Елена Сергеевна внесла в гостиную дымящийся поднос. В конце стола приподнялся муж, Дмитрий Всеволодович. Но его опередил Лева, молодой инженер-капитан: он бросился к Елене Сергеевне, коснувшись с нарочитой неуклюжестью ее обнаженной руки.

Тотчас она уловила просяще-укоризненный взгляд Дмитрия Всеволодовича и откровенно сердитый — Левиной жены, худой и бледной женщины.

Несколько рук передвинули бутылки и блюда, освобождая место для подноса. Елена Сергеевна засмеялась:

— Боже мой, сколько суеты! Как будто я паровоз на себе притащила.

Елена Сергеевна ощущала эту атмосферу общего внимания, чувствуя собственную красоту и молодость. Да! Молодость! Сегодня десятилетие ее свадьбы с Дмитрием Всеволодовичем. Она уже мать двух детей, у нее солидный муж, а лет ей — всего двадцать девять… Иногда казалось — это много. Но сегодня видно — нет. Сколько уже пройдено в жизни, как прочно все слажено в ней, а до старости еще далеко! Нет, не ошиблась она в тягостном сорок втором году, вручив свою судьбу Дмитрию Всеволодовичу.

…После выпитого вина и застольного шума все вдруг почувствовали утомление, тихо расселись по гостиной и завязали вялый разговор. Товарищ мужа, мало знакомый Елене Сергеевне, откинулся тучным телом на спинку дивана и, положив руку на колено Дмитрия Всеволодовича, заговорил о каких-то делах.

Елена Сергеевна взглянула недовольно, подсела к женщинам и с улыбкой произнесла:

— Ну-у! Начались высокие материи.

Но жена Левы, услышав что-то, бросила реплику и пересела к мужчинам.

— Пойдем к ним, — сказала и вторая гостья.

Елена Сергеевна погрустнела, но, уловив, что речь идет о газете, обрадованно воскликнула:

— Я знаю, это Веры Павловны статья, начальника отдела писем.

— В данном случае неважно, кто писал, — вежливо обернулся к ней тучный товарищ мужа. — Я говорю о принципиальной постановке вопроса. А вы работаете в редакции?

— Н-нет. — Елена Сергеевна поспешила добавить — Но я связана с газетой.

— Прошу любить и жаловать, — широким жестом показал на жену Дмитрий Всеволодович. — Активный участник нашей дорожной газеты. И домом руководит, и с детьми возится, и, так сказать, корреспондирует.

— О! — сказал тучный товарищ.

— И главное — очаровательная женщина, — пьяно заулыбался Лева.

Его жена грустно опустила глаза, но тут же оживилась, потому что тучный товарищ обратился к ней:

— Так давайте доспорим!

Она горячо стала отвечать, присев на диван боком, а Лева, сзади на стуле, поддакивал жене и безуспешно пытался вставить фразу подлиннее.

Теперь настал черед Елены Сергеевны грустно опустить глаза… Забыли про хозяйку… И зачем Дима позвал этого толстяка? «О!» — сделал он вид, что восхитился. Почему он думает, что писать корреспонденции — это не работа? Почему работа считается только тогда, когда человек надрывается изо всех сил?..

Была уже полночь, когда Елена Сергеевна проводила гостей. Ничего красивого уже не было. На столе стояли измазанные тарелки, лежали почерневшие ножи и вилки, в рюмках темнело недопитое вино. Ковровая дорожка на полу сбилась.

Она начала было собирать тарелки, но со звяканьем поставила их и опустилась на стул…

Дмитрий Всеволодович посмотрел вопросительно. Он полулежал на диване в белой рубахе, пересеченной по бокам подтяжками. Его бледноватое лицо с морщинками на лбу, с седеющими висками, было усталым и расплывшимся.

«Вот и весь праздник», — подумала Елена Сергеевна и с нотками раздражения сказала:

— Тебе совсем нельзя пить… Опять мешки под глазами и весь постарел сразу.

— Не сразу, не сразу, матушка, — усмехнулся Дмитрий Всеволодович. — Зато ты так расцветаешь, что Лева с тебя глаз не сводит.

— Фу! — с сердцем сказала Елена Сергеевна, вставая. — Как тупо ты остришь! — и снова стала собирать посуду.

— Оставь до утра, — примирительно проговорил Дмитрий Всеволодович. — И так утомилась.

— Не бойся, завтра мне хватит дел.

— Я не боюсь, — поднимаясь с дивана, пожал плечами Дмитрий Всеволодович. — Что опять с тобой?

— Вот брошу всю эту возню и пойду работать… В редакцию поступлю.

Муж вздохнул и медленно заходил по комнате:

— Во-первых, странно, что о работе ты говоришь только тогда, когда у тебя плохое настроение, а во-вторых, ответить могу то же, что и раньше: задерживать мне тебя не положено, но смысла не вижу. Я достаточно отдаю сил государству, чтобы ты имела право думать о детях и обо мне.

Дмитрий Всеволодович ходил, чуть ссутулившись и заложив за спину руки как раз под тем местом, где перекрещивались подтяжки. Казалось, что руки у него привязаны и не будь этого перекрестия, они бы разомкнулись, упали.

Елена Сергеевна гоняла по скатерти хлебные крошки и думала: «Боже мой! Неужели все мужья только так с женами и разговаривают? Хоть бы заругался, что ли!»

— Красавица моя, — послышался у самого уха шепот. — Не сердись, не нервничай. Все у нас хорошо.

Елена Сергеевна сказала преувеличенно сердито:

— Мне надоели всякие шпильки. Вчера опять довольно прозрачно намекали, что я сижу дома, а детей устроила в садик.

— Кто это намекал? — Дмитрий Всеволодович выпрямился. — Черт знает, чего людям надо! В конце концов, детсад — управления дороги, а я там не последний человек.

Утром Елена Сергеевна, как всегда, проснулась первой. Едва она успела перемыть посуду, как в детской послышались голоса.

— Мама, — позвала Галинка сонным голосом, заводя руки за шейку.

Она сидела в белой рубашонке, спадающей с плеча, большелобая, раскрасневшаяся, со слипающимися глазами. Еще не дойдя до нее, Елена Сергеевна явственно ощутила теплоту ее крепкого тельца, мягкого, тяжеленького, родного.

Витя уже стоял на полу и, придерживаясь за спинку кровати, пытался попасть ногой в штанишки.

— Проснулись, мои милые! — воскликнула Елена Сергеевна, входя в этот самый дорогой мирок в своей жизни, всем существом воспринимая его особые звуки, запахи, движения.

В спальне раздался кашель мужа. Елена Сергеевна взглянула на часы, — «Как всегда, полвосьмого», — и заспешила с завтраком.

Это был самый счастливый час дня — все вместе, все отдохнувшие, ласковые, все ждущие ее заботы.

Но быстро пролетел хлопотливый час. Стало пусто и одиноко. И за окном все давным-давно знакомое. На бульваре сидят женщины и бегают дети. По асфальту мчатся машины. Возле «Гастронома» толпится народ.

«Наверно, что-нибудь хорошее появилось — давно не было копченой колбасы и свежей рыбы». При этой мысли Елена Сергеевна засуетилась было, по внезапно разозлилась: «Не пойду ни в какие магазины».

Она посмотрела на светлый диск телефона. Вот сейчас позвонить в редакцию — и завтра она на работе. И не будет больше ловить в детском саду недоброжелательные взгляды и перестанет скучать в пустой квартире.

В конце концов не такое уж трудное дело — газетная работа. Больше года пишет она корреспонденции. Правда, сильно их сокращают, но на это и все редакционные работники жалуются. «Тесно в газете», — любит говорить Вера Павловна, начальник отдела писем.

А началось все с Дома отдыха управления дороги.

— Конечно, будет похуже Белокурихи или, тем более, помнишь, Крыма, — проворчал Дмитрий Всеволодович, принеся домой путевки.

Но все оказалось лучше, чем представлялось. На прощанье Дмитрий Всеволодович исписал страницу в книге отзывов, а Елена Сергеевна послала письмо в газету. Так появилась первая корреспонденция.

«…Все-таки надо идти в магазин. А через два часа — варить обед. Боже мой, это же может делать любая домработница!..»

На другой день нарочито медленно, стараясь унять волнение, она поднималась по широкой лестнице, идущей кругами вверх, мимо дверей с табличками, за которыми стрекотали пишущие машинки и звенели телефоны.

Редактор стоя склонился над столом и читал что-то на узкой, длинной полосе бумаги. При входе Елены Сергеевны он выпрямился и шагнул навстречу. Был он молодой и высокий, туго обтянутый черным кителем с погонами директора-подполковника.

«Как Дима», — подумала Елена Сергеевна и почувствовала себя уверенней.

