о том, как ему обойти острые углы, когда придется давать официальные показания.

— Джейк, — проговорил Геннадий, — что такое Силения?

Миранда улыбнулась, но на его вопрос ответил ее сын:

— Силения вовсе не «что», как вы привыкли думать. Это не вещь в традиционном смысле слова и даже не место. Это… Короче, кое-какие люди пришли к выводу, что для описания современного мира, его устройства, нужен новый язык. Когда все реальности становятся предельно гибкими, текучими, их уже невозможно описывать старыми терминами.

Вы, кажется, уже понимаете, что города, страны и крупные корпорации являются своего рода узлами стабильности в неистовых водоворотах перемен. Мы называем их аттракторами — центрами притяжения, к которым стремятся хаотически развивающиеся новообразования, однако в каждый конкретный момент они могут либо еще не достичь этих центров, либо начать новый цикл своего развития. А теперь представьте себе, что все вышесказанное относится и к людям. Вообразите шофера, который работает в курьерской службе. Он ездит по разным маршрутам, общается с клиентами, доставляет товары и посылки. Любой другой водитель на его месте делал бы то же самое. Следовательно, когда этот человек исполняет свои служебные обязанности, он — уже не он. Он — компания, воплощение фирмы, в которой работает. В самого себя он превращается, только когда возвращается домой и снимает рабочую форму.

IT 2.0 позволяет, так сказать, вычленить эти мимолетные состояния из общего потока жизни, поставить в центр внимания временную реальность, тогда как вещи, которые мы считали реально существующими — я имею в виду страны, компании и прочее, — отступают на задний план и как бы расплываются. Ну а поскольку существует IT 2.0 для стран и корпораций, разве не логично предположить, что подобный инструмент можно разработать и для людей?

— Это и есть Силения? — уточнил Геннадий.

Миранда кивнула, но Геннадий только покачал головой. И дело не в том, что он не мог вообразить себе нечто подобное. Напротив, и ему это очень не нравилось. Если он правильно понял Джейка, люди оставались людьми вовсе не все время; большую часть своей жизни они исполняли различные роли, выступая в качестве представителей… нет, даже не представителей, а живых олицетворений различных сил, зачастую даже не сознавая этого. А с помощью нового языка каждый человек получал способность находиться в нескольких местах одновременно — в форме своих игровых персонажей, электронных посланий, финансовых вложений, веб-сайтов или в виде сираноидов, которыми он управлял. Геннадий и сам поступал подобным образом всю свою взрослую жизнь, но только теперь он понял, что вследствие этих действий его личность оказалась раздроблена и раскидана по всему земному шару. И в последние несколько недель этот процесс ускорился. Да, похоже, для таких, как Джейк, родившихся и выросших в меняющемся с калейдоскопической быстротой мире, IT 2.0 и Силения были выходом — и даже казались чем-то обыденным и привычным.

Возможно, Силения и в самом деле была убежищем для новых людей, но в это Геннадию не очень-то верилось. В любом случае, он был слишком стар, чтобы менять свою жизнь в соответствии с реалиями нового языка.

— А санотика? — спросил он. — Что это такое?

— Представьте себе Оверсэтч, — сказал Джейк, — но без каких-либо морально-этических принципов и ограничений. Представьте, что вместо поиска спонтанно возникающих новых карт виртуальных миров внутри нормальной, здоровой сети человеческих отношений и связей у вас есть IT 3.0, который нацелен исключительно на катастрофы и бедствия или, иными словами, на те точки в пространстве или моменты истории, когда перестают действовать любые правила и воцаряются хаос и анархия. Вообразите себе армии сираноидов, которые появляются именно в такие моменты, чтобы насладиться человеческим несчастьем и болью. Такая штука была бы поинтереснее Оверсэтча, вам не кажется? Во всяком случае, для некоторых… Это, мистер Малянов, и есть санотика, — добавил Джейк. — Специально выращенный паразит, питающийся болью и страхом, которые порождает каждая крупная катастрофа. Миллионы людей обслуживают этого паразита, сами не подозревая об этом.

Геннадий показал на рюкзак, который по-прежнему держал в руках.

— И для этого нужно сделать бомбу? — спросил он.

— Может быть. Кстати, мистер Малянов, почему вы так уверены, что сами не работаете на санотику? И откуда мне знать, что плутоний не будет использован для какого-нибудь черного дела после того, как попадет к вам в руки? Нет, груз должен отправиться в Силению. Поверьте, так будет лучше для всех.

