— Итак, нам предстоит найти преступника, совершившего убийство двадцать лет тому назад, — улыбнулся капитан Эмиль Буня, поправляя очки с толстыми стёклами.

— Ничего не может быть легче! — воскликнула его сотрудница, Ана Войня. — Надо надеяться, что на месте преступления сохранились какие-нибудь следы… может быть, отпечатки пальцев…

— Наверняка! Если только с тех пор не прошёл дождь и не смыл их, — подхватил её шутку Эмиль. И продолжал тем же тоном: — Особое внимание — цветочным грядкам во дворе, может быть, на них сохранились следы ботинок.

— Значит, там есть и двор?

— И окно. Убийца влез в окно, и в окно же вылез, хотя ему проще было выйти в дверь, — объяснил Эмиль.

— Значит, это был человек суеверный! — произнесла Ана тоном, возвещающим важное открытие, которое наверняка приведёт к обнаружению убийцы.

— Потрясающее предположение! — притворно восхитился Эмиль.

— Не забыть взять лупу, чтобы внимательно обследовать подоконник… Если он ещё существует, этот подоконник, как, впрочем, и это окно, и этот дом, и эта улица… — уже серьёзно сказала Ана.

— Если ещё существуют люди, причастные к этой драме… Если…

Ведь всё это произошло двадцать лет тому назад.

Ана Войня, двадцатипятилетняя девушка, недавно закончившая Юридический факультет, машинально взглянула на календарь, стоявший на письменном столе Эмиля. Было 3 июня 1963 года.

— Мы должны поторопиться. — сказал Эмиль, заметив её взгляд. — Через несколько дней истечёт двадцатилетний срок со дня совершения преступления, и дело будет прекращено за давностью.

— Через десять дней, — подсчитала Ана.

— Через девять! — уточнил Эмиль, отрывая листок календаря.

— Опять забыл оторвать листок! — пожурила его Ана.

— Разве это такое уж преступление? — покаянно спросил Эмиль.

— На этот раз не такое уж большое, ведь раньше ты опаздывал на целые недели.

— Значит, через девять дней убийца или убийцы смогут спать спокойно.

— Я думаю, что в определённом смысле убийца уже получил наказание, — задумчиво проговорила Ана. — Целых двадцать лет не знать покоя, вздрагивать при каждом стуке в дверь, поминутно оглядываться, проверяя, не следят ли за тобой, взвешивать каждое слово, чтобы не проговориться! Кошмар! Может быть, убийца или убийцы, кто бы они ни были, предпочли бы отсидеть несколько лет в тюрьме, чем жить в этой вечной тревоге.

— Как юрист, ты не хуже меня знаешь, что именно по этой причине закон, из соображений гуманности, предусматривает прекращение дела по истечении определённого срока, если преступник — или преступники — не пойманы. Считается, что виновный — или виновные — достаточно пострадали.

— Не говоря уже об угрызениях совести! — продолжала, скорее про себя, Ана.

— Если, конечно, таковая у убийцы была, — самым серьёзным тоном отозвался Эмиль.

Он подошёл к стене и открыл встроенный в неё шкаф с железными дверцами, по краям которых виднелось множество красных сургучных пятен. Комната была меблирована просто, здесь было лишь самое необходимое: письменный стол, два кресла и упомянутый выше шкаф, в котором хранился архив отдела ОСДЭ, как его нарекла Ана, то есть «Отдела списанных дел Эмиля». В шкафу хранились папки с делами уже прекращёнными производством или подлежащими прекращению. Многие из них лежали здесь уже долгие годы, и на них отложилось немало пыли. Страницы папок скрывали судьбы целой армии лиц, обвинявшихся в совершении преступлений; одни из них получили справедливое наказание, а другие, по разным причинам, ускользнули от него. Наконец, в отдельных случаях «виновные» — жертвы юридической ошибки — ждали своей реабилитации. За весь этот архив отвечали работники отдела, состоявшего из капитана Эмиля Буня и штатской служащей Аны Войня.

Их сотрудничество началось несколько месяцев тому назад, когда Ана Войня впервые переступила порог кабинета Эмиля Буня, требуя возобновить дело, связанное с событием на вилле «Олень», в котором был замешан её отец. Ана только что окончила тогда Юридический факультет и не хотела начинать свою карьеру юриста, не доказав прежде невиновность своего отца, в которой она была уверена. Эмиль, который сначала колебался, в конце концов согласился возобновить расследование; они прокрутили назад плёнку событий и с помощью логических заключений, возникших на основе новых доказательств, сумели установить истину и доказать невиновность отца Аны, Петре Войня, обвинённого в преступлении, в котором он не был замешан. Оправдание, хоть и запоздалое, — отец Аны уже умер — было всё же небезразлично с этической точки зрения.

По выяснении «дела Оленя» Эмиль посоветовал Ане поступить юристом в милицию и работать с ним вместе в отделе «раскапывания мертвецов», как он говорил в шутку.

Сначала Ана отказалась:

— Разве я для того целых пять лет потела в институте, чтобы вытаскивать на свет божий запылившихся архивных убийц? — ответила она, полушутя-полусерьёзно.

— Конечно нет! Ты потела для того, чтобы всю жизнь сидеть в четырёх стенах, в кабинете какого-нибудь предприятия, скажем «Икс», и распутывать его спор, скажем, с кооперативом «Друзья слепых», — отплатил ей той же монетой Эмиль.

— А почему бы и нет? — пожала плечами Ана. — Зачем умалять благотворную для человечества роль этого кооператива? — без всякой задней мысли добавила она.

Однако Эмиль понял это, как злой намёк. Покраснев, он резко сорвал с себя очки и начал старательно, механическими движениями вытирать стёкла. Ана по-приятельски похлопала его по плечу и шутливо заключила:

— Ладно, маэстро, я подумаю.

Через несколько дней они встретились снова, ибо Эмилю нужно было сообщить ей «нечто чрезвычайно важное». По правде говоря, это «чрезвычайно важное» сообщение было лишь предлогом для новой встречи с Аной: Эмилю просто захотелось увидеть девушку и предпринять новую попытку убедить её работать с ним вместе. Для этого он подготовил список из нескольких пунктов, раскрывавших важность дел руководимого им отдела и призванных разжечь интерес Аны к этой работе. Этические проблемы, которые ставила работа в его отделе и которые должны были оказаться для Аны определяющими, заключаясь в следующем:

1. Истина нередко попирается из-за безразличия, злонамеренности или некомпетентности отдельных людей.

2. Из-за судебной ошибки невиновный может понести незаслуженное наказание.

3. Жертва ждёт, что за него отомстит правосудие.

4. Виновный свободно гуляет по улицам города среди честных людей.

Ана задумчиво посмотрела на него.

— Ну что ты сомневаешься? — засмеялся Эмиль. — Ведь ты не можешь отрицать, что мы неплохо поработали вместе над нашим первым делом?

— Тогда было другое. Речь шла о моём отце, — не вполне уверенно ответила Ана.

— Но подумай: ведь и другой человек или другие люди тоже ждут оправдания, — воодушевляясь, возразил Эмиль.

Ана отказалась категорически, но, может быть, лишь из духа противоречия, потому что на следующий день она явилась в Главное управление Милиции и подала официальное заявление с просьбой принять её на работу в отдел Эмиля Буня.

Таким образом, «дело Беллы Кони» было вторым случаем, которым они занимались вместе.

Медленно и торжественно, словно совершая некое таинство, Эмиль вынул из шкафа пухлую папку, положил её на стол и, похлопав по ней ладонью, в шутку заключил:

— Вот она, загадка, которая будет разрешена двумя знаменитыми следователями.

Лёгкое облачко пыли поднялось в воздух и тут же рассеялось. Оно казалось знамением из далёкого прошлого, которое, преодолев расстояние в двадцать лет, хотело напомнить, что не следует ворошить старые тайны или, напротив, что необходимо рассеять пыль, осевшую за многие годы на папках, в которые были заключены неразрешённые дела, связанные с человеческими судьбами.

— Венгерка? — спросила Ана.

— Нет, румынка. Белла Кони — её театральный псевдоним. Она была чем-то вроде артистки кабаре: немного пела, немного танцевала, но больше выставляла напоказ свои формы, — с видом знатока сообщил Эмиль.

— В Бухаресте?

— Да, в баре «Альхамбра». Шикарное заведение, куда проникнуть можно было лишь с большими деньгами и с рекомендацией какого-нибудь старого клиента.

— Вероятно, там были и азартные игры, — предположила Ана.

— Настоящий игорный дом, со своими шулерами. И, конечно, отдельные кабинеты. Впрочем, в результате расследования по делу танцовщицы игорный дом был закрыт.

— Как видно, кое-какими данными мы всё же располагаем, — заметила Ана.

— Да… кое-какими, но не более того, — отозвался Эмиль.

— Короче говоря: за девять дней мы должны поймать убийцу, — подытожила Ана.

— Короче говоря — да! — улыбнулся Эмиль.

Он снял очки и протёр стёкла. Без очков он почти ничего не видел. Все предметы казались ему движущимися тенями. Кстати, из-за своей близорукости он очень редко привлекался к оперативным действиям. Но начальство, ценя его выдающуюся наблюдательность и, в то же время, способность к анализу и обобщениям, держало его в управлении, чтобы использовать в требующей особой тщательности работе по повторному расследованию старых, не решённых в своё время дел. Начальник Эмиля, полковник Оровяну, постарался убедить его в том, что это работа исследователя, своеобразного археолога времени. Эмиль приступил к работе без особой убеждённости, но после успешного разрешения «дела Оленя» его авторитет возрос. Он и сам стал связывать большие надежды с созданным специально для повторных расследований новым отделом. Сначала он был в нём и начальником и подчинённым. Теперь положение изменилось. У Эмиля была помощница, что-то вроде собственного Ватсона.

Капитан надел очки, и предметы вновь обрели свои привычные очертания.

Ана открыла папку, едва прикасаясь к ней, чтобы не испачкаться.

— Ты это читал, знаешь, что там такое? — спросила она.

— Да! — ответил Эмиль. — Читал. Но само дело я знаю уже давно. Когда я готовил свою дипломную работу, мне пришлось полистать газеты того времени. Случай довольно странный, в своё время он вызвал в печати большой шум.

— Дина Коман, — прочла Ана.

— Её настоящее имя, — пояснил Эмиль, вновь садясь на свой стул.

— Это и есть жертва? — спросила Ана, вынимая из папки фотографию и внимательно разглядывая её.

Дина Коман была красивой, даже очень красивой женщиной. Пышные золотистые волосы, тело, которое можно назвать «прекрасным», и большие бархатистые глаза, оттенённые чёрными ресницами, сразу же завоёвывали публику. В папке было много фотографий, представляющих танцовщицу в разных позах: в открытом платье с блёстками, почти полностью обнажавшем вовремя танца сияющее бело-мраморное тело, в платье с пышной юбкой, из-под которой едва выглядывал кончик серебристой туфельки, или в обтягивающем костюме, подчёркивавшем её формы, когда во время танца она оказывалась в объятиях партнёра. Затем следовало несколько рабочих фотографий: Дина Коман, она же Белла Кони, на полу в своей квартире, мёртвая. Ещё одна фотография — в морге, и ещё одна — тело танцовщицы, покрытое белой простынёй. Простыня полностью скрывала тело, и вы не улавливали ничего из его былой красоты: с тем же успехом это могло быть тело уродливой старой женщины, что вызывало у вас размышления о тщете жизни и смерти. Ещё больше к подобным размышлениям располагала загадочная улыбка танцовщицы, которую запечатлел фотограф-профессионал и которую уловил, кажется, и фотограф-криминалист на окаменевшем лице мёртвой.

Другая фотография знакомила с квартирой танцовщицы: барский особняк и двор, окружённый железной решёткой; комната, в которой была найдена убитая, и детали этой комнаты, среди которых — столик с двумя кофейными чашечками. То, что фотограф-криминалист с таким вниманием остановился на этом столике и так тщательно запечатлел его для вечности, показывало, что две чашечки должны были сыграть важную роль в разрешении этой загадки.

В папке были также фотографии, зафиксировавшие отпечатки пальцев, некоторые из принадлежавших жертве вещей и наконец — предмет, который положил конец её жизни, — «Кольт 32». Затем следовали протоколы, заключение судебно-медицинской экспертизы, показания свидетелей, заключение следователя и т. п.

— Красивая женщина! — сказала Ана, закрывая папку. Потом вынула из сумочки маленький белый платочек и тщательно вытерла им свои изящные длинные пальцы.

— Да, красивая… — пробормотал Эмиль, думавший совсем о другом.

— Когда же начнём? — спросила Ана.

— Но… по-моему, мы уже начали. Пыль, осевшая на этой папке, уже начала рассеиваться, — произнёс Эмиль, гордый своей метафорой. И так как Ана продолжала невозмутимо рассматривать папку, сухо кашлянул, смущённый тем, что она не оценила его остроумия. Затем продолжал более серьёзным тоном: — Уже начали. Папка была открыта, фотографии вынуты, первые вопросы заданы…

— Преступление или самоубийство? Вот новый вопрос, — размышляла Ана.

— О, нет! Этот вопрос уже разрешён. Было твёрдо установлено, что совершено преступление.

— Расскажи мне всё, что ты знаешь! — попросила девушка.

Эмиль задумался. Потом механическим жестом поправил очки и наклонился к Ане, словно собираясь открыть ей тайну:

— Пока я не могу рассказать ничего. На данной стадии у меня есть несколько предвзятых идей, и я не хочу на тебя повлиять.

— Это не так-то легко! — похвасталась девушка.

— Всё же советую тебе начать с прогулки в Библиотеку Академии. Там ты найдёшь все газеты, которые писали об этом деле. Это очень важно, потому что на столбцах разных газет дело представлено по-разному. Но наряду с притянутыми за волосы выводами и банальными сценариями ты можешь найти и детали, ускользнувшие в своё время от следствия.

— Значит, прочесть все газеты, писавшие о смерти Дины Коман, а потом будем разговаривать.

— Совершенно верно! — коротко подтвердил Эмиль.

— Слушаюсь! — по-военному ответила Ана.

— Нет, это не приказ… — смущённо пробормотал Эмиль.