Редактор пожал ей руку:

— Кропилов… Валентин Петрович.

Пригласив Елену Сергеевну сесть, он прошел за стол. Ходил он твердо, размашисто — и вообще весь был похож скорее на строевого офицера, чем на газетчика.

Опускаясь на стул, Елена Сергеевна мельком оглядела свой стального цвета костюм, поправила воротничок розовой блузки и посмотрела на Кропилова, отметив, что у него очень симпатичное лицо: сероглазое, с юношески свежими губами.

Елена Сергеевна начала рассказывать о том, что уже печаталась в газете, что ее знает начальник отдела писем. С транспортом она знакома, муж работает в управлении…

Кропилов усмехнулся добродушно и снисходительно. Елена Сергеевна смутилась: наверное, напрасно о муже сказала.

— Немного знаю Сташкова, — сказал редактор. — И вас тоже знаю.

Елена Сергеевна удивилась.

— Помню ваши заметки, — пояснил редактор. — Одну, о молодежи депо, мы на летучке отмечали. Ну что ж, сотрудник нам нужен. Принимаю на испытательный срок, на месяц. Сразу возьмите задание. Попробуйте от информаций переходить к более сложному.

Елена Сергеевна слегка огорчилась… Почему — от информаций? Она все-таки корреспонденции писала. Вера Павловна хоть как-то повежливей называла — письма.

Не дожидаясь согласия, редактор стал объяснять.

— В паровозном депо есть Николай Споров, токарь. Сделайте о нем зарисовку. Постарайтесь вникнуть, как добился он увеличения производительности труда. Понимаете?

— Понимаю, — сосредоточенно сказала Елена Сергеевна и достала из сумки маленькую записную книжку.

— Ну, знаете! Это не журналистский блокнотик. Возьмите-ка у секретаря наш, настоящий.

Елена Сергеевна шла по улице и с гордостью смотрела вокруг. Вот идет она — равная в этой деловитой толпе, работающий человек, газетчик, красивая женщина в светлом костюме. И в ее нарядной сумочке лежит согнутый пополам журналистский блокнот — большие белые листы без обложки, скрепленные узкой полоской дерматина.

Квартира показалась какой-то настороженной, словно ждущей кого-то. Пройдя в кухню, Елена Сергеевна поняла это ощущение. Ведь в эти часы она всегда варила обед.

Едва поставив борщ, Елена Сергеевна побежала к книжному шкафу — найти у мужа что-нибудь о паровозном депо. А то Кропилов даже усмехнулся, когда она сказала, что знает транспорт.

Весь день настроение у нее было победное. И даже за столом, когда собралась вся семья, она нисколько не огорчилась, уловив в тоне мужа сдержанный упрек, прикрытый улыбкой и витиеватостью выражения:

— Ты от радости и котлеты пережарила. Хотя они так же, как и мы, совсем не виноваты в твоих необъяснимых метаниях… И так же, вероятно, бессильны протестовать.

Утром она пошла в депо к Николаю Спорову, а вечером взялась за очерк.

Муж уступил свой рабочий стол.

Она сидела в светлом круге, отброшенном настольной лампой. За этим кругом уютно прижимался к спине тихий полумрак.

Один раз за весь вечер зашел муж. Елена Сергеевна подняла увлеченный взгляд и увидела, что Дмитрий Всеволодович, недоверчиво улыбаясь, читает рукопись.

— Спорова похоже описываешь, — похвалил он.

Елена Сергеевна откинулась на стуле и, закинув руки, обхватила сзади шею мужа, притянула его лицо к своему:

— У меня получится, Димок. Правда?

— У тебя все получается, — сказал Дмитрий Всеволодович. — Непослушница моя. Что я с тобой могу сделать!.. Ну, пойду. Только, понимаешь, ребятишки там разбаловались, читать не дают. Ты скоро кончишь?

— Терпи, терпи, — весело прикрикнула Елена Сергеевна. — Ты от них отвык совсем.

Она писала, зачеркивала, вставляла фразы на полях, и сам черновик нравился ей все больше: как у настоящих писателей — пометки и зачеркивания, следы напряженного труда.

Лишь когда в соседней детской комнате раздались тоненькие голоса и приглушенный басок мужа, она не вытерпела, вскочила, чтобы самой уложить в постель Галинку и Витю.

Утром она вручила Кропилову свой очерк. Тот привычным жестом перелистал страницы:

— Ага! Первый успех есть — оперативность. Сейчас прочитаю.

Елена Сергеевна прошла в кабинет, где вчера указали ей стол, открыла дверцу еще пустой тумбочки и спросила своего соседа, молодого толстого парня с расстегнутым воротником кителя:

— Скажите, где тут можно достать всякие пишущие принадлежности?

Парень с неожиданной подвижностью выскочил из-за стола и заговорил так быстро, что иногда глотал слова:

— Прежде познакомимся… Вы новая у нас?.. Степан Ложкин — спецкор. Сегодня — с линии. А вы вчера появились?

Он повел Елену Сергеевну к строгой девушке-секретарше, набрал блокнотов, карандашей, стопку бумаги, потащил все это в кабинет, разложил на столе и сказал:

— Прошу принимать. Полный порядок!

Так же внезапно, как вскочил, он сел на свое место и замолчал, взявшись за перо.

Елене Сергеевне пока нечего было делать, и с тем большим волнением она ждала вызова к редактору.

Но скоро он сам появился в комнате.

— Кончаешь, Степан Ильич? — мимоходом спросил он, направляясь к столу Елены Сергеевны.

— Через двадцать минут — на машинку, — Ложкин на секунду поднял голову и чуть привстал.

Валентин Петрович положил рукопись перед Еленой Сергеевной и сбоку облокотился на стол. Она осторожно сдвинула верхний листок и увидела чернильные кресты и кривые стрелы, идущие от абзаца к абзацу.

— Начала не надо, — сказал Кропилов. — Это же очерковый зачин, а у вас не очерк.

«Как не очерк? — чуть не воскликнула Елена Сергеевна. — Что же это, по-вашему? Опять информация?»

— У вас просто информация, — сказал редактор, словно прочитав ее мысли. — Значит, все и надо в одном стиле… Посмотрите мои исправления и сдавайте на машинку.

Когда Кропилов ушел, она стала разглядывать «исправления».

Ничего себе исправления! Три странички из шести перечеркнуты из конца в конец. Боже мой! Ему даже Споров не понравился. А ведь муж сказал, что хорошо, похоже. Недаром все жалуются, что в этой редакции всегда обкарнают!

Было так досадно и больно, что на глазах выступили слезы. Степан, по-видимому, заметил это. Собрав пачку исписанных листков, он выскочил из-за стола и, направляясь к двери, крикнул:

— Со мной хуже бывает — все в корзинку. А у вас — сокращение. Не беда, привыкайте!

Вошла Елена Сергеевна к Кропилову с неприятным ожиданием того, что наедине он скажет в глаза о ее полнейшем неумении.

— Две странички? — спросил он, беря напечатанную рукопись. — Ладно.

— А я ведь очерк писала, — с вызовом заявила Елена Сергеевна, смотря сверху вниз на светлые, волнистые волосы Кропилова, и жалобно улыбнулась.

— Все на месте, — проговорил он, бегло просмотрев листки, и поднял голову. — Очерк? Вы сколько раз были у Спорова?.. Ну, так какой же тут очерк!

Он поднялся и жестом пригласил Елену Сергеевну сесть на диван:

— Покажите, пожалуйста, свои черновики. Давайте разберемся.

Елена Сергеевна слушала Кропилова и грустно думала: «Как он рассказывает, так пишут, наверное, только знаменитые московские очеркисты». Но, все равно, хорошо, что он учит ее и даже не упрекнул за неудачу.

Отпуская Елену Сергеевну, он дал ей подготовить к печати письмо машиниста.

Она без труда нашла неуклюжие обороты, неправильно написанные слова.

— Я начинаю завидовать вашей оперативности, — улыбнулся Кропилов, принимая обработанное письмо.

Кончив читать, он попросил странно ласково:

— Дайте, пожалуйста, оригинал. — И пробежал текст. — Вот видите, хорошее письмо вы испортили. У человека сказано точно и сильно, хотя маленько и коряво, а вы все растворяете в водице.

— Я спешила, — пробормотала Елена Сергеевна, стараясь оправдаться хоть «оперативностью», за которую хвалил Кропилов.

— Не в спешке дело, — сказал редактор, смотря в рукопись. — Сути вы не уловили и слово плохо чувствуете… Да и спешкой заниматься рано…

Встретив ее умоляющий взгляд, Кропилов нахмурился, потом улыбнулся, — правда, несколько натянуто, но все равно его лицо стало добрее и еще моложе.

