Госпитальный хирург, немолодая, полная женщина, с густой сединой в темных волосах, внимательно осмотрев раненого, глубоко вздохнула и сказала:

— Ногу, молодой человек, видимо, придется отнимать. Ранение очень и очень серьезное.

— А я не разрешу, — вскипел Кузнецов. — Я кадровый летчик. Делайте операцию так, чтобы ногу сохранить. Отрезать ее никогда не поздно...

— Станете перечить врачам — сделаете хуже для себя. Можете получить гангрену.

— Пусть будет так. Тогда я сам укажу ту часть, которую надо отпилить.

— Ну и пациенты пошли, — досадовала хирург. — Ты ему слово — он тебе десять.

— Вам виднее. Вы мастера в медицине, а моя специальность — уничтожать немецкие самолеты. И нога мне еще пригодится.

Всю ночь Александр Кузнецов почти не спал. Мысли, одна тяжелее другой, одолевали его. Выдержит ли спор с врачами? А если ногу отнимут? Что тогда делать? Пойти по гражданской профессии, которую получил в Уфимском гидрогеологическом техникуме?

С неотвязной горечью на сердце Кузнецов представлял себя то на костылях, то на протезе, то с пустой штаниной до колен. Ему виделось, что он костыляет по улице, дует ветер, и штанина колышется в разные стороны. Жутко! А тут еще попалась такая противная койка, которая как видно, находится в госпитале с незапамятных времен. Стоит пошевелиться, она заскрежещет на разные лады.

В трудные, полные неожиданных поворотов, минуты многое вспоминается. И Александр восстановил в памяти все, что произошло...

На аэродроме дивизии истребительной авиации, широко раскинувшемся на зеленой равнине неподалеку от Могилева, шла обычная военная жизнь с ее боевой учебой, дежурствами в гарнизонных и внутренних нарядах, ежедневными построениями, различными спортивными состязаниями. Командир дивизии не давал покоя ни молодым, ни опытным летчикам.

Случалось, конечно, что некоторые «необкатанные» авиаторы обижались на нелегкую судьбу истребителей. Но полковник неизменно повторял:

— Придет время — все пригодится.

В последние дни в эскадрильях прошел слух о предстоящих летных маневрах. Пилоты ждали их с нетерпением: каждому хотелось вдосталь полетать на новых самолетах, недавно поступивших на вооружение дивизии.

В отличие от других, эту тревогу объявили в воскресенье. Стояло раннее теплое сиреневое утро. В свежем безветренном воздухе густо пахло цветущим июньским разнотравьем.

— Вот тебе и выходной день, — послышались голоса летчиков. — И когда научатся уважать людей? Сколько ни говорим о разумном отдыхе, толку никакого...

По тропинке, протоптанной через густую, в рост человека, рожь, авиаторы в полном боевом снаряжении прибежали на летное поле. После обильных теплых дождей бойко раскустилась молодая сочная отава, отчего чернее вырисовывались гудронированные ленты аэродрома.

Летчики выстроились в каре. Командир дивизии, волнуясь, громко объявил:

— Гитлеровская Германия начала войну против Советского Союза. Фашистские самолеты бомбят наши города и села. Уже погибли многие сотни мирных жителей.

Пилоты недоуменно переглянулись между собой. Им не верилось в то, что произошло.

Командир дивизии одернул гимнастерку, туго перетянутую новым ремнем, расправил сильные плечи.

— Слушайте боевой приказ!

В утреннем воздухе, чеканно зазвучали строгие слова приказа, определявшего задачи авиационных полков.

Прошли считанные минуты, и эскадрильи дивизии приземлились на Минском аэродроме. Последовало новое распоряжение:

— Патрулировать над городом. Держать связь с землей. В случае появления противника завязывать бой!

Да, теперь все поняли: предстоят не маневры, а действительные схватки с врагом.

«И к родным не успел съездить, и об учебе в академии позабудь», — думал Александр Кузнецов, молодой командир авиазвена, плотно сбитый, коренастый, с большой курчавой головой. Он недавно женился на студентке педагогического института и был полон самых мирных намерений. Ему, как и многим, тогда казалось, что война на Западе, затеянная Гитлером, побушует где-то вдали от границ Советского Союза.

Но все получилось по-другому.

На рассвете двадцать второго июня младший лейтенант Александр Кузнецов собрался по тревоге и в тот же день угодил в воздушный бой.

Он долго барражировал над юго-восточной частью Минска, зорко всматриваясь в безоблачное небо. Летчика больше всего волновало: сумеет ли вовремя распознать вражеские самолеты, которые никогда не видел, а представлял лишь по фотографиям.

Продолжая наблюдать за воздухом, пилот на дальних подступах к городу увидел густо рассыпавшиеся дымчато-серые рубчатые купола.

«Не иначе, как вражеский парашютный десант», — заключил командир и дал сигнал товарищам. И как ему стало стыдно, когда понял, что в воздухе висели не парашютисты, а дымы от разрывов зенитных снарядов.

Повернув машину вправо, Кузнецов взмыл свечой вверх и заметил самолеты противника со свастикой на стабилизаторах и черными крестами на крыльях. Воздух оранжевыми пунктирами рассекли очереди немецких, трассирующих пуль. Командир звена принял решение атаковать врага. Немецкие самолеты рассредоточились попарно, издавая хрипло завывающие звуки.

Кузнецов избрал самолет, который несколько уклонился влево. Сблизившись с ним, сильно нажал на гашетку пулемета. Ударила очередь. Но безрезультатно. Фашистская машина по-прежнему шла вперед.

— Ну, погоди, доберусь же я до тебя, вражья морда, — обозлился летчик. — И всыплю же я тебе!

Сделав второй заход, он подлетел к «юнкерсу» сбоку и длинной пулеметной очередью пропорол его толстое брюхо. Самолет, объятый густым черным дымом, замер на месте, будто ткнувшись во что-то непреодолимое, потом резко клюнул тупым носом, и камнем устремился вниз, оставляя позади себя серую волнистую пелену с сизыми закраинами.

Войдя в азарт, Кузнецов хотел броситься за вторым «юнкерсом», но фосфорическая стрелка показала: бензин на исходе. Пришлось умерить пыл. Командир звена вернулся на Минский аэродром и доложил командиру полка о сбитом самолете. Тот, улыбаясь, посмотрел на разгоряченного, мокрого от пота летчика и, потрепав его за портупею, сказал:

— Поздравляю, Александр Васильевич, с боевой удачей. Ты первый в нашем полку открыл счет. Начало хорошее.

На следующий день немецкие авиационные налеты на Минск участились. В городе заполыхали пожары. Сухой, знойный воздух насквозь пропитался тротиловой гарью, пожухли, скорчились листья тополей, кленов, лип.

Самолет Александра Кузнецова сильно повредило в утренней атаке, и летчик, не находя себе места, ворчал:

— Если наши ремонтники будут работать по-черепашьи, немцы разбомбят весь город. Работы всего на пару часов, а они ковыряются, будто неживые.

К полудню он не вытерпел и обратился с просьбой к командиру полка — разрешить вылет на его самолете. Майор выслушал взволнованного летчика и счел его доводы убедительными.

— Вылетайте.

Кузнецов долго парил в воздухе. Немцы не показывались. Летчик собрался пойти на посадку. Развернул самолет в сторону аэродрома и тут увидел, как в вышине длинно распластался гусиный строй бомбардировщиков.

— Атаковать! — услышал летчик команду, переданную по радио с аэродрома.

Вместе с однополчанами Александр Кузнецов набрал высоту, но перед тем, как броситься в атаку, попал под вражеский обстрел. В ответ он ударил из пулемета в массивную грудь бомбардировщика. Пули угодили в цель. Левый мотор «юнкерса» загорелся. Однако немецкий летчик, не желая прыгать на нашу территорию, усердно заскользил в воздухе, пытаясь сбить пламя.

Кузнецов быстро развернулся, зашел к «юнкерсу» сбоку и второй очередью прострочил пилота. Машина вместе с бомбовой нагрузкой тяжело, с надсадным хрустом упала в сосняк, кудлато разросшийся на куполообразном взлобке. Бомбы взорвались. Кузнецов сверху увидел, как многолетние сосны, вывернутые с корнями или срезанные под самый комель, перевертывались в воздухе и падали поодаль от образовавшейся гигантской воронки.

— Ура! Наша взяла! — радостно закричал командир звена. — Смерть фашизму!

Возвращаясь на аэродром, Кузнецов вспомнил, что справа совсем недалеко город Могилев. «Как-то там моя Женя? А что, если немцы подойдут и сюда? Сумеет ли она эвакуироваться? И какой же я недогадливый: не мог ни разу поговорить о том, что для военного человека разлука с женой может прийти в любую минуту».

Эх, будь бы сейчас мирная пора! Александр подвернул бы к Могилеву, низко пролетел над своим домом и в знак приветствия молодой жене помахал плоскостями самолета с красиво вычерченными красными звездами. Но теперь надо быстрее попасть на аэродром, отдохнуть и снова а воздух.

— Товарищ майор, младший, лейтенант Кузнецов возвратился с задания, — начал докладывать он командиру полка, приложив руку к пилотке, из-под которой густо топорщились русые кудри.

— Вольно, Александр Васильевич, — сказал майор. — Все ясно. Видел своими глазами. Горжусь тобой!

— Неужели видели? — обрадовался летчик.

— Как на ладони, — подтвердил командир полка. — За отвагу и умение награждаю тебя подарком.

Он вручил ему авиационные часы с разобранного самолета «И-16».

За два дня войны Кузнецов сбил два немецких бомбардировщика. Казалось, сделал много, и в то же время мало. Много потому, что не каждый летчик ежедневно уничтожает по самолету. А мало оттого, что урон для врага еще явно неощутим.

Фашистские самолеты висели в воздухе целыми стаями, залетали далеко в наши тылы и сыпали бомбы не только на военные объекты и предприятия, но и на беззащитных беженцев, идущих по проселочным дорогам, на крестьян, занятых полевыми работами, на мирные деревни и рабочие поселки.

Во время очередной атаки Александр Кузнецов метко расстрелял третий бомбардировщик. Очередь, как видно, попала в бензобак, и самолет взорвался в воздухе.

Бой проходил весьма интенсивно и напряженно. Авиатор, заходя то справа, то слева, то под брюхо машины, не почувствовал, как в правую ногу выше колена ударила немецкая пуля. В горячке боя так бывает, когда нервы напряжены до предела.

Уже совершая посадку, пилот почувствовал, что правая нога не действует. Он ощупал ее, потянул крагу кверху и тут увидел залитый кровью ботинок.

Самолет удалось посадить благополучно. Но летчик ступить на ногу не мог: пуля задела кость.

Из густого кустарника быстро выскочила зеленая машина с яркими красными крестами на боках и увезла раненого. Лежа в машине, Кузнецов горько думал: «Значит, отлетал, Александр Васильевич. Недолго ты повоевал. И когда меня хлестнуло? Людей я учил сообразительности, а сам забыл про нее. Я и теперь не знаю, откуда он ударил меня».

Вот и Минск. Машина мчится на большой скорости, то и дело объезжая развалины, обгорелые бревенчатые простенки, изуродованные стропила, деревья, вырванные с корнем.

На изгибе улицы летчик увидел, как недавним бомбовым ударом, будто огромным кинжалом, отсекло у двухэтажного дома кирпичную стену. Она упала на асфальт, разбилась на куски, а комнаты остались невредимыми. В одной из них в углу стояла аккуратно заправленная кровать, накрытая розовым покрывалом, с горкой белоснежных подушек, в другой — над письменным столом возвышались штабели книг.

«Кому эти люди мешали жить? — мысленно спрашивал Кузнецов. — Кому они угрожали? Может быть, вот так же теперь выглядит и наша комната? Эх, Женюрка, где ты? Что с тобой, моя дорогая?»

Близ ограды госпиталя, под раскидистой липой, осколком убило молодую женщину. Мальчик, не более трех лет, в темно-синем матросском костюме, ухватился за ее окровавленную руку и настоятельно требовал:

— Ну, мама, вставай же. А то опять прилетят... Мама, вставай быстрее.

Из Минска санитарный самолет доставил Александра Кузнецова в Москву, в госпиталь.

Припоминая пережитое, Кузнецов разволновался и уснул уже далеко за полночь.

А утром, когда солнце поднялось над крышей противоположного пятиэтажного дома и ярким решетчатым квадратом упало на койку Кузнецова, он тотчас проснулся. Сцепил над головой пальцы, развел локти в стороны, попробовал потянуться, но рана дала о себе знать.

«Какая тут тишь, — пронеслась первая мысль. — И не подумаешь, что идет война. А как там наши? Наверное, многие уже выбыли? Проклятый Гитлер. И когда он успел наготовить столько самолетов? Было бы их побольше у нас. Хотя бы еще столько, сколько имеем. Мы бы им показали».

Уборщица, протирая полы в палате, открыла дверь в коридор. Оттуда послышалось радио. Передавали очередную сводку Совинформбюро. Кузнецов прислушался. Назвали однополчанина командира экипажа, который за один день сбил два «юнкерса».

— Ну и молодец! — восхищался Александр Кузнецов, хлопая над головой в ладоши. — Вот это работа! Так с ними и надо расправляться. По всем законам советской авиации!

— Чему так радуетесь, молодой человек? — входя в палату и увидев сияющее лицо пациента, спросила вчерашняя знакомая женщина — врач. — Вам сейчас волноваться вредно.

— И как же не волноваться, доктор? Мой дружок сбил два «юнкерса».

— Ну и хорошо. Пожелаем ему счастья и новых удач.

Врач присела на кровать подле Кузнецова, отвернула обшлаг гимнастерки на левой руке, чтобы видеть циферблат часов, и взяла раненого за руку.

— Пульс хороший, — заключила хирург. — А как самочувствие? Говорите правду.

— Тоже хорошее.

— Свое решение не изменили?

— Не изменил и не думаю.

— Тогда будем делать операцию. Только скажите, каково ваше желание: усыпляться или нет?

— Без всяких усыплений.

— Уговоримся так: на врачей потом не обижаться.

Операция длилась более часа. Кузнецов чувствовал дьявольскую боль, но обязательство — вести себя, как положено, — нарушать нельзя. И он терпел, закусив губы, обливаясь потом.

Врач-хирург не появлялась в палате больше двух суток. По временам лишь подходила усталая сестра, измерив температуру, прослушивала пульс и назойливо спрашивала:

— Как самочувствие?

— Хорошее, — отвечал больной и тут же пытался узнать, что нового на фронте.

На третьи, сутки пришла хирург, мягко улыбаясь, осторожно спросила:

— Как ваша рана, молодой человек?

— А откуда мне знать? — сердито бросил Кузнецов. — Ее не смотрел ни один человек.

— Этого и не требовалось. Всему свое время...

Стянув одеяло с больной ноги, врач предложила:

— Попробуйте пошевелить пальцами.

«А вдруг не получится?» — быстро мелькнула мысль у летчика. И уже вслух он спросил:

— А рану я не разбережу?

— Не бойтесь.

Кузнецов осторожно пошевелил всеми пальцами сразу, потом большой из них выгнул круто кверху, а остальные — вниз, потом уже смелее проделал то же самое еще раз, удивленно посмотрел на врача и увидел, как в ее глазах заиграли искры. Она погладила летчика по курчавой голове и сказала:

— Вы с ногой, молодой человек.

— Спасибо вам, доктор, — поблагодарил врача офицер. — Вы для меня теперь как родная мать.

Накануне нового года младший лейтенант Александр Кузнецов получил назначение в новый полк, стоявший в Мокино, под Москвой. К одной радости — будет летать! — прибавилась вторая. За бои в первые дни войны летчику вручили орден Красного Знамени.

Полк, куда попал Александр Кузнецов, прикрывал воздушные подступы к столице. Авиаторы посменно круглые сутки патрулировали в окрестностях Москвы. В эти же дни офицера повысили в звании.

В феврале 1942 года летчика-истребителя комсомольца Александра Кузнецова приняли в кандидаты партии. В заявлении на имя секретаря полкового партийного бюро он писал:

А война оставалась войной. В полк поступил приказ — вылететь в район Калуги. Одетый в летный костюм, в широких полосатых унтах, Кузнецов казался почти квадратным. Он сел в самолет и ждал последнего сигнала. На летном поле появился комиссар дивизии и басовито крикнул:

— Желаю удачи, Александр Васильевич. Вечером будем вручать партийный документ.

Патрулируя над Калугой в паре со старшим лейтенантом Коноваловым, летчик в зеркало увидел два самолета «МЕ-110». С другой стороны показалась пара «ME-109» и враз отсекла самолет Коновалова.

Кузнецов завязал бой с двумя «мессершмиттами». Сделав крутой поворот направо, он атаковал задний самолет, но безуспешно. Ничего не дал и второй заход. Тогда летчик прибавил обороты двигателя и, выйдя на боевой курс, напал на фашистскую машину с хвоста. От метких выстрелов из всех четырех пулеметов она по частям рассыпалась в воздухе.

Второй немецкий летчик струсил и быстро помчался на запад. Кузнецов на предельной скорости бросился за ним и в пылу задора не заметил, как перелетел линию фронта.

Немецкие зенитки скрестили свои трассы и взяли самолет в плотное кольцо, неотвратимо сжимая его с каждой секундой. Летчик бросал машину из стороны в сторону. В послушных руках она вертко обходила разрывы снарядов, но выйти из зоны густого массированного огня не смогла. Один из снарядов разорвался близ самолета. Пилота осколком ранило в живот и левую руку. Машина загорелась.

Летчик быстро повел объятый пламенем самолет через линию фронта с расчетом приземлиться у своих. Зенитные орудия замолчали. «Значит, наша территория», — решил Кузнецов, радуясь, что главная опасность миновала.

Но огонь все разгорался. Вот-вот взорвется машина. Надо прыгать сквозь пламя. Только бы не вспыхнул парашют.

Прыжок!

Повиснув в воздухе под оранжевым куполом, Кузнецов невесело подумал: «Выходит, опять в госпиталь. Какой же ты невезучий, Александр Васильевич. Второй раз оплошал».

Бой в воздухе продолжался. Зенитно-пулеметный огонь хлестал из стороны в сторону. По куполу парашюта Кузнецова чиркнула пулеметная очередь. Пытаясь быстрее приземлиться, летчик перехватил стропы и поставил парашют под скольжение. Где-то разорвался зенитный снаряд.

Упав на опушке кустарника, Александр Кузнецов угодил на бесснежный взгорок, сильно ударился о мерзлый грунт и вывихнул ногу. А когда очнулся, увидел перед собой немецкого офицера в русском черном полушубке. Сидя на корточках, он спросил:

— Где имеете ранение?

Летчик показал правой рукой.

Подбежавшие немецкие солдаты сняли с Кузнецова комбинезон, унты, дали ему взамен старую стеганую куртку и стоптанные солдатские ботинки, отобрали орден Красного Знамени, комсомольский билет и в грузовой машине увезли раненого в Сухиничи.

На холщовых пятнистых от крови носилках Александра Кузнецова внесли в штабную комнату немецкой фронтовой разведки. Комната была обставлена на широкую ногу: на стенах и на полу — цветастые ковры, дубовый книжный шкаф со стеклянными дверками до отказа заполнен книгами. Справа и слева от письменного стола, обитого лиловым сукном, стояли красивые резные тумбочки, на которых кучно расположились разноцветные телефонные аппараты. За столом чинно восседал грузный, с немолодым, но почти не тронутым морщинами лицом, полковник и курил сигару.

Кузнецову предложили мягкое кресло, стоявшее рядом с письменным столом.

В кабинет пригласили врача. Он вошел в белом накрахмаленном халате и сел позади Кузнецова. Вслед за врачом появился переводчик — молодой, бравый лейтенант. Жестом руки полковник указал ему место в кресле, против Кузнецова. Лейтенант пытливо оглядел советского офицера и на чистом русском языке спросил:

— Стало быть, вы есть Кузнецов Александр Васильевич?

— Так точно.

— Вас сбили в воздушном бою наши летчики?

— А если бы не сбили, так разве я сюда попал бы?

Лейтенант переглянулся с полковником и продолжил:

— Так вот, Александр Васильевич, война для вас, можно сказать, закончилась. Жизнь свою вам удалось сохранить. Теперь вы мирный человек. Давайте по-мирному и поговорим.

Кузнецов поморщился от боли и промолчал. Поняв тяжелое состояние пленного, переводчик снова переглянулся с полковником и спросил:

— Выпить хотите?

Никогда раньше Кузнецов не пил не только водку, но и виноградное вино. И то ли оттого, чтобы приглушить боль, то ли потому, что захотелось стать смелее, ответил:

— Хочу.

Из соседней комнаты с белым полотенцем через плечо кубарем выкатился коротконогий денщик, поспешно извлек из письменного стола бутылку московской водки, откупорил ее на глазах у всех и налил полный граненый стакан. Кузнецов сделал глубокий вдох, выпил водку залпом, вытер губы тыльной стороной ладони и не поморщился.

— Карашо, — послышался одобрительный голос врача.

Начался допрос.

— Для первого случая, — обратился переводчик, — расскажите нам, в каком полку вы служили, кто ваш командир, в какую дивизию входит полк.

Чтобы не спутаться в будущем, Кузнецов назвал полк шестнадцатым — годом своего рождения, а дивизию тридцать девятой — временем окончания Оренбургского военного авиационного училища.

— А командир полка у нас — мой однофамилец, кадровый майор. Летает уже девять лет. С финской войны — Герой Советского Союза.

Переводчик удовлетворенно кивнул светловолосой головой с аккуратным пробором, не записав ни номера полка, ни дивизии, ни фамилию командира.

— Где располагается ваш полк? — последовал второй вопрос.

— На Внуковском аэродроме под Москвой.

— Сколько у вас самолетов?

— На аэродроме держат один боекомплект. А когда бывают потери, их пополняют из резерва. Командир дивизии требует, чтобы мы в первую очередь берегли себя, а самолетов, говорит, хватит...

Летчику показали огромную, почти во весь стол, карту с русскими и немецкими наименованиями сел, городов, рек.

На карте красные звездочки, скучившиеся неподалеку от линии фронта, обозначали советские аэродромы.

— На каких аэродромах вы бывали? — через переводчика спросил полковник. — Только прошу учесть, что нам о каждом из них кое-что известно.

— Ни на одном не был, господин полковник. Я прибыл на фронт три дня назад и, как видите, попал в беду.

— И за три дня заслужил орден Красного Знамени?

— Что вы? У нас, чтобы получить орден, надо иметь не меньше двадцати вылетов, и не простых, а с результатами... «Красное Знамя» я получил за бои с белофиннами.

Начальник разведки ухмыльнулся и задал вопрос:

— А теперь воюете с белонемцами?

— Вас белонемцами не называют.

— А как же?

— По-разному: фашистами, гитлеровцами, оккупантами.

Постепенно разговор перешел на другое. Переводчик заинтересовался, как живет Москва, каковы в Советском Союзе трудности с продовольствием, как кормят фронтовых летчиков.

— В Москве я был на прошлой неделе, слушал оперу «Евгений Онегин», — отвечал пленный. — Город живет по всем правилам. Театры переполнены, магазины торгуют по расписанию, метро работает круглосуточно... А кормят летчиков по пятой норме.

Пододвинув к себе лежавшие на столе счеты, он начал перечислять то, что составляет продовольственную норму для летного состава.

— А вы хотите почитать газету «Русское слово»? В ней по-другому пишут...

Кузнецов раньше не слышал о такой газете, но быстро уловил русское название и согласился.

— Почитаю.

Ему дали номер, в котором от имени известного московского актера была напечатана статья под заголовком «Почему я убежал из страны большевиков». Автор с ехидными подковырками, в злопыхательском тоне рассказывал, как он долго голодал и нищенствовал в Москве, насколько доволен, что теперь живет на территории, которой цивилизованно управляют немецкие власти.

Уловка врагов не подействовала на пленного. Кузнецов с отвращением отбросил газету.

На следующий день допрос продолжили. И тут летчик допустил большую оплошность — дивизию назвал шестнадцатой, а полк — тридцать девятым. Офицер запустил стоящий на столе магнитофон, который вчера, по-видимому, находился на подоконнике за шторой, и сказал:

— Теперь послушайте, что говорили вчера. Свой голос узнаете?

— Узнаю.

— Чему же верить? — спросил переводчик. — Вчерашним словам или сегодняшним?

— Я вчера был в тяжелом состоянии, — попробовал оправдаться Кузнецов.

— Вы говорите чепуху. — Продолговатое розовое лицо немца исказилось злобой. — Где, же правда, господин офицер?

Сильный удар кулака в левый висок повалил Кузнецова вместе со стулом. Разноцветные круги заходили в глазах.

«Кончилась фашистская вежливость. Приготовься, Александр, к тому, что тебя ожидает», — пронеслись в голове летчика. Он быстро вскочил, схватил со стола пустую четырехгранную чернильницу и замахнулся ею на переводчика. Тот отшатнулся, мгновенно выхватил из кобуры пистолет и положил его перед собой.

— Я вашего пистолета не боюсь! — закричал во весь голос Кузнецов. — Можете меня расстрелять хоть теперь, хоть после. Больше ничего не скажу.

Немецкий переводчик уже не раз допрашивал советских людей, попавших в плен. Он знал, как тяжело у них выпытывать правду о замыслах командиров, о боевой технике, поэтому быстро сменил тон и заискивающе заговорил, усаживая пленного:

— Прошу, лейтенант, меня извинить. Погорячился... Теперь я понимаю ваш характер. И скажу откровенно: твердых людей мы уважаем.

На пятый день после пленения Александра Кузнецова привезли в смоленский лагерь и определили в тринадцатый барак, в котором, как правило, содержались бывшие летчики, моряки, танкисты. И здесь советский воин воочию увидел «цивилизованный» порядок содержания пленных.

Вечером в лагерь привезли с переднего края убитых лошадей и изрубили их туши на мелкие, куски. Это мясо, отдающее тухлым запахом, вместе с мякиной и мерзлой картошкой заложили в огромные чугунные чаны и сварили на костре. Супу-баланды требовалось много — в лагере содержалось до десяти тысяч русских военнопленных.

Выжить в лагере было суждено далеко не каждому. От голода ежесуточно умирало триста-четыреста человек. По утрам, когда город спал, трупы умерших в телегах и грузовых автомобилях увозили в пригородный лес и сбрасывали в огромные глубокие ямы, вырытые самими военнопленными.

В лагере у Александра Кузнецова появились первые друзья. Но судьба быстро разлучила с ними. В середине марта из Смоленска тридцать человек пленных отправили в город Лодзь. В эту группу попал и Александр Кузнецов.

На дорогу военнопленным выдали сухой паек — по полбулке задубелого хлеба и по куску отварной конины. Старший по вагону строго приказал растянуть еду на три дня. Но голодному человеку трудно совладать с собой, когда у него в кармане или за пазухой лежит что-то съедобное. И Кузнецов не выдержал в первый же вечер. Сидя на корточках подле пышущей теплом печки-чугунки, установленной посреди товарного вагона, он мечтательно вздохнул, вытер губы заскорузлой ладонью и сказал:

— Есть хорошая поговорка: «Утро вечера мудренее».

— А что она значит для нас? — спросил сосед справа, прикрывая от жары огненно-рыжее, скуластое лицо треухом из телячьей шкуры. Это был Федька-непротивленец, как его прозвали в смоленском лагере, молодой парень с седой прядью, часто спадавшей на покатый лоб.

— Я предлагаю съесть свои пайки, а завтра начнем что-нибудь соображать насчет коллективной просьбы — дать добавок. Мол, во время пешего перехода растеряли запасы...

С нар послышались голоса:

— Правильное решение.

Все пленные, кроме Федьки-непротивленца, распотрошили свертки, узелки, кошельки и съели трехдневный паек за один присест.

Утром, когда чуть рассвело, к вагону подошел немецкий офицер, сопровождавший эшелон, и спросил, все ли здоровы.

— А кушать есть что? — заинтересовался он, поднимаясь по лестнице в теплушку.

— Нечего.

— Растеряли в дороге.

На сытом лице офицера обозначились тонкие морщины.

— Утерянные продукты у нас не восстанавливаются, — констатировал немецкий конвоир, поняв, что произошло в вагоне. — Паек строго учитывается. Придется несколько потерпеть.

Это «несколько» длилось пять дней. Поезд двигался по-черепашьи, подолгу стоял на каждом разъезде.

На Лодзинском перроне пленных построили в колонну и вывели на привокзальную площадь.

Подошел трамвай без оконных стекол, забрал пленных и доставил их к новому месту жительства.

Жизнь в лодзинском лагере потекла так же, как и в Смоленске. На день выдавали литр брюквенного супу и двести граммов суррогатного хлеба.

У Кузнецова исподволь начала зреть мысль — убежать из лагеря.

Но куда? С кем? Все это надо обдумать, взвесить, оценить. Да и мысли свои откроешь не каждому. Нужно узнать, изучить людей.

Во дворе лагеря на доске появилось объявление, написанное крупным четким почерком:

Имея специальность техника, Александр Кузнецов неплохо знал слесарное дело, которое в предвоенные годы изучил на буровых работах в Башкирии. Но умолчал об этом. «Попадешь в глубь Германии — останешься пленным до конца. За хлебный паек хотят купить совесть, заставить служить Гитлеру».

Спустя неделю Александра Кузнецова вызвали в лагерную канцелярию и спросили:

— Хотите пойти служить в немецкую авиацию?

— А дальше что меня ждет?

— Летать штурманом.

— И бомбить своих людей? Не могу.

— Если не хотите летать над русскими городами, пошлем вас на Англию, — не унимался офицер с черным крестом на впалой груди. — Ведь англичане обещанный второй фронт не открывают.