— Для меня ваши желания и советы — приказы, — с кокетливым реверансом ответила Ана.

— Если ты ничего не имеешь против, можешь начать сегодня же.

— Может быть, я и имела бы что-нибудь против, но те девять дней, которыми мы располагаем, не позволяют мне высказать ни малейшего возражения, — лукаво улыбнулась Ана.

— А я между тем займусь изучением дела, — решил Эмиль и чуть смущённо добавил: — А в обеденный перерыв зайду за тобой, чтобы узнать твои первые впечатления.

— Согласна, — заявила Ана, поднимаясь. И, взглянув на часы, добавила: — Увидимся в три часа.

— Сейчас десять. Я думаю, что успею ознакомиться документами.

Ана вышла из кабинета. Её последние слова заставили Эмиля констатировать, что он совсем не умеет обращаться с женщинами. Ведь вместо того, чтобы с самого начала сказать ей, что хочет побыть с ней вместе, он остановился на полпути. Капитан нервно снял очки и повернулся к зеркалу, вделанному в раму вешалки. Однако, взглянув на себя, он не смог различить ни одной своей черты. Это мог быть он, Эмиль, но с тем же успехом мог быть, скажем, автомобиль. Он снова надел очки. Теперь в зеркале ясно отразилось его лицо, в котором он нашёл даже некоторые достоинства. Эмиль погрозил ему пальцем:

— Вы слишком застенчивы, господин Шерлок Холмс! И вдруг его взгляд упал на его собственный костюм. Костюм явно вышел из моды. Пиджак был двубортный, а брюки широковаты. Ана как-то намекнула на «классичность» его наряда. Ясно: следует привести свой гардероб в порядок. «Ах, уж эти мне женщины!» — возмущённо подумал Эмиль. Небось, несмотря на его исследования и на статьи, напечатанные в специальных журналах, она не сочла его «учёным». Зато для его костюма тут же нашла определение.

Оборвав размышления о мужской моде и о своей собственной персоне, Эмиль без особой охоты уселся за работу. Он открыл папку.

«Дина Коман… Сценический псевдоним — Белла Кони… Возраст… пуля в области сердца… Кольт 32».

В Библиотеке Академии Наук Ану ждал сюрприз: газеты, которые писали о «деле Беллы Кони», были на руках. Кстати, оказалось, что Ана была отнюдь не единственной, интересовавшейся старыми газетами. Люди разных возрастов, мужчины и женщины, сидя перед высокими пюпитрами внимательно изучали пухлые подшивки. Это были студенты, научные работники, журналисты и простые граждане, желавшие узнать кое-что о прошлом или что-нибудь вспомнить.

На вопрос Аны заведующая читальным залом указала ей на молодую девушку, уткнувшуюся в подшивку, стоящую на высоком пюпитре на одном из последних столиков, и с головой ушедшую в чтение.

— И долго она их продержит? — шёпотом, чтобы не мешать читателям, спросила Ана.

Заведующая пожала плечами.

Ана решила подойти к белокурой, черноглазой девушке и спросить её. Она обратилась к ней шёпотом:

— Извините, пожалуйста…

И споткнулась на полуслове: все газеты, лежавшие на столе девушки, были раскрыты на статьях, посвящённых «делу Беллы Кони». Это совпадение поразило Ану.

Девушка смотрела на неё улыбаясь и ожидая конца фразы.

— Я хотела спросить, долго ли вы продержите эти подшивки, — продолжала Ана, показывая на газеты.

— О, нет! — поспешно ответила девушка. — Самое большее, полчаса, потом мне нужно идти в Институт.

— Вы учитесь в медицинском? — спросила Ана.

— Да! — ответила она, несколько удивлённая догадливостью собеседницы.

Ана решила подождать: за полчаса она всё равно не могла ничего сделать. Но то, что девушка изучала именно газеты, в которых говорилось о «случае Беллы Кони», по-прежнему казалось ей странным. Она улыбнулась, подумав, что смутила свою молодую собеседницу догадкой о том, в каком институте она учится. Догадка была подсказана словами Эмиля о том, что он просматривал эти газеты, когда готовил дипломную работу по судебной медицине.

Ана села за стол. При виде молодых, нарядных студенток, которых было немало в библиотеке, она вспомнила, что сделала по дороге сюда: беспокойство по поводу своего гардероба заставило её зайти в ателье «Искусство моды» и примерить костюм, заказанный месяц тому назад. По этому случаю Ана заметила, что её начали занимать «тряпки», особенно с тех пор, как Эмиль с детской наивностью и божественной искренностью похвалил блузку, которую она надела впервые.

Молодая девушка подошла к ней.

— Я кончила. Хотите, принесу вам подшивки? — спросила она, пытаясь угадать её мысли.

— Нет, нет, не беспокойтесь, — сказала Ана, вставая. — Я прочту их за вашим столом, там уютнее.

— Всего хорошего! — пожелала ей, уходя, студентка.

Ана решила было пойти к заведующей залом и спросить имя молодой девушки, которое должно было быть записано в журнале. Но отказалась от этой мысли. «Если бы на моём месте был Эмиль, он бы тут же разгадал эту загадку, — пожурила она себя. — Впрочем, какая тут может быть тайна? Наверное, просто совпадение».

— Вы нашли все подшивки? — спросила её заведующая, женщина не первой молодости, но довольно хорошо сохранившаяся.

— Да, спасибо! — ответила Ана и снова захотела спросить имя девушки.

Но снова отказалась от своего намерения, тут же с неудовольствием заметив, что эта девушка начала превращаться для неё в навязчивую идею. «Какое неуместное любопытство» — подумала Ана.

На столике, за который уселась Ана, лежали подшивки самых разных газет: «Универсул», «Диминяца», «Моментул» и другие периодические издания того времени. Увидев целую гору подшивок, Ана ужаснулась. И решила начать с самых важных. Начать методически, не спеша: ведь не завтра же конец света! Впрочем, для них — почти завтра! Осталось всего девять дней!

Ана начала с газеты «Универсул». 14 июня на первой странице газеты сообщалось о самоубийстве известной танцовщицы Беллы Кони. Сообщение сопровождалось целым рядом фотографий. На одной танцовщица была изображена во время исполнения своего коронного номера. Следующая фотография воспроизводила столик с двумя кофейными чашечками в комнате жертвы. Наверное, это было последнее выпитое ею кофе, но — вместе с кем? На третьей фотографии была запечатлена постель танцовщицы с брошенным на неё платьем — может быть, тем самым, в котором она вернулась со своего последнего спектакля. И так далее. Газета с большим сочувствием описывала трагический конец танцовщицы и с ультраромантическим пафосом подчёркивала наиболее пикантные подробности из жизни этой королевы бухарестских кабаре, выступавшей в «Альхамбре».

Фотография, изображавшая будильник, упавший на пол, разбившийся и остановившийся на двух часах, сопровождалась набранным крупными буквами сообщением: «В этот час прервался последний пируэт!»

В статье с мельчайшими подробностями описывался момент обнаружения трупа.

«…Ирина Добреску, камеристка актрисы и в то же время нянька её двухлетней дочери. Дойны, провела беспокойную ночь. Малышка, вообще худенькая и хрупкая, заболела. Утром, обнаружив, что у девочки высокая температура, нянька решила известить об этом мать. Она постучалась в дверь спальни. Ответа не было. Постучалась ещё раз. То же тревожное молчание. Наконец, она робко приоткрыла дверь спальни. Белла Кони лежала на полу и, казалось, дремала.

“Мадам!..” — шёпотом позвала камеристка, боясь внезапно прервать её сон, так как артистка этого не любила. Опять — никакого ответа. Ирина Добреску подошла к своей госпоже на цыпочках: её молчание показалось камеристке неестественным. Крик ужаса! Кровавое пятно растеклось по белоснежной ночной рубашке артистки. А в руке, безжизненно согнутой и повёрнутой к сердцу, в судорожно сжатых пальцах — револьвер “Кольт 32”! У камеристки не хватило сил издать новый крик ужаса. Она застыла, словно парализованная. Могла ли она поверить, что её хозяйка, которую она обожала и которая казалась ей вечно молодой, была мертва?

Наконец, она свыклась с ужасным фактом и первой её мыслью было позвать на помощь домашнего врача, Матея Бэлэнеску, симпатичного старика, знавшего танцовщицу ещё с тех пор, как она была маленькой. Тот прибыл очень быстро, так как жил поблизости, но, убедившись, что какая бы то ни было помощь с его стороны бесполезна, сообщил о смерти актрисы комиссару полиции.»

Затем в статье говорилось:

«Так перестало биться горячее сердце и прервались грациозные пируэты, которые столько раз восхищали нас, заставляя с грустью вглядываться в прошлое, смело глядеть в глаза прожитым годам или, просто-напросто, забывать на несколько мгновений о повседневных заботах!»

Далее в том же романтическом тоне шёл своеобразный некролог, посвящённый «самоубийце». Да, самоубийце, потому что вначале всеобщее мнение склонялось к этой мысли, и в первый день ни одна газета не задала ставшего потом обычным вопроса: «самоубийство или преступление?»

Репортёр другой газеты, на этот раз женщина, анализируя причины, заставившие Беллу Кони покончить с собой, писала:

«Не следует забывать, что танцовщице было 38 лет, и рано или поздно должен был прийти момент, когда становится трудно подняться на сцену кабаре с таким… багажом. Окружённая первыми морщинками, адресованная зрителю улыбка теряет часть своего очарования, движение бёдер уже не поражает той кошачьей грацией, без которой нет настоящей танцовщицы. 38 лет — это возраст, способный вызвать отчаяние у женщины, привыкшей к аплодисментам и поклонению мужчин, рабов её капризов.

Звезда Беллы Кони близилась к закату, и она всего лишь ускорила её падение, ещё в полном блеске.

Для этого было необходимо мужество, и она его нашла. Потому что в известных условиях самоубийство — это акт мужества, а не слабости. Молодец!»

Ана остановилась, раздумывая над этой статьёй, в которой доля женского коварства переплеталась с солидной долей истины, сказавшейся в обрисовке психического состояния танцовщицы, и с неудачной попыткой оправдать её поступок.

Третья газета сообщала о событии в четырёх строчках, как о чём-то обычном.

Наконец, четвёртая задавала вопрос: «… Какова причина того, что Белла Кони покончила с собой? Неразделённая любовь? Или, может быть, разделённая, но прерванная по другим причинам, которые трудно вынести на суд общественности? Ведь всем известны отношения танцовщицы с двумя-тремя отпрысками благородных семейств и даже с несколькими… отцами благородных семейств. Во всяком случае, танцовщице было не до шуток и не до самоубийства, иначе ей достаточно было проглотить несколько таблеток аспирина, как это водится у чувствительных “самоубийц”. Пуля не прощает!»…

Ана усмехнулась, подумав о целой серии «Джульетт», при малейшей неприятности прибегающих к таблеткам аспирина, чтобы прославиться и привлечь к себе внимание. Да, говоря, что пуля не прощает, репортёр был прав…

Перед Аной лежали все подшивки. Она терпеливо листала страницу за страницей, останавливаясь на каждой заметке, которая могла подсказать ей какую-нибудь интересную деталь.

Казалось, первой реакцией репортёров было безоговорочное признание версии самоубийства. Никаких сомнений, ни одного вопросительного знака! И всё же — одна вечерняя газета, на первой странице, ставила эту версию под знак вопроса. Автор уголовной хроники, пожилой журналист с большим опытом, который нередко оказывался «правой рукой» полиции, воспроизводил главные пункты заключения судебно-медицинской экспертизы, которое уже стало доступно газетам. Явное стремление подчеркнуть некоторые «тревожные» моменты сказывалось в том, что данные заключения были набраны крупным шрифтом и пронумерованы.

Ана прочла их с напряжённым вниманием. Порядок данных был следующий:

1. Жертва держала револьвер в правой руке.

2. Ствол револьвера в тот момент, когда жертва нажала на курок, находился на расстоянии пяти сантиметров от её груди.

3. Извлечённая пуля — от револьвера «Кольт 32».

4. По положению отверстия, проделанного пулей в теле жертвы, можно рассчитать, что её траектория — от дула пистолета до груди жертвы — шла под прямым углом.

5. Ни одного следа насилия, кроме небольшого кровоподтёка на правой руке.

6. Положение тела жертвы на ковре несколько неестественно. Может быть, из-за того, что она билась.

Далее репортёр критикует выводы заключения и делает ряд предположений:

«… Траектория пули, наносящей рану самоубийце, не может образовать ПРЯМОЙ УГОЛ между телом и револьвером. Она должна идти по кривой…

… НЕ МОЖЕТ БЫТЬ, чтобы самоубийца держала револьвер на расстоянии ПЯТИ САНТИМЕТРОВ! Обычно ствол револьвера ПРИЖИМАЮТ к телу.

… Прошу вас, уважаемые читатели взять в руки первый попавшийся предмет и, заменив им револьвер, изобразить попытку самоубийства. Вы заметите, что НЕВОЗМОЖНО застрелиться прямо в сердце, держа револьвер на расстоянии пяти сантиметров от тела. Вы заметите также, что СОВЕРШЕННО НЕВОЗМОЖНО, ЧТОБЫ МЕЖДУ СТВОЛОМ РЕВОЛЬВЕРА И ЕГО ЦЕЛЬЮ — СЕРДЦЕМ — ШЛА ПРЯМАЯ ЛИНИЯ. Это означало бы, что запястье руки, которая держит револьвер, СГИБАЕТСЯ почти под прямым углом — положение не слишком удобное для… самоубийства!»

Ана машинально попыталась воспроизвести предложенный репортёром жест, и в самом деле, запястье не слушалось приказа.

На следующий день уже целый ряд газет повторял вопросы репортёра, приводя новые данные. Возле слова САМОУБИЙСТВО был поставлен вопросительный знак. Некоторые газеты ещё отстаивали официальную версию, приводя аргументы из протокола комиссара, уполномоченного вести следствие.

«… В комнате жертвы не нашли ни одного следа, который позволил бы предположить убийство».

«… Отпечатки пальцев жертвы, довольно чёткие, различаются на рукоятке револьвера “Кольт 32”…»

«… Похоже, что в последнее время жертва переживала состояние депрессии, причины которого не установлены».

