"Опять!" - только это слово отставной юнкер Пушкарский и смог бы сейчас вымолвить, кабы язык слушался Пушкарского, кабы его могла услышать хоть кошка, хоть Дунька. Но даже мятая красная харя, глянувшая подбитым глазом на Пушкарского, оказалась его отражением в зеркальце на прикроватной тумбочке. Кроме самого юнкера, в угольной комнате нумеров "Лувр" не было никого - ни кошки, ни Дуньки.

Накануне Пушкарский опять напился. Напился нечаянно, забыв про клятвы, которые он давал матушке, начальству, квартальному надзирателю, Дуньке, кошке, себе. А вот теперь начинался новый день, и его предстояло прожить. Прожить одному, ибо грешник мучен будет всегда один, тут батюшка не ошибся. И Пушкарский знал, что мучен он будет несказанно. Как опальный боярин в байках из жизни Ивана Грозного, которыми Пушкарского потчевали в детстве, воспитывая в нем моральную упругость ввиду горчичников.

Пушкарского тошнило, в глазах его поминутно взрывались петарды, рассыпавшие зелёные и жёлтые искры, в голове кипел и булькал свинец, а сердце билось яростно, мощно и неровно - как первый силач возраста, посаженный в карцер накануне Рождества: дядьки аж на третьем этаже крестились.

"Не убил ли я кого вчерась?" - пронзило Пушкарского. Именно этот страх с недавних пор стал его главной утренней мукой. Следом накатила вторая волна: "И не сойду ль я нынче с ума?!"

А дальше началась и настоящая расправа - как в застенке у Малюты.

Не впервой было юнкеру просыпаться и с мольбой подгонять время, которое одно только и умело лечить. Но нынешнее пробуждение являло собой что-то совершенно небывалое. Каждая прошедшая минута содержала только одно: лихо. Каждая новая твёрдо обещала ухудшение. Между началом и концом каждой минуты были ещё и секунды, и каждая переживалась как лицезрение равнодушных законов Ньютона: падаешь с груши и не знаешь, чем твой полет закончится, но знаешь, что будет очень, очень плохо. Мгновение кончалось, но следом, не давая передышки, наступало новое - столь же непредсказуемо жестокое и коварное. Что там былинные опричники-горчичники! Что там волдыри на спине, заранее - чтобы садче было - протертой одеколонью!

"О, Господи!" - взмолился мокрый Пушкарский. Его трясло как Петрушку в руках балаганщика, у него, как после гимнастических занятий или учений в поле, ныл каждый нерв. - "Круги ада - как это верно, Господи! Именно круги, а не дорога, не ступеньки. Я не был жив, и мёртв я тоже не был. Али наоборот? Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, помилуй! Помилуй мя, Господи! Помилуй мя, Господи! Помилуй мя, Господи!"

Пушкарский будто со стороны услышал свое дыхание - и до чего же оно было похоже на предсмертный хрип папаши! "Колоколец" - вспомнился юнкеру тенорок отца Варфоломея. - "Колоколец несомненный, матушка моя! Не угодно ль панихиду заказать? По святому дню и для вином опившихся скидка выйдет".

Пушкарский вспомнил сальную косицу отца Варфоломея поверх парчёвого стихаря, и вздрогнул от неизменно свежего, детского омерзения. А тут ещё потолок начал уезжать вправо и вдруг возвращаться на прежнее место, чтобы тут же снова поехать вправо, потом опять вправо, опять вправо и опять вправо - и случалось это издевательски ритмично, будто в знак отмены истекавших секунд, возвращения времени, обязанного худо-бедно проходить, на прежние позиции. Это движение на месте было невыносимо мучительно! Пушкарский издал стон и закрыл глаза. И увидел голубой диск на черном фоне.

Диск начал увеличиваться и Пушкарский понял, что это Земля, покрытая голубой дымкой. "Спит земля в сиянье голубом... Вот как смог он её увидеть..." - тоскливо подумал Пушкарский.

Земля занимала уже весь окоём, как вдруг Пушкарский увидел караван - цепочку верблюдов, в тени которых прятались погонщики. Пушкарский понял, что сейчас он грохнется о песок и станет умирать - мучительно долго, потому что падение будет великим, но мягким. Так, верно, и происходит апоплексический удар! Но тут по краям Земли снова появился черный ободок, и под летевшим вниз юнкером сверкнул полюс. В тот момент, когда тщетно жмурившийся Пушкарский подлетал к нагромождению ледяных глыб, Земля уменьшилась снова, и Пушкарский начал падать в темно-зелёное пространство между истоками Днепра и Волги. Это было похоже на полеты во сне, но решительно никакой радости они теперь не доставляли - нет, только тошноту, отвращение, страх.

"Господи, помилуй!" - снова подумал юнкер, катая голову по сатиновой подушке. Он с силой рванул ворот походной рубахи - позеленелая пуговица оторвалась и улетела прочь. - "Помилуй мя, грешного! Аз есмь, многогрешный... Дабы имел всегда грех свой пред взором своим... Жив останусь - уйду в монахи".

На этот раз Земля не уменьшилась, но стала обращаться в подробную, подклеенную с краев карту, которую носил с собой в класс преподаватель тактики ротмистр Пшеславский. Расступившиеся леса открыли серо-голубую ленту Оки, затем Москву-реку. Там, где в неё впадала Яуза, возникли дома, чуть поодаль сверкнула золотая глава Ивана Великого. В скоплении домов Пушкарский сразу признал трёхэтажный "Лувр" - но отметил он это по-прежнему безучастно - так, будто летать над Хитровкой было для него самым обычным делом. Вот и его нумер - распахнутое окно со свежей блевотиной ниже подоконника. Пушкарский вгляделся в тёмную глубину комнаты: у изголовья кровати, на полу, стояла бутылка.

Пушкарский опустил руку - пальцы прикоснулись к ледяному стеклу. Юнкер поднял бутылку и поднес её к лицу: "Мартовское пиво "Дроздовский эль". Пушкарский приподнялся, зубами вытащил пробку, сплюнул и принялся жадно глотать ледяное пиво. Откуда ему было взяться? Тем более, при нынешней жаре? Но прочь вопросы! Сначала - допить!

- В Бога вы не веруете - прозвучал где-то в углу мужской голос. - Потому что не веруете в чудеса, кои бытие Божье подтверждают. А зря. Нешто в вашей собственной жизни чудес не бывало? И что с того, что другие их не видели? Вы-то знаете, что бывали чудеса...

С последним глотком Пушкарский протрезвел уже настолько, что смог бы повторить слова, произнесенные незнакомцем. Но кто он такой, чёрт подери?!

Единственный стул нумера скрипнул в углу и оттуда вышел средних лет господин в сюртуке от Шармера и чистейшем голландском белье. Это был довольно высокий мужчина, тем не менее, он носил сапоги с высокими каблуками - по моде, охватившей обе столицы с тех пор, как на такие каблуки встал наследник Николай Александрович. Только так вновь коронованный государь и мог, увы, сравняться ростом со своей супругой. Лицо господина, легкие залысины, идущие ото лба, его глаза, игравшие жизнью, излучали жизненную удачу и замечательную образованность.

Господин похрустел бумагой, развернул "Новости дня", откашлялся и прочитал:

- "Молодое благовоспитанное, интеллигентное лицо убедительно просит предоставить ему место: корректора, конторщика, в библиотеку - вообще, соответствующих занятий". И ваш адрес указан. Верно?

Пушкарский молча кивнул. Подавленная пивная отрыжка выступила слезами на глазах - слава богу, в нумере было довольно сумрачно.

- Ну что ж, давайте знакомиться: Дроздов. Нет, нет, однофамилец. Но эль и в самом деле превосходен, не правда ли?

Пушкарский почувствовал, что он краснеет - вчерашний хмель действительно был выбит этим напитком.

- Отставной юнкер Пушкарский - пробормотал он, садясь на кровать и поджимая ноги в рваных сапогах. Может, и хорошо, что он с вечера не разулся. - Право, отменный эль.

- Видите, к вам даже стыд вернулся, причём молниеносно. Не есть ли это в человеке первый признак человеческого? Впрочем, давайте обратимся к делу.

Пушкарский поёрзал на кровати и нечаянно лягнул каблуком стоявшее под ней судно. Крышка на судне начала позвякивать в такт волнам, заходившим по его содержимому. Пушкарского окатила новая волна жара.

- Э-э! Полно вам краснеть, вы же не барышня, в самом-то деле! - воскликнул Дроздов. - А чтобы не краснеть, не след было выдумывать свой образ. Интеллигентные лица, сударь мой, так не поступают, а продают только то, что они действительно в себе имеют. "Всё моё ношу с собой и продаю его", благовоспитанное вы лицо.

- Какое же место вы хотите мне предложить? - проговорил Пушкарский, сгоняя с подушки неторопливую прошлогоднюю муху.

Дроздов сходил в угол и вернулся, держа в одной руке стул, а в другой саквояж. Саквояж он поставил на пол, а стул придвинул к тумбочке и сел на него. Затем Дроздов сбросил зеркальце на постель, всё ещё пахнувшую венерическими примочками Дуньки, поставил саквояж себе на колени и открыл его.

- Какое место... Вот какое, батенька... - приговаривал Дроздов, доставая из саквояжа и выставляя на тумбочку стеклянные стаканы одинаковой конической формы, но разной величины. - Вот какое... Кстати, как вы себя чувствуете? Голова больше не кружится?

- Отнюдь нет-с - как можно интеллигентнее произнес Пушкарский. Эль оказался воистину чудесным - за считанные минуты Пушкарский успел протрезветь настолько, что его даже начала одолевать привычная для трезвого состояния скука. Слушать Дроздова и учтиво таращиться на него становилось все труднее.

- Ну что ж, буду краток! - покивал головой Дроздов, умный как дьявол, это сквозило в каждом его движении, слове, взгляде. Напоследок он поставил саквояж на пол, достал из него ещё одну бутылку дроздовского эля и ловким движение откупорил её.

- Глядите сюда! - указательным пальцем свободной руки Дроздов постучал по меньшему из четырёх стаканов, ёмкость которых возрастала от чарки до впятеро большего полуштофа.

Дроздов наклонил бутылку над стаканом-чаркой и начал лить в него эль. Жидкость тут же стала мутиться, не давая, однако, пены. Дроздов наполнил чарку до краёв и начал переливать из нее эль в следующий по размеру стакан, по высоте превосходивший первый на палец. Второй стакан тоже оказался наполненным до краёв.

- А вы говорите, чудес не бывает - сверкнул зубами Дроздов, хотя Пушкарский и не думал ему перечить.

Дроздов поднял второй стакан и начал переливать эль в следующий. Третий стакан был больше первого уже вдвое. Но и его наполнил до краёв эль, перелитый из второго стакана.

Окаменевший Пушкарский молчал и пучил глаза. Ему опять становилось страшно.

- Вы хоть за нос себя ущипните - сказал Дроздов, переливая эль в четвертый стакан. Тот тоже оказался наполненным до краёв.

Дроздов поднял бутылку и покачал ею между Пушкарским и окном. Эль всё ещё заполнял бутылку по крайней мере на три четверти, хотя последний стакан - полуштоф, равный бутылке по объёму, - был полон.

Дроздов поставил бутылку на тумбочку, посмотрел Пушкарскому в глаза и вздохнул:

- Я так и не понял, интересно ли вам было?

- Но как же... Как у вас это вышло? - пробормотал Пушкарский.

- Немного геометрии, физики и химии, немного практической сноровки и ещё одна маленькая тайна - ответил Дроздов. - А поскольку дело идет о месте, которые вы просили, я должен посвятить вас в некоторые мелочи.

- Позвольте-с? - протянул Пушкарский руку к полному стакану.

- Допивайте - ответил Дроздов, придвигая к Пушкарскому и стакан, и початую бутылку. - Итак, с чем мы имеем дело? Первое. Толщина стекла во всех стаканах, как вы заметили, одинаковая. Между тем объём, как известно, есть произведение высоты, то есть линейной величины, и площади - величины квадратной. Если мы увеличили у второго стакана высоту, скажем, в 1,2 раза - мы получили выигрыш в объёме в 1,2 раза. А уменьшили радиус стакана в 1,2 раза, что по сравнению с высотой будет незаметно, - площадь уменьшается в 1,2 в квадрате раза, то есть в 1,44. Что же мы имеем в итоге? До увеличения был один объём, после изменения соотношения высоты и площади получили объём другой. То есть объём второго равен произведению высоты 1,2 и прежней площади, но уже разделенной на 1,44. Иными словами, визуально стакан увеличили, а объём его сократили примерно на 0,83, то есть на одну шестую часть. Так мы и дошли с меньшой ёмкости до последней - Царь-стакана. Есть еще некоторые хитрости с веществом, но да Бог с ними. Вечно эта химия подводит в самом важном месте. Вам всё понятно?

Глядя на Дроздова сквозь дно волшебной посудины, Пушкарский усердно, как медведь на поводу цыгана, покачал головой.

- Итак, что же вам придётся делать, молодой человек, хлопочущий о месте?

Пушкарский улыбнулся и смущённо пожал плечами.

- А вот что...

Дроздов нагнулся и вынул из саквояжа светло-голубую кружку с золотым ободком. Успокоившееся было сердце Пушкарского снова тревожно бухнуло: "коронационную кружку" он уже видел, и не раз. Не осталось на Кузнецком мосту магазина, витрину которого не украсила бы эта посудина. И хотя в магазинах кружки не продавали, посетители слетались на неё как мухи на мёд.

Дроздов между тем вынул из кармана платок, протёр стаканы и один за другим вложил их в коронационную кружку.

- Вы, батенька, возьмёте кружку и стаканы и пойдёте с ними сначала в один кабак, затем в другой, и напоследок в третий. В кабаках вы будете пить пиво, вино, водку - всё, что пожелаете. То есть будете наливать сначала в эту кружку, потом переливать в стаканы, с первого до последнего, и выпивать именно из него, из самого крупного. Из одной кружки у вас получится пять больших стаканов. Ни на какие вопросы вы отвечать не станете, и это, полагаю, потребует от вас наивысших усилий. Мне вы никаких вопросов задавать не будете тоже. Вот за эти-то усилия вы и получите сто рублей ассигнациями.

- Сколько?!

- Сто, батенька. Сто!

Дроздов вынул из кармана пачку грязных, похожих на тряпки ассигнаций, помахал ими перед носом Пушкарского и улыбнулся, обнажив зубы добротной берлинской выделки.

 "Дуньке гостинец, доктору! Квартальному! Матушке послать! Молочнику! Булочнику! Коридорной ..."

Коридорная девка Акулина открыла левый глаз и подняла голову. Нет, не приснилось - знакомый скрип повторился. Ах ты ж, холера! Сама ведь, своими руками накинула вчера крючок и засов заложила!

Акулина отбросила одеяло, сплюнула прилипшее к губе рябое перышко и, не обуваясь, выбежала в сени. Так и есть: обе входные двери болтались на петлях. Кто-то вышел, а, стало быть, и прошел через закуток Акулины, ухитрившись не разбудить ее.

Чихнув от непривычно свежего, с речным туманом, воздуха, Акулина вернула засов на место, не глядя, сняла с гвоздика драповую тальму, прошла через комнату в коридор и прислушалась. Как всегда в эту пору, было тихо. Стоны, храп и крики сквозь сон, сотрясавшие "Лувр" по ночам, к рассвету обычно сменялись изможденной тишиной.

 "Обокрали кого?" - подумала Акулина. - "Зарезали?"

Узнать ответ лучше было бы сейчас, чтобы изготовиться к утрешнему переполоху. Может, не помешало бы и опохмелить пораньше Никифора - истопника и дворника, которого невенчанные жены приглашали за скромное вознаграждение душить особо живучих младенцев. В том, что кого-то обокрали, а то и зарезали, Акулина не сомневалась. За другими нуждами люди по нумерам ночью не шастают.

Огромный черный кот бесшумным галопом промчался впереди хозяйки, хвостом задев полу её рубахи. Акулина прошла до конца коридора. Здесь, по крайней мере, все двери были заперты. Акулина зевнула, перекрестила рот и начала подниматься по лестнице. В лицо подул запоздавший, как будто, сквозняк. Да неужто и впрямь...

На втором этаже ближайшая к лестнице дверь, за которой жил отставной юнкер Пушкарский, была приоткрыта. Теперь Акулина осенила себя уже полным крестом. Нечего было красть у юнкера! Бог свят, нечего! Средств не имел, на службу не ходил, только пил да мычал спьяну стишки. Всегда-то пятаки либо стопочку клянчил - Дунька-гулящая все глаза выплакала! Нет, чтобы Никифору хоть раз подсобить - глядишь, вернулся бы сыт, пьян и нос в табаке!

Внезапно дверь захлопнулась, но тут же приоткрылась снова - будто дразнила Акулину, заманивала, искушала ее бабье любопытство. Будить? Не будить? Никифор был диво как тяжел на подъем, а со сна, не глядя, давал рукам волю.

Акулина для храбрости ругнулась вполголоса, подбоченилась и распахнула дверь:

- А которые тут без пачпортов?!

В соседнем нумере вздрогнул пол и послышался топот босых ног. Но юнкер, ничком лежавший, как это часто случалось, не в кровати, а на полу посреди комнаты, не шелохнулся. У головы Пушкарского замедляла ход крутившаяся на месте пустая пивная бутылка.

Подобрав полы, Акулина пнула юнкера в колено:

- Когда, батюшка, за квартиру платить будешь?

Юнкер не ответил. Кот, пробравшийся между тем в нумер, заурчал возле шеи Пушкарского. Акулина наклонилась и за волосы подняла юнкерскую голову. Кот тоже приподнялся и стал жадно лакать черную кровь, которая толчками извергалась из огромного, от уха до уха, надреза на горле Пушкарского.

Акулина осмотрелась по сторонам, заглянула под кровать. Затем схватила кота за шкирку и бросила его в сторону, швырнула вслед злобно мяукнувшему коту извлеченную из-за пазухи юнкера книжонку без обложки, брезгливо стряхнула прилипший к ее руке медный крестик - нитку шелковую, видать, вместе с горлом порезали. Напоследок обыскала тело, спрятала у себя в заповедном кармане три мятых рублевки и подняла голову к потолку:

- Ой, горе-горюшко! Выручайте, люди добрые! Ники-и-ифор!

- Беляков, подойдите - произнес капитан Львович. Он сказал эти слова негромко, но подпоручик Беляков, стоявший вдалеке, тут же вытянулся и, подавляя юнкерскую привычку чекать каблуками, зашагал к горке, с которой Львович осматривал затянутое утренним туманом поле.

- Да, Герман Арсентьевич.

Капитан спустился, вынул из кармана плоскую картонную коробку и протянул ее Белякову:

- Гильзы Викторсона. Угощайтесь.

- Благодарствуйте.

Львович поднес спичку к папиросе Белякова, прикурил сам и, пустив дым через ноздри, промычал:

- Слушайте, э-э-э-э... Вы, говорят, часы починять умеете?

- Часы? - растерялся Беляков. - Ну, это смотря на часы. Брегет вряд ли. А простые, без звона... Или, скажем, ходики. Можно попытаться. А что, позвольте узнать?

- У мадам Клочковой оркестрион сломался - сказал Львович, глядя перед собой. Беляков невольно проследил за его взглядом, но не увидел ничего нового: всё те же солдатские бескозырки то выныривали из пласта белёсого тумана, то опять в нем тонули, чтобы уступить место взлетавшим, тоже на миг, комьям глины.

- У Клочковой?

- Точно так-с - отозвался Львович. - У капитанши из Самогитского полка. Шестьсот целковых выложили, а оркестрион возьми, да и сдрейфи-с.

- Так нешто в Москве починить некому?

- Очень может быть - повернулся, наконец, Львович. Он осмотрел Белякова с фуражки до испачканных глиной калош и продолжил: - Хотели в магазин на исправление отдать, а там не взяли - сроки вышли. Вот и решили сами. Смотрите. Если вас спросят, отказываться не советую. Не суметь в ваших чинах никак нельзя-с. Мадам Клочкова, знаете, давеча в штабе справлялась: не в нашем ли полку нынче Жилин служит? Графом Толстым бредит и тем благоверного своего пилит: Жилин, дескать, всё умел и водку не пил-с. Смотрите, Роман Романыч, как бы и в вас веру не потеряли.

Беляков поймал взгляд Львовича, и лицо подпоручика растянула улыбка: капитан смеялся - беззвучно, одними глазами.

- Да-да, батенька. Поручик Дрынга тоже всё за чистую монету принял, чинить пошел. А там пять невест на выданье и два оркестриона про запас. Каково?

- Позвольте! Дрынга? Так он, вроде, в академию поступать собирался?!

- Какая уж теперь академия, подпоручик! Всё! За вихор, почитай, вокруг аналоя обвели. Как мальчишку! Так что держите ухо востро. Где оркестрион, там и вальсы, где вальсы, там невесты.

Сладкая истома вдруг охватила Белякова: господи, какое это счастье - быть молодым, неженатым, иметь впереди целую жизнь и, уж конечно, академию Главного штаба... Петербург, белые султаны над касками, шпалеры гвардейцев, громовое "ура" вослед карете государя, лаковые сапоги бутылками без этих глупых, унизительных калош с пудом глины на каждой, и... И она... Конечно, она. В экипаже четверкой вороных. Но и сегодня жизнь хороша: под подушкой осталась книга, от которой он вчера едва оторвался ... И шоколад, чего уж там. Большая плитка абрикосовского шоколада, минувшим воскресеньем принесенная из города в одном узелке с последним выпуском Капитана Майн-Рида.

Из оврага под ногами офицеров выбрался, хватая невидимые перила, фельдфебель Гречко.

- Дозвольте отдых, ваше благородие? - встал он перед Львовичем, приложив к виску растопыренные пальцы. - Почитай третий час люди робят.

- А при чем здесь я? - пожал плечами Львович. - Ваш начальник - подпоручик Беляков. Порядок забыл, Гречко?

- Виноват, ваше благородие... Господин подпоручик, - не убирая руки, повернулся фельдфебель к Белякову, - у Зелинского опять кондрашка, кажись, почалась.

- Что с ним? - встрепенулся Беляков. Мельком взглянув на Львовича, он шагнул к оврагу. - Где?

- От туточки, в самой низинке, ваше благородие...

Когда-то на этом месте проходила железная дорога - ветку проложили к выставке 1882 года. Потом дорогу разобрали, и теперь Ходынское поле пересекал овраг, идущий от Петербургского шоссе - сначала насыпь растащили на песок и щебенку, потом за той же нуждой стали рыть вглубь рядом с насыпью, где земля была помягче... Вешние воды и летние дожди продолжили разрушительную работу - при виде этого ущелья посреди ровного поля уже трудно было поверить, что такую глубокую рану земле могли нанести человеческие руки. Мало того: внутри самого оврага то и дело попадались всё новые ямы глубиной в несколько сажен. Не говоря уже об окопах и других сооружениях, оставленных во время учений саперов и артиллеристов.

Но приказ оставался приказом: окопы и овраг засыпать! Его и отправился выполнять, едва над Ходынским лагерем забрезжил рассвет, третий батальон 8-го гренадерского Московского полка.

Рядовой Зелинский сидел на склоне оврага - сидел на удивление прямо для той гримасы, которая сейчас искажала его лицо: сузившиеся глаза, закушенная губа, морщины на обритом сверху лбу.

- Что с вами? - спросил Беляков. Тут же он предупредительно опустил руку на плечо Зелинского: - Сидите.

- Наследство, верно - попытался улыбнуться Зелинский. - Папенька, знаете ли, тоже печенью недужен.

- Не понимаю, - сказал Беляков, - и как вас в армию могли забрать?

- Сам пошел - сказал Зелинский.

Беляков слышал эту удивительную историю: сын сенатора и князя, Зелинский добровольно вышел из университета и отправился в солдаты. И все же говорить с самим Зелинским ему еще не доводилось.

- Странно - сказал он.

- Что в этом странного? - вздохнул Зелинский и снова чуть улыбнулся: - Кажется, проходит... Ну да, проходит... Что же в этом странного? - повторил он, и, держась за стену сырого песка, встал. - Разве это странно - быть со своим народом?

Маска боли вдруг опять исказила его породистое лицо.

- Гречко! - крикнул Беляков.

- Слушаюсь, ваше благородие!

- Велите людям отдыхать. Десять минут.

- Шаб-а-аш! - нараспев выкрикнул Гречко.

- А вы, Зелинский, можете идти в лагерь. Скажите, что я вас отпустил. Обратитесь там к лекарю.

- Нет уж, извольте, подпоручик! - прошептал Зелинский, закусывая губу. - Я буду со своим народом.

- Заладил! - протянул вышедший из тумана капитан Львович. - Народ-то вас не сегодня-завтра на вилы поднимет. Разве что здесь спрячетесь. Что с ним, подпоручик?

- Живот... - пробормотал оторопевший Беляков. - Верно, господин Зелинский?

- Живо-от! - тонким голосом, по-бабьи закачав головой, протянул Львович. - Ах ты ж, незадача! Ну ладно, я понимаю, солдаты тут первый раз в жизни мясо едят. А вы-то, князь, с чего брюхом скорбите? А?!

- Мне непонятны ваши насмешки, господин капитан, - процедил Зелинский.

- Подпоручик, а вы видели, как этот княжич бревна носит? Нет? О, рекомендую! Нагляднейшее пособие для любой карьеры. Заберется в середку, и давай приседать, когда другие с краев надрываются. А потом и живот. Третью неделю в службе, и - на тебе!

- Господин капитан, дозвольте продолжить работу! - сузил глаза Зелинский.

- Не дозволяю! - отрезал Львович. - А приказываю! И на папашу не надейтесь, в случае чего! Тут вам не Vichy![1] И никто вас сюда не неволил-с!

- Есть закон... - начал Зелинский, - закон о всеобщей воинской повинности. И я не намерен терпеть...

- В солдатах, да терпеть не намерен? - переспросил Львович. - Гречко, ко мне!

- Слушаю, ваше благородие!

- Подпоручик, ничего не хотите фельдфебелю сказать?

- Я? - смутился Беляков. - Не понимаю вас, Герман Арсентьевич.

- Нижний чин дерзит, а вы не понимаете?

- Право, не знаю. Только раз, и то попробовал...

- Солдат девку только раз попробовал, - вздохнул Львович, - а она сразу двойню родила. Не так ли, Зелинский? Или что там у вас в лупанарии случилось...

- Я вас вызываю! - бешено выкрикнул Зелинский, роняя струйки зажатого в кулаках песка.

Львович подбородком указал на него фельдфебелю:

- В лагерь. Ретирадные места чистить. А на ночь - под арест! Щей и каши не давать, только хлеб и воду. Табаку не давать. Ты у меня послужишь!..

- Опричник! - выкрикнул Зелинский. - Сатрап!

Кулак Львовича мягко прилип к скульптурному лику Зелинского.

- Герман Арсентьевич! - выдохнул подпоручик Беляков.

- Палач! - промычал Зелинский, вырываясь из рук фельдфебеля Гречко и подоспевшего ефрейтора Казимирского. И вдруг, пуская носом алые пузыри, Зелинский разрыдался.

- Баба - вздохнул Львович. - Идемте-ка, подпоручик, возьмем воздуха. И не надо вопросов. Ответ один: на службу не напрашивайся, от службы не бегай.

И все же вечером подпоручик Беляков не вытерпел.

- Герман Арсентьевич, - осторожно спросил он. - Как всё-таки Зелинский в армию попал?

- Я здесь, Инезилья, стою под окном... - устало промурлыкал Львович. - Тьфу ты черт, привязалось! Попал как? Извольте: спьяну взял гулящую из веселого дома. Купил станок, чтоб чулки вязала и тем кормилась. А через месяц ее без памяти в больницу свезли: повадился есть-пить не давать, да гирькой по голове учить, гимнастической. Мало того, что выкинула, так еще дурой стала и без ног теперь лежит.

- Бог ты мой! - проговорил Беляков.

- Оно бы и пусть, да отца-сенатора подсидеть решили. В общем, выбирать пришлось: в Сибирь или, как говорится, пускай его потужит. Да плюньте, подпоручик! Еще не такого насмотритесь. У меня сын, представьте, в Германию чуть не босой поехал, электричеству учиться. А там прусские русских в очередь ставят: сначала, дескать, мы опыты делать будем, а они после нас. И чтобы профессоров слушать, их на первые скамейки тоже не пускают. А почему, спросите?

Беляков пожал плечами.

- А потому, Роман Романыч, что такие вот благодетели у нас воду в университетах нынче так замутили, что учиться там нечему стало. Только революцию крутить и жжёнку пить, да падших спасать, мать их... Ну-с, что там у нас в яме? Подпоручик, черт возьми, когда вы командовать научитесь? Гречко!

Фельдфебель Гречко выбрался наверх и, стоя одной ногой в овраге, а другой, полусогнутой, - на краю, приложил руку к виску:

- Слушаю, ваше благородие!

- Долго вы там еще? Ужин скоро...

- Осмелюсь доложить, господин капитан, с такими силами никак не забросать. И даже края ровней не сделаешь. Тут, почитай, дивизии работы на месяц. Колодцы и те закопать не успели.

- Ладно, сам вижу. Как получишь дивизию, меня хоть полковником возьми. Строй людей.

- Строиться вылазь! - крикнул фельдфебель в овраг. - Лопаты внутрь строя!

- Вот и день прошел - сказал капитан Львович. - А зачем прошел, бог весть.

- Герман Арсентьевич, можно вас спросить? - произнес подпоручик Беляков.

- Спрашивайте, голубчик. Конечно, спрашивайте.

- Зачем нас вообще сюда прислали? Ведь верно фельдфебель сказал: мартышкин труд это.

- Вы когда, Роман Романыч, училище окончили?

- Прошлого месяца, - торопливо сказал Беляков, - но я еще и в корпусе...

- Пора бы уяснить, - оборвал его капитан Львович, - что покуда войны нет, людей занять чем-то надо. Das ist[2] наша цель. А средство есть нефашный.

- А люди как же? - спросил Беляков, судорожно глотнув воздух. - Тут ведь народ гулять будет.

- Тоже с народом быть хотите? - хмыкнул Львович. - Народ, батенька, сюда насильственно никто не пригонит. В отличие от нас с вами. Это мы люди казенные. Да и то сказать... Смотрите: почему этот Зелинский мне удар назад не отдал?

- Так расстрел бы ему вышел - проговорил Беляков.

- Вышел бы - согласился Львович. - Но и в морду мне сунуть он все равно бы успел. А вы говорите... Никто, на самом деле, нас воли не лишает. Только мы сами-с. И невольников на этом гулянии не будет. Вот так-то!

По пути к лагерю подпоручик Беляков оглянулся еще раз.

Овраг, под прямым углом идущий от Петербургского шоссе, разрезал Ходынское поле чуть ли не до середины. За ним, ближе к городу, к Брестскому вокзалу и Скаковому кругу, виднелись овраги помельче - иные тоже доходили до шоссе у самого города, чуть ли не возле Триумфальных ворот. Лучи тропинок разбегались от старых колодцев, послуживших и отхожими местами после того, как была закрыта Французская выставка 1891 года. Дальше начиналась Москва: серая полоса во весь горизонт, местами оживленная вечерними огнями. Скопления этих огней кончалось на правой стороне - там лежало Ваганьково кладбище.

 "Ер" на конце последнего слова вдруг перешел в непрошеный нажим, а затем и вовсе расплылся в целую кляксу. Кривя губы, коллежский регистратор Петр Борисович Вепрев снял с кончика пера волосок и бросил его на пламя свечи. Затем вытер перо и пальцы о лоскут, вздохнул и стал перечитывать написанное. Ухмыльнулся, перечитал снова и снова вздохнул. Писать было больше не о чем. Вепрев встал и походил по комнате, постоял у окна, посмотрел на верхушки елок, за которыми тонуло багровое солнце. Вздохнул опять. Поскреб ногтем статуэтку молодого, но уже модного нахала Максима Горького, купленную в припадке того настроения, которое позволило Вепреву вообразить визит Надежды Николаевны в его скромную обитель. "Жил на свете рыцарь бедный...". Взял стул и сделал с ним несколько фигур вальса. И вдруг, неожиданно для самого себя, схватил трость, портсигар, шляпу и бросился на улицу.

Со стороны Сходни донесся гудок паровоза: вечерний поезд привез последних дачников.

Вепрев набрал полную грудь смолистого воздуха и зашагал вдоль просеки, упиравшейся в дачу Деленцова - новый, в три этажа терем, будто с картинок Билибина срисованный.

Лужайку, на которой стояла дача, заволокло дымом. Вепрев долго искал ручку звонка, но, наконец, не выдержал, толкнул калитку и, прикрывая рот платком, зашагал к дому Деленцовых по усыпанной гравием дорожке.

- О, господи! Мавра! У вас пожар, что ли?

- Пожар не пожар, а господин иностранец самовар ставит - хлопая влажными от слез белыми ресницами, ответила кухарка Мавра - плечистая, задастая старуха лет сорока. - Шишек еловых напхал. Шишки не горят, а он туды - керосину, немец-то господень! Упрямый, чёрт!

Сняв с самовара трубу, Мавра нахлобучила сверху порыжевший от старости сапог, схватилась за каблук и принялась ритмично поднимать и опускать его. Из основания самовара опять полился густой сизый дым.

- Так бы его кочергой и угостила! Эвона и сам идет!

Из леса выходил невысокий молодой господин без сюртука, но в жилетке и с котелком на голове. В правой руке господин держал огромную заячью тушу. Его широкое, калмыцкого рисунка, лицо сияло.

- И дым Отечества нам сладок и п'гиятен! - прокричал он, бросая тушу под ноги Мавре. - Вот, Да'гьюшка, заяц тебе на во'готник.

- Мавра мы - угрюмо ответила старуха и приподняла пальцами босой ноги окровавленную заячью голову. - А она зайчиха выходит. Какой с ей воротник, барин? В линьке она.

- Ах, каналья! - удивился господин. - Кто б мог подумать? Feci quod potui, faciant meliora potentes[6]. Ну хоть мясо себе возьми!

- Какое уж мясо! Заяц об эту пору поебень-траву ест, он и волку невкусен. Как это, барин, вы ее промыслили?

- На ост'гове, Мав'га, на ост'гове. Там озе'го 'газлилось, так она на ост'гове оказалась. Сама в 'уки далась.

- А вы, значит, ее за ноги, да о березку головой?

- А'гхипо'газительная догадливость! - рассмеялся господин. - Именно о бе'гезку! О настоящую 'гусскую бе'гезку! - Он сунул большие пальцы за борта жилетки около подмышек, склонил голову набок и спросил, прищурив карие, с оранжевой искрой, глаза:

- А что, Мав'га, муж у тебя есть?

- Имеется - проговорила Мавра, продолжая работать сапогом и отворачиваясь от дымившего всё гуще самовара. - Такой же дурак, прости Господи.

- Ну, я бы тебя ду'гой не назвал! - снова рассмеялся господин. Что-то много он смеялся. - П'гаво, не назвал бы. Совсем нап'готив.

- И я про то ж - сказала кухарка. Она высморкалась в два пальца, и, встряхнув ими, вытерла о фартук.

- Так значит, Мав'га, ты главнее мужа?

- Мужа? А чего там? Пьяный придет, так во двор его и дверь на засов. Покамест не поумнеет.

- А т'гезвый когда? Т'гезвый когда, а, Мав'га?

- А не бывает он трезвый - проговорила кухарка, поглядывая на господина из-под белых свиных ресниц.

- Так ты, можно сказать, им уп'гавляешь?

- Ась?

- Ну, ты главная, значит, уп'гавляешь?

- Есть маленько. Тверёзый пьяного завсегда главней.

- Ну вот! Я же гово'гил! - воскликнул господин. Протянув вперед руку со сжатыми в кулак пальцами, он направился было к деленцовскому терему, но тут заметил Вепрева, стоявшего в клубах дыма, и приподнял котелок:

- Дулин.

Огромный лоб Дулина переходил в еще большую френологически подробную лысину. Остатки волос казались светлее его рыжеватой бородки.

- Коллежский регистратор Вепрев - спохватился Петр Борисович, с омерзением пожимая холодную мокрую ладонь.

- Ну что, батенька? Будет нынче д'гачка?

- Пардон?

- Вы, п'гостите, кто? Д'гуг на'года или социал-демок'гат?

- Я? - изумился Вепрев. - Я ж, пардон, представился: Вепрев, коллежский регистратор...

По калмыцким скулам Дулина пробежала тень.

- Так, так... Ну-с, а что вы думаете про "Восемнадцатое б'гюме'га Луи Бонапа'гта"?

- Восемнадцатое что?

- Б'гюме'га, батенька, б'гюме'га ...

- Опять не понял, простите великодушно.

- Вы, должно быть, дачник?

- Верно.

- Ну что ж, на безлюдье и Фома человек. Желаю зд'гаствовать.

Насвистывая "Марсельезу" и вихляя толстенькими окороками, Дулин направился к даче.

- Какой же он иностранец, Мавра? - спросил Вепрев.

- А то! - махнула рукой кухарка. - И баит не по-нашему, и в нужнике серет криво, а мне - убирай. С господами моими, вроде, дружит, а меня на бунт подбивает. Шла б, говорит, на фабрику работать, а то один в поле не воин. Тьфу! Этот уж точно в жисть не проспится.

- Петр Борисович!

По ступенькам крыльца торопливо, глядя то на Вепрева, то себе под ноги, спускалась сама мадам Деленцова.

- Петр Борисович! - Деленцова подхватила Вепрева под локоть и впилась в его лицо своими красивыми птичьими глазами. - Что вы наделали? Что?!

- Да что я наделал? - изумился Вепрев, но ледок в его животе уже пополз вверх. Вальсы с барышнями при его плоскостопии у него никак не выходили, на домашнем театре больше роли Захара ему не давали, новые гости нет-нет да и говорили ему "ты", а как-то раз один новичок, - присяжный поверенный Ландграф, - и вовсе перепутал его с лакеем и послал помочь кучеру принести ящик бургундского. Ни с кем кухарка Мавра не разговаривала так фамильярно и охотно, как с Вепревым. И всё же не ходить к Деленцовым Вепрев никак не мог: нигде больше не удалось бы ему повидать Надежду Николаевну.

- "Не шути с рабом, а то он покажет тебе зад". Вы ведь это Дулину сказали? Да еще по-латыни?

- Помилуйте, Марья Алексеевна! - бросив трость, сцепил перед собой руки Вепрев. - Да я и латыни-то... Нет! О, нет, клянусь!

- Вечно вы сделаете скандал на пустом месте! - крикнула Деленцова. Она еще раз посмотрела в глаза Вепрева и вздохнула: - Чисто как женщина, право же... Ну ладно. Что ж вы стоите, как Пушкин?

- Как Пушкин? - пробормотал Вепрев.

- Идемте чай пить. Мавра! Поторопись!

Веранда, выходившая на обратную сторону дачи, была полна народа: учитель Выдрин с женой и с ребенком, Ляцкий, тоже с молодой женой, Ландграф, Хазаров в белом парадном кителе, длинноволосый старец Засолов, потративший, говорили, состояние на Бакунина или Кропоткина. Конечно, Надежда Николаевна была здесь - в костюме сестры милосердия. Рядом с ней растянулся в английской качалке молодой человек, одетый мушкетером: ботфорты, камзол золотой парчи с двуглавым орлом на груди, штаны в красно-бело-голубую полоску. "Да это ж Кока Деленцов!" - вздрогнул Вепрев. Единственный ребенок своих родителей, Кока сидел мрачнее тучи, а к его подбитому глазу Надежда Николаевна прижимала старинный екатерининский пятак с блюдце величиной. Рядом сидели, шепчась и посмеиваясь, молодой Сытин - сын книгопродавца, и его друг, географ Бокильон.

Раскачивая веранду, по ней ходил Дулин. Он то хлопал по перилам ладонями, то совал большие пальцы за борта жилетки и шевелил ладонями как плавниками, то приседал на правую ногу, отступал на шаг и тут же бросался вперед - и говорил, говорил, говорил, свободно перелетая через твердые "р", которые будто специально подбирал для своей речи:

- В канун грабительского освобождения русского мужика народонаселение России начало резко расти. С тех пор и по сей день оно увеличилось вдвое! А в Москве, к примеру, народа стало втрое больше за счет того, что русский мужик, задушенный кулаком и попом, хлынул в город. Вы только подумайте, господа! Мальтус произвел верные расчеты: тогда как народонаселение увеличивается в геометрической прогрессии, производство средств пропитания увеличивается только лишь в арифметической. В арифметической, господа! Напомню для дам: геометрическая прогрессия - это один, два, четыре, восемь и далее. Арифметическая - это один, два, три, четыре и далее. Ergo[7], образуется прогрессирующая нехватка средств пропитания! Прошлым летом в Симбирской губернии опять был голод. Нет, хлеб уродился отменный, не хуже прежнего. В чем же дело? Ответ прост: народонаселение выросло, а лебеды недород случился. Лебеды, господа! Ведь ею русский мужик спокон века хлеб размешивает - вот вам и ответ!

На этот раз Дулин ударил по перилам не ладонью, а кулаком. Звякнули чашки. Прячась за бахрому скатерти, под столом зарычала собака. Заплакал ребенок на руках Выдриной.

- Да, да! В то же время из одной только Одессы было вывезено хлеба в среднем по два пуда на голову народонаселения.

- Позвольте! - подала голос Надежда Николаевна - о чем же народонаселение думает? Зачем растет?

"О, sancta simplicitas!"[8] - умилился Вепрев.

- Растет, не думая, в том-то и дело, милая барышня! - выглядывая из-за корзины с полевыми цветами, подал голос записной скабрёзник Ландграф. - Народонаселение, как было сказано, размножается с безответственностью трески. А господин, э-э-э Дулин, кажется, хочет нас убедить, что кому-то сей процесс подвластен.

- Согласен с вами, милостивый государь, но только отчасти - вскинулся Дулин. - Не давай поцелуй без любви - вот вам первая заповедь, которая позволила бы удержать геометрическую прогрессию в границах арифметической же-с! Ибо поцелуй с любовью арифметическую прогрессию только и влечет-с! Арифметическая, дамы и господа, прогрессия - суть ответственность. На худой конец, черт возьми, сойдет английский редингот-с!

- Qu'est-ce que c'est que[9] "английский редингот"? - шепнула Надежда Николаевна Коке.

- Паутина от опасности, она же броня против удовольствия - мрачно ответил Кока.

- То есть?

- То есть кишка ягненка. Слепая.

- Зачем? - удивилась Надежда Николаевна.

Кока снял пятак с глаза, внимательно посмотрел на нее, затем снова на пятак и качнулся в своем кресле:

- То есть как зачем? Preservativo, враг детей. После поцелуя с любовью. Или без оной-с.

Надежда Николаевна густо покраснела.

- Но как же, - продолжал голосить Дулин, - наставляют русского мужика клерикальные пиявки? Буквально так: "плодитесь и размножайтесь!"

- Простите, не имел чести быть представленным, - снова донесся голос из-за корзины с цветами. - Ландграф, присяжный поверенный. Скажите, вы, верно, коммивояжер?

- Почему вы так решили? - шлепнул Дулин ладонью по перилам.

- Ну как же... Вы ведь издалека заходите: прогрессия, английский редингот, удобства...

- Стыдитесь, Ландграф! - вскочила Деленцова. - Господин Дулин в отпуске, только и всего.

- Да?

- Да! Господин Дулин - Sozialdemokrat, да будет вам известно! Его из тюрьмы отпустили на поправку здоровья.

Вепрев будто со стороны посмотрел на свои руки и увидел, что он хлопает в ладоши. Следом за Вепревым, сначала поглядывая друг на друга, а затем все более уверенно начали аплодировать встающие с мест дачники. Собака выскочила из-под стола и залилась оглушительным лаем.

- Браво! Браво, господин Дулин!

- Бис! - проснулся Засолов.

Мадам Выдрина хлопала ладошками сидящей на ее коленях дочери.

Ландграф поднялся и через стол протянул руку Дулину:

- Милостивый государь, примите мои искреннейшие извинения!

- Алаверды к вашим словам, - буркнул Дулин. - Не стреляться же с вами. Я продолжаю. Русскому правительству и богатеям выгоден рост народонаселения. Арифметика здесь очень простая: чем больше народа, тем дешевле рабочая сила, и тем больше барыш капиталиста. Поэтому никаких рединготов они русскому мужику и рабочему не дадут. Русское правительство потому и продолжает играть с народом в дочки-матери, что платить не хочет. Культурный французский рабочий получает в день пятьдесят су. Десять су он тратит на стол, пять - на платье, еще десять - на квартиру, еще пять су - на женщину. У него остается двадцать су чистого дохода, которые становятся его капиталом. У русских же рабочих ничего не остается, ибо их слишком много, а их барыш целиком присваивает капиталист, скупивший на корню русский трон. Вместо барыша им подсовывают царя-батюшку и веру в загробное царство, давно похеренную культурным французским рабочим. Вот какова цена тому и другому - двадцать су!

- Сходится! - прошептал Сытин Бокильону. - Preservativo[10] на Champs Elysees[11] столько и стоит. Это, верно, и есть русская социал-демократия.

- Бывает дешевле! - пожал плечами Бокильон. - Но вы добавьте к двадцати су пять. Что есть двадцать су без пяти? Поцелуй без любви, колокол безъязыкий.

- Моё почтение! - прогудел хорошо поставленный бас. Дулин сунул большие пальцы за жилетку и, похлопывая ладонями по груди, окинул вошедшего свирепым взглядом из-под мощных надбровных дуг.

- Михаил Федорович! - воскликнула хозяйка. - Наконец-то!

- Господин Москвин! Ну как? Расскажите! - загалдели гости.

Москвин - молодой человек богатырского сложения в изрядно запылившемся летнем пальто - положил на стол оранжевый узелок и поклонился хозяйке:

- Как заказывали, Марья Алексеевна. Народный гостинец. Это перво-наперво. Теперь общее впечатление...

- Господи! - воскликнул Деленцов. - Да ведь сегодня же коронование было!

- Будет вам, papa! - скривился Кока. - Ведь обещали: ни слова об этом!

- Кока! - вспылил Деленцов. - Сколько можно, наконец! Шрамы украшают мужчину!

- Сами сказали, что Бога нет - не унимался Кока. - Значит, и помазанник Божий - фикция. Узурпатор!

- Кока, а вы, никак, в герольды записались - сказал Москвин. - Ну что ж, наслышан...

- Кто такие герольды? - спросила Ляцкая мужа.

- Бирючи, - ответил тот, - глашатаи. Ездили по Москве и афишки с манифестом раздавали. Коке и другим студентам за это обещали экзамен по богословию даром принять. У него еще и шляпа с перьями была, но ее отняли. А одного и вовсе с коня стащили. Обобрали чуть не до пуха. Афишки-то даром раздают, а наживатели их по пять рублей тут же предлагают.

Москвин, смеясь, развязывал ситцевый узелок:

- С душком, однако, гостинцы! Не поверите, меня кондуктор из вагона вывести хотел! Пришлось стоять на площадке.

Наконец, Москвин отделил друг от друга оранжевые уши и произнес:

- Тонкие натуры и дам прошу отвернуться. Колбаса!

По веранде поплыл затхлый мясной дух, приправленный чесночными струями. Прыгавшая у ног Москвина болонка отрывисто гавкнула, поставила лапы на его колено и завертела хвостом.

- О боже! И это давали людям?

- Отнюдь, сударыня. Только будут давать. В субботу.

- Но что же это, помилуйте?

- Полфунта вегетарьянских кошмаров! - сказал Москвин, приподнимая над столом бумажный пакетик. - Изюм и орехи. Ну, с этим дела получше. А вот - постучал он по столу небольшим пряником - тот самый, печатный, наверное.

- Но где же вы это все купили? - спросил Бокильон.

- Помилуйте: даром взял. Это же гостинец, Николай Константинович!

- А-а-а! Тот самый! Причащение, так сказать, священной власти! Таинство единения помазанника Божьего с телом народным?

- Ну да. Биржевая артель Чижова этим делом озаботилась. Вам шутки, а ведь государственное дело - четыреста тысяч гостинцев! Восемьдесят человек собрали, чтобы все это разложить. Раздадут на Ходынке, в субботу. Кстати, у меня к вам поэтому тоже дело будет. Но об этом после. Теперь самое главное...

Москвин достал из узелка и протянул Деленцовой бело-голубую эмалированную кружку с царским вензелем:

- Вот сим предметом сейчас вся Москва и болеет.

- Неужели?

- Да-да!

Деленцова еще держала в руках кружку, но Надежда Николаевна уже тянула к ней руки, а следом за Надеждой Николаевной - и Выдрина. И даже у тихони Ляцкой зажглись глаза, и она стала освобождать свою талию из рук мужа.

- Называют ее вечной...

- Ну да, и в Париже их так же называют.

- ... И взыскуют ее, как жизни вечной же.

 Когда в кружку поухал даже Кока, и рассмотрел ее через очки самый терпеливый - Хазаров ("Право, презанятная вещица!"), - она вернулась в руки Деленцовой.

- Так это всё? Только это и дадут народу?

- А мне нравится! - воскликнула Надежда Николаевна. - Право же, и я бы не отказалась от такой.

Сердце Вепрева ёкнуло.

- Нет, будут еще увеселения - вздохнул Москвин, как будто он сожалел о том, что будут увеселения. - Позвольте...

Он похлопал руками по оранжевому платку, приподнял его над столом и стал вопросительно озираться:

- А где же...

Тут в дальнем углу веранды раздался гомерический смех:

- Вы только подумайте!

Дулин держал в руках тоненькую брошюру в красно-зеленой обложке и смеясь, тыкал в нее пальцем:

- "Театр номер второй. Конек-Горбунок. Волшебная сказка".

- А, вот она! - обрадовался Москвин.

- Так вот чем народ будут потчевать! - продолжал Дулин, - "Хан Ордынский". То есть, господа, вместо дурака-царя в котле с молоком дурак-хан сварится. Надеюсь, теперь вам все понятно? Дабы покрыть свои делишки, трусливая буржуазия вкупе с изобличенным царизмом не гнушаются даже выхолащиванием сказок. Но это гнусно, господа! Это гадко! Отнимать у дитяти его единственную игрушку - это низко!

Дулин швырнул брошюру на стол.

- Как интересно! - захлопала в ладоши Надежда Николаевна. - А что там еще будет?

- Погодите - отдувался Москвин, - сам еще не видел.

Он взял брошюру и стал читать вслух:

"Народный праздник по случаю Священного Коронования...

У ласкового князя Владимира

Пированьице, почестен пир,

На всех званых-браных, приходящих.

 (Русские былины)".

- Вопиющая пошлость, господа! Взывать к русским былинам и подсовывать хана. Я согласен с вами, господин Дулин. Ага, вот:

"Выдаваемое в буфетах угощение состоит из: 1) фунтовой сайки, 2) полуфунтовой колбасы, 3) мешка сластей и орехов весом 3/4 фунта, 4) вяземского пряника и 5) эмальированной кружки с вензелями Их Императорских Величеств. Все эти предметы завязаны в цветной платок с изображением Кремля и Государственных гербов..."

- А в народе знаете, что говорят? - не вытерпел Кока.

- Что?! - подскочил Дулин.

- Что каждый мужик там, на гулянье, лошадь получит, а каждая баба - корову! Что в кружки лотерейные билеты будут класть! Что деньги просто так раздавать станут!