— Придет время — откроют. Москва не вдруг и не сразу строилась.

— А вы на что намекаете? — офицер повысил голос.

— У нас такая поговорка есть.

— Ну, если поговорка, тогда пусть будет так. А мне показалось, что вы нас Москвой пугаете.

— Теперь поздно пугать, господин офицер, — желая потрафить немцу, заключил летчик. — Теперь сила у Берлина, а не у Москвы.

— Правильно говорите, лейтенант, — одобрительно кивнул головой офицер.

Настойчиво нудные уговоры продолжались несколько дней. Порой они перемежались с угрозами, с обещаниями больших вознаграждений за каждый вылет.

Однажды Александр Кузнецов несколько поколебался И не потому, что его прельстила хорошая плата, не страх что при окончательном отказе можешь попасть в более худшие условия. Нет, в сознание летчика закралась дерзкая мысль: «А что, если согласиться стать штурманом? За мной закрепят самолет. Выберу удобный момент и на вражеской машине перелечу к своим. Это же заманчиво. Да еще как!»

Но тут же услышал другой внутренний голос: «А прежде чем выслужиться перед врагом и войти в доверие, надо не раз слетать на задание подконтрольным и сбросить десятки бомб на советских людей. Если удачно перелетишь — спасешь себя. А сколько погубишь, сделаешь калеками? Нет, парень, не так надо вырываться из кабалы. Другим путем».

При очередной беседе авиатор осторожно спросил:

— А почему, господин офицер, вы идете на такой риск?

— То есть... Как понять вопрос?

— Ну, вот, к примеру, сяду я в ваш самолет и вдруг перелечу к своим?

— О-о, так получиться не может. За вами будут наблюдать наши офицеры.

Несмотря на долгие уговоры, ни Александр Кузнецов, ни кто другой в гитлеровскую авиацию не пошли.

— Молодец, лейтенант. Правильный ответ дал, — вечером на пути в столовую заметил невысокий, средних лет человек, с седыми висками и глубокими морщинами на лице. Это был майор Константин Белоусов — кадровый летчик с пятнадцатилетним стажем. Великую Отечественную войну он встретил командиром истребительного авиационного полка. В тяжелом воздушном бою немецкие зенитки изрешетили самолет Константина Белоусова. С насквозь простреленным плечом он выбросился из самолета, парашют приземлил его, потерявшего сознание, за линией фронта, в немецком тылу.

— А это поздравление честное? — вздрогнул от неожиданных слов лейтенант.

— От чистого сердца.

— А как вы узнали, что я отказался?

— Слухом земля полнится.

Оказалось, что Константину Белоусову предлагали то же самое, но он ответил:

— Я принимал присягу и нарушить ее не могу. К тому же я так истощен, что и штурвал не поверну.

Александр Кузнецов и раньше присматривался к Константину Белоусову. Он выделялся среди других степенностью, рассудительностью, сдержанностью в разговорах. Молодого парня тянуло к человеку, умудренному житейским опытом. Тянуло за советом, за отеческим напутствием. Однако открыться он не решался.

Но всему свое время. Сегодняшний разговор пришелся Кузнецову по сердцу. Он увидел в Белоусове надежного человека.

Так началась большая дружба, познанная в беде.

Пленные выполняли самые тяжелые работы, копали лопатами глубокие бомбоубежища, возили на тачках гранитные глыбы, засыпали землей и щебнем бомбовые воронки на дорогах.

Жили по-прежнему впроголодь. Злодейка-грусть навалилась на Александра Кузнецова, но коммунист Константин Белоусов подбадривал друга:

— Главное — не падать духом. Иначе гибель тебе... А у нас, дорогой товарищ, еще не все потеряно.

— А что же осталось?

— Мечта о побеге, Александр Васильевич. А с мечтой и жить веселее. Ты меня понимаешь?

— Понимать понимаю, только это похоже на фантастику.

— Неправда. Я говорю о деле. И ты к голосу старика прислушайся. Ты еще молодой, горячий, а такие при крутых поворотах часто на обочину вываливаются...

В лагерь пришла заявка на рабочую силу. Начальник лагеря отобрал пятьдесят человек для работы на текстильной фабрике Гайера. Им предстояло переделать ее в военный завод — убрать старые станки, привести в порядок помещение, установить новое оборудование.

К группе, в которой работали Александр Кузнецов и Константин Белоусов, подошел щуплый, смуглолицый мастер-поляк с черной щеточкой усов, в сером, промасленном комбинезоне. Не называя фамилии, он сказал:

— Мы с вами трудимся на великую Германию. Попрошу относиться к делу как полагается. У нас теперь так же, как и в России: кто не работает, тот не ест...

По красивому лицу мастера скользнула едва уловимая улыбка. Пленные не поняли: то ли он в защиту Германии говорил, то ли против.

Мастер оказался довольно общительным человеком. Уже на второй день он с ухмылкой заговорил о фронтовых событиях. А чтобы его не заподозрили в антифашистской пропаганде, серьезно заметил:

— На фронте неспокойно. Чтобы помогать великой Германии, надо трудиться много и без отдыха.

Пленные опять не поняли: всерьез ли это сказано.

Константин Белоусов и Александр Кузнецов стали внимательно присматриваться к польскому мастеру. А тот нет-нет да и опять выскажет мысль явно не в пользу немцев.

— По-моему, он свой человек, — высказал предположение Белоусов.

— Я тоже так думаю, — согласился Кузнецов. — Только не промахнуться бы.

— А мы поговорим с ним без свидетелей. В случае чего — попробуй придраться.

Выбрав удобный момент во время перекура, Белоусов полушепотом спросил у польского мастера:

— А у вас в городе есть подпольщики, которые борются против немецкой оккупации?

— Мы не выдадим, — вставил Кузнецов.

— Да ведь откуда мне знать? — уклончиво ответил мастер. — Я политикой не занимаюсь. — Он почесал за ухом, осмотрелся вокруг и, погладив пальцами усики, добавил: — А вы, панове, чего желаете?

— Желание наше простое — проститься с пленом, — в один голос отрубили летчики.

— Завтра я вам принесу полный ответ, — согласился поляк и опять осмотрелся вокруг. — Только, чтобы про наш разговор никто ничего не знал.

Слово мастера оказалось твердым. Утром он объяснил: на примете есть человек, который связан с подпольем. Кузнецов и Белоусов написали записку. В ней говорилось:

В пятницу утром поляк пришел на завод довольный, сияющий. Потирая ладони, сообщил друзьям, что письмо передано в надежные руки.

— В понедельник вам принесут рабочие костюмы, чтобы вы могли переодеться, — сказал он на ухо Белоусову. — Будьте готовы.

— Мы готовы, — кивнул Белоусов.

— Хоть сегодня, — загорелся Кузнецов.

Казалось, до счастья теперь рукой подать. Но субботний день радости не принес. Мастер-поляк, занятый какой-то хозяйственной комиссией, ни разу не подошел ни к Белоусову, ни к Кузнецову. Это опечалило их.

Но ничего не поделаешь. Надо ждать и молчать. Молчать и надеяться...

Наконец пришел понедельник — тот день, которого они так ждали. Что-то он принесет? Куда-то судьба забросит их? На сердце радостно и в то же время тревожно.

После завтрака группу пленных выстроили во дворе и объявили: работы на текстильной фабрике Гайера закончены. Теперь предстоит ремонтировать мостовую на территории обувной фабрики.

Это в противоположной стороне города.

То, к чему готовились летчики, сорвалось. Вечером, лежа на нарах, Белоусов и Кузнецов долго переговаривались: что же предпринять дальше?

— Ничего, Саша, еще не все потеряно, — уверенно твердил Белоусов.

— Что же нам делать?

— Поищем надежного человека на новом месте. Если такой не найдется, постараемся возобновить связь, с тем мастером.

— И тот и другой вариант, Константин Емельянович, приемлемы. Но оба они мало реальны.

— Почему?

— Не сразу попадешь на такую удачу, как на текстильной фабрике. И как мы сообщим о себе тому мастеру?

— А почему не может получиться так, что он сам о себе даст знать?

— Если бы так получилось, лучшего и не надо.

Но тут произошло непредвиденное. Ни Кузнецова, ни Белоусова к работе не допустили. Им учинили допрос. Кто-то, видимо, донес на них.

Первым под конвоем увели Белоусова. Держали его не меньше трех часов и принесли на носилках избитого, окровавленного, с распухшим лицом.

— Саша, держись. Там бандиты самой высшей пробы, — с трудом выговорил он и потерял сознание.

Кузнецов с дежурным по бараку уложили друга на нары, укрыли бушлатом, сделали холодный компресс на голову.

Через несколько минут вызвали Кузнецова.

— Вы есть Кузнецов Александр Васильевич? — спросил через переводчика немец, одетый в новое суконное обмундирование.

— Так точно.

— Расскажите нам, как вы хотели сделать побег.

— Первый раз об этом слышу.

— А вы не притворяйтесь глупцом. Белоусов признался во всем. Мы ему сохраняем жизнь.

— Я хорошо знаю майора Белоусова. Знаю и то, что он никуда не убежит. У него сил не хватит. Что касается меня — это другой разговор. Я, может быть, и хотел бы вырваться отсюда, только не в таких условиях думать об этом...

— Почему?

— Человек я занумерованный. Мой номер значится во всех документах — одна причина. — Кузнецов пригнул палец. — Вторая причина: до фронта около тысячи километров, а немецкие кордоны кое-что значат. В-третьих, газета «Русское слово», пишет: сейчас бои идут под Москвой и на подступах к Волге. Москву вот-вот должны сдать. Немецким языком я не владею. Опух, голодный, без оружия... Причин очень много, и поэтому мысль о побеге я считаю утопией...

— Все это так, — не унимался фашист. — Рассуждаете вы логично. Но мы имеем точные сведения о вашем замысле.

«Неужели выдал мастер? — пронеслось в голове Кузнецова. — Тогда почему же его ни разу не упомянули? Нет, это не он. Кто же тогда?»

И уже вслух сказал:

— Сведения у вас ложные. И провокационными вопросами меня не взять.

— Ах, так! Ты еще способен на дерзость! — вскипел немец и резным, с затейливыми инкрустациями массивным стеком сшиб Кузнецова с ног. Его долго били. Из носа хлынула кровь, испятнавшая зеленую ковровую дорожку.

Допрос закончился строгим предупреждением: каждому, кто думает о побеге, грозит расстрел.

Неблагонадежных летчиков разъединили. Им пришлось работать в разных группах. Теперь они встречались очень редко. Окончательно обессилев, Белоусов сказал Кузнецову:

— Я, Саша, видно, не выдержу такого ада. Здоровье мое подорвано окончательно... А тебе надо бороться. Подбирай парня из тех, кто еще не отощал, и убегай. Убегай во что бы то ни стало.

«Бежать, конечно, надо во что бы то ни стало, — размышлял Кузнецов. — Иначе — каюк. Но в одиночку это немыслимо. Значит... Значит, надо искать верных, надежных людей».

И Александр вновь начал присматриваться к людям.

Стояла невыносимая жара. Духота разморила людей. Аркадий Ворожцов, командир бомбардировочного экипажа, широко разбросив руки, лежал на спине в тени густой березы. Рядом с лейтенантом сидели его боевые друзья — штурман младший лейтенант Иван Максимов и стрелок-радист старший сержант Геннадий Трахимец.

Максимов достал из кармана гимнастерки повидавший виды блокнот и тихо заметил:

— Давайте спишем еще один день войны.

— Спиши, Ваня, спиши, — согласился Ворожцов. — Все ближе к победе подвинемся.

Штурман раскрыл страницу блокнота, на которой был вклеен календарь на тысяча девятьсот сорок второй год, и, отыскав месяц июль, на четвертом числе поставил жирный крест.

— Итак, мы провоевали триста семьдесят семь дней, — подытожил он.

— Сколько провоевали — это известно, — заметил Ворожцов. — А ты лучше подсчитай, сколько дней нам еще воевать.

— Подсчитаю. Обязательно подсчитаю. Закончим войну с победой, выну книжицу и доложу: сколько дней, часов и минут провели мы на фронте, сколько пробыли в воздухе.

Друзья рассмеялись.

И снова стало тихо. Каждый думал о своем. Трахимец вполголоса запел мягким приятным тенором:

— Почему ты, Гена, не пошел в артисты? У тебя такой хороший голос?! — спросил Ворожцов.

— Та еще и не поздно, товарищ командир, — ответил Трахимец.

Помолчали.

Высоко в небе, застыв на одном месте, веселой трелью заливался жаворонок. Ворожцов заметил птицу и долго не выпускал ее из поля зрения. А жаворонок все пел и пел, то камнем падая книзу, то будто ввинчиваясь в небо.

Вот так же, бывало, Аркадий любил выходить на берег Ныши, что протекает через родную деревню Новый Ошмес в Удмуртии, и часами лежать в ароматных луговых цветах.

Жаворонок напомнил Аркадию Ворожцову забавную историю далеких детских лет. Как-то весной, сидя с самодельной удочкой на изогнутой почти до воды березе, он заметил на берегу одинокого дикого гуся. Распустив веером крыло, птица лежала на кромке берега, пряча голову в густой траве. «Наверное, заболел и отстал от своих? Или кто-нибудь подстрелил его?» — подумал парень и решил поймать гуся. Тот от испуга вскочил, торопливо заковылял вдоль берега и снова лег на бок.

Аркадий схватил гуся и внимательно осмотрел его. Из правого крыла сочилась кровь, густо покрасившая весь бок.

Гусь прожил у Аркадия Ворожцова более месяца, привык к нему, выздоровел. А когда стал досаждать своей шкодливостью, мать приказала:

— Зарежь неслуха. С ним нет никакого порядка в избе.

Аркадий взял топор, схватил гуся и вышел во двор. Стало жалко беззащитную птицу. Парень выпустил ее, и гусь, взмахнув крыльями, улетел.

Мать поворчала, поворчала и смирилась...

В это время из репродуктора, висящего на березе, донесся голос дежурного:

— Лейтенант Ворожцов, к командиру полка!

Высокий и статный офицер быстро вскочил, отряхнулся, привычно поправил пилотку, подтянул ремень, одернул гимнастерку, плотно облегавшую широкие покатые плечи, и уже на ходу скомандовал:

— Готовьтесь, товарищи, к очередному вылету.

На подмосковном аэродроме ни на минуту не прекращалась боевая работа. Экипажи дежурили круглосуточно. Одни отдыхали, другие несли фронтовую вахту.

Командир полка, начинающий полнеть майор, пожал руку Ворожцову и пригласил к столу. Перед ним лежала огромная карта, испещренная красными и черными треугольниками, стрелами, кружками.

— Нам стало известно о новых перегруппировках немцев, — сообщил майор. — Есть сведения, что из района Ярцево в сторону Вязьмы стягиваются танковые, артиллерийские и минометные части. Из Вязьмы они направляются на Ржев. Командир дивизии приказал сделать разведку и тщательно сфотографировать дорогу между Вязьмой и Ржевом. Вы меня понимаете?

— Понимаю, товарищ майор.

— Тогда готовьтесь к вылету.

Самолет «ПЕ-2» взмыл с аэродрома, находившегося в Кубинке, и взял курс строго на запад, за линию фронта. На подступах к Вязьме он повернул на север и полетел вдоль дороги. По ней, поднимая густую пыль, длинными колоннами двигались танки, автомашины, орудия на прицепах.

Не обращая внимания на густо расставленные зенитные установки, на частые разрывы снарядов, экипаж Аркадия Ворожцова летел по заданному курсу. Авиационные фотоаппараты подробно фиксировали все, что происходило внизу.

Неподалеку от Ржева Аркадий Ворожцов услышал голос стрелка-радиста:

— Товарищ командир, вас атакуют «мессершмитты»!

— Спокойно, Гена, — ответил Ворожцов. — Пусть подойдут поближе.

Когда первая машина приблизилась на «дозволенное» командиром расстояние, Геннадий Трахимец полоснул по нему из пулеметов. Пули насмерть сразили немецкого летчика, самолет расслабленно клюнул и пошел книзу.

— Чисто сработано! — обрадовался штурман Максимов и захлопал в ладоши.

Два «мессершмитта», сделав новый разворот, продолжили атаку. Один из них, зайдя в хвост нашему разведчику, пустил длинную очередь.

Стрелка-радиста ранило в голову.

— Товарищ лейтенант, все, как видно... — успел сказать Трахимец и, обливаясь кровью, потерял сознание.

— Крепитесь, товарищи, будем отходить, — ответил командир экипажа.

Он начал маневрировать: то резко взмывал кверху, то стремительно нырял вниз. Но грузные и в то же время маневренные «мессершмитты» не отставали. Они снова настигали самолет Аркадия Ворожцова. С ближней машины ударила пушка и повредила левый двигатель. Он тут же заглох.

— Тварь фашистская! — рассвирепел командир экипажа.

Он повел самолет к своему переднему краю. Работая на одном двигателе, машина стала неотвратимо уклоняться влево и в то же время снижаться. Вблизи деревни, северо-западнее города Ржева, разведчики приземлились.

Отполыхавшее за день солнце клонилось к закату. Кругом стояла тишина.

Аркадий Ворожцов выглянул из кабины, осмотрелся и не обнаружил ничего подозрительного. Вдвоем с Максимовым они вынесли из машины раненого Трахимца.

Но что это? Вечерний воздух разорвали гулкие выстрелы. Над головами авиаторов звенели пули.

— Немцы, — прошептал Максимов, озираясь по сторонам. — Это стреляют не из наших автоматов.

Выстрелы повторились.

Штурман торопливо снял бортовой пулемет — он может пригодиться в любое время. Аркадий Ворожцов с Геннадием Трахимцем на спине, а Иван Максимов с пулеметом отползли в низкорослый травянистый ольховник.

Чтобы самолет не достался врагам, запустили в него пулеметную очередь. Вспыхнуло густое оранжевое пламя. Дым широкой пеленой пополз над поляной.

Немцы, продолжая стрелять из автоматов, полукольцом подползли к ольховнику.

— В плен не сдаваться! — приказал Ворожцов. — Надо спасти Геннадия. Ты, Ваня, прикрой нас огнем. Мы поползем.

Иван Максимов, установив пулемет за березовым пеньком, начал прикрывать отход друзей. Ворожцов узнавал выстрелы штурмана по «голосу» своего пулемета.

За ольховником изогнутой лентой раскинулась прошлогодняя пашня, а за ней виднелась Волга. В тишине, когда прекращалась пальба, слышались всплески воды.

Держа на плечах истекающего кровью стрелка-радиста, Аркадий Ворожцов пополз к оврагу, рассчитывая добраться по нему до Волги. А за рекой — свои...

Он полз, а пыль, слоем лежавшая на потрескавшейся от зноя пашне, поднималась столбом. Она слепила глаза, сизой пеленой покрывала руки.

Геннадий Трахимец глухо простонал.

— Крепись, Гена, — подбадривал командир. — Скоро Волга. А там рукой подать до наших.

Ворожцов чувствовал, как тяжело дышал Трахимец. Только бы добраться до своих, а там его спасут.

Наступила тишина. «Неужели что случилось с Иваном?» — подумал Аркадий.

И уже вслух сказал:

— Ты чуешь, Гена, как штурман всех фашистов разогнал?

А Гена, дряблый, с закрытыми глазами, грузно лежал на спине командира и не слышал ни его слов, ни выстрелов.

Вот и овраг.

Упираясь одной рукой о сырую, осклизлую землю, другой обхватив Трахимца, Ворожцов начал сползать вниз.

Передохнув, глянул вверх. Там ярко сверкнула ракета. Он замер, прижался к земле.

В вышине над оврагом ползла серая пелена дыма. «Догорает наш самолет, — с тоской подумал летчик. — Что поделаешь? Война».

Ворожцов ногой нащупал камень, уперся и стал подниматься вверх. Но в это время что-то резко ударило его в голову, и он вместе с радистом скатился на дно оврага.

Аркадий Ворожцов очнулся далеко за полночь. Раскрыл глаза — вокруг сплошная темень. Почувствовал запах сырости и плесени. Из груди невольно вырвалось:

— Гена, где ты? Гена!

Не хотелось верить, что рядом нет верного друга, с которым прошли сквозь многие бои. Вместе бомбили врага под Ленинградом, у Пскова, на реке Ловати. Подружились крепко, братьями стали. И не стало Геннадия.

Скрипнула дверь. Ворвался яркий луч карманного фонаря. Аркадий услышал- хриплый незнакомый голос с явным немецким акцентом:

— Не надо кричайт. Ношь. Зольдат нужно спат.

Немец вышел. Щелкнул замок, и снова темнота. Что это? Неужели плен?

Да, это был плен.

Ворожцов силился припомнить, как он попал сюда, но тщетно. Все, что произошло до оврага, помнилось хорошо, а дальше — сплошной прорыв. В ушах отчетливо звучали слова последнего приказа штурману Максимову: «В плен не сдаваться!»

«Что теперь скажут в полку? — подумал Аркадий. — Что скажут мать, братья, земляки?..»

Время движется чертовски медленно. Скорее бы все разрешилось. «А что должно разрешиться? — спрашивал у себя пленный. — Ясно одно: начнут бить, пытать, издеваться. Ну и что же?! Пусть бьют, пытают — я не продамся. На колени перед ними не встану».

Аркадия Ворожцова увезли за Ржев, в лагерь, раскинувшийся на широком полевом пустыре, обнесенном прочными заборами и колючей проволокой.

Кругом ни деревца, ни одной постройки. Голая, как ладонь, сплошь истоптанная ногами узников ограда — загон.

Водворенный сюда на рассвете дождливого летнего утра, Аркадий Ворожцов увидел тысячные толпы людей — оборванных, изможденных от голода и побоев, заросших нечесанными бородами. Одни понуро бродили по пустырю, другие, сбившись в круг, осторожно обсуждали свое житье-бытье, третьи, ежась, кутались в дырявые шинели.

Ворожцов молча ходил по пустырю, с грустью смотрел на высокие лагерные стены, вглядывался в лица узников, надеясь отыскать знакомых, и снова и снова думал о том, как это он, совершенно здоровый человек, попался в фашистские руки.

Вечером, когда нависли серые хмурые сумерки, он выбрал место для ночлега. Лег в неглубокой рытвине, на перепрело-затхлую солому. Сон не приходил. В памяти всплыла сцена вчерашнего допроса. Вспомнил, как вошел в светлый просторный кабинет. За большим дубовым столом с красиво выточенными ножками сидел маленький, щуплый немецкий офицер. Белый выпуклый лоб его морщился при каждом слове. Он часто- снимал очки, протирал стекла белым батистовым платком и снова надевал их. На военнопленного не мигая глядели лишенные ресниц узкие зеленоватые глаза.

«Крыса. Самая настоящая крыса», — подумал Ворожцов и вдруг сказал.

— А можно вопрос?

Офицер удивился. Ему еще никто из пленных не задавал вопросов.

— Ну что ж, попробуйте спросить.

— Скажите, что случилось с моим экипажем?

Офицер порылся в бумагах.

— Нам не полагается отвечать на вопросы пленных, но так и быть... Ваш штурман оказался убитым у пулемета, а радист умер дорогой, когда его наши солдаты повезли в госпиталь.

Аркадий Ворожцов вытянулся и скорбно склонил голову.

— А теперь отвечайте вы. Откуда к нам попали?

— Стояли под Калинином. Но оттуда должны были перебазироваться в самые ближайшие дни.

— Куда перебазироваться.?

— Об этом нам не говорят до тех пор, пока не привезут на новое место.

— Сколько сбил наших самолетов?

— Пятнадцать, — назвал Ворожцов первую попавшуюся цифру.

— Понятно, — ответил офицер и тут же обратился к переводчику: «Прошу отсчитать ему сбитые немецкие самолеты...»

Переводчик услужливо подскочил к Ворожцову и костлявыми ладонями, затянутыми в резиновые перчатки, отхлестал его по щекам.

— А сколько убил наших летчиков? — продолжал спрашивать офицер.

— Этого я не могу сказать. С самолета не видно.

Ночью тучи заволокли небо. В темноте засверкали огненные зигзаги, загрохотал гром. Снова ударил дождь — сильный, с ветром.

Весь пустырь проснулся. Люди столпились в кучи и, тесно прижимаясь друг к другу, продолжали коротать ночь.

Земля стала вязкой, скользкой. Босые, а таких было большинство, переминались с ноги на ногу. Вода просочилась в ботинки Ворожцова, и он в душе на все лады проклинал того немецкого сержанта, который стащил с него новые хромовые сапоги и дал эту рухлядь.

Утром, когда поднялось солнце, пленные, еще не обсохшие, поели в столовой пшенной похлебки и услышали команду:

— Сержанты и рядовые — выходи строиться на работы!

Те, кого касались эти слова команды, побрели в строй. Колонна росла. На месте остались одни офицеры. Им не разрешалось выходить за пределы лагеря.

«А что, если пристроиться и мне? — подумал Ворожцов. — Вдруг за проволокой и удастся ускользнуть! Попытаюсь».

Он сбросил с себя офицерский ремень, по старой привычке поправил пилотку и шмыгнул в строй.

Позади стоял большой сутулый человек. Он наклонился над ухом Ворожцова и прошептал:

— Вы, товарищ командир, занимайте место позади меня, во второй шеренге. Авось не заметят...

— Солдат я, а не командир, — бросил Ворожцов.

— Становитесь, пока не поздно, — продолжал тот же голос.

Лейтенант послушался.

Шагая вразвалку вдоль строя, немецкий офицер, перетянутый ремнями, пристально осматривал каждого. Около большого сутулого человека остановился, оттолкнул его в сторону и, ткнув пальцем Аркадию Ворожцову в грудь, спросил:

— Вы есть офицер?

— Никак нет, солдат, — отчеканил пленный.

— Снять пилотку!

Ворожцов неохотно стянул ее. Длинная русая прядь волос упала на высокий лоб.

— Выходи! Шнель! — закричал немец.

Аркадий вышел на четыре шага.

— Зачем в строю?

— Хотел поработать! Не люблю сидеть без дела.

— На первый раз прощаю, — прошипел немец. — Но предупреждаю, если это повторится, будешь очень и очень строго наказан. Понимаешь наш разговор?

— Так точно.

Офицер приказал молодому, чуть прихрамывающему капралу:

— Дайте ему работу: он жалуется, что без дела находиться не может.

Аркадия Ворожцова заставили чистить уборные.

В середине июля его увезли в Вязьму и поместили в одиночную камеру этапного карцера. По существовавшему правилу через такие карцеры пропускали тех, кто вел себя скрытно на допросах либо был замечен в неблагонадежности. Ворожцов подошел сюда по обеим статьям.

О чем только не вспомнишь, чего не передумаешь в одиночестве! Да не где-нибудь, а в карцере! Сам себя спрашиваешь, сам себе и отвечаешь.

«Не прошло и двух недель, как я попал в плен, а сколько уже пережито! — рассуждал летчик, лежа на голом цементном полу. — И голод, познал, и фашистскую «гуманность», и «доблестный» труд в нужниках. А теперь вот и одиночный каземат изучу».

Жутко жить в одиночестве. Аркадий Ворожцов четвертые сутки не видит людей. Его никто не допрашивает, ему ничего не говорят. Лишь на какую-то долю минуты охранник откроет дверь, молча поставит ржавую жестяную миску с холодной похлебкой и уйдет.

На рассвете пятого дня в камеру вошли двое.

— Вставай! — приказали Ворожцову.

Он встал. Немцы не дали ему опомниться, надели железные наручники и повели. В темном фургоне привезли на вокзал и втолкнули в вагон с крохотными решетчатыми окнами...

С того часа, когда Аркадий Ворожцов попал во двор лодзинского лагеря, он лишился имени, отчества и фамилии.

— Ты есть нумер шестьсот двенадцать, — объявили ему на первом построении.

Теперь, куда бы ни пошел узник, что бы ни делал, три белые продолговатые цифры, вышитые на груди и на спине, сопровождали его всюду.

— Шестьсот двенадцать — в строй!

— Шестьсот двенадцать — на допрос!

— Шестьсот двенадцать — встать!

— Шестьсот двенадцать — бегом!

Уже на второй день Ворожцов увидел сцену, которая показала ему истинное лицо гитлеровцев. В бараке, куда его поселили, объявили, что заключенный «двести сорок один» за недовольство порядками в лагере приговорен к тридцати ударам плетью. Комендант решил наказать виновного на виду у всех.

Пленных вывели на лагерный плац. На середину вынесли широкую скамью, к ней привязали раздетого до пояса пожилого человека. К скамье осанисто, предвкушая удовольствие, подошел эсэсовец с засученными по локоть рукавами и начал ременной плеткой хлестать пленного по спине.

— Давай смелее! Больше силы! — кричал комендант. — Пусть это запомнит каждый.

Молодой и сильный эсэсовец, чтобы заслужить похвалу начальника, усердствовал то правой рукой, то левой. Натренированный на привычном, часто повторяющемся деле, он мог «работать» обеими руками, независимо от того, находится жертва в стоячем положении или лежачем.

— Кто его выдал? — ни к кому не обращаясь, соболезнующе вздохнул Аркадий Ворожцов, когда пленные стали расходиться по местам.

— Ты еще, видать, неопытный, — ответил ему незнакомый широкогрудый, крутоплечий парень. — Поживешь — многое узнаешь. Здесь, дружок, есть тоже разные люди. — Он оглянулся по сторонам и добавил: — Есть и свои, и чужие... Запомни это, — и он быстро юркнул в толпу.