— Вы только не огорчайтесь. Не каждому это легко дается. Не пожалеете сил — научитесь.

Елена Сергеевна сжалась, ей вообще захотелось исчезнуть. Не относится она, значит, к тем «не каждым», которым легко дается. Вот какой считает ее Кропилов. Он не понимает, как несправедливо унизил ее своим сочувственным подбадриванием. Безразличное «О!» того толстяка было все-таки вежливей этой откровенной прямоты. Почему знакомые уважают ее, восхищаются ею? Почему Дмитрий, пожилой, умный человек, видит в ней таланты? А ведь Кропилов — почти ровесник…

Тоскливое чувство не развеяла даже встреча с детьми. Елена Сергеевна медленно шла с ними по бульвару, слышала их тоненькие голоса, звучащие без умолку, но слов не улавливала, слова не доходили до сознания, занятого невеселыми мыслями.

— Мама, мама, ты почему молчишь? Ты плакать хочешь?

Елена Сергеевна огляделась. По обе стороны от бульвара бесшумно мчались машины. Над головой тихо шумели деревья. Именно так: она услышала шелест листвы, а машины показались скользящими совсем беззвучно.

— Нет, я не хочу плакать, — сказала она, смотря в запрокинутое худенькое лицо сына, в его отцовские, маленькие черные глаза.

— Мама не хочет плакать, — сердито вмешалась Галинка. — Ты сам хочешь плакать.

Елена Сергеевна улыбнулась, чувствуя, как у нее повлажнели глаза, и все вокруг на мгновение увиделось сквозь какое-то неровное и прозрачное стекло.

— Меня немножко дядя Валя обидел, — сказала она и тут же пожалела об этом.

Витя сдвинул тоненькие брови так, что над глазами всплыли два бугорка, и крикнул:

— Какой дядя Валя? Я папе скажу. Мы ему дадим!

Елена Сергеевна испугалась не того, что два ее «мужчины» «дадут» Валентину Петровичу, она почувствовала, что ей очень не хочется, чтоб о сегодняшнем разговоре с редактором знал муж.

Веселым тоном она стала уверять Витю, что пошутила, что дядя Валя хороший, а молчит она потому, что устала. Ведь в редакции очень много дел.

Дверь открыла домработница Лиза, некрасивая, бойкая девушка. Елена Сергеевна никак не могла освоиться с этим непривычным в доме человеком. Что-то постороннее, связывающее всегда присутствовало в квартире. И все-таки она была благодарна Лизе.

Из гостиной доносились мужские голоса.

— Как долго я вас не видел! — сказал Лева, склоняя к ее руке свое темное, худое лицо. — А вы все хорошеете… У вас появилась бледность, очень идущая к вам, а в глазах что-то томное.

Привычно улыбаясь, Елена Сергеевна с раздражением подумала: «Тебе бы так доставалось, и ты бы затомился».

За обедом все было чинно, как всегда при гостях.

Лиза просеменила с жарким на подносе. Дмитрий Всеволодович посмотрел на нее строго-нетерпеливо и опять потянулся к хрустальному графинчику.

Лиза поставила поднос и, отступив назад, потерла руки с таким видом, как будто сама сейчас возьмется за еду. Елена Сергеевна еле сдержала улыбку. Дмитрий Всеволодович нахмурился и, едва дождавшись ухода Лизы, сказал ужасно скрипучим голосом:

— Когда ты приведешь ее в порядок? Что у нее за жесты?

Елена Сергеевна внутренне вспыхнула, но ответила спокойно:

— Просто она себя неловко еще чувствует. Машинально у нее получается.

— Машинально! — повторил муж, бросая на стол салфетку. — Машинально черт тебе что можно сделать. Перед людьми стыдно.

— У меня нет времени еще и домработницу воспитывать, — резко сказала Елена Сергеевна. — И вообще, знаешь…

Лева, опустив глаза, обгрызал баранью косточку.

Муж и жена гневно смотрели друг на друга. Первым отвел глаза Дмитрий Всеволодович. Елена Сергеевна откинулась на спинку стула и, не скрываясь, вздохнула. Какие мелочи! Как все это противно! До этого ли ей сейчас?

Ей очень захотелось вскочить и уйти. Ей есть куда идти — в редакцию, к резкостям Кропилова, к трудностям и неприятностям, которые казались сейчас исцеляющими.

Странное настроение испытывала Елена Сергеевна в последующие дни, будто ее существо непримиримо раздвоилось.

Дома, сидя с детьми, она перебирала в памяти события редакционного дня, еще и еще раз вдумывалась в слова Кропилова, вслушивалась в интонации его голоса. Почему он сегодня говорил с ней спокойно и мягко? Не слишком ли равнодушно, не махнул ли окончательно на нее рукой?..

Однажды ночью Елене Сергеевне приснилось, что написала она великолепный очерк и напечатала его назло Кропилову в «Правде», и Кропилов жал ей руку, Левиными словами говорил комплименты, смотрел влюбленно… Потом как-то сместились фигуры Валентина Петровича и Левы, — и оказалось, что руку ей пожимает Лева, а Кропилов куда-то исчез… И ей хотелось плакать.

Наверное, она начала всхлипывать по-настоящему, потому что муж встревоженно разбудил ее. Она лежала и боязливо думала — не сказала ли чего вслух, не разгадал ли муж ее сна?

А на работе ее тянуло домой. Было до боли жалко детей. Пускай они и раньше днем были в садике, все равно Елена Сергеевна тогда непрерывно думала о них и делала для них, прибирала постельки, складывала игрушки, готовила что-нибудь вкусное на ужин, представляя, как она будет кормить их, мыть, укладывать спать… А теперь она не может все отдать Галинке и Вите, какая-то большая часть души уже не принадлежит им…

Все оказалось гораздо тяжелей и неблагодарней.

На очередной редакционной летучке выступала Вера Павловна, маленькая, худенькая женщина с поблекшим лицом. Говорила она остро, иногда желчно и часто посматривала на редактора. Услышав свое имя, Елена Сергеевна почувствовала, как у нее внутри что-то опустилось под холодной тяжестью: вот и о ней ввернет ехидное словцо.

Но Вера Павловна говорила приятные вещи: от первой заметочки, которую принесла товарищ Сташкова год назад, до последних ее материалов — виден рост.

Елена Сергеевна сидела порозовевшая, с потупленными глазами, и ей казалось, что грудь у нее поднимается слишком часто и высоко — и все это замечают. Она исподтишка взглянула на Кропилова, приподняв ресницы. Тот перелистывал подшивку, будто вообще не слышал слов начальника отдела писем… Что ж он молчит? Хоть бы кивнул утвердительно, ведь правду сказала Вера Павловна…

Затем Вера Павловна обрушилась на Ложкина: пришло письмо, где читатели протестуют против искажения фактов.

Елена Сергеевна сидела на диване рядом с толстым Степаном и искоса наблюдала, как он то крутил головой, то хлопал себя по коленям и, наконец, не вытерпев, выкрикнул:

— В кабинете сидеть — не ездить: все гладко!

Раздался предупреждающий голос редактора:

— Ложкин!

Елена Сергеевна с неприязнью подумала о Кропилове: «Поддержать похвалу не хочет, а поругать кого-нибудь всегда готов».

Вера Павловна почувствовала поддержку Кропилова:

— Глупая реплика. У каждого свое дело. А за искажение фактов снимают с работы.

Ложкин рывком выдвинулся на край дивана, уперся руками в колени и сипловатым голосом сказал:

— Откуда меня снимете? Ложкина из журналистики не выкинешь.

— Да ты слушай, — пробурчал Кропилов. — Чего злишься? Ведь правильно говорят.

Ложкин снова втиснулся между соседями. Елена Сергеевна увидела у него на лбу тяжелые росинки пота. Ей стало жалко Степана. Она спросила сочувственным шепотом:

— Как это у вас получилось?

— Черт его знает, — жалобно прошептал Ложкин. — На слово поверил… Бывает. Спешил.

Летучка кончилась.

— Ложкин, прошу остаться, — сказал редактор, и Степан круто повернулся в дверях.

Сухой голос не предвещал ничего хорошего. Елена Сергеевна отправилась к себе и принялась за работу.

Ложкин так и не вернулся. Елена Сергеевна, собравшись обедать, вышла в коридор и увидела его вместе с Кропиловым у дверей редакторского кабинета. Степан стоял красный и измученный. Редактор улыбнулся, взял его за плечи и сказал:

— Ну, ладно, пошли обедать. — Заметив Елену Сергеевну, он крикнул: — И вы с нами за компанию.

— Сейчас, фуражку возьму, — ответил Степан и пошел по коридору.

— Что, простили Ложкина? — спросила Елена Сергеевна со снисходительной улыбкой.