- Что реки винные потекут - добавил Москвин. - Знаете, господа, я к Чижову часто ходил и разговоров этих наслушался. Мастеровые своими руками эти гостинцы раскладывают и сами же байки сочиняют. Так уж русский мужик устроен: что ему в голову взбредет, колом не вышибешь оттуда. Беда, что поздно распубликовали. Да и то сказать: много ли народа эту книжицу прочтет?

- Да-а - протянул Ландграф. - У наших соседей, знаете ли, как-то раз все мужики с семьями поднялись, да и в Сибирь сбежали - кто пешком, кто на телегах. Прошел меж ними слух, что за Сибирью страна есть с этими самыми реками винными, с деревьями хлебными, конфетными и денежными. Дети! Господи, да они ведь настоящие дети! Воистину сон разума рождает чудовищ.

- Что ж вы хотите! - снова взвился Дулин. - Вековая мечта русского мужика! Когда мужик идейно безоружен, а поповщина по поверку оказывается ложью, он начинает свои сказочки выдумывать.

- Боюсь, не такие уж и сказочки - возразил Москвин. - За Сибирью действительно есть страна волшебная.

- Что вы говорите?

- Да. Знаете, сколько монарших дворов на коронацию пожаловало? Я был возле Кремля, когда там эту, простите, корону возлагали. Из Люксембурга и то карета золотая приехала. От золота в глазах рябит. Просто ужас: золотое руно размером с Красную площадь! Но вот одна страна своих делегатов отправила в обычных фраках и на простом экипаже, потому что законы им не велят народные деньги на ветер бросать.

- Какая же?

- Северо-американские соединенные штаты. Там, смею вас уверить, народ своё правительство в ежовых рукавицах держит. И уж конечно, не голодает. Своими глазами видел, как американцы смеялись, на это золото глядя.

Дулин поднял глаза, всклянь налившиеся кровью:

- Ну да... Там эти реки винные из негров бичами высекают.

- Вы и без меня прекрасно должны знать... - начал Москвин.

- Скажите, а правда ли, что в Успенском соборе давка была? - решился Вепрев, обливаясь от смелости потом.

- Не совсем - ответил Москвин. - А вот когда иллюминацию проверяли и народ в Кремль повалил, кого-то и впрямь здорово помяли. В Боровицких воротах одного так насмерть задавили.

- Обычная история - пожал плечами Сытин. - В Версале, на свадьбе дофина Людовика народ хлынул к алтарю - десятки задавленных. А в Париже тем временем фейерверки с угощениями - и там под четыре сотни погибло. Ну, так Людовик потом всё это своей головой искупил.

- Именно! - поднял палец Дулин. - Именно так, батенька! Судите сами: на эту препохабнейшую коронацию восемьдесят миллиончиков потратили. То есть на увеселения народные. На все эти электрические солнца... А министерство народного просвещения на этот год два миллиона всего и получило.

- Нет уж, увольте! - встал с места Деленцов. - Не только на увеселения. Вы почитайте-ка манифест про амнистию. Сколько там долгов и недоимок прощают! То бишь из казны оплатят. А вы говорите: увеселения!

- Несомненно одно - сказал Ландграф. - Народ действительно и темен, и наивен, как дитя. Вы только посмотрите, что здесь взрослым людям предлагают...

Он поднес брошюру к лампе, покрутил колесико фитиля и стал читать:

- "Увеселения. Театр номер 4-й. Представление русского соло-клоуна Владимира Дурова с его дрессированными животными. Между прочими номерами будет исполнено: грандиозное шествие животных, поездка козла на волке, дрессированный дикий кабан, хождение кошек по канату через крыс, электрический пароход, управляемый крысами, спасение крыс на воздушном шаре и пр. Дрессированные ежи: ежовая комедия, еж-музыкант, еж, стреляющий из пушки, еж-звонарь, шествие ежей и т.д. Дрессированные медведи. Состязания на призы. Влезание на мачты, бега, хождение по бревну и метание в цель производится по указанию распорядителей, соображаясь с количеством состязующихся, причем призы выдаются по жребию".

- Ну вот! - воскликнул Дулин. - Подкуп. Ведь это подкуп народа, господа!

- Народ и нынче в Москву, как в эту вашу волшебную страну валит - оживился Хазаров. - У нас вчера Кошечкин из Курска приехал - так говорит, на поезд сесть нельзя было. Народ сюда на подножках, на крышах едет. Да еще с детьми, со старухами - чтоб каждому дали. И все мужики - с уздечками почему-то. Ну конечно, господа, всё сходится!

- "Призов для состязаний назначено всего 200" - продолжал Ландграф. - "Они состоят из: 1) 50 глухих серебряных часов с портретами Их Императорских Величеств, к ним цепочки белого металла и серебряные жетоны с вензелями Их Величеств и надписью "В память коронационного гулянья"; 2) 50 больших гармоник; 3) 50 малых гармоник; 4) 50 костюмов, состоящих из кумачовой рубахи, плисовых шаровар, опояски и русской шапки с павлиньими перьями".

- А ведь и правда народ до павлиньих перьев охоч - вздохнул Кока.

- "Русский канатоходец Федор Молодцов. Хождение по канату на высоте 8 сажен от земли. Между прочим исполнено будет: хождение с кипящим самоваром, стрельба из пушки, фейерверк, упражнения со стульями и т.д. Хор Скалкина. В составе 50 человек в богатых боярских костюмах. Хоры малороссийские. Хоры русские. Балалаечник и народный певец Ушканов"...

- Ландграф, а вы, оказывается, педант! Ну право, кому это интересно!

- "Русский силач-геркулес Моро"... Ну ладно, я русский! А он-то почему? - рассмеялся Ландграф. - "Русские дуэтисты, танцоры и балалаечники Александрова. Русские дуэтисты и плясуны Цыганковы. Виртуоз на стаканах, баументоне и цимбалино Бондаренко. Чревовещатель с говорящими куклами Донской".  Смотрите, как усердно здесь русское от нерусского отделяют! Занятно!

- Это не занятно, а возмутительно - сказал Кока. - Давеча в дортуар на Филипповском из участка приходили. Гольдберга и Пизенгольца из Москвы выслали. А Хан-Гиреева с Домбровским - еще в среду. Все немецкие книги подчистую забрали.

- Что ни говорите, а это все-таки и занятно тоже... - равнодушно поупрямился Ландграф.

- В университетских лабораториях бенгальские огни делают для этой чертовой коронации - продолжал сверкать глазами Кока. - А своекоштным к университету на версту подойти не дают, потому как возле Кремля. За длинные волосы и очки в полицию забирают. Верхом и на велосипедах по Москве ездить не дают. Доколе?!

- Николай Константинович, у меня к вам дело - обратился к Бокильону Москвин.

- Да, Михаил Федорович, - улыбнулся тот.

- Вы ведь статьи в географическое общество пишете?

- В общество географии и этнографии.

- О, тем лучше! Тем лучше! В субботу гулянье будет. Вы, кажется, собирались народ посмотреть?

- Разумеется! - кивнул Бокильон.

- Отлично. Предлагаю вот что: идите-ка с артельщиками гостинцы раздавать. Я тоже там буду.

- На Ходынке?

- На ней самой. Вы там давно были?

- Боюсь, что да. Еще на масленой.

- О! - улыбнулся Москвин. - Где Петровский дворец на Петербургском шоссе, знаете?

- Разумеется. В двенадцатом году там Наполеон квартировал.

- Именно - кивнул Москвин. - Так вот, напротив, через шоссе - царский павильон поставили. А дальше гулянье - где-то с версту такой квадрат. И квадрат этот с шоссе и со стороны Москвы огорожен палатками. В них уже гостинцы завозят. Народ будет на гулянье между этими палатками входить и сразу гостинцы получать.

- Как ж вас там сыскать?

- Очень просто. Я буду в последних палатках от шоссе. Которые к Ваганькову ближе всех. В пятницу вечером и проходите. Там симпатичная компания соберется.

Бокильон протянул Москвину руку:

- Ну что ж, приду. Непременно приду.

Тут в комнатах раздался шум.

- Что такое?

Дверь распахнулась и на веранду, пятясь задом, вышла Мавра с самоваром в руках:

- Берегись, ожгу!

- Наконец-то!

Мавра осторожно поставила самовар на стол и выпрямилась:

- Тама с полиции пришли. Изволите пустить?

- Что? - удивился Деленцов. Пошарив в нагрудном кармане, он достал пенсне и надел его на нос: - Полиция?

- Хозяина спрашивают - проговорила Мавра, вытирая пот со лба. - Сказывают, злодей тут какой объявился.

- Так он же в отпуске! - вырвалось у мадам Деленцовой.

Дулин не стал терять время. Сорвав свой котелок с головы Выдриной-дочери, он перемахнул через перила веранды и с неожиданной для его комплекции мальчишеской резвостью помчался к лесу. За ним, оглушительно лая, побежала болонка. На поляне между дачей и лесом замелькали белые мундиры полицейских: упустив Дулина, собака принялась хватать за ноги их; не смея обнажить сабли, те безуспешно отбивались ножнами. Раздался выстрел. Порыв ветра донес задорный крик: "Москва-Во'гонеж!" В наступившей тишине тонким голосом запел самовар.

- "Смит-Вессон" - обронил Сытин.

- Сорок пятый калибр, - ревниво произнес Хазаров. - Что, наслушались в Америке?

- И настрелялся тоже - ответил Сытин. - Однако, - добавил он, пристально глядя на белые фигуры внизу, - наша полиция стреляет плохо. Ни дать ни взять Брейгель - "Охотники на снегу". В негативном варьянте.

Опасливо косясь на полицейских, болонка бегом возвращалась к даче.

- Темно! - пожал плечами Хазаров. - А на звук стрелять их, видно, не учили.

- Могли бы и попробовать - ответил Сытин. - Еще пять зарядов осталось.

- Но не пробуют - сказал Бокильон. - Это и называется плохо стрелять.

- О господи! - раздался, наконец, первый женский голос. - Что всё это значит?

- Toujours la même chose! - ответил Деленцов-старший. - Вечно ты, ma chère[12], всякую шваль подбираешь, а потом...

- Что потом, что потом! Если б ты...

Кока взял брошенную Ландграфом брошюру и начал читать с кощунственными дьяконскими модуляциями:

- "Несгораемый человек (рыцарь огня) Кульганек. Чтец С. А. Гриненко. Куплетисты-рассказчики Днепров, Степанов и др. Рассказчик и мимик Фельдт. Фокусник и рассказчик Повторкин. Тульские гармонисты Трофимова. Московские гармонисты и плясуны Добрынина. Хор рожечников Пахарева. Труппа балалаечников Сергеева. Хоры и хороводы девушек и парней. Раешники, петрушки, силомеры, предсказательницы судьбы, фокусники, жонглеры, потешные деды и т. д. 15 оркестров военной музыки. 15 хоров военных песенников. Карусели и качели..."

Скрипнула дверь и в проеме показалась голова Мавры с блестящим от пота лбом:

- Полиция снова хозяина просют!

- Ах, не мешай! - махнула рукой Деленцова. - Дай им полтину на водку и пусть убираются!

Начальник Особого Установления по устройству коронационных народных зрелищ и празднеств действительный статский советник Николай Николаевич Бер сидел в своем кабинете на Тверской и, сосредоточенно наморщив огромный лоб, слушал визитера - корреспондента парижской газеты "Temps" Пьера д'Альгейма.

- А всего в Ринг-Театре погибло четыреста пятьдесят человек, ваше превосходительство! - говорил д'Альгейм. - Подумать только! К слову сказать, когда Вагнер узнал, что среди погибших было много евреев, он обмолвился в том смысле, что всех евреев, дескать, стоило бы сжечь на представлении "Натана Мудрого". Как вам это нравится?!

- Я не поклонник Вагнера - торопливо проговорил Бер. Считая себя до мозга костей русским, он повсюду видел намеки на свои австрийские корни и боялся их. - Вы ведь музыкальный критик, не так ли?

- Верно - пожал плечами д'Альгейм. - Хотя сейчас я исправляю дела простого корреспондента - д'Альгейм машинально потрогал прикрепленный к петлице значок - белая и голубая эмаль на золотом фоне, золотые силуэты свитка и гусиного пера, славянская вязь: "Москва, май 1896 г." - Но знаете, пожар в Ринг-Театре я не потому вспомнил, что там музыка играла. Отнюдь. Трагедия эта в памяти свежа - всего пятнадцать лет минуло, а я ведь тогда в Вене был и последствия видел. Но можно вспомнить и другие. Вот шестьдесят третий год, Сант-Яго в Чили, церковь Ла-Компанья. И там пожар, и там давка. Где толпа - там всегда неминуема давка. Избежание ее при отсутствии надлежащих мер - лишь дело более или менее счастливой случайности. Мне ли вам говорить? Так вот, тысяча восемьсот человек в этой давке погибло.

- Сколько? - изумился Бер.

- Одна тысяча восемьсот человек, господин генерал! Да хоть бы и один...

Бер грустно покачал круглой головой.

- Да-да, конечно. К счастью... Нет, это слово не годится. Я хочу сказать: всё это в театрах. Но тут ведь поле будет - с середины краев не увидать. И потом: одно дело представление в театре, а другое - явление народу монарха.

- Пожалуйста, Париж, восемьсот десятый год, женитьба Бонапарта на эрцгерцогине Марии-Луизе - продолжал д'Альгейм. - Толпа на улицах, задавленный народ. Берлин, восемьсот двадцать третий - король Фридрих Вильгельм въезжает в столицу - толпа, давка, погибшие. Там же, в семьдесят втором - заря с церемонией по случаю встречи двух императоров - задавлено тридцать человек. Это я только век нынешний поминаю. А вспомним дофина Людовика и Марию-Антуанетту... Сколько народу у них на свадьбе задавили? Толпа, фейерверк, ракеты случайно летят в толпу - и тут же ливень! Парижане разбегаются и давят друг друга... Дофин, как мы помним, впоследствии стал Людовиком XVI и был казнен.

Бер встал, вышел из-за стола и принялся нервно ходить по кабинету.

- На последней коронации были и толпы, и празднества, а никаких задавленных не случилось - сказал он вдруг, нарушив затянувшееся молчание.

- И слава Богу! - вздохнул д'Альгейм. - Простите великодушно... Слов нет, коронация подготовлена изумительно, а денег-то одних сколько потрачено... И все-таки... Я должен писать то, на что будет спрос. Другие материалы, увы, мою редакцию не интересуют. - Д'Альгейм развел руками и хлопнул по колену шляпой. - Н-да-с... Так вот, сегодня утром я приезжаю на вокзал и вижу поезд, прибывший из Ярославля. Вы, простите, когда-нибудь четвертым классом ездили?

- Четвертым? - возмутился Бер.

- Ну да. В телячьем вагоне.

- Вот не знал, что это называется "четвертый класс" - пробормотал Бер.

- С виду вагон как вагон - сказал д'Альгейм. - Но когда оттуда люди выходить начинают, перестаешь понимать, как они туда смогли влезть. В таком количестве, я хочу сказать. Это ж настоящее половодье людское. Когда я на Каланчёвскую площадь вышел, по ней уже пройти было невозможно - столько ее народа заполонило. А когда туда ехал, на ней всего-то народа и было, что один городовой.

- И что же? - поднял брови Бер.

- Целыми семьями в Москву едут - сказал д'Альгейм. - Поля бросают, избы бросают и едут. С женами, с детьми, стариками, с запасом хлеба.

Д'Альгейм тоже встал и тоже подошел к окну, возле которого остановился Бер.

- Чугунка на то и существует, чтобы по ней ездили - ответил Бер, продолжая стоять спиной к окну.

- Подумать только: сколько народа сейчас в Москву едет! - не слыша его, проговорил д'Альгейм. - Нумера втрое подорожали, а печеный хлеб - вдвое. Тут ошибки быть не может: народонаселение вдвое и возросло. А то кому ж есть этот хлеб?

- Много народа, говорите, на Ярославский приехало? - задумчиво переспросил Бер.

- Ах, если бы только на Ярославский! - воскликнул д'Альгейм. - Знаете, у меня есть приятель, географ... И писатель тоже, да-с. Он недавно презанятный рассказ написал и читал в кружке. Главная мысль у него такая: если глянуть на Россию с космической высоты, Москва окажется средоточием всех дорог. Как Рим. Истинно третий Рим! И верно, у нас все дороги ведут в Москву. Владимир и Ярославль рядом, а ехать из Владимира в Ярославль через Москву удобнее. Дальше, но удобнее. В Москву веками дорожки натаптывали, а до соседей им дела нет, так-то.

- Правда?

- Правда, хоть это и вымышленный рассказ. То же и другие города. Кроме столицы, конечно. А теперь представьте, что со всей России народ в Москву едет. А дальше в одно место идет... Стекается, как вода в воронку. Представили? Этот мой приятель, кстати, парадоксально считает Россию самой тесной страной в мире.

Бер нервно затянулся папиросой и в то же время стал разминать грудь в области сердца.

Д'Альгейм прошелся по кабинету, остановился у фикуса. Глянцевый лист растения украшал рисунок пальцем на пыли - рожа с оскаленными по-собачьи зубами и надписью: "д.с.с. Беръ гнѣвается".

- Из Петербурга привезли - обронил Бер. - Вместе со всей канцелярией.

 "А на досуге в индейцев тут играли" - подумал вдруг д'Альгейм.

- Вот что я вам скажу, голубчик, - продолжал Бер. - Вы думаете, у меня за этот праздник сердце не болит? За народ, думаете, сердце не болит? Но что я могу? Наше установление уже второй год, как создано. За это время я к Власовскому несколько раз относился: Александр Александрович, голубчик, полковник, извольте рассказать, какие берете меры для охраны...

 "Голубчик... И это бывший лейб-гусар говорит!" - про себя изумился д'Альгейм.

... Давайте вместе комиссию на сей счет составим! А он то занят, то говорит, что это, мол, не моего ума дела, а его! Ну, его и его! В конце концов, охрана благочиния в Москве и впрямь дело московского обер-полицмейстера. Не так ли?

- Так - согласился д'Альгейм. - А вообще-то, вам не позавидуешь. Об этой скотине Власовском я наслышан. Хам и есть хам. Ну, а что вы скажете о местах в окрестностях гулянья? Там ведь ямы, рытвины. Там, говорят, артиллеристы ученья проводят.

- Мое дело - угостить и увеселить народ от имени государя - сказал Бер. - Мне для этого отвели площадь на Ходынке. Если угодно, то запишите для своей газеты: я по совести утверждаю, что в круг моих обязанностей никоим образом не считаю входящею заботу о местности вне площади гулянья. Так как при таком условии нет предела, где эта забота могла бы считаться оконченною во все четыре стороны от площади гулянья. Тогда Особому установлению, пожалуй, пришлось бы чинить и проселочные дороги, ведущие к гулянью... Записали? И потом, не стадо же там ходить будет. Люди! Неужто не посмотрят, что у них под ногами? Да и не так уж там ям много. Большая часть поля - ровная. Я вам, голубчик, вот что скажу: к нам с минуты на минуту должен пожаловать... э-э... Словом, на поле ехать надо, вот так!

- На Ходынку? - переспросил д'Альгейм.

Раздался предупредительно-небрежный стук в дверь, и тут же она отворилась.

В кабинет вошли два господина: некто штатский учтиво пропустил высокого полицейского офицера и, тут же выйдя из-за его спины, по-хозяйски швырнул шляпу на столик возле кресла.

- Ваше превосходительство, мое почтение! - проговорил полицейский, взглядом обыскивая кабинет. При виде иконы с ликом Спасителя он снял фуражку, склонился и бегло осенил себя крестным знамением.

- Прошу любить и жаловать: полковник Дурнев Иван Николаевич, помощник московского обер-полицмейстера - глядя на д'Альгейма, протянул Бер ладонь в сторону полицейского. - Владимир Владимирович Николя, архитектор Министерства двора. Господин Пьер д'Альгейм, корреспондент из Парижа.

- Bonjour, monsieur d'Alheim![13] - подойдя к д'Альгейму, архитектор Николя протянул ему руку, по-европейски приподнимая локоть и наклоняя голову.

- Добрый день! - улыбнулся д'Альгейм, вставая с места. - Можно просто "Петр Иваныч".

- Мое почтение! - повторил Дурнев, подбросив к фуражке указательный палец руки, затянутой в белую перчатку. Не опуская руку, он снял фуражку и принялся обмахивать свое потное лицо:

- Корреспондент? Занятно-с...И что же, хвалить нас собираетесь или ругать-с?

- Помилуйте, полковник! - оторопел д'Альгейм. - Сии занятия не входят в мои обязанности. Рассказывать, что глаза мои видели - вот что я должен.

- Неужто и похвалить не за что? - попытался улыбнуться Бер. - Вы бы посидели в этом кабинете еще третьего дня, пока Тверскую песком не посыпали. От шума экипажей тут голова надвое кололась. А нынче?

Д'Альгейм вынул из кармана блокнот.

- А скажите, сударь, - посмотрел он на Дурнева, упрямо избегавшего встречи с его взглядом, - верно ли, что фабричные будут допущены на народный праздник в последнюю очередь?

- Вы там понапишете на всю Европу и уедете-с... - пробормотал Дурнев. - А нам тут жить-с...

- Позвольте я вам отвечу! - выступил Бер. - Это и в самом деле так.

- Ваше превосходительство! - повысил голос Дурнев.

- Право же, здесь нет никакой тайны, господин полковник - махнул рукой Бер. - Я сам читал в "Ведомостях..." Да, фабричных доставят на поле к десяти утра. Колоннами по сто фабричных, в сопровождении городовых. А вы как думали, голубчик? Это вам не крестьяне, простите.

- Какая разница? - удивился д'Альгейм. Теперь он жалел, что с самого начала не добавил в свою речь французский акцент.

- А-агр-р-р-ромнейшая! - пророкотал Дурнев, уже начавший было одобрительно кивать головой в такт словам Бера. - Пишите себе в Париж что угодно, а я вам так скажу: смирный русский мужик и та сарынь, которую он извергает в города - это ого-го какая разница-с! Да-с! Этим фабричным чужая душка - полушка и своя шейка - копейка-с. Только и глядят, что бы украсть, да какой кабак разбить-с! Им только дай в сходбища собраться-с...

- А что же хитровские? - спросил д'Альгейм. - Их тоже поротно соберете и городовых к ним приставите?

- Вы еще прикажите, милостивый государь, каждую крысу под надзор взять! - бросил Дурнев. - Что в наших силах, то и сделаем!

- Но почему к десяти утра? Вы уверены, что другие раньше не придут? - с расстановкой произнес д'Альгейм, заполняя лист блокнота стенографическими значками Дюплюайе.

- На десять часов назначена раздача гостинцев - подал голос Николя. - К этому часу их и приведут.

- Стало быть, и к раздаче пива тоже... - задумчиво произнес д'Альгейм.

Дурнев свирепо взглянул на Бера.

- Отнюдь! - воскликнул Бер. - В полдень начнется молебен, а уж после него - пиво. Не раньше. Пиво, мед и другие увеселения.

- Скажите, вот придут на поле четыреста тысяч народу - продолжал д'Альгейм. - По крайней мере, столько заготовлено гостинцев, но говорят, что народу придет больше. Уверены ль вы, что московская полиция поддержит должное благочиние столь же образцово, сколь в прошлую коронацию?

- Позвольте! - вмешался Бер. - Петр Иванович, голубчик! Господин Дурнев и прибыл, полагаю, к нам, дабы обсудить этот вопрос. Не так ли?

- Так точно-с, ваше превосходительство.

- Вот видите! Господин исправляющий дела обер-полицмейстера откомандировал господина Дурнева проверить готовность поля к празднику. "Совет в Филях", некоторым образом, хе-хе-хе ... Петр Иванович! Не будет ли вам угодно съездить на Ходынку в обществе Ивана Николаевича? Владимир Владимирович, наш архитектор, тоже, полагаю...

Николя молча кивнул.

- ... Cоставит вам компанию. Ну право же, что толку рассуждать о том, что в трех верстах отсюда - не лучше ли на месте? А засим, милостивые государи, позвольте откланяться - дела-с. Владимир Владимирович, берите мой экипаж. Барон все равно обещал прислать за мной из дворца. Господи, хлопот-то, хлопот...

За Тверской заставой колеса экипажа загрохотали снова. От песка, густо рассыпанного на булыжной мостовой между Манежной площадью и Триумфальными воротами, оставались теперь лишь едва заметные, уже порядком затоптанные подошвами и подковами желтые полоски.

Экипаж миновал Ямскую слободку, осталось позади и Беговое поле. С правой стороны шоссе начинался Петровский парк, в глубинах которого, несмотря на близость императорского дворца, паслись провинциальнейшие коровы-передойки. Слева торчала водоподъемная башня. За ней, уже в начале Ходынского поля, к шоссе подходила идеально ровная полоса желтой травы - забор Французской выставки 1891 года снесли с этого места только осенью.

При виде здешнего простора каждому, приехавшему из города на экипаже, хотелось набрать полную грудь чистого, почти степного воздуха. Здесь и небо забиралось на такую высоту, что измученные городом путники поминали имя Господне, а приземистый Петровский дворец казался им грудой забытых барчуком игрушек.

Сейчас на Ходынском поле - как раз напротив Петровского дворца, через шоссе - встал царский павильон. И теперь каменные хоромы казались потешной копией этого богатырского, в модном нынче древнерусском стиле, деревянного дворца, украшенного красно-сине-белыми флагами, с главой, покрытой квадратами сверкавшей на солнце жести.

До павильона было еще далеко, но д'Альгейм уже разглядел цепь одинаковых будок, протянувшихся вдоль шоссе. Впрочем, этих будок стояло совсем немного - их цепь была ничтожно мала по сравнению с рядом таких же построек, протянувшихся от шоссе чуть ли не до Ваганькова. Этот ряд встал на краю гулянья широким фронтом - их архитектор явно представлял горожан как фалангу Александра Македонского, вдруг отправленную на Ходынское поле из Москвы. Этот длинный, на целую версту, ряд будок, местами сменявшийся барьерами из жердей, под прямым углом сходился у шоссе с коротким рядом. И в то время как по мере удаления от шоссе, скопления будок становились все меньше, а забранные жердями промежутки между ними - все длиннее, возле шоссе этот прямой угол из будок никакими промежутками не нарушался. Тут громоздилась сплошная твердыня сомкнутых деревянных построек под одной крышей, расстелившейся над ними растянутой гармошкой. Возле каждой будки возвышалась мачта с треугольным красно-сине-белым флажком.

 "Багратионовы флеши" - подумал д'Альгейм, вспомнив недавнюю метафору Бера. Сходство этого прямого угла с бастионом усугублялось оврагом у подножия будок. Овраг, похожий на русло пересохшей реки, начинался у самой дороги и уходил в сторону Ваганьковского кладбища как раз вдоль длинного ряда будок. Его ширина достигала местами сорока саженей, а глубина - трех. Там, где овраг подходил к будкам ближе всего (или же они, послушно выстроенные по линейке на целую версту, к нему подходили), между обрывом и будками оставался неширокий, саженей в пять, карниз. Уходя к Ваганькову, овраг уходил и от ряда будок тоже, постепенно мельчал, а там и вовсе исчезал. Край оврага со стороны Москвы был выше края, подходившего к полю и будкам. Судя по всему, на этом месте вдоль будущего рукотворного оврага располагалась насыпь, а на ней - ветка железной дороги, подведенная к Французской выставке, а затем разобранная. И теперь откос бывшей насыпи уходил прямо в овраг, образуя глубину в несколько саженей, поскольку именно здесь, рядом с шоссе, все желающие уже не первый год набирали себе песок. На дне оврага - да уж лучше сказать, карьера - и сейчас зияли свежие желтые ямы.

- Гспн... - сонно прожевал Дурнев, - господин архитектор, а карта построек у вас имеется?

Николя, сидевший спиной к кучеру, молча протянул полковнику сложенный вчетверо лист, которым он до того обмахивался. Дурнев с третьей попытки разъял упрямые в сгибах, подмоченные потом архитекторских пальцев края бумаги. Карту тут же подбросил встречный ветер, но Дурнев схватил ее и обтянул листом колени.

- Хм... Не густо-с...

Д'Альгейм скосил глаза: на коленях полковника лежал светло-зеленый квадрат в окантовке черных штрихов.

- Петербургское шоссе - прочитал Дурнев, проведя слева направо - прочь из Москвы - пальцем по нижнему краю квадрата. - Тэ-э-экс... Позвольте, а дворец?

Николя достал серебряный карандашик и постукал его кончиком по квадратику в середине нижнего края.

- Ага, вижу... Так-с, а это, стало быть, царский павильон? - спросил Дурнев, взглянув на деревянный оригинал, дрожавший в разогретом воздухе.

- Совершенно верно - произнес Николя, ткнув, однако, на всякий случай карандашом в квадратик с крыльями - трибунами, - изображенный перед дворцом, сразу за дорогой.

- Ага... А это что же у нас? - показал Дурнев на пять одинаковых квадратов, - четыре по углам и один в центре образованного этими значками созвездия, - расположившихся в центре карты.

- Театры. Театры для представлений - сказал Николя. - А вот буфеты - архитектор сверху вниз провел карандашом по штрихам на левом краю карты, а внизу свернул направо и почти тут же остановился. - Пивные сараи... - карандаш опять взлетел вверх и чиркнул по верхнему левому углу листа... - А здесь - батарея орудий - карандаш остановился в середине правого края. - Возле Всесвятского.

- Для чего батарея? - спросил Дурнев.

- Во-первых, для салюта. На Воробьевых горах и у нас дадим салют в конце праздника. Из пушек же выстрелят в небо и зарядами с жетонами в память о короновании - продолжал Николя.

- Но где же эта...Река или овраг, что это? Где это на карте?

- Позвольте, господин полковник... На карте - схема гулянья, только и всего - ответил Николя. - А овраг, да, это овраг - так вот, мы к нему не относимся-с. Откуда ж ему на карте взяться? Для него тут и места не предусмотрено.

Дурнев покивал головой:

- Что ж, верно... Квадратная верста, полагаю, здесь у вас начертана?

- Совершенно верно-с. Площадь гулянья занимает аккурат квадратную версту. Позвольте, а разве овраг сей не в вашем ведении?

- В нашем? - удивился и даже чуть ли не обиделся Дурнев. - Да будет вам известно, милостивый государь, что тут уже не московский участок-с! Да-с!

- Но чей же?

- Третьего стана Московского уезда. Знаю точно, потому как зимой в этом овраге нищенка насмерть замерзла-с.

Кучер натянул вожжи и обернулся, вопросительно глядя на седоков.

Саженях в ста от шоссе начиналось гулянье. Огромный кусок ровного как стол Ходынского поля окружала изгородь высотой в четыре жерди, протянутые от столба к столбу. Ни дать, ни взять загон для скота - тем более что со стороны шоссе изгородь в нескольких местах имела ворота, тоже сделанные из перекладин.

- К театрам - подняв голову, бросил кучеру Николя.

Экипаж погрохотал колесами на бревенчатом мостке, переброшенном через канаву между шоссе и полем, подъехал к изгороди, миновал центральные ворота и двинулся к царскому павильону. Вот проехали звонницу - помост с перекладиной, на которой висели разной величины колокола. Вот позади осталась огромная клумба. Экипаж въехал в тень павильона. Запахло свежими стружками и лаком.

- Да, денег, я смотрю, ваше установление не пожалело... - проговорил д'Альгейм, оглядывая павильон.

- Это вы про что? - отозвался Николя. - Про театры?

- Да... и про театры тоже - ответил д'Альгейм. - Что-то они мне напоминают... Пять похожих друг на друга деревянных театров - одни сцены без зрительных залов - возвышались недалеко от павильона, посреди поля. Один из них стоял в центре, четыре других обращали к центральному свои пустые сцены. Каждый театр тоже окружала ограда из жердей.

- Большой театр, возможно, - сказал Николя. - Ничего удивительного. Их сцены и есть точные копии сцены Большого. После праздничных представлений в Большом декорации привезут именно сюда, для тех же представлений.

- Воистину царский подарок - произнес д'Альгейм. - И что же, после коронования в них тоже оперу петь будут?

- Увы, сударь, - вздохнул Николя. - Сразу после торжеств театры будут снесены. Как, впрочем, и все другие постройки.

- И это по-царски - кивнул д'Альгейм.

- А где же у вас, так сказать, народные удовольствия? - вмешался Дурнев. - Фонтаны с вином, я слыхал?

- На такие-то деньги и реки винные пустить можно было бы - согласился д'Альгейм. - Народную бухгалтерию не проведешь.

- Пивные сараи, одним словом, - подвел черту Николя. Затем он привстал и обернулся к кучеру: - Давай-ка, братец, к Ваганькову углу поворачивай. Знаешь?

Сняв шляпу, кучер поклонился, затем снова нахлобучил ее на голову, и хлестнул вожжами по спинам лошадей:

- Но-о к Ваганькову!

Экипаж свернул с дорожки и ход его сразу стал мягче. Под колесами зашелестела трава.

Д'Альгейм прищурился: в полуверсте от них необычно ровная для Москвы цепочка одинаковых буфетов заканчивалась. Справа от конца этой цепочки белели свежими досками несколько - пять, шесть, семь - сараев. К ним, по диагонали пересекая квадратную версту гулянья, и ехал экипаж.

Вскоре под колесами снова зашуршал гравий. Экипаж резко повернул и д'Альгейм увидел ряд одинаковых сараев, тоже цепочкой, но уже со стороны Ваганькова, выстроившихся на краю гулянья.

- Вот и пивные сараи. Народное удовольствие - произнес Николя. - Не угодно ли осмотреть?

- А чего тут смотреть? Сарай он и есть сарай - недовольно произнес полковник Дурнев.

 Сараи, действительно, издалека отличались только своей новизной. Но вблизи оказалось, что вдоль каждого сарая тянулась труба, от которой отходила пара десятков коротких шлангов.

- Внутри сарая резервуар, сообщающийся с этой трубой, - пояснял Николя, - в него наливают пиво. Затем пиво поступает в гуттаперчевые трубки. Кранов нет ни снаружи, ни внутри.

 "Вот и она, мечта турецкого двора и прусского Генштаба - подумал д'Альгейм. - Бесконечный поток хмельного для русских".

- Сколько же это на одного человека выйдет? - спросил полковник Дурнев, выходя из экипажа.

- По два стакана - ответил Николя. - Емкость той самой подарочной кружки.

Полковник Дурнев хохотнул:

- Вы, сударь, верно, полагаете: подошел босяк, кружку задарма выпил и дальше пошел. Не так ли?

- Кружку, ну, пусть вторую... На полмиллиона, по правде сказать, рассчитано. А придет четыреста тысяч - произнес Николя.

- Немыслимо! - крикнул полковник Дурнев. - Смею заметить, пока до дна всё не выпьют, не отойдут-с! И других не пустят! Вы об этом подумали?

- Я - архитектор - заметил Николя, глядя куда-то внутрь себя.

- Архитектор! А я, милостивый государь, полицейский. Фараон-с! Но русского человека наизусть знаю. И уверяю вас... А ну, стой!

Экипаж за спиной д'Альгейма скрипнул. Д'Альгейм обернулся: на облучке, вытянув руки по швам, стоял и хлопал глазами кучер. Однако кучер был тут не при чем.

- Стой, сволочь!

Взметая сапогами облачка пыли, полковник Дурнев мчался к ближайшему сараю. Д'Альгейм успел заметить тень, метнувшуюся за угол. Однако полковник Дурнев не погнался за этой тенью - он держал путь к дверному проёму, черневшему на фоне белых досок. На бегу достав из кармана свисток, он сунул его в рот, переливисто засвистел и, не снижая прыти, скрылся внутри сарая.

Николя взглянул на д'Альгейма, пожал плечами и пошел вслед за полковником. Д'Альгейм двинулся туда же.

Мрак, царивший внутри сарая, ритмично рассеивали лучи солнца, проникавшие внутрь в такт качавшейся на одном гвозде доске. Через дыру, которую эта доска прежде закрывала, и сбежали, вероятно, обитатели сарая. Последний из них - маленький невзрачный мужичонка лет двадцати - сейчас болтался в руках полковника Дурнева.

- А что вы, сволочи, тут делали, а? А-атвечать!

- Мастеровые мы... - сумел, наконец, пробормотать мужик, когда Дурнев устал и опустил его на земляной пол, а ворот полосатой коломянковой рубахи перестал мужика душить. - Мастеровые господина Силуянова.

- Полковник, отпустите же его! - крикнул Николя. - Это Савка, рабочий Силуянова, подрядчика.

- Ишь, глаза-то бегают... - продолжал Дурнев. - А дружки его где? Может, вы, господин архитектор, знаете? Где дружки, сволочь? Бабу, небось, всей артелью тараканили? А?!

- Вечеряли мы, вашблагороть.

- Вечеряли... - Дурнев поддал сапогом расстеленную на полу тряпицу: в стену сарая полетели куски черного хлеба и пара луковиц. - Вам бы, сволочам, только жрать, да девок портить. Тебе кто здесь жрать позволил, а? В присутственное место тебя кто пускал?

- Господин полковник! Вы, кажется, постройки осмотреть собирались? - повысил голос Николя.

- Извольте не указывать, сударь! - крикнул Дурнев. Даже в полумраке сарая было видно, как покраснели его глаза. - Я вам не Савка-с! Я при исполнении-с! В казенном месте жрать никому не положено-с!

Не выпуская ворот мужика из левой руки, полковник Дурнев правой обыскал его, ничего не нашел и снова принялся кричать:

- Мастеровые, говоришь? А паспорт где? Паспорт где, сволочь?

- В конторе - просипел мужик - у господина Силуянова.

- Так это у Силуянова. А у тебя что, морда татарская?

Сбитый с толку мужик развел руками.

- А отчего это у тебя щека распухла? Да не эта, другая. На пасеку лазил? То-то я и смотрю. Вечор как раз на Петровских дачах пасеку обокрали. Али зуб болит?

- Не болит, вашблагороть. Это я доесть не успевши.

- Не болит, говоришь...

Дурнев мельком оглянулся на д'Альгейма и Николя:

- Я вас догоню, милостивые государи... Так на пасеку лазил, али зуб болит? Признавайся, сволочь!

- Болит, вашблагороть...

- Ну так я тебя вылечу... Господа, я же сказал, что догоню, - уже не оборачиваясь, глухо проговорил, почти промычал полковник Дурнев.

Он сунул руку в карман кителя и достал маленькие блестящие щипцы.

- А ну, рот открой!

- Владимир Владимирович! - проговорил д'Альгейм. - Это надо прекратить!

- Каким образом? - испугался Николя. - Он же сказал, что при исполнении...

- Господин полковник! - тонким голосом крикнул д'Альгейм. - Извольте прекратить это безобразие!

- Шире! Шире открой! - кричал Дурнев. - А ну! Баба рязанская!

Мужик взревел нехорошим, животным голосом. Грязные ступни его ног снова зависли над земляным полом - зуб явно оказался коренным.

- Прекратите! - закричал д'Альгейм. - О, боже!

Архитектор Николя схватился за голову и выбежал прочь, на волю, туда, где пели жаворонки.

Рев мужика перешел в хрип, но вдруг и хрип прекратился. Рука полковника Дурнева взлетела вверх и мужик кулем осел на пол.

- Ну вот, а ты говорил... - пробормотал Дурнев.

Он подобрал с пола фуражку и шагнул к двери. Проходя мимо д'Альгейма, Дурнев посмотрел сквозь него мутными красными глазами. К вискам полковника прилипали колечки мокрых волос.

- И не смейте, сударь, учить р-р-р-русского человека! - прохрипел он. - Я при исполнении. Двадцать шесть лет верой и правдой служу я государю моему! А вы нашего дела не знаете-с.

* * *

На столе стояли самовар, чайник, стаканы, тарелка с толстыми ломтями ситного хлеба, тарелка с сахаром, бутылка водки, две бутылки сидра и пара керосиновых ламп с отражателями. За столом сидела коротко остриженная барышня в очках с круглыми синими стеклами. Она пересчитывала куски сахара и пела:

- Alons enfants de la patrie... le jour de gloire... Чёртова дюжина... est arrivée!... Хватит, но только если Энский не притащит свою зазнобу. Но чёрт с ней, отдам свой... Alons enfants de la patrie...[14]

- Да будет вам одно и то же, право! - взмахнул руками молодой человек в студенческой тужурке, сидевший на стуле у стены. - Не знаете дальше - пойте что-нибудь другое! А лучше вообще не пойте! Удивляюсь, чему вас в консерватории учили! Нешто разве петь "Alons enfants" с обывательскими, мещанскими модуляциями! Да-да, с мещанскими! "Окрасился месяц багрянцем"!

Молодой человек встал и начал ходить за спиной барышни. Его отражение в самоваре стало то увеличиваться и приближаться с угрожающей быстротой, то столь же быстро уменьшаться.

- Базиль... Базиль, раньше ты не говорил таких слов... - горестно прошептала барышня.

- А вы раньше так не пели! Вы раньше иначе пели! Право же, это невыносимо!

Прижав к вискам кончики вытянутых пальцев, молодой человек бросился к двери, но тут же вернулся и произнёс:

- Идёт!

- Базиль, ты мерзишь мною... - продолжала барышня дрожащим голосом.

- Он идет, Ольга! Вы что, не слышали?! Извольте отбросить сантименты! Дулин пришел, а она, видите ли, со своими сантиментами! Прекратите сантименты сейчас же! Douline est arrivée![15] Vous saisissez? Verstehen Sie?[16]

- Сама'га! У вас тут у'гоки немецкого, д'гузья мои? Или ф'ганцузского? - крикнул Дулин, входя в комнату. За порогом он с грохотом обрушил на пол вязанку дров, снял, блеснув лысиной, плотницкий картуз вместе с париком и швырнул его в руки подоспевшего Десницкого, покосился на Ольгу и позволил ей стащить со своих плеч потёртый, пропахший конюшней армяк. - На улице ваши экзе'гсисы слышно, но суть понять т'гудновато! Так-то вы усвоили п'гавила конспи'гации? Ну?! Что вы на меня уставились? Са-ма-'га! Vous saisissez?

- Кострома, Базиль! Кострома!

- Кострома...

- Кост'гома! С'газу видать, батенька, что не потчевала вас ох'ганка бе'гёзовой кашей! - продолжал яриться Дулин. - Ну кто же так себя ведёт, суда'гь?! Вся слобода 'гаспевает "Во субботу день ненастный", да мо'гды бьёт, а они тут шпионские вокабулы 'газучивают!

Дулин шагнул к столу, схватил бутылку водки, размахнулся и, крякнув, швырнул её в окно. Стёкла форточки и бутылка разлетелись на мириады осколков. В прокуренную комнату ворвался свежий ветер.

- П'гоклятый! - гаркнул Дулин, дробно топая ножками и багровея от натуги. - Каналья! О, шкодливая бестия! Мо'гда п'госит ки'гпича! Nado poiti na huy!

Из-за окна донёсся торопливый стук сапог, подкованных по-казённому.

Дулин взял с умывальника кувшин, спустил в него полсамовара, зажмурился и плеснул кипятком в форточку. Под окном раздался вой, а следом застучала и вторая пара сапог.

- Двое, как обычно, - произнёс Дулин. - Один соглядатай за нами и один соглядатай за соглядатаем. Ба'гышня, заткните оконце подушкой. Неплохо бы вам, кстати, научиться визжать по-бабьи! Научим! А вы Десницкий, если не ошибаюсь? Вы тоже визжать не умеете? Скве'гно! А'гхискве'грно! Ничего, научим и вас тоже!

Начали подходить вожаки московских "пятёрок": конторщик Рябов из Хамовников, учитель Рыбников, студент с невыдуманной фамилией Палачёв-Монахов, почтовый чиновник Бельский, безликий Энский. Вошел и сразу стал наливать себе одному чай беглый семинарист Джугаев - юнец с лицом, до глаз заросшим иссиня-черной, как будто приклеенной бородой. Незаметно, будто из стены вышел, в комнате оказался Жмудовский - молодой человек с огромным тюремным стажем, похожий на чахоточного ангела, отдавшего в кондитерской свои крылья за фунт конфет.

Десницкий сидел в углу, прикуривал одну папиросу от другой, каждые пять минут вставал, машинально пожимая руку очередному "пятёрочнику", но думал о своём.

Год, всего год назад он был обычным студентом-медиком Московского университета, но не ценил своего заурядного счастья. Нет, не ценил... Жизнь его наполняли лекции, экзамены, жжёнка, гулянья в Татьянин день, драки с охотнорядцами, чтение вслух "Луки Мудищева", обструкции начальству - всё как у людей. И надо же было однажды принять приглашение Никитина с юридического и прийти к нему в гости, чтобы там понравиться его сестре! Десницкий скрипнул зубами, вспомнив кукольное личико Никитиной и ее необъятный зад - громадный настолько, что при виде его вспоминались истории про компрачикосов и китайские воспитательные заведения, где по прихоти полового сумасброда девочек выращивали в кувшинах заказанной формы.

Не прошло и недели, как в каморку Десницкого явился хожалый из Яузской части - с повесткой. И вот уже Десницкий давал объяснения в полиции, рабски разборчивым почерком писал на листах казенной бумаги, что ходил, дескать, в гости, пил чай цветочный 2 (два) стакана, пользовался теплом от печки, танцевал, слушал игру г-жи Никитиной на арфе, ездил с г-жой Никитиной на санях, а на святках прокатился с ледяной горки, обняв при этом г-жу только в видах ея телесной безопасности, но отнюдь не в знак страсти, объяснения и обещания! И хотя свидетелем в этом деле выступал один лишь Никитин, дело запахло Сибирью.

Десницкий покраснел, вспомнив участливый взгляд сокурсника Никитина - поповича Успенского: "Положение твоё, Васька, хуже губернаторского... Обольщение простое с "торжественным обещанием на ней жениться" - это ещё пустяки. А вот квалифицированное обольщение - это пиши пропало! Тут и факта любодеяния не надо. Постой, на память скажу... Не ты первый... Вот: "Уложение о наказаниях признаёт склонение к добровольной связи несовершеннолетней невинной девицы, хотя бы и достигнувшей 14 лет от роду, мужчиной, имевшим в отношении к ней обязанности опеки, надзора, попечения или услужения". Услужения, слыхал? Стало быть, ты ей руку подал, чтоб она из саней вышла - ан уже и услуженье! Обольщение простое - от года и четырёх месяцев до двух лет. Квалифицированное - ссылка на житьё в Сибирь с лишением всех особенных, лично и по состоянию присвоенных прав и преимуществ или же отдача в исправительные арестантские отделения. А ты думал! Азия, брат! А-зи-я! А у вас что, и впрямь ничего не было?"

Так начались скитания Десницкого по чердакам, подвалам и дачам: там дрова наколоть, там воды натаскать, там двор подмести. К весне он уже оголодал и оборвался до того, что захотел идти в полицию: вот топор, вот голова моя! Тут-то и предложил ему работу Смирнов - странный господин из гостиницы "Мадрид", для которого Десницкий прежде бегал за особенным коньяком к братьям Елисеевым или за редкими винами в дом Дёпре.

Работа была нетрудная - разносить по заученным наизусть адресам пачки бумаг, обернутые в клеёнку, или кусочки похожего на мыло вещества или мотки какого-то лохматого шнура - с наказом, однако, ни у кого не спрашивать дорогу и ни за что не попадаться в руки полиции. О наказе этом Десницкий, обрадованный первым "гонораром" (как называл плату за его услуги сам господин Смирнов), поначалу особо не задумался. Он и сам настолько привык остерегаться полиции, что ему уже стал казаться естественным и страх перед ней Смирнова - весьма респектабельного господина, неизменно пившего лучшие коньяки и поглощавшего доставленных от Тестова рябчиков, при том, что женщин (самых дорогих) он приводил к себе в такие скромные апартаменты (не странно ли, в самом деле?), как две комнаты в "Мадриде". Глаза Десницкому открыла ученица консерватории Ольга Извоцкая.

Там, в особняке на углу Мясницкой и Малого Харитоньевского, куда Десницкий принёс очередной свёрток в вощёной бумаге, ему предложили откушать горячего чаю - день выдался слякотный, и хотя за месяц работы на Смирнова Десницкий успел приодеться, сапоги бывшего студента по-прежнему не могли не вызвать жалость у такой девушки, как Ольга, которая случайно вышла в кухню и застала там его, передающего сверток гостившему в их доме родственнику. Случилось так, что как раз за пару минут до прихода Десницкого Ольга впервые в жизни выпила вина. Охваченная порывом радости, жалости и любви ко всему человечеству, она выставила в комнаты родственника и выгнала чёрным ходом прислугу, усадила Десницкого за самоварный столик, собственноручно налила ему чая и принесла огромный клин кремового торта с эротичнейшей вишней на вершине полусферической плюхи безе. Поняв по речи Десницкого, что он вовсе не выходец из народа, Ольга сначала огорчилась, однако разговор продолжился. В какой-то момент Десницкий упомянул Смирнова.

Оказалось, Ольга прекрасно знала этого субъекта. Но Смирнов, по её словам, был вовсе не шулером и не маклером, как полагал Десницкий, а социалистом. Сама Ольга узнала о подлинном облике Смирнова благодаря кузену, для которого, собственно, Десницкий и принёс от Смирнова в тот памятный вечер, ни много ни мало, последнюю часть взрывчатого снаряда.

Узнав об этом, Десницкий не смог не сравнить Смирнова с образом Рахметова.

 "Да-да, Базиль!" - горестно качала головой Ольга, глядя в его глаза. - "Таковы они на самом деле, эти социалисты. Собирают деньги с рабочего люда обманом, а с богатых - шантажом. А потом мотают ими в трактирах и докторионах. Смирнов однажды и с губернатора собрал: подари, мол, своё авто, не то на дуэль вызову. Верьте мне, верьте!"

Однако ошеломление Десницкого было настолько велико, что в тот вечер он так и не смог поверить Ольге, но решил задать вопрос самому Смирнову. В ответ Смирнов высек Десницкого арапником. А утром принес в дворницкую, где Десницкий квартировал, газету "Новости дня".

Главной новостью того дня стало убийство купеческой дочери Никитиной: неизвестный изувер ночью проник в собственный дом Никитиных на Пречистенке и перерезал ей горло от уха до уха. Сыщики терялись в догадках: имущество Никитиных не потерпело ущерба, а женская честь г-жи Никитиной - оскорбления. Причину убийства надо было искать в кругу знакомых дома - уверял журналистов судебный следователь по особо важным делам Кейзер. Он же намекнул на двадцать шесть... простите, двадцать восемь студентов Московского университета, в разное время сводивших знакомство с г-жой Никитиной, а вскоре после этого бесследно исчезавших.

Так, ступень за ступенью, Десницкий погружался в этот странный и страшный мир. Путь назад ему был накрепко закрыт, и единственное, на что теперь мог рассчитывать несчастный юноша, была возможность вскоре поехать в Америку с ответственным делом. Обещание этой поездки он, вместе с ежеутренней лоханью ресторанных объедков, стал получать от Смирнова вместо прежних "гонораров".

Ольга, изгнанная тем временем из дома за внебрачную беременность (ложную, что выяснилось уже во время родовых схваток), теперь выполняла роль горничной на квартирах, снимаемых для сходок. С Десницким они сошлись короче, чем того требовали приличия. И теперь молодые люди вместе несли бремя и конспиративной жизни, и лакейских обязанностей, и вынужденного конкубината.