«А за кого ты, незнакомец? — позднее мысленно спрашивал Ворожцов. — За наших? Тогда почему был так спокоен, когда избивали человека? Или привык к этому?.. За них? Тогда зачем подчеркнул, что здесь есть и свои, и чужие? Испытываешь? Не удастся. Я тоже теперь стреляный».

С того дня Аркадий Ворожцов долго не видел широкогрудого парня. Они жили в разных бараках.

В конце месяца на том же самом плацу, где исхлестали плетью заподозренного в вольнодумстве «двести сорок первого», состоялась очередная «политинформация». Лагерный пропагандист, обливая грязью якобы окончательно обескровленную Советскую Армию, подробно и в радужных тонах рисовал положение немецких войск на фронте.

Стоя среди толпы, Аркадий Ворожцов заметил широкогрудого парня. Тот внимательно слушал «пропагандиста», и со стороны было не понять: сочувствует он или негодует.

«Как люди умеют маскироваться, — подумал Ворожцов. — Не прискребешься ни с той, ни с другой стороны. Все-таки кто же он? Поговорить с ним один на один? А что дальше? Нет, пока воздержимся от поспешного знакомства».

Когда пленные начали расходиться с «политинформации», Аркадий Ворожцов шмыгнул в толпу, чтобы затеряться в ней и не встретиться с парнем. Но тот выследил его, нагнал и тихо спросил:

— Как тебе понравилась «политбеседа»?

— Ничего, слушать можно.

— Все это, парень, брехня.

— Почему брехня?

— Поживешь — еще не то услышишь...

Но что услышишь — осталось загадкой. Разговору помешали шагавшие позади лагерные «агитаторы».

«А мне этот человек нравится, — сидя на ступеньках барачного крыльца, рассуждал Аркадий. — Если бы он был подставным, в лоб действовать не стал бы. А он режет напрямик... Эх, если бы я умел заглянуть человеку в душу. Но ничего. Поживем — увидим...»

Через месяц Аркадия Ворожцова из карантинного барака перевели в «кадровый».

Стоял теплый лунный вечер. Ворожцов вышел из душного барака. Заложив руки за спину и высоко подняв голову, он пристально смотрел в ясное звездное небо.

К нему подошел широкогрудый парень и в упор спросил:

— Не маршрут ли выбираешь, мощнолобый?

Ворожцов вздрогнул, но, увидев знакомое лицо, поздоровался за руку и не спеша ответил:

— Да не прочь бы... Только знаешь, как в песне поется?

Он тихим грудным голосом пропел:

— Но есть и другая песня, — возразил парень. — В ней говорится:

— И то верно...

— А теперь давай знакомиться, — предложил собеседник и назвал себя. — Александр Кузнецов, лейтенант, летчик.

— Лейтенант Ворожцов. Тоже летчик, из Удмуртии, — закончил Аркадий.

— Почти земляк! Я из Башкирии.

В тот вечер лейтенанты вдосталь наговорились о родных краях, вспомнили студенческие годы в техникумах, в авиационных училищах, рассказали друг другу о том, как попали в беду, как оказались в лодзинском лагере.

— Ты гусиным шагом ходил? — уже под конец спросил Кузнецов.

— Нет. А как им ходят? — поинтересовался Ворожцов.

Кузнецов присел на корточки и, переваливаясь с боку на бок, сделал несколько шагов.

— Вот так я сегодня продефилировал десять раз вокруг барака. Это, считай, два километра. И ни разу не остановился. Позади эсэсовец с плеткой подгонял. На последнем круге я едва передвигал ноги, а когда закончил шествие, час недвижимо лежал.

— За что тебя наказали? — спросил Ворожцов.

— За жалобу на вонючую баланду.

Беседуя, они подошли к двери барака.

— Веди себя осторожно, — шепнул Кузнецов. — Предатели есть и среди военнопленных. Подсылками мы их зовем. Подошлют такого, он выведает твое настроение и доложит, куда следует. Ему перепадет кусок конины, а тебе либо двадцать-тридцать плетей, либо того хуже...

Наутро о новом знакомстве Александр Кузнецов рассказал другу Константину Емельяновичу Белоусову. Тот посоветовал:

— Вот и действуйте, земляки. Лишку не горячитесь, а делом занимайтесь. Не отгораживайтесь и от меня. Кое-что и я, может быть, посоветую по-стариковски.

В обед Александр Кузнецов снова встретился с Аркадием Ворожцовым. Они сидели на корточках, прислонясь спинами к пожарной бочке с водой. Ели молча. Выхлебав из котелка всю баланду, Ворожцов хмуро заметил:

— Ни единой крупинки не попалось.

— А ты, парень, и не ищи, — посоветовал Кузнецов, — для баланды крупа по лагерному уставу не положена. Хорошо, что хоть конина перепадает.

Теперь друзья встречались каждый день. Много говорили на разные темы, часто вспоминали родные края, и от этого становилось светлее на душе.

Как-то Александр Кузнецов прямо спросил у Аркадия Ворожцова:

— А тебя, парень, не позывает перемахнуть за колючий забор? Покинуть эту фашистскую каторгу?

— Да я бы, как говорится, и рад в рай, но... Тяжело отсюда спарашютировать. Я согласен и на риск, если потребуется: у меня для этого готовность номер один...

— Вот и хорошо. Давай продумаем подходящий маршрут. Кое-что я уже спланировал...

Решив бежать во что бы то ни стало, Александр Кузнецов пообещал Белоусову:

— Тебя, Константин Емельянович, мы здесь не оставим. Постараемся вызволить. Иначе погибнешь. Ты таешь на глазах.

— Не обещай невозможное, — насупился Белоусов. — Я свою судьбу знаю. И подбадривать меня не надо. Если спасешься, попадешь на Родину, скажи моим родным: старик остался советским человеком до самой смерти. Его не подкупили ни сытым пайком, ни деньгами.

Константин Емельянович Белоусов неизвестно через кого достал для Александра Кузнецова и Аркадия Ворожцова пару изрядно поношенных, но еще крепких комбинезонов; в дни, когда по болезни не ходил на работу, украдкой сшил береты из старых, побуревших на солнце суконных лоскутьев.

И вот уже все готово. Константин Емельянович дал последний совет:

— Куда попало не бегите. Сразу схватят. По-моему, надо пробраться к текстильной фабрике Гайера. Постарайтесь встретить знакомого мастера. Он вам и поможет.

Несколько дней Кузнецов и Ворожцов ходили на работу в комбинезонах, сверху прикрытых одеждой пленных. Но убежать не удавалось.

Лишь на следующей неделе Александр сказал Аркадию:

— Ждать больше нечего. Завтра бежим...

Утром (это было девятого октября 1942 года) они простились с майором Белоусовым. И старый, закаленный в боях офицер не сдержался — заплакал.

— Ни пуха вам, ни пера, — сквозь слезы пожелал Константин Емельянович. — Надеюсь, что все будет хорошо. А обо мне не думайте. Но знайте, предателем не стану, не тому меня учили.

Стоял ранний час. Город лениво просыпался. Моросил дождь, осенний, назойливый, нудный. Тучи густым толстым слоем обложили небо на долгие часы.

Пошли трамваи. Первым из них показался тот, что всегда привлекал внимание горожан. Он не делал остановок, а катил прямо к месту. В нем, забитом до отказа, везли военнопленных. Возле обувной фабрики, дребезжа и скрежеща, остановился. С подножки соскочил охранник в клеенчатом плаще и басовито прокричал:

— Шнеллер!

Пленные быстро направились к фабрике. Дождь все усиливался. Александр Кузнецов задумался. Жесткий комок подкатил к горлу. Он вспомнил о товарище, оставшемся по ту сторону проволоки, и почти наяву ощутил тепло его рукопожатия. Доведется ли теперь встретиться?

Позади осталась проходная. Пленных распределили по рабочим участкам. Одни копали рвы, другие переносили бревна, третьи устанавливали гранитные поребрики и асфальтировали дорожки. А охранники, ежась от дождя, прижимались к стенке главного корпуса фабрики.

Кузнецов и Ворожцов таскали на носилках булыжник и внимательно следили за охранником, ожидая удобного момента.

Охранник прошел мимо, довольно глянул на солидную ношу. Он спешил укрыться от дождя под крышу.

Настал удобный момент.

Подойдя с носилками к столовой, Кузнецов сказал Ворожцову:

— Накладывай булыжник. Только помедленнее, не торопись...

А сам проник в помещение. Дернул створку окна на себя — оно не открылось, попробовал вторую — удача. Оставив носилки с кучей булыжника, Ворожцов, взволнованный, проник за ним в столовую.

— Снимай робу! — скомандовал Кузнецов.

Быстро, в считанные секунды, оба сбросили лагерные лохмотья и остались в темно-серых рабочих комбинезонах. Надели на головы буро-вишневые береты, которые прятали в карманах, и друг за другом спрыгнули с подоконника на тротуар.

Неужели свобода? Да, она! Прощайте колючая проволока на заборах, железные решетки на барачных окнах, голые нары...

С лопатами на плечах вразвалку тронулись по узенькой улице. Навстречу шел полицейский.

Как поступить? Поворачивать некуда. Друзья тревожно переглянулись.

— Пойдем прямо, — предложил Кузнецов.

Громко разговаривая, точно не замечая полицейского, друзья прошли мимо него.

Но куда дальше.? Конечно, на фабрику Гайера, к знакомому мастеру-поляку.

А как попасть на фабрику? Знакома лишь та часть Лодзи, по которой пленных возили на работу. На угловом каменном доме прочитали: «Адольф Гитлерштрассе». Ага, раз в честь Адольфа Гитлера, стало быть, улица не второстепенная. Она где-нибудь в центре. Недалеко от центра находится фабрика Гайера.

Беглецы юркнули в какой-то двор, поставили к стене лопаты, снова вышли на улицу. Часы на высоком островерхом костеле показывали двенадцать. Встретиться с мастером можно только после работы. Ровно через четыре часа.

Где же укрыться? Каждую минуту могут начаться поиски. Конвой, наверное, уже хватился.

А в это время среди лагерных начальников возник переполох. Узнав о побеге, они собрали пленных по тревоге и привезли в лагерь.

Посиневший от злости комендант стучал кулаком по столу, яростно кричал, то и дело вызывал подчиненных и с бранью выгонял их.

Эсэсовцы носились от барака к бараку. Через лагерные ворота один за другим пулей, вылетали мотоциклы.

Пленные поняли: кто-то сбежал. Некоторые быстро догадались — нет Кузнецова и Ворожцова, но фамилии их не называли. Друзья по бараку, соседи по строю молчали. Молчал и Константин Емельянович Белоусов. У него пела душа, сердце трепыхалось от радости, будто и он очутился на воле.

Комендант приказал собрать пленных и построить их побарачно. На лагерном плацу встали шесть колонн.

Комендант вышел на середину плаца и хриплым голосом объявил:

— Два часа назад сбежали пленные Кузнецов Александр и Ворожцов Аркадий. Мы, конечно, их поймаем и повесим у вас на глазах... А сейчас прошу сказать: кто из вас видел побег Кузнецова и Ворожцова?

Видевших не нашлось.

«Правильное решение: молчать и — точка, — обрадовался Константин Емельянович, когда увидел, что в свидетели не вызвался ни один человек. — А поймать их не удастся. Не для того они убежали».

Сделав крутой поворот, подкатил мотоцикл. Молодой офицер подбежал к шефу и что-то отрапортовал. Комендант сделал недовольную гримасу и отдал новое распоряжение.

Мотоцикл скрылся за ворогами лагеря. Подъехал второй. Белоусов по выражению лица коменданта понял, что ничего утешительного не привез и этот.

И тут Константин Емельянович заметил, что, кроме Александра Кузнецова и Аркадия Ворожцова, в строю нет рыжего, щуплого Федьки. Он всегда стоял неподалеку от Белоусова.

«Где же он может быть? — недоумевал Константин Емельянович. — Продался?»

Припомнилось: когда он и Александр Кузнецов лежали на верхних нарах и разговаривали о побеге, внизу спал рыжий Федька. Он, видимо, подслушал и донес, куда следует.

Высказав все, что требовалось для устрашения военнопленных, комендант скомандовал:

— Кто знал убежавших, — два шага вперед!

Из строя никто не вышел.

— Тогда обижайтесь на себя! — повысил голос комендант.

Зайдя с правого фланга, он тихой походкой пошел вдоль строя и, тыкая пальцем в грудь того, кого считал менее благонадежным, давал команду эсэсовцам — вывести этих людей на беседу.

Вывели и майора Белоусова.

Уже вечером, в сумерках, больной, малосильный Константин Емельянович вошел в тот же кабинет, в котором его тяжело, до потери сознания избили в тот день, когда заподозрили в подготовке к побегу из лагеря вместе с Александром Кузнецовым. За столом сидел тот же следователь. Бросив короткий взгляд на Белоусова, он, ухмыляясь, сказал:

— Получается так, что старые знакомые встречаются снова и на том же месте...

«Помнит. Помнит вражья морда, — горько подумал Белоусов. — Значит, повторится то же самое. Конец мне пришел».

Но то же самое не повторилось. Белоусова допрашивать не стали. Его усадили на диван. В кабинет следователя ввели Федьку рыжего, только что вернувшегося из сыскной поездки по городу.

— Ты этого человека знаешь? — спросил следователь, кивнув большой косматой головой на Белоусова.

— Знаю, и очень хорошо.

— Они дружили с Кузнецовым и Ворожцовым?

— Еще как дружили-то. Он для них был главным указчиком. Шептались целыми вечерами.

— И как ты думаешь: помогал он убежать из лагеря друзьям или не помогал?

— Конечно, помогал, — утвердительно ответил Федька.

— А ты видел, что я помогал, продажная шкура? — не утерпел Белоусов.

Соскочив с дивана, он подбежал к Федьке и плюнул ему в лицо.

Следователь пришел в бешенство.

— Кто вам разрешил вставать с места? Вы забыли, где находитесь, большевистский агитатор?

— Я не могу слушать подлые слова продажного человека, — отрезал Белоусов и сел на прежнее место.

За дверью в коридоре трелькнул электрозвонок, и двое выводных ввалились в кабинет.

— Выпороть его по первой статье. — Следователь показал пальцем на Белоусова. — Беседовать будем, когда он научится вежливости.

Выводные уволокли Константина Емельяновича, избили его так же, как и в прошлый раз, и принесли в барак на носилках. До утра он был без сознания. А когда очнулся, на весь барак крикнул:

— Федька рыжий — предатель. Берегитесь его.

С того дня Константин Емельянович не вставал с постели. Он трое суток харкал кровью, а на четвертые скончался.

Оккупировав Польшу, Адольф Гитлер наиболее важные районы — Познаньское и Лодзинское воеводства, Поморье и Верхнюю Силезию — включил в состав Германии. Остальная польская земля именовалась генерал-губернаторством.

Но для исконных патриотов Польша продолжала оставаться Польшей. Обездоленные, беспощадно уничтожаемые за малейшее отклонение от норм «нового порядка», загнанные в глубокое подполье, они боролись с оккупантами. Боролись, несмотря на расстрелы, на виселицы, на нечеловеческие пытки.

Освободительную борьбу возглавляли коммунисты. Они в тысяча девятьсот сорок втором году образовали Польскую рабочую партию — достойную преемницу распущенной в тысяча девятьсот тридцать восьмом году коммунистической партии.

В головной колонне борцов против немецко-фашистских захватчиков выступили и члены Польской рабочей партии в городе Лодзи, названном теперь Лицманштадтом в честь убитого гитлеровского генерала Лицмана.

На квартире Франтишека Гурницкого, в доме, где собирались лодзинские подпольщики, Александр Кузнецов встретил стойких людей, преданных делу борьбы за свободу отечества.

Вскоре здесь появился секретарь Лодзинского подпольного окружкома партии Игнацы Лога-Совиньский — человек степенный, вежливый, неторопливый, высоколобый, с крупными залысинами, в квадратных светлых очках.

Александр Кузнецов представился ему:

— Лейтенант Советской Армии, коммунист. Желаю поработать под вашим руководством.

— Я слышал, слышал о вас, — на чистом русском языке заметил Лога-Совиньский. — Будем знакомы, наш советский товарищ. Я по кличке «Игнац», — назвался секретарь обкома и подал руку.

— Очень приятно, — ответил Кузнецов.

Посидели. Помолчали.

Игнацы Лога-Совиньский внимательно всмотрелся в лицо Александра Кузнецова и сказал:

— Очень хорошо, что вы прибыли к нам, дорогой Саша. Я вас буду называть так, — это удобнее для конспирации. Работы у нас хватит для всех, кто хочет бороться против Гитлера.

— Я готов начать хоть сегодня, товарищ Игнац, — не утерпел Кузнецов.

— Сегодня, может быть, еще и рано... Торопиться в наших делах не нужно ни вам, ни мне, ни кому другому. Подпольная работа очень щепетильная и очень нелегкая. Вам надо хорошо познакомиться с нашими людьми. В свою очередь наши люди хорошо узнают вас. Я выражаю мысли ясно?

— Ясно, товарищ Игнац.

— Если ясно, тогда пойдем дальше. — Лога-Совиньский встал, заложив руки за спину, прямой и крупный, начал ходить по комнате, скрипя подошвами новых хромовых ботинок. — Вы, Саша, как мне уже сообщили, да я и сам вижу, очень молоды. А молодые часто бывают горячие, невыдержанные. И я сегодня, при первой встрече, — пусть это вас не обидит, — хочу предупредить, чтобы вы строго подчинялись всем нашим подпольным законам. Без этих законов нам не только не работать, но и не жить... Это правило вам ясно?

— Ясно. И я даю слово коммуниста — во всем подчиняться дисциплине подполья.

— Тогда пойдем еще дальше. Поговорим о наших первостепенных задачах. А их сейчас две. Во-первых, нам нужно расширить свои ряды. Нашими активными бойцами должны стать рабочие лодзинских фабрик и заводов, узники фашистских лагерей. Во-вторых, мы должны организовать среди народа широкую агитацию. Польский народ должен знать всю правду.

По совету Игнацы Лога-Совиньского Александр Кузнецов поселился на квартире Людвига Шпруха — активного польского коммуниста, опытного партийного подпольщика.

Седой и жилистый Людвиг Шпрух, и его сын белоголовый крепыш Тадеуш работали в лодзинском писчебумажном магазине на Петраковской улице.

В магазине шла бойкая торговля. Продавались книги, бумага, карандаши, краски. А в подвале коммунисты печатали газету «Глос Лодзи», выпускали листовки и воззвания.

В кипучую жизнь с головой ушел и Александр Кузнецов, ставший по паспорту Андреем Невским.

Уже на третий день Людвиг Шпрух передал Александру Кузнецову распоряжение подпольного окружкома партии.

— Товарищ Игнац хочет, — говорил Шпрух, — чтобы ты, Саша, написал статью в «Глос Лодзи» о том, как живут пленные в гитлеровских лагерях.

— Я в газеты никогда не писал, — смущенно заметил Кузнецов, — Но если требует дело, попробую. Рассказать мне есть что. Только вот как получится...

— Игнац сказал так, — подбадривал Кузнецова Шпрух, — пусть напишет то, что видел и что испытал. Пусть, говорит, вложит в статью побольше фактов и примеров.

Сидя в подвале за маленьким столом, Кузнецов развернул ученическую тетрадь и задумался, держа в руке заточенный химический карандаш. В голове было много разных мыслей. Надо рассказать о лагере, опутанном колючей проволокой и скрытом от внешнего мира высокими заборами; об эсэсовцах, свирепее которых нет на белом свете; о голодных, оборванных узниках, замученных каторжным трудом. А может быть, статью посвятить Константину Емельяновичу Белоусову, тому, что перенес командир полка? Нет, о его лагерной жизни надо написать отдельную статью.

Кузнецов склонился над тетрадью и крупно вывел заголовок: «Записки из фашистского плена». Подумал еще, погладил ладонью тетрадь и начал:

И дальше шел правдивый рассказ обо всем пережитом.

Статью прочитали товарищи, перевели на польский язык и напечатали в газете.

Потом Александр Кузнецов выступил среди подпольщиков с беседами об индустриальном Урале, о колхозах родной Башкирии, о героях-однополчанах.

Был уже на исходе ноябрь. Как-то поздно вечером, когда Александр Кузнецов только что вернулся с задания (он расклеивал листовки в городе), в подвал спустилась молодая, русоволосая женщина с черной сумочкой в руках.

— Это Мария, — представил женщину Тадеуш Шпрух. — Наша помощница...

— Андрей, — тихо произнес Кузнецов, подавая руку Марии.

Она бросила короткий взгляд на нового незнакомого, быстро опустила большие голубые глаза и порылась в сумочке.

— Принесла что-нибудь? — спросил Тадеуш.

— Принесла, и очень интересное.

Тадеуш достал из конверта и прочитал последнюю сводку Совинформбюро.

Кузнецов глянул на записи и вдруг встрепенулся.

«Да это же рука Ворожцова», — узнал он почерк друга и уже вслух спросил:

— Вас Аркадий прислал сюда?

Мария отрицательно покачала головой, нагнулась к уху Тадеуша Шпруха и что-то ему шепнула.

Кузнецов задумался. Но спрашивать не стал. Жесткая подпольная конспирация далеко не все позволяет знать.

Тадеуш Шпрух заметил озабоченность на лице товарища. А когда проводил Марию, потрепал Кузнецова за чуб и таинственно сообщил:

— Не горюй, друже. Она ведь твое настоящее имя не знает. А Ворожцов теперь — Владислав Пянтковский.

Кузнецов от радости подпрыгнул и расцеловал Шпруха.

— Целовать надо не меня, а Марию, — заметил Тадеуш.

Оба рассмеялись.

— А теперь давай переводить.

Друзья сели за сводку, в которой сообщалось о провале плана Гитлера выйти за Волгу и окружить Москву с востока, о наступлении советских войск.

Прошло несколько часов, и крылатая весть помчалась по улицам Лодзи. И не только Лодзи. Подпольщики доставили газеты и листовки в другие города.

С того вечера сводки Совинформбюро стали регулярно поступать в типографию на Петраковской улице. Их принимал и передавал Аркадий Ворожцов.

Тот хромой поляк, который встретил Ворожцова у железнодорожной насыпи, привел его в надежное место. Коммунисты оберегали русского человека от глаз гестапо. Они смастерили ему паспорт на имя Пянтковского и поселили у немки Марии Крапп.

Ее мужа, польского коммуниста, гестапо арестовало. Однако Мария Крапп, как немка, пользовалась в городе некоторыми привилегиями. Ей, например, разрешили иметь радиоприемник.

Позднее Аркадий Ворожцов написал несколько статей в газету «Глос Лодзи». В них рассказывалось об успехах советских войск, о зверствах фашистов на оккупированной территории, о неминуемом крахе гитлеровской военной машины.

— У вас бойкое перо, — хвалили его польские друзья.

— Мне бы за оружие взяться...

И вот Лодзинский окружком партии поставил перед подпольщиками новую задачу — перейти к боевым действиям.

Но как? С чем? Где взять оружие? Эти и многие другие вопросы встали перед членами организации.

— И все-таки надо начинать немедленно, — отвечал Игнацы. — Надо начать диверсионную работу. Пора приступить к разгрому немецких складов, штабов, обозов, колонн. Силы для этого теперь есть. А оружие достанем у врага.

Первая вылазка состоялась в декабре. На задание отправились Александр Кузнецов и Леон Релишко — в прошлом лодзинский каменщик, малорослый, плотно сбитый, всегда чуточку с прищуренными хитроватыми глазами, внешне вяловатый, но горячий в делах.

Стоял поздний час. Город заметно опустел. Подпольщики прошли по одной улице, по другой — нигде ни души.

— Тихо, — заметил Кузнецов. — Похоже, все спят уже.

— Неправда, — возразил Релишко. — Кого-нибудь да встретим.

Они свернули в переулок. Впереди показался человек.

— По-моему, он военный, — предположил Кузнецов, внимательно всматриваясь в пешехода.

— Хорошо бы... — отозвался Релишко.

Увидев, что по улице шагал полицейский, представились пьяными и громко расспорились о том, какой сегодня день.

Незнакомец обернулся и остановился. Поравнявшись с ним, Леон Релишко властно скомандовал:

— Ренце до гуры!

Полицейский остолбенел от неожиданности и послушно поднял руки. Кузнецов выхватил из его кобуры пистолет...

Постепенно лодзинские подпольщики создали сильный вооруженный отряд. Он рос, креп, мужал. Его ряды пополнялись смелыми людьми. Душой отряда стал советский офицер Александр Кузнецов.

— Саша — товарищ войсковый. Он дело знает, — говорили поляки.

Аркадий Ворожцов подошел к зеркалу, поправил шляпу и, застегнув пуговицы темно-серого драпового пальто, позвал хозяйку осмотреть его.

— Я готов, — сказал он и выпрямился, приподняв чисто выбритый подбородок.

— А пенсне? — заметила Мария.

— Верное замечание. Я совсем забыл.

Он прицепил очки и снова предстал перед хозяйкой.

— Вот теперь готов, — подтвердила она. — Похож на учителя гимназии. Адрес помнишь?

— Помню.

— А пароль?

— Я слышал, что вам нужен репетитор? Я могу предложить свои услуги.

Обнесенный низеньким забором особняк стоял в глубине двора. Постучав в дверь, Аркадий Ворожцов увидел перед собой приземистого человека средних лет, в шерстяном коричневом джемпере и, не дожидаясь вопроса от хозяина, спросил по-польски:

— Я слышал, вам нужен репетитор?

Поляк подал «репетитору» маленькую костлявую руку, внимательно осмотрел его статную фигуру и, радушно улыбаясь, ответил:

— Репетитор очень и очень нужен. Прошу вас пройти в квартиру. Я думаю, что условия вас вполне устроят...

Они вошли в комнату, высокие окна которой были занавешены черными матерчатыми шторами.

Хозяин, суетливо шлепая по полу резиновыми подошвами домашних туфель, проверил, не проникает, ли свет на улицу, и предложил:

— Эта комната в вашем распоряжении. Располагайтесь здесь, как дома. А мне надо сходить в одно место...

Аркадий Ворожцов разделся, повесил пальто и шляпу в прихожей, осмотрел комнату.

Она выглядела очень скромно. Письменный стол, обтянутый зеленым выгоревшим сукном, тахта, два старинных резных кресла, несколько стульев. На стене — большой портрет в красивом бронзовом багете. Это, как видно, хозяин, сфотографированный в форме офицера русской армии. Красивые пышные волосы, короткие, вздернутые рогульками вверх усы, крутой приподнятый подбородок.

Сидя на тахте, Ворожцов услышал шаги под окном. А вскоре в сопровождении хозяина появился Александр Кузнецов в черном однобортном костюме, стриженный «ежиком», заметно пополневший, округлившийся.

Товарищи бросились навстречу друг другу. Крепко, по-мужски обнялись. Долго стояли рядом, молчали. Где в такие минуты найдешь нужные слова, чтобы выразить радость?

Первым нашелся Кузнецов:

— И сколько пан-репетитор получает за своих учеников?

Посмеялись. Уселись один против другого в кресла, стоявшие подле письменного стола.

— Вот видишь, как все получается, Аркаша, — заговорил Кузнецов. — Мы живы. И опять встретились.

Волнуясь, Ворожцов снял пенсне, закурил и, отгоняя от себя дым ладонью, заметил:

— Я слышал, вы начали действовать не только агитацией, но и оружием?

— Да. Таков приказ Игнаца.

— А когда меня возьмете с собой?

— Скоро, парень. Совсем скоро. А пока продолжай писать в газету, прилежнее изучай польский язык. Пан Владислав Пянтковский должен безукоризненно говорить по-польски. Это пригодится.

— Я стараюсь, Саша. Каждый день запоминаю новые, слова.

— И хорошо. Я надеюсь, что твой «котел» сварит. — Кузнецов ладонью похлопал товарища по голове.

Всю ночь друзья не спали. Они не могли наговориться. Старинные стенные часы в коричневом футляре пробили шесть раз.

— Пора нам, парень, и расставаться, — вздохнул Кузнецов.

— И неохота, а придется, — подтвердил Ворожцов.

Друзья расстались. И опять потекли тяжелые, полные опасности дни в глубоком польском подполье.

...Мария Крапп опустила черные шторы на окна, включила свет и вышла на улицу нести постовую службу.

Аркадий Ворожцов принялся настраивать радиоприемник, стоявший на письменном столе. Шкала засветилась. Москва на шкале не значилась, но он знал, что надо поставить нить настройки на букву «к» в слове «Франкфурт» и заговорит столица Родины.

Сквозь свист и хрип прорвалась русская речь. Чуть-чуть повернул ручку вправо, и голос стал отчетливым, ясным:

— Передаем информацию для газет.

Диктор, которого Ворожцов никогда не видел, был для него сейчас дорогим, близким. Одно не понравилось — уж очень медленно он диктовал.

— В последний час, — донеслось из радиоприемника.

— Мария, слышишь? В последний час...

Но никто не отозвался. Она уже на посту.

— Наши войска заняли... — диктовал мужской голос.

— Что заняли, «какой город?

Диктор повторил:

— Наши войска заняли...

— Написал, — ответил Ворожцов, словно его кто-то спрашивал.

— Город Вязьму. Передаю по буквам: Владимир, Яков, Зинаида, Мягкий знак, Михаил, Ульяна. В-я-з-ь-м-у.

Радостью заискрились глаза, румянец лег на щеки. Услышав, что радиоприемник умолк, Мария Крапп вошла в дом.

— Наши взяли Вязьму! — взволнованно выпалил Аркадий.

— Вот и хорошо, — спокойно сказала хозяйка, снимая с себя жакетку. — Поздравляю, Аркадий Николаевич.

— Нет, ты ничего не поняла. Я говорю — Вязьму взяли...