Но Кропилов не принял ее тона.

— Что значит — простил?

— Вы же сейчас его обнимали и чуть не целовали.

— У вас богатая фантазия… А вообще Ложкин — отличный собкор: быстрый и острый… Потом, молод он, ему и двадцати четырех нет.

И это снова прозвучало для Елены Сергеевны как упрек…

Испытательный месяц подходил к концу, но она не спешила напоминать об этом Кропилову… Все было так непривычно шатко и трудно… Но редактор не забыл о сроке. Однажды он открыл дверь и пригласил:

— Прошу, Елена Сергеевна, зайти ко мне.

У себя он сел боком к столу, привалившись на локоть. Елена Сергеевна поняла, что разговор будет доброжелательным и неофициальным.

— Итак, испытательный месяц пролетел? — спросил Кропилов.

«Ну, вот и все, — беспомощно подумала Елена Сергеевна. — Вот и решительный разговор».

— Наверное, нет, — тихо сказала она, и эта фраза прозвучала почти как вопрос.

— То есть как нет? — нахмурился Кропилов и сел прямо.

— У меня ничего не клеится, — заговорила Елена Сергеевна, торопливо собирая обрывки мыслей. — И на работе, и дома. А раньше хоть дома клеилось. А от дома я же не могу отказаться. Лучше уйти с работы.

Редактор молчал, и лицо у него было почему-то грустное.

— Во-первых, на работе клеится, — густым, медлительным голосом сказал Валентин Петрович. — А, во-вторых, неужели вам хочется возвращаться в первобытное состояние?

Елена Сергеевна оскорбленно вскинула голову. Кропилов смутился:

— Извините, я хотел — в смысле… Ну, исходное, что ли… Исходное! — обрадовался он найденному слову.

— Что же поделаешь? — вздохнула Елена Сергеевна. — Мне так трудно, что я не вынесу.

— Как же другие выносят? — запальчиво спросил Кропилов. Он мимоходом побарабанил пальцами по столу. — Оказывается, испытательный срок для вас не кончился.

Елена Сергеевна подошла к окну, отвернулась от Кропилова и сказала:

— Если надо… я останусь.

Редактор помолчал.

— Надо.

Это короткое слово заставило Елену Сергеевну повернуться к нему.

Кропилов ответил немного растерянной улыбкой и, тоже подойдя к окну, стал внимательно смотреть на улицу, будто желая понять, что же видела там Елена Сергеевна.

А ей показалось, что он хочет обнять ее за плечи, как Ложкина. Она внутренне напряглась, готовясь и обидеться… и обрадоваться, но Кропилов отошел к столу.

Домой Елена Сергеевна пришла радостной и уверенной. Она гладила стриженую, колючую голову сына, прижималась губами к мягким, пахнущим почему-то парным молоком, волосам дочки, глядела в лукавые, умненькие глаза и знала, что совсем ее дети не несчастные, что никакая работа ничего не отняла от ее материнской любви.

Она спокойно выслушала, как за обедом муж сказал, отставляя недоеденный суп:

— М-да, качество не того… Хоть бы воскресенья дождаться — с твоим обедом.

И только подумала, что Дмитрий Всеволодович, в конце концов, тоже прав.

Чуть не весь вечер просидела она с Лизой, раскрыв перед ней книгу «О вкусной и здоровой пище». Лиза тихонько хихикала — чудно ей казалось, что в такой роскошной книге пишут о самом простом: как сварить обыкновенный обед.

В редакцию Елена Сергеевна приходила с той же спокойной радостью на душе. Она сама шла в кабинет редактора, не дожидаясь вызова. Иногда Кропилов был занят, разговаривал торопливо. Она это видела, но не уходила: «Терпи, учи, раз уговорил остаться».

В одну из таких бесед дверь полуоткрылась, и низкий, но мягкий женский голос попросил разрешения войти. Кропилов ответил необычно:

— A-а! Милости просим. Входи, входи.

В кабинет вошла невысокая полная женщина в синей бархатной шляпке на светлых волосах.

— Надо встать, — шутливо сказал Валентин Петрович, выходя из-за стола, и за шутливым тоном Елена Сергеевна чутко уловила скрытую радость. — Жена идет.

Елена Сергеевна тоже поднялась и проговорила медленно, как бы в раздумье ставя точку в разговоре:

— Н-у, хорошо. Спасибо, Валентин Петрович.

— Вы подождите, сейчас продолжим… Жена семейных секретов в мой кабинет не носит.

— Ничего, — многозначительно улыбнулась Елена Сергеевна, бросив взгляд на жену редактора. — Ведь наши разговоры могут продолжаться без конца.

Она пошла к себе, чем-то задетая, неспокойная, и думала о только что увиденной женщине: «Лицо слишком простое… Высокий лоб… Высокий лоб для женщины некрасиво. Простушка!».

Эта мысль немного успокоила ее, но она долго удивлялась после: почему никогда не думала о том, что Кропилов может быть женат?

…Казалось, дела в редакции налаживаются.

Однажды она сдала редактору свою очередную корреспонденцию — о зажиме инициативы молодых рабочих на стрелочном заводе — и сидела у себя в ожидании вызова.

Вошел чем-то очень довольный Ложкин.

— Читала приказ? — спросил он.

— Нет. Какой?

— В приемной висит… Выговор мне влепили. Правильно! — Ложкин иронически мотнул головой в сторону коридора. — А то — снимать! Ишь, какая прыткая — Вера Павловна…

Елена Сергеевна посмотрела на его веселое лицо и подумала: «Чего радуется? Да если б я доработалась до выговора — сама бы ушла. Легкий Степан человек».

В коридоре зазвучали твердые шаги, которые она уже научилась отгадывать. Кропилов показался выше и прямей, чем всегда, а лицо у него было расстроенное.

Он подошел к столу и, тряхнув листочками, тихо спросил:

— Как-кую слезливую жалобу вы написали и кому?

Елена Сергеевна замерла.

— Тут не одни факты, — робко возразила она. — Вы требуете выводов… мыслей.

— Мыслей? — переспросил редактор. — Где эти мысли… Кого вы хотите разжалобить?.. Да поймите вы, что не каких-то несчастных подопечных мы защищаем, а помогаем сильным, полноправным людям покрепче стукнуть бюрократов… Понимаете вы это?

— Ничего я, наверное, не понимаю, — воскликнула Елена Сергеевна. Она торопливо запихнула статью в ящик, заперла стол и схватила сумочку.

— Пора понимать. У нас газета. Газета, а не школа!..

— Хорошо, учту, — крикнула Елена Сергеевна и выбежала из кабинета.

Увидев на бульваре свободную скамейку, она села, закрыла глаза рукой и сейчас же ощутила, как по ладони покатились слезы… Перед ней встало лицо Кропилова, сейчас оно представлялось каким-то плоским, белым, не с голубыми, а с черными, невыносимыми глазами. Вытянувшись, он стоял перед ней, высокий и прямой, как столб.

…Что ему надо? Зачем он оставил ее в редакции — на издевательство, на ругань? Обучал, как школьницу, а теперь надоело играть в школу… Ну и пускай! Пусть увольняет…

Елена Сергеевна отняла мокрую руку от глаз и украдкой оглянулась вокруг: никто не видит? Она, торопясь, вынула платок и вытерла лицо. Успокаивающе пахнуло нежно-сладким, терпковатым запахом «Сказки».

Елене Сергеевне очень захотелось чьего-нибудь сочувствия. Она пойдет домой, расскажет все мужу. Признается, что больше не может, что совсем измучилась на этой неудавшейся работе. Он поймет, приласкает, найдет успокаивающие слова. А потом она сядет в детской на полу, в окружении разбросанных игрушек, и будет строить с Витюшкой и Галинкой какие-нибудь башни и наслаждаться суетой и смехом. Ох, как давно она не сидела с ними!.. А завтра принесет и бросит на стол Кропилову заявление об уходе…

Елена Сергеевна неподвижно смотрела перед собой, сжимая непроизвольно ослабевающие пальцы, которыми держала сумочку.

В большом доме напротив желтым светом впечатались в сумрак три окна. И одно за другим пошли вырываться из полутьмы желтые, белые, розовые пятна. Вспыхнули голубые неоновые буквы внизу, над магазином.

Она встрепенулась, возвратилась к своим мыслям.

Да, она бросит заявление… молча. И вернется домой. Ощущение чего-то спокойного, тихого, отупляющего нервы надвинулось на нее. Она опять будет водить детей садик, ходить на базар, готовить, днем лежать на диване с какой-нибудь книгой… Принимать гостей и слушать их вежливые комплименты.