Однако от имени комиссара Пауля Михэйляну, который вёл следствие, — ни одного заявления. Из газет вытекало, что на третий день по городу начали ходить тревожные слухи, возникшие в результате расследования, проведённого специально откомандированным корреспондентом одной из газет, слухи, которые отстаивали версию вечерней газеты: ПРЕСТУПЛЕНИЕ!

Говорили о двух кофейных чашечках, стоявших на столике жертвы, о часах, разбитых, может быть, в ходе «борьбы»; о случайном свидетеле, который, проходя по улице примерно в тот час, когда произошло преступление, видел, как из окна кто-то выскочил. Говорилось также о сбивчивых ответах камеристки Ирины Добреску. Наконец, некоторые журналисты заявили, что найдены какие-то следы во дворе, под окном спальни жертвы.

В следующие дни газеты начали публиковать бурный диалог между авторами уголовной хроники различных газет; одни задавали вопросы, другие на них отвечали, и происходили настоящие дуэли, которые вызывали ещё больше разногласий и рождали путаницу.

«Вы верите пьянице, который заявляет, что видел убийцу, выскакивающего из окна жертвы? — нападал на своих противников один из репортёров. — На самом деле он должен был бы увидеть в этот час ДВУХ УБИЙЦ».

Ему отвечали: «Мы ценим остроумие нашего собрата по профессии, но не согласны с его попыткой приписать бескорыстное свидетельство банальному опьянению».

«Неизвестный существует, — подчёркивала другая газета. — Доказательство — две кофейные чашечки и два стакана на столике. На одном из них найдены отпечатки пальцев несчастной танцовщицы. На другом НЕ ОБНАРУЖЕНО НИКАКИХ СЛЕДОВ!»

Кто-то стёр отпечатки! И это мог быть лишь убийца!

Итак, неизвестный существует! И это таинственное лицо, неизвестное полиции, было хорошо известно жертве: он сидел с ней, пил кофе, может быть, воду, потом убил её, стёр отпечатки своих пальцев и исчез. Кто же этот неизвестный? Может быть, очень известное лицо! Ведь дружеские отношения и связи танцовщицы были хорошо известны публике. Известен даже один бывший депутат от либеральной партии, которого в последнее время постоянно видели в обществе жертвы. Это была, так сказать, её «последняя победа».

Другая скандальная газетка также вступала в сражение:

«Не имеет ли в виду наш собрат бывшего депутата Джелу Ионеску?»

Следовал ряд вопросительных знаков и ссылки на светскую хронику, писавшую недавно о жизни и победах Беллы Кони. Статья была полна шуток, основанных на игре слов и остроумных намёках. Но — ничего ясного, конкретного. И всё это — лишь потому, что бывший депутат ещё был довольно влиятельным — и значит, опасным лицом.

Другая газета, в административное руководство которой входил бывший депутат, старалась отвлечь от нею внимание общественности, предлагая имена ещё четырёх мужчин, известных в мире кабаре и ночных баров. Это были: актёр Джордже Сырбу, директор ресторана «Альхамбра» господин Филип Косма, капитан кавалерии в отставке Серджиу Орнару и промышленник Оресте Пападат, живший поблизости от танцовщицы.

Эти пятеро мужчин возглавляли список фаворитов артистки, а значит, как утверждали некоторые газеты, должны были стоять и во главе списка подозреваемых.

Подводя итоги этим «сенсационным открытиям», одна более серьёзная газета издевалась над ревностными репортёрами, по мнению которых следовало арестовать по крайней мере половину населения Бухареста мужского пола.

«Почему только мужского? — самым серьёзным тоном вопрошала газета. — Нам кажется, что существует немало жён, готовых защитить свой семейный очаг ЛЮБЫМ СПОСОБОМ!».

Полиция молчала. Лишь на пятый день в одной из газет появилась фотография комиссара Пауля Михэйляну, который давал интервью:

«— В известном смысле мы кое-что нащупали, но, к сожалению, не можем привести доказательств, — заявил он.

— Если я не ошибаюсь, вначале вы поддерживали версию о самоубийстве? — спрашивал репортёр.

— Если бы полиция обнародовала каждое своё предположение и действие, тюрьмы опустели бы, а нарушители спокойно разгуливали бы среди нас! — ответил комиссар.

— Если я вас правильно понял, ваша версия о самоубийстве имела целью ввести преступника в заблуждение? — спросил репортёр.

— Вы поняли меня правильно.

— Но похоже, что это не помогло поймать убийцу! — иронически возразил репортёр.

— Потому что есть журналисты, которые считают себя более искусными следователями, чем сами следователи, и которые, в поисках сенсаций, вмешиваются в не касающиеся их дела. Они ведут “расследование”, ставят палки в колёса, печатают сведения, которые добывают не самыми благовидными путями, а результат этого “усердия не по разуму” заставляет преступника насторожиться и предупреждает его, что за ним следят!

— Значит, вы утверждаете, что вам помешала печать?!

— Да, именно так! — твёрдо заявил комиссар. — Печать, которая должна не охотиться за сенсационными известиями, а помогать нам. Авторы уголовной хроники должны публиковать лишь сведения, получаемые от полиции!»

Интервью Пауля Михэйляну вызвало волну протестов среди репортёров, считавших себя знатоками в области криминалистики.

«Комиссар оскорбляет печать!»

«Вместо того, чтобы поймать убийцу, комиссар Пауль Михэйляну “поучает” журналистов!».

«Если мы будем ждать сведений от полиции, у нас отрастут бороды, как у патриархов».

После пяти основных фаворитов под списком подозреваемых была проведена черта. Допущения, предположения, но ни одного доказательства!

«Значит, кто же из пятерых?» — спрашивала одна газета.

«Или, может быть, шестой?» — писала другая.

А третья шутила:

«Убийца нашёлся. Теперь ищут комиссара полиции, который мог бы его арестовать.»

В голове Аны всё перемешалось. Листая газеты и журналы, занимавшиеся «делом Беллы Кони», она несколько часов прожила в другом мире. Но это не помогло ей прийти к какому-либо выводу. В памяти у неё остались лишь вопросы, поставленные разными газетами, вопросы, ответить на которые было ещё труднее теперь, через двадцать лет… Самоубийство? Или — убийство?

Когда Эмиль зашёл в читальный зал Библиотеки Академии наук, Ана его даже не заметила, хотя он смотрел прямо на неё. Она была измучена, как выжатый лимон. От усталости у неё кружилась голова. Губительные страсти профессионала! — как частенько говорил Эмиль.

Они вышли.

— Ну как, обнаружила убийцу? — пошутил Эмиль.

— Да! Это один из пятерых или — ещё проще — шестой! — ответила она.

— А всё же, каково твоё впечатление? — поинтересовался Эмиль.

— Не спрашивай меня сейчас! Я никак не приду в себя…

— Ладно. Тогда давай-ка введём в наши организмы дозу фосфора, необходимого для мозга! Приглашаю тебя на обед!

— Куда? Мне не хочется идти в ресторан, там шумно…

— Там, куда я тебя поведу, будет тихо! Ни оркестра, играющего «Кавалерию» или «Кармен», ни звона вилок и ножей, ни возгласов официантов, ни запаха чеснока от рыбного соуса за соседним столиком.

— Эмиль! — воскликнула Ана, притворяясь испуганной.

— Подумать только: тебе удалось произнести такую длинную фразу, никак не связанную с расследованием! Это потрясающе! Голова не заболела?

— Именно поэтому, — подхватил шутку Эмиль, — мне и необходим фосфор. Я израсходовал свой последний запас.

Эмиль заказал стол в частном ресторанчике на улице Штефан чел Маре. Это было небольшое заведение с несколькими столиками наверху, на первом этаже, и с четырьмя — в полуподвале. Фирменным блюдом его была рыба. Свежую рыбу привозили трижды в неделю.

— Итак, господин Эмиль, вы поддерживаете комиссионеров[1]! — пошутила Ана.

— Этот достоин всяческого уважения! — возразил Эмиль.

— Он один из немногих, знающих, как нужно обслуживать клиентов. К тому же, у него всегда подают свежую рыбу. В то время как большинство других, зная, что публика привыкла к плохому обслуживанию, продолжают «традицию»… вокзальных буфетов!

— А нам как раз необходим фосфор! — засмеялась Ана в тот самый момент, когда официант принёс им поднос, на котором красовалась отварная стерлядь, гарнированная цельными картофелинами и благоухающая лавровым листом.

Бутылка фирменного вина, прямо со льда, зелёный лук, салат из свежих помидор и огурцов — деликатесы!

— Жаль, что у него нет дузико! — пожалел Эмиль.

— А это ещё что за… рыба? — удивилась Ана.

— Ты не знаешь классиков! — укорил её Эмиль, принимая серьёзный вид. — Во-первых, это не рыба, а напиток. Жан Барт в своём романе «Европолис» замечает, что стерлядь нужно запивать дузико! А во-вторых, я и сам не знаю каков вкус этого напитка. Кажется, это что-то болгарское… Или греческое.

— Кажется, да, — вспомнила Ана. — Греческий напиток, что-то вроде анисовой водки, — закончила она компетентно.

— Нужно спросить у Космы, — решил Эмиль.

И, пользуясь тем, что поименованный как раз вошёл в маленький зал полуподвала посмотреть, как здесь обслуживают клиентов и довольны ли они, подозвал его:

— Господин Косма!

Он тут же подошёл, вежливо улыбаясь.

— Я вас слушаю! Вы чего-нибудь желаете, что-нибудь не в порядке?

— Нет, напротив! Стерлядь великолепна, — заверил его Эмиль. — Я только хотел спросить вас, знаком ли вам напиток, называемый дузико?

— Дузико? Конечно! Это анисовая водка, греческий напиток; по-гречески он называется «узо». В магазине самообслуживания «Уник» вы можете найти два сорта этого напитка, «Узо Метакса» и «Узо Тона Ривал». Но если вы желаете получить более полную информацию, вон за тем уединённым столиком в углу (Косма незаметно указал глазами в ту сторону) сидит известный поэт С. А. со своим другом, вместе с которым он пишет сценарии для кино — разумеется, когда не сочиняет стихи. Он — настоящая энциклопедия в этих вопросах.

Благодарю вас! — ответил Эмиль. — Мне достаточно ваших сведений. Мы с моей приятельницей заключили пари, и она выиграла. Извините за беспокойство.

— Ничего, пожалуйста, — в свою очередь сказал Косма, вежливо кланяясь и направляясь к столику поэта.

Ана собиралась приступить к сладкому — торту с мороженым, как вдруг остановилась и подозрительно взглянула на Эмиля.

— Но откуда ты знаешь фамилию его?

— Э-э-э… просто услышал, как его подзывали к соседнему столику и запомнил, — с невинной улыбкой ответил Эмиль.

Дна взглянула на него вопросительно, потом вдруг наклонилась над столиком и шёпотом спросила:

— Косма… А имя?

— Кажется, Филип. Да, Филип Косма, — сделал вид, что вспоминает, Эмиль, и его глаза хитро блеснули под стёклами очков.

— Филип Косма?

— Да.

— Ага! — возмутилась Ана. — Значит, один из «пятерых».

— Похоже, что так…

— Прекрасно! Если это не простое совпадение, что предположить довольно трудно, тогда мой добрый приятель, вроде бы пригласивший меня на стерлядь, на самом деле просто решил опознать одного из!..

— Нет, конечно, не совпадение, — несколько смущённо признался Эмиль.

— Значит, я даже не могу рассчитывать на дружеское приглашение? Ты пригласил меня в интересах службы?

— У нас мало времени, — оправдывался Эмиль. — Осталось ведь всего девять дней. Да к тому же я просто горел нетерпением хоть краем глаза взглянуть на одного из главных персонажей «драмы Беллы Кони».

— Не извиняйся, я тебя простила, — успокоила его Ана и покосилась на бывшего директора «Альхамбры». Теперь, когда она знала, что это один из тех, на кого падало подозрение, её охватило профессиональное любопытство. Она пыталась найти что-нибудь общее между этим человеком и тем, которого она знала по фотографиям, сделанным двадцать лет тому назад.

Филип Косма, несмотря на свои шестьдесят лет, был ещё представительным мужчиной — высоким, с серебристыми волосами, с каким-то благородством во всех жестах. Сейчас он вежливо разговаривал с клиентами, сидевшими за соседним столиком, перечисляя своим мягким баритоном фирменные блюда ресторана.

Во время разговора бывший директор то становился слегка задумчивым, то чуть-чуть веселел, а Ана, ненавидевшая чёрные костюмы, вынуждена была признать, что Филипу Косме он очень идёт и ни на минуту не превращает его в официанта или в служащего похоронного бюро.

— Интересно, как выглядит человек, который двадцать лет носит в себе такую тайну? — шопотом спросила Ана.

— Может быть, именно так… — тоже шёпотом ответил Эмиль, кивнув в сторону Космы.

Ана старалась обнаружить в поведении Космы что-нибудь «особенное» — какое-нибудь беспокойство, волнение… «Правда, со смерти танцовщицы прошло целых двадцать лет, — думала Ана, — и, может быть, убийце удалось избавиться от груза моральной ответственности. Всё же, тот факт, что сейчас всего несколько дней отделяют его от того момента, когда истечёт давностный срок, и юстиция потеряет над ним власть, должен бы породить в нём некоторое беспокойство. Нет! Совершенно ясно: Косма не похож на человека, знающего, что всего несколько дней отделяют его от важнейшего события его жизни. И всё же, кто знает…»

Как бы то ни было, знакомство с Филипом Космой пробудило в Ане любопытство и усилило желание разрешить эту загадку.

— Если ты привёл меня сюда, чтобы сильнее привязать к этому таинственному случаю, тебе это удалось, — призналась Ана, когда Эмиль заплатил и они направлялись к выходу.

— Я сделал это не намеренно, но если это так, мне остаётся лишь радоваться.

И вдруг Ана вспомнила встречу в Библиотеке Академии.

— Эмиль, сегодня я совершила ошибку.

— Ты? — удивился Эмиль.

— Да. Когда я была в библиотеке, я встретила там человека, интересовавшегося «делом Беллы Кони».