— Ты думаешь, я плохо разбираюсь в географии? Вязьма — ваш русский город.

— Конечно, наш, но я не про это...

— А про что?

— Да я же в этом городе сидел в одиночной камере... А теперь он наш, собственный, свободный, — твердил Ворожцов и, хлопая в ладоши, заплясал чечетку.

Мария Крапп помолчала, постояла, вытерла носовым платком набежавшие на глаза слезы и с душевной теплотой пожала руку Аркадию.

В дни зимней кампании Советская Армия уничтожила огромное количество живой силы и техники врага, окружив, похоронила две немецкие армии у берегов Волги, забрала в плен свыше трехсот тысяч неприятельских солдат и офицеров, вырвала из фашистского ига сотни советских городов и тысячи сел и деревень.

Войска союзников разбили итало-германские полки и дивизии в Ливии и Триполитании и продолжали их громить в Тунисе.

В роковые для врага зимние месяцы удар по нему с востока слился наконец с ударом с запада.

Но борьба оставалась борьбой. Враг еще упорствовал, свирепо огрызался. Он использовал каждую возможность, чтобы советские войска как можно больше пролили крови.

Так было не только на переднем крае, но и во вражеском тылу, там, где боролись партизаны, партийные подпольщики, разведчики.

Весна принесла тяжелые испытания лодзинским подпольщикам. В партии оказался провокатор. Он предал патриотов. Гестапо разгромило типографию на Петраковской улице, арестовало многих активных борцов.

В поле зрения сыщиков попал и дом Марии Крапп. Хотя слежка результатов не приносила, шеф гестапо неизменно твердил:

— Продолжайте наблюдать. Есть основания полагать, что немка Крапп, прикрываясь своей национальностью, работает не в нашу пользу.

Наблюдение продолжалось.

На рассвете восемнадцатого апреля сыщики прибежали в гестапо, точно запаленные.

— В дом немки Крапп вошло трое мужчин с чемоданами, — докладывал старший.

А утром стало известно, что ночью произошли крупные хищения на армейском вещевом складе.

— Это дело партизанских рук, — сказал шеф гестапо. — По-моему, с ними заодно действует и Крапп. — Он подошел к карте города, висевшей на стене, провел пальцем по той улице, на которой находился склад, смерил от нее расстояние до квартиры Марии Крапп и приказал своему заместителю:

— Всех, кто проживает в доме Крапп, арестовать и доставить немедленно сюда.

Так в воскресный апрельский день во время завтрака дверь в квартире Марии Крапп распахнулась с сильным грохотом. Хозяйка и ее «квартирант» Аркадий Ворожцов услышали зловещую команду:

— Хенде хох!

Гестаповцы напали и на след Александра Кузнецова. Был полдень, когда в прихожую квартиры ворвались двое в гражданском.

— Кто здесь живет? — услышал Кузнецов незнакомый голос из-за тонкой тесовой перегородки.

Он понял, что оставаться в доме дальше опасно. Опершись ладонями о подоконник, выглянул в палисадник и быстро выпрыгнул. Оттуда перемахнул через изгородь и убежал.

Послышался выстрел. «Гонятся», — подумал Кузнецов.

За ним, действительно, погнались. Но он проник на людную улицу и замешался среди народа.

На деревянном пристрое к каменному дому Александр увидел вывеску: «Парикмахерская». Вошел туда. Двое в белых халатах ожидали посетителей.

— Прошу, — пригласил мастер.

— Побрить, — бросил Кузнецов, усаживаясь в кресло.

Мастер принес прибор, развел порошок, намылил лицо клиента и начал править бритву о ремень. Появился новый клиент.

— День добрый, пан! — в один голос поздоровались мастера.

Кузнецов в зеркало увидел тучную фигуру полицейского, стоявшего за спиной мастера. «Попался, — решил летчик. — Сам вскочил в мышеловку. Сейчас схватит за шиворот и — конец».

Рука невольно потянулась к карману. Пальцы нащупали шершавую рукоять пистолета.

Полицейский потер перед зеркалом рыжеватую, ощетинившуюся бороду и, не раздумывая, сел в левое кресло. Второй мастер услужливо забегал вокруг пана.

Кузнецов перевел дыхание и только теперь в зеркало увидел, насколько бледным стало его лицо. Чтобы затянуть время, он после бритья помыл голову, сделал массаж. На все ушло более часа. После этого благополучно добрался до квартиры Леона Кошасского. Там переночевал, а утром встретился с Игнацем.

Штаб подполья продолжал работать. На вопрос, что делать дальше, Игнацы ответил:

— Надо показать фашистам, что наша партия живет. Будем бороться. — Он взглянул в блокнот и добавил: — Ночью тридцатого апреля со станции Лодзь отойдет эшелон с вооружением и боеприпасами. Наша задача — уничтожить его.

В условленное время накануне великого праздника Первое мая восемь человек на стыках рельс за Лодзью отвинтили гайки и скрылись в лесу.

Кузнецов ухом припал к земле.

— Идет, — прошептал он рядом лежащему Леону Релишко.

Послышался стук колес. Товарный состав мчался на всех парах.

Паровоз ткнулся в разобранный путь и грузно рухнул набок. Товарные вагоны, словно игрушечные коробки, набегая один на другой, с визгом и скрежетом падали с рельсов.

Уцелевшие охранники открыли беспорядочную стрельбу. Подпольщики разбежались по лесу и возвращались оттуда поодиночке.

Город встревожился. По улицам забегали полицейские, машины, то тут, то там раздавались беспокойные свистки, через определенные интервалы пронзительно гудела сирена. Гестаповцы искали партизан, которые пустили под откос товарный состав.

Шеф гестапо не находил себе места. Он понимал — весь позор тяжелым грузом падет на его голову. А что скажет господин Гиммлер, когда узнает о чрезвычайном происшествии? Ведь ему уже доложили, что в Лицманштадте больше нет подполья, что польские коммунисты заключены в тюрьмы.

— Идиот, глупец, ротозей! — хватаясь то-за один телефонный аппарат, то за другой, то за третий, кричал шеф в пустом кабинете, имея в виду полицай-президента. А тот, в свою очередь, проклинал гестаповцев, называл их слюнтяями, выскочками, бездельниками.

Вызвав в кабинет до десятка подчиненных, шеф гестапо отдал приказ:

— Выловить всех сегодня же!

Он понимал всю важность операции и поэтому разрешил опытному гестаповцу Айзбрюннеру взять для поиска партизан личную овчарку Эльбу.

Гестаповцы рассредоточились по окраинам Лодзи. В ожидании партизан они укрылись в палисадниках, за углами домов, в оврагах.

Возвращаясь из лесу уже утром, Александр Кузнецов на окраине города увидел рыбака, сидевшего на плотине с удочкой. Подошел к нему, спросил:

— Как ловится рыба?

— Ловим немножко, — ответил рыбак.

Из-за угла бревенчатого дома с мезонином вышло двое: один в форме полицая, другой — гестаповец. Рядом с ними шагала большелобая темно-серая овчарка.

— Ком шнель! — поманили фашисты Кузнецова.

Он подошел, держа руки в карманах.

— Ваши документы? — потребовал полицейский.

Александр Кузнецов предъявил поддельный паспорт. Немец тщательно перелистал его и, оглядев вымоченные утренней росой брюки путника, строго спросил:

— А почему пан гуляет так рано?

— К паненке ходил, — ответил Кузнецов, и широкая улыбка разбежалась по его круглому лицу.

— Хенде хох! — скомандовал полицейский.

«Пан» выхватил из кармана пистолет. Раздался выстрел. Гестаповец плашмя упал на мостовую. Тут же Александр прицелился в полицая, нажал на спусковой крючок, но пистолет не сработал. Полицай, обомлев, растерялся. Воспользовавшись его замешательством, Кузнецов бросился бежать. Но овчарка в два прыжка настигла его и впилась зубами в левый рукав пальто.

В опасную минуту быстро работает мысль. Кузнецов на ходу перезарядил пистолет и сбросил с себя пальто. Овчарка не успела заново броситься на летчика. Он ее застрелил и, перепрыгнув через забор, скрылся.

А в кабинете шефа гестапо снова зазвонил телефон. Задремавший хозяин нервно вздрогнул, глянул на столик, на котором разместились аппараты. Они молчали. Какой позвонил? Неужели тот, что с белым рычагом? По этому аппарату говорил либо Гиммлер, либо кто-нибудь по его поручению.

Холодный пот прошиб шефа. А вдруг, действительно, Гиммлер?

Звонок повторился.

Аппарат с белым рычагом, слава богу, молчал. Шеф приложил трубку к уху, сонно буркнул в нее и насторожился. Тут же лощеное лицо его вытянулось, глаза выпучились, высокие пепельные брови запрыгали.

— Говорят из полицейского управления, — глухо послышался робкий голос. — Айзбрюннер убит. Овчарка тоже убита...

Шеф с грохотом швырнул трубку. Она повисла на проводе и закачалась.

— Майн гот! — завопил он и дрябло опустился в кресло. Вскоре в кабинет доставили паспорт и положили перед шефом.

— Кто он? — спросил шеф.

— Убийца вашей Эльбы.

— Повесить, расстрелять! — в бешенстве кричал шеф.

— Не пойман — скрылся.

— Поймать! — охваченный яростью, продолжал шеф.

Гестаповец осмелился доложить:

— Мы готовим афишу. Расклеим ее по городу и по всей округе.

— А ну-ка, прочитайте, — распорядился шеф.

Текст афиши гласил:

— Правильно, — согласился шеф. — А теперь увеличьте его фотографию и поместите на каждой афише.

После полудня на всех рекламных тумбах Лодзи появилась новая афиша с большим портретом «крупного государственного преступника».

Радио хрипело на всех перекрестках:

Мокрый от пота, грязный с ног до головы, с окровавленной рукой, Александр Кузнецов прибежал на квартиру знакомого поляка, жившего неподалеку от базарной площади.

— Что случилось, Сашко? — спросил он. — Ты ранен?

— Нет, собака укусила. Они спустили овчарку. А я убил ее. Теперь меня опять ищут.

Хозяин наскоро перевязал руку Кузнецову, переодел его в поношенный темно-серый костюм, накормил горячими пирогами с толченой картошкой, отвел на сеновал и сказал:

— Отдохнешь, выспишься, а вечером будем соображать, что делать дальше.

На сеновале, отделяемом от коридора тесовой стеной, пряно пахло ароматом трав, лежать было приятно. Кузнецов, следил за косыми солнечными струйками, проникающими сквозь отверстия сучков в дощатой крыше, и рассуждал: «Сейчас в Уфе я шагал бы в колоннах и пел советские песни. А здесь вот в такой светлый праздник чуть-чуть смерть не встретил. А почему именно смерть? Сумел я из лагеря убежать. Сумел бы провести фашистов и теперь. Пусть о смерти думают они. А я буду жить, чтобы воевать, жить потому, что меня ждут дома».

Размечтавшись о родных местах, о доме, о семье, летчик не заметил, как задремал. Пахучее волглое сено, точно мягкая постель, согрело его. Приятная истома растеклась по телу.

Но тут в коридоре послышался басистый мужской голос. Кузнецов подставил ухо к стене. Пришелец по-немецки рассказывал хозяину о каком-то ночном налете на штаб железнодорожного батальона, расквартированного на окраине города.

«Наверное, провокатор, — подумал Александр. — Выследил меня и теперь хочет обмануть поляка. Ни о каком железнодорожном батальоне я не слышал».

Хозяин провел человека в дом. Дальнейшего разговора Кузнецов не услышал.

Что же делать? Уйти на другую квартиру? Но ее поблизости нет. К тому же теперь полицейские останавливают каждого встречного. Хоть бы скорее настала ночь.

А пришедший в это время таинственно сообщил хозяину:

— Радио объявило, что в Лодзи скрывается русский летчик Александр Кузнецов. Он сегодня убил немецкого полицейского. Тому, кто поймает партизана, будет выдана награда — десять тысяч марок. В городе подняты на ноги все сыщики. Начались повальные обыски. Я прошу вас укрыть меня до вечера.

— Тогда жди здесь, — приказал хозяин и вышел во двор. — Я все сделаю в один момент.

Через десять минут он возвратился и объяснил:

— Вшистко готово. Ходьте за мной.

Хозяин провел беглеца к овечьей хлевушке, врытой в землю.

Держа в руке горящую свечу, пальцем указал на узкий ступенчатый спуск, притулившийся около высокой поленницы дров.

— Там никакой фашист не найдет, — напутствовал хозяин. — Вход я забросаю дровами. Спуститесь — не пугайтесь: вы встретите надежного товарища...

Кряжистый, крупный человек в темноте нащупал отсыревшую деревянную дверку, ладонью толкнул ее во внутрь и грузно ввалился в хлевушку. Под бревенчатым потолком светила-лампа «летучая мышь». Человек осмотрелся и, заметив на скамейке курчавого парня, басисто поздоровался:

— Мир дому сему.

— День добрый, друже, — последовал ответ на польском языке.

— Лейтенант Кузнецов? — изумился незнакомец, узнав советского летчика и подавая ему руку.

Александр встал, поздоровался, глянул в крупное лицо плечистого богатыря, на его кустистый вихор, осторожно спросил:

— А вы кто будете?

— Стопроцентный беглец, как и вы. Иван Кузьмин — сын собственных родителей, уралец.

— А из каких мест?

— Из самой сердцевины.

— Как вы узнали меня? — продолжал спрашивать Кузнецов.

— Я видел листовки с вашим портретом.

Здесь, в сырой, заплесневелой хлевушке, парень с Урала Иван Кузьмин рассказал Александру Кузнецову, как попал в Лодзь.

— Человек я самый настоящий, советский. Таким хочу остаться и теперь, когда оказался в чужих местах, когда смерть грозит на каждом шагу.

— Запевка, парень, правильная, — перебил рассказ летчик. — Но как ты оказался здесь?

— Путь мой начался далеко. Из Сибири. Хотя сам я стопроцентный уралец.

Отслужив положенный срок в сибирском танковом полку, сержант Кузьмин возвратился на Урал. Бывалый механик-водитель, которого за усердие по службе перед увольнением в запас сфотографировали при развернутом знамени полка, неделю отдохнул с дороги и устроился на тракторный завод.

В молодости на все хватает времени. И Иван Кузьмин, работая на заводе, поступил в восьмой класс вечерней средней школы, а по выходным дням посещал секцию штангистов и на первых же состязаниях тяжелоатлетов завоевал звание заводского чемпиона.

В школе взрослых Иван повстречал крановщицу Марину Гурьянову, известную танцовщицу коллектива художественной самодеятельности, гибкую, как молодая лоза, с толстой черной косой до пояса, черноглазую, отчаянную и острую на язык. Ивану она понравилась с первого занятия, когда добровольно вызвалась определить члены предложения и части речи в нем.

Изрядно забывший грамматику русского языка, Иван Кузьмин во время перемены подошел к Марине.

— Разрешите к вам обратиться?

— Разрешаю, если разговор пойдет о деле, — ответила девушка.

— Вы сможете научить меня правильно разбирать предложения?

— Это будет зависеть от вашего поведения...

— Например?

— Например, я приведу прошлогодний случай. Учился у нас в седьмом классе один форсистый лекальщик. А в слове «еще» делал четыре ошибки. Я, по простоте душевной, и вызвалась помогать ему. Позанимались с ним два вечера. А на третий он спрашивает: «Ты веришь в любовь с первого взгляда?» — «Не знаю, — говорю. — Не испробовала». — «А я тебя полюбил с первого вечера, — продолжал мой ученик. — Давай зарегистрируемся и будем жить вместе, вместе учиться».

— И что же вы ему ответили? — допытывался Иван.

— Я сказала: мне нравятся такие парни, которые знают больше девушки, лучше понимают жизнь. А ты отстаешь от меня по русскому языку и по математике. И вообще-то, говорю, без среднего образования не сумею полюбить человека так, как требуется. Образование, дескать, и в любви помогает разобраться...

— И что получилось дальше?

— То, что и должно быть. Мой ученик сперва забросил консультации по русскому языку, потом и школу. А еще потом уехал на Дальний Восток и с дороги прислал мне почтовую открытку, в которой писал: «Не всякий вас, как я, поймет. К беде неопытность ведет...»

Марина всю зиму консультировала Ивана и не только по русскому языку, но и по математике. Она нравилась ему с каждым вечером все больше, но ой не показал этого ни разу. И только после сдачи последнего экзамена за восьмой класс, сидя вечером на укромной скамейке городского сада под кустами густого,боярышника, Иван объяснился Марине в любви. В тот день они уговорились любить друг друга до конца жизни.

А утром радио принесло неожиданную, горькую весть: войска гитлеровской Германии вторглись в нашу страну.

Придя на работу в первый военный понедельник, Иван Кузьмин всюду увидел яркие призывные лозунги. Они напоминали многотысячному коллективу завода о его долге отдавать все силы, знания, способности общенародному делу разгрома врага. На фасаде своего цеха, недавно покрашенного в оливковый цвет, он прочитал:

«Лозунги хорошие, — рассудил Кузьмин. — Только не все в них сказано. А почему бы не спросить у нас, кто и где принесет больше пользы: на фронте или в тылу? Продукцию выпускать надо, но и военную специальность нельзя забывать». Рассудив так, он перед началом работы подошел к секретарю цехового партийного бюро и в упор спросил:

— А как мне оформиться добровольцем на фронт?

— Из нашего цеха никого не отпустят, — пояснил партийный руководитель. — Мы все на брони.

— А если я не смогу остаться здесь? Если я чувствую, что нужнее в бою? Что тогда делать?

— Умерить свой пыл. Остепениться и делать то, что приказывает Родина. Иначе обсудим по партийной линии...

— Вы — чиновник, который дальше своего носа ничего не видит. С вами разговаривать бесполезно, — выпалил Кузьмин и отправился на рабочее место.

В обеденный перерыв, никому ничего не сказав, Иван вышел из цеха, круто свернул на аллею в густых тополевых шапках и оказался у проходной. Не согласившись с доводами секретаря партийного бюро, парень решил побывать у райвоенкома.

— Сержант запаса Кузьмин. Имею желание пойти на фронт добровольцем, — докладывал он в кабинете военкома.

— Ваша военная специальность? — заинтересовался военком, близоруко посмотрев на побуревшую от времени танкистскую фуражку.

— Стопроцентный механик-водитель танка.

— И чем вы можете, доказать, что стопроцентный водитель?

— Только на практике, товарищ военком. Направьте меня на фронт — краснеть не станете...

— Охотно верю вам, — соглашался военком. — И сочувствую. И симпатии мои на вашей стороне. Но... Но помочь ничем не могу. Вы нужны на заводе.

Больше идти было некуда. Кузьмин внешне смирился, но в душе негодовал.

— Ну скажи: правильно они поступают или неправильно, когда не пускают человека туда, куда он рвется? — спрашивал Иван у Марины.

— По-моему, правильно. Потому, что войне нужны танки. А их кто-то должен выпускать.

Ровно через полгода военной поры мать Ивана получила с фронта извещение: ее муж Кузьмин Петр Петрович — рядовой пулеметчик Н-ского стрелкового полка — погиб в бою близ станции Кириши, неподалеку от Ленинграда. Узнав об этом, сын съездил к матери, взял извещение о гибели отца и показал документ райвоенкому.

— Теперь делайте, что хотите, — сказал он в кабинете райвоенкома, — но на заводе я не останусь... За смерть отца я обязан отомстить врагам. Если не отпустите, уеду самовольно.

Военком повертел в руках извещение, щуря глаза, всмотрелся в зеленый угловой штамп и такую же печать, поставленные штабом Н-ской стрелковой дивизии, и сказал:

— Как исключение, вызванное особыми обстоятельствами, просьбу вашу удовлетворим. Так скажите и на заводе...

В середине февраля, одетый в новый дубленый полушубок, отдающий свежей сыромятью, в ребристом танкошлеме и в больших, машинной катки серых пимах Иван Кузьмин навестил Марину Гурьянову.

Увидев Ивана в военном обмундировании, от которого он казался более крупным, Марина поняла, что настала пора разлуки, долгой, неумолимой, опасной.

— Уезжаю, Маринушка, на фронт, — объявил он и крепко поцеловал девушку в губы. — Жди с победой.

— Когда, Ваня, уезжаешь?

— Сегодня ночью.

— А я даже и кисет не успела вышить.

— Пришлешь по почте.

Марина, сколько ни крепилась, разрыдалась, прижимаясь к груди Ивана.

Под окнами дома раздался сигнал автомашины.

— Это за мной, — спохватился Иван.

Он еще раз поцеловал Марину и торопливо выбежал во двор.

В первый же день прибытия на фронт танкисты полка в ранние зимние сумерки, не отдыхая, двинулись на рубеж для атаки. Он проходил за скатами длинной, полого-лысой высоты, в густом тальнике. На этой высоте только что закончился танковый бой. И Иван Кузьмин, выглядывая из-за березового рогатого пенька, впервые в жизни увидел, как горят подбитые танки, разнося по воздуху едкосладкий запах жженого железа.

«Это сколько же машин вышло из строя? — мысленно спросил сержант и подсчитал те огни, которые видел. — Десять! Ничего себе атака была». Он представил, что в каждом танке погибла добрая половина людей, и по спине побежала дрожь. «Неужели испугался, Иван? — спохватился он. — А ты помнишь, что тебе говорили при отъезде на фронт командиры: «Главное в бою — не трусить. Перепугался человек — смерти не миновать».

На исходе дня механик-водитель Кузьмин вместе с однополчанами угодил в первую атаку.

Многое пришлось ему после узнать и увидеть в нелегкой боевой страде: и горечь неудач, и радость успехов в дни преследования врага.

В девятнадцати танковых атаках участвовал Иван Кузьмин. И удачно. В двадцатой не повезло. Произошло это западнее Воронежа.

Танк, на орудийном стволе которого четко вырисовывалось шесть красных звездочек, — число уничтоженных немецких машин — стоял в окопе, вырытом на окраине села, подле приземистой, кособокой избушки. От врага окоп прикрывался узкой грядой невысокого тальника.

У Ивана Кузьмина было приподнятое настроение. Сегодня ему исполнилось двадцать пять лет. Полковой почтальон на рассвете доставил имениннику посылку от Марины Гурьяновой, которая, как видно, с бухгалтерской точностью рассчитала сроки прохождения ее с Урала до огневых позиций адресата. Посылка оказалась небогатой: пара шерстяных носков, две пачки «Казбека», белый батистовый платок с розовой вышивкой «Наша любовь впереди» и румяное домодельное печенье в виде сердечек, полумесяцев, звездочек. Но сколько радости доставило это фронтовику! О нем помнит, заботится любимая девушка! А сколько мыслей, чувств, волнений вызвало письмо Марины, вложенное в конверт из целлофана! Она писала:

Письмо Марины прочитали все члены экипажа. У фронтовиков не существовало секретов. Однополчане поздравили именинника, а командир танка предложил механику-водителю:

— Если хочешь, Иван, я договорюсь с командиром роты, чтобы тебе сегодня дали выходной день. А то неровен час — опять в атаку идти.

— Пойду и я с вами, — ответил Кузьмин. — Вместе воевать, вместе и отдыхать будем, когда настанет время. А потом у меня сегодня может получиться стопроцентная юбилейность — двадцатипятилетний сержант Иван Петрович Кузьмин совершил двадцатую танковую атаку. И кругло, и увесисто...

Командир, улыбаясь, промолчал.

— Правильный мой довод, товарищ лейтенант? — спросил сержант и, погладив ладонью вихор на лбу, добавил: — Если атака получится удачной, я заметку во фронтовую газету напишу. У меня даже и заглавие придумано: «Мои именины на переднем крае».

— Довод убедительный, — согласился командир. — Разрешаю действовать. А завтра всем экипажем пошлем рапорт Марине.

Но рапортовать не пришлось...

В разгар танковой схватки Иван Кузьмин, подогреваемый азартом, вырвался на машине далеко вперед. Опытный механик-водитель показал отменное мастерство. Танк не однажды бывал в таком положении, из которого, казалось, выйти невредимым не было никакой возможности. Но сержант Кузьмин там, где нужно, смело шел на риск, с умением водителя-виртуоза укрывал машину в заметенных черствым слойчатым снегом ручьях и кустарниках, на предельной скорости проскакивал открытые поляны.

А под вечер, когда над полем боя нависла плотная хмурь, экипаж попал в тяжелый переплет.

Продвигаясь по неглубокому ручью, прикрытому с вражеской стороны мелким красноталом, Кузьмин обогнул холм с распаханной снарядами макушкой и встретился с немецким танком. Одну машину от другой отделяло столь короткое расстояние, при котором не могут спасти ни танковая пушка, ни пулемет.

Все это произошло так быстро и неожиданно, как может произойти только в бою. Командир экипажа не успел подать команду, как механик-водитель крикнул:

— Иду на таран!

— Действуй! — ответил командир.

Сержант Кузьмин повернул танк несколько влево и, дав двигателю полный газ, бронированной громадой бросился на вражескую машину. Короткие секунды — и советская «тридцатьчетверка» толстым покатым лбом с тяжелым вздохом ударилась в ведущее колесо фашистского танка. Тот вздрогнул, попробовал рвануться вперед, но застыл на месте с той покорностью, какая свойственна поверженному врагу.

Кузьмин чуть попятил свою машину, выпрыгнул из люка и лихо взобрался на броню танка, властно топая по ней и стуча автоматом. Наполовину по-русски, наполовину по-немецки он кричал гитлеровским солдатам, чтобы они немедленно сдавались в плен.

Но тут ударил вражеский снаряд. Прошив боковую броню «тридцатьчетверки», он угодил в боеукладку. Снаряды взорвались. Членов экипажа разнесло в клочья.

Взрывной волной сбросило с немецкого танка Ивана Кузьмина. Он упал в бомбовую воронку, у которой высокие шершавые бока уже сковало морозом. От удара головой о мерзлый грунт сержант перестал видеть. Незрячего и беспомощного, его схватили немецкие танкисты из протараненного танка.

«Вот где я нашел свой конец, — горько подумал Кузьмин. — Куда я теперь годен? Разве немцам интересно меня лечить?.. Вот и отметил день рождения. Прощай, моя Марина. Как не хочется умирать в двадцать пять лет...»

Два месяца Кузьмина лечили в лодзинском госпитале, а на третий он прозрел. Однажды утром проснулся и через узенькие щелочки глаз увидел яркую солнечную полосу, которая сквозь окно резала госпитальную палату пополам. «Не во сне ли это? — подумал больной. — Нет, я вижу солнечный луч. — Он натянул одеяло на голову и украдкой от других потрогал веки, попробовал их чуть приподнять. Щелки на глазах несколько расширились. Стали видны, переплеты в оконной раме. — Я вижу окно, — твердил Иван. — Я буду видеть». От счастья захотелось крикнуть на всю палату, но надо молчать. Иначе через неделю угодишь в лагерь.

Только глубокой ночью, когда в палате все спали, Кузьмин разбудил слепого соседа по койке, рабочего-поляка, с которым подружился с первых дней, и прошептал ему о своей радости.

— А чтобы еще кто-нибудь не знал про это, — посоветовал поляк. — Лечись и делай вид, что слепота не проходит. Вылечишься — убежишь. Придешь ко мне на квартиру — жена спрячет тебя у надежного человека.

В середине апреля установилась теплая весенняя погода. В госпитальных палатах, терпко пропахших йодоформом и забитых ранеными, стало нестерпимо душно. Зная, что слепые никуда не денутся, врач разрешил в их палате открывать окна не только днем, но и ночью.

Иван Кузьмин двое суток притворялся слепым. А на третьи, перед рассветом, когда о стены госпиталя мягко зашуршал мелкий дождь, убаюкивающий раненых, надел свою пижаму, матерчатые туфли и выпрыгнул в окно, которое выходило в сад. В саду постоял среди вишенников, прислушался, осмотрелся. Кругом — тишь. Значит, одна опасность миновала. Можно двигаться дальше.

И Кузьмин по тропке, проложенной подле каменной стены, устремился в конец сада. Оттуда, перейдя вброд залитый весенней водой овраг, вышел в город.

Семья товарища по госпитальной койке проживала неподалеку. Иван Кузьмин отыскал нужную квартиру.

— Я — друг вашего Станислава, — наполовину словами, наполовину жестами объяснил он немолодой, веснушчатой женщине в старом цветастом салопе. — Я — русский солдат. Станислав просил отвести меня к вашему отцу.

Он начал рассказывать, как фронтовая судьба свела их в госпитале, как они подружились.

— Если просил Станислав, — ответила хозяйка, оглядывая очень крупного русского солдата в короткой и узкой пижаме, — тогда я отведу вас к отцу. Только сразу нельзя.

— Почему нельзя? — удивился Кузьмин, не поняв мысли женщины.

— В таком костюме ходить в город неможно. Одежда Станислава вам не идет. Он маленький, а вы очень большой. Я буду находить вам костюм.

Подходящий костюм — шоферский комбинезон, пропитанный бензином и соляркой, был найден к исходу следующего дня. В этом костюме жена Станислава и проводила Кузьмина к своему отцу. Он свел его с Чеховичем, а тот определил Ивана на конспиративную квартиру подпольщиков.

В день Первого мая конспиративной квартире стал угрожать полицейский обыск. Ивану Кузьмину оставаться там было нельзя. Он ушел среди бела дня и по счастливой случайности не попал в руки рыскающих по городу гестаповцев.

Иван Кузьмин снова попал к тестю Станислава — лодзинскому вагоновожатому и здесь, в подземелье, встретился с Александром Кузнецовым.