Десницкий, впрочем, сильно уступал Ольге по части нахальства - сказывалось, видно, разница между домашним воспитанием Ольги, на которую никто никогда не смел повысить голос, и казенным воспитанием Десницкого стоимостью 36 копеек серебром в день. Ольга отважно, хотя и за глаза, называла Дулина Стенькой Разиным, а Смирнова - Талейраном.

 "Не забывай, Базиль: Смирнов - всего лишь жалкий фактотум Дулина" - неизменно говорила она, стоило Десницкому вслух предаться мечтам об Америке. Такой поступок вообще был, по ее мнению, недостоин гражданина. - "И ни гроша он без ведома Дулина не потратит, не говоря уж о твоей поездке с ответственным делом".

 "Так уж и фактотум!" - возражал Десницкий. - "Такими деньжищами ворочает - и фактотум?"

 "Что там деньжищи!" - продолжала обличать Ольга, тиская мокрый комочек носового платка. - "Полно! Не в деньгах сила этих людей. Ты ведь ни за какие деньги не станешь бить лежачего ногами, не плюнешь в образа, хотя во Христа не веруешь, не обманешь дитя... А они будут бить, они плюнут, обманут. Потому-то и деньги у них водятся... Вот их деньги, Базиль, ты можешь взять с чистой совестью! Это не будет кражей! Все кругом только спасибо скажут, что ты этих извергов без кассы оставил. Низость, Базиль! Низость - вот в чем их сила. И больше этой силы нет на земле сил! Так забери же их силу, и отдай тем, кто ее достоин! Мало ли на Руси истинных социалистов? А коли не видишь их сам, что мешает тебе, нам с тобой, создать свой собственный кружок?"

- Тяга этого народа к самоуничтожению очевидна! - вырвал Десницкого из забытья возглас, чрезмерно резкий даже для Дулина.

Но восклицал именно Дулин, и восклицал он, в упор глядя на Десницкого, - совсем как гимназический учитель математики Протасов по кличке "Сыч", любивший криком взорвать сонную одурь урока. Десницкий похолодел: уж не проник ли Дулин в его мысли? Однако, смерив Десницкого взглядом, Дулин отвернулся и продолжил расхаживать по комнате и отражаться в самоваре:

- Об этом говорит и статистика винной торговли, и статистика младенческой смертности, и бесчисленные заметы корреспондентов народной жизни. Что ж, таков ответ народа на неслыханное ограбление, на препохабнейшее "освобождение", так сказать, народа без земли, "освобождение" его от земли, да и от самой жизни. Но такого ли ответа ждет от него история? Скажите, товарищи! Скажите... - продолжая держать в кармане левую руку, Дулин обвел собрание правой рукой.

Ответить никто не решился.

- Нет, не такого - сам себе ответил Дулин. Он сунул большие пальцы за края жилета, шевельнул ладонями-плавниками, и продолжил расхаживать по комнате.

- Другая омерзительная черта этого народа - его вечное детство. И детство его паче пьянства. Русский народ насильственно удерживают в детстве! Не дав земли, ему не дали своего хозяйства, сиречь оставили в вечных работниках-захребетниках: за хозяина завалюсь - ничего не боюсь! Фабричный же пролетариат, единственно способный увидеть последнюю черту, к которой подводит его капитал, пребывает в ужасающе ничтожном количестве. Но и этот пролетариат придворная камарилья не мытьем так катаньем низводит на положение детей. Вот, пожалуйста: взгляните на те гаденькие пестрые тряпки-склянки, которыми коронованный прохвост обвешал нынче всю Москву. Ну как же! Он ведь батюшка! Он о детях радеет! Пусть его агукает, да пузыри от счастья пускает! А тот и горазд пускать свои дикарские пузыри... Порфироносный архипрохвост еще и подарочки с конфектами деткам своим приготовил! Доходит ли до вас вся чудовищность августейшего коварства?

Джугаев допил чай, шумно крякнул и, стерев пот со лба, - узкой белой полоски в зарослях черной как смоль шерсти, - тут же принялся наливать себе второй стакан.

- Есть мол, на свете скатерть-самобранка - значит, есть и другие чудеса - продолжал Дулин. - А раз есть чудеса, есть и боженька! А раз есть боженька, значит, царь - его помазанник, ибо несть власти, аще не от Бога! О, канальи! - Дулин воздел к потолку сжатые кулаки и потряс ими. - Товарищи! Народу не дают повзрослеть, стать гражданами своего отечества, взять собственную судьбу в свои руки. И в этой обстановке Центральный комитет решил пойти на чрезвычайные меры! Товарищи! Нынешняя так званная коронация дает нам небывалые возможности! Путь страданий, лежащий перед народом, можно и нужно сократить! И притом изрядно! Народ должен отвыкнуть от детства и влиться в семью европейских народов! Выхода, товарищи, нет! Либо русский мужик отвыкнет от детства и станет ответственным гражданином, либо он останется с соской во рту и чрез сию соску сопьется окончательно и навсегда, чем вычеркнет себя из семьи европейских народов! Tertium non datur![17] На подлинный смысл этой коронации и самодержавия вообще народу надо указать действенным примером! Ткнуть русского мужика харей в его филистерское отражение надо тоже! А сделать это придется сурово, но справедливо!

Джугаев звучно хрустнул очередным куском сахара. Бельский сморщился и потер челюсть.

- Нельзя ли потише? - не выдержала Ольга. Голос ее, впрочем, прозвучал не столько раздраженно, сколь кокетливо.

Джугаев поднял голову и удивленно взглянул на нее.

- Да-да, я вам говорю - произнесла Ольга. Она сняла очки и посмотрела прямо в фаюмские глаза Джугаева. Улыбка, заигравшая было на лице девушки, начала угасать.

- Бирыс! - ответил Джугаев. - Мочёлка сопливая.

- Что-о-о? - воскликнула Ольга. Лицо ее мгновенно покрылось крупными багровыми пятнами. Беспомощно оглянувшись, Ольга остановила взгляд на Дулине.

- Ах ты ж, мочёлка! - сказал Джугаев. Он сгреб оставшийся на тарелке сахар и швырнул его Ольге в лицо.

Все сидевшие, за исключением Джугаева, вскочили со стульев.

- Джугаев! Я ведь уже говорил вам! - крикнул Палачев-Монахов. - Что вы себе позволяете!

- Стыдитесь! - крикнул Дулин.

В комнате воцарилась тишина. Спрятав лицо в ладонях, Ольга беззвучно плакала.

- Стыдитесь! - повторил Дулин. - Так-то вы понимаете свой долг перед народом! А известно ли вам, какие университеты прошел ваш товарищ? Не известно! Стыдитесь! И подумайте хорошенько на досуге, где вы получили свой румянец во всю щеку и свою боярскую, да-да, боярскую стать! И в каких трущобах, в каких эргастериях и казематах был выкраден румянец для ваших щечек, образованная барышня! Об этом тоже подумайте! Об этом давно было пора подумать! Раньше, чем вы принялись заигрывать с народом-с!

Ольга всхлипнула в последний раз, судорожно вздохнула и умолкла. Джугаев залпом выпил второй стакан заварки с кипятком и высморкался.

 "Ничего... молодая еще..." - краем уха выловил Десницкий из шепота "пятерочников". Чьи-то руки потянулись к кранику самовара. Рукав с пуговицей почтового ведомства метнулся к рассыпанному на полу сахару. Хлопнула пробка сидра.

- Давненько я хмельного не пивал!

- Будет вам, батенька! Это ж слезы, а не хмель! Вот у нас на Дону...

 "Бежать! Непременно бежать!" - мелькнуло у Десницкого.

Ступеньки за дверью скрипнули, дверь приоткрылась и в комнату проскользнул Смирнов собственной персоной. Он кивнул Дулину, подошел к Джугаеву и что-то прошептал в его ухо.

Джугаев недовольно поднял голову и вопросительно взглянул на Смирнова.

Смирнов опять нагнулся над ухом семинариста, тут же отпрянул и поморщился - видно было, что шерсть на голове Джугаева неприятно щекотнула его лицо - потер кончик носа и снова что-то прошептал.

- Э-э-э-эшмахма дасцхвелос![18] - прорычал Джугаев.

Смирнов выпрямился и замер в выжидательной позе. Джугаев бросил в рот очередной кусок сахара, отхлебнул чай, громко глотнул, а затем снял ногу с краешка стула, на котором сидел Палачев-Монахов, сбросил сапог и принялся разматывать портянку.

Запахло сыром бри. Уже вполне оправившаяся Ольга встала и, громко стуча башмаками, вышла на лестницу.

Джугаев вытащил из портянки нож - большой и страшный, как у людоеда из "Мальчика-с-пальчика" в красочном базельском издании - и, не глядя, метнул его в пол. Нож на вершок вошел в широкую некрашеную доску и запел голосом разбитой гитары. Джугаев снял еще один слой портянки, под которым оказался шерстяной носок, извлек из носка ключ и, взглянув в глаза Смирнову, бросил ключ на стол.

Смирнов по-английски улыбнулся, подобрал ключ и направился к выходу.

- Постойте, Смирнов! - произнес Дулин. - Вы что же, не останетесь?

- Задержусь! - передумал вдруг Смирнов.

Десницкий выскользнул на лестницу. Ольга стояла там, сложив руки на груди. Она с ненавистью посмотрела на дверной проем и отвернулась к окошку, за которым садилось солнце.

- Куда ж нам плыть... - пробормотал Десницкий. При виде тонкой шеи, покрытой завитками русых волос, ему вдруг стало жаль Ольгу. Он осторожно положил ладонь на ее плечо.

- Сегодня или никогда - задумчиво прошептала Ольга.

- Что? - переспросил Десницкий.

Ольга резко обернулась:

- Ты еще ничего не понял?

- Нет - пробормотал Десницкий, хотя все он прекрасно понял, вернее, почувствовал - по холодку, который возник в его животе и начал ползти вверх, к сердцу.

- Отсюда Смирнов пойдет за деньгами. За большими деньгами, судя по тому, что они затевают. С этими деньгами он, скорее всего, вернется в свои номера.

- И что же? - продолжал притворяться Десницкий.

- Что? Ты, кажется, собирался в Америку?

Десницкий пожал плечами.

- Кстати, ты еще не понял, что в их деле... В нашем деле время от времени приходится сбрасывать балласт. Как на воздушном шаре, знаешь?

Десницкий внимательно заглянул Ольге в глаза.

- И кто-то обязательно становится таким балластом... Мы с тобой раз в две недели ставим самовар для гостей, а прочее время скучаем - вот и вся наша работа. Не маловато ли за те деньги, что на нас тратят, Базиль? А может, ты ждешь, чтобы тебе поведал это Дулин? Или Смирнов? Или этот инородец? Какая, впрочем, разница!

- Объясните... - прошептал Десницкий.

- Этот Джугаев - их главный казначей. А вовсе не Смирнов. Но сегодня деньги будут у Смирнова. Перед тем пожаром в депо Джугаев тоже ему ключ отдавал.

- Почему вы думаете, что Джугаев - главный казначей?

- Не знаю... Вернее, знаю, но не могу объяснить... Ты богатых людей видел, Десницкий? Нет, не Смирнова, не Дулина, а по-настоящему богатых? Своими собственными деньгами богатых? А я видела. И вот что я тебе скажу... Страшен этот круг, Базиль... Бежишь от них, а возвращаешься к ним же... Нет богача, который отдаст свои деньги доброй волей. Потому что богатство - род сумасшествия. А раз Господь решил покарать кого-то безумием, Он своего решения не изменит. И вылечить такого нельзя. Деньги у него можно только отнять. Таким же безумцам, способным кожу с живых сдирать. Этим Джугаев и занимается.

- Этот мальчишка... Позвольте, да ведь он младше меня.

- То-то и оно. Это вы в сорок лет у батюшки с матушкой дозволение жениться на коленях вымаливаете. А у дикарей осьмнадцати лет уже гаремы.

- Полноте... "Гаремы"...

- Да, гаремы! - продолжала Ольга. - Но это там, у туземцев... А вот в России он зарежет или почту разобьет, и ничего ему не будет, кроме церковного покаяния, потому что годами не вышел. Да и то сказать... Ты заметил, как он владеет ножом?

Десницкий изумленно взглянул на Ольгу.

- Так вы полагаете...

- Да, полагаю... Базиль, сегодня или никогда! Никогда или сегодня! О, Базиль!

Ольга обхватила торс Десницкого и провела ладонями по его спине.

- Базиль! Мой Базиль!

- Позор! - крикнул Дулин, поднимаясь по лестнице и застегивая штаны, украшенные на коленях заплатками с изображением бурбонских лилий. - Разврат!

Десницкий отпрянул от Ольги и с ужасом взглянул на нее. Как они могли не заметить, что Дулин выходил на улицу?

- Вольно вам предаваться амурам где угодно и с кем угодно! - шипел Дулин. - Но только потом... - несмотря на неустойчивость, шагавший через ступеньку Дулин поднял кверху указательный палец - ... потом извольте не подавать просьб о воспомоществовании!

Он рванул дверную ручку и захлопнул дверь за собой. Массивный кованый крючок, висевший с внешней стороны двери, два раза звякнул, покачался еще беззвучно и, наконец, замер.

- О, боже! А вдруг он слышал?

- Не слышал - отрезала Ольга. Она подошла к двери и приложила ухо к щели. Лицо ее начало меняться. Она отпрянула, помотала головой, а затем снова припала к щели. Не глядя на Десницкого, Ольга поманила его рукой. Десницкий подошел. Ольга присела на корточки и молча указала ему на щель между дверью и косяком выше себя. Десницкий поколебался - не так-то просто было ему нарушить первые из неписаных правил порядочности, подчинявших себе московского студента. Но Ольга схватила Десницкого за руку, подтащила к себе, привстала и чуть ли не силой приложила его голову к щели так, что юноша услышал приглушенный голос Дулина:

- Ну, а теперь, товарищи, прошу особого внимания. Сейчас с отчетом выступит товарищ Гастроном.

- Что такое? - недоуменно прошептал Десницкий.

- Тихо! Слушайте!

- Товарищ Гастроном, можете быть совершенно открытым! - подбодрил Дулин. - У нас тут не институт благородных девиц.

- И не консерватория - хмыкнул Смирнов.

- Подлец! - прошептала Ольга. - Боже, какой подлец! Накажи его проказой, Господи!

- Итак, слушаем товарища Гастронома - повысил голос Дулин.

- Товарищи... - произнес Смирнов. - Собственно, сказать мне надо не так уж много. Главная работа успешно проделана. Осталось лишь расплатиться за нее. Если в двух словах, понадобится шесть тысяч целковых серебром. Две тысячи даст Центральный комитет. По одной тысяче должна сдать каждая пятерка. Из соображений конспиративных сию бухгалтерию я распространять не буду, но если у кого-то возникнут вопросы, отвечу.

Ольга многозначительно посмотрела на бледного Десницкого. О том, что через Смирнова проходят крупные деньги, Десницкий знал и раньше. Но чтобы это были столь непостижимо огромные деньги! О, Боже, с кем он связался!

Раздался громкий кашель - Жмудовский, смиренно кашлявший весь вечер в кулачок, дал наконец себе волю. Затем прозвучал его голос:

- Или пан Гастроном доложит, за что отдать рубли?

- Хм... Ну что ж, извольте... Шестнадцать золотых кружек по образцу коронационных. Все покрыты тонким слоем эмали и проданы на Сухаревском рынке за жестяные. Каждая кружка - это семь тройских унций, то есть почти полфунта чистого золота. Проданы в течение шести дней. Первую кружку продавали один полный день за полтинник. Все остальные - спустя четыре дня, в течение двух минут. По пяти алтын.

- Все сразу? - воскликнули двое хором.

- Ну зачем же сразу? - послышался голос Дулина. - Пятнадцать человек продавали в разных концах. Но продавали сразу же, как только приходили.

- Это обошлось партии в четыреста рублей - снова взял слово Смирнов. - С учетом того, что сработать кружки пришлось во Франции. Да, и еще потратились на доктора, потому что одному из наших людей в свалке за обладание кружкой прокусили палец и у него начался антонов огонь. По этому вопросу всё. Еще один: неупиваемая или неиспиваемая, как мы условились ее называть, кружка. Вопрос менее дорогой, однако трудно было найти исполнителя.

- Нашли?

- Да. Агент получил набор специальных кружек для фокусов и одну обычную коронационную кружку. С помощью этих предметов он убедил посетителей трактиров, что обладает кружкой волшебной. То есть коронационной кружкой, в которой не иссякает пиво. Вечной, так сказать, кружкой. Объяснения, полагаю, не понадобятся.

- Засим же наш аге-е-ент... - наставительно продолжил было Дулин за Смирнова.

- Этот вопрос расходов не потребует - потупился Смирнов.

- Браво! - поаплодировал Дулин кончиками пальцев.

- Далее. Пряник ядомый, но никогда не иждиваемый...

- Ты понял? - одними губами спросила Ольга Десницкого.

Тот изумленно помотал головой.

- Они решили обмануть народ. Сделать эту коронацию еще более похабной, чем ее задумал царь. Но зачем?

- Зачем? - произнес вдруг Смирнов громко, в ответ на чей-то глухой возглас. - Затем, что народ должен будет испить чашу удовольствий, так сказать, до конца. Кроме пряника наши агенты также демонстрировали райские сласти, сиречь парижские леденцы из обычного, однако, кулька, который будет вкладываться в прочие гостинцы. С непривычки, уверяю, русский вкус и впрямь будет ими прельщен. Впрочем, не будет, а уже проверено. Далее. Скрепя сердце, Центральный комитет решил дополнить официальный список обещанных развлечений собственными афишками, в коих значатся... Значатся... А, вот она... Читаю:

- "В особых балаганах для взрослых будут также показаны: брачные пляски и последующие случки негритянские, индейские, княжеские, лиц духовного звания и случка просто канатоходца и канатоходицы прямо на канате. Отдельно для господ и дам будут показаны великанские особы пола мужеского и пола женского в натуральном виде. Затем по жребию будет разыгран бесплатный доступ на сеанс наблюдения за случкой названных особ. В театрах по окончании представлений будут даны сеансы поедания удавами кроликов, а львами - антилоп. В антрактах - японская дуэль до победного конца и казнь по-американски. Последний номер - децимация городовых: расстреляние каждого десятого из секретных митральез новейшей системы".

Дулин расхохотался.

- И ничего-то... ничего вы нового не придумали! - пропищал он сквозь смех. - Просто... пообещали... ха-ха-ха... публике все увеселения Востока и Запада... от древности до наших дней... которых у нас пока не видали... или забыли... ха-ха-ха!

- Тем более, что на коронование понаехали приглашенные инородцы - невозмутимо продолжал Смирнов. - Все эти тунгусы, бурята, евреи, татары, эмиры. Современники, так сказать, старины глубокой. Прямо в чалмах и халатах, чуть не в шкурах по Москве разгуливают... Придворные повара с ног валятся - каждому снедь особая нужна. Да-с... Так что весьма достоверно выглядит. Ну, да будет об этом. Главная же статья расхода - это задаток и последующая премия золотой роте. Иными словами, господа с Хитровки равномерно распределяются на гулянье, где выказывают крайнее нетерпение и своим поведением побуждают гостей следовать их примеру. Три рубля на голову, меньше хитрованцы не возьмут. Ну вот и все-с.

- Если вопросов больше нет, прошу делать вклады - провозгласил Дулин. - Если разверстать поровну, то на каждую пятерку ляжет ровно по тысяче.

Собрание зашумело.

- Товарищи, я... мы прекрасно все понимаем! - повысил и без того пронзительный голос Дулин. - Однако плата не терпит никакого отлагательства! Наступил решительный момент, товарищи! Одному Богу известно, когда наступит следующая коронация.

- Вопрос все-таки есть! - донесся до Ольги и Десницкого голос Палачева-Монахова.

- Говорите. Только короче - окрысился Дулин. - Благодарю вас, товарищ Бельский... Энский, вы образцовый сборщик, право же... Илья Петрович! Рыбников! Ну, это просто выше всяких похвал... Так-с... Хамовники, Пресня, Рогожская.... Ну что там у вас, Палачев?

- Кружки золотые! - воскликнул Палачев-Монахов. - Сласти, случки, расстреляние - прекрасно! Но почему это потребовало так много денег? Все слухи, которые должно ими возбудить, и так уже ходят по Москве. Я сам их слышал, и не раз. И не только я... А хитрованцы и без нас на Ходынке в первых рядах будут. Они туда просто переселятся. Да-с! Если же вы хотите возбудить или усилить праведный гнев народа, то...

- Продолжайте, продолжайте - перебил его Смирнов зловещим голосом.

- Вместо того, чтобы снова дружиться с разбойным элементом - поник Палачев-Монахов, - не лучше ли было бы создать, наконец, на эти деньги боевитую, крепкую пролетарскую газету? Я и название уже придумал, вы не забыли, Дулин?

- Будет вам якать, господин хороший! - взвизгнул Дулин. - Извольте подчиняться партийной дисциплине. Большинство проголосовало за акцию. Акция была исполнена. Остался один лишь вопрос оплаты. Не забывайтесь, милейший! Вы не Пушкин, чтобы специально для вас газету создавать!

Как ни муторно было на душе у Десницкого, он улыбнулся и посмотрел на Ольгу. И тут Десницкий с ужасом увидел, что грудь Ольги обхватила чья-то толстая рука, а ее рот и, одновременно, нос зажимает одна ладонь - широкая как дворницкая лопата, и поросшая мерзкой кобелиной шерстью. В тот же миг чужие руки были наложены и на самого Десницкого. Его грубо развернули и он увидел перед собой каску с жандармской кокардой, брови вразлет и черные, близко посаженные глаза - ни дать ни взять, вареная креветка. Жандарм поднес к лицу Десницкого дуло револьвера и негромко произнес:

- Все понятно?

Десницкий молча кивнул. Он вдруг с изумлением почувствовал, как в глубине его души начинает закипать восторг. Вот средство уйти от этой шайки! Что же он так долго медлил?!

- Сколько их? Восемь?

Десницкий мысленно пересчитал членов собрания, сбился со счета, пересчитал снова и снова кивнул. С улицы донеслось протяжное "Во субботу день ненастный!", дополненное бабьим визгом. Дулин между тем затянул новую речь. Говорил он ладно и громко, даже надсадно. Но голос его теперь показался Десницкому отзвуком какого-то давнего кошмара, чуть ли не воспоминанием. Чудны дела твои, Господи!

- Надо открыть дверь, войти и сказать: "Не угодно ль подкрепиться?" Дверь оставить открытой. Потом упасть на пол и лежать, пока все не закончится. Затем месяц абвахты и церковное покаяние. В университет вернетесь на усмотрение суда, но не позже осени. Даю вам слово офицера.

Глаза Десницкого увлажнились. Не прошло и минуты, как бывший студент впервые увидел этого слугу государя, но он уже испытывал пронзительную, детскую любовь к нему! Вот! Вот она, мистическая связь монарха и тела народного! Отныне, присно и во веки веков! Подобное ликование Десницкий испытал прежде лишь раз: когда после месяца тревог, сомнений, надежд, безуспешных исканий, раскопок в медицинских справочниках и чтения дешевых брошюрок, залитых раствором марганцовки, он все-таки пришел к частнопрактикующему врачу и только там почувствовал, что болен тяжело, и узнал, что болезнь его, слава прогрессу, радикально излечима.

Ба!!! Да ведь и газета про убийство Никитиной тоже, видать, фальшивой была! Как эти афишки! Ба!

Жандарм отстранил ладонь, зажимавшую рот Десницкого, и глазами показал юноше на дверь. Десницкий смахнул слезу и взялся за ручку.

- Вперед, Базиль! - прошептала Ольга. - Alons enfants de la patrie!

Глаза Ольги тоже сверкали от влаги, но она улыбалась. Под ней, на ступеньках, застыла толпа невзрачно одетых господ с одинаковыми лицами, вооруженных одинаковыми револьверами.

Десницкий рванул дверь на себя и крикнул:

- Не угодно ль подкрепиться?

- Караул!!! - завизжала Ольга.

Прогремел выстрел. Ольга издала оргаистический стон и покатилась по лестнице. Десницкий увидел, как Джугаев взмахнул рукой, и тут в горло студента ударило что-то вроде того самодельного бумеранга, который Десницкий однажды, в детстве, метнул с Воробьевых гор. Десницкий захрипел, схватился за торчавший в его шее нож и упал на порог. По спине его затопали сапоги. Десницкий еще успел увидеть сообщников, лежавших на полу, стул, летящий в окно, сапоги Дулина, в этом окне напоследок мелькнувшие, и руку, сжимавшую опрокинутый стакан. Из стакана выливался светлый ручеек чая, соединившийся у порога с лужей крови. "Моя кровь - подумал Десницкий. - Кровь - жизнь, жизнь кровью измерить можно. Если чай сладкий, стирать придется. А без сахара высохнет, и ладно". А потом сознание Десницкого померкло.

Времени схватка заняла немного.

Охваченный приступом наспех поставленного безумия, Жмудовский сплясал тарантеллу; пара затрещин вернула самозванцу и рассудок, и способность ругаться самыми черными словами из языка волжских грузчиков.

Дороже всех свободу продал Джугаев. Между челюстями беглого семинариста пришлось вставить ножку сломанного стула, концы ножки обмотать веревкой и завязать ее на затылке особым узлом. Два жандарма продели шест через связанные таким же узлом руки и ноги Джугаева и, браня друг друга за неумение ходить в ногу, понесли его прочь. Но и это не сломило упрямца. Каждый шаг жандармов Джугаев, подметавший пол копной давно не стриженных черных волос, сопровождал громкими неприличными звуками, а когда те принимались вращать шест, чтобы сучками ранить кожу заструненного пленника, он пускал струи омерзительнейшего зловония.

Палачев-Монахов и остальные сдались без боя.

Когда вывели последнего, Смирнов поднялся с пола, щелчком стряхнул изжеванный окурок, прилипший к шармеровскому сюртуку, и обвёл жандармов взглядом исподлобья. Охотничьи улыбки вокруг начали гаснуть. У одного из нижних чинов часы некстати заиграли "Золото Рейна". Смирнов хмыкнул и напоказ принялся ждать: сцепил пальцы спереди, отставил ногу и склонил голову набок.

Плосколицый белёсый жандармик торопливо вытянул за цепочку золотые часы с крупным изумрудом на крышке, нажал какой-то рычажок - часы умолкли - и спрятал их обратно.

- Однако, господа... - Смирнов прикурил от услужливо поднесенной спички, выпустил облако дыма и продолжил: - ... похвастаться вам нечем. Да-с! Атамана с кассой упустили. Зато набрали полные сети дармоедов для тюремного ведомства! Не похвалит вас Николай Сергеич! Ой, не похвалит!

Смирнов схватил руку, зажигавшую спичку, поднес ее к глазам и осмотрел массивный золотой перстень с яхонтом на толстом и грязном пальце. Затем отбросил руку и крикнул:

- Ух, как не похвалит! Митральезы на вас нет, сукины дети!

- Вашблагороть, народ бунтует! - разбудил Белякова голос разводящего - унтера-офицера Дербина.

Беляков открыл глаза и привстал на неудобном, похожем на туфлю парчовом диванчике. Этот чертов диван, - реквизитный, скорее всего, - караулу одолжил театр номер 1, главный на гулянье театр, в котором, собственно, и отдыхали бодрствующая и спящая смены.

- Возле буфетов? - тут же понял Беляков.

- Так точно-с! Сперва просились подарки дать, после продать, а потом кидаться начали.

- Бутылками?

- Бутылками и каменьями-с.

- На шоссе или с фронта?

- С московской стороны, вашблагороть.

- Так. Останешься здесь за старшего. Кого-нибудь из бодрствующей смены ко мне.

Через минуту в актерскую уборную, где обосновался Беляков, постучал рядовой с темным, заспанным и не по годам печальным лицом:

- Г-г-га-асподин подпоручик... рядовой Кушнир по вашему приказанию...

- Неужто у нас никого грамотных не осталось? - спросил Беляков. - Впрочем, ладно. Пойдешь со мной ординарцем.

Кушнир вздохнул и невпопад отдал честь. Ружейный ремень сполз с его плеча и повис на сгибе руки, а приклад винтовки гулко ударился об пол.

- За мной, дистанция полкорпуса, вперед - скомандовал Беляков, шагая к выходу мимо реквизитного склада, в котором, не снимая сапог, лежали пятнадцать нижних чинов.

По дороге к буфетом подпоручику то и дело встречались люди, без разрешения пробравшиеся на площадь гулянья. Это были и одиночки, и косяки женщин и девушек или подростков, и целые ватаги гуляк. От одной из таких толп отделился и пошел наперерез Белякову краснолицый мастеровой в белой, измазанной травяной зеленью рубахе. Поглядывая на ухмылявшихся дружков, он приложил к виску растопыренные пальцы правой руки, наклонился и спросил:

- Вашблагороть! Когда кружки давать будут?

- Здесь никогда - не останавливаясь и не глядя на мастерового, ответил Беляков. - Гостинцы будут выдаваться строго с той стороны. Так что если вы за кружками, то извольте покинуть площадь гулянья.

Мастеровой, судя по всему, понял только первую фразу. Удивленно поглядев на спину удалявшегося Белякова, он поймал взгляд Кушнира и развел руками, потом закрутил у виска указательным пальцем, наконец, сам запутался в собственных руках и пошел обратно к приятелям.

Беляков знал, что толпа на поле начала собираться со вчерашнего дня, он помнил, как эта толпа выглядела два часа назад, когда он ходил проверять караулы в последний раз. И все же зрелище, представшее перед Беляковым сейчас, ошеломило подпоручика.

В толпе, уже занимавшей все поле перед линией буфетов и лежавшим вдоль этой линии оврагом, уже не осталось свободных промежутков. Если два часа назад люди еще сидели, расхаживали, плясали за оврагом, сейчас они не только заполняли овраг - огромная часть толпы уже перешла его, выбралась наверх, на узкий карниз между оврагом и постройками, и теперь стояла в десяти-пятнадцати шагах от буфетов. Эти буфеты и толпа, растянувшаяся фронтом на целую версту, от Петербургского шоссе до Ваганькова, стояли друг против друга двумя равновеликими громадами - совсем как воины русского и татарского станов на Куликовом поле. Со стороны буфетов толпу сдерживали только шесть нижних чинов; еще столько же часовых охраняли буфеты, расположенные вдоль шоссе. Люди, стоявшие возле буфетов, молчали. Отдельные звуки, доносившиеся из толпы днем - смех, пение, переборы гармоник, звон посуды - сменились однообразным, хотя и колебавшимся от ветра, гулом.

Беляков подошел к ближайшему часовому.

- Ну что? - спросил он. - Шалит народ?

- Так точно, ваше благородие, шалит - ответил Пенязь, невысокий кроткий парень из-под Гродно. Он, хотя тоже был неграмотным, всегда давал по-школьному полный ответ, не оставляя решительно никаких возможностей превратного толкования своих слов.

Беляков хотел было еще раз напомнить Пенязю, что гостей государевых, даже пьяных и буйных, нельзя и пальцем трогать, а можно только, да и то в крайнем случае, увещевать словами. Но Пенязю никогда не приходилось повторять дважды. И свое наставление Беляков решил приберечь для следующего поста.

- И что, камнями бросаются?

- Так точно, ваше благородие. Камнями бросают и одну бутылку бросили - Пенязь указал на бутылку, валявшуюся в следующем проходе между буфетами.

Разбить бутылку было трудновато. Стены буфета представляли собой две грани треугольника, и любой предмет, под прямым углом брошенный из толпы в зубастую линию буфетов, подлетев к стене, рикошетил и летел дальше, чтобы упасть в проходе. Разбиться бутылка могла бы только в том случае, если бы ее бросили с поля наискосок. Но не так уж много их, видать, успели бросить.

- Держись, Пенязь, - сказал Беляков, невольно улыбнувшись - очень уж по-латински звучала фамилия белоруса. - Сейчас подмога придет.

Подпоручик шагнул в проход, достал из кармана записную книжку и разложил ее на прилавке, уходящем внутрь буфета. Карандаш Белякова забегал по линованному в клетку листку:

Беляков перевернул лист и покосился на Кушнира, сопевшего сквозь свои полипы. Тот ответил вопросительно-услужливым взглядом. Беляков помахал уставшими пальцами и продолжил на обратной стороне:

Беляков подумал еще, но затем вырвал листок из записной книжки, сложил его вчетверо, надписал и вручил Кушниру.

- Кушнир, сейчас отправишься в лагерь. Найдешь там капитана Львовича и передашь записку ему. Если не найдешь Львовича, передашь дежурному по лагерю или любому офицеру. Если, боже упаси, потеряешь записку, передашь на словах, что подпоручик Беляков просит роту подкрепления. Ро-ту! Вопросы имеются?

Кушнир вытянулся, приложил руку с запиской к виску и начал заикаться:

- Н-н-н-н... Н-н-никак... Н-н-н...

- Нет?

Кушнир облегченно кивнул.

- Все, в лагерь шагом марш!

Кушнир еще раз отдал честь и побежал в лагерь.

В течение получаса Беляков обошел все посты, а затем вызвал из караула спящую смену. Из нее он образовал два патруля по двенадцать человек, которые принялись обходить буфеты. Спустя еще два часа подпоручик отправился в театр, чтобы забрать последних караульных и продолжить патрулирование вместе с ними.

 "Почему, ну почему я должна читать эту книгу?" - подумала Надежда Николаевна. Все пишбарышни уже ушли, оставались только она и старая дева мадам Черниговская, сутулившая спину с вертикальным рядом пуговиц.

Надежда Николаевна поставила локти на столик, положила скулы на подушечки больших пальцев и снова опустила глаза:

В этом месте страницу карманной книги, лежавшей на коленях, надо было перевернуть. Читалась книга нелегко: мельчайший шрифт для подслепых таможенников, страницы без полей, с подступавшими к самым обрезам буквами... Кроме того, верхний, у переплета, угол книги был просверлен насквозь. Видать, таким образом ее и другие томы некогда соединили одним шнуром, чтобы скрепить его концы сургучной печатью и приобщить к вещественным доказательствам всю библиотеку, вынесенную из мазанки с простреленными по примеру Сильвио стенами. "Кузька, коловёрт!" И теперь там, где прошло сверло, всегда оказывался ключ к самым темным по смыслу местам. За сто с лишним лет содержание книги устарело даже для России; слог ее оставлял желать лучшего. Тем не менее прочесть "Царевну Вавилонскую" следовало непременно, ибо и в нынешнем году она оказалась в списке запрещенных цензурой сочинений Вольтера. Не прочитав же запретное, так легко угодить в дикари, ретрограды... Салтычихи! А может... - Надежда Николаевна вздохнула - может быть, маменька права, и девичьи искания пора сменить все-таки на более или менее достойного мужа?

Дверь ремингтонной приоткрылась и в нее боком вошел директор конторы Юфряков. На директоре был новый костюм в мелкую черно-белую полоску. В петлице его пиджака алела роза. Прижимая к груди котелок, он раскланялся с мадам Черниговской и, на ходу прибавляя фитиль своей улыбки, направился к Надежде Николаевне. Та как ни в чем не бывало заглянула в рукописный листок, лежавший слева от ремингтона, поставила пальцы на средний ряд клавиш и продолжила строку, начатую полтора часа назад: "Сим настоятельно предлагается в кратчайшие сроки..."

Книгу пришлось снизу прижать к столешнице коленями, а для этого - вдавить носки башмаков в пол и приподнять каблуки. Господи, доколе? Когда же необходимость школярских уловок уйдет из ее жизни?! Ведь ей уже без году двадцать!

- Мое почтение! - улыбнулся Юфряков, встав рядом. - Эк вы бойко печатаете!

- Что? - сделала Надежда Николаевна вид, будто только что заметила своего патрона: подняла лицо, устало прищурила глаза, весьма кстати заслезившиеся как у "Неизвестной" Крамского. Надо же - как по маменькиному вызову явился, прямо джинн из лампы! Недурен, не без средств, не незнатен, костюм по моде, причесан а-ля Капуль, брови галантным домиком. Un homme comme il faut.[20]

- А скажите, правда ль, что когда на ремингтоне пишут, руку так держать надо, будто в ней яблоко?

Надежда Николаевна пожала плечами, сделала пальцы граблями и одним махом закончила строку: "... означенные же образцы препровождаются с настоящим письмом". Звонок, бросок каретки, красная строка...

Но Юфряков, решив блеснуть остроумием, всегда говорил до конца:

- Право же, на ум приходит небезызвестная история про яблоко, коим Ева в Эдеме прельстила Адама.

Надежда Николаевна учтиво покивала.

- Ха-ха-ха - закончил Юфряков.

Надежда Николаевна набрала в память следующую толику канцелярского тумана и стала переносить его на лист, заправленный в ремингтон. Пальцы сами бегали по клавишам, Надежда же Николаевна искоса поглядывала на вурдалачьи губы Юфрякова, алевшие в стоявшем рядом с ней зеркальце.

- Какие, однако, у вас красивые руки - шевельнулись губы. - Сколько в них грации!

Надежда Николаевна внимательно, поднимая брови и пуча глаза à l'imbécile[21], осмотрела кончики своих пальцев, как всегда испачканные соприкосновением с угольной бумагой.

- Это вам - Юфряков положил к ремингтону коробочку, на крышке которой боярин времен Алексея Михайловича держал в руках поднос с конфетами фабрики Сиу.

- Мерси - сквозь зубы проговорила Надежда Николаевна. - Я не ем сладкого.

Уголки вурдалачьих губ дрогнули и поползли вниз.

- От сластей прыщи разводятся и пузо болит - продолжала Надежда Николаевна.

Юфряков подумал, потом вынул из котелка белые перчатки и развел руки в стороны - в одну перчатки, в другую котелок.

- Ну что ж... А может быть, вы позволите пригласить вас в "Яр"?

- У меня через час свиданье - не поднимая голову, произнесла Надежда Николаевна. - Э-э-э... "С нижайшим почтением, Уткин, агент". С женихом. Разве что вы пригласите нас обоих?

Миндалевидные глаза Юфрякова забегали.

- Ах, нет, забыла! Совсем забыла! Жених повезет меня представлять родителям. Извините, Роланд Евгеньич, в другой раз.

Юфряков поплясал возле столика в знак прощания, нахлобучил котелок и вышел, не взглянув на мадам Черниговскую. Едва за директором закрылась дверь, мадам Черниговская обернулась:

- Наденька, а вы знаете, что у Роланевгеньича на Фоминой сразу два сына родились?

- Нет.

- От актёрки одной и от Мурочки, что раньше на вашем месте сидела - сказала мадам Черниговская. - И еще у него жена в поре. Наверное, тоже сын будет.

- В семье не без султана - сказала Надежда Николаевна. - Роланд-паша...

Дверь ремингтонной приоткрылась и в щель влезла голова Юфрякова. Лицом директор был ал, как из бани.

- Госпожа Черниговская, вы рассчитаны - сказал он.

Дверь захлопнулась и на мраморной лестнице застучали каблуки.

- Слава тебе, Господи! - вздохнула мадам Черниговская. - Наконец-то к сестре в Полтаву съезжу. Боже мой, как сейчас на Украйне хорошо! Как хорошо, Господи!

Возле конторы Надежды Николаевны географ Бокильон, одетый простым мастеровым, встал сразу за электрической мачтой - толпа, валившая по Остоженке в сторону Кремля и дальше, на Ходынку, начинала обходить мачту уже издалека. Обратившись лицом к людскому потоку, ненасытно любознательный Бокильон вглядывался в лица и фигуры москвичей.

Одеты они были нарядно и очень чисто, хотя и однообразно: смазные сапоги, одинаковые картузы по фасону гамбургских евреев, поддевки и чуйки, яркие новые рубахи, темные юбки и пестрые платки женщин. Многие несли на руках детей, те же, что постарше, шли рядом - мальчики в слишком больших сапогах и в картузах, которые делали их похожими на сыроежки, девочки в юбках до пят. Почти все взрослые держали в руках узелки с провизией; из каждого узелка выглядывала сургучная головка или стеклянное горлышко, заткнутое бумажным либо тряпичным жгутом. Изредка в толпе проплывал котелок или гимназическая либо военная фуражка. Необычные соломенные шляпки женщин всегда держались рядом с ними. В массе своей москвичи были чуть меньше французов или немцев, не говоря уже о шведах - сказывалась, что было видно и по лицам, кровь низкорослых степняков.

Время от времени проезжали тарантасы, шарабаны, телеги, нагруженные целыми толпами краснолицых московских мужиков и баб, лузгавших семечки. Пьяноватые нарядные москвичи, ехавшие без детей, выделялись дородностью; если же на телегах сидели дети, все пассажиры были одеты куда беднее. Приехавшие издалека отличались также худобой и робостью в глазах. О крестьянских лошадях и говорить не приходилось - в Москве на живодерни кляч добрее отводили. Там, где стоял Бокильон, становились видны купола Христа Спасителя, и, чтобы перекреститься, женщины пересаживали детей с правой руки на левую.

Грудой оживших отбросов прокатилась ватага хитрованцев, отделенная от общего потока пустотой спереди и сзади себя. Прошла целая толпа богомольцев. Вот высокий, худой странник с клинообразной бородой, длинными волосами, в скуфье и дьяческом подряснике, посох с клюкой, ремни перекрещиваются на груди, поддерживая за плечами огромную котомку из лыка и жестяной чайник; он опоясан кожаным ремнем, идет в лаптях, а за плечами - парадные башмаки. Рядом - кривая старуха с огромным солдатским ранцем николаевских времен; дальше - стая заправских богомолок с палками, кульками и мешками за плечами, в сермягах и синих истасканных китайчатых шубках на вате. До чего же резко их пыльные одежды контрастировали с нарядами москвичей, да и с убранством улиц тоже! Куда ни глянь, всюду красно-бело-голубые флаги, на всех балконах - обитые кумачом щиты и буквы на них: "Н" с римской двойкой под перекладиной и "А".

Тут на Христе Спасителе ударили в колокола. Толпа обнажила головы, руки взметнулись в крестных знамениях.

Баба с растрепанными седыми волосами, босая, одетая в одну только серую полотняную рубаху, проковыляла мимо Бокильона, глядя вперед как будто невидящими глазами и причитая. Бокильон расслышал сквозь колокольный звон:

- ...Подавил Ирод-царь своих чад, подавил... В яму бросил, затоптал-затоптал...

Сердце Бокильона екнуло.

А юродивая продолжала, с детской натугой выдавливая слова из рыданий:

- И-иордань кроваву сотворил... Плавал-пил со боярами... Камянна Москва вся проплакала, все народ-люди ужахалися! Зачем на Ирода-царя нас покинул, Господи! Избиенные неповинно, Ироде, у престола Господня стояще, отмщенья на тя про-о-о-сют...

Огромное желтое пятно силуэтом Индии или Африки расплывалось на рубахе юродивой ниже спины.

- Николай Константи-но-вич! - пропел за спиной Бокильона девичий голос.

Бокильон обернулся и тут же забыл о юродивой. Перед ним стояла и сверкала черными глазами Надежда Николаевна - прекрасная, юная, свежая, будто и не просидела в конторе целый день.

- Здравствуйте! - снял картуз Бокильон.

Хотя Надежда Николаевна протягивала руку лодочкой, по-мужски, Бокильон схватил ее ладонь и, не удержавшись, поцеловал.

Надежда Николаевна выдернула руку и рассмеялась:

- Бокильон, так вы географ или просто граф? С головой себя выдаете! Так оделись - и вдруг эти версальские политесы! А я-то вас из окна рассматривала! Инда очи проглядела: вы или не вы?

Бокильон смущенно оглядел на себе поддевку, одернул ее и расправил складки рубахи под шелковым пояском.

- Надежда Николаевна! - произнес он. - Прежде всего: вас матушка отпустила?

- Я взрослый человек, пролетарий! - свернула Надежда Николаевна агатовыми глазами. - Я живу только на то, что зарабатываю сама! И никакая мамаша мне не указ! Еще чего!

Бокильон рассмеялся:

- Знаю, знаю! Просто жаль немного вашу матушку. Она ведь тревожиться станет. Очень уж вы с ней разные!

- Наши матери даются нам в наказание, поверьте! - вздохнула Надежда Николаевна. - По крайней мере, мне. Если бы и я ее жалела, то сейчас томилась бы в "Яре" или лопала конфекты. Мне только что предлагали и то, и другое, чтобы взамен лишить невинности. Вот бы maman порадовалась! Ну что это за жизнь, Бокильон? Вы ведь и сами были молодым, вспомните!

- Мне только двадцать шесть... - обомлел Бокильон.

- Хорошо, ровесники - не уступала Надежда Николаевна. - Бабий-то век короток. И потом, я имела в виду вашу духовную зрелость... Ну, довольно! Пора уже идти!

Надежда Николаевна схватила Бокильона под руку:

- Простите за вульгарность, но мне так нравится. Пусть все думают, что я влюбилась в своего кучера, как Дерново, и тыкают мне в спину пальцами. Я эту Дерниху с кучером однажды в театре видела - препотешное зрелище, прямо Екатерина со своим селадоном. Маменька пыталась мне глаза закрыть. Дадим же пищу страстям толпы, Бокильон! Нынче ее праздник.

- Ну, у вас и язычок! - пробормотал Бокильон, поддаваясь изящной, но сильной руке Надежды Николаевны. - А потом эмансипе удивляются, что им равные с мужчинами права не дают. Вам только дай! Мигом друг друга на дуэлях постреляете!

- Будет вам сердиться, Николай Константинович! - вздохнула Надежда Николаевна. - Простите, слишком долго сидела сегодня, всё так и зудит. Хуже института! Меня бы после службы следовало на корде по манежу гонять. Недурственная, кстати, идея.

Храбрилась Надежда Николаевна совершенно напрасно: в толпе, с которой они поплыли на Ходынку, до них не было дела решительно никому.

Количество народа, решившего прийти на праздник заранее, превосходило все ожидания Бокильона. Был только десятый час вечера, до начала раздачи подарков оставалось двенадцать с лишним часов. Но люди вели себя так, будто в заветном далеком месте подарки уже выдавали: все спешили, все подстраивались под шаг молодых, взрослых и сильных. То и дело раздавались материнские окрики, были слышны шлепки и рев, дрожавший вместе с поступью семенивших все быстрее детей. Задыхались, но продолжали идти в ногу с молодыми старики и старухи.

Никто не видел Надежду Николаевну и Бокильона. Каждый смотрел только вперед, и чем ближе люди подходили к полю, тем быстрее они шли. Тут, несомненно, сказывался известный эффект больших городов, в котором из-за тесноты каждый попутчик и без того кажется соперником, отчего днем общая скорость движения постоянно нарастает. Сейчас же, когда все шли в одном направлении и с известной каждому целью... Благости, которой светились лица людей еще час назад, когда они неторопливыми ручейками вливались в главные потоки, уже давно не было и в помине: всюду - хмурые, сосредоточенные лица.

Бокильон мысленно попытался вычислить, исходя из расстояния между спутниками, размер толпы, которая могла бы собраться к утру на Ходынском поле. Люди шли уже весьма плотно, соблюдая дистанцию в три-четыре аршина, хотя до начала Ходынки было еще не меньше восьми верст. Бокильон долго сбивался, прикидывал возможное начало шествия (первые гости, о чем сообщил ему накануне Москвин, начали заполнять поле еще утром шестнадцатого мая, а сейчас был вечер семнадцатого) и среднюю скорость... Самые обнадеживающе расчеты давали цифру в один миллион людей. Однако их могло оказаться и вдвое больше - уже сейчас! При том, что подарки - четыреста тысяч узелков, лежавших сейчас в ста пятидесяти буфетах по периметру гулянья - начнут раздавать в десять утра!

Бокильон вдруг поймал себя на том, что он то и дело вспоминает юродивую плачею с Остоженки. Бокильон был атеистом до мозга костей. Однако до сих пор он так и не решил вопрос о необъяснимых, но, несомненно, имевших место случаях ясновидения, открывавшихся людям самым далеким от научного, да и просто логического мышления. Ему просто некогда было подумать над этим, потому что всегда находились более важные дела, более интересные мысли. Да и говорили о ясновидении всегда люди ограниченные, скучные, пошлые и потому заведомо неправые.

И вот сейчас, когда на его глазах событие и пророчество о нём начинали медленно, но верно сближаться, Бокильону стало не по себе. Будущему декабристу Муравьеву-Апостолу сен-жерменская прорицательница Ленорман предсказала казнь в своем отечестве, где она была отменена. Монах Авель заранее назвал дни и часы смерти Екатерины Второй и Павла Первого, нашествие французов и сожжение Москвы. Юному Пушкину известная гадалка велела на тридцать седьмом году жизни остерегаться высокого блондина. Да и сам Пушкин, умнейший Пушкин свято верил в приметы и сны! Не его ли гений, обернувшись даром ясновидения и почти бессмертия, перешел к высокому блондину Дантесу, который за час до убийства императора Александра предупредил о том князя Орлова - русского посла в Берлине?

- Развлекайте же меня! - заскучала Надежда Николаевна. - Что вы всё под нос себе бормочете!

Бокильон очнулся. Они уже подходили к Моховой. От Манежа в сторону Тверской двигалась казачья сотня на одинаково рыжих лошадях. Первые казаки уже выехали на Тверскую и их гимнастические рубахи белели в сумерках над толпой, плывущей к Ходынке.

- Давайте немного отдохнем - предложил Бокильон.

Они зашли в скверик возле университета и смогли найти там место лишь потому, что скамейку только что покинула группа необычно молчаливых, усталых с виду студентов. Все остальные скамейки, а также землю занимали фигуры сидящих, лежащих и даже спящих людей. Какому-то старцу положили под голову котомку - он, судя по всему, только что очнулся: смотрел на свою семью и никого не узнавал.

- Надежда Николаевна! - начал Бокильон, прижав к груди сложенные руки. - Голубушка!

Надежда Николаевна внимательно посмотрела Бокильону в глаза:

- Опять вы за старое. Не хотите брать за меня ответственность? Отлично! Я дойду одна.

- Что с вами? - Бокильон тут же осознал всю степень решимости Надежды Николаевны, ее бесстрашие и безнадежность попыток уговорить ее остаться в городе. - Отдохнем и пойдем дальше.

- Я не устала.

- Еще устанете, уверяю вас. Быстро мы туда не придем. Вы же видите...

- Знаете, Бокильон... Дайте папиросу, пожалуйста. Дайте, темно уже.

Бокильон вздохнул, запустил руку в карман и протянул Надежде Николаевне открытый портсигар. Спутники закурили. Надежда Николаевна выпустила дым в сторону старухи, смотревшей на нее во все глаза, и сказала:

- Николай Константинович, вы собирались рассказать мне этнографию.

Бокильон улыбнулся:

- Право же... Так нельзя говорить. Надо "об этнографии". Вы имеете в виду мой интерес к этому празднику, не так ли?

- Угу - промычала Надежда Николаевна, вновь затягиваясь папиросой.

- Извольте. Помните такую сказку: родился младенец, устроили крестины, и забыли позвать на праздник фею. А та потом начала мстить.

- Еще бы!

- Обычай угощения всего народа - вот предмет моего интереса. Обычай этот распространен повсеместно среди всех народов на земле. Этнографы называют его словом "потлач". Это слово из языка индейцев Северной Америки. Внешне потлач выглядит следующим образом: вождь племени или просто воин, желающий повысить свое положение в обществе, созывает на праздник народ, угощает его и одаривает. Так народ становится должником вождя, воина и его семьи.