— Неужели?! — поразился Эмиль.

Ана рассказала ему о происшедшем.

— Может быть, тебе просто показалось, что эта девушка интересуется тем же делом?

— Нет, нет, я уверена, что она изучала «дело Беллы Кони», — уверяла Ана?

— А в чём же твоя ошибка? — улыбнулся Эмиль.

— Мне не удалось… вернее, я даже не попыталась узнать её имя, — призналась Ана.

— Это не страшно… Имя можно узнать в любой момент, по библиотечной карточке.

— Да, ты прав, — облегчённо вздохнула Ана.

Они вышли на улицу. Сидя в ресторане, они даже и не заметили, что на дворе прошёл дождь. Мимолётный летний дождь. Теперь солнце снова показалось из-за тучи… Оно сильно грело сырой асфальт, и из него поднимались струйки пара. С водосточных труб ещё стекала вода, и её монотонный напев, казалось, располагал ко сну. Шоссе Штефан чел Маре было запружено спешившими прохожими. Трамваи и автобусы шли переполненные. Картина обычная для четырёх часов пополудни, когда люди выходят со службы. Эмиль остановил такси.

— Я подвезу тебя до дому, — сказал он. — Тебе нужно немного отдохнуть. Через два часа мы встретимся на работе. Может быть, нынче вечером у нас будет первая очная ставка.

— Ты поинтересовался: люди, которых подозревали двадцать лет тому назад, ещё живы? — спросила его Ана.

— Я ещё не знаю. Но у меня есть список их имён. Через несколько часов я буду знать это наверное.

Машина подошла к дому Аны.

— Значит, в шесть часов — опять за свой крест, — пошутила она, выходя из машины.

Эмиль поехал дальше, проклиная про себя безжалостное время, которое летит так быстро, когда этого не требуется.

В тот же день, к вечеру, не успел Эмиль войти в свой кабинет, как дежурный офицер сообщил ему, что его искал майор Николау из Архива Милиции; он просил, чтобы капитан Буня позвонил ему, как только придёт на работу. Эмиль вспомнил, что просил Николау найти ему досье всех людей, замешанных в «дело Беллы Кони». «Быстро работает наш майор», — улыбнулся Эмиль, набирая его номер. Телефон был занят. Майора «разрывали на части», как он обычно жаловался. Многие годы работая на одном и том же месте, он стал правой рукой тех, кто хотел поближе познакомиться с делами, казалось, уже канувшими в вечность. Благодаря своей исключительной памяти, долгой практике и особенно — редкостной страсти к своему делу, майор сам стал чем-то вроде ходячего архива.

Всегда готовый помочь своим сотрудникам — что доставляло ему подлинное удовольствие — Николау не просто добывал для них сухие данные. Он делал на полях многочисленные пометки, в которых наблюдательность переплеталась с иронией. И всё же у этого замечательного майора было своё слабое место: он постоянно ворчал, уверяя, что все его варварски эксплуатируют, не жалеют и пр. Это был небольшой реванш за те головоломные загадки, которые задавали ему эти «осквернители архивов», как он называл их, когда был сердит, или эти «заблудшие археологи», как он же называл их в шутку.

Видя, что по телефону его не найти, Эмиль решил спуститься в подвал, забитый архивными папками.

— Эка! Тебя только здесь не хватало! — проворчал, увидев его, Николау.

— Мне передали, что вы меня искали, — попробовал оправдаться Эмиль.

— Искал, как же… соскучился я о тебе! Может, я хотел поблагодарить тебя за то, что ты навязал мне эту обузу? Слыханное ли дело — разыскивать карточки, заведённые на типов, которые двадцать лет тому назад бражничали по бухарестским кабакам? Прекрасное занятие! Где я их найду? Или ты думаешь, что они ждали тебя все эти двести сорок месяцев, то есть семь тысяч триста дней, для того, чтобы ты за одну неделю пролил свет на это запутанное дело, обнаружив убийцу? Смотри, молодой человек, не зазнавайся! Конечно, после «дела Оленя» ты стал знаменитостью…

Эмиль покорно пережидал, пока пронесётся буря. Так и случилось. Майор вдруг резко изменил тон:

— Всё с той хорошенькой сотрудницей работаешь?

— Всё с ней, — ответил Эмиль, чуть краснея.

— Да, так о чём ты меня просил? Данные о «деле Беллы Кони?» Да, я помню, оно наделало тогда много шуму. Я здесь же работал. Много подозрений, много разговоров — и никаких результатов. Если бы расследование продолжали, что-нибудь непременно бы выплыло. Но тогда было столько событий! Выборы, голосуйте за Солнце[2], полицию начали реорганизовывать… И страсти, вызванные смертью танцовщицы постепенно улеглись, а папка с делом прибыла ко мне. Но зачем я тебе всё это говорю? Тебя, наверное, тогда ещё и на свете не было, уважаемый коллега…

Вдруг Николау резко прервал свою болтовню.

— А вы сами что думаете об этом деле? — поспешил Эмиль воспользоваться паузой.

В Главном управлении говорили, что этими «паузами» — казалось бы, случайными, — Николау пользовался специально для того, чтобы проверить реакцию собеседника.

— О каком деле? — спросил Николау так, словно только что свалился с неба.

Эмиль, прекрасно знавший его «игру», спокойно напомнил:

— О деле Беллы Кони.

— Ах, да, «дело Беллы Кони». Много воды утекло, много пыли осело… Я — ничего не думаю… Кто я такой? В конце-концов вы начнёте спрашивать моё мнение обо всех преступлениях, совершённых в городе за последние двести лет!

— Вы всё же считаете, что это было преступление? — насторожился Эмиль.

— Нет!.. Просто Бёлле Кони вдруг страшно захотелось умереть. Так что ты у меня просил? Ах, да, карточки… Хм… вот они… у меня здесь целая папка. Погляди, не пригодится ли тебе что-нибудь, — продолжал Николау, вручая Эмилю пожелтевшую папку. С «делом Оленя» ты справился, посмотрим теперь… Только не требуй от меня отпечатков пальцев на кофейной чашечке двадцатилетней давности, — пошутил он.

Но Эмиль твёрдо решил вытянуть из Николау всё, что можно. То, что он упомянул кофейную чашечку, доказывало, что он помнит некоторые детали, связанные со смертью танцовщицы.

— Значит… вы об этом случае ничего не помните? — как бы между прочим спросил Эмиль.

Это тоже был приём, изобретённый сотрудниками майора. Притворяясь, что понимают его и сочувствуют его огорчениям, они покорно проглатывали его мелкие придирки, а потом начинали задавать вопросы, окольным путём выведывая немало ценных данных, которые Николау выкладывал после некоторого сопротивления.

Это было небольшое удовлетворение, которое майор получал за огромную помощь, которую он оказывал своим сотрудникам. По правде говоря, Николау и сам знал их «игру» и с удовольствием шёл в ловушку. Поэтому, мрачно нахмурившись, он продолжал:

— Ничего не помню!

— Жаль… — сказал Эмиль, казалось бы, смиряясь. — А я хотел задать вам несколько вопросов.

— Задал бы двадцать лет тому назад! — взорвался Николау. И добавил иронически: — Ах, да, я и забыл, ты ведь тогда только что родился… Да, кстати, отчего ты занялся именно этим делом? Почему ты, чёрт возьми, не оставляешь мертвецов в покое? Убийце осталось всего несколько дней, и он сможет совсем успокоиться. Наверное… дней десять-пятнадцать… а ты хочешь отобрать у него этот единственный в своём роде шанс! — продолжал майор вполушутку-вполусерьез. И вдруг резко вернулся к вопросу Эмиля: — Что я об этом думаю? В газетах появилась гипотеза, что убийцей был один из пяти претендентов на постель танцовщицы. Извини за грубость, но дело обстояло именно так… Но, в конце концов, почему это не мог быть один из шести или семи, верно?

— Что вы знаете о следователе?

— Как же его звали… Погоди, дай вспомнить. Пауль Михэйляну… Что я знаю?.. Почти что ничего… Очень хороший следователь, великолепный! Его считали одним из лучших комиссаров полиции. Тонкая интуиция, богатое воображение и способность к глубоким выводам. Но на этом деле он сорвался! Или, может быть, был вынужден отказаться от него, когда узнал, что виновный — важное лицо. Недаром же он вскоре вышел в отставку… Не знаю, что он делает сейчас. Я его хорошо помню. Да, да, это был способный полицейский следователь. В то время я тоже работал с ним несколько месяцев… Он был довольно-таки известным, в печати часто говорили об его разоблачениях. Специальностью его были уголовные преступления. Кажется, уйдя из полиции, он работал в разных местах. В последний раз, когда я о нём слышал, он был чем-то вроде юрист-консультант на нефтеобрабатывающем комбинате в Брази… Ну, хватит! Нечего болтать, ты ведь у меня не один, — оборвал себя Николау.

— Ухожу! И… большое спасибо!

— Обрати внимание на то, что один из заподозренных умер. Может быть, как раз он-то и был убийцей! — крикнул ему вслед Николау.

«Да, только этого не хватало!» — думал Эмиль, поднимаясь по лестнице к себе в кабинет. И пожурил себя: — «Нет, это и в самом деле чересчур… с чего это я решил поймать убийцу через двадцать лет после совершения преступления, когда он, может быть, уже привык к мысли, что ускользнул от кары… Через двадцать лет… Как у Дюма…»

Продолжая раздумывать всё о том же, Эмиль вдруг поймал себя на мысли, что ему было бы очень жаль, если бы оказалось, что убийца умер и таким образом ускользнул от наказания. «Во всяком случае, нужно восстановить справедливость», — попытался он оправдать свой интерес к этому делу.

Вернувшись в свой кабинет, Эмиль сел за стол, немного ослабил узел галстука, к которому никак не мог привыкнуть, и решил до прихода Аны полистать полученные от Николау бумаги.

Из пяти человек, двадцать лет тому назад заподозренных в преступлении, живы были четверо:

1. Филип Косма, 62 года. Вдовец, дочь замужем за доктором. После 1948 года работал в государственном секторе, в сети общественного питания. Был простым официантом, затем, благодаря своему трудолюбию и опыту, стал директором — сначала в ресторанчике «Грэдиница», затем в «Чине» и наконец — в «Лидо». Два года назад вышел на пенсию. Несколько месяцев тому назад снял маленький ресторанчик на улице Штефан чел Маре и превратил его в прекрасное заведение, в чём сказался его талант хорошего хозяйственника. Благодаря репутации «аристократа» своего цеха, безупречному обслуживанию клиентов и слабости к людям искусства он привлёк в это скромное заведение несколько видных представителей бухарестской богемы. Во главе этой маленькой группы стоит Георге Негинэ, кинорежиссёр, украшающий заведение своей массивной фигурой и гайдуцкими усами; место «секретаря» занимает прозаик Стелиан Кроатул, он же Вульпашин. Девиз заведения: «Ура — и на вокзал!» — так как после его закрытия главарь, в сопровождении всей «банды», переходит в вокзальный ресторан, открытый до утра. Филип Косма любит болтать с этими посетителями, нередко откладывающими плату «до лучших дней», рассказывая им о Бухаресте прошлых времён. Следует запомнить одну его важную черту: всё время, пока он был материально ответственным лицом в государственных учреждениях общепита, его поведение было безупречным. На его карточке Николау сделал следующее замечание. «Кажется, смерть танцовщицы его очень взволновала. Любовь? Или что-то другое?»

2. Актёр Джордже Сырбу. 58 лет. Трижды разведён. Бездетный. Проживает на улице Брезояну. С 1948 года играет в Городском театре; считается одним из его лучших актёров. Преподаёт в Театральном институте, где ведёт класс. Хороший преподаватель, хороший актёр, выпестовавший целую плеяду молодых талантов. Прекрасный чтец, сам пишет стихи, часто выступает по телевидению. Хорошо зарабатывает.

Примечание Николау:

«О нём говорят многое. Например, что он бабник… (а сколько их, таких!..) Делает вид, что он не от мира сего, чтобы избавиться от повседневных забот. См. его книгу “За кулисами”. Всё же внимание! — человек странный. Но не больше того…»

3. Серджиу Орнару. Бывший капитан кавалерии, 65 лет. Женат, на пенсии. Живёт в домике на озере Снагов. В 1948 году ещё служил в армии. Участвовал в вооружённом восстании и проделал всю антигитлеровскую кампанию 1944–1945 гг. Впоследствии имел неприятности, был уволен из армии, а через три года взят снова, с восстановлением во всех правах. Сейчас занимается рыбной ловлей — это его хобби. Двое сыновей: один — доктор в городе Питешть, второй — инженер в Брашове.

Примечание Николау:

«Честный человек. Любил женщин, вино и стихи. Товарищи по полку называли его “лирическим наездником”. Затем, подчёркнуто: Был жестокий ревнивец и такой “лирик”, что… мог убить Беллу Кони…»

4. Бывший депутат Джелу Ионеску. 58 лет. Женат, одна замужняя дочь, актриса провинциального театра. Несколько лет находился под арестом за нелегальное хранение золота. В настоящее время адвокат в одной из коллегий Бухареста.

Примечание Николау:

«Хороший адвокат, но не слишком честный. Не думаю, что имел смелость совершить преступление… Впрочем, кто знает?..»

5. «Ускользнувший», Оресте Пападат. Умер несколько лет тому назад; бывший крупный богач, владелец земли и доходных домов. На полях его досье Николау отметил: «Жена Пападата ещё жива и проживает на площади Росетти, в здании бывшей гостиницы “Флорида”, теперь — студенческого общежития. Это здание было собственностью Пападата и после национализации ему оставили две комнаты, в которых он жил с женой. Сын и дочь уехали в Грецию осенью 1948 года».

Среди бумаг Эмиль обнаружил небольшую написанную красным карандашом записку: «Внимание: женщины! Не забывай — они мстительны!»