Геннадий задумался. Краем уха он слышал, как о том же самом просила его Миранда, и все же он продолжал колебаться. С другой стороны, после всего, что он видел и чему стал свидетелем, Геннадий с особой ясностью понимал, что даже в его мире власть и контроль каждое мгновение незаметно переходят из рук в руки и что такие — образования? организации? — как Оверсэтч и Силения способны эффективно управлять этими процессами или, по крайней мере, влиять на них. И не исключено было, что и МАГАТЭ, и сам Геннадий с самого начала работали на Фрагмента и даже не знали об этом.

— Брось рюкзак в трюм, — сказал Джейк. — Кто-нибудь из Оверсэтча подберет его и припрячет. А ты, мама, привезешь плутоний с собой в Силению. Ну, когда приедешь…

Дождь ослабел, но щеки Миранды по-прежнему были мокрыми, на этот раз от слез.

— Я приеду, Джейк, обещаю. Когда нас отпустят, я сразу же приеду к тебе, — пообещала она и добавила, обращаясь к Геннадию: — Бросай скорее! Люди из команды сейчас будут здесь.

Он так и не понял, это ее слова или Джейка. Скорее всего, обращался к нему сын Миранды, но это уже не имело значения.

— Пожалуй, я его сохраню, — сказал он и швырнул за борт очки. Одного этого движения хватило, чтобы покинуть мир, который он только что для себя открыл, хотя прожил в нем уже немало дней и почти полюбил. Этот мир или, точнее, город величиной с мир, сотканный из света и идеалов, волшебным образом создали миллионы людей, которые ежеминутно думали о нем, верили в него и действовали так, будто он и в самом деле существует. И Геннадий хотел бы стать одним из них, но…

— Откуда ты знаешь, что рюкзак не попадет в санотику? — В голосе Миранды слышалось глубокое разочарование, которое испытывала не она, а Джейк.

— На Земле есть и другие силы, кроме Силении и санотики! — прокричал в ответ Геннадий, с трудом перекрывая грохот волн. — И одна из этих сил находится здесь, в этом самом рюкзаке. Другая сила — это я сам. Быть может, моя сущность тоже меняется; возможно, я просто одинокий, усталый мужчина, но я все равно последую за содержимым этого рюкзака, куда бы оно ни попало. Я не могу отправиться с вами в Силению, не могу даже остаться в Оверсэтче, как бы мне этого ни хотелось, но я клянусь, что буду следовать за плутонием и сделаю все, чтобы он не причинил вреда… Я сделаю это, — добавил он, когда подоспевшие матросы окружили всех троих, — потому что некоторые вещи остаются настоящими в любом мире.

Ваш президент все еще может выиграть эти выборы, — сказал мне Джеремия.

Мы находились в небольшой пустой гардеробной в стороне от главного входа в отель. Я проверил, заперта ли дверь, затем просканировал комнату на предмет наличия микрофонов. Он с улыбкой наблюдал за мной.

— Вы мне не верите? — спросил он с невинным видом. Я несколько мгновений молча смотрел на него, затем завершил сканирование. Всё чисто.

— Ну, хорошо, — сказал я устало. — Поговорим о деле. Чего хочет мэр?

— Вы знаете, чего он хочет. Чтобы ваш президент помиловал его племянника, — ответил Джеремия.

— Племянника… — протянул я. — Того самого, попавшегося на взятках, с помощью которых он добивался назначения в Сенат? Племянника, подкупившего осведомителя, состоящего на службе у федеральных властей? Ведавшего всей политической кухней мэра?

— Ну, вот видите! — жизнерадостно воскликнул Джеремия. — Вы его знаете.

Я покачал головой.

— Этот ваш племянничек — обыкновенный ворюга и растратчик. Он украл пенсионные деньги тысяч людей. Черт, да и в этом он признался лишь после того, как ему предложили заключить сделку с правосудием, чтобы сесть за наименее тяжкое из преступлений. Президент прочел его дело прежде, чем отвергнуть первую и вторую апелляции о помиловании. Ни при каких условиях президент не допустит, чтобы он вышел из тюрьмы до срока.

Джеремия во время моей речи кивал головой, как будто все сказанное не было для него неожиданностью. Он подался вперед и ткнул мне в грудь указательным пальцем.

— В таком случае мэр окажется очень огорчен, а ваш президент не будет переизбран на новый срок, — безапелляционно заявил он. — Подумайте над этим, а потом решите, станет ли третья попытка счастливой.

Он развернулся и покинул комнату.

Я же помедлил какое-то время: во-первых, чтобы — не дай Бог! — репортеры снаружи не увидели нас вместе, а во-вторых, чтобы еще раз обдумать все дело. Хотя о чем тут думать? Все предельно ясно и предельно скверно.