— Жизнь наша, парень, сложилась нелегко, — заметил в конце беседы Кузнецов. — И это, может быть, к лучшему. Злее будем. Больше сделаем для победы над врагом. — О чем-то подумав, спросил: — Так или не так? Согласен с моими мыслями?

— Только так, Александр Васильевич, — ответил Кузьмин. — Согласен с тобой на все сто процентов. А зла к врагу мне занимать не придется. Хватит его до самой победы и за гибель отца, и за то, что сам пережил.

Настало время покинуть Лодзь. Боевую группу, в которую входил Александр Кузнецов, окружком партии решил направить на соединение с партизанскими отрядами, действовавшими под Варшавой.

Бойцы-подпольщики собрались в лесу, неподалеку от Лодзи. У каждого на груди — автомат, под пиджаками — гранаты, в карманах — пистолеты. Не хватало лишь одного — опыта. Из группы никто и никогда в партизанах не был, их тактики не знал. Неплохо бы иметь вожака. Но где его возьмешь?

С мыслью о том, что опыт — дело наживное, боевая группа двинулась в поход. Пробирались густыми лесами, по оврагам, отороченным кустарниками, ползли через, ржанец и клевер.

На рассвете, когда сквозь густые кроны вековых сосен едва пробился дневной свет, партизаны вышли на условленную поляну. Настроение у людей бодрое, боевое.

На подступах к шоссейной дороге, ведущей из Стрыкнува в Варшаву, в сухой травянистой ложбине, поросшей молодым ивняком, сделали большой привал. Пообедали, отдохнули. Солнце начало клониться к западу. Потянуло свежестью. Тихо. Деревья не шелохнутся.

Двигаться дальше всей группой опасно, и Александр Кузнецов, окинув взглядом впереди лежащую местность, заметил:

— У нас в полку было хорошее правило: отправляешься на задание — знай, с кем встретишься.

— Стопроцентно, и у танкистов так было, — добавил Кузьмин.

— Разведка, по-моему, нужна, — вставил Вацлав Забродский, ранее служивший в армии.

— Правильно. Ты угадал мою мысль, — согласился Кузнецов. — У меня есть предложение — организовать у дороги смышленую засаду и поймать «языка».

Партизаны согласились с мнением советского офицера. Группу возглавил Вацлав, знавший на дороге каждый поворот, возвышенность, спуск. Будучи водителем автомашины, он в предвоенное время проехал здесь многие десятки раз.

Разведчики залегли за густым боярышником, подле кювета, у крутого изгиба дороги.

Потекли томительные минуты. Как хотелось изловить живого свидетеля из вражеского лагеря! Но ни один из них не показывался. У немцев существовал строгий приказ — сократить до минимума ночные передвижения. Особенно это касалось одиночек — мотоциклистов, велосипедистов, пеших. Но правила нередко бывают с исключениями. И партизаны ждали удобного случая.

Где-то за поворотом дороги со стороны Стрыкнува тихо заурчал мотор машины. Разведчики насторожились, приняли боевое положение. Иван Кузьмин, вытянув шею, прислушался и авторитетно пояснил:

— Стопроцентный бронетранспортер. «Языки», надо думать, едут ценные, но не для нас.

Машина, сбавив на повороте скорость, поравнялась с разведчиками, удобно подставила правый скат резиновых колес. Сейчас бы резануть из автоматов и — транспортер сядет на бок. Но кто знает, сколько в нем людей? А вдруг много? Да не иначе, как с пулеметами. И командир группы шепотом командует:

— Пропустить! Не трогать!

Потом прошла колонна автомашин, которая, как видно, транспортировала боеприпасы. Лежа посреди разведчиков, Вацлав снова подал команду:

— Пропустить!

Только на рассвете со стороны Варшавы показались два мотоциклиста. Их-то уж упускать нельзя. С ними можно справиться.

— Приготовиться! — распорядился Вацлав.

Когда немцы притормозили мотоциклы на изгибе дороги, из-за кювета хлестнули четыре автоматных очереди по колесам. Передний мотоциклист нырнул в кювет вместе с машиной, но остался невредимым. Второго пули сразили насмерть: кто-то не рассчитал и ударил выше колеса.

Немецкий капрал, высокий, как жердь, оказался довольно словоохотливым. Он рассказывал:

— Партизаны стали много делать налетев на немецкие войска. Фюрер подписал приказ, чтобы выловить всех, кто нам мешает...

На карте капрал показал, где находятся немецкие гарнизоны. Связной всячески хотел угодить партизанам, чтобы остаться живым. По его словам, подвижные карательные отряды, орудуя в Псарских лесах, рыскали по дорогам, устраивали засады, налетали на хутора. Они преследовали две цели: обезопасить шоссейную дорогу, идущую из Лодзи на Варшаву через Стрыкнув, Лович, Сухачев, и поймать «крупного государственного преступника», за которого шеф гестапо сулил десять тысяч марок.

Теперь уже все знали, что убийца Айзбрюннера и собаки-овчарки — русский летчик, бежавший из плена.

— Он, он, — захлебываясь от радости, твердил рыжий Федька, когда ему в гестапо показали фотокарточку с паспорта Андрея Невского. — Это Кузнецов!

Полиция и гестапо сбились с ног. Но поймать Кузнецова в Лодзи не смогли. Оставалось одно — искать его в Псарских лесах, откуда свои люди доложили о появлении вооруженных партизан.

— Прочесать вот этот квадрат, — приказал шеф гестапо командиру карательного отряда и карандашом обвел на карте небольшой участок в центре зеленого массива. — Захватите с собой того русского. Он поможет опознать преступника. Переоденьте его в нашу форму.

Федьку помыли в бане, побрили, переодели, а перед отправкой на задание сытно покормили. Он ел жадно, облизывал пальцы и воровато посматривал по сторонам.

После аппетитной еды, сидя на кушетке, Федька задремал. Прислонившись к стенке и съежившись, он казался совсем крохотным. Лицо его, покрытое румянцем, расплылось в улыбке, толстые губы вытянулись, жидкие рыжие брови передергивались.

— Ком! — скомандовал немец.

Федька вскочил, одернул гимнастерку, ладонью вытер губы и засеменил за гестаповцем.

Карательный отряд запылил по дороге на Стрыкнув...

А партизаны на третьи сутки расположились отдохнуть в доме лесника неподалеку от имения Псары. Одни мылись, другие чинили потрепавшуюся обувь, третьи спали.

Партизаны горячо обсуждали: какой дорогой короче и безопаснее пройти в обусловленный район, чтобы не ввязаться в бой с карателями.

— Я считаю, — говорил Тадек, зарекомендовавший себя надежным следопытом, — идти надо правее Стрыкнува. Здесь хотя и дальше, зато больше лесу — скрытый путь.

Совещание прервал голос часового:

— Каратели!

Партизаны заняли оборону вокруг дома. В лесу гулко разнеслась пулеметная дробь. Фашисты полукольцом оцепили усадьбу.

Александр Кузнецов рывком проскочил за угол дома, залег в неглубокой водомоине и скомандовал:

— Рассредоточиться и поодиночке прорываться в глубь леса на юг.

Справа совсем близко ударил пулемет. Пули почти под корень срезали молодой ивняк. Кузнецов выждал вторую очередь и, определив место, где залег вражеский пулеметчик, встал на колени, приловчился размахнуться и одну за другой бросил гранаты.

Взрыв! Второй!

Пыль, перемешанная с гарью, поднялась двумя серыми шапками. Из-за толстой сосны с отломленной макушкой, откуда стрелял пулемет, послышался стон.

Сработано удачно!

Кузнецов бросился в лес и помчался во весь дух, лавируя между сосен. Но его заметили. Пули густо засвистели откуда-то слева.

Отбежав, он почувствовал боль в левом плече. Потрогал его — кровь. Устало сел на пенек, оторвал подол у нижней рубашки, перевязал рану.

А где же товарищи? Вокруг — ни души.

Прорваться сквозь фашистскую цепь удалось не всем. И тот, кто остался в огненном кольце, отбивался до последнего патрона. В Псарском бою погибли польские партизаны: Марьян Витульский, Богдан Санигурский, Тадеуш Доминяк, Чеслав Шиманский, Антоний Грабовский, Леонард Марциняк, Вацлав Кшижаняк...

В руки врагов не сдался никто.

Карательный отряд, подобрав раненых и убитых гестаповцев, собрался в обратный путь. Но в это время из-за сарая донесся стон. Командир отряда сделал несколько шагов, остановился. У трухлявой колоды, скорчившись, лежал раненый Федька и звал:

— Помогите!

Гестаповец, ехидно улыбнувшись, выстрелил. Федька задрожал всем телом и, перевалившись со спины на живот, уткнулся лицом в землю.

Кузнецов после боя долго бродил по лесам и хуторам. Заметая следы, нередко попадал в самые невероятные условия. В деревне, где беглец пристроился на отдых, появились сыщики. За кем они гонялись, летчик не знал.

Деревню оцепили. Начались обыски. Но для смелого всегда найдется выход. И Кузнецов его нашел.

Покинув дом, он ползком по огороду проник к одиноко стоявшей каплице — часовне. «Здесь вряд ли будут искать, — подумал он. — Давай забирайся, парень, в каплицу. Пусть бог хоть раз выручит».

Тяжелая дверь, взвизгивая ржавыми петлями, открылась. Из каплицы дохнуло затхлым холодом и запахом ладана. Каменные ступени вели туда, где стояла гробница, обтянутая лиловым бархатом. На ее крышке лежала груда венков, сплетенных из разноцветных стружек.

Стараясь не уронить венки, Кузнецов сдвинул крышку гробницы до половины, лег спиной на распятого металлического Иисуса Христа, вытянулся во весь рост и закрылся.

Лежать было очень неудобно. Но усталость взяла свое. Сон одолел его.

Проснулся Кузнецов поздно вечером. Фашисты уже давно покинули деревню.

Снова начались опасные странствия из хутора в хутор, из деревни в деревню. Усталый, он шагал полевой тропинкой, проложенной через молодую, еще не выбросившую колос рожь.

Где найти боевых друзей? Куда податься? Что предпринять?

Вышел на узкую длинную межу. Солнце по-прежнему палило в полный накал. Сорвал несколько жирных ржаных стеблей, пожевал их, чтобы утолить жажду.

«Вот она — жизнь, — подумал Кузнецов, глядя на густо разросшуюся рожь. — Мама, Женюрка, если бы вы знали, как мне тяжело, как я устал в последние дни! И на каждом шагу в глаза смотрит сотня смертей. Хоть бы коротенькую весть получить из дома. Теперь, похоже, и потомство появилось. А кто же родился: мальчик или девочка? Женя, думаешь ли ты обо мне? Ждешь ли меня?»

И снова — тропинки, дороги...

Поздним вечером Александр Кузнецов забрел в деревню, раскинувшуюся по обоим берегам мелководной речушки.

«Да ведь здесь живет мать Вацлава Забродского, — мелькнула мысль. — Как он говорил, ее дом третий с краю».

Партизан поравнялся с домом Забродских. Заглянул в окно. В кухне горела керосиновая лампа, висевшая на длинной проволоке, зацепленной за потолок. Осторожно постучал в стекло..

— Кому что надо? — послышался голос из избы.

— Пожалуйста, дайте попить водички. Дюже пересохло в горле.

Створка раскрылась. В окно душисто потянуло ржаным печеным хлебом. Кузнецов не ел целые сутки.

Хозяйка зачерпнула из ведра в жестяную кружку воды, бросила короткий взгляд на прохожего. Сухощавые руки ее задрожали, и кружка упала.

— Что с вами, мамаша? — спросил Кузнецов.

— Я вас узнала. Вы — Сашко-летник... Ходьте прентко. — Старуха зазывающе махала рукой. — Там опасно...

Александр перепрыгнул через прясло забора и вбежал в дом. Хозяйка, высокая и тощая, еще довольно бодрая, встретив Кузнецова с материнским радушием, сказала:

— Давай, сын, познакомимся. — И пожала руку. — Ядвига Забродская. У меня и муж и сын — в партизанах.

— Не плохо бы с ними встретиться...

— А може, бог даст, и свидитесь. Правда, сын последний месяц молчит, а старик изредка наведывается.

Кузнецов осмотрелся и на правой стене над окнами увидел листовку со своим портретом. «Куда я попал? — мелькнула первая мысль. — Не ловушка ли здесь?»

Хозяйка похлопала его по плечу и на ухо шепнула:

— Не бойся, дорогой друг. Они такие листовки расклеили в каждой избе. Настращали нас, чтобы мы приглядывались к каждому прохожему и помогали ловить тебя.

Ядвига говорила тепло, взволнованно, и Александр понял — ее гостеприимство неподдельно. Он спросил:

— Тетя Ядвига, у вас найдется что-нибудь подходящее перевязать рану?

— И какой же ты несмелый, — упрекнула она гостя. — Сразу бы и сказал, что ранен... Человек я запасливый. И мазь у меня есть. В такое время все надо иметь...

Она суетливо забегала по избе, припоминая, где находится домашняя аптечка, сунулась в шкаф, в сундук и, наконец, вспомнила, что только сегодня спрятала ее в подполье.

Рана Александра Кузнецова загноилась, повязка в нее, казалось, вросла.

Радуясь встрече с человеком, который по духу, по убеждению близок ее мужу и сыну, довольная тем, что теперь вволю наговорится, Ядвига промыла рану в трех водах, смазала ее и перевязала. А когда потчевала гостя картошкой в мундире и селедкой со свежим луком, рассказывала:

— Мужу моему недавно исполнилось шестьдесят. Возраста он преклонного, но воюет с немецкими супостатами второй год. В партизанах и сын Вацлав. У каждого имеются награды. Ну, а я домовничаю. Хочется сохранить жилье. Пригодится. А отдохнуть у меня можно спокойно. Еда хоть и небогатая, но найдется. Буду ухаживать за тобой, как за родным.

— А как фамилия вашего сына? — спросил Александр и покраснел от наивного вопроса.

— Тоже Забродский. Мы все Забродские.

— Какой он из себя?

— Вылитый отец. Такой же высокий, плечи — в сажень, грудь не обхватишь руками.. А лицом в меня — белый, и голова белая. И глаза крупные да голубые, как у меня. Парень он у нас разбитной, пробойный.

— И давно воюет?

— Тоже второй год, — ответила Ядвига и спохватилась: — Я рассказываю, а ты, может, больше меня о нем знаешь.

Сердце матери угадало. В последней схватке Вацлав был вместе с Александром. Но остался ли он жив — неизвестно.

Кузнецов прожил у Ядвиги неделю Исчезал в коробе, подвешенном под крышей сарая, в погожее время выползал в огород, забирался на полянку, окруженную смородинником, и, дыша пряным запахом, прогревал плечо на солнышке.

— Теперь могу тебя отпустить, — сказала Ядвига, когда увидела, что рану затянуло. — Только куда ты пойдешь без провожатого? Подожди день-другой. Может, кто-нибудь появится.

Но никто не появлялся. Кузнецов твердо решил уходить. Чтобы хорошо выспаться последнюю ночь, он лег засветло. С вечера крепко уснул, а на рассвете услышал разговор за стеной. Повернулся в коробе на другой бок, затаил дыхание: свои или чужие?

Скрипнула старая дощатая калитка. Шаги приблизились к крыльцу. Но бежать еще рано.

В дверь, что вела в сени, раздался стук — два глухих отрывистых удара. Ядвига не откликнулась. «Или она спит, — подумал Кузнецов, — или пришли чужие».

Стук в дверь повторился. Не спрашивая, кто стучится, хозяйка открыла дверь, и до Кузнецова донесся радостный вздох.

«Свои, — обрадовался он, — определенно свои», — и желая прислушаться к тому, что происходило в избе, выглянул из короба. Стоявшая под крышей Ядвига вытянул вперед руки, как делает мать, когда хочет приголубить сына, и тихо шептала:

— Сашко, не бойся. То наши. Не бойся, дорогой.

Кузнецов, пружиня шаг, прошел в избу и обмер от радости. Перед ним стояли Иван Кузьмин и Вацлав Забродский.

— Тетя Ядвига, да я же их обоих знаю, — здороваясь с друзьями, приговаривал Александр. И уже к партизанам:

— Стало быть, живы, чертяки непромокаемые. А я перепугался. И твоей мамаше, Вацлав, не выдал секрета, как нам досталось в Псарском лесу...

— Хорошо сделал. Мама меньше волновалась за меня

— Но как ты сюда попал, Александр Васильевич? — спросил Кузьмин.

— Да, наверное, так же, как и вы.

— И так, да не так, — многозначительно заметил Вацлав.

А на самом деле получилось вот что.

Три дня назад в деревню приходил родственник Забродских. Ядвига рассказала ему о Саше-летнике и попросила устроить русского друга в какой-либо отряд. Польский партизан уведомил о просьбе Ядвиги командира отряда Мачека. И он направил за Кузнецовым Ивана Кузьмина и Вацлава Забродского, которые после псарского боя долго блуждали по лесам и попали к Мачеку.

— О разгроме нашей группы Игнац уже знает, — докладывал Иван. — По его приказанию мы и прибыли за тобой.

— И куда хотите меня сопроводить?

— В отряд Мачека. Туда нужен военный человек, — ответил Вацлав.

— О Мачеке я слышал. Под его командованием повоюю с большим желанием. — И уже после паузы. — А вы куда подаетесь?

— Вместе с тобой, Александр Васильевич, — решительно заявил Кузьмин. — Мы от тебя никуда.

— Правильно, — согласился Вацлав. — Ты, Александр Васильевич, нас знаешь, мы — тебя. А дружба, как говорят военные, помогает службе.

Мачек, молодой, красивый парень, с интеллигентным лицом, кареглазый, встретив Кузнецова, поведал ему о делах отряда, о людях, вооружении, предстоящих задачах.

— Народ собрался у нас хороший, — отозвался о подчиненных Мачек. — Каждый рвется в бой, каждый старается приблизить победу. Но мы не имеем военного специалиста. Товарищ Игнац посоветовал просить вас помочь отряду.

— Что тут можно сказать? — ответил Кузнецов. — Большое русское спасибо за доверие и товарищу Игнацу, и вам, и всему отряду.

Кузнецов вместе с Мачеком обошли расположение отряда, ознакомились с постами караульной службы, проверили, в каком состоянии находились оружие, боеприпасы.

— Как выглядит наше хозяйство? — поинтересовался командир отряда.

— Хозяйство ладное, — заметил советский офицер. — Но бдительность низковата. Мы это усвоили на горьком опыте в Псарском лесу. Если не возражаете, я к исходу дня доложу свои соображения.

Кузнецов обратил особое внимание на организацию боевого охранения, дозоров, круговой обороны.

Отряду предстояло совершить налет на немецкий продовольственный склад и запастись продуктами. Они у партизан истощились.

Планируя вылазку, Александр Кузнецов предложил провести ее так, как требует боевой устав: выделить разведку, боковые дозоры, нападающую и поддерживающую группы, установить определенную сигнализацию ракетами, обеспечить людей медикаментами, взять запасные носилки.

Такая предусмотрительность партизанам понравилась. Боевая группа имела много общего с настоящим воинским подразделением. Понравилось им и то, что Кузнецов добровольно вызвался пойти на задание.

Путь к имению, где находился продовольственный склад, лежал сквозь густой сосняк, по кромке болота, заросшего камышом и кустарником, через кукурузное поле.

Показался тесовый забор с колючей проволокой вокруг склада.

— У ворот стоит часовой, — доложили разведчики. — Рядом со складом караульное помещение. Там — тоже часовой.

— Сначала надо снять постового у караульного помещения, — посоветовал Кузнецов. — Потом проникнуть в дом и вызвать туда часового от склада. Стрелять в исключительных случаях.

Луна опустилась на западе за сосняком. Стало темнее. В предутреннем воздухе свежо. Вокруг полное безмолвие.

Вацлав Забродский и Иван Кузьмин по ручью подползли к караульному помещению с тыла и залегли за частоколом палисадника. Часовой услышал шорох, вскочил, зябко крякнул и начал ходить взад и вперед подле ограды.

Лежать томительно. Еще томительнее тем, кто остался за ручьем. Из палисадник так пахнуло ромашкой, что у Кузьмина защекотало в носу. Он не сдержался и чихнул.

Часовой насторожился и направился за палисадник, гулко ступая коваными каблуками. Разведчики переглянулись и без слов поняли друг друга. Как только немец завернул за палисадник, Забродский весь сжался, напружинился и, прыгнув вперед, сбил часового. Тот упал навзничь. Не теряя ни секунды, Кузьмин выхватил из-за голенища кинжал и заколол немца.

Не нарушая тишины, Иван и Вацлав проникли в помещение и перекололи спящих немецких солдат во главе с офицером. Потом Забродский, хорошо знавший немецкий язык, сел за телефонный аппарат и приказал часовому у склада:

— Немедленно явитесь в караульное помещение. Нас окружают партизаны.

Часовой, держа автомат наизготовку, бегом влетел в дом. И тотчас загорелся свет — сигнал остальным партизанам. Увидев перед собой двух богатырей в гражданской одежде, немец дико закричал и упал на пол, словно подкошенный.

Охраняемые группой прикрытия партизаны распотрошили склад и набрали много сливочного масла, муки, сахара, папирос, печенья. Все продукты погрузили на специальные волокуши, предусмотрительно взятые с собой, и доставили их в отряд.

Александр Кузнецов в составе отряда Мачека много раз участвовал в организации железнодорожных крушений, в налетах на имения, на военные обозы и автоколонны. Хорошо пригодилась командирская сметка советского офицера. И ее высоко оценили в вышестоящем штабе, в польском партийном подполье.

В конце июня Мачек объявил Кузнецову:

— Товарищ Игнац переехал в Варшаву. Он просит вас прибыть на станцию Влохи, где получите дальнейшие указания.

Командир отряда объяснил, куда явиться во Влохах, насколько опасна езда по железной дороге.

— Желаю вам удачи, — заметил в конце Мачек. — По паспорту вы теперь Станислав Козловский, глухонемой. Вот ваш документ. Его прислал Игнац.

Слух об отъезде Саши-летника быстро разлетелся по отряду.

— Александр Васильевич, я до вас с просьбой, — обратился к другу Вацлав Забродский, услышав новость. — Забирайте меня с собой. Я и дальше хочу быть с вами.

— И я хочу быть вместе, — вмешался в разговор Иван Кузьмин, поняв, о чем идет речь. — Вместе, Александр Васильевич, начали партизанить — вместе и закончим.

— Такие вопросы не я решаю, — ответил Кузнецов. — Но думаю: желание ваше учтут. Вы же, чертяки, знаете наш тройственный уговор — ни при каких обстоятельствах не разлучаться.

Из окружкома партии поступила дополнительная шифровка. В ней говорилось:

Выбор, конечно, пал на Вацлава Забродского и Ивана Кузьмина. Боевые друзья тепло распрощались с партизанами и отправились на близлежащую железнодорожную станцию.

Вечером в сумерках все трое сели в вагон электропоезда, идущего в Варшаву.

Александр Кузнецов задумался: как должен вести себя глухонемой? Ясно одно: он ничего не слышит. Надо представить, что мир беззвучен. Но как? Он слышит и стук вагонных колес, и зычные гудки электровоза, и голос плачущего за стеной больного ребенка. Мир живет, шумит...

Притулившись к стене в углу вагона, Кузнецов задремал. Сколько прошло времени, он не знал. Раздался глухой бас:

— Аусвайс!

«Глухонемой» не шевельнулся. Немец потормошил его за плечо. Кузнецов открыл заспанные глаза, потер их кулаками и сделал вид, что ничего не понимает.

— Аусвайс! — повторил немец.

Те, кто находился в купе, вынули документы. Показали их и Иван Кузьмин, и Вацлав Забродский. Все в порядке. Видя это, Кузнецов просунул руку во внутренний карман пиджака и достал свой паспорт. Немец повертел его в руках, прочитал особую отметку «таубштум», что означало «глухонемой», заглянул в лицо проверяемого.

«Глухонемой» ничем не выказал волнения. Полуоткрыв рот, он тупо уставился на немца, то и дело всхлебывая слюну от якобы разболевшегося зуба.

— Ауфштейн! — крикнул немец и дернул Кузнецова за пиджак.

Пуговицы отлетели, и из-под полы выглянул пистолет, прицепленный за кожаный ремень.

Фашист заметил пистолет. Но не подал виду.

Вацлав Забродский переглянулся с Иваном Кузьминым и указательным пальцем вычертил в воздухе зигзаг: мол, надо выйти в тамбур.

Немец возвратил паспорт Кузнецову и перешел в другое купе.

— Они во Влохах его арестуют, — шептал Вацлав.

— А мы не допустим этого, — возразил Иван. — Открывай дверь.

— Но на таком ходу прыгать опасно...

— Открывай дверь и держи ее, чтобы не закрылась. Сейчас мы устроим стопроцентный кордебалет...

Немец вышел в тамбур, Иван Кузьмин тотчас присел, с неимоверной силой боднул врага в спину, и тот, крякнув, мешком вылетел на железнодорожное полотно.

Расправившись с фашистом, партизаны покурили и возвратились в вагон. Кузьмин сел против Кузнецова и, размахивая руками так, как это делают в разговоре с глухонемым, дал понять, что все в порядке, не волнуйся.

Но волновались все трое. А вдруг немец остался жив и о происшедшем успел сообщить, куда следует? А может быть, кто-то набрел на труп, узнал по документам, что за человек, и уведомил полицию?

Не покинуть ли вагон на ходу? Нет, такой вариант не приемлем. Поезд мчался очень быстро. На всякий случай надо приготовиться к схватке. У каждого есть по пистолету, по паре гранат.

Александр Кузнецов нервничал пуще всех. Подвели некрепко пришитые пуговицы. Хотелось извиниться перед товарищами. Да разве извинениями сейчас делу поможешь.

Поезд затормозил. Кондуктор объявил:

— Влохи. Стоянка — три минуты.

Кузьмин и Забродский, а вслед за ними Кузнецов неторопливо поднялись с мест и покинули вагон. Моросил мелкий, теплый дождь.

Миновали дверь, на которой четко выделялось слово «полиция», и скрылись в темноте привокзальной площади.

— Порядок в танковых войсках, — заговорил Иван. — Похоже, удар мой получился стопроцентный.

Друзья были очень довольны, что все прошло на редкость гладко.

Забродский хорошо знал Влохи и поэтому вызвался в провожатые. За ним шагал Кузнецов, а замыкающим — Кузьмин. Шли долго по самым темным закоулкам.

Во дворе дома под островерхой черепичной крышей остановились. Кузнецов поднялся на крыльцо. Постучал.

В дверях, скрипя протезом, появился тщедушный человек, блестя в темноте лысиной.

— Скажите, здесь проживает портной Згрудек? — спросил Кузнецов.

— Згрудек переехал на другую квартиру. Я, конечно, тоже портной, только маленько устарел, — ответил хозяин.

Это был пароль.

Хозяин представил советского офицера низкорослому, седеющему мужчине.

— Владек, — отрекомендовался тот и рассказал, что ему вместе с Кузнецовым поручено из разрозненных отрядов создать в районе Прушкува партизанскую группу с единым штабом.

Эту группу предстояло возглавить русскому летчику лейтенанту Александру Кузнецову.

Аркадия Ворожцова, схваченного восемнадцатого апреля на квартире Марии Крапп, привели в гестапо.

— Покажите ваши документы, — спокойно предложили арестованному.

Он достал из внутреннего кармана пиджака клеенчатый бумажник и подал отпечатанное типографским способом удостоверение на имя Владислава Пянтковского. Гестаповец неторопливо начал читать. По тому, как на его крупном лице расплылась ехидная улыбка, Ворожцов понял: предъявленный документ не спасет.

— Прошу располагаться, господин Пянтковский.

Аркадий сел на стул.

— Вы есть поляк по национальности?

— Поляк.

— Тогда прошу ответить на некоторые вопросы.

Листая карманный словарь, офицер начал спрашивать, как по-польски сказать: артист, письменный стол, кушетка, дом, офицер, летчик. И, Ворожцов, конечно, половину слов перепутал.

— Вы кто есть против меня? — возмутился гестаповец. Он встал и заходил по комнате короткими торопливыми шагами. — Вы есть мальчишка. Я занимался допросами, когда вы имели грудной возраст. Хитрить передо мной, господин Ворожцов, — это, стало быть, просить больше наказания. Это значит увеличить свою вину...

«Все. Теперь попался в волчьи когти, — подумал арестованный. — Им известно, кто я такой. Теперь не вырвешься».

Офицер порылся в портфеле, в разноцветных папках, в ящиках стола и, отыскав нужные фотокарточки, положил их перед Ворожцовым.

— Эти личности вам знакомы?

— Знакомы. Это — я.

— А помните, где фотографировались?

— Нет. Меня столько раз фотографировали, что собьешься со счету.

— Фельдфебель, а ну-ка освежите ему память.

Стоявший навытяжку фельдфебель с двумя гитлеровскими крестами на выпуклой груди подскочил к пленному, стянул с него пиджак, поднял рубаху и дважды крест-накрест стеганул плеткой по спине. Ворожцов, наклонив голову,закрыл лицо ладонями и не издал ни звука.

— Теперь, думаю, хватит хитрить? Мы знаем все. Знаем и вашего головореза Кузнецова, с которым вы убежали из лагеря военнопленных. Давайте разговаривать как офицер с офицером. И хочу предупредить вас, что за неправильные ответы будем пороть самым жестоким образом, по-настоящему, как говорится на вашем языке. Вы меня понимаете, Аркадий Николаевич?

— Понимаю.

— Тогда отвечайте. Где теперь советский бандит Кузнецов Александр Васильевич?

— А откуда мне знать? Вы, наверное, о нем знаете больше.