Это замечание несколько сбило его с толку. Николау просто шутил или записка имела определённый смысл? По правде говоря, отнюдь не исключено, что жена одного из друзей Беллы Кони… «Но ведь в таком случае число подозреваемых сразу же удваивается! Ну и путаница!..» — вздохнул Эмиль. И его вдруг охватило страстное желание бросить всё и заснуть до того самого дня, когда истечёт давностный срок, и он сможет сообщить об этом по начальству…

Но Николау давал ещё несколько сведений — о главных свидетелях:

1. Ирина Добреску, в замужестве Нягу. В год смерти танцовщицы ей было 25 лет. Бывшая камеристка актрисы. В настоящее время живёт на улице Десяти столов, возле Пожарной каланчи. Трое детей. До 1955 года работала на текстильной фабрике, затем вышла на пенсию по болезни. Муж — мастер-осветитель в театре Джулешть, довольно хорошо зарабатывает.

Примечание Николау:

«Показания бывшей камеристки довольно-таки сомнительны… Внимание!..»

2. Елена Фаркаш. В момент смерти танцовщицы — 38 лет. Бывшая костюмерша в театре «Альхамбра», в настоящее время — мастерица по изготовлению париков в Национальном театре. Замужем, четверо детей. Старшему больше 30 лет. Она живёт на улице Глинки, в квартале Флоряска. Частным образом изготовляет вместе с дочерью парики и очень хорошо зарабатывает.

«Внимание! Елена Фаркаш ненавидела Кони!».

3. Василе Нягу, муж Ирины Добреску. Бывший электрик в театре «Альхамбра». Обвинялся в краже, впоследствии обвинение было снято. Из уборной танцовщицы исчезли драгоценности. Среди других, Белла Кони подозревала и Нягу.

Примечание Николау:

«Василе Нягу + Ирина Добреску (камеристка, которая станет его женой) + исчезновение драгоценностей = проверить… подумать…»

Наконец, на отдельном листочке — несколько сведений о дочери танцовщицы. После смерти Беллы Дойна Коман жила у женщины, которую считала своей матерью и к которой относилась, как дочь. В день драматического события Дойне едва исполнилось два года. Имя женщины, которая вырастила Дойну, Николау выписал заглавными, буквами: ФЛОРИКА АИОАНЕЙ. «Почему бы это? Какой особый смысл таило в себе это имя, написанное иначе, чем другие?» Эмиль глядел на записку, как на шифрованный документ: он знал, как серьёзно относились его коллеги к заметкам майора Николау, на первый взгляд вполне безобидным — казалось бы, случайным размышлениям или простым капризам.

Эмиль позвонил в буфет и заказал две чашечки крепкого кофе. И вовремя: не успел он повесить трубку, как в кабинет вошла Ана.

— Отдохнула? — спросил Эмиль.

— Не слишком. Я ведь занята: ищу преступника, — ответила девушка садясь на стул.

— И нашла?

— Да! Это один из пятерых, — уверенно ответила Ана.

— Или из десятерых, — возразил Эмиль.

— Откуда же ещё пятеро? — удивилась Ана.

— Мстительные жёны пятерых поклонников, — усмехнулся Эмиль, вспомнив пометки Николау.

— Да! Ты прав. А я об этом и не подумала! — вздохнула Ана.

— Представь себе жену, которая, заметив, что отношения её мужа с танцовщицей угрожают её семейному очагу, решилась убить соперницу.

— Женщины обычно используют яд. Это более утончённо.

— Особенно если не умеешь стрелять, — вставил Эмиль.

Между тем принесли кофе.

— Значит, принимаемся за работу! — предложила Ана. — Начнём с тщательного изучения дела.

— У меня другое предложение, — возразил Эмиль. — Прежде чем читать дело, нужно познакомиться с главными героями, так или иначе связанными с событием. Другими словами — начнём расследование заново, соберём новые данные, сравним их с данными досье и сделаем выводы.

— Но эти люди, скорее всего, просто-напросто не впустят нас в дом, считая, что мы гоняемся за привидениями. Да и кто ещё что-нибудь помнит по прошествии двух десятилетий?

— Напротив, я думаю, что в головах наших героев через столько лет сохранились лишь самые важные подробности. К тому же, именно за давностью событий никто из них больше не будет уклоняться от ответов и что-нибудь скрывать.

— Никто, кроме убийцы.

— Конечно, — согласился Эмиль. — И всё же люди, кое-что знавшие, молчали тогда, не желая впутывать свои имена в скандальную шумиху, поднятую печатью. Теперь, когда о деле забыли, а их воспоминания прояснились, для сдержанности больше нет оснований.

— Может быть, ты и прав… С чего мы начнём?

— Пойдём по тому же пути, по которому шёл и первый следователь. Начнём с показаний Ирины Нягу, урождённой Добреску. Она живёт возле Пожарной каланчи.

— А почему не начать с самого следователя? — спросила Ана.

— То, что он думал двадцать лет тому назад, я знаю из досье, а о сегодняшнем мнении я спрошу его под конец, чтобы не подпасть под его влияние.

— Будем пить кофе или сразу отправимся?

— Выпьем кофе, — галантно предложил Эмиль. — А ты, между тем, посмотри фотографии камеристки, — добавил он, вынимая из досье фотокарточку, с которой смотрела молодая девушка с тонкими чертами лица.

Ана медленно потягивала кофе, разглядывая фотографию. Правда, она уже видела снимки бывшей камеристки в газетах. И те и другие говорили о том, что Ирине нравилось позировать — и в прямом и в переносном смысле этого слова. Переняв обычаи того мира, в котором она жила, она тоже стала играть — и не без успеха.

Ана вспомнила, что одна из газет того времени поместила целых три фотографии Ирины Добреску в трёх разных, хорошо обдуманных позах. На одной из них — камеристка, обнаружившая труп, на второй — она же, в отчаянии плачущая над хозяйкой, а на последней — улыбающаяся репортёру.

— Николау предлагает обратить на неё особое внимание, — сказал Эмиль.

— Почему? — удивилась Ана.

— Не знаю… Кража или что-то в этом роде, в которую она была замешана вместе с её теперешним мужем.

— Прекрасно! Разберёмся на месте, — решила Ана, поднимаясь.

Они вышли из кабинета и, поймав такси, прибыли по назначению.

Сведения Николау были точными: Ирина Добреску, в замужестве Нягу, жила на улице Десяти столов в одноэтажном доме с двором. Когда Ана и Эмиль прибыли к ней, Ирина была в саду; нагнувшись над грядкой, она пропалывала цветы. Ану поразила разница между Ириной Добреску, которую она знала по фотографиям, и Ириной Добреску-Нягу, стоявшей сейчас перед ней: это была преждевременно состарившаяся женщина, толстая и морщинистая, но не забывшая, что некогда была молодой, да сверх того и красивой. Остатки кокетства — слишком броско накрашенное лицо, выцвеченные соломенные волосы и яркий капот — её не красили.

— Госпожа Нягу? — обратился к ней Эмиль.

— Да, это я…

— Урождённая Добреску?

— Да, — повторила женщина, на этот раз удивившись.

— Мы из милиции, — Эмиль показал удостоверение.

— Боже мой, что такое? — испугалась мадам Нягу. — Несчастный случай?

— Нет, нет… — поспешил успокоить её Эмиль. — Мы хотели бы вас кое о чём расспросить… Это старая история… разумеется, если вы не возражаете.

— Да, да, конечно… — с облегчением вздохнула хозяйка.

— Но пожалуйста… войдите… Господи, как я испугалась… Пожалуйста, входите, барышня, — настаивала мадам Нягу, пришедшая наконец в себя.

Они пересекли большой холл и вошли в столовую. Новый мебельный гарнитур «Дунэря» ещё источал запах леса; стоявший в углу телевизор «Дачия» смотрел на посетителей своим большим глазом, а маленькая библиотека, состоявшая в основном из книг коллекции «Знаменитые женщины», выдавала литературные пристрастия хозяйки. Повсюду царила образцовая чистота. Казалось, что хозяйка целый день не выпускает из рук тряпку.

— Сварить вам кофе? — вежливо предложила мадам Нягу.

— Нет, спасибо, мы только что пили, — ответила Ана, сгорая от нетерпения увидеть, как хозяйка начнёт распутывать нить, запутанную два десятилетия тому назад.

— Тогда — варенья! — снова предложила хозяйка.

— Нет, не беспокойтесь! — отказался на этот раз Эмиль.

— Какое же беспокойство? — возразила женщина. — Как же это, вы приходите ко мне в дом, и я вас ничем не угощу?

И, чтобы не получить нового отказа, она быстро направилась к шкафчику и вынула из него банку варенья.

— Это из инжира, — с гордостью сказала она. — Я сама сварила, из плодов с того дерева, которое вы видели во дворе.

Эмиль смущённо пожал плечами: по правде говоря, он его не заметил.

— Да… я видела, — быстро сказала Ана, чтобы доставить хозяйке удовольствие.

— Это одно из немногих инжирных деревьев Бухареста, — так же гордо продолжала хозяйка.

— А зимой что вы с ним делаете? — счёл своим долгом поинтересоваться Эмиль.

— Ох, и не спрашивайте! У корней наваливаю большую кучу земли, ствол обвязываю соломой, а сверху обматываю мешковиной. И всё же, когда стоят большие морозы, дрожу от страха, чтобы оно не замёрзло.

Говоря всё это, хозяйка положила варенье на блюдечки и, расположив их на серебряном подносе, поставила перед гостями. Затем наполнила стаканы водой из холодильника и наконец уселась за стол, вопросительно глядя на посетителей. Теперь, когда обязанности хозяйки были выполнены, мадам Нягу вспомнила, что она имеет дело с представителями милиции.

— Как я вам уже сказал, мы пришли, чтобы поговорить об одной старой истории, — попытался подготовить её Эмиль. — О старой истории, которая, однако, интересует милицию. Так что пусть вас не удивляют вопросы, которые я буду вам задавать.

— Чего же мне удивляться? — возразила хозяйка, уже теперь очень удивлённая.

— Помните ли вы танцовщицу Беллу Кони?

— Господи! Как же мне её не помнить! — воскликнула женщина. — Слыханное ли дело! Мадам Дина, бедняжка… Но как это вы о ней вспомнили?

— Вы были к ней привязаны? — спросил Эмиль, не отвечая на вопрос.

Эмиль и Ана пристально смотрели на хозяйку. Ирина Нягу колебалась. Она опустила глаза, но Эмилю показалось, что он успел заметить в них следы злобы. Может быть, женщине не слишком приятно было вспоминать времена, когда она вынуждена была обслуживать танцовщицу и выполнять все её прихоти.

— Да, — ответила Ирина после длинной паузы. — Я была привязана к мадам Дине… Она была ко мне добра…

«Почему она колебалась? — думала между тем Ана. — Ведь она могла бы просто “сыграть” сцену, как делала это раньше.»

— Варенье великолепное, — заявил Эмиль, ставя блюдечко на поднос. Но у хозяйки пропала всякая охота говорить об единственном в своём роде инжирном дереве Бухареста. Её мысли улетели назад, к тем временам, когда она была камеристкой танцовщицы, когда восхищалась ею и завидовала её шикарной жизни или — ненавидела её за капризы избалованной женщины.

— Бедная мадам Дина! — пробормотала, словно про себя, Ирина Нягу.

— Это вы нашли её… — Эмиль остановился. Он хотел спросить, она ли первой обнаружила смерть хозяйки, но раздумал. Вопрос показался ему неудачным, и он решил спросить об этом окольным путём. Но Ирина Добреску поняла.

— Да, я…

— В котором часу? — спросил Эмиль.

— Утром, в пять часов.

Казалось, она на минуту усомнилась, но потом продолжала: — Да, я помню… Девочка была больна, у неё поднялась температура… Я испугалась и решила разбудить госпожу. Стучу в дверь — никакого ответа. Сначала я удивилась: я знала, что она спит очень чутко. Постучала снова, потом приоткрыла дверь… И увидела госпожу, распростёртую на ковре. Я испугалась, окликнула её. Потом подошла и вижу: у неё вся грудь залита кровью. Господи, и сейчас не могу забыть! Не знаю, сколько раз она мне снилась так, вся в крови…

И Ирина Добреску, со слезами на глазах, перекрестилась.

— Вы сообщили об этом в полицию?

— Да… я позвонила в полицию.

— Сразу же?

— Нет! — ответила она после короткой паузы. — Сначала я позвонила господину… Ах, я забыла, как его звали… друг госпожи, офицер…

— Господин Серджиу Орнару? — напомнил ей Эмиль.

— Да, да! — воскликнула Ирина, довольная. — Он самый. Я боялась, как бы к телефону не подошла его жена. Но в конце концов не ответил никто.

— Почему вы решили позвонить именно ему?

— Сейчас я даже и не помню…

— Конечно, ведь прошло столько лет, — согласился с ней Эмиль. — Но в конце концов вы всё же сообщили в полицию?

— Да! В наше отделение полиции.

— В ту ночь вы не слышали какого-нибудь шума в комнате госпожи? Может быть, выстрелы?

По лицу Ирины Нягу прошла тень боли или страха. Она снова заколебалась, и наконец ответила:

— Нет… ничего не слышала…

— Ваша комната находилась близко от спальни хозяйки?

— Нет… не слишком близко… призналась мадам Нягу. — Но я ничего не слышала! Я спала в одной комнате с девочкой. Ухаживала за ней всю ночь и устала…

— Не заметили ли вы чего-нибудь особенного в поведении Беллы Кони накануне её смерти?

— Насколько я помню, ничего. Обычно она возвращалась в час ночи. Иногда звала меня, чтобы помочь ей раздеться, иногда — нет. В ту ночь она знала, что я усталая, так как накануне не спала из-за девочки. Так что не разбудила меня. Потом… но как я могу вспомнить всё это через столько лет?

— Да, конечно, — согласился Эмиль.

— Тогда я сказала всё… И подписала свои показания. Да, да, я сказала всё, что знала… — И вдруг: — Но как это вы вспомнили об этом по прошествии стольких лет?

— Ана, которая работает у нас служащей, учится на юридическом факультете, — попытался выкрутиться Эмиль. — И, среди прочих дел, изучает «дело Беллы Кони».

— Да, да, — подтвердила Ана, не переставая с едва скрываемым любопытством наблюдать за Ириной Нягу.