- Что ж, очень похоже на нас. Да и на Европу тоже.

- Вот-вот. Дело в том, что со временем этот обычай начинает отмирать, как в Европе. Но кое-где он сохраняется, как у нас.

- Мы же отсталая нация - вздохнула Надежда Николаевна.

- О, нет, что вы! Нет, тысячу раз нет! Отсталые нации не способны дать Чайковского, Даля, Григоровича! Но об этом после... Так вот, интересно, что обычай одаривания отмирает постепенно, в соответствии с прогрессом в развитии общественного организма. Взять, например, кредит. Мы берем в банке деньги, а потом возвращаем с процентами. У индейцев роль кредита играет участие в потлаче, понимаете?

- Кажется, понимаю.

- То есть устроил вождь какой-нибудь праздник жира...

- Жира?

- Да. Где жир ложками едят.

- Какая гадость! - поморщилась Надежда Николаевна, прикладывая руку к горлу. Она попыталась сделать еще одну затяжку, но тут же бросила папиросу на землю и растоптала ее каблуком.

- Да. Но при некоторых условиях и для нас жир может стать предметом наслаждения. Нам просто не приходилось голодать. Я, впрочем, голодал, для опыта. А у голодающих брезгливости не бывает. У них все культурные гастрономические наслоения исчезают и тон начинают задавать прежде всего грубые требования организма. А дикари голодают часто.

- Ну хорошо. Накормил вождь своих подданных...

- Соплеменников. Это разные вещи. Вождь - не царь, его и заменить можно. Очень даже просто - путем тоже потлача, но более щедрого.

- Как интересно... И смешно немного. Продолжайте. Накормил вождь жиром...

- И поевшие жира становятся его должниками. Впрочем, поедание жира - только начало. Дающий потлач устраивает и настоящее пиршество, а потом раздает ценные между индейцев вещи. Всякие там одеяла, ружья, муку и так далее. Интересно, что белые власти борются с этим обычаем.

- Что же в нем плохого?

- Доведение, с точки зрения белых, до абсурда. Высшей формой потлача становится уничтожение имущества, отречение от него.

- Ради чего? Ради кого?

- Ради предков, например. Есть миф, по которому предков можно воскресить чередой богатых потлачей. Но этот миф - только повод, конечно. Главное - это унизить соперника, который, возможно, тоже дал потлач, то есть дал тебе в долг. Унизить, поставить его в тень своего имени. Ну, и остальных получателей потлача тоже. Такая вот война имуществ. Разумеется, когда белая администрация в Америке видит, что индейцы уничтожают свои продукты, свой жир, когда те топят лодки, жгут дома, они почитают себя обязанными остановить это безобразие.

- И что же, получается?

- Нет. Индейцы просто убегают и делают потлачи в других местах. Однако, это крайности. Главное же свойство потлача - роль кредита. Это кредит в обществе, еще не имеющем денег, в обществе, где нет торговли, а есть только обмен. Давший потлач делает взявших своими должниками. Он уже может, например, не беспокоиться за судьбу детей на тот случай, если прежде времени умрет. Их воспитанием займутся получатели потлача. Человек, желающий добиться более высокого положения в племени, тоже дает потлач, причем ему помогает в этом весь род. Кстати, от потлача уклониться нельзя. Не пригласить кого-то нельзя тоже, потому что это означает тяжкое оскорбление: человека хотят исключить из такого вот круговорота взаимных услуг и обмена товарами. То есть выгнать из племени, понимаете? Вот вам и сказка про фею.

Надежда Николаевна потерла лоб, замерла. Потом, не убирая руку со лба, взглянула на Бокильона.

- То есть вы хотите сказать, что нынешний праздник - это тоже потлач?

- Безусловно.

- Господи, какое варварство! То-то я и смотрю, что все образцовые нации от такого обычая давно отказались.

- Не будьте строгой, Надежда Николаевна. Любой из наших обычаев, любое правило общежития уходит корнями к варварству. Иначе и быть не может. Впрочем, возможно, что на самом деле это и не варварство вовсе, а как раз наоборот.

- Объясните.

- Возможно, это зачатки социализма. Хотя бы на один день власть и общество получают, как говорят индейцы, одно сердце. Да и желудок у них становится тоже один. Как знать...

Надежда Николаевна наморщила лоб, подумала и сказала:

- Он что, Господом Богом себя возомнил? По мне так это пошлый фарс! Тьфу ты... Князь обезьянский! Тоже мне: накормил пять тысяч народа пятью хлебами и двумя рыбами... Хм... И народ тоже хорош. Поддался первому же искушению дьявола: скажи, чтобы камни сии сделались хлебами. Общими, причем. Вот и весь ваш социализм. Так ведь, неровён час, и половой коммунизм введут. Я читала: ни мужа, ни жены, а все дети общие, как в эру до появления брака. Говорят, у людоедов с Огненной Земли и сейчас так.

Бокильон улыбнулся.

- Дамам свойственно все учения сводить к вопросам брака...

- Николай Константинович!

- ...Но насчет пошлого фарса я с вами согласен - продолжил Бокильон. - Действительно, почему только пять тысяч, почему четыреста тысяч, почему не весь народ? Почему в одной Москве? И вообще, почему здоровых людей кормят за просто так? Ведь это развращает пуще воровства у того же народа.

- Но это же подарки...

- Нельзя сделать подарок незнакомому человеку. Это что-то другое.

- Не свят для вас народ, Бокильон, - сказала Надежда Николаевна.

- Не свят - согласился Бокильон. - Народ - не икона. Я его только изучаю. Это и есть этнография. И, знаете, у меня назрела страшная догадка.

- Какая же?

- Смотрите, какими толпами валит народ. Как решительно он идет, как уверенно! За подарками так не ходят. Так ходят брать по праву. Вам известно, до каких размеров народная молва уже довела ценность подарков?

- О, да, Москвин рассказывал. Эти кони, коровы, лотерейные билеты, деньги...

- Слухи без фактической поддержки, ни на чем не основанные, циркулировать не будут. А они основаны. Долг-то монархии перед народом ни дна, ни берега не имеет, вот в чем дело! Люди могут не сознавать размеры этого долга, но совсем его не чувствовать они не могут, понимаете? Это чувство и ведет их на праздник. И даже гонит. Потому что не взыскать долг - значит передать эту задачу детям. А многие, как видите, и детей с собой взяли.

- Бокильон, вы не этнограф! - рассмеялась Надежда Николаевна. - И не географ! Вы - революционер и социалист! Вы поклонник Нитше!

- Боюсь, это всё разные названия одного и того же занятия - вздохнул Бокильон. - Вернее, одной и той же позиции. Потому что иная позиция существует лишь для ученых приказчиков буржуазии.

- Да в чем же ваша страшная догадка?

- Обычаи имеют свойство изредка напоминать о своих истоках. У самых же варварских племен потлач сопровождается кровавыми жертвами. Чтоб жил один, должно заколоть другого! Согласен, этого никто сейчас не замышляет. Но если бы вы знали, какие темные глубины скрываются под самой обыденной, спокойной и мирной жизнью, Надежда Николаевна! Как страстно жаждет зверь, сидящий в каждом человеке и в каждом обществе, вырваться наружу! И нет надежнее способа этого зверя освободить, чем собрать вместе много людей, потому что толпа - она как увеличительное стекло. Она все хорошее в человеке душит, а все плохое в нем делает сильнее. И тогда полиция, которую в обычные дни проклинают, становится величайшим общественным благом. Вот чего я боюсь: приношения жертвы. Они ведь, бывает, сами собой приносятся. Стихийно, понимаете? Потлач - это ведь не чья-то выдумка. Это стихийно и неизбежно возникающий обычай. А возникает он по той простой причине, что нужен людям объективно, то есть отвечает их насущнейшим нуждам. Общественные явления закономерны так же, как явления математики и физики, как закон всемирного тяготения.

В толпе, проходившей мимо Надежды Николаевны и Бокильона, возник просвет, и в нем показалась высокая, одетая в длинное черное платье нищенка на костылях. Вид ее был ужасен: свою единственную ногу она одним махом переносила на расстояние в четыре-пять аршин сразу - да так и промчалась по мостовой, обгоняя соперников и оставляя за собой запах немытого тела и призрак лошади, несущейся полевым галопом.

- В наших силах назвать скопище праздником, но подлинный его смысл название не меняет. Монархия собрала народ, чтобы бросить ему подачку, а платить по своим векселям не собирается. Народ же собрался именно для получения долга, и так просто не разойдется. Получить долги будет не с кого. И даже подачек на всех не хватит - люди это уже чувствуют, оттого и спешат. Они... они больше не могут жить с несбыточной мечтой. И они спешат с ней расстаться. Расстаться так или иначе! До чего же эта мечта их измучила! Вы только поглядите на их глаза! На узелок с пряником так не смотрят. Такими глазами смотрят в Царствие Небесное. И пока эти люди не пройдут через ад, они в Царствии Небесном не изверятся. Достоевский говорит: хочешь уверовать в Бога - заботься о ближних до полного самоотвержения и тогда уверуешь непременно. Но из этого вывода можно и обратный сделать: хочешь, чтобы ближние уверовали - грабь их до последнего колоска, и уверуют свято.

- Нитше, один Нитше у всех на уме - прошептала Надежда Николаевна.

- И ведь разве мало русские себя в церквях жгли? - продолжал Бокильон. - Да что там жгли! Ругаться и водку пить целыми волостями бросали - и навеки. А это потруднее гарей будет. А что до Нитше, то он мальчик у Достоевского на посылках, и ничего больше.

- А вы не допускаете, что люди спешат за любовью? - спросила Надежда Николаевна. - За своей порцией царской любви? Есть ведь люди, которые любят царя и хотят взаимности? Которые готовы и дальше давать и давать в долг этой монархии? А в ответ хотят лишь знак внимания, сувенир?

- Допускаю. Такие люди обязательно есть, их даже много. Жертвовать собой и не желать наград - это самый христианский из всех мыслимых поступков. Но вот любви царя к народу не существует. Такая любовь просто не в природе монархии, понимаете? Любое государство - всего лишь меньшее зло, как, например, полиция - меньшее зло, чем смута, бунт. Вы можете представить полицейского, влюбленного в толпу на Сухаревском рынке?

- Чем же это все обернется? - спросила Надежда Николаевна.

- Даже образцовая нация способна мгновенно деженерировать, превратиться в первобытное племя - ответил Бокильон. - И более того - в стадо. А уж толпа - тем более. Потому я и прошу вас остаться в городе. Давайте, я все же провожу вас домой.

- Ни-ко-гда! - Надежда Николаевна встала со скамейки и одернула юбку. - Я должна это увидеть. Баста.

Вес, без кружек, одних только "народных лакомств" - орехов, фиников, инжира, изюма, разложенных в бумажные пакетики с инициалами их величеств - составил восемь тысяч пудов. Расфасовка подарков заняла целый месяц, для этой работы использовали помещения бывшей Электрической выставки в доме Малкиеля на Садовой. Там гостинцы и разложили по пакетам на специально сконструированных для этого столах.

Ежедневно изготовлялось двести пятьдесят пудов колбас, а всего для раздачи на гулянье ее было сделано пять тысяч пудов. К колбасе и фруктам прилагались пряник и "вечная кружка", всё это завязывалось в оранжевый платок с портретами царя и царицы. Полукопченая колбаса хранилась лучше любой другой, хлеб же - сайки - решено было выпечь в последние дни и выдавать отдельно, вместе с узелком. Туда же, в узелок, вкладывалась и брошюрка с программой гуляний.

Изготовление подарков оказалось выгодным предприятием. Заказы получили самые именитые предприниматели - Клячко (кружки), Григорьев (колбаса), Филиппов (сайки). Платки изготавливались на Даниловской мануфактуре, пиво и мед - на Хамовническом заводе, которым управлял тогда Григорий Эренбург - "Гри-Гри", приятель журналиста Гиляровского и отец будущего писателя Ильи Эренбурга. Биржевая артель Чижова безвозмездно - "в надежде заслужить благодарность начальства", как показывал впоследствии артельный староста, - взяла на себя выдачу подарков из будок, построенных купцом второй гильдии Силуяновым.

Гостинцы начали доставлять на Ходынское поле 13 мая, но лишь спустя четыре дня привезли последний ящик. В каждую будку вошло от двух до трех тысяч узелков. Чтобы разложить узелки на полках внутри, артельщики работали по двенадцать часов в день. Раскладывали гостинцы неравномерно - где побольше, где поменьше. На то были особые причины. До четырех часов дня в канун гулянья разложили все гостинцы, включая подвезенные на фургонах филипповские сайки.

Солнце уже село за Всесвятской рощей, когда артельщики собрались, как и было условлено, на поле внутри гулянья - в углу, образованном буфетами возле шоссе, и их рядом, идущим к Ваганькову. Было артельщиков человек восемьсот - как людей из Чижовской артели, так и их знакомых, каждому из которых в награду за помощь была обещана коронационная кружка. Чтобы артельщики не соблазнялись гостинцами, их кружки остались на подворье Чижовской артели. Оказались среди них и люди небедные, в том числе торговец мануфактурным товаром Михаил Федорович Москвин со своими приказчиками, сын известного книгопродавца Сытин и другие более или менее состоятельные молодые люди, пожелавшие осмотреть, главным образом, толпу и наблюдать за ее поведением.

Тем временем купец Лепешкин - один из начальников Народной охраны, и крестьянин Московской губернии, староста Чижовской биржевой артели Максимов, лично осмотревший содержимое каждого из сотен ящиков с гостинцами, вышли из театра в центре Ходынского поля. Там они впервые за этот день позволили себе присесть и выпить чая, а теперь направлялись к собравшимся - в "боевой угол", как называл это место Максимов.

- Почему "боевой"? - на ходу вытирая платком лоб, а заодно и картуз изнутри, переспросил спутника староста. - Да потому, Василь Николаич, что там ребятам труднее всего будет. Шут его знает, кто эти будки углом построить удумал. А только в ту коронацию их кругом ставили. Тут и думать нечего было. Ясно же, что народ на поле из Москвы пойдет, да по дороге. Значит, возле угла этого народ раньше всего соберется. А там и другие подоспеют, так что больше всех там народа и будет, с самого начала до самого конца. Так и будут липнуть к одному месту, как пчелы к матке! "Где тесно, там и место" - так-то в народе говорится. Слыхал? Сперва там, а уже потом в других местах. Нет, чтобы кругом, как в тот раз!

- Видать, лучше прежнего сделать захотели! - поделился догадкой Лепешкин.

- Горячих бы ему всыпать, умнику такому! - в сердцах сказал Максимов. - Чего тут лучше? Ладно бы, в тот раз плохо вышло... Так и сделал бы лучше. А то ведь хорошо выходило. Одно дело - немцы. У них там немец на немце, у строителей этих. Небось, в Неметчине своей привыкли строить, только народ у нас другой, а они не видят. Нет, Василь Николаич, ты мне скажи: где полиция?

- Полиция? - удивился Лепешкин. - А зачем она? Наша охрана есть, народная.

- Да заешь ее комар, охрану вашу! - в сердцах крикнул Максимов. - Свой ведь брат, кто ее боится? К вам, прости Господи, народ за кружками бесплатным сбежался, больше ни за чем. Как сбежались, так и разбегутся, оборони Бог, в случае чего. Полиция нужна, чтобы страх был. А еще б лучше солдаты, как в ту коронацию. Они в тот раз перед будками рядами, как на грядке, построились, и всех гуськом пропустили. Никто обижен не остался. А тут? Небось, государя везут, так полиция везде стоит. А нынче она где? Бывало, идешь по Москве, что в праздник, что в будень - на каждом углу городовой торчит. На рынок придешь - и того больше: кто в мундире, кто так просто, ну, да все равно уж в лицо всех знаешь - Москва ведь, не Питер. А тут? Я за весь день всего одного, одного-единственного пристава видел! Слыхал я, начальник ихний специально полицию ставить не велел. Чтоб праздник настоящий был. Чтоб народ не огорчать! Тьфу ты, немчура окаянная!

- Да ладно, Фаддей Федорыч! Обойдется - неуверенно произнес Лепешкин.

- Обойдется? - переспросил Максимов. - Погоди-ка!

Он остановился и придержал Лепешкина за рукав праздничного полосатого пиджака. Стал слышен доносившийся со стороны Москвы и, одновременно, откуда-то с неба странный, мощный и зловещий гул.

- Слыхал? Я вот сорок три года на свете живу, а такого не слыхал никогда! В Крым раз ездил, там на море буря случилась - и то по-другому было. Днем это еще началось. После полудня, а может, раньше.

Дорогу товарищам перешли несколько девиц с узелками в руках. При виде мужчин они нарочито отвернулись.

- Глянь-ка, батюшка, вокруг - продолжал Максимов - одни бабы да девки.

Лепешкин огляделся. По внутренней части гулянья - полю с театрами, каруселями и прочими сооружениями, заключенными в образованный будками квадрат - расхаживал народ. И действительно, это были преимущественно женщины.

- А почему, знаешь?

Лепешкин пожал плечами.

- Да из толпы с той стороны ушли. Тесно там, понимаешь? Неровен час, давка случится - затопчут. А главное, до ветру сходить некуда. Тоже ведь не подумали. В рощу-то все не набегаются, далеко.

- А вон эти? Вроде, мужики - протянул руку Лепешкин.

- Василь Николаич, глаза-то разуй! Это ж мои ребята. Эх ты, народная охрана!

В это время раздался колокольный звон. Максимов и Лепешкин оглянулись: на звонницу, сооруженную недалеко от главного входа на гулянье, забрались несколько мальчишек. В колокола ударили снова. Подслеповатый Лепешкин перекрестился. Вдалеке показался городовой, решительно шагавший к звоннице.

- Во-во... Давай милок... - проговорил Максимов. - Бог знает, где тя черти-то весь день носили!

Но вот заскрипела карусель, стоявшая недалеко от звонницы, и раздался женский визг. В сгущавшихся сумерках замелькал, кружась все быстрее, хоровод пестрых платьев. Послышался удалой матюжок щуплых, узкоплечих подростков, крутивших карусель. Полицейский остановился, обернулся и махнул рукой. Показались два казака на рыжих лошадях.

- Небось, опять честью просить будут - праздник все ж - вздохнул Максимов. - А надо бы плеткой да по харям неумытым... - Ладно, Василь Николаич, пошел я. Ребята заждались.

Артельщики встретили Максимова тревожным гулом.

- Знаю, знаю! - издалека замахал староста руками. - Устали. Ну-ка, десятники, сюда подойди, с вами сперва потолкуем.

Терпеливо выслушав десятников, - народа мало, да и тот с ног валится, некормлены-непоены, спать охота, а вся ночь впереди, - Максимов откашлялся, погладил окладистую, с проседью, бороду и заговорил так, будто не слышал всех этих жалоб:

- Значится, мужики, перво-наперво всех баб и девок по домам отправить! Духу их чтобы тут не было! Эка толпища-то собралась, того и гляди бока намнут.

- А не согласятся, Фаддей Федорыч? - спросил Василий Трещалин, земляк Максимова. - Моя Верка из одной ревности не уйдет. Как тогда быть?

- Гнать в шею, хоть кулаком - раздраженно ответил Максимов. - На крайний случай отправим их в те будки, что у Всесвятского. Там народу почти нет, хотя и ночь уже скоро. Значит, и дальше больше не станет. А здесь опасно, Василий. Ой, опасно становится! Самых упрямых к Ваганькову пошлем, но это уже на крайний случай. Хоть бы и Веерку твою, шут с ней. А тут им нечего делать. Одни мужики чтоб остались, и точка.

Как будто в подтверждение этих слов с поля за чередой будок донесся надрывный женский крик.

- Чего тут толковать! - вздохнул Максимов. - Дальше что? Дальше так: здесь, в боевом углу, народ попроще поставите, который испугать труднее. Но из чистой публики чтобы по одному в каждой будке все ж таки остался. Конторщик он, или приказчик... За ребятами будет приглядывать, чтоб не ели, не крали, чтоб за деньги продавать не начали. Понятно ли?

Десятники молча закивали.

- Чем от этого угла дальше, тем, мужики, легче будет. К Ваганькову поближе пусть эти... рябчики наши где? Москвин Михаил Федорыч как появится, пусть туда с товарищами своими идет. Интеллигентные люди все ж... Ну, а сами вы, ребята, в будки не пойдете, а станете за ними с улицы приглядывать. Соберите себе каждый в помощь человек по несколько. С Богом, родимые, время не теряйте...

Максимов опять снял свой синий картуз и стер со лба чайную испарину. Он хотел сходить к будкам, чтобы оттуда еще раз взглянуть на поле, но передумал. После того, что он увидел час назад, отраднее картина стать никак не могла. Разве что уже порядком стемнело, и вместо голов в картузах, плотно замостивших необъятное поле перед буфетами, он увидел бы лишь темные, сосредоточенные лица ближайших гостей, подступивших к буфетам на расстояние в сорок-пятьдесят шагов, и смиренно сложивших спереди руки с узелками. Из-за этих узелков казалось, что люди специально принесли их с собой, чтобы иметь возможность держать руки не по швам, или в карманах, или как-то иначе, но именно так, как они их держали: слегка согнутыми, с локтями, расставленными на ширину тела, - не больше, но и не меньше: помни, сосед, свое место, и на мое не зарься. Никто из стоявших лицом к буфетам не мог видеть, что такую позу приняли все без исключения, и каждый считал, что только он нашел такой способ оградить занятое им пространство. Но так вели себя все. Каждый будто опять стал младенцем, которого свивали до двух лет, пока ему срок не наступил гусей пасти.

Максимов все же бросил взгляд на проход между буфетами: как стояли, так и стоят. На мгновение ему стало жаль этих дураков: ведь со всей России в Москву съехались в надежде на удачу и счастье. Не потому ли и приехали, что тайком каждый верил в чудеса, которыми так богаты бабушкины сказки? И то сказать: бабушка и от пьяного отца спрячет, и от вечно брюхатой, злой матери защитит, и сахара кусок внучку припасет... Кому ж еще верить? И чего только они не рассказывали друг другу о подарках, которыми собрался одарить их царь-батюшка! (Видел его Максимов в коронацию четыре дня назад: плюгавец, прости, Господи, на белом коне, - а рядом кавалергарды верхом, богатыри, как на подбор). День и ночь за просто так простоять готовы, вместо того, чтобы, скажем, за то же время полтину, а то и рубль заработать, либо ремеслу поучиться, или грамоте. Тесно? Так это их опять в свивальники замотали. На то царь с царицей им и батюшка с матушкой.

Предчувствие никогда не обманывало Максимова, еще ни разу в жизни не обмануло. И сейчас оно говорило ему: быть беде. От черта крестом, от медведя пестом, а от дурака ничем не оборониться. И там, где дураков собралась такая прорва, дурь их сама по себе не уйдет. Видал Максимов, и не раз, задавленных - да хоть в любой почти крестный ход, али на встрече чудотворной, где сами же калеки, сирые и убогие давят друг дружку, потому что боли уже не чувствуют, - так их жизнь отделала!

В таких тяжких случаях Максимов привык искать что-нибудь отрадное, не то давно уже пропал бы, как многие, предавшиеся греху уныния. Да по совести, не многие, а все почти его ровесники, из которых мало кто и до тридцати доживал.

Нашел отраду Максимов и сейчас. Как ни заискивали перед ним артельщики, он все же был человек маленький, отвечал всего лишь за гостинцы, и больше ни за что. А вот начальству придется несладко. Хотя вины начальства перед Богом, может, и нет вовсе. Народ-то ошалел! Давно ли в деревнях своих с голоду пухли, а нынче в Москве каждый голодранец булки белые ест! Диво ли, что им большего захотелось?

Но, по правде сказать, многого в начальственных мыслях Максимов понять никак не мог. Разве что самим чином начальственным да богатством эта особость мечтательная и объяснялась. Вот он, маленький человек, знал, что с прошлой коронации народа в Москве стало вдвое больше. Он это каждый день собственной шкурой чувствовал. По тесноте на Мясницкой и гвалту базарному убеждался. По тому, как денег в Москве много стало, а товара дешевого не стало совсем.

Да и чугунок таких раньше не было, по которым народа приехать может видимо-невидимо, только помани. Не вдвое, а в двадцать раз больше прежнего - и всё за день-другой. Но этого начальство разве могло не знать? Почему же тогда буфетов не в двадцать раз больше поставили? И даже не в два? Поскупились? Почему вовсе не отменили угощенье, раз понятно (не может быть, чтоб одному ему, Максимову, это было понятно), что на всех не хватит, и что давиться из-за этого народ будет?

Что ж выходит? Знали, а все ж таки сделали, как сделали. Значит, так и надо. И не его мужицкого ума это дело - господские загадки разгадывать. Может, и над теми господа поважнее есть, да эти, ближние, того не знают. Не ведают, что их руками расправу учинить решили... Вот только зачем? Бог их знает... Только Максимов, мужик весьма грамотный, читал в книжках, как такие же вот благородные господа рубили, случалось, самодержцам своим головы... Ладно... Он, Максимов, с какого боку ни глянь, ни в чем не виноват. Ни перед царем, ни перед Богом!

Максимов уже твердо знал, что не было на свете силы, способной остановить беду. Оставалось лишь делать свое дело до конца. Но послушать начальство Максимов всегда был готов. Он знал, что начальство, если оно хотя бы раз до заката успело увидеть толпу, настроено сейчас примерно так же, как и толпа. Начальство тоже мечтает о чуде, только о своем. И поэтому хватается за соломинки, в том числе и за такие, как староста Чижовской биржевой артели. Максимов вздохнул, перекрестился и зашагал к царскому павильону.

Официант или, по-старому, половой, переставил с подноса на стол графин, тарелки и замер в выжидательной позе. Полковник Власовский жестом не то отпустил, не то прогнал его. На мгновение дверь открылась и послышался шум зала. Но вот снова наступила тишина.

В кабинете стало тесно и темно, как в чулане с ненужными вещами. С потолка отдельного кабинета спускалась лампа, а под ней был светлый круг размером ровно со стол - большего и не требовалось.

Власовский наполнил рюмку, поднял и, затаив дух, опрокинул коньяк в рот. Горячий поток хлынул в недра полковничьей плоти и, описав фигуру, похожую на перевернутый вопросительный знак, перешел в спокойный и торжественный прилив радости. Гримаса отвращения сошла с маленького, невзрачного личика Власовского. Полковник разгладил усы и вздохнул. Полегчало.

Из зала снова донеслись приглушенные звуки - запел хор; голос цыганки выступил соло и принялся точить вековечные свои слезы. Власовский отщипнул и кинул в рот виноградину, одобрительно покивал. Музыку он не любил, но полную тишину не любил еще больше, потому что от нее в ушах начинали не то что раздаваться, но как-то назойливо приходить на память звуки, обычные для минувшего дня, как и для дня грядущего, впрочем, тоже: стук копыт по булыжной мостовой, крики "Смирно!", плач и крики арестованных, обворованных, избитых, стук телеграфа в секретарском кабинете, звон телефонных чашек, электрический зуммер, которым полковник вызывал запасного рядового Лукашева, своего камердинера, пьяный рев, но прежде всего - глухие голоса, сливавшихся в сплошное "Сволочь! Сволочь! Сволочь!"

Вслед за звуками в тишине начинали вспоминаться и запахи, ощущать которые наяву полковник почти разучился, как перестал он ощущать и вкус еды. Про звуки полковник никому на рассказывал, ибо понимал, что это дело политическое, - тем более, что звучать они в последнее время стали все громче, и к ним стал добавляться шум пронунциаменто - гул набата, противудинастические клики и ропот фабричных, - которого полковник наяву уж никогда не слыхал. Что же до запахов и вкуса, то врач как-то велел ему на пару недель отказаться от спиртного, соленого и острого. Но Власовский от своих привычек отступаться не торопился. Их и без того было немного: носиться по делам службы, сидеть в "Яре" и спать. Обычно полковник спал не дома, а в рабочем кабинете, сидя за столом и не раздеваясь, по три-четыре часа в ночь. Время от времени он к тому же просыпался, чтобы полистать "паскудку" - свою знаменитую записную книжку, в которой умещались ежедневно пополняемые досье на каждого полицейского, извозчика, дворника и домовладельца Москвы. Где ж еще, как не на службе, и можно было так долго и блестяще выдавать за добродетель свой порок, обычный равно и среди гениев, и среди прирожденных палачей, - ограниченную потребность во сне!

Нижнюю часть огромного, во всю стену, окна закрывали шторы, через верхнюю виднелось темневшее небо. Полковник покосился на луну, медленно тонувшую в черной туче, взял вилку с ножом и придвинул к себе блюдо, на котором только что перестал шипеть жир, отрезал кусок сочного, с кровью, мяса, налил еще коньяку и еще выпил, и вот теперь закусил. Власовский, наконец, разобрал слова песни, доносившейся из зала, и, продолжая жевать, замурлыкал:

- Матушка, матушка, что во поле пыльно...

- Странно, полковник, - раздался в темноте низкий, хорошо поставленный голос. - Сколько ваши песни ни слышал, вы одни только женские партии исполняете.

В светлый круг протянулась рука. Она взяла с тарелки Власовского метелку сельдерея и тут же исчезла.

- Опять ты? - буркнул полковник. Он хорошо знал этот голос и эту четкую, рассыпчатую речь. - Ну, что на этот раз?

Скрипнуло кресло. Собеседник поставил на стол локти, крутанул сельдереем и, наконец, показал лицо - темные и слегка раскосые живые глаза, улыбка одним уголком рта, залысины, расширяющие и без того крупный лоб.

- Нет, все же ответьте - сказал пришелец. Он откусил листок сельдерея, пожевал, поднял к потолку глаза, и произнес:

- Полезная дрянь, а все к ней не приучусь. Нафталином отдает. По мне так наша, русская петрушка лучше и здоровее.

Полковник привстал, кошачьим взмахом кисти вырвал из чужой руки сельдерей и положил его обратно на тарелку.

- Наглых не люблю, а ты, братец, наглый. Давай выкладывай, с чем пришел, да уходи подобру-поздорову... Надоел...И лицо твое надоело, и обхожденье.

- Александр Александрович, батюшка! Наглых они не любят! Уж чья бы собака рычала... Помните, на коронации московские обыватели с вашего ж дозволенья места на трибунах заранее занимали, а потом публике заграничной да приезжей их продавали? А вы деньги собрали, да публику и выгнали! Таких господ нарядных - и вместе с дамами взашей проводили! Помните? Крику-то было! Ругани двунадесятьязыковой! Слёз! Не помните... Забыли-с...

Полковник молча продолжал управляться с мясом.

- Стешины куплеты перепеваете - ну, да Бог вам судья, оно многим нравится, тем паче с коньяку. Не хотите ответствовать, так и ладно. Я вот тут намедни по Москве катался...

- Небось, еще социалистов наловили? - перебил его полковник. - Теперь мне тыкать пришел, что не наше ведомство?

- Сочтемся! - махнула белая рука, покрытая редкими, но длинными угольно-черными волосами. - Я о другом. Катался, говорю, намедни по Москве, на молодцев-городовых смотрел, что ваше превосходительство набрать и к службе приставить изволили. Диво дивное! Эк он, думаю, наш Питер-столицу умыл! Где ж, думаю, батюшка Александр Александрович столько гвардейцев взял? В Преображенском полку и то меньше будет! Все как на подбор усачи, грудь колесом, каждый с елку ростом! Лебеди-красавцы писаные!

Власовский перестал жевать.

- Нешто, думаю великому князю Сергею Александровичу потрафить решили? - продолжал незваный гость рассыпать свои зернистые "др-тр". - С одной стороны, да. Но с другой-то, ваше превосходительство, с другой! Господин ведь обер-полицмейстер и сам песни поет, мужеской стати неподобающие, а при том не женат и никогда не был. А ведь неловко барану-то без ярочки, ха-ха-ха!

- У, сволочь! - прорычал Власовский.

- Зато немки бордельные в Риге, где мы прежде полицействовали, очень господином полковником недовольны остались. Один, говорят, такой только и был, что девицами не прельщался, а все серебром да златом бирывал. У нас государь, долгие ему лета... - пришелец поднял глаза к потолку и величаво, не торопясь, перекрестился - ... сам божьей милостью государь-император по сию пору не знает, чем это господин полковник их высочеству так глянулся, что они их к себе в Москву взяли. Каждая блядь остзейская знает, а государь - нет! Воистину, скрыл от премудрых и открыл детям и неразумным...

- Ах ты ж, сучонок! - крикнул Власовский.

Он пошарил на столе и, не найдя ничего лишнего, сорвал с груди салфетку и швырнул ее в Гостя. Тот исчез на миг, но сразу же вынырнул из темноты обратно, скаля жемчужные зубы.

- Экономия... Уморили-с, ха-ха! Экономия, господин полковник, - вот секрет примерного благочиния и благолепия стогнов святорусских! Это ж надо - такую статью расхода упразднить! Ха-ха-ха! Иной полицмейстер, чтоб содержанке последние платья из Парижа выписать, губернию по миру пустит! А московские купидоны городовые сами же в казну и приносят! По денежке, по целковому... Ан, и мостовые уже рублями мостим! То-то Москва из деревни в города вышла при господине нашем обер-полицмейстере...

- Подлец, подлец! - ёрзал Власовский.

- ... да при светлой памяти градоначальнике Алексееве, упокой, Господи, душу раба твоего Николая! Даром, что тоже великанского образа был и красавец притом!

Полковник вдруг обмяк на своем стуле.

- Что, батюшка, свет Александр Александрович, встрепенулись? Жалко Колю?

Полковник молча смотрел в тарелку.

- А куда ж ваши лейб-павлины смотрели, когда изобретатель Василий Андрианов к Николаю Александровичу, градоначальнику, на прием пришел с револьвером? Сами, батюшка, куда смотрели?

- Темное это дело осталось - проговорил, наконец, Власовский.

- Осталось! - согласился Гость. - Тогда осталось. А когда Васю-дурачка в скорбном доме бездыханным нашли, только темнее стало.

Полковник поднял голову и с изумлением, даже испугом взглянул на Гостя.

- Да-да, господин исправляющий дела обер-полицмейстера. В Петербурге, в Преображенской больнице для умалишенных. А вы и не знали? Ну, так он всего два дня, как преставился. До него ли вам, батюшка, с московской-то беготней! Да, темна вода во облацех. Поди ж ты: три года прошло, больше даже, а вот надо было Господу его именно сейчас прибрать! С чего бы это, а? Умом слаб был, а телом куда как крепок. И вдруг нате, все с ног на голову перевернулось! Тело в прах - за неделю полысел, иссох, рассыпался. Зато ум до того окреп, что сотворил Василий Семенов Андрианов, мещанин Новохоперского уезда Воронежской губернии, покаянное письмо, в коем подробно описал причину, подвигнувшую его на убийство незабвенной памяти московского градоначальника.

- Помню я его причину - сквозь зубы произнес Власовский. - Денег на мотыгайку не дал. Ветровую, что ли?

- Воздушную-с, ха-ха-ха! Презанятную штуковину наш Вася-Василек выдумал, право же! Столь же, однако, занятную, сколь и дэ жюр-с. Под таким-то предлогом кто ж нынче не убивает? Но мы-то с вами, батенька, не суд присяжных, чтобы бредням верить. Вот я, например, не поверил. И расспросил господина Андрианова по новым способам.

Пришелец тихо засмеялся. Он снова взял с тарелки сельдерей и оторвал губами еще один листик вместе с жестким волокном, не сразу отделившимся от ствола.

- Читывал я когда-то сочинения маркиза де Сада, но тогда за сказки принял. Очень уж невероятно все казалось, а к тому же с "Тысяча и одной ночью" в дедушкином шкапу они вместе стояли. Признаться, до последнего в сказочность их верил и надеялся. И жизнь моя эту надежду подкрепляла. Но Андрианов, батюшка! Андрианов! Глаза мне ваш убивец блаженный открыл, не меньше! Даром, что Москва блаженными всегда изобиловала, и цари их на людях слушались, хотя по ночам и резать посылали.

- Ну, и что он тебе открыл? - спросил Власовский.

- Пружину, Александр Александрович! - снова засмеялся Гость. - Да не ту, что он в мотыгайки свои вставлял, нет. Пружину, что в каждом человеке сидит и его в движение на самом-то деле и приводит, хотя он о ней ни малейшего представления не имеет. Вот что он открыл.

- Так-таки и пружину?

- Не "так-таки", господин мой хороший в сапогах, - обиделся Гость. - Пружину я называю в роде иносказательном, даже улыбательном. Это ж мое изобретение, а не Андрианова. А его только рассказы были, подробные, со всеми словами, вскриками и рыданьями. Куда там маркизу! Эх, слушал его, слушал, и сокрушал свое сердце до пролития слез, что не ученого я звания. Что там Дарвин! Что телефон! Что Маркс! Тут таким открытием пахнет, что весь мир изменить может.

- Что ж за открытие?

- А нет ничего тайного, что не стало бы явным, и я к этому знанию ключ теперь имею - выложил пришелец. - Все о человеке по его повадкам сказать могу. По лицу, по голосу его, по манерам. Не характер, заметьте, назвать могу, а улики добыть. Конкретные и неопровержимые. Точную лужу без ошибки назову, в которой любой бог и герой гваздался, только пальцем покажи, и ни одной не пропущу. Я ведь, когда со Стеши начал, самый только краешек, самый уголок показал. А у вас вон, уже правое веко от страха моргнуть так и норовит, да все не дотянется.

- Бил ты его! Мучил! - шепотом прокричал Власовский.

- А вы никого не мучили, невинный вы полковник полицейский? А нигилисты лягушек не резали? Как же иначе знание добудешь? Как?!

- Грех убогих обижать, братец мой! - проговорил Власовский. Полковника бил озноб, о котором он и понятия прежде не имел, считая себя человеком без нервов (да и как было не поверить, когда все в глаза снизу вверх говорили, пожимая два полковничьих пальца).

- Чтоб грех вышел, надо, господин полковник, верить в убожество, то бишь святость. Я же не поверил. Я, знаете ли, сторонник просвещенья.

- От нечистого твое просвещенье. И сам ты от нечистого.

- От нечистого... Бертильонову мерку вам с меня снимать не приходилось, а на глазок это про каждого сказать можно. Да хоть и про ваше превосходительство. Андрианов как раз о том и толкует. И слово его последнее, потому как назад взять уже не сможет-с. Его слова только я взять назад могу. Взять и предать совершенному забвению...

Полковник молчал.

В зале заиграла скрипка и опять послышался одинокий голос цыганки. Теперь она была гораздо ближе. Верно, артисты ходили между столиков.

- Экой вы недогадливый, Александр Александрович! - вздохнул Гость.

- Чего надо? - проговорил, наконец, Власовский. - Денег? Дело какое прекратить? С Москвы кого выгнать?

- Денег не надо. А надо, чтобы рвение свое служебное умерили - объяснил пришелец. - Всего-то на день, даже меньше.

- Точнее давай - прошептал Власовский.

- Делайте по службе, что должны делать, и не больше - сказал Гость. - Но и меньше тоже не делайте. Это все, о чем мы вас просим. Время нашей просьбы начинается немедленно, а заканчивается завтра в полдень, во время народного праздника. То бишь с началом молебна на Ходынском поле. После молебна, как известно, последуют бесплатная выдача пива и представления. С начала молебна вы свободны от нас навсегда. Соглашайтесь! Пусть и для вас тоже праздник будет. Меньше суток осталось.

- Навсегда свободен? - измученно усмехнулся Власовский.

- Подчеркиваю особо, господин, полковник: навсегда. Мы, как вам известно, свои обещания выполняем неукоснительно, и по форме, и по духу. Вы знаете, почему мы позволяем себе такую роскошь.

- Закон вам не писан, вот и позволяете - проговорил Власовский.

- Закон изустный - тоже закон - сказал Гость. - Только блюдут его крепче писаного. Ибо справедливость выше закона, милость выше справедливости, любовь выше милости, а охранение государственной безопасности выше любви.

Он подошел к окну и раздвинул тяжелые шторы.

Петербургское шоссе проходило под окнами ресторана, разделяя Петровский парк и Ходынское поле. Именно в этом месте бесконечный людской поток, сгущавшийся в глубинах Москвы, начинал терять силу. До буфетов и площади гулянья отсюда уже было рукой подать. Достигнув этого места, люди будто успокаивались - расходились по полю, садились на землю, или, если они приезжали издалека, выпрягали из телег и стреноживали лошадей, раскладывали костры для чая. Из окон ресторана поле с его бесчисленными кострами могло бы показаться отражением звездного неба, если бы майская ночь не была такой светлой. Солнце, давно уже севшее за Всесвятской рощей, оставило белое зарево на краю небосклона, и было ясно, что темнее здесь не станет.

- Вот не думал, полковник, что в Москве тоже случаются белые ночи - проговорил Гость. - Ну да ладно. Смею надеяться, вы наше предложение приняли. Или я не прав? Александр Александрович? - Гость отвернулся от окна и взглянул на Власовского.

- Ваша воля - процедил Власовский.

- Вот и отлично. Больше жизни, mon colonel![22] Пятьдесят четыре года - еще не старость, тем более, человек вы небедный, да и собой мужчина видный... Ах да! Забыл! Ну, да ладно!

Полковник злобно засопел, но промолчал.

Гость достал часы, открыл крышечку и вздохнул:

- Ваше превосходительство! Мы же договорились: не больше, но и не меньше! Вам где сейчас быть полагается?

- В Императорском Большом театре - ответил полковник. - На парадном спектакле для августейших особ с гостями. Балет "Волшебная жемчужина".

- Вот и поезжайте в Большой театр! - капризно сказал Гость, снова отворачиваясь к окну. - О благочинии народного праздника вы уже позаботились, все приказания раздали и больше вам тут делать нечего-с. В Москву, ваше превосходительство! В антракте для меня пирожное возьмите... Знаете... как я люблю. Сухое... С кремом не надо, усы марает, но чтоб ананаса кусок сверху лежал. Большой. И пусть шоколадом польют нескудно. Не все же вашим мазочкам оставлять...

Полковник, успевший между тем вынуть револьвер, зажмурился, отвернулся и выстрелил - первый раз с тех пор, как служил в полиции. Вслед за грохотом выстрела зазвенело стекло; осколки с ледяным шелестом ссыпались на пол кабинета и на газон. Фигура у окна рухнула на пол. В зале за стеной стало тихо. Засвистел примчавшийся с Ходынки ветер. Затем послышался топот. Дверь открылась, на пороге возникли перепуганные половые с одинаково хамскими коками на головах; за их щуплыми фигурами маячил кухонный мужик в холщёвом переднике. Прибежал немолодой пухлый метрдотель. Он уверенным движением руки зажег электрические лампы, взглянул на Власовского и замахал ладошками:

- Вот спасибо, ваше превосходительство! Давненько собирались! На него кто только не жаловался - уж больно свирепого вида-с! Специально для промышленников из Сибири завели, а они-то пуще всех и не любят-с, хе-хе! Уж четырежды штопали-с!

По-прежнему улыбаясь, метрдотель стал пинать поваленное чучело медведя:

- У! У!

Медвежья голова скалилась в припадке московского гостеприимства. Сдобные кулачки метрдотеля мелькали, как у балаганного Петрушки; фалды фрака охлестывали бедра. Звенели в кармане ключи и медь чаевых. Каблуки стучали, умело задевая за ковер. Получалось громко.

Половые осторожно взяли чучело под передние лапы и подняли его с пола. В кабинете оседало облако пыли и трухи. Бабочка моли, еще не ведая, в каком мире родилась, порхала неуклюже и радостно.

- А где... - начал было Власовский, но осекся. Окинув свирепым взглядом прислугу, полковник налил себе еще коньяка.

- Скажешь кучеру моему, чтоб готовился - бросил он сиявшему метрдотелю перед тем, как опрокинуть рюмку в рот. Пятясь задом и кланяясь на ходу, метрдотель выбежал из кабинета.

Ефрейтор Корчагин сунул "козью ножку" в рот и взглянул на Зелинского. Тот чиркнул спичкой и поднес ее к лицу ефрейтора. До конца цигарки оставался какой-то вершок, но Зелинский не решился поднести огонь ближе, боясь опалить ефрейторское лицо. Однако и Корчагин не сделал встречного движения. Зелинский сосредоточился и, перевернув спичку, поднес ее к цигарке. Неподвижный Корчагин всосал, щуря глаз, последнюю вспышку, затянулся и шумно выпустил дым.

- Ух, крепок! Небось в вашем Питере такого табаку и нет вовсе! Одни пахитоски! А то! Это ж тятькин самосад... По сами копеек стакан, так-то...

Ефрейтор Корчагин сладко зажмурился и вдруг выпучил глаза.

- Ух, хорошо! - сказал он и снова затянулся цигаркой. - ...На столе стоит стакан, а в стакане лилия. Что ты смотришь на меня, морда крокодилья... А, Зелинский? А ну, встал, как положено перед старшим по чину!

Зелинский, стоявший по стойке "смирно", напрягся еще сильнее и задрал подбородок. Жирная зеленая муха, медленно летавшая под крышей, неосторожно приблизилась к стыку стропил и балки, вдруг остановилась и звонко зажужжала. Паук выбежал из засады и помчался к ней по невидимым воздушным ступеням. Вот он уже пеленал муху, и та покорно замирала, а Зелинский не мог ее не видеть, потому что муха оказалась как раз перед его глазами. Зелинского тошнило.

- Вот так вот. Не умеешь ты стоять как положено, Зелинский. Ну ничего, научу. Я молодым когда был, знаешь, как стаивал? Дух запирало! Раз их покойное величество государь всероссийский Александр Александрович нам смотр делали, и увидали, как на меня галка села, а я стою, не дышу, не моргну. Так государь на меня перстом в белой перчатке с камушком лазоревым указать изволил, и полкового командира спросили, кто таков. "Из воронежских", отвечает. Так-то, Зелинский. А то привык в своем Питере... Ух, хорошо!

Рябое лицо Корчагина светилось. Он сделал еще затяжку.

- Привык, небось, в своем Питере крэм-брюлэ есть... А я вот кроме тюри и не едал ничего, а хлеб белый не в каждый праздник. Сызмальства табак растил и овец пас. С первыми петухами вставал, пуп рвал. Зато и дом наш самолутший, и тятьке все кругом должны, потому как один не пьет на всю деревню. Да что на деревню - на волость. Идет по волости, а перед ним все шапки ломают: "Здрасьте, Косьма Никитич!"

Корчагин приподнял и снова надел шапку.

- "Как вас бог милует, Косьма Никитич?" С исправником за ручку, писарю "ты" говорит... Граммофон купил американский, сестер замуж выдал. А и мне тут все здравия желают. Господи, у меня ж золотое сердце, кого хошь спроси... Ух, хорошо!

Корчагин, ефрейтор не самый лютый и крикливый, любил строгим голосом заговорить с каким-нибудь новобранцем и начать свирепо ходить туда-сюда по казарме, увлекая его за собой. В конце концов Корчагин неизменно садился на корточки в ретирадном месте, а новобранец становился вынужденным собеседником ефрейтора, который принимался благоволить к нему по мере облегчения своего кишечника. Уклониться от беседы не мог никто, и чем щепетильнее был новобранец, тем азартнее Корчагин на него охотился, и тем дольше велась беседа. Один из новобранцев, с которыми Корчагин успел поговорить, повесился, а поскольку был неграмотен, записки не оставил. В прошлом году случилась такая же история, и, рассказывали, тоже после того, как Корчагин с новобранцем говорил, а тот после весь вечер ходил красный, да невеселый. Впрочем, говорил он со всеми молодыми. Вот очередь дошла и до Зелинского.

- Да, хорош у тятьки табак! Вся деревня у него берет. А чего не брать, коль хорош? Нешто хуже, чем у армяшек этих бродячих! Надо будто гадость ихнюю непотребную сосать! Тятькин-то получше будет. На всю волость... Зелинский, в рот те дышло! Когда с начальством говоришь, ему в глаза смотреть положено!

Зелинский, не меняя положения "смирно", перевел взгляд на ефрейтора Корчагина. Тот опустил вниз свободную руку и стал чесать мошонку.

- Во... Нешто, говорю, у армяшек табак лучше! Наш табак, он и есть наш. Сво-ой-скай! На-ашен-скай! Сами садим, сами курим...

Из ямы под Корчагиным снова донесся всплеск.

- Ух, хорошо!

Ефрейтор вынул руку со сведенными указательным и большим пальцем, поднес их к глазам, пощурился, что-то бросил в сторону и снова запустил руку вниз.

- А без табака-самосада и жизнь не жизнь. На что она без табака-то... Ух, хорошо!

Зелинский вдруг понял, что сейчас он бросится к соседнему отверстию, извергнет из себя всю мерзость, накопившуюся за месяц солдатчины, взревет так, чтобы кровь пошла горлом, как тогда в Киеве, где полицейский бил по щекам слепого шарманщика с попугаем...

- Табак - он всему голова после хлеба-то! Иной и без хлеба посидеть готов, а табаку ему дай! Только табак еще вырастить надо, так-то! Ты его вырасти, высуши, набей! А уж после продавать будешь! А то эти армяшки бродячие...

- Одюём шинеля, бегим строиться на низу! - донесся из открытых окон казармы гортанный крик фельдфебеля Гречко. - Живо у меня!

Казарма загрохотала.

- Отставить шинеля... Тьфу, черт, шинели! - перебил фельдфебеля голос капитана Львовича. - Винтовки взять и строиться на улице! О, дьявол... Рота, в ружье!!!

Зелинский выбежал из длинного деревянного домика и уже за его порогом сорвал шапку и перекрестился - впервые с тех пор, как поступил в университет.

Коллежский регистратор Вепрев стоял перед зеркалом в квартире уехавших на Ривьеру родственников и осматривал свое отражение: черная поддевка, кирпично-красная косоворотка в белый горошек, синий картуз, похожий на перевернутое лукошко... Смазанные воском сапоги имели, пожалуй, слишком уж исправный вид, но их, ввиду косолапости Вепрева, заменить было нечем. Всем остальным Вепрев, собравшийся затеряться в толпе, ничем из нее выделиться не смог бы. В этом и был весь ужас, вдруг открывшийся Вепреву. Он мысленно надел поддевку и картуз на Сытина, потом на Москвина... Даже эти плебеи смотрелись бы в таком наряде смешно. Он же, Вепрев, будто всю жизнь эту поддевку носил - так мало поменялась его внешность. Так сильно, стало быть, внешность Вепрева зависела от костюма, который один только ее и создавал. И это расстроило Вепрева чрезвычайно. Хотя именно сходства с простолюдинами он изначально, вроде бы, и добивался.

Не думал Вепрев, что поменять один сословный костюм на другой окажется так трудно. Дело было совсем не в швах, царапавших кожу изнутри, и не в одуряющем уксусном запахе новой одежды, которую Вепрев впопыхах обрызгал духами "Персидская сирень", чтобы в результате получить аромат откупоренного по случаю Пасхи старушечьего логова со всеми его лампадами, геранями и дюжиной кошек. Нет, труднее всего оказалось выйти за порог. Вепрев много раз думал о том, как он будет идти по улицам усталой походкой мастерового - шаркать по булыжникам, разбрасывать носки, переваливаться с ноги на ногу... Возможно, иногда и сморкаться в руку. Это представлялось хорошо, и не раз. Но только представлялось. Узнать же из отражения в зеркале о том, что костюм простолюдина так мало его изменит (да совершенно не изменит, если уж по совести), Вепрев оказался совершенно не готов.