— Фельдфебель, покажите ему карточки убитых партизан, — приказал офицер. — Пусть опознает Кузнецова.

Фельдфебель открыл дверку несгораемого шкафа, извлек оттуда картонную коробку с кипой фотокарточек и разложил их по столу.

Аркадий Ворожцов долго и внимательно всматривался в лица убитых и повешенных партизан, но Александра Кузнецова так и не отыскал.

— По этим карточкам трудно опознать, господин майор, — заметил лейтенант. — У многих сильно изуродованы лица.

— А я вот найду вашего главаря, — сказал майор.

Он быстро пробежал взглядом по карточкам и в ту, что лежала с левого края стола, ткнул указательным пальцем:

— Вот ваш Кузнецов. Капут ему пришел на нашей земле. Капут придет любому, кто будет приносить вред немецкому командованию.

У Аркадия Ворожцова екнуло сердце, на лбу выступила испарина. С лицом, залитым кровью, партизан лежал навзничь подле купы сросшихся сосен. В правой руке, упавшей на извилистое корневище, он держал пистолет. «Неужели это Кузнецов? Нет. Не может быть, фигура Александра Васильевича плотнее и короче. Не поверю, чтобы он попал под фашистскую пулю. Никак не поверю».

А гестаповец, следя за поведением Аркадия Ворожцова, определял, как он реагирует на смерть друга, удовлетворенно потирал маленькие, тонкие ладони и приговаривал:

— Капут Кузнецову.

Потом осторожно спросил:

— Он?

— По фигуре — он, но лицо не узнаю, — не желая раздражать фашиста, ответил Аркадий.

— Теперь найдите вашего главаря Лога-Совиньского.

— Я не знаю такого.

— Вы не знаете Лога-Совиньского? А кто же вам помогал убежать из лагеря? Фельдфебель, дайте ему еще порцию...

Порция оказалась столь солидной, что спину пленного вдоль и поперек искрестили черные и лиловые рубцы.

Начались скитания Аркадия Ворожцова по тюрьмам Варшавы, Кракова, Лодзи.

Однажды в фашистскую ловушку попало семнадцать партизан. Их выстроили в один ряд на асфальтированном плацу возле центрального входа в тюрьму. Привели Аркадия Ворожцова и приказали:

— Внимательно осмотрите всех и скажите, кого вы знаете.

Медленно проходя вдоль строя, вглядываясь в исхудалые, небритые лица партизан, летчик узнал добрую половину.

Назови он двух-трех человек — жизнь потечет по-иному. Но разве можно пойти на такую подлость ради своего благополучия? Разве забыл он клятву, которую дал боевым соратникам — Игнацы Лога-Совиньскому и Александру Кузнецову? Аркадий Ворожцов молчал.

О Кузнецове вспоминать перестали, и Ворожцов решил, что тот погиб вместе с группой польских партизан, окруженных немецким карательным отрядом в Псарских лесах. Слухи об этом бое уже дошли до сюда.

Потом в казематы тюрьмы ворвалась новая страшная весть. Она острой болью отдалась в сердце Аркадия. Гестаповские агитаторы, чтобы подавить моральный дух заключенных, восторженно объявили:

— Наши солдаты напали на новый след партизан и перебили крупный отряд. В бою убит секретарь Лодзинского подпольного окружкома партии Лога-Совиньский. Многие партизаны побросали оружие и сдались в плен...

В эти же дни появилась листовка, которая подробно расписывала гибель руководителя лодзинских партийных подпольщиков.

Аркадий Ворожцов окончательно загрустил. Еще несколько дней назад он надеялся, что рано или поздно друзья сумеют вызволить его из неволи. Теперь надежды рухнули.

Но свет не без добрых людей. Нашлись такие и в лодзинской тюрьме — члены Польской рабочей партии. Один из них, поняв состояние Аркадия Ворожцова, спросил:

— Ты почему грустишь, россиянин?

— Веселиться нечему.

— А ты скажи правду, не бойся. Я — коммунист. Зовут меня Яном.

Аркадий еще раньше слышал о делах польского друга Яна. И когда тот рассказал, что знает историю бегства из лагеря Кузнецова и Ворожцова, Аркадий стал откровеннее.

— Хороший человек был Саша-летник, — сказал он. — Человек-кремень. Это был друг, каких не везде найдешь.

— Почему был?

— Да его же убили.

— Не верь, дорогой друже, брехне фашистов. Они тешат себя, — объяснил он. — И Лога-Совиньский, и Кузнецов продолжают бороться с врагами. Придет время, они помогут и нам. Партизанские отряды растут с каждым днем.

— Ой, как это хорошо! — обрадовался Ворожцов. Он спохватился, пугливо осмотрелся вокруг и уже другим голосом добавил: — Как это здорово!.. А я грешным делом в последнее время растерялся.

В рождественский праздник с разрешения немцев горожане-поляки принесли для тюремных заключенных подарки: кто маленький кулич с грибовидной сладкой шапкой или связку баранок, кто французскую булку с хрустящей корочкой или пару ватрушек с картофелем, кто квадратик творожного сыру на сахарине или пшеничный калач, выпеченный на поду.

Аркадию Ворожцову достался румяный кулич, испеченный, по-видимому, в консервной банке. Он разломил его пополам и в середине обнаружил пергаментную бумажку, свернутую так, как это делают аптекари при расфасовке порошков. В записке сообщалось:

Ворожцов посмотрел на подпись и, конечно, понял, что читать ее нужно с обратной стороны — получится Саша. Ухмыльнулся, рассматривая знакомый почерк, прочитал письмо вторично, желая запомнить каждую фразу, и по кусочкам проглотил ее вместе с куличом, доставленным в тюрьму неизвестным человеком.

Через год после ареста Аркадия Ворожцова бросили в лагерь смерти Освенцим. Здесь действовали специальные больницы и лаборатории, в которых производились «медицинские эксперименты» над беззащитными узниками. «Работали» высокопроизводительные крематории, предназначенные для сжигания живых людей. По своей технической оснащенности, по массовости и жестокости истребления людей Освенцим превзошел все известные гитлеровские лагери. В нем фашисты умертвили свыше четырех миллионов граждан Советского Союза и Франции, Польши и Чехословакии, Бельгии и Голландии, Венгрии и Румынии, Австрии и Югославии.

В Освенциме Аркадию Ворожцову на тыльной стороне левого предплечья вытатуировали зеленый номер 188052. На случай побега сделали опознавательный знак — посредине головы выбрили прямую полосу, впоследствии регулярно подновляемую. На левой половине пиджака на груди пришили красный матерчатый треугольник с крупной буквой «Р» — русский.

— Какие имеете болезни? — через переводчика спросил лагерный врач у Ворожцова, окинув заметно истощенную фигуру и большой крутой лоб в преждевременных морщинах.

— Болезней не имею. Здоров, — ответил Аркадий. Он еще на пути в лагерь слышал, что если станешь жаловаться на недомогание, определят в группу, из которой прямая дорога — в крематорий. С людьми, потерявшими силы, здесь не возились. Под видом отправки на лечение их завозили в газовые камеры и умертвляли.

— А почему у вас очень бледное лицо?

— Кормежка плохая.

— Работать согласны на великую Германию? Трудиться придется много...

— Согласен.

Желая окончательно удостовериться в правоте того, что говорил военнопленный, врач заставил его подуть в стоявший на стуле спирометр. Раздетый до пояса, Аркадий встал на колени, втянул в себя как можно больше воздуха, отчего кожа поползла кверху по выставившимся от худобы ребрам, и, цепко обхватив трубку губами, выдул около шести тысяч единиц.

— Прима, — одобрительно отозвался врач. — Очень хорошо.

— Тут еще есть кое-что, — заметил летчик и ладонью похлопал по груди. — Раньше семь с половиной выдувал.

— Теперь попробуйте эту штуку, — предложил врач и подал никелированный динамометр.

Ворожцов до хруста в локтях нажал на неподатливую пружину прибора одной рукой, потом другой. В обоих случаях стрелка показала пятьдесят единиц.

— Тоже прима, — подытожил врач. — Молодец!

На следующее утро перед выходом на работу большую группу заключенных выстроили в лагерной ограде. Надзиратели внимательно осмотрели каждого с ног до головы. Тех, кто сильно отощал от голода или из-за болезни, из строя вывели.

— Прощайте, товарищи, — говорили они, покидая строй. Эти слова значили расставание навсегда. Ворожцов своими глазами увидел то, о чем слышал от бывалых людей при переезде в Освенцим. Стоя среди узников, он, должно быть, в сотый раз с благодарностью вспомнил сурового и беспощадно требовательного командира эскадрильи, который заботливо наставлял подчиненных:

— Летчика на каждом шагу ожидают непредвиденные случаи. Готовьтесь к ним. Тренируйте волю, характер, закаляйтесь физически.

Аркадий быстро оценил командирские вразумления и выполнял, их в любой обстановке. Даже в тюрьме, чтобы не ослаб организм, регулярно занимался гимнастикой: делал приседания, выжимал «мостик». Соседи по нарам не раз зубоскалили:

— Ты, Аркадий, видно, хочешь заслужить звание тюремного чемпиона?

Ворожцов неизменно отвечал:

— Физкультура еще никому вреда не приносила.

Заключенных вывели за лагерь на ремонт асфальтированных мостовых, в ряде мест вспучившихся после весеннего половодья. Ворожцов впервые увидел высокие кирпичные трубы крематориев. Стояла майская безветренная погода, и из труб строго кверху поднимался иссиня-серый дым, распространяя в настоянном весенним цветеньем воздухе горько-сладкий запах горелого человеческого мяса.

Нет ничего неприятнее ощущать такой запах, доподлинно зная, что вот сейчас огненное пекло поглотило в каменную брюхастую утробу очередную партию разновозрастных людей.

— Привыкай, молодежь, к местному запаху, — заметил рябой сутулый мужчина, шагая рядом с Ворожцовым. — Все там будем, только не в одно время, — показал он пальцем в сторону крематориев, опоясанных высокими бетонными стенами.

— Не надо, старина, умирать раньше срока, — возразил Аркадий. — Надо жить и ждать хороших дней...

— А ты здесь давно? — спросил тот же человек и выцветшими глазами зло посмотрел на Ворожцова.

— Первые сутки.

— А я в этом строю, если хочешь знать, самый большой стаж имею. Пять месяцев. Раньше весил восемьдесят пять килограммов, а теперь — пятьдесят восемь.

Несколько дней рябой человек, изможденный до предела, ходил на работы, а потом и его включили в список безнадежных.

— Прощайте, товарищи, — крикнул он. — Не поминайте лихом.

Два месяца Аркадий Ворожцов пробыл в Освенциме. За это время палачи умертвили в газовых камерах многие тысячи людей. А сколько через эти камеры прошло завезенных из других мест! Невольников транспортировали туда целыми эшелонами.

«Только бы не обессилеть, только бы не заболеть, — ложась спать на голые четырехъярусный нары, думал летчик. — Победа близится с каждым днем. Только бы не вывели из строя...»

Июньским утром после завтрака раздалась команда строиться. Ворожцов стоял в первой шеренге на правом фланге колонны. Сюда он продвинулся за счет многих выбывших. Как обычно, рабочую силу внимательно осмотрели. Раздался знакомый голос немца, который ежедневно выкликал очередных кандидатов в газовые камеры:

— Ворожцов Аркадий! — прочитал он по списку. — Два шага вперед!

Летчик вышел, встал и почувствовал, что ноги вот-вот подсекутся и он упадет.

— Как настроение? Как здоровье?

— В норме.

— Говорите, чтобы нам было понятно.

— Хорошо чувствую себя.

— Гут. Работать можете?

— Могу.

— Гут. Вставайте на тротуар.

Отобранных четыреста наиболее физически крепких каторжников раздели догола, чтобы они не упрятали что-либо в лохмотьях, еще раз оглядели так, как барышники оглядывают скот, и нагим четырехколонным строем прогнали через весь двор до проходной будки. Здесь им выдали деревянные колодки и застиранные хлопчатобумажные полосатые костюмы.

Все четыреста человек прошли дополнительную двухнедельную фильтрацию в Маутхаузене. А оттуда «достойные» попали в лагерь тихого австрийского городка Линц, расположенного на берегу Дуная.

В Линце Аркадий Ворожцов быстро нашел верного друга, лагерного подпольщика коммуниста Павла Семеновича Бурду. В прошлом секретарь райкома партии в Кабардино-Балкарской республике, он на фронте стал полковым политработником. В разгар битвы на Волге, когда враг рвался к ее берегам, в тяжелой схватке у завьюженного снегом села Бузиновки капитану Бурде перебило левую ногу. Обстановка сложилась так, что отступающий полк не сумел подобрать всех раненых. Остался на окраине Бузиновки и секретарь партийного бюро полка Павел Бурда. Его приютили местные жители. Они лечили раненого, кормили, кто чем мог. Но немецкие ищейки выследили советского офицера и увезли его в город Миллерово. Павел Семенович, как и Аркадий Ворожцов, прошел, многие лагерные фашистские застенки. Судьба его бросала в Мозбург и Дахау, в Маутхаузен и, наконец, в Линц.

Худой, густо поседевший в тридцать пять лет, хромой после ранения, Павел Бурда никогда не отчаивался ни от пыток, ни от голода. Природа щедро наделила его крестьянским остроумием, умением злословить в адрес недоброжелателей, с удалым юмором рассказывать житейские побывальщины.

Шагая по лагерю в столовую, Бурда заметил подавленное настроение Ворожцова. Нагнал его, взял его под руку, подстроился к шагу, заглянул в лицо и выложил:

— А еще в авиации служил. И тебе не стыдно?

— Не пойму, Павел Семенович, на что ты намекаешь?

— На то, что небритый. В летчиках мы привыкли видеть самых форсистых людей. Они для нашего брата, пехоты, должны пример показывать. А он отрастил бороду. Стыд один.

— Побреюсь сегодня же, Павел Семенович, — согласился Аркадий. — Хоть и охоты нет, а побреюсь, чтобы ты не журил меня.

— А ты не для меня это делай, а для себя.

Кто-то обиделся на плохую пищу. Павел Бурда вмешался:

— А ты хотел, чтобы здесь сальный откорм делали. Да разве так бывает в плену? А потом и выработка у нас низковата. Согласен со мной?

Разговаривая так, коммунист-подпольщик выявлял на строение пленного и, если тот оказывался подходящим, вербовал его в свою группу.

В Линце он сколотил надежное подпольное ядро из верных людей. Они распространяли в лагере сводки о наступлении советских войск, на клочках бумаги либо на обрывках от нижнего белья писали молнии, призывающие к диверсиям и тайной расправе над лагерными изуверами.

Дни установились ясные, безветренные, жаркие. А в цехах завода лета не чувствовалось. Солнце сюда не заходило — ему закрывали доступ соседние заводские корпуса. Там, где работали военнопленные, целую смену горело электричество. Запах окалины и жженого масла, казалось, въелся во все стены, во все поры цементного пола.

Редко выпадала передышка в работе. Но стоило появиться таким минутам, каждый быстро выбегал на самый солнцепек.

Выйдя во двор, Аркадий Ворожцов вдохнул всей грудью чистый теплый воздух, посмотрел из-под ладони на солнце, обвел взглядом голубое-преголубое небо и сказал:

— Вот бы сейчас полетать! Отвел бы душу!

— И скильки вже не литаешь? — поинтересовался широкоскулый, щербатый от цинги украинец.

— Ровно два года, В этот день в такую же погоду меня схватили на берегу Волги. Два года! Если бы мне раньше сказали, что придется сидеть в тюрьме хотя бы с полгода, я бы тому человеку ответил — не выживу.

— И уси так думали. И уси живем, и будемо жить, — добавил украинец. — А там, бачишь, союзники вспомнять про нас.

Союзники вспомнили.

Только узники возвратились в цех, как металлически пронзительно, с завыванием заревели сирены, оповещая о воздушной тревоге. Пленных, чтобы не разбежались, загнали в туннель, по которому проходил заводской кабель и теплоканализационная сеть.

Налет американской авиации длился почти час. Одна бомба угодила в заводскую теплотрассу, и в туннель хлынула горячая вода. Она стремительным ручьем начала заливать корытообразное дно.

К счастью, вторая бомба упала неподалеку, проломила бок туннеля и образовала узкую брешь. Первым через нее выбрался во двор тот украинец, который на перерыве завел разговор про союзников. Он на бегу схватил попавшийся под руки лом, прыгнул в котлован, откуда дверь вела в подземелье, разворотил запертый на замок засов и выпустил узников. Самолеты по-прежнему летали над городом, а люди, забыв о страхе, принялись качать спасителя.

В тот день в лагере (а он находился близ завода) бомбовыми ударами разрушило несколько бараков, широко разбросав саманные стены и деревянные стропила. Охрана попряталась. И многие из пленных, что отдыхали после ночной смены, воспользовались удобным случаем и убежали.

Аркадий Ворожцов и его друг и наставник Павел Бурда радовались и горевали после бомбежки. Радовались тому, что счастливчики оказались на воле, что фашистам нанесен новый чувствительный урон, а победа над врагом приблизилась еще на один шаг. Горевали из-за того, что им не представилась возможность для побега.

— Но ведь, надо думать, сегодняшняя бомбежка не последняя, — успокаивая себя и товарища, говорил Бурда. — Согласен со мной?

— С тобой, Павел Семенович, я согласен всегда. Только ждать-то надоело.

Назавтра вечером, сидя во дворе на скамейке, Бурда шепнул Ворожцову:

— Сегодня беремся за новое дело...

— За какое? — заинтересовался Аркадий.

— Хотим сделать подкоп из барака под стену двора. Дело надежное, но рискованное. Ты готов нас поддержать?

— Готов, Павел Семенович. Только чем копать-то?

— Подручными средствами, — ухмыльнулся Бурда.

Ночью Ворожцов и двое комсомольцев спустились в барачное подполье, переоделись в специально приготовленные костюмы и железными мисками принялись рыть проход для побега. Требовалось проложить туннель длиною не больше двенадцати метров.

Первая ночь принесла большое удовлетворение. Пройдено больше метра. В лагерных условиях такую проходку можно назвать скоростной. Если продвигаться такими темпами, потребуется одна декада. Разве это срок в сравнении с тем, сколько длится каторга!

Но дальше так не пошло. Проход рылся малогабаритный. Земли же набралась целая гора. Чтобы выгрести ее из туннеля и перетаскать ведром в другой конец подполья, уходило много времени. Однако люди шли к цели упорно, настойчиво.

Бурда, имея в активе немалую группу пленных, ежедневно наряжал на подкоп самых проверенных, самых надежных.

Работы велись около месяца. Туннель пролег до самой лагерной стены. Еще пройти пару метров, и — все готово. Но беда подкараулила подпольщиков. Ночью в разгар работы туннель обвалился у самой стены. Это насторожило охранника. Он втихомолку оповестил начальников. Пленных, которые трудились в роковую ночь, поймали и повесили во дворе лагеря перед строем заключенных. Костлявые, посиневшие трупы почти двое суток качались на ветру, чтобы устрашить тех, кто лелеял мечту о побеге.

А советские войска все стремительнее и почти безостановочно наступали на врага, сокрушая, взламывая, утюжа танками его укрепления. Все яснее, отчетливее виделся конец войны. Фашистам уже не хватало боевой техники и вооружения. Каторжников лагеря стали наряжать на завод, изготовлявший различные детали для танков.

— Это хорошо, — заключил Павел Бурда. — Будем вредить и здесь.

Аркадий Ворожцов и его напарник встали у огромного, начищенного до блеска, станка. Он подавал раскаленные тупоносые болванки на гидравлический пресс, грузно вросший в цементный пол.

— Вы делайте так, — посоветовал Бурда Ворожцову, — чтобы со станка на пресс попадали болванки, которые не раскалились до нормы. Они сломают поршень. Выйдет из строя гидравлический пресс, и остановится весь процесс.

Совет оказался дельным.

С утра Ворожцов и его товарищ взялись за дело с особым усердием. Мастеру-надсмотрщику это понравилось. А когда он вышел из цеха, станочники подали непрокаленную болванку. Сломанный пресс задержал обработку деталей почти до конца смены.

Назавтра то же самое повторилось в начале смены. Русскому станочнику, занятому на прессе, пригрозили расстрелом. За пленного заступились Ворожцов и сам мастер. Они отнесли вину за счет слабосильности печи и недоброкачественного угля.

Впоследствии гидравлический пресс и другие станки военнопленными выводились из строя многократно. Гитлеровские администраторы всякий раз пытались найти виновных. Но среди советских людей существовало прочное братство, сцементированное умелым партийным работником Павлом Бурдой. Они не выдавали друг друга.

До счастливой победной поры оставались считанные дни. Теперь бы жить да радоваться. А Ворожцов окончательно ослаб. Ноги опухли, силы иссякли.

— Мне, наверное, тоже конец пришел, — пожаловался Аркадий другу. — Чувствую, попаду в команду смертников. Отощал до невозможности.

— И что же ты молчишь? — рассердился Бурда. — Почему таишь черные мысли? До победы рукой подать, а он помирать собрался!

Павел Бурда встретился со своим товарищем чехом по имени Кароль. Он обычно разливал узникам суп. Договорился с ним о добавках Ворожцову. Помощь оказалась действенной. Силы Аркадия окрепли.

А тут до лагеря докатился слух: город Линц вот-вот займут советские войска. Начальники всполошились. Нужно хоть в какой-то мере замести кровавые следы. Пленным объявили:

— Есть опасность от налета авиации. Надо скрыться...

Их построили в полукилометровую колонну и повели через Дунай в лес, в бомбоубежище. Но опытный подпольщик Павел Бурда разгадал намерение фашистов.

— В бомбоубежище не спускаться. Оно заминировано. Там смерть, — шепнул он соседям, шагавшим вместе с ним в середине строя.

Страшная весть с неимоверной быстротой, будто током, из конца в конец прошила многотысячную колонну. Строй тотчас расслаб, заколыхался. Конвоиры заметили это и, грозясь оружием, кричали:

— Шнель! Шнель!

— Подтянись!

— Не нарушать строя!

Павел Бурда заметил волнения в строю и, чтобы предупредить самовольные действия военнопленных, через тех же соседей распорядился:

— Идти смелее и ждать команду!

И строй снова напружинился, шаг окреп, глаза узников засверкали, оживились. Значит, в колонне есть кто-то старший, кому известно, что надо делать. Значит, не все потеряно. Так подумали многие военнопленные.

На подступах к бомбоубежищу Павел Бурда передал новую команду:

— У входа в бомбоубежище остановиться и обезоружить конвоиров!

Кому и как обезоружить конвоиров — об этом не говорилось. Шепотом, да в полукилометровой колонне, да, на глазах у врагов всего не скажешь. Зато эту команду хорошо знали шагавшие на флангах строя подпольщики, заранее проинструктированные руководителем.

У самого входа в убежище старший колонны, краснощекий немецкий офицер, ничего не зная о замыслах подпольщиков, остановил колонну и начал объяснять:

— Чтобы все было в порядке, надо спускаться по два человека и проходить в самый конец.

Офицер приставил к глазам бинокль и осмотрел небо — не угрожает ли неприятельская авиация.

В это время из строя выскочил высокий черноволосый человек и так пнул в живот офицера, что тот упал навзничь. Лежащего, испуганного до безумия офицера военнопленные обезоружили и связали ему руки.

Упали второй конвоир, третий, четвертый. Но всех сразу взять не удалось. Их было до двухсот человек. Те, которые держали автоматы наготове, открыли огонь. И в середине и в хвосте колонны густо, как снопы на жнивье легли убитые.

В ход пошло оружие, захваченное военнопленными врагов. И это решило скорый исход кровопролитной схватки. До двух десятков конвоиров было убито, а остальные пленены.

Похоронив убитых, оказав первую помощь раненым бывшие узники вернулись в свой лагерь и двое суток охраняли его собственными силами.

На третьи сутки в город Линц, занятый американскими войсками, приехал советский полковник в форме пехотинца. Выстроив людей на плацу лагеря, он сказал:

— Дорогие соотечественники! О вашем подвиге у заминированного фашистами бомбоубежища мы уже слышали. Теперь ваши мытарства закончились. Советское командование решило определить вас в госпитали — подлечитесь, наберетесь сил, отдохнете.

И советские гостеприимные госпитали приняли всех уцелевших от смерти.

На польской земле с каждым днем возникали все новые и новые очаги борьбы с врагами. Народные мстители не давали покоя фашистам ни в Ченстохуве, ни в Тарнуве, ни в Ломже, ни в Люблине, ни в Прушкуве. На всех дорогах Польши густо пестрели немецкие надписи: «Ахтунг! Партизанен».

Полицейские сбились с ног. Из генерал-губернаторства одно за другим шли распоряжения: выловить партизанских зачинщиков! Доложить о причинах взрыва оружейного склада! Усилить охрану железных дорог! Арестовать всех, кто виновен в уничтожении эшелона танков!..

Но партизаны были неуловимыми. Руководимые Польской рабочей партией, они наносили удары по врагу все чувствительнее, ощутимее. Их активные действия сливались воедино с той великой борьбой, которую вели советские войска против фашистской Германии.

Тысяча девятьсот сорок четвертый год партизаны Прушкува встретили не за праздничным столом, а в боевых трудах. Когда в одном из близлежащих гарнизонов немецкие офицеры собрались на новогодние торжества, над улицей, словно гулкое эхо, прокатился оглушительный взрыв.

— Господа офицеры! — послышался в темном зале дрогнувший голос. — Прошу соблюдать спокойствие...

Голос тщетно призывал к порядку. Перепуганные насмерть люди искали выхода, сбивая с ног всех, кто встречался на пути. На пол со звоном полетела посуда, опрокидывались столы, паркет стал скользким от вина. Потом вблизи раздался треск автоматов.

— Сорвали им праздничек, — докладывали партизаны, возвратившиеся с задания.

— Молодцы! Поздравляю с первой удачей в новом году! — сказал командир подчиненным.

— А теперь который час? — поинтересовался кто-то из партизан.

Владек, вытянув руку с часами к тускло горевшей свече, ответил:

— Без десяти два.

— Опоздали встретить Новый год.

— Нет, не опоздали, — весело произнес Александр Кузнецов. Он подошел к радисту, который сидел за тонкой дощатой перегородкой у батарейного приемника, и попросил его завести магнитофон, записавший новогоднюю передачу из Москвы.

Звон кремлевских курантов заполнил комнату.

— Товарищи, — сказал Кузнецов и поднял руку. — Это Москва... Она встречает Новый год. Давайте присоединимся к ней!

Послышалась спокойная новогодняя речь Михаила Ивановича Калинина.

Когда он закончил речь, партизаны выпили по стопке виноградного вина, закусили жареным мясом с картошкой.

— Сорок третий год и у нас прошел неплохо, — заметил Владек. — Мы пустили под откос восемнадцать эшелонов, уничтожили не одну сотню фашистов. Разве это плохо, дорогие други?

— Дай бог в сорок четвертом сделать еще больше, — заметил Вацлав Забродский.

— Только на бога надейся, а сам не плошай, — добавил Иван Кузьмин. — Мы это в своей стране стопроцентно проверили.

— Точно, — подтвердил Александр Кузнецов. — Я предлагаю тост за скорую окончательную победу.

Сорок четвертый год начал свое победное шествие. Враг неудержимо откатывался к западным границам нашей страны.. Измотанные в многомесячных боях, обескровленные в неотвратимых советских атаках неприятельские дивизии одна за другой выходили из строя.

Часто по ночам партизаны плотно усаживались вокруг радиоприемника, установленного либо на пеньке, либо подвешенного на сосне, слушали московские сообщения. А Москва день за днем сообщала все новые и новые вести. Немецко-фашистские войска изгнаны из Новгорода и Луги. Доблестные советские воины вырвали из рук врага Кировоград и Винницу. Крымские города Феодосия и Симферополь сбросили гитлеровское иго. Над портовыми городами Николаевом и Одессой реют советские знамена. Освобожден Витебск.

Советские войска еще стремительнее двинулись на Запад.

Вскоре в партизанский отряд из Варшавы прибыл связной. Он привез шифрованное письмо Центрального Комитета Польской рабочей партии. В письме предлагалось: партизанские отряды, действующие в районе Баранува, свести в одну бригаду и быть в полной боевой готовности к предстоящему большому наступлению на врага.

Сидя на патронном ящике, в тени раскидистой ели, секретарь Михувского подпольного окружкома партии Ян Тыдык читал:

Ян Тыдык уже не раз предлагал объединить разрозненные партизанские отряды в бригаду и поэтому горячо приветствовал решение Центрального Комитета партии. «А лучшего командира бригады, чем лейтенант Кузнецов, нам и не найти, — подумал он про себя. — У него дело пойдет. И энергичный, и волевой, и бесстрашный».

Встретив Александра Кузнецова на учебном занятии с партизанами, Ян Тыдык отозвал его в сторону и объявил:

— Центральный Комитет партии, Сашко, рекомендует тебя на должность командира бригады, в которую мы сводим наши баранувские отряды. Как ты смотришь на такую рекомендацию?

— Воля партии — для меня закон, — твердо ответил Кузнецов.

— Правильно, друг. Я тоже так думаю. Поздравляю с назначением, — закончил Ян Тыдык и пожал ему руку.

У командира бригады появилась уйма самых разных дел. В отрядах, не хватало оружия, медикаментов, далеко не везде поддерживалась строгая дисциплина.

С помощью польского партийного подполья Александр Кузнецов связался по радио с Управлением разведки Советского Генерального Штаба, с фронтовым штабом партизанского движения, который находился тогда в городе Ровно.