Лева опять останется единственным ее ценителем. Конечно, только он. Все другие приходят ради мужа и отдают хозяйке лишь безразличную дань вежливости. А к ней ведь никто и не ходит. Давно бы надо признаться себе. Наверное, она не такая уж умная и обаятельная женщина. Иначе разве Кропилов был бы так равнодушен?.. Неужели она ничтожней и тусклее хотя бы его жены?

_«В первобытное состояние!..» Нет! Не вернется она в это состояние… Она не хочет презрения Кропилова. Ничего не скажет она мужу. Она придет завтра к Кропилову и скажет, что его поведение недопустимо, что он грубиян, оскорбляющий сотрудников… Она докажет ему, что достойна уважения, она разбудит его холодную душу… Она будет надрываться изо всех сил, если только это и считается настоящей работой.

Наутро Елена Сергеевна вошла в приемную редактора. Дверь была закрыта неплотно, и слышался шутливый голос Кропилова.

От редактора вышла Вера Павловна и кивнула, высоко подняв и опустив брови. Елена Сергеевна, кажется, не ответила. Она видела перед собой только тяжелую белую дверь с желтой начищенной ручкой. Она подошла, раскрыла дверь и срывающимся голосом воскликнула:

— Можно?

Кропилов настороженно сказал:

— Да!

Но она, не дожидаясь его разрешения, уже стояла у стола и быстрым, злым полушепотом бросала фразу за фразой:

— Вы должны извиниться передо мной… Со мной так никто никогда не разговаривал… И никому не позволю… Я не девочка…

Елена Сергеевна взмахнула ресницами, и слезинка скатилась по щеке. Она разозлилась на себя и впилась взглядом в сузившиеся глаза Кропилова, который стоял, напряженно подавшись вперед.

— Вы ведете себя как невоспитанный… бюрократ… И я не хочу больше… такого тона со мной. Я не школьница и не дура!

Вся внутренне сжавшись, она ждала, что сейчас Кропилов начнет снова бить тяжелыми словами, похожими на пощечины. Она даже пригнула голову, исподлобья следя за ним.

А Валентин Петрович осторожно, точно у него болела спина, выпрямился и склонил лицо так, что не стало видно жестких глаз. Так простоял он несколько секунд, потом поднял голову и взглянул стесненно, с неловкостью. Но голос прозвучал сухо.

— Вчера у меня тоже… голова болела. Я хочу, чтобы вы были журналистом. Понимаете? Чтоб жадно все схватывали, жадно жили. Я не хочу, чтоб хоть один человек просидел в стороне от общих дел. А у вас жадности нет, Елена Сергеевна.

Елена Сергеевна, выговорившаяся, обмякшая, сидела на диване и слушала сердитые слова и тянулась к человеку, произносящему их, готовая принять от него все. Только на последней фразе у нее снова колыхнулась обида. Она перебила Кропилова:

— Я вам сразу говорила, что у меня не получается… Зачем вы меня оставили?

— Да нет, — отмахнулся Кропилов. — Все не о том вы… Скажите откровенно, почему вы пошли работать?

— Стыдно стало дома сидеть, — с вызовом воскликнула Елена Сергеевна. — Вот почему!

— И скучно, — добавил Валентин Петрович с грустной уверенностью. — Так ведь? Стыдно и скучно. Два стимула. Надоест — уйдете. Вот оно — самое страшное. Эх, как я хочу выбить из вас эту домашнюю безответственность! Ведь не забава — наш труд, Елена Сергеевна, а постоянная концентрация всех наших сил. Понимаете? Постоянная и всех!

Редактор опустился в кресло, рассеянно стал читать какую-то бумагу, которых у него всегда было много на столе, потом сказал:

— Я немного развяжусь с делами и засядем за вашу корреспонденцию. Дотянем. Материал нужный, и факты же есть, найдены. — Потом проговорил с сожалением. — Вот вы вчера убежали, а то бы мы сразу доделали. Теперь придется через номер давать.

Елена Сергеевна не сдержала улыбки, глядя на его огорченную физиономию. Она пришла требовать извинений, а он, мало того, что не извинился, еще и упрекает ее за вчерашний побег. Вот смешной, упрямый… сухарь!

Ожидая Кропилова, она достала измятые листочки своей корреспонденции, наспех засунутые вчера в ящик, и начала перечитывать. Странно, теперь статья казалась плохой. Елена Сергеевна то и дело ожесточенно нажимала перо, и жирные линии тянулись по написанным строчкам.

Скоро она сидела сбоку у кропиловского стола, касаясь локтем руки Валентина Петровича, и испытывала почти счастье. А он медленно читал, повторяя:

— Так, так… — и вдруг воскликнул — Эге, да вы сами менять тон начали! Оказывается, вас разозлить надо, чтобы дело пошло.

Елена Сергеевна улыбнулась:

— Не надо. Теперь я сама злиться буду.

— Ага. Только главное, чтобы вовремя и… не на редактора.

Он смеялся, шутил, и Елена Сергеевна чувствовала, что и у него на душе отлегло.

Валентин Петрович дочитал до конца, еще раз сказал — «так» — и посерьезнел:

— Теперь давайте думать над правильными выводами.

Он надавил кнопку настольной лампы. Вспыхнул свет, сделав уютной комнату, отодвинув в полумрак от двух склоненных голов и ряд стульев, и громоздкий сейф, и широкий книжный шкаф.

Раздался телефонный звонок. Кропилов взял трубку:

— Да. Пожалуйста, — и молча протянул ее Елене Сергеевне.

Звонил муж. В тоне его чувствовалось раздражение: уже ни один телефон в редакции не отвечает, чего они там возятся вдвоем?

Ласковым голосом, сдерживая досаду, Елена Сергеевна ответила, что встречать ее не надо — она еще задержится, что дело есть дело, — он это прекрасно понимает.

— Дети спят? — спросила она, но услышала только частые гудки.

— Значит, первое предложение… — продолжал Валентин Петрович и вдруг совсем другим тоном спросил — Может быть, лучше пойдете домой? Доверьте уж мне закончить одному.

— Нет, нет, — замотала головой Елена Сергеевна, успокаивающе положив руку на его рукав. — Давайте вместе. Никуда я не пойду.

Кончили они поздно.

— Сейчас бы в набор, да машинистки нет, — с сожалением проговорил Кропилов. — Ладно. Успеем утром.

Они вышли на широкий полукруг ступеней главного входа. Фонари вырывали из темноты только этот белый полукруг. Невидимые — шумели деревья. Прохожих было мало, и шли они торопливо.

— Спокойной ночи, Валентин Петрович!

— Спокойной-то, спокойной, — сказал Кропилов, — только я вас провожу.

— Не нужно, — пробормотала она обрадованно. — Вы устали. А мне по центру… Не страшно.

— Вот опять с редактором спорит, — посетовал Кропилов и взял ее под руку.

Елена Сергеевна шла рядом с ним и думала о том, какие они оба молодые и красивые и — какая она все же неудачливая.

— Ну чем не влюбленная пара. — Она искоса бросила на него взгляд. — Нас, наверное, прохожие так и считают.

— Действительно, — пробормотал Валентин Петрович.

Его безразличный тон задел Елену Сергеевну, она вздохнула:

— Как там мои ребятишки! Легли сегодня без меня.

— Да, — оживился Кропилов. — Я тоже сегодня ни жены, ни детей не видел.

— Вот с занятыми родителями так и живут в одиночестве, — проговорила Елена Сергеевна, на что-то сердясь. — Что там ни говорят, а женщина имеет право ради воспитания детей сидеть дома.

Валентин Петрович пожал плечами:

— Кому как, конечно… Моя жена никогда не сидела дома. А ребятишки растут хоро-ошие.

— Ваша жена не пример, — сказала Елена Сергеевна, и ей захотелось отнять у Кропилова свою руку.

— Почему? — обиделся Валентин Петрович. — Вы же ее не знаете. Нет, с выводами вам явно не везет.

Елена Сергеевна сердито рассмеялась… Ну, к чему начала этот разговор? Что ей надо от редактора?.. Но удержаться она уже но могла и с непонятным раздражением продолжала допрашивать Кропилова:

— Вы когда женились?

— В сорок седьмом, — сухо ответил тот.

— Всего пять лет женаты? Отчего так поздно?

Валентин Петрович покряхтел, покрутил головой, засмеялся:

— Вот оно, женское любопытство. А я думал, врут на женщин…

— А все-таки? — строго перебила Елена Сергеевна.

— Н-ну, не любили никого, пока не встретились. А тут — полюбили.

— Хм, полюбили, — с грустной издевкой произнесла Елена Сергеевна. — Вы верите в художественную литературу.

— Я во все хорошее верю. Только вера здесь ни при чем. Хоть верь, хоть не верь, а любишь — и все.

— Ладно, извините за любопытство, не буду больше, — сказала она как можно беззаботней. — Ну, вот и мой дом. Еще раз спокойной ночи.