Вдобавок появились и другие препятствия, которых он как-то не предусмотрел. Препятствия сугубо вещественные, но не продуманные раньше. Взять и выйти, спуститься по лестнице, заставленной пальмами, проскользнуть, надвинув картуз на глаза, мимо швейцара... Как-то совсем иначе представлял себе Вепрев гарун-аль-рашидовские похождения.

Вдобавок к страшному разочарованию добавилась тревога. Она всё нарастала, и причину ее Вепрев, наверное, и сам толком не смог бы объяснить. Тут было что-то большее, чем неловкость... Тут было сомнение в способности одолеть свою ничтожность, сомнение, которое Вепрев, оказывается, давно, хотя и смутно осознавал, и только сейчас стал осознавать явно и бурно. Говорится же - "на роду написано". А может, и впрямь так бывает? Может, и ему на роду написано прожить всю жизнь ничтожеством?

Вепрев уже с радостью отказался бы от своей затеи. Но желание преподнести Надежде Николаевне заветный дар овладело им до такой степени, что он чувствовал себя тряпичной куклой в собственных руках. И сейчас, когда первый ужас от очной ставки со своим отражением прошел, Вепрев вновь ощутил всю силу своего желания.

О, как небрежно он сделает подарок даме своего сердца! Пусть, пусть эти ученые купеческие сынки дарят ей дурацкие книжонки и возят на свои странные сборища (в "Яр", не иначе). Настоящая женщина знает истинную цену неброскому эдельвейсу, сорванному на вершине Монблана: кручи, пропасти, лавины! Стужа, волки, пастухи-скотоложники! Сколько отваги останется в тени его скромного дара: "Вот, мимо проходил..." Тушин! Капитан Тушин! Даром, что с виду тоже неказист! Если же кружка и впрямь окажется золотой, это нисколько не умалит ее нравственную ценность. Отнюдь... Отнюдь... Ландграф хоть и циник, а прав: женщина, особливо настоящая, ценит в кавалере прежде всего добытчика, охотника на мамонтов. И потом, был еще святой Грааль... Тоже, говорят, из золота, и тоже - Вепрев снова оглядел свой костюм убедительно восточного покроя - у сарацин отнимали.

Вепрев еще раз представил сконфуженные физиономии Москвина и Сытина, удивление в глазах Надежды Николаевны, переходящее в ошеломление, обожание, страсть, ощутил пожатие ее ручки и даже почувствовал поцелуй на своих губах (а почему бы и нет!), услышал ее робкий шепот: "Благодарю тебя, мой Парис!" Нет, "Благодарю тебя, мой Айвенго!"... Сколько раз он видел все это в своих грезах! Сколько раз, пыхтя в постели слабоумной шлюхи с Грачёвки, он мысленно брал Надежду Николаевну штурмом!

 "А вдруг шиши нападут?" - как кипятком из шайки окатило вдруг Вепрева. - "Какой-нибудь Спиридон-Поворот с ножом?" Вепрев еще ни разу в жизни не выходил из дома ночью. Это, пожалуй, и было главной причиной его тревоги. Да-а-а-с!

Вепрев подумал, оглянулся. Кизиловая трость с коралловым набалдашником одиноко торчала внутри деревянных обручей, огибавших вешалку.

Вепрев взял трость, заложил левую руку за спину и сделал выпад против своего отражения. Скверно! Ах, как скверно! За два урока фехтования он научился у мсье Багателя блестяще выполнять входные салюты публике и партнеру с ломаным навесным мулине, но только и всего. Первый же удар в предплечье выбил из ученика боевой дух навсегда и бесповоротно. Но как пригодилось бы ему умение француза сейчас! Вепрев вообразил босого бродягу с шапкой густых волос и бородой, сделанных будто из чернёного серебра - одного из тех мазуриков, которых ему показывала на прогулках няня. Вепрев представил, как тот валяется в его ногах, скулит от такой же боли, какую причинил Вепреву напуганный собственным искусством мсье Багатель, и молит барина о пощаде, чего Багатель понять уже не смог. Вепрев поклялся себе тогда, что его оружием станет резкий, охлажденный ум, а лягавшихся ослов он, по примеру Сократа, вежливости учить не будет. Да и Наполеон считал, что умному незачем быть храбрым. Нет, пожалуй, все-таки стоило бы совместить ум и умение отчитать наглеца. Надо будет заняться этим на досуге. И потом...

Часы дяди Андрея и тети Зины зашипели и начали издавать мелодичный звон. Вепрев выглянул в гостиную, увидел белый циферблат с римскими цифрами и ужаснулся: пробил одиннадцатый час вечера! Уму непостижимо! Не будь за окнами такой темноты, Вепрев просто не поверил бы своим глазам. Оказывается, в передней, не имевшей окон, он простоял у зеркала пять или шесть часов!

Анаконда страха снова начала накидывать на горло Вепрева одно кольцо за другим, но теперь он не дал ей овладеть собой. Бросив трость на место, он схватил картуз, и шмыгнул к двери. Сейчас или никогда!

На лестнице никого не было. Вепрев начал спускаться. До швейцара оставалось только два пролета, как вдруг дверь Флекенштейнов бесшумно открылась и выпустила ступавшего на цыпочках курносого щеголя. Раньше Вепрев встречал его и возле дома, и за прилавком французского магазина на Кузнецком, где этот юноша служил приказчиком, взглядом раздевая богатых дам.

При виде Вепрева юнец отпрянул назад и вскричал:

- Mon Dieu! Moujik![23]

В квартире, которую покидал француз, что-то загремело.

Вепрев нырнул сквозь облако французских духов и помчался вниз. В парадном он оттолкнул фигуру, обшитую колючими галунами, бросил через плечо горсть заготовленной по примеру Рокамболя мелочи, и упал в темноту, еще хранившую дневное тепло. Но швейцар-ингуш не стал нагибаться за монетами. Вместо этого выскочил из парадного и принялся дуть в свисток. По Большой Лубянке покатилась волна ответных трелей, обманчиво созвучных запахам весны. Однако было уже поздно. Небывало плотная для этого часа толпа, плывшая к Охотному ряду, поглотила Вепрева.

Сызмальства Филя Одинцов слышал от матери: "С левого рукава не одевайся - чертей накличешь". А он все равно то и дело одевался с левого. За шаль эту била Филю мать, бил отец, били дед с бабкой, били братья, сестры, дядья и тетки, соседи, свояки, шурины, а поп в придачу еще и "Отче наш" читать наоборот заставлял. А Филя все равно не отвык. Помнить помнил - выбитые зубы кто ж не запомнит? - но, забывшись, все равно одевался с левого рукава.

Раз отец узнал на ярмарке, что у немцев Бог заранее решает, кто из новорожденных в рай попадет, а кто в ад, и ни молитвами, ни добрыми делами суд Божий изменить нельзя; зато дает умный немецкий Бог и знаки, чтобы по ним грешника ко времени распознали. В ту же пору сдохли у отца куры, а молния попала в овин и тот сгорел. По весне же обвалился погреб. Отец подумал, подумал, да и придумал Филю убить. Так Филя, с малых лет привыкший уворачиваться от кулаков, оглобель и гирь на цепочках, оказался в Москве.

Помыкавшись при церкви Всех святых на Кулишках, да на чердаках хитровских, где ни раздеться, ни одеться Филе ни разу не пришлось, он послушался батюшку Серафима, водиться с хитрованами бросил, да нанялся на Хвалынскую мануфактуру. Там, в тепле, и перезимовал.

С вечера Филя решил заночевать на полатях, что были сделаны прямо над прессами. Но узнав, что работать будут всю ночь, решил уйти в пустую по такому случаю казарму. Вообще-то спать Филя предпочитал в цеху. Пусть грохает пресс, пусть железо ссыпают из тачек на каменный пол каждые четверть часа - все это его сну не мешало. Сначала только, а потом и слышать перестал. Главное, что в цеху не озоровал никто, а в казарме ребята, проспавшись, рано или поздно да начинали драться. Филя же этого не любил, потому что как раз от ругани заснуть и не мог.

И, коль уж выдалась пустая казарма, спать лучше было в ней. До утра, все сутки станут работать фабричные, поскольку царский указ велел отпустить всех на субботний праздник, а значит, надо было этот день заранее отработать. А у Фили работа была своя, отдельная - уголь к печи возить, и он уже передал ее сменщику-каталю.

В казарме Филя выбрал нары почище, разулся и протер рукавом опорки, положил на них голову и приготовился уснуть. Сны были главной филиной радостью. Потому что когда Филе было четыре года, пьяный отец заставил его выпить водки, и, кабы не старшая сестрица, которая увела Филю на двор и там совала ему пальцы в рот, а после весь вечер отпаивала молочной сывороткой, Филя, верно, и не выжил бы. С тех пор Филя ни водку, ни молоко не пил - рвало от одного только вида. И чем хуже Филе жилось, тем сны были слаще.

Но сегодня не довелось ему отведать и этой радости.

Позавчера все фабричные доставали из сундучков и разглядывали свои праздничные одежды, стригли друг друга под модного "ерша" и мечтали вслух о конях, коровах и горстях золота, которые достанутся им на празднике - на то, дескать, манифест вышел, только не тот, что с полиции принесли, а взаправский. Слушал Филя, слушал, а потом вздохнул, да и сказал:

- У нас в деревне по царским дням староста тоже ребятам леденцы на шарап бросал. Да только никому они не доставались. Разве что из грязи кто поднимет. А так больше носы друг дружке били.

Видать, очень уж громко Филя вздохнул и сказал, раз все в казарме умолкли. Никто ему не ответил, зато на следующее утро мастер Редькин - земляк Борьки Кузина, штопавшего тогда на нижних нарах свою рубаху, - подошел к Филе и сказал:

- Еще раз про царские дни вспоминать будешь - выгоню. А покуда штраф тебе назначен о полтора рублях. Будешь знать.

Филя и сказать ничего не успел, только тачку поставил, да шапку снял. А мастер уже шел себе дальше, посвечивая из-под черной поддевки полами красной рубахи. Филя штрафом огорчился, но испугался не очень. Ладно бы, на зиму глядя, ему мастер пригрозил!

Однако на другой день, то есть вчера, Игнат, сменщик Фили, сказал ему, что приходил квартальный надзиратель, и чуть не ударил его, Игната, в щеку, да мастер же и вступился: не этот, дескать, бунтовал, а того-де, я уже припугнул как следует. Квартальный же держал в руке тетрадку и что-то после слов мастера записал. И сказал тот квартальному, его, Филину, фамилию: Одинцов.

Всё это очень Филе не понравилось, но опять же не испугало. В волчью книгу его и так записали в первый же день, заодно с драчунами, которые тогда же его и избили. А потом Редькин записал его и второй раз - на ремонт церкви Филя сдавать отказался. Не беда. Не помирать в Москве Филя давно выучился, для чего мог и в мороз на паперти посидеть, да без рубахи, чтоб видны были следы от плети отцовской. Однако же новым штрафом огорчился чрезвычайно. Не так уж много осталось ему накопить, чтобы десять рублей было. А на десять-то рублей до Опоньского царства, где все по правде живут, он, Филя, дойдет. И не такие, сказывал ему на паперти брат Евтроп, дохаживали. Он, конечно, и без десяти рублей дойдет, да только с десятью скорее получится. А скорее хотелось, ибо очень уж Филя от неправды настрадался. Пора уже - лето началось.

С этой мыслью Филя и стал засыпать. Он лежал и видел цепочку журавлей, тянувшихся по хмурому и спокойному осеннему небу куда-то за Плотихино - не иначе в Опоньское царство. Пошел Филя вслед за ними полем, потом лесом, потом снова полем. И видит: не то стоят, не то растут посреди поля березовые ворота о двух столбах и одной перекладине. А у ворот - солдат с ружьем. И говорит солдат Филе, что за воротами и начинается Опоньское царство, а Расея кончается. Хочешь - иди, только уж навсегда. Назад дороги не будет, хоть на коленях моли, хоть лбом оземь бейся. Подошел Филя к воротам, сделал шаг из Расеи в Опоньское царство, где все по правде живут, и вдруг как заплачет - горько-горько!

Тут звякнула монета на полу, и Филя проснулся. Спал он, оказывается, уже давно, потому что глаза продрать сразу не смог. А как продрал, увидел при свете каганца, что стоит спиной к нему мастер Редькин, а рядом с ним Борис Кузин в старой редькинской поддевке, а чуть поодаль - квартальный надзиратель по кличке Перелыга. И все они запускают руки в чужие сундучки. Замлела у Фили грудь, когда он подумал: сопрут что, а на меня свалят. Народ-то на работе весь, а опричь меня-то нет никого! От страха он закрыл глаза и снова опустил голову на опорки, и вдруг снова заснул. Долго ли Филя спал, коротко ли, а только бьют его ногой в спину и рычат над головой:

- Вставай, каторжанская морда!

Проснулся Филя и подумал было, что нары в казарме опять поделили, и он чьи-то занял, а хозяин его гонит - не Иван ли, упаси Бог, Шлеп-нога, что обижать любил всех, кто слабее?

Высунул Филя робко голову из-под верхней нары, но тут его схватили за шиворот и вытащили наружу. Перед ним стоял, держа руки бубликом, Перелыга.

- Идем-ка, братец, в холодную - сказал он Филе гулким, как из бочки, голосом.

- За что, вашблагороть? - изумился Филя.

- А бунтовать не будешь - изволил снизойти к вопросу Перелыга. - И других чтоб не подбивал.

- Я подбивал? - по-настоящему удивился Филя. - Я ж только со смены...

- А на праздник кто дружкам своим не ходить говорил? - продолжал Перелыга.

Квартального с недавних пор стали часто видеть в церкви. Там он заказывал молебны за упокой жены, которую сам же и убил насмерть. Стоя возле самого алтаря, Перелыга молился и утирал нос платком. А после загадочного пожара в участке, с которого Перелыга едва ноги унес, он и вовсе драться отвык. И тут на тебе!

- Сам же говорил, что не пойдешь и другим не велишь. Или не так?

- Не пойду - согласился Филя. - Отдохну лучше. В баню схожу, высплюсь.

- Во как! Царь-государь его приглашает, угощенье приготовил, а он, холоп, чванится, идти не хочет. Это что, не бунт? А ну, пошли! И тряпки свои собирай.

Перелыга приподнял болтавшуюся на его ремне саблю и ножнами скинул опорки Фили на пол.

- У нас и выспишься. Покамест коронованье навовсе не кончится - продолжал он. - А там видно будет.

Филя нагнулся к обувке и тут вспомнил, как Перелыга, Редькин и Борис Кузин шарили по чужим сундучкам. Неужто приснилось? Вбивая ногу в опорок, он приподнял голову. Редькин и Борис стояли в проходе между нар и молча глядели на Филю. Редькин держал руки в карманах, а Кузин заткнул их за свой поясок.

- Ты чего это, Борис, не на работе? - спросил Филя. - Вроде как всем работать велели.

Кузин что-то пробормотал.

- А как ты Шлёп-ноге в сундук лазил, я ему скажу - продолжал Филя.

- Не Шлёп-ноги это... - вскричал было Кузин. Он тут же умолк и с испугом посмотрел на Редькина, потом стал ловить взгляд Перелыги.

- Ох, ты у меня допросишься! - произнес Редькин. Он вынул руки из карманов и, стукнув кулаком правой в ладонь левой, начал подходить к Филе. На груди Редькина красовался значок сотника - в полиции выдали, один ему, другой Кузину, чтобы они фабричных как солдат в две сотни построили и на Ходынку отвели. - Первый пропагатор на мануфактуре, а туда ж!

- Левольверты мы искали! - пискнул Борис. - Чтоб государя не стрельнули, понятно?

- Молчи, дурак! - крикнул Редькин.

Филя притопнул обутой ногой, взял в руки второй опорок и обмер: под ним оказалась монета - новенький серебряный полтинник с непривычным для глаз ликом. Филя вспомнил, как на днях Сашка с Вязьмы принес и всем показывал такой полтинник. Да тот самый и есть, других Филя не видел: новый бородатый царь и буквы по бокам двумя дугами - справа "Б. М. НИКОЛАЙ II ИМПЕРАТОРЪ", а слева "И САМОДЕРЖЕЦЪ ВСЕРОСС." Вспомнил Филя, как бережно Сашка замотал полтинник в новую ж портянку, как открыл он свой фанерный сундучок (изнутри оклеен газетным листом с образами корсетов - барышни без платьев в изгибах таких и сяких), спрятал полтинник туда и закрыл сундучок на ключик.

Филя стал надевать второй опорок, но вдруг замер, выпучил глаза и крикнул, глядя в дальний угол, на лампадку под ликом Николая-угодника:

- Мать честная!

Перелыга, Редькин и Борис метнулись глазами в ту же сторону. Филя прыгнул к выходу, повалил, не глядя, за собой переносную жестяную печку и выбежал на улицу. Из казармы донеслось железное громыхание, следом послышались матюги Редькина и Перелыги. За спиной Фили теперь стучали добротные яловые сапоги.

- Стой, Филька! Честью прошу! Стой, падло!

Мануфактуру окружала белая, хорошо заметная в темноте каменная стена, и Филя бежал к ней. Мгновение - и вот, обдирая поддевку и руки о штофные осколки, нарочно по верху стены натыканные, он перевалился на другую сторону, напоследок сунув каблуком в чье-то запретно-мягкое рыло: чвырк! За стеной матерно взревел Перелыга. Пёс с ним, неполным червонцем, что по рублику, полтиннику Филя зарывал под этой же стеной изнутри! Он еще вернется!

Филя выскочил из переулка и тут же попал в толпу, плывшую по Мещанской к Сретенке. Только его там и видели.

- Не говорите мне о Власовском! - завизжал антрепренер увеселительной части Форкатти. - Я уже имел с ним дело!

За круглым столом в кабинете антрепренера сидели доктора Анриков и Рамм. Анриков помешивал ложечкой чай, Рамм сумрачно глядел на живот Форкатти, но, судя по его взгляду, был далеко отсюда.

Врачебный амбуланс находился тут же, в помещениях театра номер 1, который принял у себя все посторонние учреждения, занятые в народном празднике. В суете ключ от амбуланса был потерян и оба врача, так и не сумев попасть внутрь, воспользовались приглашением антрепренера и зашли выпить чая.

Беседа началась с обсуждения небывалой толпы, скопившейся за площадью гулянья по явному недосмотру полиции. Помянули недобрым словом обер-полицмейстера - это и вывело из себя Виктора Людвиговича Форкатти, который и без того обливался потом из-за выпитого чая, усталости и своего холерического темперамента. Анриков про себя отметил мешки под глазами немолодого антрепренера, специфический запашок его тела, манеру совать ладонь под жилетку и прикладывать ее к спине чуть выше поясницы - девять против десяти, что почки.

- Весной, представьте, догадал меня черт пожаловаться генералу Иванову, заместителю Бера. До нас дошли тогда слухи, будто пьесы, которые мы собирались дать на этом гулянье, похитил Черепанов, содержатель "Скомороха". Знаете, театр "Скоморох" на Девичьем поле? Вот он самый. Из тех театриков, в которые публикум ходит обед переваривать. И собрался будто бы Черепанов эти пьесы у себя поставить. Но помилуйте, господа! Это же государственное дело, и пьесы тоже государственные! А их в какое-то глумилище волокут и там ставить собираются! Черт знает что! В общем, встречается Иванов Павел Максимович с этим Власовским и между прочим просит его повлиять на Черепанова. Только повлиять, господа! Словечко замолвить! О, черт!

От вновь пережитого волнения Форкатти вскочил, как ужаленный, и принялся ходить взад и вперед. Электрическая лампочка под потолком не рассеивала сумрака, но доктор Рамм, наконец, разглядел рисунки, украшавшие жилетку Форкатти: это были лошадиные головы.

- В общем, неделю спустя приходит к нам труппа Черепанова всей гурьбой и просится на службу, потому что хозяин разорен. Хотя раньше они к нам на премьеры являлись специально, чтобы освистать их. Представьте, господа! Ваш Власовский ободрал его, Черепанова, как липку, а еще избил и при этом разве что из Москвы не выслал. Ну сами посудите, какого я теперь мнения о Власовском? Да и о себе самом тоже, черт бы меня побрал! Ну кто б мог подумать! Я-то в Москве человек чужой, Павлу Максимовичу по-товарищески, просто пожаловался. А он - к Власовскому! Ну зачем же так сразу? Можно подумать, этот Черепанов мне конкурент и соперник! Можно подумать, я брату моему сторож и держиморда!

Суровый Рамм - в глазах его мерцало мрачное сочувствие - покивал головой.

- Эти казенные люди только и умеют, что затрещины раздавать направо и налево. Вот и все, что они умеют! - жаловался Форкатти. - Сил моих нет! Больше я в такие дела не влезаю. Окончится коронация - на юг уеду. Вон из этой Москвы, от этих Власовских, и поскорее! У меня в Одессе антреприза, в Тифлисе, в Кисловодске. В источниках купаться буду, до ста лет доживу, как мой дедушка. Но кушайте же чай, господа! Почему вы чай не кушаете? Кофе, пожалуйста! Сливки, калачи... Господи, пресвятая Богородица! - Форкатти перекрестился пятью перстами. - Вы видели толпу возле буфетов?

Доктор Анриков кивнул:

- Превосходит, полагаю, все ожидания! Это что-то страшное.

- Превосходит, да не мои, господа! - воскликнул Форкатти. - В ту коронацию, я ее прекрасно помню, толпы, собственно, и не было. Ее цепочками солдат издалека разделили, и все спокойно прошли. А еще раньше, с вечера, Козлов, тогдашний полицмейстер, там военные оркестры расставил, в разных концах поля. Они всю ночь играли, и каждый к себе часть толпы притягивал. Умно! И потом, я Беру еще весной говорил: четыреста тысяч гостинцев будет мало, сделайте хотя бы пятьсот. А он мне говорит: "Не в моих силах". Хорошо, хоть цирк по моим замечаниям переделали, а то в прошлую коронацию там амфитеатр обрушился. И потом, опять этот Власовский! Я с ним в апреле встречался, рассказывал, как в ту коронацию народ после гулянья театры поджигать начал. "Не беспокойтесь", - говорит, - "всё будет в полнейшем порядке". Вот тебе и порядок! Господи, пресвятая Богоматерь, спаси и сохрани! Ну почему, почему афиши только сегодня расклеили? Да что там расклеили - днем только печатать кончили! Пожелай кто распустить слухи про эти чертовы билеты лотерейные, лучше не придумал бы! Когда их читать, эти афиши? Ночь уж на дворе! Да к тому же у нас из пяти чтецов четверо неграмотны!

Рамм снова покивал головой, взял из хрустальной вазочки печенье и принялся его жевать.

- Я час назад эту толпу к буфетам смотреть ходил - продолжал Форкатти, платком вытирая пот с черепа - обритого и рыхлого, будто вылепленного из манной каши с маком. - Я, знаете, не трус, но у меня душа в пятки ушла. Ладно, со стороны шоссе - там народ так саженей на пять от буфетов отстоит. Тесно, но ничего. А вот на поле... Толпа несметная! Толпа, толпа, толпа! Ничего, кроме толпы, куда глаз ни глянет! Клики, шум, огнища, свистки... И знаете, гул какой-то странный стоит! Всю жизнь с публикой дело имею, а такого гула не слыхивал! Это что-то страшное, господа! Страшное! Страшное!!! Господа, может, ликера? Мятный, из Марселя пароходом привез!

Дверь кабинета отворилась. Вошел карлик в огромном тюрбане, восточном халате и с бородой, крест-накрест обмотавшей его тело и и заправленной, наконец, за серебряный кушак. Тюрбан оказался ниже ручки, за которую держался вошедший, отчего докторам сначала и померещилось, будто дверь открылась сама по себе.

- Витя, доктора у вас? - спросил карлик голосом обычного, вполне рослого человека. - Там больную барышню принесли!

Анриков и Рамм встали.

- Ну, с почином, господа! - воскликнул Форкатти, тоже вставая. - И что, срочное пособие подать требуется?

- Без чувств девка - ответил карлик. - Витя, у вас волос дубом встанет: ее солдаты покамест к себе положили. Говорят, в толпе задавили, у буфетов.

- Немедля в дамскую уборную! - крикнул Форкатти, надевая смокинг и выходя вслед за докторами. - Да хоть и к Людмиле! Немедля! Ишь, чего придумали! Да где их командир?

Командир - подпоручик Беляков - шел по коридору. Под его началом солдаты и несли девицу.

- Сюда, ко мне! - крикнула с порога своей уборной артистка в русском костюме, кокошнике и с папиросой, зажатой между пальцами. - Да осторожнее, мужланы! Это что ж, в Москве обморочных всегда лицом вверх носят?

Девицу внесли и положили на плетеный из лозы сундук, с которого актриса сбросила целую гору одежды. Анриков расстегнул ситцевую кофту на груди девушки, Рамм развязал и снял платок, плотно облегавший ее голову. Лицо девушки было весьма загорелым, но даже при тусклом освещении оно поражало бледностью. Анриков опустился на колени, сдвинул в сторону обнажившуюся высокую грудь девицы и припал ухом к ее грудной клетке.

- Ударов сорок, не больше. Господа, принесите воды!

Анриков осторожно ощупывал ребра девушки.

- Два, три... четыре. Четыре ребра сломано. Рамм, что у вас?

Рамм, державший тяжелую руку девицы, задумчиво рассматривал ногти на ее пальцах - синие, изуродованные неженским трудом, загибавшиеся не внутрь, а наружу:

- Порок сердца, несомненно. "Барабанные палочки", смотрите... Как она вообще жива осталась? И почему на ней вся одежда мокрая? Как из реки. Странно.

- Ингегерда Олафовна, вы хоть папироску потушите! - крикнул Форкатти, размахивая над лицом девушки реквизитным веером. - Ей, полагаю, свежий воздух нужен, а не дым! Кстати, сколько вас просить можно, чтобы вы этот "Крем" не курили! А вы, Семен Яковлевич, извольте отойти от барышни подальше! Или хотя бы чалму снимите! А то она, как очнется, при виде вас, пожалуй, снова в обморок упадет!

- Витя, мне больно слышать ваши горькие слова! - сказал карлик, снимая тюрбан. - Меня Костанди рисовал, ему за меня в Париже на выставке медаль дали. За обратную сторону красоты.

- Все мужчины вообще могут удалиться - произнес Анриков, не оборачиваясь. - Но где же вода?

- Ах, сейчас... Господи, только в самоваре! - воскликнул Форкатти. - Солдаты, у вас есть вода?

Солдаты в коридоре застучали сапогами.

- Господи, даже воду в баки налить не успели! - проговорил Форкатти, прижав кулаки к вискам. - О чем они думали, эти господа? Столько денег издержали, а мы воду из военного лагеря ушатами носим.

Какой-то унтер-офицер уже протягивал Анрикову стакан, который ему приходилось держать по-женски грациозно, чтобы не пролить ни капли.

Анриков набрал в рот воды и прыснул в лицо девушки.

Та открыла светлые, почти белые глаза. Сознанием и ужасом они стали наполняться одновременно.

- Тонька! - прошептала девушка, глядя на Анрикова. - Тонька где? Сестренку мою не видали, барин? Семь годков... Юбка синяя у ней, а в руке корзинка. Тонька! Тоня-а-а-х-х-х-х...

- Да черт бы побрал этих... - нарушил Беляков воцарившуюся было тишину. - Этих...

- Давайте всё же выйдем - взял его под руку Форкатти. - Что там полиция?

- До сих пор не пришла - мрачно ответил Беляков, вырывая у Форкатти свой локоть. - Мы уже звонились в контору обер-полицмейстера с просьбой прислать казаков и городовых. Позже опять соединялись. Да еще днем, в пятом часу телеграмму отправили.

- И что же?

- Ничего! - сказал Беляков. - То есть совершенно ничего. Нигде Власовского нет, одни секретари. Обещают передать, но результата никакого... Черт, я и сам понять ничего не могу! У нас тут такое, а полицмейстер на парадном спектакле в Большом. Звоню туда, требую немедля позвать, а мне отвечают: "Он в креслах сидит, ждите двадцать минут". Звоню двадцать минут спустя, а его и след простыл. Сейчас пойдем звониться еще раз. Спасибо за гостеприимство, Виктор Людвигович. Забираю последних солдат и уходим.

- Уходите? - испуганно вскинул брови Форкатти.

- Да, к буфетам.

- И что же, никто тут не останется?

- Никто. Караул снимается - по уставу все должны уйти.

В коридоре снова послышался тяжелый топот. Беляков оглянулся: четверо солдат, не выпуская ружей, несли еще одно тело.

- Мальчонка, ваше благородие! - издалека крикнул унтер-офицер Дербин. - В толпе задавили. Не дышит...

- Боюсь, одним амбулансом дело не ограничится - сказал Беляков Форкатти. - Лучше заранее приготовьте большое помещение. Всего хорошего!

Из уборной, в которой лежала обморочная девица, вышел доктор Анриков.

Подпоручик обратился к солдатам, державшим мальчишку:

- На пол его кладите, ребята! Всем строиться на улице! Бегом!

В половине одиннадцатого вечера парадный спектакль в Императорском Большом театре окончился.

Первым в просвете между колонн, обтянутых бордовым бархатом, появился обер-полицмейстер Власовский. Навстречу ему тут же шагнул чиновник особых поручений Зейферт.

- Ваше превосходительство! - начал он звонким голосом. - Слава Богу! Ваше превосходительство, с Ходынки уже три раза был телефон.

В глазах Власовского мелькнул испуг, тут же сменившийся всегдашним презрением к младшему.

- Ну и? - спросил обер-полицмейстер, смотря на Зейферта и в то же время мимо него.

- Неслыханное столпление народа, Александр Александрович! - понизив голос, продолжил Зейферт. - Звонились военные из Ходынского лагеря.

- Передай, что, согласно наряду, городовые придут к пяти утра - сказал Власовский. - А к царскому павильону - к девяти утра.

- Военные требуют выслать казаков, ибо толпа напирает на буфеты - сказал Зейферт. - Уже трижды звонились.

- Да кто звонился? - покривил рот Власовский.

- Не сказали-с! Но говорили таким грозным голосом, что я не осмелился спросить!

- У тебя кто начальник, а? - спросил Власовский.

- То есть как... Вы-с, Александр Александрович! - проговорил Зейферт.

- Так вот, братец ты мой! Александр Александрович велит тебе ответить, что на завтра два наряда назначены - на пять и на девять. А буде опять станут звониться...

Власовский вдруг сорвал с головы шапку, положил ее на согнутую в локте руку и вытянулся в струнку.

Зейферт поглядел на проход между колоннами и сам сорвал фуражку: в распахнутых настежь дверях возникла высокая фигура московского генерал-губернатора, великого князя Сергея Александровича. Вслед за ним шла толпа придворных. За этой толпой виднелись две фигуры одинакового роста - царь в мундире Преображенского полка и царица в белом платье. За монаршей четой потекла златотканая толпа, уже вторую неделю ходившая по Москве от пира к потехе и обратно. Тут же шествовал, сверкая сократовским лбом, и устроитель торжеств - министр двора граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков.

Сергей Александрович остановился перед гвардейским полковником из оцепления, и принялся кричать. Зейферт видел, как вытягивался полковник, как он таращил на великого князя глаза. Вдруг Сергей Александрович схватил гвардейца за ус и рванул так, что ус остался в его руке. Гвардеец поправил шапку и снова принялся есть великого князя глазами.

- Александр Александрович! - остановился рядом с Власовским подполковник Солини - полицмейстер Кремля. - Что происходит на Ходынке? Вам от графа телефон передали?

- Телефон? - удивился Власовский.

- Ну да! Казаков требуют. Народ, дескать, на буфеты напирает.

- У меня завтра на Ходынку два наряда... - начал Власовский.

- Александр Александр, позвольте! - покосился Солини на замыкавших шествие генералов. - Граф Илларион Иваныч беспокоится. Ему звонили с Ходынки и просили казаков. Казаков передали в ваше распоряжение. Что же тут непонятного?

- Согласно наряду, завтра к пяти утра к буфетам подойдут городовые, а к царскому павильону...

- Господин полковник! Дело экстраординарное! - во весь голос заговорил Солини. - Министр двора велел справиться у вас, какие вы взяли меры не завтра, а сегодня. Что изволите ответить графу?

- Передайте, что казаки отправляются на Ходынку немедленно - ответил Власовский.

Солини приложил два пальца к позолоченной каске с белым султаном и пошел догонять свиту.

- Казаков ему... - прошептал Власовский себе под нос. - Небось, в антракте к столам первый пробился и посла шведского оттер. Шампанского аж три бокала... Зайферт!

- Я здесь, господин полковник! Зейферт-с...

- Найдешь, Зайферт, полковника Будберга - сквозь зубы процедил Власовский. - Передашь от меня, чтобы взял в Манеже казачью сотню и ехал на Ходынку. Ступай.

Не разгибаясь, Зейферт задом прорвал цепь городовых, ограждавших шествие от зевак, уже в толпе оглянулся и вдруг увидел Будберга, тут же склонявшего свежеостриженную голову.

- Господин полковник! - шепотом обратился к нему Зейферт. - Вам приказание от обер-полицмейстера: взять сотню и ехать на Ходынку.

- Ч-чер-рт знает что! - выругался Будберг. - У меня же наряд на пять! На пять утра только!

Зейфрет пожал плечами:

- Приказ Александра Александровича.

Двадцать минут спустя полковник Будберг уже раздавал приказы в Манеже, а дальний край огромного, заставленного кроватями поля под крышей светился от белья поднятых по тревоге казаков. Командир Первого Донского казачьего полка Иловайский, тоже просидевший весь вечер на парадном спектакле, стоял рядом с Будбергом и в ритме большого барабана хлопал по ладони перчатками, зажатыми в другой руке.

- Не понимаю, Андрей Романыч! Мои казачки вторые сутки на ногах. Из сил выбиваются, а про лошадей уж и не говорю. И надо ж было как раз их поднять! Пятьдесят тысяч войска на эту коронацию выставили. Пятьдесят тысяч! А подняли сотню из моего полка. Почему, скажите на милость?

- На то, видать, вы и Первый полк - попробовал сострить Будберг. - Меня вот всегда вторым поднимают, на букву "Б". А сегодня, поди ж ты, тоже первым сцапали - и на Ходынку! Думаете, Николай Петрович, мы не устали? Я не устал?

- Ладно мы! - вздохнул Иловайский. - Лошадей жалко. Не люди же...

За спинами полковников раздался грохот посуды. Иловайский и Будберг оглянулись: казак заспанными глазами смотрел на осколки возле своих ног. В руках он держал край мешка.

- Что, Суриков, турка приснился? - мрачно справился Иловайский. - Ну, и с чем к жене теперь приедешь?

Казак улыбнулся в усы и пожал плечами. - Каждому казаку подарки дали - вновь обратился Иловайский к Будбергу. - Тарелку и чашку с картинками этими чертовыми... коронационными. Из фаянса, на память. Половину уже перебили. Эх! - Иловайский махнул рукой.

- С ума все посходили - покивал Будберг. - Давки в посудной лавке. Вот и мы туда же. На Ходынке три Москвы расставить можно, если с умом. А туда за кружками этими чертовыми столько народа пришло... Я б их по лбу кружками, идиотов этих!

- Ладно, отправляйтесь - сказал Иловайский. - Я и сам туда приеду через часок-другой. Домой только загляну, на Сущевку.

- Другие сотни там же? - спросил Будберг.

- Нет, барон, в Татарово. Отдыхают. Им ведь тоже завтра к пяти на Ходынку.

Скифская болезнь уже давно заставляла полковника Иловайского предпочитать верховой езде экипаж. И нынешним вечером Иловайский проклинал всё на свете: августейших особ, их коронацию, Москву, саму жизнь, но прежде всего - колесо, изобретение которого продлевало агонии состарившихся всадников. Из-за этого он, донской казак и полковник, теперь как баба сидел в экипаже, стоявшем посреди Тверской и, стиснув от бессильной ярости зубы, смотрел на толпу, запрудившую улицу. Запряженные в экипаж лошади могли тут идти только шагом, да и то время от времени кучер натягивал вожжи, чтобы пропустить особо плотные сгустки гуляк с их гармошками, бубнами и девками.

Не был старый служака Иловайский любителем полицейского строя жизни, хотя прадед полковника Алексей еще Пугачева гонял по заволжским степям, где всего лишь с четырьмя сотнями казаков выследил бунтовщика по сакмам в росе, и схватил его. Но с какой отрадой и он взмахнул бы сейчас нагайкой, хлестнул бы по этим мордам, от напора которых экипаж то и дело начинал раскачиваться и скулить каким-то особенно дрянным, шарманочным голоском! Это ж стадо, сущее стадо! Ни баб, ни ребят малых не замечают, распихивают слабых, прут, как свиньи к корыту! Отобрать, что ли, кнут у кучера?

- Вашблагороть! - обернулся догадливый Приходько - не изволите ль проулками ехать?

- Езжай, как знаешь! - рявкнул Иловайский. - Только чтоб через полчаса на даче Овсянниковой были.

К даче на Сущевке Иловайский все же добрался даже раньше, чем через полчаса. Там он сразу прошел к телефону и, покрутив ручку аппарата, приложил трубку к уху.

- Откудова звук? - прохрипели на другом конце провода.

- Коршунов, мать твою! Представляться кто должен, а? Голос командира кто узнавать должен? - прокричал Иловайский. - Трое суток...

Иловайский вдруг вспомнил, что и сам не так давно обознался, когда ему прямо на дачу позвонил великий князь.

- Есаула Краснянского найди, раззява! - смирился Иловайский. - А коли меня узнать не желаешь, позволь представиться: полковник Иловайский. А ну живо господина есаула к телефону!

- Здравия желаю, Николай Петрович! - тут же, вместо дневального ответил Краснянский. - Есаул Краснянский по вашему приказанию...

- Вот что, есаул, - сказал Иловайский, - к пяти утра на Ходынку не поедем.

- Слава те, Господи...

- Поедем сейчас, немедленно - перебил Иловайский. - Слушайте приказ: обе сотни, первую и третью, поднять, раздать по гарнцу овса на лошадь, и переменными аллюрами ехать на Ходынку. Встать там у станции конно-железной дороги на Петербургском шоссе и ждать моего прибытия. Всё. Выполнять!

- Слушаюсь, господин полковник!

Иловайский успел выпить стакан чая и съесть бутерброд с донским балыком, пока конюх Овсянниковой седлал его лошадь. Черт с ней, скифской болезнью - сейчас медлить не приходилось! Рессоры оставленного во дворе экипажа еще поскрипывали, когда полковник Иловайский в сопровождении адъютанта верхом выезжал из ворот дачи на улицу Камер-Коллежский Сущевский Вал.

В кустах сирени у водоемной каланчи стояли двое - студент Кока Деленцов и кухаркин сын Архип. Архип неумело сосал мундштук папиросы и, благо было уже достаточно темно, тайком сплевывал. Кока одной рукой держал мешок, а другой ощупывал странную железную звезду о четырех шипах - как ее ни положи, один шип всегда смотрит вверх.

- Бери, бери, вашблагороть - разрешал Архип. - Чесноком называется.

Кока понюхал железку.

- Барин сам из земли выкопал, под Пензой. От татар, говорит, бросали, чтоб на конях не прошли.

- А узнает? - недоверчиво спросил Кока.

- Небось не узнает. У барина этого добра двенадцать сундуков. Это в доме. А в сарае так и вовсе не пройти. Добро бы, из золота. А то железо. Только ручки зря намозолил. Его не сегодня-завтра ржа доест. Я те еще сколь хошь доставлю.

- Ладно - согласился Кока. - Так и быть.

Он достал из кармана целковый и протянул его Архипу:

- Только чур уговор: не рассказывать никому!

Архип схватил рублевку:

- Святой истинный крест! Никому! Прощевай покамест, вашблагороть, да смотри, и сам помалкивай тож!

Сирень затрещала под кабаньим натиском его туловища. Затем стало тихо, и Кока снова услышал отдаленный шум толпы на Ходынке, подобный шуму прибоя. Стемнело уже настолько, что Кока мог увидеть только уголек папиросы, брошенной Архипом, да серое небо над головой.

Кока запустил руку в мешок и вынул несколько одинаковых желязяк. На ладони их умещалось три-четыре штуки, не больше. Кока мысленно представил то, что он собрался сделать, и его охватил ужас. Но выхода не было - он уже дал себе слово.

Вскоре страх сменился скукой. Кока справил малую нужду, а затем, не выдержав мук желания, сдался и совершил грех рукоблудия, воображая тело голой Мавры с головой Надежды Николаевны. Потом согрешил с этим кентавром еще раз. На душе стало пусто. Кока решил согрешить трижды, а потом как следует покаяться, чтобы уж теперь-то навсегда, навсегда... Но тут с дороги донесся, allegro con brio[24], стук копыт.

Кока задрожал, но заставил себя пойти вперед по коридору, проложенному Архипом. Он шел и трусил, а копыта стучали всё ближе, ближе... Вдруг Кока увидел силуэты двух всадников в фуражках. Кока потерял рассудок. Он швырнул на дорогу железки, до сих пор зажатые в левой руке, и бросился обратно, в кусты, на ходу прошептав заветное:

- Получай, жандармская морда!

Лошадь полковника Иловайского заржала, остановилась и от удара шпор начала плясать на месте.

- Балуй, Маркиза! - засопел Иловайский. Промежность полковника и без того уже саднила, как после стоверстного марша. Он поднял руку с нагайкой и ожарил круп лошади. Та заржала и встала на дыбы. Полковник схватился было за седло, но рука его скользнула мимо и полковник упал на землю.

- Господин полковник! - воскликнул адъютант.

Иловайский молчал.

- Сотня, стой! - обернувшись, крикнул адъютант.

Он спрыгнул с коня и подбежал к Иловайскому. Полковник лежал без чувств, хотя сердце его билось. Носок сапога и колено его правой ноги смотрели в разные стороны, потому что полковник сломал ногу.

Поручик Соколов шагал впереди роты. Сейчас они шли примерно посреди Ходынского поля, и вскоре надо было поворачивать налево, к гулянью. Туда рота могла бы добраться и напрямую - без дороги, но короче; можно было дойти до развилки и свернуть там - так получилось бы вернее. Но ни развилки, ни даже самой дороги под ногами Соколов не видел.

Перед поручиком и ротой, шагавшей за его спиной, светился украшенный огненной живописью город. Именно такой Соколов и представлял Москву, охваченную пожаром двенадцатого года. В центре этого гигантского костра возвышалась колокольня Ивана Великого, обведенная по контуру, как и кремлевские стены с башнями, цепочкой светящихся шкаликов и кубасиков.

Сейчас колокольня казалась маяком - еще и потому, что на ее вершине был установлен прожектор, "электрическое солнце", как упрямо называли его нижние чины. Этим прожектором уже не первую ночь развлекали гуляк, направляя его луч то на толпу, неизменно начинавшую от этого визжать и смеяться, то на небо - так, что становились видны облака и стаи встревоженных птиц. Сейчас же луч светил прямо в глаза Соколову. Оставалось только поражаться мощи этого света, способного ослепить и на расстоянии в несколько верст. Даже когда поручик делал из ладони козырек, он все равно ничего не видел, хотя сейчас и был май с его светлыми ночами.

Тепло за спиной поручика сменилось прохладой. Соколов обернулся и увидел, что строй солдат, которые тоже прикрывали глаза ладонями, сворачивает налево.

- Вашблагороть! - донесся до Соколова голос унтер-офицера Петровского. - Вот тут поворачивать надо.

- Я и не заметил - пробормотал Соколов, ускоренным шагом догоняя роту.

- А-а-а... И я тож само. Эт Ерохин народ услыхал, сейчас, говорит, свернуть пора. И точно: развилка.

- Народ услыхал? - поразился Соколов.

- Так точно, вашблагороть...

Унтер повернулся к роте и скомандовал:

- На месте... Стой, два-три. А ну, ни звука!

Рота замерла. Наступившую тишину тут же нарушило чье-то вымученное сопение, затем раздался приглушенный и какой-то нерусский вскрик - верно, кого-то из двух молодых вотяков пнули в живот. Но вот тишина стала полной.

- Чуете, вашблагороть? - просипел над ухом Соколова Петровский. - Будто лес шумит...

И тут до Соколова донесся явственный шум какой-то стихии - неизвестной и неспокойной. Этот шум больше был похож на рокот прибоя, но раздавался он гораздо ровнее, и этим действительно походил на шелест листопада в осеннем лесу.

- Тама - бросил унтер руку на юго-восток. - Ерохина не проведешь, охотником был.

Теперь и поручик Соколов, повернувшись к Москве спиной, разглядел дорогу как следует и тут же признал эту развилку. Со стороны Ходынского лагеря их догонял батальон гренадер Московского полка - его и роту Соколова разделяло не меньше версты.

- Оставь тут кого-нибудь, чтобы им дорогу показал - распорядился Соколов, обгоняя колонну. - Рота, вперед шагом марш...

- Шагом марш! - прокричал унтер-офицер Петровский. - Не отставай у меня!

Теперь Москва замерцала справа. К счастью, луч прожектора оставался на месте, и раздражал только правый глаз. Зажмурь его - и сразу станет темно. Дорогу, однако, по-прежнему не было видно. Соколов представил себе Христа, бредущего по воде. Воображение Соколова усилила и ночная свежесть - принять встречный ветерок за ночной бриз становилось легче легкого. Жаль, однако, что перед выходом из лагеря он не успел поменять сапоги и даже портянки. Соколов как раз вернулся из города, из дома одной вдовушки, которая уже давно шалела от трехмесячного вдовства, а пуще того - от долгих лет мужниного бессилья. Ее, блаженно улыбавшуюся в неуместно просторной кровати, Соколов покинул, едва держась на ногах, хотя и с весельем в сердце. В лагерь он шел напрямую через поле, которое уже несколько дней поливали дожди, шел, сапогами сбивая с травы росу, и теперь волглые сапоги мучили ногу. Ну, а по пустыне как же Христос ходил? Босиком, верно... бедный!

Впереди послышался конский топот, забелела рубаха всадника и перед Соколовым осадил лошадь казак. Рядом с ним остановилась другая лошадь, повод которой казак держал в правой руке.

- Здравия желаю, ваше благородие! - прокричал он. - Казак Астахов третьей сотни Первого Донского полка. Господина поручика Соколова ищу. Не вы ли?

- Я. В чем дело? Рота, стой!

Казак спрыгнул с лошади, взял оба повода в левую руку и отдал честь:

- Их благородие капитан Львович велели ваше благородие сыскать, чтобы шли шибче, а то напирают сильно. На всякий случай велел для вас лошадь доставить.

- Рота, шагом марш! - крикнул Соколов. - Шире шаг!

- Напирают, говоришь? - обратился он к казаку.

- Точно так, вашблагороть. Народу пропасть собралась, я думал, его вовсе столь на свете не бывает. Господа офицеры солдат перед буфетами выставили, чтоб раньше сроку не пограбили. Да там на одного часового так сажен по сто приходится. Где уж тут углядеть!

- И что, случаи прорыва были?

- Были, вашблагороть, как не быть!

Спустя еще полчаса рота Соколова подошла к ограде гулянья, и отсюда его солдат начали расставлять между часовыми из караула.

Опасность всегда поднимала настроение поручика Соколова, он даже мог безошибочно судить о её степени именно по приливу веселья.

И опасность эта сейчас была велика как никогда.

Вместе с подпоручиком Беляковым Соколов шел по коридору, образованному линией буфетов и толпой, стоявшей шагах в двадцати от нее, и говорил:

- Идем как на параде. Хоть раскланивайся с ними. Чтобы гнилью не забросали по праву публики. Верно, подпоручик?

- Апашам не кланяются, их бьют - принял поручика всерьез Беляков. - Они, кстати, бутылками бросали из задних, так сказать, рядов.

- И что, попадали?

- Пока нет... Как это, однако, по-хулигански: бросить и спрятаться за чужими спинами.

Как раз в этот момент к ногам офицеров упала бутылка, еще наполненная огромными пивными пузырями. Толпа зарокотала. Стоявшие впереди начали оглядываться и выкрикивать ругательства.

- Как вам угодно, а я все же поклонюсь - сказал Соколов.

Он нагнулся к бутылке, поднял ее, с силой подбросил над толпой и, выхватив револьвер из кобуры, выстрелил. Луч московского прожектора на мгновение высветил стеклянный дождь.

Толпа загудела.

 "Каждое утро - в тир, и répéter, répéter, répéter!"[25] - дал себе слово Беляков.

- Скажите, подпоручик, - пряча в усах самодовольную улыбку, спросил Соколов - а почему мы должны эти чертовы буфеты караулить? Моя рота вообще сегодня дежурная на случай пожара.

- Капитан Львович приказал. А вообще не должны. В обычные дни мы должны здесь за порядком следить, ибо данное поле есть подступы к лагерю. А сейчас должна полиция, которая все не приходит. Вот мы и продлили свой срок. Взвалили на себя, так сказать, чужие обязанности. Чтобы нижние чины жирком не заплыли, ну и вообще. Покуда войны нет, надо же людей чем-то занять. Das ist наша цель.

- Слышу слова не подпоручика, но капитана - сказал Соколов. - Или Клаузевица. Дубина, кстати, еще та был, я этого долго понять не мог. Так что не сотворите себе кумира. Кстати, вы в немецком действительно сильны? Мне летом в академию, а я до сих пор... Помилуйте, что это?

- Где? - завертел головой Беляков.

- Вон... Туман, видите?

Беляков посмотрел туда, куда протягивал руку Соколов - вперед и чуть правее, ближе к толпе. Тут овраг, идущий от шоссе к Ваганькову, был едва заметен, но шагах в ста дальше углубление в земле, похожее на русло широкой пересохшей реки, становилось более очевидным. В этот овраг, разделявший толпу и буфеты, вечером начали спускаться люди, и теперь там, где земля начинала уходить вниз, над головами людей висел слой тумана. Туман распространялся строго в пределах оврага, и чем овраг становился глубже, тем ниже стояли люди, а туман плавно повторял его дно, воспроизведенное, в свою очередь, толпой.

- Вижу - ответил Беляков. - Туман. Ну и что такого?

Поручик Соколов обернулся к унтер-офицеру Петровскому, шагавшему чуть позади, и скомандовал:

- Начиная отсюда, оставлять по двое солдат в каждом проходе. Каждому еще раз говорить, чтобы публику не били и не лаяли. Только словами увещевать! Смотри, сам проверю!

- Что тут такого особенного? - переспросил Беляков. - Люди дышат, становится прохладнее. Их дыхание превращается в туман.

- Что-то у меня с глазами, наверное, неладное... А вот и их жандармские благородия!

Беляков увидел колонну казаков, которая двигалась вдоль буфетов им навстречу, со стороны шоссе. Впереди ехал грузный полицейский полковник. Встретив колонну пехотинцев, полковник остановил лошадь.

- Поручик Соколов Седьмого гренадерского Самогитского полка. Подпоручик Беляков оттуда же. Прибыли на усиление караула.

Поручик Соколов обернулся к унтеру Петровскому:

- Рота, стой.

- Стой! - крикнул унтер.

- Мое почтение, господа! Полковник Будберг. Вы, верно, из Ходынского лагеря?

- Так точно - сухо ответил поручик Соколов. - За нами следует батальон гренадер Московского полка. Надо бы вам пораньше приехать, да отпустить нас, а то тесновато становится, да и не наше это дело - толпу усмирять.