«В Польше я встретил настоящих братьев по крови, — докладывал командир бригады в Москву и в Ровно. — Польские партизаны — это храбрые воины. У них одна мысль — помочь советским войскам добить гитлеровскую армию. Я прошу помочь нашим отрядам вооружением и боеприпасами».

— Помощь будет оказана в ближайшие дни, — ответила Москва.

— Оружия и боеприпасов дадим столько, сколько потребуется, — сообщала шифровка из Ровно.

Кузнецов собрал всех командиров отрядов и поставил перед ним задачу — подготовиться к приему грузов, которые сбросят самолеты.

Прошло немного времени, и ночью над прушкувскими лесами загудели моторы советских транспортных самолетов, прикрываемых истребителями. Русские друзья по оружию сбросили полякам пулеметы, автоматы, карабины, винтовки, пистолеты, патроны, ракеты, сапоги, ботинки, костюмы, сливочное масло, галеты, мясные и рыбные, консервы. В отдельных тюках были газеты «Правда», «Известия», «Красная звезда», брошюры о героях-краснодонцах, о действиях советских партизан во вражеских тылах, художественные сборники очерков о Героях Советского Союза, завоевавших это звание в боях с фашистами.

Польские партизаны сияли от счастья. В отряды целыми семьями вливались новые бойцы. Через неделю в баранувских лесах встало под ружье более четырех тысяч человек. Город Баранув перешел в партизанские руки. Он сделался центром партизанского края.

Комиссаром бригады стал секретарь Михувского подпольного окружкома партии Ян Тыдык — коммунист с многолетним стажем, опытный подпольщик. Всегда веселый и энергичный, он умел заряжать людей и на боевые дела, и на разумный отдых.

Двадцатого июля в штабе бригады созрел окончательный план взятия Михува — города, в котором пересекались дороги, ведущие в Радом — Демблин и Варшаву — Демблин — Люблин. По этим дорогам немцы транспортировали к фронту боевую технику и оружие, боеприпасы и продовольствие.

— Надо нарушить эту циркуляцию, — показывая по карте названные дороги командирам отрядов, предложил Александр Кузнецов. — К тому же Михув может стать своеобразной ловушкой на пути отхода противника.

— А ему вот-вот придется откатываться и в наших местах, — добавил Ян Тыдык. — Возьмем Михув — поможем советским товарищам.

Выслушав мнение всех руководителей отрядов, командир бригады принял решение — своими силами выбить немцев из Михува.

Сбор всех отрядов назначили в лесу под Михувом.

Первым сюда прибыл взвод разведки под командованием Вацлава Забродского. Его выдвинули на эту должность за отвагу и храбрость, проявленные во многих схватках.

Вацлав выставил на опушке леса дозор, а сам с остальными партизанами принялся оборудовать штабную палатку.

С дороги донесся колесный стук. Вацлав из-под ладони посмотрел туда. Дозорный крикнул:

— Едут! Саша-летник!

Пролетка, запряженная парой беговых лошадей, пружиня на рессорах, влетела в лес. Командир взвода выбежал навстречу командиру бригады.

Поравнявшись с Забродским, Кузнецов выпрыгнул из пролетки, Вацлав доложил:

— Взвод разведки оборудует командный пункт. В подразделении все в порядке.

— К тебе, парень, будет такое дело. — Комбриг, бронзоволицый от густого загара, взволнованный, осмотрелся по сторонам, точно его мог кто-то подслушать, и полушепотом сказал: — Требуется организовать разведку в Михув. Возьми с собой Кузьмина — и отправляйтесь. Узнайте, какой в городе гарнизон, где располагаются войска, как охраняются почта, телеграф.

— А когда идти, Александр Васильевич? — спросил Вацлав.

— Сегодня. К утру надо возвратиться.

В поношенной крестьянской одежде, зацепив за плечи холщовые рюкзаки, заполненные толстыми плашками соленого свиного сала, якобы предназначенного для продажи на рынке, Вацлав Забродский и Иван Кузьмин беспрепятственно вошли в город. Переговариваясь между собой, прошагали по центральной улице. Бросилось в глаза множество машин. На восток мчались грузовики, накрытые брезентами, навстречу двигался порожняк.

Разведчики побывали на вокзале, на тех улицах, где дислоцировались воинские подразделения.

Поздно вечером, миновав больницу, Вацлав заметил человека в форме полицая, который на коротких выгнутых ногах переваливался утиной походкой.

— Да,это же Казимир!

— Какой Казимир? — спросил Иван.

— Пронтек. Старый знакомый. Продажная шкура... Я его сейчас догоню, а ты потихоньку иди за нами...

Вацлав пересек улицу и поравнялся с Казимиром.

— Привет, друже!

Казимир остановился, оглядел Вацлава и спросил:

— Ты где пропадаешь?

— Скитаюсь, — ответил Вацлав. — Никак не пристроюсь к хорошему делу.

— А какая работа тебя интересует?

— Могу стать шофером. Могу и по твоей линии пойти. Теперь ведь хороша та должность, которая лучше кормит...

Вспоминая, кто и где находится из знакомых, Вацлав и Казимир медленно прошагали по тротуару и повернули в сквер.

— Давай присядем да поговорим как следует, — предложил Вацлав.

— Минут тридцать можно, — посмотрев на часы, согласился Казимир. — Я ведь на службе.

Они сели на скамейку под высоким каштаном.

Кузьмин вразвалку прошелся по скверу, тихо высвистывая «Краковяк». Потом повернул на аллею, где сидели «друзья», и, по-пьяному пошатнувшись, запнулся за втянутую ногу Казимира.

— Пся крев, — зло выругался полицай и схватился рукой за кобуру.

— Не тронь! — прошипел Вацлав и с размаху ударил немецкого прислужника по голове рукояткой пистолета.

Полицай свалился со скамейки. Кузьмин быстро всунул ему в рот кляп и, пристращав блеснувшим в темноте самодельным кинжалом, на ухо сказал:

— Хочешь жить — пойдем с нами.

Под утро разведчики доставили полицая в штаб бригады.

Приложив руку к козырьку картуза, Забродский доложил командиру:

— Задача выполнена. Потерь нет. Сверх программы привели «языка».

— А ну-ка, где он? — заинтересовался Кузнецов. — Показывай.

Иван Кузьмин втолкнул Казимира Пронтека в палатку. Партизаны, увидев его, повскакали с мест.

— Да это же подлец из подлецов! — выдохнул Тыдык. — Это же головорез из головорезов!

Послышались голоса:

— Мы эту продажную тварь знаем!

— Немецкий подручный!

— Доносчик он!

— Насильник!

Полицай стоял молча, затравленно озирался по сторонам. Когда его допросили, Кузнецов заметил:

— Будем судить. Займем Михув и проведем показательный процесс.

— Верно! Правильно! — раздались возгласы партизан.

День прошел в заботах по подготовке к операции, а вечером, когда спустилась густая темень, в лес начали прибывать партизанские отряды.

По ветреному небу поплыли тяжелые тучи. Лес закачался, зашуршал, зашелестел. Ударил гром, разразился хлесткий дождь.

Выйдя из палатки, Александр Кузнецов услышал голос дозорного:

— Слева передвигается цепь.

— Вижу, — подтвердил комбриг и стал внимательно наблюдать.

— Это или из Желехува, или из Мацеевице, — предположил боец.

Дозорный остановил колонну.

— Где найти командира? — спросили его.

— Какого?

— Сашу-летника.

Кузнецов отозвался:

— Я — Саша-летник!

Юркий, в длинной брезентовой накидке мужчина грудным голосом рапортовал:

— Отряд желехувских партизан прибыл в полном составе.

— Добро. К сроку угадали, — похвалил командир бригады.

Лес наполнялся все новыми и новыми людьми.

После полуночи командиры отрядов собрались в палатке комбрига. Стоя в кругу и водя карандашом по карте, Кузнецов отдавал приказ:

— Первому отряду двигаться левее высотки, заросшей кустарником. Его задача — пересечь дорогу, которая идет из Михува на запад. Второму отряду оседлать южную шоссейную дорогу. Третьему отряду выйти на юго-восточную окраину Михува. Четвертому отряду... Пятому...

Часть сил оставалась в резерве.

Командир бригады переместился на наблюдательный пункт, оборудованный у ручья, заросшего густым смородинником.

Отряд, наступавший на левом фланге, вышел на главную магистраль. Первая партизанская цепь приближалась к предместьям Михува.

Было замечено — из города на запад начала вытягиваться колонна автомашин. Немцы отступали.

Партизаны выждали удобный момент, и из кустарников, которые вплотную подступили к дороге, дружно, в один голос ударили пулеметы, автоматы и противотанковые ружья. Многие машины, на которых транспортировалось горючее, охватило пламя.

Ошеломленные яростной стрельбой, немцы, бросая автомобили, побежали обратно в город.

Последовал приказ командира бригады — ворваться в Михув на плечах противника.

Стреляя на ходу по отступающим, первая цепь достигла окраины города. К ней подоспели подразделения, двигавшиеся по южному шоссе.

Тем временем отряд, обходивший Михув с востока, залег. Сюда, пытаясь соединиться со своими войсками, устремилась рота эсэсовцев и комендантская служба. Прикрываясь огнем нескольких пулеметов, они вытянулись вдоль дороги, чтобы прорваться по канаве. Но партизаны разгадали замысел врага.

— Вперед! — раздался голос Вацлава Забродского, который со своим взводом наступал на этом участке.

Его мощная фигура поднялась над цепью и устремилась к дороге. Равняясь на командира, бросились вперед бойцы и преградили путь немцам. Завязалась длительная перестрелка.

Когда началась следующая атака, Вацлав снова был впереди. Охваченный яростью, он бежал во весь рост, стреляя из автомата. Немецкий пулеметчик, сидевший за углом крайней избушки, заметил Вацлава и резанул по нему длинной очередью. Пули угодили в правый бок смельчака. Вацлав круто изогнулся и, падая, хрипло крикнул:

— Вперед... Доложите... Саше-летнику...

Грохот боя сменился тишиной. Улицы города казались пустынными, безлюдными. Лишь с восточной окраины доносилась пулеметная дробь.

Разведчики, выдвинувшиеся на пять километров севернее Михува, доложили:

— В лесу замечено скопление немецких войск. Имеются танки.

Командир бригады выдвинулся на северо-восточную окраину Михува и, разместившись на четвертом этаже каменного дома, откуда хорошо был виден темнеющий массив леса, перегруппировал свои войска.

Вскоре четыре немецких танка медленно, словно щупая каждый клочок земли, поползли к Михуву. Короткими перебежками двинулась пехота.

Партизаны были наготове. И когда высоко в небе сверкнула условленная красная ракета, разом заговорили автоматы, винтовки, пулеметы, противотанковые ружья. Немецкая пехотная цепь залегла.

С флангов партизанские бронебойщики ударили по танкам. Два из них загорелись, дымя курчавыми клубами, а остальные, воровато повернув влево, юркнули в лес.

Быстрая, расправа с танкистами помогла партизанам еще больше усилить натиск на флангах. Вражеская пехота оказалась в полукольце.

Тем временем отряд, находившийся в резерве комбрига, продвинулся по полю севернее Михува и проник в лес, из которого противник начал наступление. Удар с тыла ошеломил немцев. И они, убегая из мешка, прекратили сопротивление.

Уже позднее Александр Кузнецов забежал на квартиру, где лежал Вацлав Забродский.

— Умер, — сообщила хозяйка.

Комбриг опустился на колени и у изголовья разведчика прошептал:

«Прости, тетя Ядвига. Не сберег твоего сына...»

Михув быстро преобразился. Ожили его улицы, бойкий говор, смех послышались вокруг. Горожане собрались на площади, чтобы приветствовать поднявшихся на балкон руководителей партизанской бригады. По площади разнеслись радостные возгласы на польском языке:

— Да здравствует свобода!

— Слава братьям-партизанам!

Ян Тыдык поднял руку. Площадь затихла. Секретарь окружкома партии предоставил слово командиру бригады.

Александр Кузнецов, волнуясь, подбирая польские слова, сказал:

— Поздравляю жителей Михува с днем освобождения от гитлеровских захватчиков. Теперь ни один фашист не ступит ногой на улицы вашего города.

Эти слова потонули в тысячеголосом шуме. Вверх взлетели кепки, шляпы, конфедератки, платки, живые цветы.

— От имени командования бригады, — продолжил Кузнецов, — я прошу жителей города соблюдать полный порядок и спокойствие, оказывать нужную помощь партизанам. Борьба с врагами еще не окончена.

К вечеру бригада контролировала все дороги вокруг города. Партизаны, овладев несколькими складами, запаслись боеприпасами и продовольствием. Раненых поместили в городскую больницу, куда пришли многие врачи и сестры, до сих пор скрывавшиеся от немцев.

На следующий день отряд, располагавшийся у кладбища, продвинулся восточнее, к берегам небольшой речушки.

Минул час, другой, третий...

Из рощи, которая зеленым квадратом лежала правее михувского тракта, выполз танк, потом второй.

Партизаны насторожились. Танки направились не по дороге, а значительно левее ее. «Ищут обходных путей», — подумал Кузнецов.

— Разрешите их встретить, товарищ командир, — вызвался Иван Кузьмин, показывая на гранаты, выложенные вряд на бруствере.

— Стефан Влоцкий, Анджей Лисняк, — обратился командир к двум молодым парням, — пойдете с Кузьминым.

— Стопроцентный порядок, — заметил Кузьмин и сказал напарникам:

— Захватите побольше гранат.

Кузьмин, Влоцкий и Лисняк вышли к мосту. А затем передвигались вдоль речки ползком.

Танки у берега в копнах сена встали в засаду. А солнце пекло невыносимо. Раскаленная броня, как видно, разморила танкистов. Из верхнего люка одной машины вынырнула голова. Немец осмотрелся и вылез на броню. За ним выбрались остальные.

Партизаны притаились в кустах, внимательно наблюдали. Немцы, оставив у машин по одному караульному, подошли к речке. Одни из них, не раздеваясь, плюхнулись в воду, другие жадно пили ее пригоршнями.

Кузьмин подал знак рукой. Влоцкий автоматной очередью уложил часовых. Лисняк и Кузьмин запустили по паре гранат; в сгрудившихся на берегу танкистов. Вверх взметнулась вода, грязь, песок. Раздались крики, стоны.

Партизаны осмотрели трофеи. Особенно усердствовал Кузьмин. Он быстро забрался в танк, повернул башню, опробовал работу рычагов и завел машину. Соскучился, видно, механик-водитель по родному делу!

Лисняк и Влоцкий сели во второй танк. Оба танка вырвались на дорогу и быстро оказались в расположении партизан.

— Товарищ комбриг, — рапортовал выскочивший из переднего люка Кузьмин, — разрешите передать на вооружение бригады два немецких танка неизвестной мне марки.

— Вот это трофеи! — произнес Кузнецов. — Охотно принимаем их.

— А еще просьба у меня имеется, — обратился разведчик к комбригу.

— Какая?

— Разрешите один танк назвать именем Вацлава Забродского.

Это предложение партизаны встретили восторженно.

Фронт все приближался. Михув не только по ночам, но уже и днем слышал гул орудий. Над городом все чаще проносились советские самолеты.

Немцы отступали. Их колонны двигались по шоссе на запад и часто наталкивались на засады. Партизаны пленили более тысячи вражеских солдат и офицеров.

На третий день пребывания в Михуве радио объявило:

«Сегодня в городском саду состоится открытый судебный процесс над бывшим полицаем Казимиром Пронтеком. Приглашаются все граждане».

На судебное заседание собралось столько людей, что в саду пришлось установить репродукторы.

Суд начался в шестнадцать часов. За столом, накрытым кумачом, находились члены партизанского суда.

Председательствующий Тыдык объявил, что Пронтек обвиняется в тяжелых преступлениях, совершенных в Михуве в дни фашистской оккупации города, и предоставил слово партизанскому обвинителю.

— Перед вами, граждане судьи, — громко начал обвинитель, еще совсем молодой худощавый человек, в прошлом студент-юрист, — стоит преступник особого рода. Он чинил бесчинства на нашей польской земле, издевался над женщинами и детьми, расстреливал без суда и следствия ни в чем неповинных мирных жителей. Взгляните на него. Он потерял человеческий облик. Жители Михува могут привести не один пример преступной деятельности этого садиста...

— Я скажу, пан прокурор, — поднялся со своего места мужчина в черных очках. — Можно мне?

Председательствующий ответил:

— Можно, говорите. Только подойдите поближе.

— Стасек, проведи меня, — мужчина обратился к сидящему рядом белоголовому мальчишке, давно не стриженному, в полинялой голубой рубашке с клетчатыми заплатками на плечах и на локтях.

Стасек, взяв свидетеля за руку, провел его к столу.

— Пусть простит пан прокурор, что я его перебил... Я давно знаю Казимира Пронтека. Очень давно. Он свой человек в Михуве, «по-свойски» с нами и расправлялся... Смотрите...

Мужчина снял очки и присутствующие на суде вместо глаз увидели две глубоких впадины.

— Это Казимир Пронтек выколол мне глаза.

Из публики понеслись возгласы:

— Убийца!

— Повесить его!

Слепой рассказал все по порядку, как его обвинили в сочувствии партизанам, как над ним издевались Казимир Пронтек и его шефы.

Когда свидетель сел на место, обвинитель, обращаясь к судьям, произнес:

— Фашистам не должно быть места на земле! Смерть им!

По парку гулко прокатились аплодисменты.

Суд закончился уже при электрическом свете. Он удовлетворил просьбу партизанского обвинителя и жителей Михува. Казимира Пронтека приговорили к расстрелу и тут же в парке привели приговор в исполнение...

Окружив город прочной вооруженной охраной, которая заняла удобные позиции в лесах и кустарниках, в оврагах и ручьях, на скатах высот и за пригородными строениями, партизаны удерживали Михув трое суток. А на четвертые утром, когда солнце только что выкатилось из-за горизонта, заиграв лучевыми стрелками в дождевых лужах, Александра Кузнецова, спавшего на штабном диване, разбудил дежурный:

— Александр Васильевич, до вас приехал человек с важным сообщением.

— Где он? — спросил командир бригады, потер ладонями глаза, соскочил с дивана и выбежал во двор. Подле крутоступенчатого крыльца на взмыленном гнедом коне сидел Иван Кузьмин. Он доложил:

— Советские танки подходят.

— А может, немецкие?

— Нет, Александр Васильевич, я сам их видел.

— И где же они?

— Остановились на опушке леса.

— А ну, пойдем, показывай.

Кузьмин привязал лошадь за кольцо к столбу и вместе с руководителем бригады забрался на штабную вышку.

— Вон там они, — вытянув руку, показывал Кузьмин на шапкообразный мысок леса, синеющий макушками за пологим угором. — Стопроцентно видел своими глазами. Смотрите, они уже идут сюда.

Действительно, танки на большой скорости шли длинной колонной по дороге на одинаковом удалении друг от друга.

У доброй вести крылья быстролетны, и она из дома в дом мигом разнеслась по всему Михуву. Одетые в праздничные наряды, горожане от старого до малого высыпали на улицы, чтобы по русскому обычаю с хлебом-солью встретить советских бойцов.

В головной машине, стоя по пояс в верхнем люке, прибыл полковник, молодой, бронзоволицый, в новом габардиновом кителе. Он дал сигнал механику-водителю заглушить мотор.

Вслед за первым танком остановилась вся колонна.

— Где мне найти командира бригады Сашу-летника? — спросил полковник.

— Я — командир бригады, — ответил Кузнецов, стоявший в кругу партизан у ворот штабного дома.

Полковник и лейтенант, пожав друг другу руки, познакомились.

Внушительно урча моторами, колонна танков двинулась вперед.

— Привал в лесу за городом, — распорядился полковник.

Партизаны и жители Михува, напутственно провожая танкистов, читали надписи на бортах машин: «За Родину!», «Вперед на врага!», «Смерть фашизму!».

На танке, который двигался в середине колонны, показалась необычная надпись: «Иван Кузьмин». Прочитав ее дважды, сержант Кузьмин заметил:

— Мой однофамилец! Стопроцентный тезка! — он горячо помахал рукой и обратился к полковнику. — Вы не скажете, кому такая слава? Может, земляк какой-нибудь?..

— Это — в честь погибшего товарища, — ответил офицер. — Он воевал в другой части, но наши бойцы считают его однополчанином.

Партизаны заинтересовались:

— А кто он такой?

— Откуда?

Уже в штабе бригады, сориентировавшись по карте в обстановке, полковник рассказывал:

— Иван Кузьмин — парень с Урала. Был танкистом. Погиб под Воронежем. Чтобы отомстить фашистам за близкого человека, одна девушка решила пойти на фронт.

Слушая это, Кузьмин почувствовал, что сердце его заколотилось учащенно. Он хотел что-то сказать полковнику, но горло перехватило.

— И кто та девушка? — спросил Кузнецов. — Гурьянова Марина Гавриловна.

Кузьмин, точно подброшенный со скамейки тугой пружиной, подскочил к столу, за которым сидел полковник, вынул из брючного кармана кожаный кошелек, достал оттуда фотокарточку и, положив ее на стол, спросил:

— Вот эта Марина?..

— Она. Она самая, — ответил полковник, кидая быстрый взгляд то на карточку, то на богатырски сложенного партизана.

— А я, стало быть, стопроцентный Кузьмин Иван Петрович, которого вы похоронили под Воронежем...

Партизаны разразились радостными криками. Полковник еще раз внимательно всмотрелся в фотокарточку и утвердительно заключил:

— Она самая, уралка... Только мне невдомек, как все получилось?

— Получилось так, как на войне, — заметил Кузнецов. — Пусть они встретятся и разберутся во всем.

Иван вместе с полковником в партизанской бричке выехал в расположение полка.

Подойдя к машине с надписью «Иван Кузьмин», сержант обратился к ее командиру, который сидел на корточках, упираясь спиной в правую переднюю гусеницу, и рассматривал карту:

— Товарищ лейтенант, разрешите повидаться с вашим механиком-водителем.

— А вы кто такой будете?

— Я буду ее старый знакомый.

— И наш старый однополчанин, — добавил командир полка, подходя к танку. — Марина, где ты? — крикнул он. — Тебя ожидает нечаянный интерес...

Марина, отдыхавшая в густой кукурузе, положив под голову противогаз, услышала знакомый голос, соскочила, отряхнулась и, оглядев себя, торопливо зашагала к машине. Подойдя к полковнику, она приложила руку к танкошлему, но увидела Ивана Кузьмина и обмерла. Офицер понял, что доклада не состоится, и спросил:

— Ты этого товарища знаешь?..

— Ваня, милый! — крикнула она, бросилась ему на грудь, припав к ней щекой, и по-девичьи разрыдалась на глазах у бойцов. — Да как же это? Да ведь я давно тебя похоронила...

— А я, как видишь, жив и здоров, — сдерживая волнение, отвечал Кузьмин, не мешая девушке выплакаться. — И все время верил, что мы встретимся. Вот и встретились.

Под вечер Иван Кузьмин и Марина Гурьянова прибыли в штаб партизанской бригады. Счастливый, улыбающийся во все круглое, загорелое лицо, сержант рассказал командиру бригады:

— Марине, Александр Васильевич, дали отпуск на три дня. Она хочет провести его у нас.

— Правильное решение, — согласился Кузнецов. — Предоставляю такой же отпуск и тебе.

— Большое спасибо, Александр Васильевич, — поблагодарил разведчик командира. — И еще мы хотели сказать, что решили закончить войну в одном танке: я — командиром орудия, она — механиком-водителем.

— Тоже правильно, — подтвердил командир бригады. — Советую все это согласовать с командованием полка.

— Мы уже согласовали, Александр Васильевич, — вставила Марина.

— Тогда что же еще сказать? Ни пуха вам, ни пера. Характеристику Ивану Петровичу дадим самую положительную.

В брезентовой палатке, зеленым шатром натянутой среди серебристого ивняка, Марина Гурьянова рассказывала Ивану Кузьмину, как она попала на фронт:

— Сперва твоей матери пришло письмо из полка. Ваш комсорг писал, что видел, как тебя под Воронежем убило снарядом. А я не верю. Ошибка, думаю, получилась. Прошла неделя. Я все жду чего-то. И вот узнаю: ты пропал без вести. В тот же вечер я сказала себе: пойду воевать. Продала дом, подсчитала сбережения матери, которые она оставила после смерти, и решила купить танк. Расчет у меня был такой: выучиться на механика-водителя и уехать на фронт со своей машиной. Пошла в танковый полк, рассказала про все командиру. А он выслушал и говорит: «У нас нет указаний, чтобы женщин учить на водителей танков». Я, конечно, поняла, что с ним кашу не сваришь. На обратной дороге отбила телеграмму Михаилу Ивановичу Калинину. Написала целых две страницы и, как могла, выложила девичьи обиды. Через два дня меня вызвали в райвоенкомат и сказали, что Михаил Иванович Калинин советует уважить мою просьбу. Так вот я и стала танкистом.

На следующий день состоялся торжественный обед. Партизанский разведчик Иван Кузьмин и танкист Марина Гурьянова справляли свадьбу. Собрать широкий круг время не позволяло, и на обеде присутствовали лишь работники штаба, командиры, чьи подразделения располагались поблизости, друзья жениха. На походных столах из неприкосновенного запаса командира бригады появилась нарезанная косыми тонкими ломтиками копченая колбаса и ноздреватые прямоугольники сыра. Из своих запасов партизаны принесли сливочное масло, лососевые консервы. Повара приготовили отбивные из свежей свинины, приправив их жареным картофелем, напекли свежего печенья. Нашлись для редкостного случая две бутылки польской водки и четыре — русского кагора.

Как и положено на свадьбе, на центральном месте сидели жених и невеста, одетые в новые хлопчатобумажные защитные костюмы. Справа от Ивана — командир бригады, слева от невесты — комиссар.

— От имени командиров, политработников и рядовых партизан, — сказал Александр Кузнецов, поднимая стакан, — я поздравляю с законным браком нашего друга разведчика Ивана Петровича Кузьмина и орденоносную фронтовичку Марину Гавриловну Гурьянову. И все мы от чистого партизанского сердца желаем им, чтобы они всегда были счастливы, чтобы жизнь никогда не разлучала их на такие долгие сроки, какие выпали нам. Добже я говорю?

В ответ послышались голоса:

— Добже, Саша, добже.

— Очень правильные слова.

Выпили. Закусили. Помолчали. Потом командир бригады сказал:

— Теперь слово имеет начальник штаба.

Высокий и костистый, с перевязанной рукой после недавнего ранения, тот взял с подоконника папку, вынул из нее нужную бумагу, встал и прочитал:

Присутствующие за столами, как один, поднялись. Начальник штаба продолжил:

Сержант Кузьмин принял часы и на тыльной металлической крышке прочитал:

Когда пришел срок, Иван и Марина тепло, распрощались с партизанами и отправились в танковый полк. Они догнали его за Демблином.

Вскоре батальону, в котором теперь служил сержант Кузьмин, пришлось действовать в головном отряде. Боевой приказ командира требовал от батальона — дерзкой ночной атакой оседлать важную шоссейную дорогу.

Гитлеровские командиры понимали: потерять дорогу — значит, оставить в русском мешке растянувшиеся подразделения и тылы, не успевшие отступить после сильного натиска советских войск. Враг решил защищаться во что бы то ни стало.

Танкисты попробовали пропороть немецкую оборону лобовой атакой — не удалось. Немцы предусмотрительно выставили плотный броневой заслон.

Машинах бортовой надписью «Иван Кузьмин», замаскированная нарубленными елками, стояла на лесной опушке, просунув зеленый ствол орудия в сторону вероятной контратаки. Впереди раскинулось клеверное поле, а за ним — молодой дубняк.

В полдень, когда над полем разразилась гроза с сильным дождем, из дубняка грузно, словно увальни, гуськом выползли три немецких танка. Набирая ход, они шмыгнули в низкорослую пшеницу, отчего боковая броня осталась неприкрытой. Сержант Кузьмин поймал в перекрестие головную машину и выстрелил. Снаряд угодил точно в цель, высек из брони пучок искр, но безрезультатно. «Тигр» невозмутимо двигался вперед. Иван запустил второй снаряд. Повторилось то же самое.

— Достать из неприкосновенного запаса подкалиберный снаряд! — распорядился командир экипажа. — Его простыми не возьмешь.

— Есть достать подкалиберный! — ответил заряжающий и быстро послал его в дымящийся казенник. Кузьмин сдвинул на затылок танкошлем, прильнул к прицелу и, вновь поймав «тигра» на перекрестие, выстрелил. Снаряд пробуровил броню и поджег танк.

Второй немецкий «тигр» развернулся в нашу сторону и метким ударом вывел из строя «тридцатьчетверку», стоявшую по соседству с Кузьминым.

— Он еще вздумал наших бить, — проворчал сержант и вторым подкалиберным снарядом перебил гусеницу у стрелявшей немецкой машины. Та юлой крутнулась на месте и встала.

За день бойцы батальона отбили три атаки. А назавтра немцам удалось отрезать батальон.

Целые сутки воины дрались, не зная усталости, зло стреляли по врагу, стремясь не истратить зря ни одного снаряда.

Двинув машины вперед на больших скоростях, в строгом направлении к своим, ведя густой, беспощадный огонь, комбат вывел подразделение из мешка.

Теперь бы отдохнуть, да не тут-то было. Враг, нащупав новое уязвимое место, на левом фланге отрезал соседний полк.

— Положение там исключительно тяжелое, — объяснял командир полка. — Я принял решение помочь товарищам. После этого нам обещают трехдневный отдых.

Бойцы острили:

— Вот уж отлежимся, приведем себя в божий вид.

— Весь недосып аннулируем...