— Спокойной ночи. Заслуженно — спокойной, — отозвался Кропилов, и только зубы блеснули.

Дверь открыл муж и, тотчас повернувшись, молча пошел в столовую, странно маленький и неуклюжий в полосатой пижаме. Елена Сергеевна разделась, на цыпочках прошла в кухню, чтоб не разбудить Лизу, подняла крышку кастрюли, стоявшей на плитке. Пахнуло запахом мяса и еще чего-то.

«Гуляш, что ли?» — подумала Елена Сергеевна и включила плитку.

В прихожей она помедлила, оправила волосы и, преодолевая нежелание, вошла в столовую. Муж полулежал на диване, облокотившись на валик. Он покосился на Елену Сергеевну и отрывисто спросил:

— Как ты одна ходишь в такое время? Почему не позвонила?

— Меня Валентин Петрович провожал, — мягко ответила она, ощущая смутную вину.

Дмитрий Всеволодович поднялся и нервно заходил по комнате.

— А муж может сидеть дома и тревожиться? — спросил он глухо злым голосом и ушел, распахнув дверь.

Без всякого аппетита жевала Елена Сергеевна мясо с картошкой и ожесточенно думала: «Ревнуешь? Ну, и пускай. Он мне помогает, а ты, ты что сделал из меня? Няньку. Кухарку. Дуру».

Как-то раз Кропилов вызвал Елену Сергеевну и встретил ее, возмущенно потрясая какой-то бумажкой. У Елены Сергеевны сжалось сердце: «Опять!» Она торопливо стала перебирать в памяти — за что же ее можно ругать?

— Вот письмо молодых рабочих с Загородного узла, — сказал редактор, протягивая бумажку, и удивился. — Да вы чего испугались?

Елена Сергеевна облегченно улыбнулась:

— Нет, ничего…

Она прочитала письмо и деловито подняла глаза.

— Так. Обработать, что ли?

Редактор пристально посмотрел на нее.

— Так, — повторил он. — Вас это не волнует?

— Безобразие, конечно, — осторожно сказала Елена Сергеевна.

— Знаете, — он заговорил спокойно и веско. — Если бы я ожидал такое равнодушие, я бы не дал вам этого задания…

— Какое равнодушие? Какое задание? — возмутилась Елена Сергеевна. — Вы же еще ничего не сказали…

Редактор осекся и, улыбаясь, потеребил затылок:

— Ах, да! Извините. Я не с того конца начал. Разберитесь на месте и напишите резкую корреспонденцию — вот задание. Дойдите до начальника отделения, до кого хотите… На седьмом году после войны не могут позаботиться о молодежном общежитии! — Чуть ли не тоном приказа он предупредил — Проникнитесь гневом… Иначе ничего не выйдет. Равнодушие равнодушием не поборешь…

— Признаю и принимаю! — весело сказала Елена Сергеевна.

— Надеюсь, — отозвался Кропилов и протянул руку.

…Елене Сергеевне всегда было трудно начинать какое-нибудь дело. Она ходила по деревянному настилу станции пригородных поездов и с тоской думала о своем письменном столе, о привычной обстановке редакции, где она мирно сидела бы и правила заметки…

Поезд тронулся. Замелькали столбы высоковольтной линии, вагоны на путях. Электричка шла по дамбе. Вдалеке, на берегу реки, у белых построек водной станции было видно много людей. Поезд замедлил ход, и сейчас же за окнами тяжело замахали крыльями фермы железнодорожного моста. А внизу, на воде, застыли лодки; голубой катер, казалось, стоял неподвижно, подняв у носа пенистую волну.

Елена Сергеевна впервые почувствовала, какой сегодня чудесный день… Не ехать бы никуда, а сидеть дома… Нет, не дома, только не дома! Вот здесь где-нибудь — на реке: купаться, загорать и ни о чем, ни о чем не думать… Но, увы, надо постоянно концентрировать все свои силы. Постоянно и все.

И воображение уже обгоняло события. Вот она строго расспрашивает коменданта. А он, усатый хлыщ в галифе, юлит, врет, оправдывается.

— Да спросите ребят, — говорит он. — Я ли не забочусь…

Но спрашивать некого, ребята не идут и не идут после работы. Им не хочется домой, в этот неуютный сарай без удобств. Им веселей на реке, в парке, на горячем солнечном воздухе. И не хотят они видеть противную рожу своего коменданта.

Елене Сергеевне казалось, что она очень глубоко проникла в настроение этих ребят. Да! Надо им помочь… с гневом и любовью надо — прав Валентин Петрович.

Едва Елена Сергеевна вступила на свежевымытый пол побеленного коридора, как навстречу от тумбочки поднялась старушка.

— Вам кого, барышня? — спросила она, подозрительно осматривая цветастое платье гостьи.

— Мне коменданта. Я из газеты.

— Дарья Васильевна, вас, — крикнула старушка в глубь коридора.

Не успела Елена Сергеевна удивиться, как перед ней появилась полная, красивая женщина с горячими черными глазами, чернобровая, яркогубая, удивительно напоминающая шолоховскую Аксинью. Елена Сергеевна даже ощутила зависть к этой женственной привлекательности и сейчас же подумала о том, что не место такому коменданту в мужском общежитии.

Они прошли в комнатушку.

С каким-то скрытым злорадством Елена Сергеевна сообщила о жалобе на непорядок в общежитии.

— Все верно, — подтвердила Дарья Васильевна и легко подняла свое большое, крепкое тело. — Пойдемте. Я вам еще покажу… Пойдемте, пойдемте! — повторила она, видя недоумение гостьи.

В светлой комнате стояли в ряд три кровати, заправленные потрепанными грубошерстными одеялами. В углу возвышался неуклюжий шкаф. Ближе к двери стоял стол, накрытый клеенкой и окруженный тремя табуретками. В графине на столе от шагов вошедших закачалась вода.

— Скудно! — бросила Елена Сергеевна, сердясь на эту женщину и не понимая, почему она с такой радостью выставляет недостатки.

— Это что! Вы сюда поглядите.

На побеленном потолке расползлись отвратительные желтоватые подтеки.

— Так в чем же дело? — воскликнула Елена Сергеевна.

— Вы садитесь, — предложила Дарья Васильевна, указывая на табурет. — Поговорим по порядку.

Елене Сергеевне стало стыдно. И чего, действительно, раскричалась? Надо же сначала разобраться… Она села и положила перед собой красную нарядную сумочку.

— Вы не поверите, как нам трудно… Вот занавески, — Дарья Васильевна ткнула рукой в сторону окна. — Свои из дому принесла. В других-то комнатах нашим парням знакомые девчата пошили. А тут самые молоденькие — недавно из ремесленного — живут… Ну, вот… Я доходила аж до этого… из отделения. Буркин есть такой. Известки, правда, дал. К маю мы побелили, а дожди пошли — и вот оно. Опять бели. А крышу крыть Буркин не хочет… Этот барак, говорит, сносу подлежит. Денег не отпускает, в управлении, говорит, не дают. А мне до управления куда ж…

Елена Сергеевна смотрела на возмущенную женщину и все больше чувствовала себя виноватой.

— Простите, я запишу, — перебила она и достала блокнот из сумочки, застегнула ее и спрятала под стол, на колени. — Как? Буркин? Значит, и репродукторов нет?

— Нет. Ничего нет, — с надеждой сказала Дарья Васильевна, смотря на бегающий по листку карандаш.

И Елена Сергеевна вдруг ощутила, как ждут от нее люди помощи… Живые люди, которые были скрыты за корявыми письмами, «обрабатываемыми» ею для газеты…

— Сейчас пойду к Буркину, — сказала Елена Сергеевна скорей для себя, набираясь решимости, загораясь возмущением коменданта.

— Сходите, сходите, — поддержала Дарья Васильевна и вновь заговорила: — Вы не поверите, хоть муж помог. Он у меня мастером на участке. Сам два года маялся в этом общежитии — помнит. Он и поговорил с комсоргом. Такой воскресник устроили к Первому мая! Да только деньги нужны, — тут уж что комсомольцы сделают.

Елена Сергеевна подумала: «Какой у нее муж? Тоже красивый, наверное… и хороший — во всем готов помочь».

И захотелось ей все рассказать этой женщине… Впрочем, это так, только мелькнуло в душе… Нет, на месте этот комендант.

Елена Сергеевна встала и протянула руку, мельком отметив, что пальцы у нее изящней и длинней Дарьиных, а у той рука мягче и белее.

Елена Сергеевна нашла Буркина в его кабинете. За массивным, поблескивающим полировкой столом сидел плотный плечистый мужчина с добродушным лицом, с густыми волосами, кудряшками спадающими на лоб.