- Извольте меня не учить, поручик.

- Слушаюсь.

- Продолжайте расставлять солдат - сказал полковник Будберг. - Мои казаки встанут между ними и буфетами.

- Осмелюсь доложить, господин полковник, у нас свой командир, капитан Львович - произнес Беляков.

- Капитан Львович?

- Да, капитан Львович, лагерный комендант и заведующий военно-полицейской частью Ходынского лагеря.

Будберг помолчал, вздохнул и сказал:

- Господа, я прошу вас. Понимаете, прошу. Мы и сами должны были прибыть сюда только к пяти утра.

- К пяти?!

Соколов мельком взглянул на Белякова.

- Ну что ж, если капитан Львович не будет против... Подпоручик, где его найти?

Беляков сделал два шага вперед и заглянул в следующую воронку, образованную острыми углами двух буфетов. Там перед проходом, как Беляков и ожидал, стоял часовой Казачинский - рядовой, католик и дворянин.

- Казачинский, приказываю оставить пост - сказал ему Беляков. - Отправляйтесь к эстраде. Найдете там капитана Львовича и скажете, что полицейский полковник предлагает нам поступить в его распоряжение. Если не найдете у эстрады, сбегайте к императорскому павильону. Я и поручик Соколов будем ходить здесь, вдоль буфетов.

Изнутри буфет был похож на киоск, который специально, на один день построили возле церкви, чтобы продать из него билеты благотворительной лотереи: прилавок у окна, некрашеные дощатые стены, свежеоструганные полки для безделушек. Правда, здесь левые от окна полки были завалены грудами одинаковых оранжевых узелков, а на правых размещались лотки с сайками - пухлыми продолговатыми булочками размером с ладонь.

Одну стену - ту, что выходила на площадь гулянья, - сделали из прибитых вертикально вразбежку досок, чтобы снаружи можно было увидеть недра буфета. Без такой решетки, как показывал опыт прежних угощений, артельщикам пришлось бы оставаться внутри до тех пор, пока гулянье не опустеет, а гости не перестанут подходить к буфетам в надежде поживиться чем-нибудь еще.

Несмотря на ветер, время от времени пролетавший через буфет, внутри стоял запах самой подозрительной харчевни. Колбаса, вложенная в узелки с подарками, была освидетельствована специальной комиссией под руководством пристава Гертика и врача Флоринского и признана пригодной для питания, но произошло это еще 22 апреля. Самую же первую партию колбасы изготовили полтора месяца назад.

- Господа, я подышать свежим воздухом хочу - сказала Надежда Николаевна. - Кто со мной?

- Да все и выйдем - произнес Сытин, сидевший на пустой полке - он читал книгу при свете благоразумно захваченного американского flashlight'а[26] .

- Воля ваша, а к такому запаху я подготовиться никак не могла. Какое свинство! Кормить людей такой дрянью, а самим кататься по Москве в золотых каретах!

- Извольте! Я с вами! - вскочил Бокильон.

Он подошел к окну, напротив которого располагалось точно такое же окно соседнего буфета - их разделял проход шириной в полтора аршина, сел на прилавок, перенес, уже привычно крутанувшись на седалище, ноги наружу, но вдруг развернулся и поставил ноги внутрь буфета.

- Господа, они уже здесь!

- Кто здесь? - спросил Сытин, глядя на Бокильона поверх пенсне.

- Люди, народ... Господа, прошу говорить потише.

Надежда Николаевна подошла к окну.

Сначала она не увидела ничего. Солдаты, весь вечер простоявшие в проходе, скрестив штыки, куда-то ушли. В окне напротив виднелось лицо с усами, похожими на опущенные вниз стрелки часов. Заметив Надежду Николаевну, артельщик незаметно потыкал пальцем в сторону Москвы. Надежда Николаевна поглядела туда же и только тут заметила людскую стену, подступившую уже к острым углам буфетов. В толпе, стоявшей смиренно и тихо, ее заметили тоже: кое-кто начал вымученно улыбаться, а через края воронки, образованной косыми стенами буфетов, потянулись шеи любопытных.

- Действительно - сказала Надежда Николаевна. - Наверное, и нас слышали. Господи, до чего же тихо они стоят!

- Крестьяне - вздохнул Сытин. - Москвичей среди них не так уж и много. Стоят и сами боятся шум сотворить, не то, что буйство. Но показались вы им все-таки зря.

- Почему? - спросила Надежда Николаевна.

- Потому что могут решить, будто мы - слабое звено в цепи артельщиков. Вы ведь барышня, что ни говори. Подождите выходить.

Сытин отложил книгу и погасил фонарь. Друзья прислушались.

Сытин не ошибся. Не прошло и минуты, как под решеткой на уровне пола что-то зашуршало. Затем на фоне светлого западного небосклона, расчерченного решеткой на одинаковые полосы, выпрямилась тень.

- Дочка, а дочка - послышался хриплый старческий голос. - Слышь, что ли?

- Слышу - отозвалась Надежда Николаевна.

- Дай гостинчик, дочка.

- Раздача начнется в десять часов - сказала Надежда Николаевна.

- Ты это... Уходила б лучше, дочка - продолжал старик. - А то тут робяты тя потараканить хочут. Всем скопом. А после все равно гостинцы возьмут. Ох, озорные робяты.

Рядом со стариком показались две мужские, очень похожие фигуры.

- Слышь, дочка, - продолжал старик, - хоть кружечку-то дай. Одну только, а?

- Ну вот вам и casus belli[27] - негромко произнес Сытин.

Он протянул руку куда-то в темноту и вытащил длинную палку.

- Подождите! - сказала Надежда Николаевна. - Снимите сначала пенсне.

- Странно. Куда подевались солдаты? - сам себя спросил Москвин. Он тоже достал палку, затем нашел другую и протянул ее Бокильону.

Бокильон молча взял палку и шагнул к окну. Сначала Сытин, затем он, а напоследок и Москвин выбрались наружу.

Надежда Николаевна видела, как они обогнули буфет и подошли к фигурам, все еще стоявшим к ней лицом - совсем как кошмары из дачной темноты, приправленной чтением на сон грядущий "Семьи вурдалака"...

- Гостинчик тебе? - спросил Сытин, сверкнув стеклами так и не снятого пенсне.

Эхом николаевской эпохи свистнула палка, раздался громкий шлепок, а затем буфет вздрогнул - грабитель в момент удара держался за решетку.

Надежда Николаевна шагнула к окну, юркнула наружу, выбежала на гулянье и замерла от удивления и восторга.

Буфет, в котором она сидела с друзьями, замыкал непрерывную их череду. Дальше в сторону Ваганькова шел длинный, саженей в двести, барьер из жердей, за которым начинался следующий непрерывный ряд буфетов, уже последний.

К этому барьеру сейчас мчалась толпа человек в сто, не меньше. Чуть в сторонке вместе с мужиками и подростками бежал старик. Он бежал и дурачился как голый мальчишка на берегу после купанья. Фигуру старика, каждое его движение переполняла эротика самого похабного "камаринского" или "рыбки": эти по-дурацки расставленные, готовые схватить самку пальцы почти неподвижных рук с одновременно прижатыми к бокам локтями, это причинное место, отведенное наизготовку, в глубину, на что указывал бесстыже выпяченный юркий зад старца... Он бежал с порочившей его лета прытью патриарха-снохача, и громко ржал, а встречный ветер рвал бороду старика, длинную и белую, как у звездочета из книги сказок.

Стоявшие в первых рядах толпы сопровождали бегство грабителей свистом и смехом.

- Поразительно... Просто поразительно... - пробормотал Бокильон.

Артельщик из соседней будки подошел и остановился между Бокильоном и Надеждой Николаевной.

- С двустволки бы вдогон пальнуть - сказал он, глядя вслед грабителям. - Хоть бы солью.

Те уже добежали до толпы и, пытаясь спрятаться внутри, стали грубо расталкивать передний ряд. Над головами замелькали руки с зажатыми в них узелками и кулаки.

- А у тех, что подале, так вообще сразу стенку ломать начали - продолжал сосед-артельщик. Было видно, что он пытался рассеять страх. - Ничего, отбились с Божьей помощью. Кому кружки дай, а кто и есть хочет, вот и просят гостинчика... Время не знаете ли?

Бокильон начал доставать часы, но его опередил Москвин:

- Половина третьего.

- Народу-то, народу! - запричитал артельщик. - И куды полиция-то смотрит...

- Полицию в голове держать надо - сказал Сытин.

Он подошел к образовавшемуся кружку, поставил свою длинную палку на землю, оперся на нее и стал похож не то на пастуха, не то на спешившегося рыцаря с копьем.

- И самому у себя за это жалованье у себя получать - закончил Сытин.

Вскоре после неудачного нападения со стороны Ваганькова прошла, оставляя по солдату у каждого буфета, колонна гренадер. Еще через час с внутренней стороны гулянья подъехали казаки - те заняли места между цепочкой солдат и буфетами. Однако долго казаки не продержались. Толпа, несмотря на сопротивление первых рядов, пытавшихся пятиться назад, подступала все ближе. И скоро казаки уже оказались в проходах, а то и вовсе начали выезжать обратно, на гулянье.

Начинало светать. Между тем за ночь и на площади гулянья тоже стало тесно. Из-за того, что ограда охранялась только со стороны Москвы, одиночки, которых вечером еще удавалось прогонять за ограду, собрались к рассвету в довольно внушительную толпу. И эта толпа теперь начала подступать к буфетам с внутренней стороны. Время от времени казаки разгоняли первые ряды внутренней толпы, но скопление людей оказалось уже слишком большим, чтобы сотня казаков смогла что-то сделать: едва всадник проезжал, хаос вновь воцарялся сразу же за хвостом его лошади.

Вскоре после полуночи начальник Особого установления по устройству коронационных народных зрелищ и празднеств действительный статский советник Бер приехал из Москвы к императорскому павильону. Он решил лично проследить за его отделкой - сюда, на праздник, днем должен был явиться государь, а отделку накануне еще не закончили.

Сейчас же Бер стоял на эстраде, поставленной для оркестра недалеко от царского павильона, и, вцепившись пальцами в перила, смотрел на Ходынское поле. Рассвет подтверждал худшие из опасений Николая Николаевича.

Первое опасение, еще давнее, заключалось в том, что, поменяв военную службу на гражданскую, он не избавится от постоянного страха - перед дуэльным террором сослуживцев, перед возможными военными кампаниями. Оказывалось всё же, что дело не в роде занятий, а в его, Николая Николаевича, личной робости.

Именно малодушие, воспитанное планомерным, научно обоснованным применением розги, и не позволило Николеньке Беру, ныне штатскому генералу из столицы, потребовать особой встречи с провинциальным хамом - московским обер-полицмейстером, - и получить от него твердые и конкретные обещания взять надлежащие меры. Малодушие разрешило ему успокоиться одним только сознанием своей ведомственной непричастности к вопросу общественного благочиния на празднике, да пословицей "В чужой монастырь со своим уставом не ходят". Страх, смертный ужас перед розгой никуда не ушел за те пятьдесят лет, в течение которых kadavergehorsam[28] Бер творил чудеса послушания. Ужас просто стал являться в других обличьях, и теперь обернулся страхом перед смертью от разрыва сердца - страхом, который возникал ввиду сгущения любого зла, в том числе и полицейского хамства, который возникал при одной только мысли о существовании самой по себе возможности испугаться насмерть. Именно такой страх и охватывал сейчас генерала.

Второе опасение касалось размеров толпы.

За ночь она приросла примерно в такой же пропорции, в какой нынешняя Россия увеличились со времен Московского княжества. Ходынского поля между линией буфетов и Москвой уже не было видно, его покрывала икра из одинаковых картузов. В эту икру врезался прямой угол, образованный линией буфетов вдоль шоссе и перпендикулярной ему линией, идущей от шоссе к Ваганькову. Тут скопление народа, судя по непрестанному колыханию толпы, было особенно плотным. Идущие из Москвы по шоссе подходили к этому углу обязательно, но большинство так и оставалось здесь - некоторые из-за усталости, другие из предположения, что именно в этом месте, ввиду близости царского загородного дворца, станут раздавать самые дорогие подарки, но большинство из подражания.

Здесь толпа возникла, отсюда она начала расти в сторону Москвы. Тут и находился психический центр толпы - продолжавшего рождаться, донельзя примитивного организма. Сюда судорожно подбирались другие части этого чудовища, получавшие из центра импульсы могучего и тёмного желания. Лишь кое-где, уже вдалеке от этого окаянного угла, виднелись люди, сохранившие собственный разум: взявшись за руки, они змейкой пробирались вслед за каким-нибудь молодцем богатырской стати, а то и щуплым нахалом, которые выгребали к краю толпы и тащили за собой других.

И едва Бер, по просьбе какого-то военного, поднялся на эстраду, как пароксизмы знакомого с детства ужаса начали душить его. Генералу пришлось вцепиться в перила, чтобы скрыть дрожание рук. Он смотрел на толпу и не мог сказать ни слова людям, которые наперебой требовали от него приказов, приказов, приказов...

Вид внешней, бескрайней, уходящей в космическую тьму толпы наводил тем больший ужас, что она издавала гул, похожий на шум моря. Время от времени из глубин толпы доносились крики, причем трудно было понять, трезвые или пьяные их издавали, мужчины или женщины...

Вторая толпа собралась на гулянье - внутри прямоугольника, образованного буфетами. Она тоже была громадной, но все же имела размеры. О намерениях внутренней толпы говорило ее расположение: она будто отражала, даже передразнивала толпу внешнюю, от которой ее отделяли буфеты. Самая плотная ее часть тяготела к тому же месту - внутрь прямого угла возле шоссе. Кое-где среди внутренней толпы виднелись фигурки верховых казаков, время от времени махавших плетками. В остальном же она мало отличалась от внешней - то же море картузов с редкими светлыми вкраплениями платков, повязанных на женские головы.

Когда, наконец, Бер взял себя в руки и повернулся к куче просителей, из нее выступил пожилой - ровесник самого Бера - господин мещанского вида:

- Лепешкин Василий Николаевич, купец и потомственный почетный гражданин. Помните-с?

Бер кивнул, но не ответил. Он нашел взглядом армейского капитана, который привёл его сюда, и воскликнул:

- Позвольте! Но где же казаки, где полиция? Вон там... - Бер принялся тыкать пальцев в сторону Москвы - почему их нет?

- Отвечаю на первый вопрос: все казаки находятся на гулянье или же стоят в цепи у буфетов со стороны Москвы - спокойно ответил капитан. - Далее: где полиция, я и сам хотел бы знать. Небольшой отряд уже прибыл на поле, но целиком собрался возле императорского павильона, чтобы обеспечить охрану государя. Других полицейских на поле нет. А эти идти к буфетам отказываются, поскольку им велели собраться здесь.

- При чем здесь охрана государя? - оторопел Бер. - Государь здесь только днем появится!

- Не могу знать-с. Верно, по службе радеют - мрачно ответил капитан. - Но пока они почитают себя частными лицами. Только и всего.

- Но следовало доложить в контору обер-полицмейстера!

- Докладывали уже четыре раза. Отправляли телеграммы, звонили по телефону. Последний раз полчаса назад - сказал капитан. - Ответы были такими: наряд для охраны буфетов прибудет к пяти утра, господин обер-полицмейстер в креслах Большого театра, господин обер-полицмейстер ужинают, господин обер-полицмейстер легли почивать.

- По-чи-в-а-ать? - Бер не сумел выговорить, скорее даже, выдохнуть это слово до конца, потому что голос его стал вдруг до неприличия тонким. Генерал почувствовал, что у него начинает дрожать подбородок. Совсем как в детстве, когда месье Гиньоль обижал его словами или забирал у него из-под носа тарелку со сладким пирогом и, гадливо улыбаясь, начинал не то есть пирог, не то высасывать его, сложив губы трубочкой - у молодого еще гувернера оставались только передние зубы.

- И, наконец, почему казаков нет с другой стороны буфетов... - продолжил капитан, тактично отворачиваясь от Бера к полю. Он хлопком ладони размазал по своей шее комара, и вполголоса закончил: - Туда пройти уже не легче, чем через угольное ушко.

- Но что же делать? - прошептал Бер. - Вы не знаете?

- Если что-то и можно сделать, я не знаю, что.

Капитан Львович был не совсем прав, либо не говорил всё, что знал.

Как раз во время его беседы с Бером рота поручика Соколова, продвигавшаяся к шоссе вдоль главной линии буфетов, остановилась. Полицейский Будберг его роту так и не получил - подоспел батальон 8-го Московского гренадерского полка под командованием подполковника Подъяпольского, и рота Соколова поступила в его распоряжение.

Когда батальон Подъяпольского подошел к пивным сараям, к самому дальнему от шоссе углу гулянья, то по коридору между буфетами и толпой, гудевший подобно расстроенному органу, солдат повели колонной по девять человек. Сейчас же, не дойдя до угла саженей двести, солдаты едва пробирались вперед цепочкой по одному, вслед за подполковником, сидевшим на лошади. Наконец, Подъяпольскому стало понятно, что дальше двигаться невозможно. Он свернул в проход между буфетами и выехал на гулянье. Соколов последовал за ним.

- Из лагеря мы вышли в два двадцать, стало быть, сейчас около трех - прокричал, перекрывая гул толпы, Подъяпольский. - Они рехнулись, что ли - в девять подарки раздавать?

- В десять, Александр Васильевич - сказал Соколов.

- А? - нагнулся к нему с лошади Подъяпольский.

- В десять. В десять раздача начнется.

- Какая разница! - махнул рукой Подъяпольский. - Тут и за шесть-то часов народ сам себя в паштет перетрёт! Предлагайте диспозицию.

- Что я могу предложить? Подарки мы ведь раздать не можем? И потом, начни их раздавать - задние ряды тут же бросятся вперед. Друг друга подавят, несомненно. Стало быть, надо хотя бы задние ряды еще назад отодвинуть.

Из глубин толпы донесся женский крик, следом другой.

- Вы что, нас всех тут передавить хотите? - совсем рядом прокричал хриплый, будто надорванный криком, голос.

- Полиция! Да где ж она, полиция?! - завелась какая-то баба.

- Поручик, берите взвод, идите в толпу - крикнул Подъяпольский. - Как дойдете до оврага, поворачивайте и шеренгой вдоль него растянитесь. Попробуйте оттуда осадить, может, подадутся. Но если сможете, попробуйте все же овраг перейти и на той стороне начать.

- Слушаюсь.

Через проход между буфетами поручик Соколов снова вышел к толпе и огляделся.

Первые ряды стояли на удивление тихо и смирно, хотя люди - это, судя по лаптям, и котомкам, были крестьяне, пришедшие еще сутки назад - были утомлены до того, что лицами походили на великомучеников. Время от времени они покачивались, потому что до них доходили волны из глубин толпы, и тогда начинали переминаться с ноги на ногу. При этом они, возможно, даже незаметно для самих себя, подступали все ближе - на вершок... на другой.

Господи, Твоя воля, сколько же упрямой, раскольничьей веры было в их глазах, ставших по-детски огромными, и в упрямых складках лиц! Знай они, какие подачки им приготовили, самые бедные и голодные не стали бы ждать! Нет, не стали бы! И даже за богатство вряд ли они пошли бы на такие страдания. Почему же они стояли? Неужто так крепка была их вера в царя, в его милость и готовность поделиться своим богатством?! На чем же она могла быть основана, Господи? Неужто и сами верят в те сказки, что рассказывают детям? Верят, что царь, в котором русской крови - тысячные доли, им батюшка? Что этот женатый на немке юнец, не знавший голода, холода, даже жесткой постели, может понять нужду, которая только одна и наполняла жизнь каждого из них от рождения до самой смерти?

- Петровский!

- Я тут, вашблагороть!

Лицо Петровского - самого высокого унтера в полку, а может, и во всей армии - уже приняло отпечаток общего выражения, лежавшего на толпе.

- Ружья за спину! Взяться всем за руки! Как в хороводе, ну! Не трусь, ребята! За мной шагом марш!

С первой же попытки войти в толпу поручик Соколов понял, что миндальничать ему не придется. По совести и чести, первым препятствием надо было бы избрать что-нибудь потверже - скажем, каких-нибудь трех-четырех молодцев в одинаковых праздничных рубахах, которые возвышались над толпой, стоя рядом. Таких хватало. Здравый же смысл говорил, что протиснуться будет легче там, где стоит народ помельче. Пока поручик колебался, старуха на кромке толпы, обнимавшая двух мальчиков, отвела чуть вперед и в сторону внука, стоявшего справа, и глазами показала поручику на его место.

Поручик стиснул зубы и, выдвинув правое плечо, вторгся в эту щель. Тут же, на ходу, он успел извернуться и поменять правое плечо на левое - так, чтобы соприкосновения с толпой не задирали борт кителя, испытывая прочность пуговиц, а, наоборот, прижимали его к торсу; этот же прием позволил и держать за спиной кобуру с револьвером.

Первые ряды поручик прошел сравнительно легко. Дальше толпа с каждым шагом становилась все плотнее - здесь людям подвинуться было уже совершенно некуда, несмотря на их явное желание пропустить военных, пришедших навести порядок. Поручик старался не смотреть в лица тех, среди кого приходилось прокладывать путь для себя и своих солдат - усилия ему приходилось совершать такие, будто он голыми руками делал подкоп. И он делал этот подкоп, нещадно разгребая, сминая, отпихивая на своем пути как мускулистую, так и мягкую, покрытую ситцами живую плоть, издающую то крик, то стон.

Гораздо хуже тесноты было другое обстоятельство. Чем глубже поручик и его взвод уходили в толпу, тем страшнее становился запах, от нее исходивший. Ветер, как нарочно, к этому рассветному часу совершенно прекратился, и зловонный туман, прежде худо-бедно расходившийся, достигал здесь плотности банного пара - сказывалась близость оврага, низины. Из-за тумана лица встречных невозможно было различить уже на расстоянии в два шага. И хотя поручик не мог видеть этот туман или пар со стороны, он мог бы поклясться, что испарения имеют желто-коричневый цвет или оттенок - об этом свидетельствовал их запах. К смраду подмешивался дым костров, разложенных по всему полю, но толком не потушенных.

Одежды встречных пахли под стать туману - мокрые, отдающие ситценабивной фабрикой, лампадным маслом, капустой всех видов приготовления и поедания, потом, всеми другими выделениями мужского и женского организмов. Господи! Господи! Каким же скотом надо себя чувствовать, чтобы добровольно, подчиняясь одному только пастушьему рожку, даже его отзвукам, и даже не рожку, а повадке соседа, прийти сюда и стоять вот так уже почти сутки! Это же не люди! Это... это...

 "Это жидкость!" - осенила вдруг поручика Соколова убийственно простая догадка. - "Живая вода. В одном человеке воды пять ведер. А все вместе - море. Потому и волны. Потому и пар. Потому и туман. Ах ты ж, холера! А ну как шторм начнется?! Его чем прикажете остановить?"

Внезапно идти снова стало легче.

- Осторожно, вашблагороть! - дохнули в ухо Соколову редькой и пивом. - Овраг тут, ров.

Действительно, Соколов уже стоял на краю оврага. Подвинувшиеся было люди тоже стояли на краю - некоторые придерживали друг друга, схватив за пояса.

Ввиду отдаленности шоссе, с которого в овраг приезжали за песком, здесь он был не так глубок, как в начале - от силы в человеческий рост. Да и края оврага тут уже давно осыпались и поросли травой. На дне его тоже стояли люди, и тут было много просторнее, чем в рядах, подступавших к буфетам. Поручик Соколов оглянулся. В тумане, шагах в сорока от него, виднелась линия буфетов, чем-то похожая на контур кремлевской стены. Унтер-офицер Петровский напряженно смотрел на Соколова, за ним тянулась череда солдат. Судя по лицу и дыханию Петровского - а это был здоровый унтер с бычьими плечами и грудью - солдаты уже задыхались. Лицо следующего за ним, молодого солдата, фамилию которого Соколов не помнил, говорило о том же самом: новобранец дышал как рыба на берегу и пучил глаза. Спускаться с такими силами в овраг, а тем более штурмовать другой склон нечего было и думать.

- А ну, посторонись! - крикнул Соколов.

Он свернул направо, в толпу, и, отступив к буфетам на пару шагов, пошел вдоль оврага. Когда цепочка солдат за поручиком Соколовым выровнялись, он крикнул:

- Слушай, народ! Нечего тут давиться! А ну осади назад!

Ближайшие из толпы загудели. Кое-то из стоявших у края оврага покрутился на месте, другие же и вовсе делали вид, будто призыв офицера их не касался.

- А ну-ка назад, ребята! Дружно, ну! - крикнул поручик Соколов.

Цепочка солдат начала отжимать толпу к оврагу. Оттуда стали доноситься крики и брань - по крайней мере, ближайшие к оврагу обыватели все-таки спустились вниз. Соколов пошел дальше, цепочка последовала за офицером, продолжая сталкивать в овраг стоявших к нему поближе.

Толпа, разгадавшая намерения военных, стала напирать на буфеты с новыми силами. Первые ряды, составленные из пришедших ранее всех счастливцев, начали голосить и причитать. Несомненно, каждый из встречавшихся на пути поручика Соколова желал, чтобы давка ослабла. Но каждый при этом делал всё, чтобы в тот момент, когда цепочка доходила до него, прижаться к меньшей части толпы, оказаться ближе к буфетам, не дать сдвинуть себя назад, в сторону Москвы.

Пройдя шагов двести, поручик Соколов оглянулся. Предпринятый им поход принес результатов не больше, чем катер, с помощью которого решили бы убрать от берега часть моря. Разве что пространство, чуть разреженное солдатами, толпа заполняла вновь чуть медленнее, чем это сделала бы морская вода.

Поручик Соколов к своим тридцати четырем годам еще наслаждался полнотой сил и здоровья. Лишь на зимней квартире, вскочив утром с постели, он мог увидеть, как перед глазами разлетаются белые мотыльки - верный признак того, что пора заново переложить печку. Сейчас же поручик угорал в чистом поле, потому что ветра не было, а кругом стояло много жадно дышавших людей. Они поглощали воздух отнюдь не безвозвратно - в противном случае вакуум тут же сменился бы другим воздухом, - но всего лишь вдыхали и выдыхали его, меняли на газ, все меньше и меньше пригодный для дыхания. И этот газ, смешаный со зловонным желтым туманом, все больше вытеснял нормальный, насыщенный кислородом воздух, потому что притока его совсем не было. И зимние угарные мотыльки, впервые возникшие еще на подходе к оврагу, теперь летали перед глазами поручика так густо, что он решил больше не рисковать. Не хватало еще грохнуться в обморок при нижних чинах!

Ни на мгновение не останавливаясь, поручик Соколов начал забирать в сторону буфетов.

- Вашблагороть... Вашблагороть, бабу заберите - прохрипели рядом. - Без памяти баба...

Поручик Соколов оглянулся через плечо. Чуть ниже его погона виднелось совершенно белое женское лицо, обтянутое красным платком. Из-за движения толпы голова качалась, и лицо женщины походило бы на маску китайского болванчика, если бы не полуприкрытые глаза со зрачками, зловеще закатившимися кверху.

- Петровский! Взять бабу!

- Как взять, господин пору...

- На руки, на спину, как хочешь...

- Так ружо у меня тама.

Поручик протянул назад руку:

- Давай сюда.

Ружье унтер-офицера сослужило Соколову добрую службу. Поручик нес ружье над головой и делал лицо грозного воина, а на самом деле он держался за него как за обломок корабля. Поручик уже ослаб настолько, что почти не мог говорить. Поручик ничего не видел из-за пота, разъедавшего глаза, поэтому в морды, от которых в дополнение к общему зловонию несло водкой, он без разговоров бил прикладом.

Один из обморочных, которого протащили уже несколько шагов, вдруг очнулся и стал вырываться, бормоча:

- Кружку хочу! Вечную...

Спустя четверть часа мокрый как мышь поручик выбрался из толпы. На последних шагах он двигался уже почти без сознания - если стоять там люди могли, то дышать на ходу между ними было совершенно нечем. Оказавшись в проходе между буфетами, поручик Соколов набрал полную грудь воздуха и только после этого оглянулся.

Цепочка солдат растянулась чуть ли не до оврага, и каждый тащил обморочного - либо на спине, либо в руках.

- Что, поручик? Худо? - как через подушку дошел до Соколова голос подполковника Подъяпольского.

- Воды... Врача... Врачей много... Срочно - с трудом выговорил Соколов. - И полицию немедленно... Казаков... Как можно скорее! Эти сволочи думают... им давить друг друга позволено... А вытаскивать их мы должны.

- Что-о-ос? - остолбенел Подъяпольский.

И тут поручик онемел. Подъяпольский спрашивал его о чем-то, но поручик не мог ответить. Он стоял перед толпой, смотрел на лица людей, по-прежнему смиренно и угрюмо глядевших перед собой, и молчал. Он силился, но не мог их понять - потому, возможно, он и потерял дар человеческой речи, что вдруг перестал понимать людей. Не будь Соколов должен шестнадцать рублей, он, возможно, застрелился бы - наверное, от небывало острого чувства одиночества.

 "Знающие не говорят, говорящие не знают" - вспомнились поручику слова китайского мудреца в пересказе графа Толстого для крестьянских детей и нижних чинов. Люди, стоявшие в передних рядах, понятия не имели об аде, который существовал и даже торжествовал за их спинами, в каком-то десятке шагов от них - так же, как рядом с праздничной и оживленной улицей может торжествовать ад, отделенный от нее больничной или тюремной стеной толщиной всего лишь в аршин.

 "Жидкость!" - вспомнил свою догадку поручик. - "Живая жидкость! А те, что толпу с краев подпирают, - поверхностное натяжение. Да еще какое!"

Вслед за солдатами из толпы выбралось с полсотни людей. Им тоже не приходило в голову обратиться с речами к первым рядам. Они просто крестились, охали и обнимали детей в новой, но сильно изодранной одежде - возможно, впервые в жизни. Одиночки через проход между буфетами пробирались на гулянье и там немедленно ложились на траву рядом с вынесенными из толпы обморочными.

Воды в баках так и не нашлось. Что-то солдаты принесли из театра. Кого-то удалось оживить с помощью омоченных в росе ладоней и колыбельной песни, которую пел, растерянно встряхивая бесчувственные тела, унтер-офицер Петровский. В конце концов ожили все. Соратник Подъяпольского по Плевне, капитан Иванов вынул из кармана фляжку с водкой и заставил выпить поручика Соколова. Рядовые, ходившие в толпу, очухались сами.

К четырем утра толпа уже стояла вплотную к буфетам, а там, где буфетов не было, - вплотную к ограде.

- Милок, сделай милость, выпусти пожалуйста! - молила ефрейтора Корчагина нестарая еще баба в красном платье, прижатая толпой к жердям. - Надо мне.

Ефрейтор Корчагин не отвечал, но внимательно смотрел на бабу одним глазом. Другой глаз ефрейтора был прикрыт, потому что под ним дымилась "козья ножка".

- Выпусти меня, дуру, солдат, - продолжала ныть баба. - Кто ж знал, что так обернется?

- Выпусти ее, Корчагин! - не стерпел рядовой Пенязь, стоявший тут же.

- Не положено - сквозь зубы отозвался Корчагин. - Раздавать оттуда будут.

- Не надо мне раздавать! - вскричала баба. - Пропади они пропадом, гостинцы эти!

Несколько человек, стоявших рядом с бабой, закивали головами, явно разделяя ее желания.

- Пропадом, говоришь? - переспросил Корчагин. - Значится, царь-государь гостинцы приготовил, а ты их псам на попрание? Так, что ли?

Баба молчала и пучила глаза.

- Вот я тебя запишу сейчас - сунул Корчагин руку в карман.

Баба заплакала:

- Не пиши, милок. Матери у тебя, что ли, не было?

- Моя мать по ночам, небось, дома сидит - сказал Корчагин.

- Так праздник же!

- Вот и празднуй, раз велели. А "надо", "не надо" - это дома у себя говорить будешь.

- Ой, не сдюжу, солдат...

- Да чего у него просить-то! - не выдержали за спиной бабы. - Ишь, бедовый... Ей надо, а он слово и дело государево выдумал. Самого бы записать, да некогда...

Корчагин неторопливо вытащил из ружья обойму. Сверкнули медно-красными клыками патроны. Корчагин пересчитал их прикосновениями большого пальца и вставил обратно, затем достал еще одну обойму из подсумка, тоже осмотрел ее и тоже сунул обратно.

- У-у, сопляк! - зарычали в толпе. - Стращать удумал! Не мой ты сын...

- Эй, ефрейтор! Чего косоротый-то? - поддержали смельчака.

Всё это Зелинский видел и слышал как будто со стороны. В то утро, когда капитан Львович ударил его в лицо, он понял, что единственный способ не покончить с собой - это сделать психическое усилие и раздвоиться. Себя прежнего следовало спрятать и оттуда в глазок показывать этому человеку сцены из дантовой "Commedia" и его новую ипостась: невольник в плоском шутовском колпаке, грешник на вечной каторге среди таких же грешников, произвольно выбранных из числа первых встречных, новобранец с лопатой, метлой и тряпкой в красных, покрытых цыпками руках.

Ни крупицы собственной воли им не оставили, забрав вместе с нею совесть и чувство собственного достоинства. И никакой ответственности они поэтому на себя брать больше не могли. Зелинский только удивлялся тому, как быстро он сумел совершить раздвоение, даже во сне предотвращая встречи двух своих личностей. Так Зелинский жил уже вторую неделю, дивясь и ужасаясь приключениям своего двойника - приключениям бескрайне и безначально скучным, как это, оказывается, и пристало истинно адовому бытию.

- Как пришла, так и уходи - вновь услышал он голос Корчагина. - А сюда хода нет. У меня приказ никого не пущать.

- У, сучонок! - сдавленным голосом прохрипели из толпы. - Одно слово: ефрейтор. Ребята, вы чего Иуду эту терпите? Мы таких по ночам учили, в потемках. Приказ у него...

Баба молча плакала.

- Сучонок, говоришь? - спросил ее Корчагин, хотя баба все-таки молчала. - Слугу царя чернословить?

- Помогите! - раздался женский крик из глубины толпы. - Христа ради помогите!

Зелинский увидел, как его двойник подошел к ограде, бросил, не глядя, свое ружье куда-то назад, и стал подниматься по жердям как по лестнице.

- Назад! - донесся до него голос Корчагина.

Встав на предпоследней жердине, Зелинский увидел то, что представить невозможно - так же, как, например, невозможно представить скорость света. Но и поверить своим глазам Зелинский тоже не мог. Легче было вообразить, что перед ним ожила панорама с разворота "L'Illustration"[29], ксилография с фотоснимка паломников у Ганга: то же восходящее солнце с вырезанными по линейке лучами, те же пласты тумана, та же часть суши, покрытая однообразным, живым до мурашек по коже, рельефом - человечеством. Оно и теперь продолжало собираться перед глазами Зелинского - полчеловечества, да четверть человечества, да осьмушка, да шестнадцатая часть... Малейшая его доля, молодая баба сейчас стонала в десятке шагов от края толпы. Зелинский не сразу понял, - настолько плотно стояла толпа, - что соседняя с бабой голова принадлежит ее ребенку.

- Отпусти ребенка! - крикнул Зелинский.

Баба помотала головой.

Зелинский увидел, что он взошел на верхнюю жердину, а затем ступил на плечи людей. Жуткий, невыносимый запах, исходивший от толпы, сразу же сгустился до почти осязаемого состояния. Под ногами Зелинского застонали, но не сдвинулись ни на линию. Зелинский сделал еще несколько шагов и нагнулся к бабе:

- Давай его!

Ребенок - это был мальчик лет двух - выпустил шею матери и потянул руки к Зелинскому. Мать зарычала и стала тянуть ребенка к себе, но Зелинский перехватил его за туловище и, наконец, рывком вытащил на поверхность.

- Вот и остался без гостинца - просипел кто-то внизу.

Мальчишка разразился рыданиями. Зелинский протянул руки к матери, смотревшей снизу как из ямы:

- Вылезай!

Не глядя на него, синеликая баба разводила руками - опустить их вниз уже не было никакой возможности - и крутила головой, пытаясь увидеть своего ребенка.

Зелинский схватил бабу за руки и потащил вверх. Не тут-то было: туловище бабы крепко сжимала толпа. Рывок, другой... Безрезультатно, не считая одного надорванного рукава. В этот момент рядом возникла тень. Зелинский поднял голову: Пенязь. Он перехватил у Зелинского другую руку и теперь они потянули бабу вдвоем. Снизу, судя по всему, им решили помочь: со второго рывка баба выскочила наверх так быстро, что под ней с каким-то деревянным щелчком успели сойтись плечи соседей.

Баба была не просто мокрой до нитки - от нее еще и возносились к небу хорошо заметные струи пара. Она шагнула к ребенку, сидевшему на чьей-то голове как на кочке, покачнулась и встала на четвереньки.

- Ползи, вперед ползи! - сказал Пенязь.

Баба между тем растянулась на плечах толпы и замерла.

Спустя несколько минут Зелинский и Пенязь подтащили бабу к ограде. Там Пенязь спрыгнул вниз и, схватив бабу за ноги, осторожно стащил ее на траву. Ребенок пополз следом за ней, но тут из ближайшего к жердям ряда наконец-то поднялись чьи-то руки - с их помощью мальчишку опустили на землю.

Зелинский подошел, теперь осторожно, к ограде. Возле самой ограды стоял ефрейтор Корчагин с непокрытой стриженой головой самой карикатурной лепки. Один глаз Корчагина был выпучен, а веки другого ефрейтор раздирал пальцами, потому что они склеились от размазанной по его лицу крови. Баба, которая просилась выйти, убегала в сторону Ваганькова, подбирая полы красного платья и оглядываясь назад. Толпа внутри гулянья скалила зубы. Возле крайнего буфета стояла, сложив руки на груди, городская барышня в белой кисейной шляпе, похожей на медузу. Она тоже смотрела на Корчагина, но не смеялась.

Зелинский опустил ногу на ограду и начал спускаться, уже без всяких церемоний хватаясь за края чужой одежды. Те же руки, которые спустили на землю мальчишку, помогли и ему. Перед тем, как ступить на землю, Зелинский поднял голову и обомлел. Со стороны Москвы, затянутой туманом, к ним по головам и плечам бежали, оглядываясь и спотыкаясь, дети, десятки детей во взрослой одежде: маленькие мальчики в картузах и сапогах, маленькие девочки в платьях и юбках до пят.

- А вас, Александр, в этом санбенито[30] и не узнать.

Зелинский обернулся: барышня взглядом ощупывала его сапоги. Наконец, она подняла черные глаза и прошептала:

- Боже мой... Боже мой! Кто б мог подумать...

Приказчик Ванька Ожигин сидел на прилавке внутри буфета и мял крохотную гармошку, а та выла, как кот, взятый от скуки за горло, но знавший, что до конца его все-таки не задушат: мяу-мау, мяу-мау, мяу-мау, мя-мя-мя! И снова: мяу-мау, мя-мя-мя! И опять три раза "мяу-мау" и три раза "мя".

Его напарник по бакалейной лавке Афанасий лежал на груде узелков с гостинцами и будто бы спал. Наконец он не выдержал и открыл глаза:

- Ну для ча ты ноешь? Для ча за хвост тянешь? Ни уха, ни слуха, прости Господи! Играть не умеет, а туда же!

Ванька перестал играть и спросил:

- А ты умеешь?

В наступившей тишине снова стал слышен гул толпы, время от времени дополнявшийся привычными уже криками издалека.

Ванька скривился и рывком растянул гармошку. Та рявкнула голосом итальянского коммерсанта, охрипшего от первого же глотка ледяной водки.

- Так я и не играю - сказал Афанасий. - А ты барином оделся. Значит, должон на музыке складно играть. И по-француски гутарить.

- Ма ном э Жан - сказал Ванька. Он прыгнул с прилавка на пол, поежился от утренней прохлады, прошелся по буфету, и вдруг снял канотье, показал его Афанасию: - Вуаси мон шапо. Се шапо де Жан.

- Шапо! Шляпо, а не шапо, дура! Дюрля-мурля галантэ.

- "Галантэ"! Ну вот чё ты сказал, чё? Сам-то понял? А может, ты меня к басурманской матери послал? Тогда что?

- А в харю мне дай - сказал Афанасий. Он приподнял голову, положил под нее руку и с интересом взглянул на Ваньку.

- Вам бы только в харю! - крикнул Ванька. Он достал гребешок, расчесался с челышком и снова надел канотье. - По стакану - и в грязь! Никакого понятия. У самого-то одёжи и всего на пять алтын денег.

- А у тебя рублей?

- Рублей не рублей, а праздник. Значит, оденься как положено!

Ванька любовно оглядел свою жилетку, брюки в модную полоску, приподнял ногу, обутую в калошу, и вдруг принялся ожесточенно скрести подошвой о край полки с гостинцами.

Афанасий зевнул, потянулся и сказал:

- Дурак ты, Ванька! Изумить, конечно, сможешь, а обмануть не сможешь. Разве только такую ж дуру.

- А хоть бы и дуру. Главное, чтоб с капиталом была.

Афанасий подумал и сказал:

- С капиталом дур не бывает. Разве только она вдова али сирота с именьем. А коли при ней мужик с капиталом, значит, умён. Стало быть, насквозь тебя увидит. А потому за тебя дочку не выдаст, хоть бы она твоей гармошкой и льститься стала.

Ванька нахмурился, но промолчал.

- Я с пятью алтынами и то насквозь тебя вижу. А он капиталистого мужика провесть вздумал. Смех! Богатый без ума что туло без головы.

Афанасий поднял картуз, которым до того прикрывал лицо, и, заглядывая через Ванькино плечо, стал кланяться:

- Здрасьте, ваше степенство! Позвольте представиться: Жан! Жан в печку сажан! Жан из каторжан! Жан он... Жан Жанович...

- Из каторжан, говоришь? - негромко произнесли за деревянной решеткой, и тут же в оконном проеме возник полицейский в белом кителе. - А ну, кто тут из каторжан будет?

Афанасий встал и шагнул к окну:

- Здравья желаю, вашсиятельство. С праздничком вас. А каторжан у нас нету. Это мы шутку шутим.

- Шутку... - буркнул полицейский. - Шутки, брат, надо так шутить, чтоб всем весело было. Одни тут, что ли?

- Одни, вашблагороть.

- А ну-ка...

Полицейский закинул ногу в окно, а следом влез и сам.

- Это что ж, всё гостинцы? - спросил он, поправляя фуражку с белым чехлом.

- Гостинцы, вашблагороть - кивнул Афанасий.

- По счету, ровно три тыщи - добавил Ванька.

- И кружки там?

- Там. Где ж им быть еще? Царские гостинцы дело сурьезное - ответил Афанасий, мельком глянув на Ваньку.

- Тож три тыщи ровно - подхватил тот.

Полицейский схватил узелок и начал мять его:

- Ишь, стерва... Твердая...

Ванька и Афанасий переглянулись.

- Осторожно, вашблагороть... Не помялось бы.

- Не помялось... - злобно передразнил полицейский. - Тут, мальцы, такое сейчас будет... Небо аки свитка сомнется.

Он развязал узелок, вытащил кружку, мельком оглянул ее и попытался сунуть в карман. Кружка, однако, в карман не полезла. Полицейский задрал подбородок и начал совать кружку под китель. Наконец, он кое-как пристроил кружку в том месте, где необъятное брюхо начинало переходить в грудь, а ткань прилегала к телу свободно.

- Ладно, прощевайте. А с узелка этого гостинцы себе возьмите. Да смотрите, про меня молчок чтобы. Не то со дна морского достану.

Полицейский положил зад на прилавок, поджал ноги и, провернувшись на месте как Жихарка на лопате, выскочил наружу.

Не успел полицейский сделать и трех шагов, как кружка выскочила у него из-за пазухи и упала. Толпа, собравшаяся внутри гулянья, возмущенно загудела.

- Своим давать начали!

- За деньги, небось!

Полицейский попытался спрятать кружку снова, но запутался в красном шнуре, который удавкой висел на его шее. Привязанный к шнуру револьвер вдруг выскочил из кобуры и начал болтаться между ног полицейского. Теперь толпа захохотала. Полицейский повернулся к гулянью спиной и, матерясь на чем свет стоит, начал прятать револьвер и кружку сразу, причем сначала ошибся - чуть не сунул револьвер за пазуху. Теперь возмущенно гудела уже толпа на поле - оттуда через проход полицейского увидели тоже.

- Это что ж делается?

- Правда где?

- Куда царь смотрит?

- Турку в жопу твой царь смотрит!

- Вот дура... Ну, дура... - шептал Афанасий. - Прячь, дура, скорей...

Но полицейский поступил иначе. Спрятав, наконец, револьвер, он подобрал кружку и, не таясь, понес ее куда-то в сторону Петровского дворца.

- Вот дура...

- Что это... Что это, Афоня? - прошептал Ванька, дернув напарника за рукав.

- Где? - обернулся Афанасий.

Ванька молча ткнул пальцем в косую стену, выходившую на поле.

- Ну, и что там... - прищурился Афанасий. Но тут же он осекся и прошептал: - Мать честная, пречистая Богородица, спаси и помилуй!

Доски стены пучились и выгибались, и через них внутрь буфета на мгновения проникали, чтобы тут же исчезнуть, лучи солнца, всходившего за Москвой. Полки, на которых разложили гостинцы, раскачивались в такт этим изгибам. И в те мгновения, когда доски пропускали свет, гул толпы превращался в рев - совсем как в церкви, когда хор поет, а ты от скуки быстро-быстро то закрываешь ладонями уши, то отпускаешь их, благо ты еще маленький, и никто тебя за взрослыми не увидит, да и в ад тебя вести рановато.

- Это... Давай, Вань, убежим, а? - прошептал Афанасий.

Тут по крыше что-то ударило и она стала прогибаться - явно под чьими-то сапогами. Артельщики переглянулись и вдруг обнаружили себя на улице, потому что, не помня себя, и непонятно как они мгновенно и одновременно вылетели туда через окно.

Генерал Бер помнил, как однажды перед обедом папенька упал в обморок. Сам Бер, тогда еще мальчик пяти или шести лет, от страха убежал на улицу, и там, притворяясь, будто вышел просто погулять, смотрел по сторонам и молил непонятно кого: "Что угодно, только пусть с ума не сойдет! Только пусть с ума не сойдет! Пусть будет как вон тот извозчик в рваной шляпе! Пусть будет как отец Вагина, которого вечно выгоняют со службы и забирают в полицию, где ему говорят "ты"! Пусть будет мастеровым, фабричным, дворником, наконец! Но только не это... Господи, только не это!"

Позже, в отрочестве, Бер прочитал "Не дай мне Бог сойти с ума...", и тогда прежний ужас снова охватил его. Раньше он и представить не мог, что на всем белом свете еще хотя бы одного человека терзают такие - такие же, как у него самого - мысли. Стало быть, всё это вполне возможно! И случиться это может с каждым, раз безумия, то есть внезапного исчезновения ума, боялся Пушкин, богатый умом как никто другой. Известно, что сошедший с ума сам об этом не узнаёт. Значит, может случиться, что однажды он, Николенька Бер, вдруг ни с того, ни с сего обнаружит себя запертым в комнате среди рычащих, кусающихся, танцующих на одной ноге или скованных и лежащих на соломе в клетке людей, и больше никогда оттуда не выйдет!

Повзрослев и возмужав, Николай Николаевич перестал бояться сумасшествия, потому что заметил, что этой беде предшествуют, в виде предостережений, некоторые сигналы со стороны фатума, а также известные наклонности, высочайше развившиеся, например, в натурах Толстого-Американца или доктора Гааза. У себя же он таких наклонностей не обнаруживал, и сигналов не видел тоже.

Оказалось, всё не так просто. Потому что безумие, внезапно охватившее Бера, он прекрасно осознавал. Но при этом Николай Николаевич не только не сидел на цепи, но даже оставался в чине действительного статского советника на должности начальника Особого Установления по устройству коронационных народных зрелищ и празднеств.

Бер стоял на эстраде, вцепившись в перила, и смотрел на уходящую за горизонт толпу - большую настолько, что на ней, как на Красной площади, замечалось искривление земного шара. Его о чем-то спрашивали, а он не отвечал, потому что не мог найти слов, забывал их, и находил лишь после того, как его переставали спрашивать о прежнем, и начинали спрашивать о другом. Он доставал из кармана медальон с портретом жены, и не мог понять, зачем ему эта вещь, а потом не знал, куда деть этот медальон и зачем-то протягивал его неизвестному военному, а тот брал, вертел в руках, демонстративно округляя глаза цвета kieselblau[31], и отдавал обратно.

Бер вдруг вообразил, что забыл застегнуть панталоны после посещения клозета, и он не смог удержаться от того, чтобы на людях проверить исправность своего платья. После того, как Бер это сделал, перед ним снова возник военный, и Бер узнал его - это был капитан из Ходынского лагеря по фамилии, кажется, Львов.

Лицо капитана было похоже на выбритую дочиста морду собаки - сильной, умной, назубок знающей все команды от "апорт" до "тубо" и поэтому уверенной в себе.

И тут Бер понял, что с ним происходит: он не сходит с ума, а только хочет этого, потому что очень сильно боится.

Из-за спины капитана вышел штатский. Он протянул Беру руку с наполовину полным стаканом:

- Выпейте.

Бер залпом выпил тепловатую жидкость и не сразу понял, что это было. Но тут капитан достал что-то завернутое в салфетку, развернул ее и тоже поднес Беру:

- А теперь закусите.

Бер взглянул на салфетку и горло его перехватил приступ тошноты, потому что в салфетке оказалась хорошо знакомая ему полуфунтовая колбаса. Склонившись через перила, Бер извергнул из себя выпитое.

- Тоже неплохо - тихо сказал штатский капитану.

Николай Николаевич действительно стал приходить в себя.

Между тем на эстраде уже собралась целая толпа желающих получить от него распоряжение. В тот момент, когда Беру стало плохо, все отвернулись, и только один господин смело выступил вперед и остановился в полутора шагах от спины генерала.

Капитан Львович окинул его взглядом.

Это был штатский. На лацкане его сюртука висел бумажный значок с надписью "Распорядитель коронационной комиссии". У штатского было пренеприятное лицо: безусое, белое, будто напудренное, и к тому же с угольно-черными густыми бровями - совсем как у Пьеро из балагана.

- Вы, верно, к генералу? - спросил Львович.

- К нему... Титулярный советник Огиевич Александр Антонович - представился штатский, поправив значок. - Откомандирован для получения Народною добровольною охраною подарков.

- Что-с? - переспросил Львович. - Каких подарков?

- Подарков в количестве ста тысяч штукс-с - пояснил Огиевич. - В охране тридцать четыре тысячи, стало быть, с женами-детками в итоге сто получится...

- Гм... Какая же она добровольная, коли за подарки охранять пришла? Тридцать четыре тысячи, говорите?

- Так точно-с.

- Ну, и где же она, охрана ваша?

- Стоит на гулянье, насупротив ближних к шоссе буфетов. Мы полагаем, что охране будут выделены все двадцать буфетов целиком.

- Ничего не понимаю! - сказал Львович. - Всему народу четыреста тысяч выдали, а вы, стало быть, четверть хотите?

Огиевич пожал плечами:

- Что поделаешь? Надо же было в охрану людей призвать. За просто так не пошли бы, будем честно на это смотреть.

- Позвольте, но что же они охраняют?