— Господи, я надеюсь, вы не собираетесь писать об этом в какой-нибудь газете?! — испугалась Ирина. — Знаете, теперь ведь другие времена, у меня взрослые дети. И потом, газетчики… Боже, сколько я вынесла из-за них после смерти мадам Дины… Они меня просто на куски рвали…

— Не беспокойтесь, — прервал её Эмиль, — теперь такого не будет. Всё это уже давно умерло. Мы просто собираем данные для научной работы.

— У вас есть дети? — поинтересовалась Ана.

— Конечно… два мальчика и девочка!

— Они ходят в школу?

— Старшему сыну восемнадцать лет, он работает электриком в кооперативе «Лифт». Дочь учится в школе медсестёр.

— Дети хорошие, послушные? — поинтересовалась Ана.

— Да, слава богу… хорошие. Самый младший, который учится сейчас в четвёртом, очень способный. Даже на рояле играет, — похвалилась бывшая камеристка.

— А муж? — продолжала Ана.

— Он мастер-осветитель в театре Джулешть. Когда мы познакомились, он работал электриком в «Альхамбре». — Ирина на минуту остановилась, потом заверила их: — Мы познакомились, когда шло следствие… То есть после смерти госпожи…

Эмиль вздрогнул. То, что Ирина Нягу поспешила уточнить время и условия, в которых она встретилась со своим мужем, показалось ему странным. У него было ощущение, что он за что-то ухватился. За что-то неопределённое, заключённое, может быть, в одном слове или в одной мимолётной фразе…

Ирина, как видно тоже недовольная собой, продолжала:

— Тогда нас вызвал господин следователь. Он знал мадам Дину.

— Кто, Пауль Михэйляну? — удивился Эмиль.

— Да, он самый… И Ирина Нягу опять остановилась, соображая, не допустила ли она новый промах. Потом всё же продолжала: — Он познакомился с госпожой по случаю другого расследования.

— Какого именно? — Эмиль притворился, что не знает в чём дело.

— Из уборной госпожи исчез браслет, — не слишком охотно продолжала Ирина. — Сообщили в полицию, и господин комиссар Михэйляну начал следствие.

— Вещь была ценная?

— Не знаю, — быстро ответила Ирина. Последовала новая пауза.

Эмиль смотрел прямо на неё. Он был более чем уверен, что бывшая камеристка недовольна собой за то, что ответила слишком быстро. Как могла она не знать цены браслета, если вещи актрисы были знакомы ей, как свои собственные? Результат этого подозрения сказался незамедлительно.

— То есть, погодите… дайте вспомнить… Да, да, это был золотой браслет с брильянтами. Очень дорогой. Она получила его от одного богатого грека. Не помню его имени. Кстати, его тоже подозревали в убийстве госпожи…

Видя, что Ирина Нягу пытается переменить тему, Эмиль вернул её к истории с браслетом:

— Когда произошла кража?

— По правде говоря, она даже не была уверена, что его украли. Может быть, она его потеряла, так же как за несколько месяцев до того потеряла золотой крестик.

— А когда примерно пропал браслет? — настаивал Эмиль.

— Да… за несколько месяцев до её смерти. Месяцев за пять-шесть… что-то в этом роде…

— Кого обвинила сама Белла Кони?

— Сначала свою костюмершу, очень острую на язык молдованку. Говорят, она даже грозила госпоже. Потом в театре разнёсся слух, что молдованка убила её, чтобы отомстить за то, что она назвала её воровкой. Ещё она подозревала Нягу, — неохотно продолжала Ирина, стараясь показать, что её нисколько не волнует лёгшее на её мужа подозрение.

— Какого Нягу? — Эмиль хотел, чтобы Ирина уточнила свои слова.

— Моего мужа. То есть, тогда мы ещё не были женаты.

— Эмиль переглянулся с Аной.

— У госпожи Беллы Кони было много… друзей? — задал Эмиль следующий вопрос.

Ирина Нягу засмеялась.

— Понимаю, что вы хотите сказать… Не думайте, что госпожа была из тех, которые… Нет, боже упаси! Но она была артистка, и к тому же красивая. Мужчины по ней с ума сходили. Правда, она и сама, будучи довольно-таки сентиментальной, часто влюблялась. В то время она любила Филипа Коему. Его я хорошо помню. Он всегда приносил целые охапки цветов. И каких дорогих!.. После смерти госпожи я встречала его ещё несколько раз. Шесть месяцев тому назад он даже заходил сюда, ко мне. Случайно проходил по улице, увидел меня и узнал. Я пригласила его, и он вошёл. Очень симпатичный человек, и такой деликатный…

Новый взгляд, которым обменялись Эмиль и Ана, запечатлел в их памяти эту «случайную» встречу.

— И вы, конечно, вспомнили обо всём, что тогда произошло? — Эмиль продолжал нащупывать почву, а Ана сгорала от нетерпения.

— Да… Конечно… Поговорили о том, о сём, вспомнили и смерть госпожи. Бедный господин Филип даже спросил меня, не интересовался ли кто-нибудь этой печальной историей.

— А, вот оно что! — прошептал как бы про себя Эмиль.

— Да, и мы посмеялись, потому что через столько лет — кому придёт в голову этим интересоваться?.. И вдруг вы приходите сегодня и спрашиваете меня… Вот ведь как бывает…

— То есть, о чём же вас спрашивал господин Филип? — поинтересовался, как бы между прочим, Эмиль.

Ирина бросила на него подозрительный взгляд.

— О чём ему спрашивать?.. Да, помню, он сказал: «Помните ли вы ещё бедную Беллу?.. Мы все её позабыли… Или, может быть, вас кто-нибудь о ней спрашивал?» Вот и всё, — отрезала Ирина, снова подозрительно глядя на гостей и следя за их впечатлением.

Что-то неопределённое плутало в воздухе, какое-то недоверие… Это подозрение смешивалось у Эмиля с впечатлением, что они говорят уже не о старом случае, а о деле, происшедшем несколько дней тому назад. Он был уверен, что больше хозяйка ничего не скажет. Замкнётся в себе, постарается запутать то, что не хотела открыть и двадцать лет тому назад. Воспоминание о смерти танцовщицы вдруг стало для неё слишком ярким, и это пробудило в ней инстинкт самозащиты. И в самом деле, Ирина Добреску молчала, думая, вероятно, о вопросах, которые за этим последуют, и об ответах, которые она должна будет дать.

— О дочери госпожи Кони вы что-нибудь знаете? — спросила Ана в надежде вытянуть из Ирины ещё хоть что-нибудь.

— О Дойне? Нет.

— Вы не видели её с тех пор?

— Нет! — ответила Ирина, думая о другом.

— Я слышала, что она живёт у какой-то родственницы, — снова попыталась завязать разговор Ана.

— У родственницы?

Ирина начала собирать блюдечки, явно пытаясь выиграть время, чтобы понять, рискует ли она чем-нибудь, отвечая на этот вопрос. Потом решилась:

— Я не думаю, чтобы эта женщина была её родственницей. Это портниха или что-то в этом роде. Говорят, что родственница, но я не думаю… У госпожи Дины не было близкой родни.

— Вы сразу же ушли из дома танцовщицы?

— Да. Я больше не могла там жить. Она мне всё время мерещилась, распростёртая на ковре… мёртвая… Я помню, что на какое-то время в доме поселилась так называемая родственница из провинции. Я считаю, что она приезжала, чтобы что-нибудь урвать из мебели или одежды. Вы знаете, так всегда бывает в подобных случаях. Ирина сделала невольную паузу и решительно добавила: — Я унесла только свои вещи, не взяла даже ни одного платья из тех, что мне подарила госпожа. Потому что не хотела, чтобы меня заподозрили в краже. Я и так боялась того комиссара, который вёл дело.

— Михэйляну? — снова напомнил ей Эмиль.

— Да, господина комиссара Михэйляну, который, по правде говоря, и привёз эту «родственницу из провинции». Он заявил, что всё, что находится в доме, принадлежит девочке, то есть Дойне. И не разрешил унести даже иголки.

— А отец девочки? — спросила Ана.

— Ох, отец! Я его никогда и не видела. Мадам развелась с ним ещё до того, как родилась Дойна. Он был, кажется, моряком, капитаном парохода или чем-то в этом роде. И всё время в отъезде, так что они не часто виделись.

— А у этой женщины, которая содержит девочку, есть деньги?

— Бог её знает… Честно говоря, я этим даже и не интересовалась. Я думаю, что есть, раз она взяла на себя такую обузу. Ведь её никто не заставлял.

У Эмиля было ощущение, что женщина может сообщить в связи с дочерью танцовщицы что-то важное, но колеблется. Он решил не торопить событий и не осаждать её вопросами, которые могли бы её испугать.

— Я задал вам этот вопрос, так как думал, что вы любили Дойну. Ведь даже при жизни матери девочка была больше с вами.

Эмиль попытался применить другую тактику и, кажется, не ошибся.

Хозяйка начала проявлять признаки беспокойства. Волнение, которое она больше не могла скрыть, овладевало ею всё сильнее. Вдруг во дворе послышался шум мотоцикла.

— Это муж! — воскликнула Ирина, подбегая к окну.

На улице стемнело. Они лишь сейчас заметили, что пролетело много времени, и в комнате наступили сумерки.

— Пожалуйста, не говорите ему, зачем вы пришли… — быстро сказала женщина и добавила: — Не следует откапывать мёртвых.

В комнату вошёл муж Ирины, высокий мужчина лет пятидесяти пяти. Он в недоумении остановился в дверях, потом, вспомнив о хороших манерах, сказал «добрый вечер» и слегка поклонился. На нём был кожаный пиджак и облегающие вельветовые брюки, вероятно, привезённые из какой-нибудь заграничной поездки. Снимая мушкетёрские перчатки, в которых он водил мотоцикл, он вопросительно смотрел на гостей беспокойными чёрными глазками.

Эмиль и Ана поднялись, и Эмиль обратился к хозяину:

— Извините, пожалуйста. Мы получили неправильные сведения в связи с обменом квартиры…

И они быстро вышли, уверенные в том, что Ирина Нягу, урождённая Добреску, успешно разовьёт предложенную ими версию.

Хозяйка проводила их до дверей, и Эмиль успел сказать:

— Если со временем вы вспомните что-нибудь важное в связи с тем, о чём мы говорили, прошу вас отыскать меня в Главном управлении милиции на улице Штефан чел Маре. Спросите у вахтёра капитана Эмиля Буня.

— Что мне вспоминать? — испуганно прошептала Ирина, оглядываясь, чтобы проверить, не идёт ли за ней муж. — Я сказала вам всё, что знала… больше мне говорить нечего.

— Ну что ж… — согласился Эмиль. — Делайте, как считаете нужным… Ещё раз, простите за беспокойство…

— Пожалуйста, — поспешно ответила хозяйка, запирая за ними ворота.

Оставшись один, капитан Буня раздумывал, куда ему идти. Однако «дело Беллы Кони» притягивало его, как магнит, и в конце концов он направился к своему кабинету. Капитан чувствовал, что ему нужно вновь увидеть досье и перечитать показания Ирины Нягу, урождённой Добреску, чтобы сравнить их с тем, что она показала сегодня. Он шёл задумавшись, погружённый в предположения и догадки.

Пересекая один из перекрёстков, он вдруг очнулся перед автомобилем, который его чуть не задавил; хотя он и совершил акробатический прыжок, машина всё же задела его и теперь удалялась так быстро, что он даже не успел расслышать брань шофёра.

— Убил бы меня, несчастный, и моя помощница занесла бы тебя в число подозреваемых по «делу Беллы Кони»! — пошутил сам над собой Эмиль.

Войдя в кабинет, он вынул из шкафа досье «Белла Кони» и открыл его. Тонкие листы бумаги, плотно заполненные машинописью, показались ему теперь не такими жёлтыми. Он машинально подул на них, разгладил ладонью, сел в кресло и погрузился в чтение.

Заявление, сделанное Ириной Добреску в то самое утро, когда был обнаружен труп танцовщицы, совпадало в общих чертах с тем, что она показала по случаю их недавнего визита к ней. Конечно, то что было сказано двадцать лет тому назад, поражало броскими деталями и преувеличениями.

Первые вопросы следователя имели целью установить обстоятельства, при которых бывшая камеристка нашла танцовщицу, умершую в своей комнате. Тогдашнее заявление Ирины Добреску — её ощущения, час, рассказ о болезни девочки — полностью совпадали с тем, что она сказала сегодня.

В допросе следователя особое внимание привлекал следующий диалог:

«— Вчера кто-нибудь искал госпожу по телефону?

— У нас телефон звонит целый день.

— Всё же, в то время, когда она была в театре, спрашивал её кто-нибудь?

— Когда она была в театре, никто не искал её дома. Все её друзья знали, где её найти.

— Она вернулась домой одна?

— Не знаю… я не слышала, когда она вошла…

— А обычно она возвращалась одна?

— Никогда… Её всегда кто-нибудь провожал — знакомый, друг, который ждал её в театре.

— В комнате госпожи нашли две чашечки с остатками кофе. Это значит, что за несколько часов до смерти её кто то навещал.

— Я никого не видела.

— Кто варил кофе?

— Обычно, когда у неё были гости, кофе варила я. Она не любила кухню, просто ненавидела её. Но кто варил кофе в тот вечер, я не знаю.

— И всё же, в вечер смерти госпожи в её спальне было выпито две чашечки кофе.

— Я не знаю, пили ли там кофе и кто его варил.

— Может быть, какой-нибудь её приятель?

— … Да … Возможно, но лишь в одном случае. Господин Оресте Пападат никогда не бывал доволен кофе, который ему подавали. “Приготовление кофе — дело тонкое!” — говаривал он. И варил его сам».

Но следователь почему-то не пошёл по этой дорожке. Резко и неожиданно свернув с неё, он перешёл к другим вопросам.

«— Как расположена ваша комната по отношению к комнате госпожи Дины?

— То есть, как это — как расположена?»

Эмиль остановился. Камеристка не поняла вопроса или пыталась выиграть время, чтобы подготовить ответ, — трюк, который часто используют допрашиваемые.

«— То есть — уточнил комиссар, — расположена ли она близко или далеко от спальни вашей госпожи?

— Моя комната была отделена от спальни госпожи гостиной и небольшим коридорчиком.

— И вы не слышали никакого шума?