На танковых боеукладках быстро выросли штабели снарядов, машины до отказа заправили топливом, и полковник напутственно сказал:

— Желаю удачи, орлы. После боя начнем оформлять наградные листы за неделю.

Вскоре разгорелся танковый бой.

— Рассредоточиться по складкам местности! — распорядился комбат, поняв, что форсировать трудный участок сейчас, в дневное время, очень опасно.

Танки заняли оборону. Машина, в которой находился Иван Кузьмин, расположилась в круглой ямине, прикрываясь ее травянистыми боками.

— Сейчас мы им дадим прикурить, — заметил командир экипажа, довольный избранной позицией.

— Стопроцентно дадим, — подтвердил Кузьмин. — Сегодня я чувствую столько зла к арийской породе, сколько не чувствовал никогда.

Потянулись долгие минуты. Сержант Кузьмин, поводя пушкой по кругу, стал выискивать вражеские танки. Справа и слева раздались выстрелы. Товарищи по кому-то ударили. А тут, как назло, не попадает в прицел ни один танк, ни одна пушка. Злой, не замечая, как из-под танкошлема по лицу текут ручьи пота и холодными солеными каплями попадают в уголки рта, он приговаривал:

— Неправда, поймаю. Поймаю и влеплю стопроцентно.

В это время донесся голос командира экипажа:

— Идет! Показался!

— Где, товарищ лейтенант?

— Справа от нас ползут по кустарнику.

Башня легко повернулась вправо. Затаив дыхание, Кузьмин навел пушку на немецкий танк и выстрелил.

— Начало есть, товарищи! — кричал он радостно друзьям. — Делайте зарубки на броне, чтобы не сбиться со счета.

Но зарубок больше не появилось. По выстрелам немцы засекли танк и начали стрелять с закрытых артиллерийских позиций. Упал первый крупнокалиберный снаряд, второй. А третьим был насмерть сражен Иван Кузьмин, ранило в ногу и Марину.

...В тот день, когда Иван Кузьмин и его жена Марина отправились в танковый полк, партизан, занявших Михув, вызвали в город Люблин для пополнения частей Польской армии. Кузнецову было приказано сдать дела и выехать в партизанский штаб, находившийся в городе Ровно.

Перед проводами на родину боевого русского командира польские партизаны собрались на митинг. Поднимаясь один за другим на трибуну, сколоченную из старых досок посреди площадки, поляки говорили:

— Саша-летник — наш настоящий друг на вечные времена.

— Мы желаем нашему командиру самого большого семейного счастья и долгих лет жизни.

Отвечая на теплые слова партизан, Александр Кузнецов сказал:

— Куда бы теперь ни завели меня жизненные пути, я всегда буду помнить товарищей по оружию — Игнацы Лога-Совиньского, Леона Релишко, Яна Тыдыка. Это они помогли мне спастись от верной гибели в фашистских лагерях смерти, наставили на путь борьбы с гитлеровскими захватчиками. И понял я, что русские и поляки — братья по крови. Большое спасибо всем вам, с кем мы делили радости и горести в боях и походах.

Из города Ровно Александр Кузнецов по телеграмме выехал в Москву. А оттуда домой — в родную Уфу.

От вокзала до дому — чуть побольше километра. С крохотным фибровым чемоданом Кузнецов широко шагал по знакомому городу. Вот и родной двухэтажный дом, сложенный из толстых сосновых бревен, почерневших от времени. Здесь прошли годы юности Александра. Сколько в ту пору было самых разнообразных увлекательных мыслей о путешествиях по стране, о службе в авиации, о выполнении такого правительственного задания, за которое получить бы награду не меньше ордена Красной Звезды! А как тогда хотелось учиться! Учиться долго и упорно, чтобы в совершенстве знать не только авиационные науки, но и географию, и астрономию, и парашютное дело, и уметь наизусть читать стихи Маяковского так, как их читал Владимир Яхонтов.

У ограды на скамейке, притиснутой к тесовому забору, сидела женщина преклонных лет. Чуть поодаль играли в догонялки ребятишки-малолетки. Женщина заметила торопливо шагавшего человека, всмотрелась в него, подставив к глазам ребро ладони, и по знакомой походке узнала сына. Она вскочила, поправила на висках полушалок и бегом бросилась навстречу Александру, забыв о годах.

— Саша, родной мой, жив? — заговорила мать.

— Жив, мама, жив!

Держась за широкие крутые плечи сына, она от неожиданной радости заголосила на всю улицу. Не мешая старухе излить свои чувства, Александр, стоя посреди дороги, осмотрел растерявшихся ребятишек и сказал:

— Вон та моя дочка. Кареглазая.

Смуглянка, родившаяся в дни войны, поняла, что разговор идет о ней, застенчиво опустила глаза и принялась ладонью тереть зеленые пуговки на сером пальто, точно они так запылились, что и повременить нельзя.

Старуха опомнилась и, довольная тем, что отец узнал свою дочь, подцепила ее за локти и передала ему на руки.

— Викой ее назвали, — сказала она.

— И где же Викин папа? — спрашивал Кузнецов у дочери, рассматривая ее карие большие глаза, круглое лицо, разрумянившееся на ветру, несколько вздернутый кверху материнский подбородок.

— Вот он, мой папа, — утвердительно ответила девочка, сильно вцепилась руками за шею отца и принялась целовать его. — Я тебя узнала...

— Как же ты могла меня узнать?

— У меня есть карточка.

Соседские ребятишки столпились плотным полукольцом около летчика и разглядывали его новую шинель с защитными, еще не помятыми погонами и маленькими пташками-эмблемами, распластавшимися на петлицах. Посыпались вопросы:

— Дядя, вы летчик?

— А немцев много убили?

— А орденом вас наградили?

— Все расскажу, ребята, только дайте отдохнуть с дороги, — пообещал офицер. — Приходите к нам вечером. А сейчас мне дочка покажет ту карточку, по которой она меня узнала.

Вика спрыгнула с отцовских рук и промолвила:

— Я сама — ножками. Я быстро.

Маленькая, круглая, она припустилась вперед бегом, от торопливости запнулась на крыльце, упала, но было не до слез. Тотчас поднялась, обтерла руки о пальто и впопыхах вбежала в комнату. Схватила с комода фотокарточку, застекленную в коричневой резной рамке, и, задыхаясь, твердила:

— Вот он, мой папа. Вон он какой!

С работы пришла жена. Увидев мужа, она широко раскрытыми глазами глянула в его лицо, на котором преждевременно обозначились тонкие морщинки, и обмерла от испуга. Как подкошенная, упала на пол. Свекровь и муж засуетились возле нее.

По-своему рассудила Вика. Недовольная поведением матери, она то и дело теребила ее за рукава платья и серьезно твердила:

— Мама, ну вставай же. Папа дома, а она уснула... Мама, как нехорошо...

Вечером Евгения Григорьевна надела цветастое крепдешиновое платье, в котором справляла свадьбу, поставила на стол купленную еще в день разлуки бутылку вина, мать приготовила пельмени. И семейство Кузнецовых справило столь неожиданную, но радостную встречу.

— Сколько же мы теперь будем вместе? — не веря в счастье, робко спросила жена.

— Все время, — ответил муж. — Война вот-вот закончится. Будем воспитывать нашу Вику.

Пока Александр Кузнецов отдыхал после более чем двухлетних тяжких боевых трудов и великого множества зол и несчастий, закончилась Великая Отечественная война.

Кузнецов уволился в запас. Старая специальность, полученная до военной службы в Уфимском гидрогеологическом техникуме, забылась. Лейтенант запаса закончил краткосрочные курсы и стал летчиком гражданского воздушного флота.

Уже работая командиром корабля в Свердловском аэропорту, он получил повестку из райвоенкомата. Предлагалось срочно явиться к райвоенкому.

— По вашему вызову лейтенант запаса Кузнецов прибыл, — доложил летчик.

Райвоенком пригласил его сесть, расспросил, как идут дела, где побывал в полетных заданиях, хорошо ли платят в гражданской авиации.

— Работой я доволен, — отвечал Кузнецов. — Она мне по душе. Заработок тоже устраивает. В семье все в порядке.

Военком достал из папки документ и вручил его Кузнецову:

Кузнецов начал работать с новой энергией, он летал в Новосибирск, Омск, Тюмень, Обдорск, Салехард, в самые отдаленные северные места Урала и Сибири. Туда, где только представлялась возможность посадить самолет, пилот доставил тысячи тонн ценного груза. Вместе с врачами он помог спасти жизнь многим людям.

Десятки раз случалось так, что где-нибудь за далекой параллелью на многие сутки забушует, заартачится взбалмошная непогодь. А в тех местах, ни раньше, ни после, случилась беда с человеком, которому грозит смертельная опасность. И Александр Кузнецов, повидавший тысячи смертей и на войне, и на фашистской каторге, вызываясь пойти на риск, летит за эту далекую параллель, ободряя врача тем, что все будет в порядке, что пилоту на фронте приходилось летать в более сложных условиях.

Работая командиром корабля, он на разных машинах налетал почти два миллиона километров и провел в воздухе девять тысяч часов. Это триста семьдесят пять суток — свыше года!

Все это время Александр Васильевич часто вспоминал боевого друга Аркадия Ворожцова. Он писал письма в разные концы, но ответы приходили неутешительные. «Что же все-таки с ним случилось? — спрашивал у себя пилот и тут же отвечал: Наверно, как Иван Кузьмин, погиб на исходе войны. Так хотелось жить и — не довелось...»

Все дальше отходила в прошлое та нелегкая пора, когда русские и поляки рука об руку боролись против гитлеровских оккупантов. Но для дружбы, познанной в беде и радостях, время — не помеха.

Весной 1958 года Александр написал заметку в Лодзинскую газету «Глос работничий» и, желая отыскать друзей-партизан, рассказал польским читателям, что живет на Урале, работает в Свердловском аэропорту, растит двух дочерей, часто вспоминает боевых соратников. Заметка заканчивалась словами:

А вскоре в аэропорт одно за другим начали приходить письма из польских городов и селений.

Первой весть о себе подала Хелена Гриних, приславшая вместе с письмом две фотокарточки — свою и дочери.

Хелена Гриних писала:

А вот письмо польского мастера, который немало сделал для побега Александра Кузнецова и Аркадия Ворожцова:

Кузнецов внимательно рассмотрел карточку. Да, это был тот поляк-подпольщик с Лодзинской текстильной фабрики, который в тяжелую оккупационную пору, рискуя головой, помогал русским братьям. Сфотографированный во весь рост Гожонд выглядел, как и в день побега летчиков: в том же длинном широкополом плаще-реглане, в фетровой шляпе, сверху заломленной пирожком, с неизменной щеточкой усов, с глубокими морщинами вокруг рта.

Рассказав о себе, Генрих Гожонд спрашивал, где теперь Аркадий Ворожцов? Дожил ли до свободы майор Белоусов?

Но ни об одном из них Кузнецов ничего не знал. Не знал и о судьбе Марины. Где они все? Живы ли, здоровы ли?

«Нет, если бы они дождались победы, кто-нибудь да откликнулся, — рассуждал Кузнецов, о котором в журнале «Огонек» появилась маленькая заметка. — Может быть, Марина забыла про меня? Но Аркадий и Константин Емельянович вспомнили бы».

Александр достал из ящика стола раздувшуюся коленкоровую папку с партизанскими письмами и принялся перечитывать их.

В комнату вбежала Вика, теперь уже взрослая смуглянка — ученица десятого класса. Держа руки за спиной, покачиваясь из стороны в сторону, она хитровато спросила:

— Папа, ты Кузьминых знаешь?

— Знал таких.

— Тогда встречай гостей.

Вика подала отцу телеграмму. Он прочитал:

— Ничего не понимаю, — удивился Кузнецов.

— А по-моему, все ясно, — вмешалась Вика. — Они хотят приехать к нам в гости.

— Нет, тут путаница. Ничего не пойму.

— Да что здесь непонятного?

— Отстань от меня, если ничего не соображаешь, — вскипел отец. — Причем здесь Иван? Я же сам был на его похоронах... Ты помнишь, как я у вас в школе рассказывал о разведчике Кузьмине?

— А это, может, другой Кузьмин? — не унималась дочь, желая помочь отцу разобраться в неясности.

— По-твоему выходит, что я знал полдюжины Кузьминых?

То ли второпях, то ли из-за оплошности Кузьмины не сообщили в телеграмме ни номер поезда, ни день приезда. И Кузнецов двое суток не находил себе места. «Может, какая-нибудь ветренница с телеграфа все перепутала, — недоумевал он про себя. — Они из мертвого могут сделать живого, а из живого — мертвого. Я эту телеграмму так не оставлю».

Кузнецов позвонил начальнику телеграфа, сообщил номер телеграммы, попросил сверить ее текст с Москвой и в случае ошибки пригрозился направить жалобу министру.

Не прошло и суток, как почтальон принес вторую телеграмму с теми же подписями и с припиской внизу:

Оставалось только ждать.

Вечером после работы Кузнецов оделся в старый комбинезон, ушел в дровяник и занялся мотоциклом. Ползая на коленях по бревенчатому полу от детали к детали, он никак не мог допытаться, почему не действует зажигание.

Наконец, неисправность найдена. Кузнецов утер лицо рукавом комбинезона и увидел перед собой, жену.

— Заканчивай, Саша. Приехали, — сказала она.

— Оба приехали?

— Сам увидишь...

Разгоряченный работой, забыв умыться, хозяин не вошел, а вбежал в квартиру. Увидев сидевшую на кушетке Марину, схватил ее в охапку, поцеловал в щеку и спросил:

— Приехала?

— Да и не одна, а вдвоем, — ответила она.

Из соседней комнаты вышел рослый парень, по-мальчишечьи нескладный, с большими ушами, с круглым крупным лицом. Кузнецов уставился на парня широко открытыми глазами и, здороваясь с. ним за руку, обратился к матери:

— Что же это получается? Да это же стопроцентный Иван Петрович Кузьмин!

— Правильно, — согласилась Марина. — Род Кузьминых продолжается...

Хозяин и хозяйка засуетились, собирая на стол кушанья. А Марина, теперь уже солидная женщина, рассказывала:

— Была я в Москве на выставке. Свозила и сына. А взяла его потому, что решила побывать у вас. Пусть, мол, Александр Васильевич расскажет моему Ивану Ивановичу, как воевал его отец.

Хозяева и гости сели за стол, накрытый розовой накрахмаленной скатертью. В знак неожиданной, но приятной встречи выпили по стопке мадеры. Разговор оживился.

Марина Кузьмина во всех подробностях поведала Кузнецову, как сложилась ее судьба после гибели мужа на польской земле.

Рана ее оказалась очень серьезной. Она долго лежала в Смоленском госпитале. Потом уволилась в запас, приехала в Челябинск к свекрови. В канун окончания Великой Отечественной войны родила сына и в память о погибшем отце назвала его Иваном. Три года прожила вдовой. А на четвертый вышла замуж за брата Ивана — Василия Кузьмина, овдовевшего после войны. Василий Кузьмин усыновил маленького Ивана Кузьмина.

— Получилось так, что моему парню и фамилию менять не надо было. — рассказывала Марина.

В дни, когда началось освоение целины, Василий и Марина Кузьмины переехали в Казахстан и с тех пор живут там. Муж руководит тракторной бригадой, а жена стала комбайнером.

— Есть у нас и второй сын, семи лет. Его назвали Василием, — продолжала Марина. — Так и растим с мужем Ивана Ивановича и Василия Васильевича.

— Теперь бы еще Аркадия Ворожцова отыскать, — с грустью заметил Кузнецов. — Ведь с ним мы прошли огонь и воду.

— Если он остался живым — найдете, — утверждала Марина. — Обязательно найдете.

Первого мая 1959 года в Свердловском аэропорту приземлился очередной пассажирский самолет, прибывший из Ижевска. По трапу сошел рослый, ладно сложенный пассажир в новом сером габардиновом реглане, в фетровой шляпе и бросился в крепкие объятия коренастого, широкоплечего мужчины в темно-синем костюме и, фуражке гражданского летчика. Это встретились Александр Васильевич Кузнецов и Аркадий Николаевич Ворожцов.

— Хорошо, что ты прилетел. Отгуляем двойной праздник, — начал Кузнецов, шагая с гостем по асфальтированной дороге, ведущей с аэродрома к его квартире. — А я почему-то сомневался, что ты выполнишь обещание.

— Сказано — сделано, — ответил Ворожцов. — Ты ведь так меня учил в Лодзи.

— Молодчина! Ведь сущий ад прошли, и выжили, и встретились, чертушка. Тебя, должно быть, кто-то на роду заговорил, — радовался Александр и среди дороги цепко схватил гостя за плечи, пытаясь согнуть его и заглядывая в моложавое лицо. А Аркадий, возбужденный, громко смеющийся, сильный, стоял, точно вросший в землю.

— По-моему, нас обоих заговорили от всяких смертей.

— Ну, и как нашел меня? Я ведь из телеграммы ничего не понял, — заинтересовался Кузнецов.

— Человек в наше время не потеряется, — отвечал гость. — А особенно тот, кого знают не только в нашей стране, но и подальше.

— Нет, на самом деле?

— На самом деле так. Я послал письмо польским друзьям, и мне сообщили, что ты жив, здоров и работаешь в Свердловском аэропорту. Оттуда же я узнал и о смерти Константина Емельяновича.

Сидя за праздничным столом в кругу семейства Кузнецовых, Ворожцов рассказывал:

— По лагеря я скитался до тех пор, пока к Линцу не подошли наши войска. Мы разоружили конвоиров (а их было до двухсот человек). Главарей, которые зверствовали на каждом шагу, тут же прикончили. Два дня охраняли лагерь своими силами. О нашей судьбе узнали в одной дивизии. В лагерь приехал полковник. Нас посадили в машины и определили в госпитали. Так и закончилась лагерная жизнь. Вот мой паспорт за те годы.

Ворожцов достал из блокнота справку, отпечатанную на русском языке и подписанную Игнацы Лога-Совиньским, показал ее Кузнецову. Тот прочитал:

«Настоящим сообщаю, что Ворожцов Аркадий Николаевич в 1942 году находился в немецком лагере военнопленных, откуда бежал с помощью рабочих и подпольной организации Польской рабочей партии города Лодзи.

После побега он скрывался в нашем городе у партийных товарищей. В апреле 1943 года был арестован немцами и посажен в тюрьму и лагери, где пробыл до освобождения. Мнение об А. Н. Ворожцове у нас создалось очень положительное, как о хорошем товарище, заслуживающем полного доверия. Первый секретарь Лодзинского горкома ППР И. Лога-Совиньский. 11 февраля 1947 года».

Послевоенная жизнь Аркадия Ворожцова сложилась так.

Поправив здоровье, он приехал в Ижевск к матери. Здесь пригодилась прежняя специальность, полученная еще до войны в Сердобском зоотехническом техникуме. Вначале работал в Министерстве сельского хозяйства Удмуртии, а с 1956 года — главным зоотехником Ижевской племенной животноводческой станции. В дни празднования четырехсотлетия присоединения Удмуртии к России ему присвоено звание заслуженного зоотехника республики.

— А Бурда дождался свободы? — интересовался Кузнецов.

— Дождался. Он живет на родине — в Баксанском районе Кабардино-Балкарской республики. Работает в райпотребсоюзе.

Праздничные дни Александр Кузнецов и Аркадий Ворожцов пробыли вместе. Они не раз вспоминали свои беды и невзгоды, свои боевые дела, не раз отзывались добрым словом о польских коммунистах-подпольщиках, которые в трудные дни подали им руку братской помощи.

* * *

Десятого мая 1959 года советский самолет подлетал к Варшаве.

Показались умытые теплым ночным дождем, изумрудно-зеленые поля, залитые щедрым майским солнцем. Пролетая над польскими землями, Кузнецов то и дело заглядывал в окно — с трехкилометровой высоты хотелось узнать их.

Да нет, не узнал. Ведь не бывал здесь пятнадцать лет! И каких лет! Поры созидания, творчества, небывалого расцвета, размаха во всем.

Поднялось, буйно раскустилось мелколесье, время стерло бомбовые и снарядные воронки, выросли новые предприятия, жилые здания, надворные постройки в селах.

— Прошу приготовиться, — сообщила пассажирам чернявая девушка борт-проводник. — Скоро конец нашего маршрута.

Александр Васильевич расправил темно-синий китель с серебристыми галунами и орденами «Золотой Крест» и «Красное Знамя», достал из кармана вчетверо сложенную телеграмму. Еще раз прочитал:

«Общество польско-советской дружбы приглашает вас в гости».

Самолет подрулил к месту стоянки. Сходя по трапу, Кузнецов услышал:

— Саша-летник!

— Сашко!

— Русский партизан!

Быстро сошел Александр по ступенькам и сразу же очутился в крепких объятьях.

— Тадеуш Шпрух? — вглядываясь в белокурого крепыша, заметил Кузнецов.

— Я, дорогой Сашко. Он самый...

— А где же Людвиг?

— Жив и здоров. Ждет тебя в Лодзи.

В Варшаве не задержались. После обеда, когда солнце склонилось к западу, машина вырвалась из шумных улиц большого города и взяла курс на Лодзь.

Волнение не покидало Кузнецова. Мысли его уносились туда, откуда он вырвался из фашистского ада, к друзьям.

— Сашко, посмотри налево, — произнес Тадеуш, — узнаешь?

Слева вдали от дороги раскинулся небольшой город, утопающий в густых зеленых деревьях.

— Неужели забыл? — недоумевал Тадеуш. — Это Влохи.

— Я не забыл, но при таком свете их не видел, — нашелся Александр Васильевич.

— Хорошо вы тогда расправились с немецким контролером, — заметил Тадеуш.

— Это не моя работа. Это Иван Кузьмин с Вацлавом Забродским. Орлы были. По-орлиному и погибли оба...

Лодзь выглядела по-праздничному. Нарядное многолюдье на улицах, большое движение разноцветных автомашин, яркие витрины магазинов произвели на Кузнецова большое впечатление. Ему показалось, что он никогда здесь не был. Он знал иную Лодзь — подневольную, мрачную.

Все, что пережито, что никогда не изгладится в памяти, особенно отчетливо всплыло, когда Александр Васильевич в гостинице «Грандотель» встретился с боевыми сверстниками.

Вот они — ветераны борьбы...

Впереди стоял убеленный сединой Леон Релишко...

Это ему в дни тяжкого подполья партия поручила отвечать за жизнь советского офицера. Это с ним рядом Кузнецову приходилось совершать ночные налеты на вражеские военные склады, обезоруживать полицейских, бороться в партизанских лесах.

Русского гостя пришли встретить и Людвиг Шпрух, и Хелена Гриних со своим мужем.

— Вы все молодеете, Людвиг, — шутил Кузнецов.

— А ты куда свои кудри подевал?

— Решил вступить в «общество безволосых», — смеялся гость. — Для солидности. — Он внимательно всмотрелся в старое мужественное лицо человека, чья революционная биография началась на заре первой русской революции, и заметил: — Если бы встретились случайно, вы бы меня и не узнали.

— Узнал бы обязательно, — отвечал Людвиг. — Ты, Сашко, хотя и изменился, и седина появилась, и морщинки заиграли на лице, но я узнал бы тебя по одним глазам. Они все такие же круглые, бойкие, острые.

А вот Юзеф Домбровский — партиец с тридцатипятилетним стажем. В памяти Кузнецова всплыл пасмурный октябрьский день тысяча девятьсот сорок второго года, первые часы на свободе... Костел и одиноко маячивший старик с метлой... Встреча с мастером, который работал на фабрике Гайера... Квартира Чеховича... Глухие переулки, по которым поляки вели советского летчика в надежное укрытие. Последним его сопровождал Юзеф Домбровский. Он и представил Кузнецова лодзинским подпольщикам.

— А где же Генрих Гожонд? — спросил Кузнецов.

— Умер наш Генрих.

Минутная тишина воцарилась в большом зале.

— Леон, — обратился Кузнецов к Релишко, — я хочу побывать на фабрике Гайера, в цехе, где познакомился с Генрихом.

— Хорошо, Сашко.

На следующий день Александр Васильевич прибыл на бывшую фабрику Гайера. Теперь ее так не называют. Сейчас это текстильный комбинат имени Феликса Дзержинского.

На фабричном дворе остановился у газетной витрины. На первой странице газеты, на том месте, где у нас обычно печатаются передовые статьи, Кузнецов увидел свой портрет, а над ним — крупный аншлаг — «Лодзь приветствует полковника Кузнецова».

— Тадеуш, здесь опечатка, — забеспокоился гость. — Какая опечатка?

— Я же не полковник, а лейтенант...

— Ты кем был в Польше? — спросил Леон Релишко и тут же ответил: — Командиром партизанской бригады. А кто для нас командир бригады? Полковник. И ничуть не меньше...

Цех, где довелось работать семнадцать лет назад, Александр Васильевич не узнал. Стройно, как на параде, в два ряда вытянулись ткацкие станки. Над ними мягко стелился свет неоновых ламп.

Прозвучал сигнал, и в цехе все замерло. Директор объявил десятиминутный перерыв.

— К нам приехал дорогой советский гость Александр Васильевич Кузнецов. Вместе с нашими товарищами он долго боролся против фашистов, за счастливую свободную Польшу. Давайте послушаем героя-партизана.

Кузнецов сделал шаг вперед, поздоровался с поляками и сказал:

— Привез я вам самый большой и искренний русский привет от моих земляков-уральцев.

По цеху прокатились аплодисменты. Пауза помогла собраться с мыслями. И Кузнецов более спокойным голосом продолжил:

— Ваш цех мне знаком. В пору фашистской оккупации я, как военнопленный, работал здесь вместе со своим старшим товарищем советским летчиком Константином Емельяновичем Белоусовым. Мы встретили здесь человека, который всей душой ненавидел фашистов. Тогда он не назвал своей фамилии, но дал нам твердое слово — помочь вырваться на свободу. И он помог... Этого человека звали Генрихом Гожондом. Вы можете гордиться своим земляком. Он был смелым бойцом-подпольщиком. Давайте сходим после работы на кладбище и почтим память верного товарища.

Вечером, когда сотни рабочих собрались у могилы поляка-патриота, Александр Васильевич возложил венок с надписью:

«Польскому другу Генриху Гожонду — от русского партизана Александра Кузнецова».

Навестил Александр Васильевич и ту столовую, через окно которой девятого октября 1942 года вместе с Аркадием Ворожцовым убежал из фашистского плена. У памятного окна сфотографировался.

И вот приветливо зашумели Псарские леса. Сюда съехались друзья со всей округи: из Ловича, Жирардува, Скерневице, Стрыкнува.

Стоя в кругу на том месте, где произошла неравная схватка маленькой группы начинающих, неопытных лодзинских партизан с немецкими карателями, собравшиеся почтили память своих земляков, погибших от фашистских пуль.

После Псарских лесов Кузнецов побывал в Прушкуве, Ловиче, Люблине, Любартуве, в Михуве.

Тепло, задушевно, по-отечески встретил своего бывшего русского питомца Игнацы Лога-Совиньский — член политбюро Польской объединенной рабочей партии.

У Лога-Совиньского Кузнецов учился конспирации, набирался подпольного опыта. Лога-Совиньский вырастил из молодого советского офицера Кузнецова опытного командира партизанского соединения. И вот они — польский партизанский вожак и скромный советский труженик — встретились на той земле, где рука об руку воевали с врагами.

Сколько незабываемых эпизодов, боевых походов воскресила эта встреча! Сколько вспомнилось людей, мужественно прошедших через все многотрудные испытания! Казалось, говори целые сутки, и никак не наговоришься. Вот что значит дружба, скрепленная братской кровью, ратными трудами!

— А теперь, Александр Васильевич, расскажи: какое у тебя впечатление от новой Польши? — спросил Лога-Совиньский. — Как тебя встречают наши товарищи?

— Впечатления самые прекрасные. Я не узнаю той Польши, которую видел в дни войны. Она и помолодела, и похорошела. — Помолчав, Кузнецов добавил: — А уж встречают меня так, будто я герой.

— Ты и есть настоящий Герой. Тебя знает вся Польша.

— Что тут можно сказать? Я рад тому, что в трудную пору меня спасли добрые и смелые люди — польские коммунисты. И не только спасли. Они доверили мне ответственный участок борьбы с врагами.

— Доверили и не ошиблись, — заключил Лога-Совиньский.

Последняя большая встреча Кузнецова с польскими друзьями была в Лодзи двадцать четвертого мая. На городской площади собрались тысячи людей. Здесь состоялось открытие памятника партизанам, погибшим в Псарских лесах.

Александра Кузнецова попросили рассказать о боях в Псарских лесах.

— Это был трудный бой, неравный, — начал он. — Но никто не дрогнул в той схватке. Лодзинские партизаны бились до последних сил. Они кровью полили родную землю, но не встали перед врагом на колени.

Когда речи окончились, белое покрывало сняли с памятника. На граните золотом загорели имена погибших партизан. Участники митинга читали:

Чеслав ШИМАНСКИЙ, Тадеуш ДОМИНЯК,

Марьян ВИТУЛЬСКИЙ, Богдан САНИГУРСКИЙ,

Антоний ГРАБОВСКИЙ, Леонард МАРЦИНЯК,

Вацлав КШИЖАНЯК.

Пятнадцать дней пробыл в Польше Александр Васильевич Кузнецов. А на шестнадцатый с удостоверением почетного члена польского Союза ветеранов войны и Общества польско-советской дружбы покинул Варшаву. На аэродроме снова собрались товарищи по совместной борьбе.

— Сердечный привет уральцам! — неслось по аэродрому.

— До видзеня, дорогие друзья! — ответил Кузнецов.

Самолет взял курс на Родину.