- Как что-с? Государя императора. Образуют шпалеры и тылы.

- Но государь только в два приедет.

- Вот потому-то и озабочены. Смотрите, сколько народу собралось - Огиевич, по-прежнему глядя в лицо Львовича, описал рукой неопределенные полкруга. - На всех совершенно точно не хватит. Полагаю, Народная добровольная охрана заслужила особого отношения, ибо...

- А-а-а, так вам к господину Беру! - спохватился вдруг Львович. - Обратитесь к нему. Он тут главный, он и подарки вам пусть раздает-с.

- Позвольте! - воскликнул Огиевич, сложив брови домиком. - Но разве господин Бер... Где же он тогда?

- Где, где... Во-он там - повторил Львович неопределенный жест собеседника. Он, однако, не опустил затем руку, но остановил ее в направлении толпы, а потом приложил к фуражке: - Честь имею! И уходите отсюда подобру-поздорову, господин хороший!

- Вы... вы... - брызнул Огиевич. - Скажите вашу фамилию!

- Комендант Ходынского лагеря Львович - щелкнул каблуками капитан. - Петровский! Проводи-ка вниз господина... э-э-э-м-м-м, господина из охранки!

Капитан Львович чуть заметно помахал ладонью правой руки, потому что вспомнил, как обжег пальцы спичкой, записывая первую телеграмму для обер-полицмейстера на спине кого-то из солдат.

К лицу Огиевича выкатилась молодецкая грудь унтер-офицера:

- Пожалуйте вниз, ваше сиятельство.

Пьер д'Альгейм вышел на улицу затемно. Два дня назад он, опасаясь московской ночной темноты, даже начертил в блокноте маршрут, которым решил уйти из своей гостиницы на Ходынку, прошел эту дорогу пешком и вернулся обратно на извозчике. Но уже к вечеру д'Альгейму стало ясно, что никакие маршруты ему не понадобятся. Любому москвичу стоило только выйти за дверь, как его подхватывал людской поток, текущий вслед за садившимся солнцем, и чем темнее становилось, тем гуще становился этот поток.

Шли молча. Тишину нарушал лишь стук стариковских палок, шарканье сапог, да шуршание платьев. Время от времени д'Альгейм оглядывался. Когда глаза его привыкли к темноте, он понял, что молодые женщины в большинстве своем несли на руках детей - несли так легко и естественно, будто каждый ребенок не имел полпуда веса, а то и больше. Пьер вдруг запоздало поразился: те же бабы, таская такую же тяжесть, - ведра с водой, например, - всегда клонились набок, кряхтели и в кровь кусали губы.

Время от времени в темноте мелькали белые руки - люди крестились при виде очередной церкви. Кое-где под заборами и стенами, под деревьями и на бульварных скамейках лежали и сидели путники - одиночки и целые семьи. А цыгане вон и вовсе костер разложили.

Между тем поток продолжал густеть. Все чаще д'Альгейм натыкался на спины замедливших ход, а то и совсем вставших людей. Шествие возобновлялось, но после каждой остановки все шли медленнее, чем прежде.

Наконец, дома стали расступаться. Впереди возник покой Триумфальных ворот. Прежде их закрывали висевшие над тротуаром жестяные калачи и щиты с рекламой от бесчисленных купцов, их сыновей и компаний. Но просторнее в плывущей к полю толпе так и не стало. Даже тут, на окраине города, обычную для предрассветного часа свежесть теснили запахи блошиного рынка. Да и гул, доносившийся с Ходынки, был под стать базарному.

От ходьбы у д'Альгейма обычно улучшалось настроение и яснело в голове. Порой он даже откладывал срочные дела, чтобы совершить прогулку. Нынче же всё было наоборот: даже ходьба не могла заглушить назойливый стук сердца, напоминавший д'Альгейму об одной и той же причине смерти всех известных предков по отцовской линии. Более того: у д'Альгейма вдруг разболелась голова, тогда как прежде ходьба на свежем воздухе была для него самым верным лекарством от мигрени.

А еще в душе д'Альгейма крепчал страх, впервые куснувший его за сердце в тот момент, когда он заметил крысу, бежавшую в город со стороны Ходынского поля. И с каждой новой крысой страх снова давал о себе знать, пока, наконец, не превратился в ровное тоскливое чувство.

Возле Триумфальных ворот д'Альгейм решил остановиться, чтобы передохнуть и выкурить папиросу.

Здесь глухой гул толпы, слышный уже в городе, становился похож на шум морских волн, постоянно увлекающих за собой с берега гальку. Только доносился он почему-то не только с поля, но и сверху! С неба!

Д'Альгейм поднял голову.

Рассвет уже нагонял закат, так и не состоявшийся полностью на западном краю поля, и д'Альгейм видел, как различались части неба над Петровским парком, разбитым справа от Петербургского шоссе, и над Ходынкой, лежавшей слева. Если над парком синий небосвод постепенно сходил к белому на северо-западе небосклону, то над полем царила бурая муть, сходившая в желтый с прозеленью туман на горизонте. Почти как в томе по занимательной географии, на картинках, разделенных листом папиросной бумаги: справа - белая ночь в Великом княжестве Финляндском, слева - зарождение в саванне пыльной бури, от разгула которой первопроходец с кодаком всё же благоразумно убежал, понукая из носилок четверню потливых зулусов.

У д'Альгейма желания идти вперед не оставалось тоже. Поход на Ходынку понадобился ему в первую голову для того, чтобы увидеть толпу и после этого тоньше понять "Хованщину" Мусоргского, которого Пьер ценил и любил безмерно, до обожания, до слез, так, как в раннем детстве любят Бога. Но толпу он уже увидел - на улицах Москвы, древней столицы России. Как в "Хованщине". Что же еще?

В "Temps" от него ждали корреспонденций, но описаний этих византийских торжеств он уже и так выслал достаточно, чтобы в Париже они всем набили оскомину. Остался лишь один вопрос: сможет ли он преодолеть страх и нужно ли это?

Когда д'Альгейм докурил, он все же вздохнул и зашагал дальше.

Возле трактира "Охота", недалеко от водоемной каланчи, он свернул с шоссе, уходившему к Беговому кругу, и пошел прямо в гущу толпы. Запахи Сухаревского рынка, кухни, конюшни сгустились уже до того, что заставляли думать только о них самих. К средневековым миазмам добавлялся дым от догоравших костров, а некоторые из москвичей держали в руках горящие головни, поскольку было еще достаточно темно.

Продвигаясь вперед, д'Альгейм, наконец, дошел до очередного невидимого препятствия из числа тех преград, которые по непонятным причинам всю ночь то и дело возникали перед потоком. Вместе с попутчиками он постоял несколько минут в ожидании, но потом понял, что дальше идти не придется. Чтобы двигаться вперед, пришлось бы расталкивать других и протискиваться между ними. Но эти, в общем-то, мирно настроенные люди и так поглядывали не него не очень дружелюбно - д'Альгейм пришел в обычном для себя костюме, а на голове носил котелок.

Д'Альгейм оглянулся. Со стороны Москвы на поле продолжали идти люди. Сворачивая с шоссе и взойдя на небольшой пригорок, они сначала терялись от неожиданности, - такое скопление народа вряд ли прежде видел хотя бы один из них, - но затем люди цепочкой шли вдоль края толпы и, не найдя конца, стремились присоединиться к ней. Из-за того, что люди вели себя одинаково, получалось, что они шли в гущу толпы, точнее, преумножали ее какими-то шеренгами, будто подчинялись неслышным командам. И с каждой минутой, пожалуй даже быстрее, толпа от притока новых людей схватывалась подобно размешанному с водой гипсу - мало того, что люди по своей воле стояли на месте, толпу еще и сбивали во всё более плотное образование постоянные, может быть не очень заметные со стороны, но весьма сильные импульсы, принесенные вновь прибывшими.

 "Зыбучие пески!" - вдруг с ужасом вспомнил д'Альгейм. Как же он мог забыть это: побережье Нормандии, покрытое скоплениями зыбучих песков, даже вблизи совершенно не отличимых от обычного песка. Вступив в зыбучие пески, человек начинал тонуть в них как в болоте, и если некому было бросить ему веревку или протянуть шест, он навсегда исчезал в течение какой-то минуты. Но и эти, прибрежные зыбучие пески не были так опасны, как пески на морском дне, обнаженные отливом - они засасывали человека гораздо вернее и гораздо медленнее. Сколько местных бедняков, вдов, сирот, пьяниц, уже не способных пахать землю и собирать виноград, промышляло сбором морской живности во время отлива! И сколько людей попадало в эти ловушки на отмелях, оставляя после себя одни лишь корзины да платки, которыми они, истошно крича, так же безуспешно размахивали в надежде быть замеченными - никто, кроме чаек, их не замечал и никто, кроме крабов в корзинах, не слышал!

Д'Альгейм сделал глубокий вдох и понял, что вздохнуть полной грудью он уже не сможет - его тело слишком сильно сжимали соседи. Д'Альгейм с усилием повернулся и начал двигаться в сторону Москвы.

Ему охотно уступали дорогу - то ли радуясь тому, что одним соперником будет меньше, то ли разделяя его страхи, но всё же не следуя за ним.

Но нет, вот несколько человек тревожно смотрят на него и поворачивают головы, следя за его движениями. Вот эти немногие, увидев лицо д'Альгейма, тоже поворачиваются и начинают двигаться навстречу общей массе. Возможно, впрочем, мало их было только рядом с д'Альгеймом - в предрассветных сумерках он мог видеть не так уж далеко.

- Давай, давай, ваше благородие! - насмешливо просипели в спину д'Альгейма. - Небось, в магазине лучше купите!

Вскоре идти стало чуть легче, хотя с каждой минутой становилось все более жарко. Глаза д'Альгейма щипало от пота, а сердце его стучало так, будто он бежал вверх по горной тропе или разделял с Мари любовные судороги - а может, этот стук эхом отлетал от других тел?

Выступила из сумерек водоемная каланча. У ее подножия стала видна небольшая роща, кусты в которой беспорядочно качались - кажется, это росла сирень и ее ветки сейчас нещадно обламывали. Там, несомненно, еще и понятия не имели о тесноте в полусотне шагов от себя.

Как мог он пойти сюда, зачем? При чем здесь Мусоргский, "Хованщина"?!

Д'Альгейм теперь чувствовал, что он постоянно идет почти вровень с едва заметной линией, вровень с постоянно уходящей прочь от середины толпы гранью между предельно плотным скоплением людей и той средой, в которой идти было еще можно: как если бы он выходил из пруда, в который бросили камень, и шел в первой волне, идущей к берегам. Вот только шла эта волна очень уж медленно, чуть ли не со скоростью улитки, то обгоняя д'Альгейма, то отставая от него. Сразу за спиной д'Альгейма толпа каменела, перед ним люди еще чуть расступались. Сзади была толпа, впереди люди, и чем дальше они были от толпы, тем больше они были людьми.

Внезапно органный, звучавший легато рокот живого моря сорвался в штормовое форте, даже фортиссимо. Тут же раздался истошный вопль, подхваченный сотнями женщин. Где-то далеко за спиной д'Альгейма крикнули:

- Батюшки! Колодезь!

- Колодезь провалился! - подхватили рядом. - А-а-а-а-а!!!

Бер откашлялся, утер губы платком и повернулся к капитану Львовичу.

- Где же полиция? - тоскливо спросил он.

Львович выразительно взглянул на Петрова, заместителя Бера. Но понимания в его глазах капитан не нашел. Тогда он заговорил решительно и грубо:

- Ваше превосходительство, полиция раньше срока не явится. Можете считать, что ее не будет. Новых казаков не будет тоже, потому что они застряли в пути. Их командир сломал ногу и они не знают, что дальше делать и чьи команды выполнять. Но и их все равно ничтожно мало - всего сотня.

Бер покивал и опять начал погружаться в какое-то уютное сумеречное сознание. Всё это было похоже на дурной сон вроде тех, когда садишься к роялю, - причем высочайшие зрители в страусовых боа или златотканых мундирах заранее бьют в ладоши, - а ты вдруг вспоминаешь, что не умеешь играть. Только в отличие от обычной жизни, этот сон не находил конца и не осенялся догадкой: бей как попало по клавишам, покамест звучат громовые хлопки, а там и игре конец!

 "Генерал" - с ужасом и отвращением подумал Бер. Сколько раз к нему так обращались - в соответствии с Табелью о рангах, относящей в один разряд генерала и действительного статского советника! И он, ничтоже сумняшеся, позволял это делать! И вот... накликали! Эта Ходынка, заполненная поставленными на грань жизни людьми, эта необходимость принимать суровые решения - чем не Бородино, чем не Ватерлоо?

 "Господин генерал... генерал... генерал..." - эхом отозвались эти голоса.

Услышав, что его окликают, Николай Николаевич поднял голову. Перед Бером стоял купец, который уже подходил к нему вечером.

- Лепешкин Василий Николаевич - вновь представился купец.

- Что вам угодно? - с трудом разъял Бер запекшиеся губы.

- Не изволите ли начать раздачу, ваше превосходительство? - спросил купец. - Артельщики волнуются.

Бер достал часы, открыл крышку. Прозвучали неуместно уютные трели. Часовая стрелка твердо лежала на римской пятерке, минутная только что отошла от цифры "XII".

- Ммм... э-э-э-э - замычал стоявший, оказывается, тут же Петров. - Николай Николаевич! Граф Илларион Иваныч говорил, что не встречает препятствий для раздачи гостинцев ранее назначенного срока. Помните?

Бер хорошо помнил, что говорил Ларка Воронцов-Дашков, и напоминать ему об этом было незачем. Однако до официального начала раздачи все же оставалось еще пять часов. Почему же он не начал раздавать еще раньше, чтобы предотвратить эту давку? Вот какой вопрос ему, Боже упаси, зададут, если столпление все же приведет к беде. Избежать этого вопроса можно было, лишь начав раздачу точно в установленное время!

- Артельщики волнуются - повторил Лепешкин. - Говорят, что уйдут из буфетов, если сейчас же не велят раздавать. Уж очень страшно. Помилуйте, ваше превосходительство!

- Господин генерал, из толпы уже давно передают обморочных - вмешался стоявший рядом с Петровым капитан... капитан Львович, вот как его! - Есть уже и мертвые.

- Мертвые?! - ужаснулся Бер. - Но почему мертвые?

- Задавили - пожал плечами капитан. - Давят сильно друг на друга, ибо тесно. Некоторые задохлись. Им ведь дышать нечем. Гляньте-ка: ни ветерка, ни дуновенья.

- Николай Николаевич! Давайте, наконец, сами сходим к буфетам! - воскликнул Петров. - Давайте посмотрим своими глазами!

В "боевом углу", как староста артельщиков Максимов называл место встречи продольного и поперечного буфетных рядов, люди уже начали перелезать через ограду. Мужиков покрепче солдаты неохотно ловили и под лай унтера толкали назад. Несколько наглецов получили прикладом в зубы. Однако это не помогало: пока толпе возвращали одного, десять новых перебирались через ограду и валились, иногда без чувств, на траву внутренней площади. От каждого беглеца исходил густой пар - как от картофелины, вытащенной из чугунка, с той, однако, разницей, что этот пар приносил жуткое зловоние.

- Смотрите! - сурово сказал Львович Беру, показывая на лежавших отдельно людей - это были преимущественно женщины. - Кто слабее, кто ростом меньше, тех и давят. Насмерть давят, вы видите?

Капитан нагнулся к телу одно из женщин, взял за пальцы руку несчастной и приподнял ее:

- Смотрите, кольцо расплющено, медное!

Бер посмотрел и отвел глаза.

- Распорядитесь же, господин капитан, выпускать тех, кто захочет уйти! - сказал он дрожащим голосом.

- Не так уж много захочет - мрачно проговорил Львович. - Смотрите: они остаются!

Перебравшиеся через ограду действительно не спешили уйти подальше от опасного места. Отряхнувшись и отдышавшись, они подходили к толпе, собравшейся внутри гулянья, и снова принимались ждать, несмотря на пинки, которыми их награждали люди из первых рядов. Впрочем, дрались не все - многие только кричали и показывали новичкам какие-то бумажки.

Обессилевших и обморочных складывали за буфетами. Пара солдат размахивала над их лицами шапками и ладонями. Двум-трем женщинам это помогло: они сидели на траве и, ничего не соображая, пучили глаза на своих спасителей.

- Господин капитан, выполняйте распоряжение - услышал Львович.

Капитан обернулся и увидел сидевшего верхом подполковника Подъяпольского.

- Всех, кто захочет внутрь, пускать беспрепятственно - добавил Подъяпольский. Он обернулся к верховому казаку, стоявшему на полкорпуса сзади, и сказал: - Поезжай вдоль буфетов, передай солдатам: кто хочет уйти, пусть выпускают. Всех чтоб выпускали!

- Господин подполковник, люди внутри возмутятся! - сказал Львович. - Они ведь тоже тут с вечера ждут. Это Народная охрана. Смотрите, билеты свои суют... Считают, что тут для них место. Как бы драка не случилась. И потом, в толпе снаружи подумать могут, что начали раздавать.

- Лучше уж драка - буркнул Подъяпольский. - Выполнять приказ!

Казак поскакал к Ваганькову. Подъяпольский неторопливо поехал в ту же сторону. Вскоре из проходов между буфетами стали выбираться одиночки - мокрые, едва стоявшие на ногах. Обморочные лежали уже возле каждого буфета.

Несколько артельщиков, кучкой стоявших в самом углу, при виде Бера и Лепешкина оживленно заговорили и стали махать в их сторону руками. Один из них, - коренастый пожилой мужик, - жестом осадив остальных, побежал вслед за начальством. Нагнав Лепешкина, он громко, явно с расчетом на Бера, произнес:

- Ну, Василь Николаевич, беда!

- Что такое? - обернулся Бер.

- Буфеты трещат, ваше превосходительство! - тут же шагнул мужик к нему. - Народ уже на крыши лезет.

- Ваше превосходительство, прикажите раздавать! - снова приступил к Беру Лепешкин. - Прикажите, не то они буфеты сломают. Глядите: иные трясутся уже ларьки-то! Это староста, - хлопнул Лепешкин по плечу мужика, - Максимов. Уж раз он говорит, значит точно беда!

Ближайшие к "боевому углу" буфеты действительно вздрагивали. Гул толпы, однообразие которого еще недавно нарушалось отдельными криками, теперь с каждой минутой превращался в сплошной жуткий вой, который лишь на мгновения - будто толпа вновь набирала воздух в единую свою грудь - сменялся прежним гулом.

- Прикажите раздавать, ваше превосходительство! - сказал Львович. - Жертвы будут, это несомненно. Они уже есть. Всё, что сейчас можно сделать, - это начать раздачу. Дальше только толпа будет увеличиваться, и еще неизвестно, насколько. Назначили-то раздачу на десять. Стало быть, и давка увеличится. Распорядитесь же! Ведь люди гибнут. Ну что вы медлите? Это единственная возможность распустить толпу!

Толпа как будто тоже решила произнести свой довод. Едва умолк Львович, она издала пронзительный вопль, тут же разобранный на одиночные крики:

- Колодезь! Колодезь провалился!

- Вот черт! - растерянно произнес Львович. - Неужели... Господи, неужто...

- Хорошо - решился Бер. - Начнем раньше.

Лепешкин перекрестился.

- Господин купец, извольте не махать руками - сквозь зубы сказал Львович. Он снял фуражку и рукавом вытер лоб. - На нас же смотрят. Вас могут превратно понять.

- Передайте артельщикам, что раздавать начнем раньше - произнес Бер.

- Фаддей Федорыч, предупреди ребят - обратился Лепешкин к Максимову. - Так, значит... Ваше превосходительство, не велите ли флаг поднять? На эстраде?

- Зачем флаг? - изумился Бер.

- Их степенство хотят поднять флаг в виде сигнала артельщикам - пояснил Львович. - В знак начала раздачи, верно?

Лепешкин кивнул.

- Ни в коем случае! - сказал Львович. - Неминуемо начнется давка. Его же всё поле сразу увидит. И внутри, и снаружи. Представьте только. Я к этому флагу прямо сейчас солдат с ружьями поставлю. Чтоб и близко к нему не подходили!

- Что ж тогда?

- Ну, не знаю... - замялся Львович. - Может, просто картуз снимите, да помашете?

- Не знаю, не знаю - зашептал Бер. Он развернулся и зашагал к эстраде. - Не знаю, не знаю, не знаю...

- В общем, сами решайте - перекрывая гул толпы, крикнул Львович Лепешкину. Прижимая к бедру шашку, капитан побежал вслед за Бером. - Только не флаг!

Бескрайняя толпа раскачивалась и гудела, кричала, выла. Иногда редкие порывы ветра на мгновения уносили этот гул, иногда слышалось хоровое пение, но вскоре и оно уступало многоголосому реву. А по головам людей продолжали бежать дети. Господи, сколько же их было - девочек в длинных юбках и платках, мальчишек в картузах и опоясках, в праздничных и часто уже разорванных одеждах!

Подбегая к краю толпы, упиравшейся в ограду, дети с ужасом смотрели вниз, боясь наступить на тех, от кого убежать уже не удастся. Но здесь их ждали.

Бокильон вместе с Сытиным стоял возле ограды, протягивал руки к детям и переносил на землю тех, кто не решался прыгнуть сам. Им помогал единственный солдат из прежде стоявших тут в цепи, - все остальные куда-то ушли, - и этот солдат, судя по всему, оказался знакомым Надежды Николаевны. Все дети были мокрые, все были насмерть перепуганы, многие не могли говорить, некоторые теряли сознание.

Одного из бежавших по головам мальчишек схватили за ногу - это сделал дородный мужик, торчавший над толпой, как половецкая каменная баба в степи. Бокильон видел это очень хорошо, потому что все произошло примерно в полусотне саженей от ограды. Мальчишка кричал и вырывался, потом сел и начал что-то делать. Солдат, один раз уже сходивший по головам толпы, начал было снова подниматься по ограде. Но тут мальчишка встал и побежал опять.

Наконец он тоже оказался в руках Бокильона. Припав к ушату с водой, принесенному из театра Форкатти, мальчишка - на вид ему было лет десять, не больше - долго хватал воду громкими глотками, а потом поднял голову, утер лицо и произнес:

- Тятька сказал, после встретимся. Больно уж душно там.

- Душно? - переспросила стоявшая тут же Надежда Николаевна. - В чистом поле душно?

- Ага...

Мальчишка стянул с себя мокрую рубаху и снова стал пить из ушата. Бокильон наклонился, всмотрелся в багровые пятна и полосы на его спине.

- Это ткань. Отпечатки ткани - тихо сказал он Надежде Николаевне. - Смотрите: швы, складки.

Надежда Николаевна кивнула:

- Да... И кровь через поры выступает. Боже, да ведь... Ведь они там от тесноты задыхаются.

- Ну конечно.

- Не "конечно", а потому, что от тесноты ребра раздвинуть нельзя. Понимаете?

Надежда Николаевна сделала пару нарочито сильных вдохов и выдохов, поднимая и опуская роскошную грудь и слегка разводя руками.

- Понимаете? Да где вам! Вы-то большой, у сил достанет.

Бокильон переглянулся с Сытиным, покраснел и отвернулся.

Мальчишка наконец отвалился от ушата, поднял голову, взглянул на взрослых, поежился:

- Зябко...

- Кто это тебя за ноги хватал? - спросил Сытин.

- Миллионщик один. Зуев. Его все знают. Осьмнадцать тыщ, кричит, отдам, только вынь меня отсель. Много это, дяденька?

- Да как сказать. Тебя кто наверх поднял?

- Тятька... И дяденьки какие-то.

- За сколько?

- Задаром. Молодой еще, говорят, так бежи отседа.

- Ну вот. Стало быть, молодость восемнадцати тысяч дороже.

Мальчишка почесал спину и вздохнул:

- Жалко... А гостинцы-то когда дарить станут? Правда, что первым коней дадут? А слона ученого где покажут?

Надежда Николаевна опустила лицо в ладони и заплакала. Мальчишка удивленно взглянул на нее, перевел взгляд на Бокильона, на Сытина.

- Надежда Николаевна! - робко произнес Бокильон.

- Зачем? - плакала Надежда Николаевна. - Господи, зачем это всё? Праздник!

Бокильон пожал плечами, хотя Надежда Николаевна не могла его видеть.

- Перестаньте, ради Бога, плакать. Это, сударыня, народу урок дается - мрачно сказал Сытин. - И даже не от правительства. Нет. Брать надо выше.

- Что вы хотите сказать? - обернулась Надежда Николаевна.

- Это предупреждение. Иногда природа нарочно животных собирает, чтобы вся стая покончила с собой. Вот и здесь то же. Хотя и имеет вид разумного сборища. Не разумное это сборище. Нет. Возможно, ради той, высшей задачи оно и собралось. А вовсе не за этими кружками.

- Вы тоже нитшеанец - всхлипнула Надежда Николаевна.

Сытин вздохнул и развел руками:

- Толпа умнеет только через горе. Другого способа нет.

Вепрев понимал, что ценность Грааля прирастает за него принятыми муками. Он храбро шел на Ходынку вместе с ордами простофиль, видевших в кружке всего лишь кружку (да и то верно: что есть кружка, если некому ее преподнесть?) Триумфальные ворота напомнили о тесных вратах и он пошел дальше. Когда свернули на поле, стало чуть просторнее. Там Вепрев до рассвета бродил среди костров, хороводов и стойбищ, рассматривал толстовские типы крестьян и прислушивался к их удивительно однообразным разговорам о сенокосе, сене, пудах, о лошадях и коровах, которых станут раздавать. Кругом с телег торговали квасом, сбитнем, пирогами. Бродили горластые пышечники со своим товаром. Артели бродячих шутов и музыкантов, выбрав компанию побольше, начинали ее потешать - сначала даром, потом за угощенье, а уж после на заказ.

Иногда Вепрев по примеру народа ложился на землю, но вскоре вставал, чихал от сырости и снова принимался бродить по полю. Чем ближе был рассвет, чем меньше времени оставалось до начала раздачи, тем больше уставало тело и тем легче становилось на душе. Перед рассветом вокруг стало настолько тесно, что Вепрев решил: пора идти к буфетам и встать поближе. Но тут оказалось, что он и так уже подошел предельно близко.

Заметив в предрассветных сумерках мачты с флажками, Вепрев пошел к ним - тут-то и оказалось, что его бездумное, будто бы, шатанье, определялось плотностью людей именно в этом месте - от него он и уходил в другие места, потому что тут пахло особенно плохо. Сейчас тут уже никто не лежал на земле и даже не сидел - все стояли, причем спиной к Москве и к подошедшему Вепреву. Вепрев попробовал пройти еще немного вперед, но тут старуха, стоявшая перед ним и чуть наискосок, подбоченилась и подняла перед ним локоть. Локоть другой руки она подняла тоже - так, будто Вепрев хотел обойти ее с двух сторон сразу.

- Честь надо иметь, батюшка, - сказала старуха, не оглядываясь. - Лучше других, что ли?

Вепрев пошел назад - бродить дальше.

Вскоре и душа его тоже стала уставать. Началось это с того момента, когда Вепреву вспомнился дядя Леонид, дальний родственник. Дядя Леонид был надворным советником и директором гимназии, человеком образцово нормальным во всём, за исключением одного пункта: он верил, что если захотеть, можно оказаться в Москве и в Петербурге одновременно, и успех этого предприятия зависит только от силы желания. С ним из вежливости никто и не спорил. Люди посторонние даже не догадывались о тайной дядиной причуде.

Вепрев гнал дядин призрак, а он всё возвращался и возвращался...

Между тем вокруг становилось теснее. Вепрев уже давно не ходил, а стоял на месте в какой-то низине, куда его занесло вместе с толпой. Стало рассветать. Лица, накануне радостные, становились всё более хмурыми и даже мрачными - совсем как у дяди Леонида, который сначала вдохновенно пересказывал какую-нибудь статью из альманаха "Вестник иностранной литературы", сообщавшую о занимательном случае одновременного присутствия в двух местах или в двух временах, а после этого мрачнел и замыкался в себе над своей тарелкой.

Лишь огромная ватага молодых краснорожих фабричных, стоявшая вдалеке, не унывала. И без того пьяные, они снова и снова прикладывались к бутылкам с монопольной водкой. Чем становилось теснее, тем громче они разговаривали, смеялись, кукарекали, свистали, испускали верхом и низом дурной воздух. Порой озорства ради фабричные толкали соседей, или щипали девок и баб, а то и все вместе принимались раскачивать толпу. И те люди, что стояли к ним поближе, отзывались деланным смехом, а те, что подальше, - криками и бранью. Пьяны фабричные были настолько, что держались на ногах лишь благодаря молодости и силе. Все старались отодвинуться от них подальше, а к буфетам подойти поближе, и это стремление двигало ту часть толпы, в которой оказался Вепрев.

Вепрев сильно сомневался в том, что надо туда идти: очень уж тесно кругом становилось. Но идти самостоятельно он уже не мог. Идти уже давно можно было только вместе с толпой, а направление ее движения зависело от выбора большинства. Соседи Вепрева упрямо смотрели туда, куда двигались, куда их несло, и где, судя по их лицам, они ожидали чего-то очень важного для себя. Мало-помалу сдвигаясь по низине, чему способствовал ее уклон, он с соседями оказался в настоящем рву двухсаженной глубины. Линия буфетов наверху протянулась как раз вдоль края рва, и между этим краем и буфетами оставалась длинная, уходившая отсюда к дороге, площадка. Вероятно, устроители решили, что именно по этой площадке и пойдут к буфетам гости, сворачивая с Петербургского шоссе, для чего каждому пришлось бы сделать ход шахматным конем.

Тут уже идти стало некуда: ни вперед, ни назад, ни вбок. Дальше ров становился только глубже, а по краям рва, наверху, стояли люди, и дела им не было до тех, кто оказался внизу.

Вскоре Вепрев почувствовал себя совсем плохо. Ему не хватало воздуха: в толпе не только совершенно нечем стало дышать, но и возможности делать вдохи оставалось всё меньше - так сильно его сжали, сжали и не выпускали. Из рва, в котором он оказался, Вепрев видел мачты с трехцветными флажками, и все они безжизненно висели - ветра не было. Страшно хотелось пить. Сердце билось с такой силой, что Вепрев боялся его разрыва. Потом сердце немного утихало и Вепрев мучился от страха ожидания нового приступа. И новый приступ приходил, и снова кончался ничем.

Теперь Вепреву уже хотелось кричать и молить, чтобы его отпустили, но кричать было некому, потому что не было на свете силы, способной ему помочь. А главное, Вепрев, несмотря на муки и страх, боялся обратить на себя внимание и оказаться смешным. Потому что соседи, если они и мучились так же, никак об этом знать не давали: либо они не мучились вовсе, либо страдали смиренно, как умиравшие своей смертью домашние животные.

Вскоре у Вепрева стало мутиться сознание. Снова и снова вспоминался скучнейший на свете человек - дядя Леонид. Почему? И вдруг, как будто в ответ на этот вопрос, память Вепрева начала выбрасывать всё новые мысли, и все они были на один образец.

Maman истово крестилась в церкви, но не верила в Христа, а верила в черную кошку и сглаз. Papa читал "Новое время", верил в иудейский заговор и где угодно находил тому подтверждения, и о чем бы он ни завел речь, обязательно приходил к заговору. Брат отца верил в лекарство от всех болезней, спрятанное на Востоке, и все его рассказы тоже сходились клином на этой панацее. Все, совершенно все взрослые люди имели какого-нибудь "зайчика" в голове. И только дети были умны по-настоящему, верили своим глазам и считали водку горькой! Да еще дядя не разделил общую веру в черную кошку, или заговор или панацею, но уверовал в раздвоение - и только эта его невинная вера всеми остальными безумцами признавалось безумием.

Личным же безумием самого Вепрева оказалась его влюбленность в Надежду Николаевну, - ненужная, вредная, настоящая болезнь. Да-да! О, постылая! Вепреву вспоминались картины недавнего, даже вчерашнего прошлого, и каждая изобличала безумие, безумие, безумие! И даже хуже того: повседневную пошлейшую глупость! Грааль!

Рядом с Вепревым зазвучал плебейский голос - сосед, прежде молчавший, начал ругаться. Он говорил горячо и самозабвенно. Он произносил слова из языка человеческих обломков - закрытые на семижды семьдесят замков слова, которыми божьи твари, покинутые Создателем, вызывают дьявола.

Многие из этих слов Вепрев слышал впервые в жизни, и всё же он узнавал их и понимал, и от этого Вепрева начала бить мелкая, мельчайшая дрожь, потому что ему страстно захотелось говорить такие же слова, явно сулившие спасение.

Рядом щелкнул выстрел и запахло порохом. Глаза Вепрева застилали слезы, но он увидел, что голова соседа-офицера поникла и из нее течет кровь. Вепрев попытался представить, как рука тянется к кобуре, но не смог. И он забыл про офицера.

Он был мокрым от своего и чужого пота, и в тех местах на его теле, где толпа уже оставила царапины и ссадины, начинало жечь, потому что с потом выходила соль. Она жгла его все сильнее и сильнее, так, будто толпа начала разогреваться на сковородке.

Рядом начали тихо выть, но этот вой оказался громче доносившегося сверху гула толпы. Вепрев прислушался, и оказалось, что воет он сам.

Сзади что-то крикнули, а потом его больно ударили по затылку. И Вепрев тоже ударил лбом по затылку человека, стоявшего впереди, потом - макушкой в висок соседа справа, а затем - соседа слева. И те тоже стали бить головами Вепрева и других соседей. Головы перестукивались как бильярдные шары, тот, кто еще мог выть, выл, другие теряли сознание, а третьи умирали.

И только плечистый усач, потевший в пальто и барашковой шапке, смотрел на людей с высоты своего роста или спасительного пригорка - ему толпа едва до груди доставала - и мрачно ждал, чем всё закончится.

Трудно было поверить, но у самой эстрады, где не осталось уже ни одной не растоптанной травинки, вырос ландыш. Бердяев согнулся, но до ландыша дотянуться не смог. Тогда он воровато оглянулся, присел на корточки и тут же встал, держа сорванный цветок тремя пальцами, как свечку в церкви.

- Милый... милый... - только и смог он прошептать, глядя на стебель с бледно-зелеными цветками. Несмотря на свою невзрачность, цветок даже на расстоянии вытянутой руки (вблизи Бердяев видел плохо) пах шибче откупоренной склянки с одеколонью, и уж конечно, куда как приятнее. Нет, не то слово - приятнее. В поле рокотала толпа, и с той стороны приходили валы омерзительного духа. А от ландыша пахло как в раю, где нет ни страдания, ни воздыханья, ни сводных ведомостей о поимке бродяг и их устройстве в работы.

Вдалеке, возле царского павильона полсотни городовых шли цепью, выгоняя народ с газонов.

Бердяев втянул запах ландыша ноздрями, почти потерявшими чувствительность от табаку, и зажмурился. Захотелось поплакать. Вот и он когда-то был таким же зеленым и нежным. Теленком пах. И впереди была вся жизнь земная и вера в жизнь вечную, а слезы свободно изливались по самым невинным поводам: нечаянная изюминка в булке, подзатыльник старшего брата, исповедь о кукише, показанном иконе Николая-угодника, который не отводил с Бердяева взгляд, на какую бы парту пустой классной комнаты тот ни сел для просмотра запретных французских карточек, истовое раскаянье... Прищуренные глаза Бердяева увлажнились. Комок в горле два раза прокатился к выходу и обратно, как глоток старки с лютого похмелья.

- Господин подполковник! - произнес за спиной Бердяева голос вестового.

- Чего тебе? - не оборачиваясь, прохрипел Бердяев.

- Их благородие капитан Львович вас видеть желают! У телефонной-с!

- Львович? Кто таков?

- Не могу знать, ваше благородие! Только велел сказать, что он сицилиста поймал!

Бердяев зашагал к трибунам. Это, должно быть, тот самый капитан из Ходынского лагеря, что своими хлопотами о порядке всех в пот вогнал. "Слава тебе, Господи, мы казаки!" - вспомнилась Бердяеву дядькина присказка. Слава те, Господи, что не он обязан надзирать над этой толпой с ее дурацкими подарками.

Подполковник не ошибся. Когда он вошел в скудно освещенное единственной лампой помещение под трибунами, ему навстречу шагнул тот самый капитан, которого Бердяев сегодня уже видел издалека не раз - и всегда капитана окружали то солдаты, разбегавшиеся по его команде, то штатские, целая гурьба бестолковых, суетливых и донельзя липучих штатских. Ночью капитан уже приходил со своей свитой сюда же, в комнату с телефоном, и там громко кричал.

- Комендант Ходынского лагеря капитан Львович - представился он Бердяеву, приложив руку к фуражке.

Вблизи оказалось, что белки его глаз имеют красный, почти багровый цвет. Однако держался капитан бодро. Под лампой сидел и скалился привязанный к стулу замызганный плешивый мужичонка в армяке и холстинных штанах. Колени мужика украшали шелковые заплатки с бурбонскими лилиями.

- Начальник Московского охранного отделения Бердяев - привычной скороговоркой представился подполковник. Разглядывая мужика, он краем глаза все-таки видел и капитана, и с разочарованием отметил, что тот и не подумал каменеть или вытягиваться в струнку, как это обычно происходило в таких случаях с другими собеседниками. "Стреляный воробей" - подумал Бердяев - "либо совесть чиста".

- Вот, пойман нижними чинами под трибуной - кивнул Львович на мужичонку. - Говорит, хотел подать прошение на высочайшее имя.

- Что при нем нашли? - спросил Бердяев.

- Извольте - Львович протянул подполковнику коробок шведских спичек и листок бумаги.

Бердяев взял листок, вытянул руку и принялся шевелить губами:

- Тэ-экс... "и приблизить меня к Государю для всегдашнего говорения ему истинной правды..."

Львович конфузливо ухмыльнулся.

- Позвольте! Мне доложили, что он социалист! - вспылил Бердяев.

- Ну, это я велел сказать... На всякий случай. Кто его знает - развел руками Львович.

- Очччч хорошо! - прорычал Бердяев. - Правильно сделали. Ибо и вы, смею заметить, этого субъекта недооценили. Гляньте-ка на его штаны - Бердяев ткнул пальцем в заплатки на коленях мужика. - Тонкая работа! Не правда ли, господин социалист-бомбист-метальщик?! А?! Браво!

- Что вы имеете в виду? - спросил Львович.

- Это заплатки из московского дома графа Шувалова!

Капитан Львович зашелся сардоническим смехом. Бердяев подождал, а потом спросил:

- Что тут смешного? У графа пожар случился - Бердяев многозначительно пошумел коробком спичек. - Из дома гарнитур времен Людовика выбросили на помойку. С обивкой вместе. Вот и заплаточки от неё.

Деланно глупую рожу мужика на мгновение оживили испуг и мысль, но тут же она стала еще глупее.

- Я-то... Я-то думал, он графа обокрал! - давился смехом Львович. - Последние штаны... Ха-ха-ха!

- Не извольте забываться! - крикнул Бердяев. - Я понимаю, что вы с вечера на ногах, что устали... Но всему же есть мера... Право же.

Капитан Львович судорожно вздохнул, икнул и сказал:

- Не хотите ли вы сказать, что и дом графа тоже он поджег?

Подполковник Бердяев принялся бегать между стен трибуны. Всё ускоряя ход, он сбегал туда и сюда несколько раз, и вдруг бросился к мужичонке, занес кулак над его лысиной:

- А ну, гунявый, рассказывай! Всё как есть рассказывай, не тот тут и смерть тебе!

Мужик зажмурился, но не издал ни звука.

- Я, пожалуй, пойду - вздохнул Львович. - Извольте только дать расписку, что приняли от меня арестанта.

- Никаких расписок! - донесся из темноты низкий, хорошо поставленный голос. - А лишних попрошу удалиться! Вы свободны, господин капитан.

- С кем имею честь? - спросил Львович гулкую темноту.

Шаги в темноте становились всё громче - как если бы оттуда выходила статуя Командора. Наконец в свете лампы возник незнакомый Львовичу господин - высокий и статный, с залысинами на высоком лбу, без шляпы, но в отменном сюртуке от Шармера. И душа Бердяева ушла в пятки. Он почти не знал Командора, не знал его имени и должности. Он только видел, как тот сидел на банкете у московского генерал-губернатора - великого князя Сергия Александровича, и шептал ему что-то в ухо, запросто положив при этом руку на спинку великокняжеского стула.

- Николай Сергеич, распорядитесь! - бросил он Бердяеву, глядя Львовичу в глаза.

- Капитан, прошу вас, уйдите! - прошептал Бердяев. - Завтра пришлю вам вестового с распиской. Но сейчас прошу: уходите, уходите!

Капитан пожал плечами и вышел, на мгновение пустив в дверь гул толпы.

Но вот внутри опять стало тихо.

Командор обошел стул с мужиком, оглядел пленника с головы до ног, затем вопросительно взглянул на Бердяева.

- Пойман при попытке очернить начальство и возмутить толпу против государя - доложил Бердяев.

- Да? - снова поглядел Командор на мужика. - Ну что ж, пусть расскажет, как всё было.

Бердяев пнул мужика ногой:

- Слыхал, что барин говорит?

Мужик в ответ лишь щелкнул зубами и дерзко взглянул на Бердяева рыжими, с искоркой, глазами.

- Отлично - произнес Командор. - Инструмент готов?

Бердяев свирепо взглянул на вестового. Тот беспомощно развел руками.

Вдруг Бердяева осенило. Он бросился в телефонную комнату, чем-то там звякнул и вынес телефонный аппарат с болтавшимися изолированными проволоками. Глаза подполковника победно светились.

- О, матушка-провинция! - поморщился Командор. - Вы бы еще испанский сапог принесли!

- Прикажете?

- Большая деревня, как и было сказано - вздохнул Командор. - Ну что ж, попробуйте свой телефон для начала.

Глаза мужика беспокойно забегали.

-Что, Робеспьер? Несладко? - крикнул Бердяев. Он сунул аппарат в руки вестовому и приказал: - Крути!

Вестовой, сбив шапку на затылок, принялся крутить ручку. Бердяев поднес концы провода к уху мужика. Комната на мгновение озарилась вспышкой синеватого света. Вскрикнул вестовой. Запахло озоном.

- Ха-ха-ха - наконец-то подал голос мужик.

- Ну вот вы и убедились... - равнодушно произнес Командор. - Нет, батенька, эти способы лучше забудьте.

- Так не прикажете ль сапожок? - хрипло спросил Бердяев. - А может, щипчики? Особые, на угольках-с?

- Как вы скучны, право. Здесь гомеопатические дозы нужны. Разве не видно? Чем вы всю жизнь занимались, не понимаю...

- Какие, пардон, дозы? - переспросил Бердяев.

- Ну вот хотя бы... - поднял Командор глаза к потолку. Мгновение он подумал, а затем щелкнул пальцами: - Что, позвольте, у вас в кармане лежит?

- Платок - запустил Бердяев руку в карман кителя.

- А в платке что?

Бердяев покраснел и опустил глаза.

- Давайте, давайте - протянул руку Командор. - Тоже мне загадка: мужик на землю бросает, барин в карман кладет.

Бердяев протянул Командору сложенный вчетверо белый хлопчатый платок в синюю клетку, который он перед тем торопливо разгладил на колене.

- Ну вот, у великого князя такой же, а вы боялись. А в платке у нас что? - брезгливо отвернул Командор верхний слой ткани.

Внутри оказался стебелек с тремя цветками ландыша.

- Вы на верном пути, дружище, - похвалил Командор. - Говно с духами - оружие будущего. Окропи полицейского "Фиалкой" номер пять - и он один толпу смутьянов разгонит. Посмотрите-ка на клиента.

Бердяев перевел взгляд на мужика. Того и впрямь как будто подменили. И куда только делся наглый взгляд рыжих, с искоркой глаз! Монументальной осанки тоже как не бывало - мужик съежился, насколько ему позволяли путы, а пальцы его рук, связанных за спиной, шевелились отчаянно, как лапки упавшего на спину жука. Доски под стулом скрипели.

- Запомните, подполковник, а еще лучше передайте заместителю помоложе: подручные средства - самые надежные. Булыжник там, бутылка... Средства специальные нынче дороги - горячо шептал Командор. Он явно входил в раж, шалел. - "Крейцерову сонату" читали? Рекомендую. Для нашего брата - кладезь знаний. Гляньте: эк его перекосило! Эх, граммофончик бы сейчас, да Бетховена пластиночку...

Командор сделал паузу. Вдруг он бросился к мужику, наклонился и прокричал ему в лицо:

- Аппассионата!!!

- А-а-а-а!!! - взвыл мужик. - О, п'гоклятый!

- Ха-ха-ха! - разразился Командор. - Попал!

Он повернулся и Бердяеву и, не разгибаясь, заговорил как в горячечном бреду, выплевывая слова:

- Тут главное - верную точку найти! Я отроком с инфлюэнцей лежал, а гувернантка мне "Крейцерову сонату" читала! О, как наслаждалась она моим возбуждением! О, муки плоти! Вот! Вот он, Дюрандаль! Пищаль моя заговоренная! Всё по Бонапарту: выбери время, найди слабейшее место, ударь в него со всех сил! Бей, бей, бей!

Упал вестовой, стоявший у входа.

- Убрать! - скомандовал Командор шепотом. - Вы слышите, подполковник? Убрать! И сами уходите, уходите, уходите! Во-он!!!

От духоты и тяжкого запаха все тянулись вверх, а чтобы превзойти соседа, вставали на цыпочки, и скоро на цыпочках уже стояли все, но выше не оказался никто. И все равно каждому казалось, что он стоит в яме. А Филе в придачу приходилось еще и плеваться волосами простоволосой бабы, стоявшей впереди.

Филя уже давно простился с жизнью. Он был щупловат, а давили прежде всего таких, но еще раньше - женщин и тех детей, которым не удалось выбраться наверх и уйти по головам в безопасное место. Если давили мужиков, то не москвичей, а крестьян, уже утомленных дорогой. Филю продолжали окружать мужики и бабы с приоткрытыми ртами и зрачками, закатившимися под верхние веки. Не то, чтобы специально люди друг друга давили, а просто так получалось. Казалось, сама земля дрожит, когда по толпе вдруг проходили волны. Люди колыхались как колосья на ветру, и тогда толпа кричала, а тот, кто начинал падать спиной и не успевал отступить назад - куда тут отступишь? - или хотя бы обернуться, падал обязательно, и, оказавшись под ногами толпы, больше не поднимался.

Поэтому, чтобы не упасть, надо было не наклоняться, а для этого людям приходилось беспрестанно ходить вместе с толпой. В какой-то момент силы у человека кончались, или человек спотыкался о кочку, либо попадал в яму из тех, что на поле так и не засыпали. Такие тоже падали и уже не поднимались, а остальные продолжали водить этот хоровод с мертвецами, и всё поле бурлило, и живые ругали друг друга, говоря, что соседи нарочно их не выпускают. Порой давка чуть ослабевала. Мертвецы и обморочные падали на землю, и когда толпа смыкалась вновь, они оказывались под ногами.

Иногда кто-то начинал петь: "Спаси, Господи, люди Твоя..." Молитвенную песнь подхватывали, пели жадно и слитно, но вскоре замолкали: и слов никто не помнил, и дыхания не хватало.

Вскоре там, где зажало Филю, стало еще теснее. Филя смотрел на людей и будто видел самого себя, потому что у всех были синие лица, у всех были красные глаза, все жадно дышали, стонали, потели. Многих рвало - накануне все от мала до велика пили захваченную с собой водку. Тут людей из стороны в сторону уже не качало - толпа просто поднималась над землей, и Филя тоже поднимался над землей и летал по воздуху вместе со всеми - живыми и мертвыми. Некоторые из живых и мертвецы проваливались. Когда волна уходила дальше, толпа опускалась, и головы провалившихся больше наверху не показывалась, потому что толпа на таких вставала. Некоторое время над толпой еще виднелись невысокие бугры, - под ними топтали упавших, - но вскоре несчастные затихали, толпа выравнивалась и ждала следующей волны.

В одном из таких бугров оказался и Филя.

Незадолго перед тем рядом заплакал рыжий мужик.

- Тяжко? - сочувственно прохрипел ему кто-то. - Не бось. Скоро всем конец, либо всем воля. Ты об других подумай. Иной помирает нынче, а кто в остроге сидит, а кого и вовсе отпевать несут. Тоже несладко.

- Шапку потерял - плакал мужик. - А в шапке пятнадцать рублёв зашито было. Три года копили. Эй, отдай, кто взял!

- Эка ты... - ругнулся прежний голос, дыша в затылок Фили жареным луком. - Еще наживешь. А то царь тебе пожалует.

- Пожалует... - начал было пророчить рыжий.

В этот момент и пришла очередная волна. Филя, намертво, как в тисках, зажатый соседями, поднялся вместе с ними, но рыжему мужику не повезло. То ли тяжел оказался, то ли вдруг, как это и с Филей бывало, рядом с рыжим мужиком на миг случилась воля, а только остался мужик на земле, когда другие взлетели. Тут же толпа стала над ним смыкаться. Филя еще видел руку мужика, толстые, поросшие рыжей шерстью пальцы, хватавшие воздух. Но вот и рука исчезла. Толпа, взревев от страха и боли, шатнулась в сторону и стала оседать. Тут-то Филя и почувствовал, как под ним шевелится что-то мягкое и живое.

 "Господи, помилуй!" - взмолился Филя. Он попробовал поджать ноги, но даже согнуть их не сумел, так сильно его зажали. Снизу доносилось глухое мычание - видать, кричал несчастный, только под толпой никто, кроме Фили, его не слышал, да и Филя, пожалуй, не столько услышал, сколько подошвами почувствовал этот крик, как почувствовал, что оторвалась его штанина, за которую рыжий мужик в отчаянии схватился.

Так Филя вознесся над толпой аккурат по то место, где снизу ребра начинались. Наконец он смог вздохнуть полной грудью. Когда волны снова поднимали толпу, он опирался локтями на чужие плечи. И хотя соседи его лаяли и кусали, Филя терпел и локти не убирал.

Теперь Филя хорошо видел и поле, - из-за тонкого слоя тумана оно походило на огромную площадь, вымощенную головами и залитую чуть отстоявшейся дождевой водой, - и буфеты, оказавшиеся от него шагах в сорока, не дальше. В лучах всходившего солнца сияли самовары, подвешенные к столбам. Там же, за буфетами, на столбах висели гармоники и шелковые рубахи, пиджаки, штаны и шапки с диковинными перьями. Несмотря на тоску, внутри у Фили ёкнуло: "А хорошо бы так одеться!" Из толпы кое-где выбирались люди - не дети, а взрослые, но и они шагали прямо по головам. У многих были окровавленные, вздувшиеся лица, у всех одежда висела клочьями.

Совсем рядом с Филей в сторону буфетов проползла старуха. Она скулила и причитала, и роняла на головы ожидателей коричневую слизь, а сквозь прорехи в ее кофте светилось куриное тело, под которым болтались синие груди-сосульки.

Прошли всеми стопами два нарядных ражих молодца - не то конские барышники, не то офени, а может, просто лихие люди, которых царь на коронование простил, да из тюрьмы выпустил. Братья - не братья, а глаза одни: белые, наглые, иудистые, будто человечины поели. Да и говорили они между собой чудно - по-русски, а непонятно.

- Кому наверх? - спрашивали.