— Нет.

— Всё же выстрелы вы должны были услышать…

— Я ничего не слышала.

— И не видели, чтобы кто-нибудь входил или выходил из дому?

— Не хватало мне в час ночи торчать у окна, чтобы увидеть, кто входит и кто выходит из дому…»

Ответ был, конечно нахальный, но следователь не обратил на это внимания. Может быть, он ещё надеялся вытянуть что-нибудь из камеристки и не хотел её пугать. Он вернулся к своему вопросу:

«— Значит, вы никого не видели?

— Господин комиссар, если бы я кого-нибудь видела, я сказала бы вам это с самого начала…»

Несмотря на все свои усилия, больше следователь не смог выудить из Ирины Добреску ни одной детали.

Эмилю захотелось тут же, на месте, проверить алиби Оресте Пападата, который «сам варил себе кофе».

Он перелистал досье и отыскал допрос Пападата. Вспомнив, что он уже умер Эмиль хотел было пропустить его показания. Но раздумал: как бы то ни было, остальные ведь живы! А он хотел узнать правду. Поэтому он начал читать протокол допроса Оресте Пападата.

«— Извините, господин Пападат, что мы вас беспокоим… но… — попытался извиниться комиссар.

— Вам нет необходимости извиняться. Я готов ответить на все ваши вопросы.

— Если хотите, вы можете потребовать присутствия вашего адвоката.

— Такого желания у меня нет, так как я не испытываю чувства вины.

— Вам и не предъявляют никакого обвинения.

— Я имею в виду выдумки репортёров. Они вот уже два дня с лупой в руках обследуют спальню бедной Беллы, кабаре, все её связи…

— Нескромный, но необходимый вопрос: вы были близки с Беллой Кони?

— Если вы имеете в виду прошлое, мой ответ: да.

— Что вы понимаете под прошлым?

— Вы прекрасно знаете, что после того скандала с браслетом мы встречались очень редко.

— Не говорили ли вы с ней по телефону позавчера?

— Позавчера? Нет… Не говорил. Я не видел её целую неделю.

— Когда вы в последний раз были у неё в доме?

— Десять дней тому назад… Я пошёл по привычке… Ведь мы остались друзьями…

— Камеристка Беллы сказала, что, посещая танцовщицу, вы сами варили себе кофе.

— Я узнал об этом из газет… Эта история с двумя кофейными чашечками… Да, это верно, что я сам варю себе кофе. Так я поступаю и в клубе, и дома, и… у друзей. Иду прямо на кухню и варю кофе! Эту мою привычку знают все официанты и повара Бухареста. Но чтобы это стало предлогом для тайных подозрений…

— Продолжайте…

— Мне больше нечего сказать. Можете задавать мне вопросы.

— Значит, вы утверждаете, что не были позавчера у госпожи Беллы Кони?

— Нет, не был. И разве я — единственный любитель и знаток кофе в этой стране?

— Что вы делали позавчера между двенадцатью и двумя часами ночи?

— Я был дома.

— К вам кто-нибудь заходил? Какой-нибудь знакомый?

— Никто кроме доктора. Он пришёл ко мне в одиннадцать часов, потом позвонил в час ночи, поинтересовался, как я себя чувствую. Впрочем, он может сам подтвердить это.»

Эмиль отыскал заявление доктора. Оно подтверждало алиби Попадата:

«Вечером 13 февраля меня вызвали к господину Оресте Пападату, у которого была температура 39,5°. Я установил, что вышеупомянутый болен гриппом — результат простуды. Я прописал ему аспирин, горячую ванну и компрессы из намоченных в уксусе простынь для снижения температуры. Около часа ночи я снова позвонил, чтобы поинтересоваться, как здоровье моего клиента. Состояние, в котором находился господин Пападат (температура и лихорадка), не позволяло ему выходить из дому без серьёзных последствий для его здоровья».

Эмиль улыбнулся. Наивное заявление! Явное стремление к «точности», диктуемое сложившимися обстоятельствами. Доктор был другом дома и, разумеется, не мог не помочь своему приятелю в трудный момент. Он снова взял допрос Пападата.

«— Признаёте ли вы, господин Пападат, что, несмотря на 39 градусов, вы всё же могли пойти к госпоже Бёлле Кони, дом который находился от вас в двух шагах?

— Признаю. Болезнь ведь была не смертельная. В тот вечер я мог зайти к Бёлле, так же точно как это могла сделать моя жена.

— Не понимаю, что вы хотите сказать.

— Я хочу сказать, что если полиция непременно хочет найти убийцу, его нужно искать и среди жён друзей Беллы Кони. Например, в моём случае убийцей мог быть я, но точно так же им могла быть и моя жена, Аспазия Пападат, которая знала о моих отношениях с Беллой и могла бы захотеть отомстить. Сенсационно, не правда ли?»

Ещё один человек, говорящий с комиссаром почти издевательски! Хотя Михэйляну явно получил некоторые указания на то, что Пападат мог быть убийцей, он не попытался прояснить дело до конца. К тому же, Пападат предлагал ему ещё один вариант — виновность своей жены. Странно! Как видно, следователя всё же смутило огромное богатство и множество связей Пападата.

То, что Пападат отказался от вызова адвоката, не произвело на капитана особого впечатления. Богатый делец уже знал из газет, что окажется одним из главных подозреваемых, а его деньги позволяли ему нанять целую армию адвокатов, так что он в любой момент мог вступить в противоборство и со следствием, и с правосудием, и с печатью.

Эмиль вспомнил о жалобе комиссара Пауля Михэйляну, что рвение жаждущих сенсаций репортёров чаще всего мешает следственным органам. Кажется, комиссар был прав. Последний вопрос следователя, адресованный Оресте Пападату, звучал следующим образом:

«— Намерены ли вы подать в суд на газеты, которые включают вас в список подозреваемых?»

Эмиль остановился, поражённый. Что это ещё за вопрос? Что хочет узнать следователь?

«— Нет, — ответил Пападат. — Я не собираюсь этого делать. Ведь если бы я затеял судебное дело против журналистов, мне пришлось бы всю жизнь провести в разных судебных инстанциях. Правда, при этом у меня всё же было бы одно преимущество: я стал бы знаменитостью и шёл бы первым номером в отделе “Скандальных происшествий”».

Эмиль закрыл досье. Пападат был или очень умён или очень хорошо подготовлен.

Было двенадцать часов ночи. Эмиль покинул свой кабинет и, несмотря на сильную усталость, пошёл домой пешком.

Утром следующего дня Эмиль пришёл на работу раньше, чем обычно. Он хотел хорошенько подготовиться к встрече с бывшей костюмершей Беллы Кони, назначенной на этот день. Из разговора с Ириной Добреску-Нягу он понял, что, хотя прошло столько лет, и беседы о происшедшей тогда драме начинаются в довольно нейтральном тоне, по ходу дела они приобретают оттенок актуальности, что заставляет всех причастных к делу быть осторожными, старательно взвешивать свои слова и поступки. Поэтому он тоже решил быть осторожным и постараться придать будущим встречам как можно более непринуждённый характер.

Он перелистал досье, извлёк из него показания костюмерши, заказал две чашечки кофе, ставшие уже традиционными, и стал ждать Ану, которая не замедлила явиться В положенный срок.

— Убийца выиграл ещё один день! — воскликнула она, входя в кабинет.

— Но потерял часть спокойствия и уверенности, которые может быть, набрался за прошедшие годы, — ответил Эмиль, помогая ей снять пальто.

— Думаешь?

— Чем больше приближается день истечения срока давности, тем он должен становиться беспокойнее и нетерпеливее. Его напряжение растёт обратно пропорционально течению времени, остающегося до этого момента, — заявив Эмиль.

— У меня такое впечатление, что убийца и думать забыл о «деле Беллы Кони».

— Кто его знает? Что касается меня, то я жду, что он что-нибудь сделает… Совершит какую-нибудь неосторожность, которая его выдаст.

— Если уже не совершил её, — подхватила Ана его идею.

После этого краткого обмена мнениями сотрудники вернулись к начатому разговору.

— Ты имеешь в виду визит Филипа Космы к Ирине Нягу? — спросила Ана.

— Да! Может быть, он зашёл туда случайно… А может быть — с определённой целью. Мне что-то не слишком верится, что он просто шёл мимо и узнал Ирину, увидев её у ворот дома. Она так изменилась!

Это замечание Аны предупредило ошибку, которую готов был сделать и Эмиль.

— По фотографиям судить нельзя… Люди, видевшие друг друга, запоминают обычно самые главные черты — нечто особенное, свойственное данному человеку, принадлежащее только ему и не меняющееся ни со временем, ни с возрастом, в то время как те, что знакомятся по фотографиям, с трудом замечают эти индивидуальные черты, особенно по прошествии многих лет, — размышлял Эмиль. — К тому же, судя по словам Ирины Нягу, с тех пор они ещё встречались.

Эмиль понял, что, не учтя всех этих обстоятельств, он чуть было не сделал слишком поспешный вывод.

— Скажи лучше, как твой любимый актёр? Не забыл он роль, увидев, как внимательно ты за ним следишь? — продолжал он после небольшой паузы.

— Во всяком случае, играл он прекрасно и роль… не забыл. Может быть, он оставил это на тот вечер, когда в театр придёшь ты! — тем же ехидным тоном ответила Ана.

— Не вчера мы сделали небольшую ошибку… — начал Эмиль, не обращая внимания на колкости своей сотрудницы.

— Я тоже заметила, — прервала его Ана. — Перед встречей с Ириной нужно было лучше изучить её прежние показания. В досье оказалось что-нибудь новое?

— Нет. Пока! Разве что — интересная история с заядлым любителем кофе. Я расскажу тебе о ней позже. А сейчас, я думаю, нам следует полистать показания костюмерши на предмет посещения и, может быть, разговора с ней.

Эмиль передал Ане страницы и попросил её прочесть их вслух. Пока Ана читала, Эмиль, усевшись в кресло, внимательно следил за ней, в то же время протирая стёкла своих очков, которые запотевали, казалось, сами собою.

Диалог между Паулем Михэйляну и бывшей костюмершей протекал нормально, хотя в глаза бросался задиристый тон женщины и то и дело выплывающая на поверхность ненависть, которую она питала к танцовщице.

«— Ваше имя?

— Будто вы меня не знаете?

— Прошу отвечать на вопрос.»

Ана остановилась, глядя на Эмиля.

— Но откуда костюмерша знала Михэйляну?

— Вероятно, со времени той кражи… Ведь Михэйляну вёл следствие.

Ана продолжала читать:

«— Моё имя Елена Фаркаш.

— Возраст?

— Тридцать пять лет.

— Замужем?

— Да; четверо детей.

— Когда вы узнали о смерти танцовщицы?

— Нынче утром.

— Как, через два дня?

— Я уезжала в Брашов. У меня заболела мать.

— Но об этом писали все газеты!

— Я не читаю газет. Их читает мой муж, и потом рассказывает мне всё самое важное. Он же сказал мне и о смерти мадам Дины, когда я вернулась из Брашова.

— И как вы приняли это известие?

— Как мне его принять? Пожалела её, так, по-человечески. Мол, бог её простит… Но я её простить не могу! Она опозорила меня, несправедливо заподозрив в краже браслета. А что касается её смерти… я такой конец для неё и предвидела…

— Что вы хотите этим сказать?

— Да что мне говорить, кроме того, что все знают… Что она получала горы букетов и столько же писем с угрозами. Некоторые писали ей, что изуродуют её серной кислотой, потому что простой смерти для неё мало…

— Можете вы назвать кого-нибудь из тех, кто ей угрожал?

— Ведь вы лучше меня знаете, господин комиссар, что люди, которые такое пишут, никогда не подписываются. Мадам Белла просила меня, чтобы я даже и не давала ей этих писем, а рвала их в клочки, а то они портят ей настроение.

— Кто же ей угрожал, по вашему мнению?

— Как кто? Жёны тех, которые посылали цветы.

— Всё же, не могли бы вы сказать мне что-нибудь более конкретное?

— Конкретное? Как я могу сказать что-нибудь конкретное, когда через уборную мадам каждый вечер проходили десятки мужчин? Так исчез и тот браслет, из-за которого Вы… помните, как меня допрашивали?.. Потому что верили только ей!

— Если бы я верил только ей, сейчас вы были бы в тюрьме… И потом, речь ведь идёт не о браслете… Прошу вас вернуться к существу вопроса.

— Значит, меня обвинили в том, что я воровка, а сейчас эта несправедливость никого не интересует?

— Если вы постараетесь вспомнить, вы признаете, что никто не называл вас воровкой… а с тем делом — повторяю — покончено…

— Нет, не покончено. Случилось так, что вы поступили по справедливости и не арестовали меня. Но подозрение осталось, как пятно. А если с таким человеком случается несчастье, полиция тут как тут, просвечивает его, находит пятно и… начинается “лечение”!.. Впрочем, ведь вы знаете всё это даже лучше, чем авторы детективов.

— Извините, но мы удаляемся от сути дела. Ответьте: кто посещал её в вечера, предшествующие смерти? Назовите те имена, которые вы знаете…

— Я помню, что, кроме других, у неё были господин Джордже Сырбу, господин Филип Косма, господин Джелу Ионеску…

— А звонить ей звонили?

— Да, многие…

— Я имею в виду какой-нибудь особенный звонок, который взволновал бы её, расстроил… — настаивал следователь.

— Да, был один таинственный звонок.

— От мужчины или от женщины?

— От мужчины. Я знаю, потому что это я подняла трубку.

— И вы утверждаете, что этот звонок её расстроил?

— Я ничего не утверждаю, когда имею дело с полицией.

— Госпожа Фаркаш, я попросил бы вас отнестись к делу серьёзнее. Мы на следствии, а не в кафе…»

— Наконец-то! — удовлетворённо воскликнул Эмиль. — Наконец-то господин следователь возмутился! Если бы он и теперь не сделал этого, я бы решил, что он из дерева!