— Вы по какому вопросу? — вежливо поинтересовался он и, выслушав, успокоительно проговорил: — Знаю, знаю. Но войдите в наше положение. Строим два жилых дома, ремонтируем клуб. На будущее лето начнем стройку нового общежития. Все точненько по плану… Во-первых, где набраться строительных материалов, во-вторых, зачем оборудовать барак, которого через полтора года не будет?

— Из ваших расчетов выпадают живые люди, которым еще полтора года жить в этом бараке, — возмутилась Елена Сергеевна.

Буркин пожал плечами:

— Не совсем точно. Известку и кирпич я дал. А кровельное железо и лес не могу…

«Вот он, равнодушный чинуша, который — не могу, и все! — с гневом думала Елена Сергеевна. — Вот о нем я и напишу, его мы и заставим вспомнить о живых людях, выпавших на полтора года из планов».

И она ощутила в себе кропиловское негодование.

— Ну, а одеяла, репродукторы и… что там еще… стулья — тоже нельзя сейчас приобретать? Их ведь потом можно перенести в новое общежитие.

— Наша смета ограничена, — устало ответил Буркин, следя за бегающим карандашом. — Управление средств отпускает мало. Есть там такой Сташков. Знаете?

— Кто? — машинально спросила Елена Сергеевна и сжала карандаш так, что побелели пальцы.

— Сташков. Дмитрий Всеволодович. Он там по материальному обеспечению… Так он однажды сказал… Правда, в шуточку вроде… «Общежитие, — говорит, — место временное. Переженятся — все равно квартиру давай…». Шутка шуткой, а в средствах отказал.

Елена Сергеевна нагнулась над блокнотом и сосредоточенно рисовала в нем кружки и треугольники.

…В чем же дело? Кто же прав? Может быть, это действительно не так уж нужно? Ведь муж все-таки лучше Кропилова знает свое дело, он мыслит, наверное, большими масштабами…

Перед Еленой Сергеевной возникло красивое лицо Дарьи Васильевны, представились смутные образы так и не увиденных ребят…

Мужу, конечно, видней насчет смет и материалов, но ничего он не знает и не чувствует — здесь. Эгоист! Привычная волна недовольства мужем и обиды на него поднялась в душе Елены Сергеевны. Из-за домработницы — и то готов скандал устраивать… И Буркин у него такой же сидит.

«Равнодушие равнодушием не поборешь». Какое тут равнодушие, если она не знает, куда деваться, если карандаш крошится под нажимом руки!.. Елене Сергеевне представился удивленный и растерянный муж, а против него она — плечом к плечу с Кропиловым. Да! Пусть так и будет…

Елена Сергеевна подняла на Буркина прищуренные глаза и заметила, что он, вытянув шею, пытается разглядеть кружочки и треугольники в ее блокноте.

— Так, — резко сказала она. — Продолжайте.

Буркин снова откинулся в кресле.

Дома вечером Елена Сергеевна исподтишка присматривалась к мужу и молчала. А он, попытавшись начать было разговор, уловил в ее голосе раздраженные нотки, обиженно замолк и заходил по столовой. Он подошел к трюмо, пригладил волосы, провел пальцами под глазами и снова заходил, грустно насвистывая что-то.

— Перестань свистеть в квартире, — сказала Елена Сергеевна.

Муж остановился.

— Виноват, задумался. — Он сел на диван. — Почему в квартире? А где можно свистеть?

— Где хочешь, — бросила Елена Сергеевна и сама почувствовала, что это уже грубо.

Дмитрий Всеволодович оскорбленно дернул книзу уголками рта, лег на диван и загородился газетой.

«Ну, и пускай, — думала Елена Сергеевна. — Он и на работе такой — спокойный, самоуверенный, пока не заденут его лично. А кто его там заденет? Он сам начальник… Вот он прочтет про себя в газете, увидит ее подпись… Наверное, побледнеет, скажет грубость. А она не вытерпит и тоже наговорит резкостей. Они, должно быть, поссорятся. Куда же она тогда уйдет? Встанет плечом к плечу с Кропиловым?.. С Кропиловым… Если бы! Хоть раз бы с полным правом подойти к нему, провести рукой по его всклокоченным волосам, заглянуть в голубые глаза — не так, как всегда, а открыто, с нежностью, чтобы хоть немного найти в них ответной нежности… Ни разу еще она не находила ее. Что же ей делать со статьей?.. Что говорить завтра Кропилову? Что сказать сейчас Дмитрию?..»

Дмитрий Всеволодович шевельнулся на диване, разворачивая газету, и Елена Сергеевна поймала его осторожный взгляд. У нее дрогнуло сердце… Ну, за что она его? Ведь ему больно… Наверное, и для Дмитрия дома стало тягостно и неуютно с тех пор, как она пошла работать и вечно нервничает и не находит себе места…

Елена Сергеевна присела на краешек дивана и вытянула из податливых рук мужа газету.

— Дима, извини. У меня просто плохое настроение.

— Но почему оно должно отражаться на мне? — все еще обиженно спросил Дмитрий Всеволодович.

— Ну, а на ком же еще? — с виноватой улыбкой прошептала Елена Сергеевна.

— Мне послезавтра уезжать в командировку, а ты заставляешь меня нервничать. Зачем, скажи на милость?

О своей поездке в общежитие Елена Сергеевна так и не сказала мужу, а поутру на вопрос Кропилова ответила:

— Факты подтвердились. Обдумываю материал.

Сама же мучительно обдумывала другое: как поступить?

Елена Сергеевна проводила Дмитрия Всеволодовича в командировку. Внизу, у машины, она поцеловала его в мягкие губы и уже через стекло захлопнувшейся дверцы крикнула:

— Береги себя.

— А ты не ходи поздно, — сказал Дмитрий Всеволодович и посмотрел беспокойно и испытующе.

Елена Сергеевна поняла мужа и с грустным сожалением проводила взглядом синюю «Победу».

После работы Елена Сергеевна пошла за детьми в садик. Не хотела она доверять это Лизе.

Снова втроем они шли по бульвару. Было прохладно. На деревьях редкими крапинками виднелись первые желтые листья. Цветы на газонах приникли, трава поредела, обвисла.

Не замечала до сих пор Елена Сергеевна, что лето минуло. Скоро муж получит отпуск. Но как же она теперь с ним поедет? Ей ведь отпуска не дадут. Она проработала всего… Сколько же? Июль, август… Три месяца. Порядочно! А кажется — так мало, будто только неделю назад встретилась с Кропиловым и знакомство их лишь начинается…

Елена Сергеевна взглянула на детей. Витя, убежав вперед, переступил одной ногой за оградку газона и отрывал от куста прутик. Галинка спешила к нему, семеня ногами и смешно занося их внутрь.

Она хотела крикнуть сыну, чтобы он не ломал деревьев, но раздумала… Что, в самом деле! Он и так растет тихоней — в отца. Пусть лучше был бы смелым озорным, упрямым…

Поздним вечером, когда в доме все утихло, Елена Сергеевна с книгой в руках присела на диване в столовой. Заложив пальцем страницу, она опустила книгу на колени.

Тишина… Не слышно шуршащих шагов мужа. Сейчас он сидит в купе, подперев голову рукой, смотрит в ночную тьму и думает о доме, о детях, о ней… Грустно ему и тревожно… Что же поделаешь, ей самой тревожно и грустно… Вдруг сейчас зазвучали бы в комнате другие шаги — не медленные и шуршащие, а размашистые, твердые. И в эту комнату вошел бы Валентин Петрович, наполнил бы ее движением, звуками сочного, громкой голоса, а сердце — щемящим счастьем. Вот он садится рядом на диване, она близко видит его упрямые светлые глаза, ощущает его теплые, сильные руки…

Елена Сергеевна вскочила с дивана и швырнула книгу, словно освобождаясь от этих рук… Никогда в жизни она не испытывала такого и к мужу никогда не рвалась так.

Она заходила по комнате, между столом и диваном, где обычно ходил Дмитрий Всеволодович.

Вспомнилась далекая маленькая станция, к югу от Транссибирской магистрали. В этот глухой тыл тоже ворвалась война. Эвакуированные. Теснота и бедность. Ругань взрослых и писк детишек. Казалось, весь мир навеки захлестнут этим. Газеты писали о битвах и подвигах, но все это было далеко и смутно, волновало, но не касалось лично, как не касаются твоей непосредственной жизни сюжеты даже самых любимых книжек. Только еще страшнее становилось жить в мире, где геройская смерть была обычной нормой поведения, а собственная жизнь казалась былинкой, обреченной на гибель.