Одна пара захотела - приличный, в шляпе, господин и барышня. И офени их выкорчевали, и господин отдал им две радужные, и руку каждому пожал, и повел барышню к буфетам. Им вдогонку баба с ребенком на руке заплакали, а господин с барышней не оглянулись. И вот они уже лезли на крышу, а казак, сидевший в проходе на буланой кобыле, тянул к барышне руки.

Больше денег ни у кого не нашлось, а за медь офени доставать не стали: цены, дескать, им сбивать не велят. И пошли они дальше, в туман, хохоча и болтая по-жгонски.

Вскоре над туманом поплыли головы других одиночек-счастливцев. Туда же, к буфетам, толпа с рук на руки катила обморочных, а может, и покойников.

Жерди, отделявшие гулянье от поля, вдруг затрещали, а затем верхняя перекладина издала оглушительный треск и переломилась. Первый ряд, уже давно лежавший на этой жерди, заверещал и стал оборачиваться. Вдруг люди стали расступаться. Из недр толпы выходил подпоручик. Вот он перевалился через жердь и упал на траву.

Подпоручик задыхался, ворот его мокрого и парившего кителя болтался на нитке. Вслед за подпоручиком выбирались солдаты с выпученными от удушья и страха глазами. Одного из солдат тащили под руки товарищи - его лицо с закрытыми глазами было совершенно синим. Кроме обморочного, другие солдаты, выбиваясь из сил, несли бесчувственных обывателей, в основном женщин. Следом тянулись люди, еще не потерявшие способность двигаться самостоятельно - мокрые, в разорванной праздничной одежде, с синяками и ссадинами на лицах. Их оказалось совсем немного, и вскоре первый ряд опять сомкнулся.

Москвин и Сытин подошли к подпоручику, заглянули ему в лицо.

- Как там, господин офицер? - спросил Москвин.

Подпоручик поднял голову и прокричал:

- Как еловая шишка в жопе, милостивый государь! Вошла гладко, а выйти так и шершаво! Пушкин а-эс, письмо к Наталье Николаевне.

Из глаз подпоручика катились слезы.

- Оставим, Михаил Федорович, - проговорил мрачный Сытин.

- Что они тут делают?! - крикнул офицер, указывая на дюжину детей, собравшихся возле Надежды Николаевны. - Уводите их скорее! Сейчас хлынет! Скорее же, черт возьми! Хотя бы этих спасите! Зелинский, это вы? А-а, пропади оно всё пропадом! Отведите барышню с детьми! Да подальше, черт возьми!

Внутренняя толпа была здесь совсем не густой - буфеты стояли справа и слева от этого места - огромного промежутка в цепи буфетов, представлявшего собой двухсотсаженную изгородь из жердей. За спинами гуляк виднелось несколько огромных деревянных домов, размерами и формами походивших на Большой театр.

- Пошли, Иван-царевич! - сказала Надежда Николаевна, взяв ладонь ближайшего мальчишки - мокрого и оборванного. Такая же мокрая девочка сама схватила ее за руку. - Генерал велит в театр.

Зелинский пошел вслед за детьми.

- Ваше превосходительство, распорядитесь же, наконец, - продолжал цукать Бера неотвязный капитан. - Время уходит. Вы же сами видите: народ задыхается. Куда дальше? Делайте свой долг!

Бер опустил ладони, в которых прятал лицо, и открыл глаза.

По толпе на Ходынском поле гуляли волны, а прежние перекаты ее крика теперь слились в сплошной рёв, похожий на визг свиньи, которую неумело режут за конюшней, - а она вырывается, но не может даже сдвинуться с места, и визжит, и как будто хочет объяснить, почему ее не надо резать, и уже не притворяется дурой, которую работать не заставишь, но силится сказать человеческим языком: "Я больше не бу-у-у-уду-у-у!!!"

- Да-да... Пора - проговорил Бер. - Жребий брошен.

- Господин купец! - крикнул капитан.

- Лепешкин Василий Никола... - начал уточнять тот. Но капитан перебил:

- Вы своих людей предупредили?

- Вон побежал - махнул рукой Лепешкин в сторону буфетов.

Отсюда, с эстрады, было хорошо видно фигурку человека в белой рубахе, бежавшего вдоль цепочки тянувшихся к Ваганькову буфетов. Возле проходов между ними человек на мгновение останавливался, что-то говорил, облокотившись на стену, а потом бежал дальше. Из проходов стали выходить пешие казаки; выйдя, они переговаривались друг с другом. Гонец обежал с десяток буфетов, но вот следом за ним поскакал верховой. Судя по всему, он говорил то же самое, но уже не артельщикам, а казакам - те начали выезжать из проходов на пятившихся лошадях. За казаками принялись выходить и солдаты. Толпа на гулянье загудела и медленно, подталкивая первые ряды, поплыла к буфетам. Просвет между ней и буфетами стал сужаться.

- О, Боже! - воскликнул Бер. - Господа, да ведь они... Боже упаси! Господа, если толпа хлынет с обеих сторон, они подавят друг друга! Как мы раньше не подумали!

- Прикажете отменить? - мрачно и устало спросил капитан Львович.

- Конечно же! - крикнул Бер. - Немедленно отменить!

- Господин купец, вы можете это сделать? - обратился Львович к Лепешкину.

Тот помотал головой:

- Никак не могу-с. Артельщикам сказано, что я картуз сниму и махну. Сигнал такой будет, чтоб начинали. Коли я этого не сделаю, они разбегутся. Уж это верно. Максимов сказал, а уж он своих ребят знает. Уж на что его чтут, только и он не сладит. Плюнут на всё и домой уйдут.

- Это невозможно - сказал Львович, как будто переводя слова Лепешкина Беру. - Толпа уже не поддается управлению. Ни с той стороны, ни с этой. Ваше превосходительство, артельщики уже не слушаются. Представьте, что будет, если толпа без них, сама полезет в буфеты! Вы хотите, чтоб и казаки взбунтовались? Не будьте же бабой!

- Нет! Боже мой, нет! - проговорил Бер. - Где же полиция?

Слово "полиция" прозвучало глухо, потому что он снова спрятал лицо в ладонях.

Артельщики уже вышли из проходов и стояли, глядя в сторону трибуны. Даже издалека, по фигурам можно было оценить степень их усталости, томления, страха. Кое-кто из них поглядывал назад, в проход, а затем мотал головой и крестился, явно желая показать это начальству на эстраде.

- Полиция теперь тоже ничего не сделает - крикнул жестокий Львович. - Эта толпа сейчас живет в доисторической эпохе, понимаете? Bellum omnium contra omnes - война всех против всех!

- Царица небесная, спаси и сохрани! - не выдержал и Лепешкин. С этими словами он, торопливо осеняя себя крестным знамением, снял картуз.

- Болван! - крикнул Львович. Рука его скользнула к кобуре.

Но было уже поздно.

Солдаты, от усталости почти не замечавшие подполковника - во всяком случае, присутствие Бердяева не удерживало их от грязной ругани, - вытащили вестового на улицу. Вслед за ними, пугливо озираясь, вышел и Бердяев. Он закрыл за собой дверь, но рев толпы теперь проникал в комнату и сквозь дощатые стены.

И даже этот рев заглушил своим криком мужик, привязанный к стулу, когда Командор поднес к его ноздрям стебелек ландыша.

- И это только начало, каналья! - прошипел Командор голосом черного лебедя с красным клювом. - Готовься! Ты меня знаешь! Где касса, шельма? Говори!

Пленник молчал, а слезы градом катились по его лицу и сливались с каплями пота.

- Молчишь? Ну, пеняй на себя!

Командор снова поднес ландыш к носу мужика.

- А-а-а-а! - снова взревел тот.

- Ну вот видишь. Говорить все равно придется - сказал Командор.

Мужик, однако, схитрил. С последним криком он выпустил из себя воздух, но делать вдох не торопился - ландыш по-прежнему щекотал его ноздри.

- Подождем! - кивнул Командор.

Ждать пришлось больше, чем он мог подумать. Прошло минут десять, прежде чем мужик - судя по взгляду, он уже вполне окреп и теперь был готов к волевому поединку - неожиданно сделал глубокий вдох. Рука Командора к этому моменту уже порядочно устала, и ландыш незаметно опустился. Мужик триумфально взглянул за Командора и снова затаил дыхание - запах цветка явно не достиг цели.

- Ах вот ты как... - задумчиво проговорил Командор. - Ну что ж... Смотри не пожалей.

Он встал и походил по комнате из угла в угол, порылся в карманах и достал сигару. Глядя на мужика, Командор вынул перочинный нож, отрезал от сигары кончик, вставил ее в зубы. Прикурил от спичек, отобранных у мужика, пустил ему в лицо струю дыма. Мужик щурился, но в глаза врага смотрел по-прежнему дерзко.

- Сам напросился, Дулин, - сказал Командор. - Сам. Это ж надо такую ерундистику выдумать - прошение государю. Кто б тебя к нему близко пустил, а? Молчишь? Ладно. Погулял и хватит. Помнишь, как пугач мой взял, чтобы в руках только подержать? Английский, что мне папенька из Нижнего привез? Я и глазом моргнуть не успел, а ты все пистоны расстрелял! Вспомнил?

- Какие пистоны? - взвился было Дулин. Но веревки не позволили ему вскочить.

- Какие? - выдыхая дым, со слезой в голосе переспросил Командор. - А в лапту когда играли, ты меня битой по колену нарочно ударил. Вспомнил?

Дулин опустил глаза.

- Вспо-омнил - судорожно вздохнув, произнес Командор. Он вновь затянулся сигарой и продолжил: - Ну так вот: молись. Молись, потому что здесь нас только двое, и с меня спроса нет, сам знаешь. А вот тебя давно унять пора, и я это сделаю.

- Ну и что ж ты сделаешь? - спросил Дулин, с хитринкой глядя на Командора.

Прежде чем ответить, Командор несколько раз прошелся по комнате туда и обратно. Один раз он неожиданно сунул под нос Дулину ландыш, но перехитрить его не смог - тот успел затаить дух. Презрительно посмотрев Дулину в глаза, Командор швырнул цветок в угол и снова принялся ходить.

- Погоди, погоди... - прошептал он, успокаивая самого себя. - Погоди... Ты, помнится, зоолога донимал: отчего все быки драться лезут, а волы, кладеные, смирны как коровы? Уж на что Шацкий нестыдлив, а и того в краску вгонял. Вспомнил? Так старик и преставился, а тайну взрослую не выдал. Ну, да я тебе за него отвечу.

Командор швырнул сигару в угол, бросился к Дулину и принялся срывать с него штаны.

Дулин захрапел как конь, забился в своих веревках.

- Касса где? - крикнул Командор. - Скажешь?

- Не-е-ет!

Командор спустил с Дулина штаны до сапог, поднял голову и вдруг захохотал. Он смеялся так, что шум толпы снова заглох, а дверь приоткрылась и в комнату заглянул насмерть перепуганный Бердяев. Подполковник всмотрелся в полуголого Дулина, ругнулся, громко плюнул на пол и захлопнул дверь.

Командор, одной рукой хватаясь за живот, тыкал пальцем в дамские каучуки, с помощью которых на толстеньких ножках Дулина держались шелковые чулки, и хохотал, хохотал, хохотал. Наконец Командор вытер слезы и сунул руку в карман.

- Тем лучше - произнес он, все еще всхлипывая от смеха. - Ты, братец, и так уже наполовину готов. "Германн был свидетелем отвратительных таинств ея туалета".

В руке Командора сверкнула открытая бритва.

Увидел ее, Дулин вскричал:

- Нет! Нет, только не это! О-о-о!

Но крик Дулина слился с возгласом толпы, извергнувшимся как будто из одной исполинской глотки. Дощатые стены трибуны задрожали.

Княгиня Ирина Николаевна вздрогнула и открыла глаза. Сна как не бывало.

Княгиня села в постели. Кошмар даже не таял, а испарялся, подобно снежку в камине, оставляя один лишь испуг. Что ей снилось? Крик, что-то розовое, сосновые иглы на снегу... А до гибели, своей или чужой, оставалось сделать полшага, пядь... Сон княгини оборвался мгновение назад, но ни единого образа она вспомнить уже не могла.

И вдруг княгиня вспомнила другое: она никогда не просыпалась сама от крика новорожденной дочери. Тут же пришло и объяснение, которое так и не смогли дать ни доктора, ни бабки: брак по расчету, нелюбимый муж и... нелюбимая дочь.

Это было одно из тех озарений, которые с возрастом, спустя десятилетия после событий, понятых не до конца, внезапно, в неурочный час, посещают людей - чаще мужчин, поскольку женщинам такое понимание обычно дается сразу. Княгине Ирине Николаевне они были хорошо знакомы. Иногда такие озарения облегчали душу, иногда - угнетали. Нынешнее, пожалуй, душу никак не облегчало. Ей, верно, и приснилось что-то, породившее новое озарение...

Уже рассвело, но до полного света здесь, на тесной Рождественке, оставался еще не один час.

Княгиня вздохнула, перекрестилась и легла снова.

И тут в открытое окно, выходившее на монастырь, ворвался далекий крик толпы. Что это был за крик! Возглас, обращенный к небу с мольбой о пощаде, поистине библейский рев народа, в котором мешались плач, стоны, проклятия... Где?! Почему?!

 "Mon Dieu! Khodynka!" - мелькнуло у княгини. - "А Nadine вчера опять не пришла домой! О, Боже! Боже, Боже, Боже!"

- Nadine! - крикнула княгиня. - Надежда! Надя!

Она вскочила, босиком подбежала к двери и рванула ее на себя. По коридору навстречу княгине шла служанка с дымившимся кофейником в руках.

- Nadine! - крикнула княгиня. - Где Надежда Николаевна?

- Не знаю-с - пробормотала служанка Лукерья - рыжая дебелая девка, добрая и глупая, приучившаяся к делу лишь на втором году службы. - Со вчера не видамши.

А княгиню уже била мелкая дрожь. Она бросилась в покои дочери, распахнула дверь. Комната была завалена книгами, листами нотной бумаги, акварелями, куклами, засохшими цветами, букетами свежих роз и сирени. На клавишах открытого фортепьяно алел опавший лепесток. В нетронутой постели спала кошка. Но самой дочери не было.

Княгиня рухнула на ковер, стала бить по нему кулаками, изгибаться и рыдать.

Отшумели крики про колодезь, и толпа загудела по-прежнему ровно, хотя и на более высоких нотах.

Д'Альгейм уже выбрался на пригорок возле трактира "Охота", и теперь стоял там и немного стыдился: мало того, что он отменил свое предприятие, так еще и не сумел уйти достойно, удрал из опасного места - будто с места преступления бежал. Как теперь описать все это для "Temps"? Опять ничего не выйдет - у д'Альгейма корреспонденции получались только в том случае, если он писал чистую правду.

Со своего возвышения д'Альгейм видел, что толпа все же была не настолько плотной, как это казалось внутри ее. Там, где высился ряд мачт с флажками, возле буфетов, люди действительно стояли монолитной массой. Оттуда же, из самой гущи, и доносился постоянный гул, похожий на шум прибоя. Между тем с краев толпа еще разбивалась на большие лагеря вокруг костров и телег, и здесь люди, истомленные ожиданием, всё больше молчали.

Д'Альгейм теперь твердо знал, что идти сюда ему было незачем. Он вздохнул, повернул к шоссе и начал спускаться с пригорка.

Вдруг толпа за его спиной издала дружный крик.

- Дают! - это слово еще можно было разобрать, и все вокруг принялись его повторять: - Дают! Дают!

Но тут же крик обратился в рев, исходивший из гущи толпы, и теперь нараставший от возгласов с окраин, где этот рев подхватили. Он был громче крика, которым многотысячная толпа приветствует государя, но его тональность не оставляла никаких сомнений: так могли кричать только обреченные на смерть люди. Или животные...

Стоя на пригорке, д'Альгейм видел, что последние промежутки между отдельными лагерями стремительно уменьшаются - в какие-то секунды они исчезли совсем, и теперь люди сливались - да нет, сжимались, именно сжимались - в единую массу по всему полю. Края толпы, прежде казавшейся до отказа плотной, в течение мгновений приблизились к центру еще на десятки аршин. А со стороны шоссе, со стороны водоемной каланчи, Бегового круга, Пресни и Ваганьки к этой массе бежали всё новые люди, которые прежде сидели или спали на земле, но от крика вскочили и понеслись вслед за остальными. Они бежали, не оглядываясь, они мчались с такой скоростью, будто убегали от огня, от бешеных собак, от реки, вышедшей из берегов. И поле, вытоптанное до последней былинки, дрожало от топота их ног.

- Стойте! - крикнул д'Альгейм.

При мысли о том, что этот ужас подошел к развязке, его охватила гадкая радость, а следом пришло и унизительное сознание безопасности своего положения. Единственное, чем он еще мог перед собой оправдаться, единственное что ему оставалось делать, так это исполнять свой человеческий долг. И д'Альгейм исполнял его - он стоял лицом к шоссе и кричал:

- Ради всего святого: остановитесь!

Никто его не слышал. Да и не видел тоже.

Навстречу д'Альгейму бежала дева-простолюдинка с ходившей вверх и вниз тяжелой грудью, столь же тяжелыми бедрами и порнографически тонкой талией. Даже для Москвы, неслыханно богатой на красавиц, ее лик типа боттичеллиевой Венеры был красив необычайно. Белый платок сполз на плечи девы, ее торс охлестывала, то падая на грудь, то отлетая на спину, русая коса толщиной с корабельный канат. Движения девы переполняла грация - никогда, еще никогда в жизни д'Альгейм не видел, чтобы человек двигался так красиво; столь совершенную красоту бега не смогли запечатлеть и скульптуры античных гениев.

- Сударыня! - воскликнул д'Альгейм, протягивая к деве руки и вставая на ее пути. - Не ходите туда! Там опасно!

Дева мельком глянула на д'Альгейма огромными бирюзовыми глазами, почти не размахиваясь, тюкнула его в ухо кулаком и помчалась дальше, оставляя за собой клубы пыли.

Из проходов на гулянье вышли первые счастливцы с оранжевыми узелками в руках. Бер вздохнул, посмотрел на стоявших рядом и произнес:

- Ну вот, а вы...

- Ваше превосходительство! - окликнул его сзади.

Бер оглянулся. Перед ним стоял и прикладывал руку к фуражке казачий офицер:

- Есаул Долгов с сотней Первого Донского полка. Прибыли в ваше распоряжение.

- Ну что ж вы, батенька! - крикнул Бер. - Раньше-то где вас носило?

- Полковник Иловайский сломал ногу. Остались без начальства, так сказать. Ждали команды из своего штаба.

- Ладно... Бог даст, обойдется - проговорил Бер.

Он снова повернулся к толпе.

- Видите... Всё идет как должно.

Из проходов между буфетами вышли еще по несколько человек, прижимавших к себе оранжевые узелки.

Вдруг из одного прохода в "боевом углу" внутрь, на гулянье вылетела какая-то тряпка. А может, стоявшим на эстраде так показалось. Но то, что вылетело следом, разглядели уже все - это был человек. Затем люди начали вылетать из других проходов - вылетать со страшной силой, как пыжи вылетают из дула ружья.

Бер онемел и окаменел. И все другие, собравшиеся на эстраде, замерли тоже.

Отсюда толпа была бы видна как на ладони, хотя ее и покрывал желтоватый туман. Толпу шатало из стороны в сторону. Временами она походила на одинаковые крымские горы, которые тоже начинали подниматься издалека и незаметно, а потом вдруг вздымались до неба у самого моря и застывали - только здесь вместо моря была цепь буфетов, а волны непрестанно двигались, поднимаясь из тумана и падая в него, и могло показаться, что само движение этих гор вызывает страшный, леденящий душу многоголосый крик.

В двух местах по воздуху носило всадников - за шеи коней держались казаки, вошедшие в толпу, чтобы вытащить обморочных или оттеснить первые ряды, и не успевшие уйти назад.

В тот момент, когда толпа взревела, со стороны Москвы к буфетам сдвинулась и поплыла целая ее половина, прежде заметно отделявшаяся рвом, который тоже заполняли люди. В мгновение ока стоявшие на вале у края рва попадали вниз - это было похоже на то, как в ларе сходит лавина муки, подкопанной ложкой неумелой кухарки. Внизу началась свалка. Ров был слишком глубок даже для того, чтобы под ногами первой волны оказались одни только стоявшие на его дне. Нет, мгновенно погребены были и те тысячи людей, что упали первыми. А уже на их головах и телах встала следующая очередь, и только тогда заполнилась пустота рва, всю ночь разделявшая толпу на две части. С эстрады было видно, как в слое людей, заполнивших ров, то и дело появляются ямы, и тут же эти ямы заваливает новыми людьми, потому что верхний слой всего лишь повторял то, что происходило возле дна: люди падали в бесчисленные ямы, из которых накануне добывали песок.

Возле буфетов же вздымались горы и волны. Те, кому удалось выбраться наверх, на чужие головы, качались на гребнях этих волн и пытались идти вперед. Пробравшись к буфетам, они переходили на крыши, а кто-то отрывал дранку и запускал руки внутрь. И вот уже в их руках стали появляться оранжевые узелки. В иных местах они искрами разлетались во все стороны - забравшийся внутрь бросал их своим. Некоторые поступали благоразумно: отодрав доски крыши, они ныряли внутрь.

Однако спуститься с крыш или выйти на гулянье смогли лишь те, кому удалось это сделать в первые секунды после начала раздачи. Увидев гостинцы в руках соперников, толпа на поле увеселений тоже взревела и тоже хлынула к буфетам. Три или четыре казака на гулянье успели взмахнуть нагайками: на одной фигурке сверкнула белая спина под лопнувшей от удара рубахой. И тут же толпа казаков смела - только лошади полетели к буфетам, как дешевые елочные игрушки из картона.

Так у буфетов встретились две волны - одна, необъятно большая, штурмовала буфеты со стороны поля, другая, меньшая, - изнутри, не давая выйти на гулянье даже тем баловням судьбы, которые миновали острые углы буфетов и оказывались в проходах.

Бер стоял и смотрел на волны, с обеих сторон бившиеся о цепь буфетов, и не мог произнести ни слова. У него не было сил даже для того, чтобы отвернуться. И даже веки его глаз свело судорогой: он видел всё, и хотел видеть еще, чтобы наконец уж непременно провалиться сквозь доски эстрады, и после этого появляться только в снах своих дочерей.

- Будет вам причитать, господа! - едва перекрывая вой толпы, прокричал за спиной Бера капитан Львович. - В самых страшных битвах на сто воинов приходятся десять раненых и один убитый. Ну, два. Не больше. Остальные калечат только души. Я сказал: ду-ши! Ду-ши! Уши? Хорошая идея, господин купец! Мыть их не пробовали? А идите-ка вы к чертовой матери!

И заветное желание Бера начало сбываться. Его ноги подломились, и он увидел небо, потому что растянулся на полу, и небо подпирал своей фуражкой капитан Львович, мрачно смотревший туда, куда Беру уже незачем было смотреть.

Вепрев стоял по горло в чужой блевотине, не способной просочиться вниз, и ждал смерти. Перед его глазами маячил окровавленный затылок, с которого длиннорукий сосед ногтями снял скальп, - снял легко, как кожу с жареной курицы, и бесшумно, потому что сквозь крик толпы никто не услышал вопль жертвы. Вскоре голова перестала кровоточить и безжизненно поникла. А сосед теперь подбирался к горлу Вепрева - чтобы и он, Вепрев, тоже перестал дышать и стеснять соседа своими дыханиями. От нескольких стояльцев сосед этого уже добился. Дело оставалось только за Вепревым - дальше соседу было уже не дотянуться.

Но Вепреву и без усилий соседа каждое следующее дыхание давалось всё труднее. Началось это с той минуты, когда он впервые услышал проклятья соседа-убийцы. От его слов дыхание Вепрева участилось, но стало не таким глубоким, как прежде. Потом дышать стало просто нечем из-за тесноты. Даже остатки воздуха Вепрев уже не мог вдохнуть полной грудью - он как будто разучился это делать, хотя воздуха отчаянно не хватало. А сосед между тем продолжал сквернословить.

Он уже убил словами офицера, вооруженного револьвером, он убил ногтями другого человека; сможет он добраться и до Вепрева. Язык его был неистощим, и каждое новое для Вепрева слово язвило его с новой силой, и привыкнуть к этому было невозможно. Вепрев пытался представить, как стал бы жить дальше, сумей он выбраться отсюда, и не смог. Он знал точно: эти слова он уже не сможет выбросить из памяти, потому что раны, нанесенные ими, оставят шрамы - вот с ними-то и не сможет он жить. Вепрев знал, что, окажись у него сейчас револьвер, как у посиневшего уже офицера, он тоже пустил бы пулю себе в рот или в висок.

Не попробовать ли добраться до этого револьвера?

Вепрев еще раз попробовал вытащить руку наверх. Тщетно, тщетно. Оставалось одно: умереть. И Вепрев поразился: еще вечером сама только мысль о неизбежности смерти могла бы привести его в ужас, сейчас же он ждал смерть спокойно и даже желал ускорить ее приход.

Вдруг сверху начали падать люди. Некоторые вставали и пытались выбраться обратно. Самые удачливые, преодолев глинистые или песчаные склоны, мертвой хваткой цеплялись за ноги и одежду стоявших наверху, у самого края рва, и падали вновь уже с ними - падали на твердую, как булыжная мостовая, массу человеческих голов.

- Дают! - закричали вдруг наверху.

- Дают! - прошептали рядом с Вепревым.

- Дают! Дают! Дают! - на все лады закричали кругом.

И уже не одиночки, а сотни, тысячи людей сразу полетели вниз! Вепрев из последних сил поднял голову и успел увидеть, как прямо на него летят подошвы сапог. В рот Вепрева попал модный высокий каблук, тут же раздробивший его зубы и заткнувший его горло, как пробка затыкает бутылку. Нога с каблуком дернулась раз и другой, но каблук сидел во рту Вепрева прочно, как в капкане, а модник уже содрогался в предсмертных муках, и на него тоже падали люди. И Вепрев умер.

Бутылочные осколки не упали на землю, потому что упасть тут не смогла бы даже иголка. Они остались лежать на головах и плечах, и никто не мог их сбросить, но все пытались хотя бы стряхнуть их на соседей и немного от них отодвинуться. Сделать это тоже никому не удавалось, но от колебаний толпы осколки все же скатывались в места пониже.

То там, то тут рядом с Филей кто-нибудь начинал кричать оттого, что осколок уперся в его тело. Несчастные молили пощадить и не напирать. Но толпа шевелилась, и осколки из-за этого врезались в тела. Вот самый большой из них - остаток бутылочного дна с острым как кинжал, продолжением - начал скатываться между плеч сразу трех человек. Вот осколок встал на дно и замер, ужасно сверкая чистыми зелеными сколами. В какой-то момент он все же начал благополучно проваливаться в промежуток между людьми, - такие промежутки то и дело возникали и тут же исчезали. Но тут осколок повис на остатке наклейки - клочке бумаги, который соединял его с осколком помельче. Вот его понесло прямо к горлу человека. Вот он уперся в шею с плохо выбритым кадыком. Человек закричал. Толпа снова качнулась, и осколок вонзился в шею несчастного. Черная кровь брызнула фонтаном, окатив пространство на сажень вокруг раненного - а тот уже умирал.

В тот же момент из толпы наверх удалось выскочить мужичку из шустрых. Он сел на плечи соседей рядом с Филей, достал из кармана горсть подсолнухов и принялся их шелушить.

- Дают! - закричали вдруг впереди, возле буфетов.

Как будто вдогонку детям толпа издала душераздирающий протяжный крик.

Дети, Надежда Николаевна, Зелинский - все оглянулись и увидели, как под напором толпы разлетаются жерди ограды. В мгновение ока на гулянье высыпали люди. Многие тут же бросились к буфетам. Другие, их было большинство, выбегали на гулянье и, оказавшись на свободе, в изнеможении падали. А людской поток продолжал вторгаться на гулянье, и уже здесь топтал ослабших, обморочных и просто мертвых, которых он принес. Но вот поток стал разветвляться - одни продолжали бежать к буфетам, другие - в сторону Ваганькова, к пивным сараям.

И тут на сцене ближайшего театра загремела музыка - увертюра к опере "Руслан и Людмила". Это антрепренер Форкатти решил отвлечь от буфетов хотя бы часть толпы. Там, куда никто не смотрел, уже развернули декорации - панораму в сто с лишним аршин: заснеженный лес, переходивший в аравийскую пустыню с пальмами и домиками, белевшими на фоне моря, откуда путник шел к ледяным пикам сказочных гор, окружавших замок Черномора с его колоннадами и фонтанами. Нашлось тут место и гридне для пира витязей, и пещере Финна на диком берегу. Но все это было только на полотнах холста. Только на них...

- Дают! Не зевай, наши! Дают!

- Ура-а-а-а-а!!!

Толпу и раньше толкала неведомая сила, приходившая издалека, но с этим криком ее будто тот вдовий сын толкнул, что в сказках быка за раз съедает и горы двигает. И вышло, что прежде толпа только казалась донельзя плотной. Лишь теперь она заполняла последние частицы свободного места, и места эти оказывались за ребрами, и поэтому ребра хрустели, а люди издавали нечеловеческие предсмертные крики и захлебывались собственной кровью. И только Филя сверху этот страшный хруст слышал, и только он их смерть видел, и только он мог за них помолиться, и Филя молился за них и за себя, и за всех других.

- Держись, Борька! - услышал он сквозь визг и крики голос, показавшийся знакомым. - Борька, держись!

Посмотрел Филя туда, где Борьку звали, и увидел Бориса Кузина во всё той же старой поддевке, что ему мастер Редькин пожаловал: редькинское сало на воротнике, чужие нитки, где заштопано, выгорели. Зато картуз на Борисе был новый, с цветом по околышу, а цвет увял, болтал головой, будто с народом заодно в глупости виноватый. Умом ли тронулся Борис - сам собой вслух командовать, или так ему и впрямь легче было, а вот только нельзя было, на него глядя, подумать, что человек этот предательствует - предательством живет.

Вдруг толпа изогнулась и стала подниматься к небу - так, что будки, к которым несло Филю, исчезли, видны остались лишь флажки на мачтах возле этих будок, да столбы с рубахами и самоварами, по которым уже карабкались человеческие фигурки. От рева толпы не было слышно уже ничего, и Филя решил, что теперь-то оглохнет уже навсегда, а не на день, как в тот раз, когда он впервые оказался на заводе. Толпа покачалась и опустилась, как ковер, и стало видно, что сейчас она опять топтала живых и мертвых, упавших под ее ноги - живые бугорки вздрагивали по всему полю, и быстро разглаживались. Снова Филя увидел буфеты - к проходам между ними шли люди с поднятыми руками, и руки эти хватали оранжевые узелки, летевшие в толпу на две-три сажени от проходов - то ли со страха их из окошек так сильно бросали, то ли с умыслом - чтобы уменьшить напор на буфеты. Как будто там, у дощатых стен, кто-то имел силы податься назад, прочь от этой страшной, зубастой стены - ряда буфетов, ощетинившихся острыми углами.

Продолжали бежать по головам все новые люди, дети и взрослые - все оборванные, все без шапок, а одна баба, совсем голая, трясла кроваво-синими мясами и ревела, прижимая к уху руку, а ноги ее были нечисты, как у коровы, вечером пригнанной с луга.

Снова толпа вознеслась к небу, и Филя увидел, что и с другой стороны о буфеты бьется толпа, и туда тоже летят узелки, и там тоже свалка.

Толпа, видевшая только буфеты, продолжала напирать. Сзади, со стороны Москвы, доносился бодрый рев, а возле буфетов люди находили страшную смерть, и их крики были предсмертными.

Отсюда, сверху, Филя хорошо видел, как толпа разделялась на эти две части - сзади исстрадавшиеся, истомленные ожиданием люди даже не пытались сдержать напор и радовались предстоявшему освобождению из страшного плена. Впереди же, у самых буфетов люди умоляли пощадить их, они уже видели места, в которых им суждено было погибнуть, и видели, как они погибнут, они противились напору задних рядов как могли, но не могли ничего, совсем ничего.

Новые, почти белые стены буфетов покрывали кровавые мазки, кое-где люди пытались отрывать свежеоструганные доски, чтобы попасть внутрь, но все было тщетно. Редким счастливцам удавалось вскарабкаться на крыши, и они как в воду ныряли внутрь. Других рвало на части - толпа, качавшаяся из стороны в сторону, терлась об острые углы буфетов как о пилу. Людей, вдавленных в глухие воронки между углами, давили так, что только струи крови вылетали оттуда вместе с мозгами и кишками. Тех же, кого толпа провела по остриям, краями досок рвало на части - над толпой то и дело летали руки и ноги. Бесчувственные - или мертвые? - люди то и дело взлетали в проходах, где встречались и бились друг о друга две толпы. Те же, кому посчастливилось попасть в проходы, хватали узелки, швыряли внутрь буфетов сайки, вылетали на гулянье и падали там без чувств.

Ноги Филе сдавили так, что никаких возможностей выбраться наверх у него не было. Оставалось одно: воспользоваться последней возможностью, схватиться за края крыши, если к тому моменту ее еще не разнесут в щепы, и попробовать подняться наверх.

Уже не раз Филя готовился к тому, что толпа поднесет его к проходу, либо размажет о стены или разорвет об углы буфетов - и каждый раз, когда то или другое подступало, толпу вдруг заносило в сторону, и Филя оказывался в стороне от места, к которому он уже прицелился. Уже в какой-то сажени от него люди упирались руками в скользкие от крови стены, кричали при виде останков раздавленных прежде, и Филя уже жалел, что час или два назад судьба вознесла его над толпой так высоко и он всё это видел.

Вдруг толпа снова поднялась - но это было уже за спиной Фили. Его понесло прямо к углу с насаженными на него кровавыми лохмотьями, и Филя, уже в сотый раз прочитавший "Отче наш", закрыл глаза и приготовился. Вдруг он почувствовал, что летит. Он открыл глаза и ударился о землю. Филя поднял голову и увидел, что лежит саженях в десяти от прохода. Тут же его схватили за ноги и потащили прочь. Филя успел разглядеть солдата с каменным лицом, который молча тащил его за ноги. Он доволок его до решетчатой стены буфета, от которой несколько человек отрывали доски и рейки, чтобы забраться внутрь, за оранжевыми узелками, и тут бросил. Филя попробовал приподняться, но лишился чувств.

Очнулся он от того, что ему в рот лили холодное пиво. Филя приподнялся. С груди его на землю посыпались медные монеты.

- Это тебе, паря, народ на похороны собрал - объяснил мужик, сидевший над ним.

Мужик перестал лить пиво Филе на лицо и сам приложился к новенькой кружке. Допив до дна, он вытряхнул последние капли в ладонь, растер их по лицу и добавил:

- А насчет билетов лотерейных, видать, сбрехали.

Неподалеку дрались два парня - один с непокрытой головой, другой в шапке с павлиньим пером. У обоих уже в кровь были разбиты лица. Парни отнимали друг у друга новые красные шаровары. Наконец, каждый вцепился в свою штанину, шаровары затрещали и парни разлетелись в разные стороны - каждый со своей добычей. Щеголь, ослепленный съехавшей на глаза шапкой, с разбега врезался в стену буфета и по ней сполз на землю. Простоволосый вырвал из рук бесчувственного противника вторую штанину и, перепрыгивая через разложенные на гулянье тела, убежал.

Истошно, как от щекотки, вопили снятые с мачт призовые гармоники - их тоже делили.

Раздача гостинцев закончилась в течение каких-то двадцати минут. Заветные узелки не получила и третья часть гостей. Проклиная всё и вся, люди бросились к пивным сараям и, не обращая внимания на полицию, все утро просидевшую там, внутри, принялись выкатывать бочки и разбивать их чем попало. Кого-то мучило похмелье, кому-то страстно хотелось выпить пива, именно пива! Большинство же людей умирало от жажды. Пиво выпили так же быстро, как разобрали узелки, и те, кто кружек так и не получили, черпали пиво ладонями, шапками, сапогами, а иные опускали в пиво головы и пили так. Там, где разбивали бочки, остались целые лужи пива, и самые обделенные ложились на землю у краев луж и пили из луж.

Покончив с пивом, разбрелось по гулянью. Вскоре во всех театрах начались представления. Гремела музыка, потешные деды забавляли народ, люди бегали взапуски и катались на каруселях. Канатоходцы исполняли обещанные номера, в театре Дурова животные передразнивали повадки, манеры и навыки людей.

Тела раздавленных в толпе убирали до позднего вечера - сначала на Скаковой круг, а оттуда сразу на Ваганьковское кладбище. В два часа пополудни, когда на поле для приема поздравлений от народа приехал государь, эта работа еще продолжалась. Государь поздравления принял, выпил тут же чарку водки и отправился в Петровский дворец, на обед к волостным старшинам.

Вдалеке надрывались оркестры. Время от времени слышалось хоровое "Сла-авься! Сла-авься!" Порой доносились раскаты простодушного смеха. Но в общем, здесь было тихо. Только стрекотали кузнечики, а жаворонка, верещавшего наверху, было слышно лучше, чем звуки так и не отмененных "народных зрелищ и празднеств".

Надежда Николаевна и Зелинский лежали на траве и смотрели в небо.

- Я так и знала - размышляла вслух Надежда Николаевна. - Я ни минуты не верила в то, что о вас рассказывали. Но что же вы собираетесь делать дальше?

Зелинский ничего не ответил.

Надежда Николаевна подняла голову и посмотрела в его лицо. Зелинский спал.

Тут Надежда Николаевна увидела офицера. Он шел по полю и направлялся в их сторону. Надежда Николаевна поднялась и пошла к нему навстречу. Офицер, явно удивленный, замедлил ход. Подойдя к нему ближе, Надежда Николаевна начала тихо говорить:

- Если вы, милостивый государь, как баба, будете распускать грязные слухи, вы плохо кончите...

- Помилуйте... О чем вы? - спросил офицер.

Вид его был ужасен: плохо выбрит, в мятой, рваной одежде. В одной руке офицер держал ружье. Посмотрев на Зелинского, лежавшего в траве, он сказал:

- Хорошо. Но что же случилось?

- Случилось то, что в кадетском корпусе офицер взъерошил ему волосы и сказал: "Вы плохо причесаны, пойдите перечешитесь". А он ударил его, своего начальника. Вот и всё.

- Не так уж "всё" - сказал офицер. - Когда проснется, передайте ему приказ: явиться к месту службы.

Он вздохнул и добавил:

- Если вам нетрудно. Либо мне придется сделать это самому... Словом, прощайте.

Бывшая ученица консерватории Ольга Извоцкая проснулась и не смогла понять, где она и что с ней происходит. На том месте, где она всегда носила массивную серебряную брошь, подаренную бабушке еще ее крестной - императрицей Александрой Феодоровной, у нее болела грудь или ключица. Ольга боялась открыть глаза, потому что за время конспиративной жизни привыкла к постоянной опасности. Сейчас она как будто очнулась от регулярного кошмара детства: просыпаешься, но тебе продолжает сниться негодяй, пришедший за твоей жизнью. Вот он уже рядом, вот он достает нож. Но нельзя до срока дать ему понять, что знаешь о его присутствии. На его коварство надо ответить еще большим коварством, потому что иначе схватки не выигрывают. И поэтому ты продолжаешь делать вид, будто спишь. А сама слегка приоткрываешь глаза и начинаешь смотреть через ресницы.

Через ресницы Ольга увидела белый потолок. Тут же рядом что-то звякнуло - кажется, металл о стекло. Ольга услышала смачный выдох, и недалеко от нее заговорил мужской голос:

- Но кто же, черт возьми, наказан? Как это все могло случиться?

- Наказан пока московский обер-полицмейстер Власовский. Уволен без прошения - ответил собеседник. - Но и только. Как случилось? Виноваты, конечно, в Москве. И Власовский, и великий князь Сергей Александрович. Но они валят на министерство двора. На Воронцова-Дашкова.

- Ну, значит, виновных не найдут.

- Не найдут - эхом отозвался первый голос. - Но довольно об этом. Уж не знаю, кому эти придворные интриги могут быть интересны. Для интеллигентного человека тут всё ясно, не так ли? А вот что касается медицины, эта Ходынка, Викентий Автономыч, доставила нам множество удивительных случаев. Впору не нам ими заниматься, а полевой хирургии. Представьте, есть даже случай травматической кастрации.

- Что вы говорите? - переспросил собеседник.

Запахло спиртом.

- Да-да. Но в общем, дела ужасны. Просто ужасны. Я такого и на войне не видел.

- И что же, полной кастрации случай?

- Нет-с, частичной. Половинной, так сказать. Да что там: так и есть, одна половина болтается, другой нет. Во-он там лежит, в углу. Пациентов столько привезли, что без разбора полов класть пришлось. Но тот уже оправился. Вчера поднимался и пил мадеру, которую государь с царицей здесь раздавали. Они же после этого чертова бала по больницам ездили, мадеру раздавали, чаем поили.

Ольга поняла, что находится в больнице. И тут же она вспомнила всё: выходку Джугаева, жандармов, Десницкого, вспышку перед глазами, удар в грудину и черную пустоту, поглотившую ее. Ей страстно захотелось перевернуться или лечь на бок, но сделать это она еще не решалась.

- Мадеру! О, эта мадера! О, эта рыба sole[32] и розы из Прованса!

- И не говорите, Викентий Автономыч! Это ж позор! Позор! Покойников еще не убрали, а царь на бал к французскому послу отправился! Народ хоронят, а царь пляшет!

- В заграничных газетах - приглушил голос Викентий Автономович - его с Нероном сравнивали - Рим горит, а тот на лире играет!

- Да-да... А каков этот тир у Ваганьки?

- Что за тир?

- Рядом с кладбищем тир устроили. Прямо во время похорон там великие князья вздумали голубиной охотой развлекаться. Коршуны на запах прилетели - шутка ли сказать, по три гроба друг на друга ставили. И тут же, в ста шагах, гостям царским голубей выпускают, а те в них палят! Ну вы подумайте!

- Вы еще про старика хотели рассказать. Ну, которого...

- А-а-а-а! Да, презанятная история, хотя и гадкая, гадкая. Значится, так: привезли ко мне старика почти слепого. Из деревни. На Ходынке вообще, судя по обуви, народ в большинстве деревенский погиб. Воров, кстати, тоже полно - у одного в карманах с десяток золотых часов нашли. Так вот, о старике. Привезли слепца этого, но говорить он еще мог, хотя сильно избит был. Так выяснилось: когда государь пообещал за каждого погибшего по тысяче рублей выдать, его сыновья с печи сняли и в Москву повезли. По дороге били и щипали, и учили: говори, дескать, если спрашивать начнут, что на Ходынке был. Родня-то надеялась, что помрет дед, а они деньги получат. А дед жив остался. Пришлось обратно забирать.

Ольга открыла глаза шире. Рядом с ней, на подоконнике, росла герань, посаженная в белую кружку с золотыми ободками, темно-желтыми узорами и вензелем: "НА". Недалеко от входа в палату стоял стол, за которым сидели двое: человек в жилете и белой рубашке - очевидно, врач и здешний начальник, и второй - его гость, одетый в мундир какого-то ведомства. Судя по всему, гость тоже был врачом.

- А депутация фабричных? Это правда? - спросил Викентий Автономович.

- Правда - ответил врач. - На другой день явилась в полицейскую управу депутация от фабричных. Петицию принесли: нам, дескать, велели к десяти утра прийти за гостинцами, мы пришли, а гостинцы раздали. Извольте и нам выдать кружки. Фабричные эти и впрямь опоздали, но без кружек остались не все. Когда им люди с Ходынки встречались, они эти чертовы, да-да, чертовы кружки у них отнимали. Правда, надо и то сказать, что иные с Ходынки по три-четыре гостинца тащили. Помилуйте, но это же психическая эпидемия! Индуцированное помешательство! Как еще назвать? Виттова пляска, флагелиатизм, кликушество, эти кружки окаянные - всё одного ряда вещи! Уверяю вас, история эта имеет все признаки повальной болезни! Там удивительные вещи происходили! Люди спасались от давки и тут же обратно бежали, за кружками, прямо в самое пекло, к дьяволу в зубы!

- А может, люди просто хотели нажиться? Я ведь слышал уже про эти слухи: коров, мол, разыгрывать будут. И еще, говорят, какие-то письма подметные найдены были...

- Ну, во-первых, ученому человеку, уважаемый коллега, не пристало начинать объяснения со слова "просто". Это слово уже само по себе заявляет о слепой вере, о старом предрассудке на новый лад, так что дальше можно и не говорить. Это слово для ответов ревнивой супружнице, но не больше того.

- А вы правы, пожалуй, - рассмеялся Викентий Автономович. - Тут, батенька, мне с вами спорить не приходится. По истории психозов у нас вы знаток.

- Не льстите, не люблю. Но, похоже, мы и в самом деле имели все-таки дело с повальной болезнью. Просто настала пора для нее...

- "Просто"? Ха-ха-ха!

- Ах, заешь его комар! Пора настала, потому что многолетнее уныние у нас всегда сменяется горячкою. Есть, знаете, оригинальная душа нации, есть и болезни народной души. У разных народов они разные, а у русских, по моему глубокому мнению, это тоска и духовная лень, которые сменяются вспышками активности, подвижничества, гениальности, наконец.

- Как у князя Потемкина, к примеру - горячо подхватил Викентий Автономович.

- Да-да. И бунтами эти поры уныния сменяются тоже. Несомненно, в этом есть циклы. О них я и сказал: настала другая пора, чем бы ни объяснялась их смена. Не за кружками и не за коровами народ туда, на поле, ходил. А потому что силы в нем играют, а куда деть - самому непонятно. Тоску пора сбросить. Это у тех, за которыми идут, которым подражают. Большинство, конечно, подражало, для чего и выдумали этих коров, лотерейные билеты и прочую глупость. Никто тут, боюсь, и не мудрил специально, всё само собой, условно говоря, произошло.

- Да-а-а - мрачным голосом протянул Викентий Автономович. - А про двадцать два года вы слышали?

- Какие двадцать два года?

- Давеча мне интересную историю напомнили. Как на свадьбе у дофина Людовика, будущего короля Людовика XVI и Марии-Антуанетты такая же давка, как на Ходынке случилась. То есть сначала - гекатомбы жертв на празднике, а потом в сотни раз больше - во время революции.

- Да? И что же?

- А то, что иные дальше считают: Людовика с супругой через 23 без малого, а если пунктуально, то через 22 года после этой свадьбы казнили.

- Через 22 года? - переспросил хозяин. - То есть вы хотите сказать...

- Ничего я не хочу. А только не будет в этом царствовании проку, вот что.

- Девяносто шесть плюс двадцать два... Вплоть до года тысяча девятьсот восемнадцатого - старательно выговорил хозяин. - Ну что ж, в добрый путь...

Вскоре врач и его гость куда-то ушли.

Ольга подняла голову и оглянулась. В палате - а это была больничная палата, причем, судя по обстановке, из новых, прогрессивных - было почти пусто. Лишь в углу на кровати бугрилось некое возвышение. Ольга сначала мысленно ощупала себя, а потом осторожно приподняла одеяло. На ее груди синело страшное пятно - впрочем, ни единой царапины там не оказалось. Почему-то саднило под мышками. Ольга заглянула и туда, и увидела, что подмышки тщательно выбриты - вероятно, таковы были порядки здешнего заведения. И тут она увидела, как с постели в дальнем углу слетело одеяло и на кровати, подобно панночке из "Вия", восстал Дулин собственной персоной. Голова злодея была наголо обрита, бороды у него тоже не оказалось. Физиономия Дулина, некогда способная внушить страх и уважение, теперь могла бы вызвать смех, если бы кроме Ольги, его видел кто-то еще. Ольга снова опустила голову на подушку и принялась разглядывать Дулина через ресницы.

Тот не стал терять времени даром. Переступая с ноги на ногу, как весенний кот, Дулин подобрался к вешалке, стоявшей недалеко от входа. С нее он снял балахон, оказавшийся платьем сестры милосердия, и поразительно ловко натянул его на себя. Затем он повязал голову белым платком с красным крестиком, посмотрелся в зеркало, подтянул краешки платка и на цыпочках, все так же ступая раскорякой, вышел из палаты. Однако тут же Дулин вернулся, положил одеяло на кровать, что-то с ним сделал и лишь после этого скрылся опять.

 "Не бред ли это?" - подумала Ольга. - "А может, сплю?"

В палату вбежал больничный казачок - юный и уже разжиревший от легкого хлеба. Распахнув дверь, он свистящим шепотом прокричал:

- Господин доктор, опять их величество вдовствующая императрица...

Оглядевшись, казачок выскочил в коридор, где от его топота задрожали стекла. На мгновение стало тихо, но вот дверь открылась снова и в палату вошел Смирнов. Да, это был он.

Не теряя времени даром, он по-хозяйски подошел к кровати, покинутой Дулиным, схватил край одеяла, рванул его на себя и прокричал:

- Ваше время вышло, господин... О, черт!

Смирнов выпустил одеяло, рухнул на колени и заглянул под кровать Дулина, затем под остальные кровати. Вот он вскочил, пробежался по палате, даже не взглянув на Ольгу, и, что-то рыча на ходу, скрылся за дверями.

Опять стало тихо.

Ольга приподнялась и увидела свою одежду на табуретке рядом с кроватью. Терять время больше было нельзя. Она вскочила, в два счета оделась, сунула ноги в башмаки и бросилась к выходу. Тут в коридоре послышались голоса. Выбирать не приходилось - Ольга помчалась к своей кровати, прыгнула, в чем была, под одеяло и закрыла глаза. Палата наполнилась голосами. Как показалось Ольге, вошедшие направились прямо к ней. И она не ошиблась. Открыв глаза, Ольга увидела над собой морщинистое замшевое лицо.

- Как вы себя чувствуете, дитя мое? - произнесла старушка.

- Благодарствуйте... - прошептала Ольга, насколько позволял душивший ее край одеяла. - Прекрасно.

Старушка покачала головой и спросила:

- Не хотите ли чаю?

- Благодарствуйте, мы не пьем-с - ответила Ольга, ужасаясь и удивляясь непонятно откуда взявшемуся умению лгать, притворяться и делать это мастерски, как актриска на сцене.

- Прощайте же, дитя мое - произнесла старушка.

Она порылась в ридикюле, достала оттуда радужную сторублевую ассигнацию и положила ее на тумбочку рядом с головой Ольги:

- Это вам на поправку здоровья. Храни вас Бог.

Старушка перекрестила Ольгу и направилась к выходу. Следом за ней, бренча орденами и саблями, двинулась толпа сутулых седых генералов.

Опять стало тихо.

Ольга вскочила с постели, схватила радужную и пробралась к выходу. В коридоре было пусто. Спустя минуту Ольга уже мчалась по улице.

Еще через час Ольга на извозчике подъехала к вокзалу, с которого поезда уходили в Крым. Стоя на дощатом перроне, Ольга при помощи оторванного подворотничка отряхнула пыль с башмаков. Затем она вошла в вагон третьего класса и села у окна.

Через два прохода полупустого вагона сидел молодой господин. Когда поезд набрал скорость, он достал кусок фанеры, положил на него лист бумаги и принялся рисовать Ольгу, а Ольга принялась делать вид, будто смотрит не на него.

Впрочем, скоро Ольга забыла о художнике. Ольга смотрела в окно и не могла насмотреться на придорожные березы и ели, кружившиеся за окном, как на балу, и она поражалась тому, что видела - так, будто видела это впервые в жизни.