Елена устроилась билетным кассиром, и скоро дежурный по станции начал ухаживать за ней. Однажды новые друзья шумно предложили: «Давайте поженим Дмитрия и Лену». И поженили. Лена словно сжалась в уютный комочек под надежной защитой. Редко кто был с мужьями в ту пору, и девушка с самой юности, в самый тягостный год почувствовала прочность своей жизни. И спокойно потекли ее дни рядом с симпатичным тридцатипятилетним человеком…

А сейчас она все готова отдать за право пройти с Валентином вдвоем по темным улицам спящего города, ощутить его рядом с собой, здесь, на этом диване…

Елена Сергеевна закрыла лицо руками. Она испугалась, она не узнавала себя, словно вырвалось что-то в ее душе из повиновения, задавило, заполнило, затуманило все… Как это пошло! Как дико здесь, в своем доме, где она живет с мужем, мечтать о другом мужчине!..

Елене Сергеевне хотелось бежать от самой себя, найти где-то спасение от этого наваждения. Она почти бегом бросилась в детскую.

Галинка спала на животике, уткнувшись носом в подушку, из-под одеяла виднелась только копешка густых, взъерошенных волос. С сына сползло одеяло, ему, видно, было прохладно, он скорчился, поджав к груди худые коленки…

Она поправила одеяло, и ей так стало жалко детей, что слезы выступили на глазах. Она мечется, сходит с ума, но при чем здесь дети? При чем здесь их счастье, которое она хочет разрушить?.. Нет, не от себя надо бежать, а от него, Валентина. Но бежать от него, это все равно — бежать от себя, от новой себя, которая появилась за последние месяцы…

Она отошла от кроваток, села на низенькую скамеечку и опустила голову на колени.

…Все счастье ее семьи зависит от нее… А свое она прозевала, не дождалась. Слишком рано погналась за прочностью жизни, не зная, что не это называется счастьем, кинулась в покой замужества, не ведая, что есть на свете любовь. Неужели есть такой закон жизни: только беспокойная, смелая юность принесет уверенное удовлетворение зрелых лет? Неужели всегда за слишком спокойную юность приходится расплачиваться беспомощными и запоздалыми сожалениями?

Она уйдет из редакции и будет спокойно страдать… спокойно страдать, пока все не перегорит, пока не сотрутся следы этого… трудного знакомства. Пусть лучше «стыдно и скучно», чем эти бесцельные муки уже отяжелевшей души. Ох, зачем именно теперь уехал муж!..

А утром она летела в редакцию, зная, что сейчас увидит Валентина. На улице моросил дождик, первый такой за все лето. Он не растекался ручьями, от его нудного сеяния на тротуарах появилась скользкая слякоть.

Изученные за лето дома по пути в редакцию как-то изменились сегодня — посуровели, осели, расплылись. Уныло протрепетали листья сквера, мимо которого она прошла, опустив голову…

Елена Сергеевна вошла в кабинет редактора, вся готовая к чему-то. Кропилов стоял у окна. Его мокрая фуражка валялась на диване. Услышав шаги, он обернулся и покачал головой:

— Ну и погодушка! Кончилась наша благодать.

— Чья? — чуть не рванулась к нему Елена Сергеевна.

— Наша, железнодорожников, — пояснил он, проходя к столу. — Скоро морозы, заносы и прочее… — Он заметил выжидающую позу Елены Сергеевны и шутливо осведомился — И вас осень немножко ошарашила? — И снова переменил тон. — Как дела со статьей? Время не ждет. К зиме общежитие надо выручать…

Елена Сергеевна смотрела на него отсутствующим взглядом и думала: «Что общежитие! Знал бы ты! Все написала бы, выбралась бы из себя… Если б — одно твое слово».

И даже Дарья, с лицом, озаренным надеждой, не мелькнула в этот миг перед ней. И показалось ей, что вся жизнь ее — и прошлая, и будущая — сошлась сейчас здесь, на какой-то точке в этом кабинете.

— Мне надо увольняться, Валентин Петрович, — тихо сказала она, ожидая и боясь ответа.

Кропилов откинулся в кресле и сердито взмахнул руками, будто готовясь всплеснуть ими, но задержал их на краю стола и воскликнул:

— Ну, знаете ли!.. Скажите, Елена Сергеевна, в чем, наконец, дело. Откровенно скажите.

«Откровенно? — она смотрела в его серые, настороженные глаза. — Сказать тебе откровенно? Нужна ли тебе откровенность?»

Отчаявшись и еще надеясь на что-то, она сказала неестественно громко:

— Встретились бы мы с вами десять лет назад!

Чувствуя, как пылает лицо, а в душе холодеет, смотрела: понял ли? И видела только одно — светлые глаза Кропилова стали тяжелыми, печальными…

— Так, — сказал он, медленно краснея. — Бросьте говорить об уходе… Прошу поторопиться со статьей…

Но Елена Сергеевна не шевельнулась, продолжая сидеть на диване, бессильная, безвольная, равнодушная теперь ко всему на свете… Она поняла все, что боялась понять.

Муж приехал к концу дня и позвонил из дому.

— Все благополучно? Ну и хорошо, — произнесла Елена Сергеевна. — Я скоро буду. Сходи, пожалуйста, за детьми.

Она шла домой прежней дорогой, тем самым путем, по которому все лето ходила в редакцию и единственный раз в жизни прошла с Валентином Петровичем. Она шла в скользкой, слякотной полутьме вечера, слыша однообразное шуршание и всхлипывание дождя, и почти физически ощущала, как за ней стирается, размывается путь, исчезают следы, тонут в грязи и лужах. И не будет больше на этом пути встреч и разговоров, и сладкой горечи, и неуверенной радости… Ничего не будет. Домой, домой! К ждущему мужу, к теплым ручонкам детей. В целительный покой семьи, где только ты и составляешь все счастье. Да где еще влюбленные глаза Левы будут скрашивать скуку…

Дмитрий Всеволодович сам открыл дверь. Опять он был в пижаме, делавшей его низеньким и неуклюжим. Глаза его были беспокойными и испытующими, такими же, как тогда в машине. Будто они за эти два дня так и не меняли выражения…

Он поцеловал жену, но Елена Сергеевна даже не шевельнула губами, она даже немного отшатнулась… Дмитрий Всеволодович заметил это, и на лбу его резче проступили морщины.

Елена Сергеевна испугалась. Она бросилась раздеваться, побежала к детям, которые ужинали в столовой, а сама лихорадочно думала о том, что надо взять себя в руки.

Когда она уложила детей и открыла дверь в спальню, Дмитрий Всеволодович, ссутулившись, сидел за письменным столом, тихо постукивая пальцами, и смотрел в сторону черного окна.

Заранее приготовленный вопрос о поездке не сорвался с губ Елены Сергеевны. Она молча стелила постель, ничего не испытывая к мужу, кроме жалости. Под ее руками взлетали то одеяло, то подушки, то простыни, она швыряла их и ненавидела эту монументальную кровать с никелированными спинками.

— Все у нас расползается, рушится. Ты стала сама не своя. Почему? Скажи — почему?

Елена Сергеевна молчала.

— Почему? — повторил он с настойчивостью отчаяния. — Это Кропилов? Да? Проклятая выдумка твоя с этой работой!

«Проклятая работа? — чуть не крикнула Елена Сергеевна. — Нет! Будь проклята та маленькая станция, и шумные друзья, и тот… спокойный тридцатипятилетний человек!..»

Она обернулась к мужу и выпрямилась, сжав в руках простыню, но ничего не сказала.

А Дмитрий Всеволодович, встретив ее взгляд, крикнул, теряя самообладание:

— Все равно тебя Кропилов не полюбит! Понимаешь ты это?

Елена Сергеевна засмеялась мелким смешком… Это говорит ей муж! Да она лучите всех на свете знает, что Кропилов не полюбит ее, что кропиловы любят не таких…

— Почему ты молчишь? — спросил муж. — И смеешься?

— Я ухожу с работы. Чего тебе надо еще?

Когда муж встал и начал раздеваться, она села на его место к столу и, по-газетному быстро подбирая слова, размашисто написала заявление об увольнении.

А утром она вошла в кухню и, стоя спиной к Лизе, набиралась решимости сказать: «Лиза, тебе придется уходить». Она глядела в окно на грязный двор, на почерневший сарай, на мокрую, темную кучу песка, во вдавленной вершинке которого скопилась вода, и злилась на себя за неотвязные мысли о Кропилове. Сегодня она понесет ему заявление — подымется по широкой лестнице, идущей кругами вверх, пройдет по коридору, наполненному стрекотом машинок и звонками телефонов, мимо своей комнаты, где теперь один сидит Степан Ложкин, веселый и смешной парень, которого из журналистики не выкинешь… И снова она увидит Кропилова, услышит его осуждающий голос и будет смотреть в светлые, упрямые глаза.