Ана бросила на него беглый укоризненный взгляд. Потом продолжала:

«— Господин комиссар, прошу вас поверить, что я женщина серьёзная и не шучу, тем более что речь идёт о жизни особы, которую я знала и у которой служила. Но на некоторые вопросы я, ей богу, просто не знаю, что ответить… Вы спрашиваете, что она сделала после того, особенного звонка. Но она ведь вечно играла, так что трудно было понять, рассержена ли она, испугана или ещё что-нибудь в этом роде…

— Хорошо! Тогда расскажите мне, как она вела себя в тот вечер, когда ей позвонили.

— Прежде всего, она прикрыла трубку рукой и разбранила меня за то, что я позвала её к телефону. Потом закатила глаза и начала: “Ох, господи боже мой, как он мне надоел!”. Примерно так было дело…

— Не узнали ли вы случайно голос?

— Нет… Но всё же он показался мне знакомым… Сейчас, когда вы меня спрашиваете, я будто вспоминаю тембр… Будто я его где-то слышала, но не знаю, где и когда…»

Эмиль думал, что следователь будет настаивать, попробует помочь женщине вспомнить, и нетерпеливо ждал следующего вопроса. Но… ничего подобного! Следователь резко свернул в сторону:

«— В тот вечер госпожа ушла из театра одна?

— Она никогда не уходила одна. В тот вечер, как бы это сказать, в её последний вечер, её провожал господин капитан кавалерии Серджиу Орнару.

— Какое-нибудь письмо, из тех, в которых ей угрожали, у вас сохранилось?

— Я ведь сказала вам, что мы сразу же их рвали на клочки. Сначала читали, чтобы посмеяться, а потом рвали».

Последовало ещё несколько незначительных вопросов.

— Ну, что скажешь? — спросил Эмиль, когда сотрудница кончила читать.

Ана пожала плечами.

— Только одно: расследование комиссара Михэйляну, кажется, имеет чисто… информативные цели. Не понимаю, почему он не попытался углубить, уточнить некоторые вопросы, которые казались довольно-таки важными.

— Таково и моё впечатление. Но гляди-ка: выплыл новый персонаж — господин капитан кавалерии…

— Давай наметим вопросы, которые нужно задать бывшей костюмерше! — предложила Ана.

— Сначала послушаем, как защищается господин капитан кавалерии. На этот раз читать буду я, — сказал Эмиль, открывая досье на допросе Серджиу Орнару.

После обычных вводных вопросов следователь приступил прямо к делу:

«— Когда вы узнали о смерти госпожи Беллы Кони?

— В то самое утро, когда её нашли мёртвой. Из газет. Появился специальный выпуск.

— И что вы сделали?

— То, что может сделать человек в таких обстоятельствах: позвонил к ней домой.

— С кем вы говорили?

— С камеристкой, которая совсем потеряла голову…

— Вы помните, о чём говорили с камеристкой?

— Не понимаю, почему вы задаёте мне такие вопросы! О чём можно говорить, когда несчастье разражается, как гром среди ясного неба и касается существа, к которому в так привязаны. Удар был тем более сильным, что вечер накануне её смерти я провёл вместе с Беллой.

— Развлекались в “Альхамбре?”

— Да. После того, как кончилось её выступление.

— И потом проводили её домой?

— Конечно.

— И вошли к ней?

— Нет, не вошёл. Белла извинилась и сказала, что не может меня принять, так как ждёт человека, с которым должна обсудить очень важные вопросы, связанные с наследством. Я сделал вид, что поверил ей, хотя ни на минуту поддался её уловкам и был уверен, что она меня обманывает.

— Вы думаете, что она никого не ждала?

— Повторяю: я был и остаюсь в этом уверен! Тем более что Белла измышляла подобные объяснения очень часто и произносила с обезоруживающей наивностью… Если она хотела от кого-нибудь избавиться, она была в состоянии сказать, что её ждёт президент Америки…

— Такой уж она была странной, эта дама?»

Эмиль остановился, вопросительно глядя на Ану.

— Вопрос вполне естественный… — ответила девушка. — Следователю кажется странным отношение танцовщицы к человеку, которого она, кажется, любит.

— Похоже, что это хочет сказать и Орнару, — согласился Эмиль и прочёл его ответ:

«— Извините, господин следователь, но вы плохо знаете этот мир… мир артистов кабаре. Я узнал его хорошо и сожалею…

— И всё же вас нисколько не удивило, что в такой час вашу подругу ждёт лицо, которое вам даже незнакомо?

— Зная её капризы, я ничуть не удивился, тем более что нередко я сам был лицом, которого она ждала именно в такой час! — цинично ответил Орнару.

— Куда вы пошли после этого?

— А-а, понимаю… Я должен доказать свои алиби.

— Я не ставлю вам ловушек… Но моя профессия обязывает меня выяснить все неясные положения.

— К моему счастью, перед самым её домом я встретил приятеля, с которым и отправился в бар.

— Почему вы говорите “к моему счастью”, господин Орнару? — потребовал разъяснения комиссар.

— Ну как же… во-первых, ещё до того, как я был вызван к вам, я узнал из газет, что нахожусь в числе счастливых кандидатов на… виселицу. То есть, извините, у нас ведь не применяется это устаревшее оружие… Печать, господин комиссар работает быстрее вас… Вы должны это признать. У этих репортёров много воображения и не меньше остроумия.

— А во-вторых?

— Ах да, я сказал во-первых… Итак, во-вторых, господин следователь, могу вам сообщить, что если бы не нашёлся другой дурак, который её убил, может быть, сегодня это сделал бы я.

— У вас были для этого основания?

— Да. Одно, которое в данном положении могло бы послужить, как вы это называете, “побудительной причиной преступления”… нужно вам знать, господин комиссар, что кто хоть раз был близок с прекрасной Беллой, в том уже затаился возможный убийца по страсти, так что…»

Эмиль проверил алиби: один из друзей Серджиу Орнару, гуляка, как и он, случайно проходил по улице и увидел Орнару в машине, перед домом танцовщицы.

«— Мотор был заведён? — спросил комиссар свидетеля.

— Что?»

— Он хочет выиграть время, известный трюк! — сказал Эмиль, на минуту прерывая чтение. Потом продолжал:

— «А, как же, машина была на ходу.

— Раньше вы сказали, что машина стояла перед домом.

— Стояла — это просто такое выражение… Просто я хотел сказать, что она была перед домом, и я увидел её, когда она уже пошла.

— Вы видели, как Белла Кони выходила из машины?

— Нет… я не видел, как она выходила, но видел, как она звонила у двери…

— Звонила?

— То есть… Я не рассмотрел… Я видел, как она стояла наверху, у входа. Но не могу сказать, звонила ли она или собиралась вынуть ключ.

— В доме был зажжён свет?

— Свет? Я не заметил».

Эмиль бросил отпечатанные на машинке страницы.

— Сразу видно, что свидетель врёт! Удивляюсь, почему Пауль Михэйляну не попробовал прижать его к стенке. Хотя бы ради собственного удовольствия. Как можно выпустить такую редкую птицу? Видно, что как только дело стало интересным, он тут же отпустил этого «деус экс махина», изобретённого, может быть, Орнару.

— Ты и в самом деле думаешь, что это лжесвидетель? — удивилась Ана.

— Не знаю, что и сказать… Я прежде всего спросил бы Орнару про «Кольт 32».

— Почему?

— «Кольт 32» — это не женское оружие… Ведь мы не в Техасе! Белла Кони, конечно, могла носить в сумочке дамский револьвер типа небольшого шестимиллиметрового Браунинга… Но во всяком случае не ковбойский кольт! — ответил Эмиль. Было ясно, что ему страстно хотелось перечислить все известные ему виды оружия, но он воздержался. Капитан мог знать об этом кольте больше других, — сказал он в заключение.

— Во всяком случае, алиби капитана Серджиу Орнару было признано.

— И при том слишком легко! — решил Эмиль. И добавил: — Если бы он чуть поприжал этого господина, приятеля капитана, он мог бы вытянуть из него, что угодно!

— Как это — что угодно?

— Хм-м-м… Не знаю… Посмотрим!

— Итак, о чём мы будем спрашивать Елену Фаркаш? — повторила Ана свой первый вопрос.

— Кроме этого таинственного телефонного звонка, других вопросов я не вижу. Может быть, она знает ещё что-нибудь, чего тогда не хотела сказать… Попытаемся прощупать её и в связи с анонимными письмами. Похоже, что бывшая костюмерша знает об этом больше, чем показала.

При каждом допросе появляется какой-нибудь «неизвестный», окружённый тайной! — вздохнула Ана. — «Неизвестный», выходивший из дому в час ночи, «неизвестный», позвонивший артистке и испугавший её, «неизвестный», написавший угрожающее письмо…

— Пока что их трое. А может быть, это всё один и тот же.

— Вполне возможно!.. Ну что ж, пошли! — поднялась Ана.

— Пошли!

— Ты известил Елену Фаркаш?

— Нет… я хочу сделать ей сюрприз.

— Да, приятный сюрприз! — пробормотала Ана и, открывая дверь комнаты, изобразила встречу с Еленой Фаркаш: «Знаете, мы из милиции… Мы занимаемся…» Конечно, она примет нас с распростёртыми объятиями!

Было десять часов утра. Сотрудники отдела ОСДЭ направились к Национальному театру.

Елену Фаркаш они нашли в её мастерской, в студии Национального театра на площади Амзей.

Хотя ей не могло быть больше пятидесяти пяти лет, выглядела она очень старой. Лицо в морщинах, волосы совсем седые; на самом кончике носа торчали пресвитерские очки, стёкла которых не скрывали глаз, очень красных из-за требовавшей кропотливого труда профессии.

На женщине был накрахмаленный белый халат, на ногах — домашние тапочки. Она была погружена в работу. Рядом, держа в руках начатые или ещё не законченные парики, сидели три девушки. Самая младшая, лет пятнадцати, расчёсывала почти готовый парик.

Они были так заняты, что даже не услышали стук в дверь, так что Эмилю и Ане пришлось войти без приглашения.

Лишь теперь все повернули к ним головы.

— Вам что-нибудь нужно? — спросила Елена Фаркаш.

— Мы хотели бы… Хотели бы оторвать вас на несколько минут… — с самым кротким выражением лица начал Эмиль.

— Я на части разрываюсь, никак не поспеваю! — воскликнула женщина. — Но в чём дело?

— Лучше бы нам поговорить в более уединённом месте. Не почему-нибудь, но мы хотим расспросить вас о вещах, которые не могут интересовать этих девушек… да к тому же мы оторвём их от работы.

— От работы вы нас и так отрываете, — пробормотала мастерица. Эмиль сделал вид, что не расслышал.

Дав девушкам несколько указаний в связи с париками, над которыми они работали, Елена Фаркаш перешла в соседнюю комнату, где у неё было что-то вроде собственного кабинета, и, поправляя на носу очки, взглянула на незваных гостей.

— Чем могу быть полезна?

— Знаете… она — студентка юридического факультета… последнего курса… — начал Эмиль.

Но так как мастерица стояла, скрестив руки и ничем ему не помогая, остановился.

— Я пишу работу о… старых уголовных делах. То есть, по криминалистике… — добавила Ана.

Женщина всё ещё не понимала. Она нервно пожала плечами и резко заметила:

— Меня интересуют только пьесы и персонажи, для которых я должна делать парики.

— Мы хотели бы, чтобы вы сказали нам несколько слов о случае, которому были свидетельницей! — уточнил Эмиль. — Речь идёт о Бёлле Кони.

— Свидетельницей? Я?.. Ох… Эта сумасшедшая танцовщица? — в сильном удивлении воскликнула Елена Фаркаш.

— Именно!

— Боже мой! Что это вам вздумалось? — перекрестилась женщина. — Почему вы не оставите мертвецов в покое?

Эмиль и Ана смущённо переглянулись, делая вид, что не понимают вопроса хозяйки.

— Я рассчитываю на вашу любезность… Данные, которые я могу получить от вас, могут оказаться очень важными для моей дипломной работы, — быстро подхватила Ана.

— Помните ли вы историю танцовщицы? — спросил Эмиль, делая вид, что не замечает волнения мастерицы.

— Как же мне не помнить? Такие вещи не так-то легко забываются! К тому же, меня обвиняли в краже её браслета. Господи, какой стыд! — воскликнула Елена Фаркаш, которая явно ещё сердилась на актрису за это несправедливое обвинение.

— Но ведь прямо вас никто не обвинял, — попытался успокоить её Эмиль.

— Разумеется! Но они даже в газете написали, что меня подозревали! Я чуть работу не потеряла! Хорошо, что ей никто не поверил, все знали, что она сумасшедшая.

Ещё одно открытие! Ана не ожидала, что такое старое обвинение ещё может вывести кого-нибудь из себя. Говорят, что время стирает всё, но поведение Елены Фаркаш доказывало обратное. «Её очень огорчило это подозрение», — подумала Ана, вспоминая фразу из заявления мастерицы: «У меня ведь четверо детей!» Эмиль прервал ход её размышлений:

— В конце концов было сказано, что актриса потеряла свой браслет по дороге, — попытался он успокоить женщину. Однако следующее её заявление снова насторожило обоих:

— Нет, она его не потеряла! Я знаю, что его украли, — настаивала мастерица.

— То есть как это — знаете?

— Это Нягу, электрик, украл его.

— Какой Нягу?

— Как какой? Любовник камеристки.

— Тот, за которого она вышла замуж?

— Точно! Я была уверена, что украл он, но не хотела настаивать. Пусть лучше думают, что она его потеряла, а то, если продолжать эту историю, они могли бы извлечь на свет божий ещё кто его знает сколько гадостей. Я не поручилась бы, что в деле не была замешана и камеристка.

— Но ведь камеристка познакомилась с Нягу только во время следствия, — нащупывал почву Эмиль.

— Это она пусть скажет своей бабушке! — засмеялась мастерица.

— Они были знакомы давно? — Эмиль с нетерпением ждал ответа.

— А то нет! Месяца два… Камеристка… как же её звали? Глядите-ка, забыла!

— Ирина Добреску.

— Да… Ирина… — облегчённо вздохнула мастерица, которая явно не в состоянии была бы продолжать рассказ, если бы не вспомнила это имя. Значит, однажды вечером Ирина пришла в кабаре… Белла Кони подготовила новый номер и пригласила её тоже. Мы все были за кулисами. И этот электрик… Нягу… Они всё время шептались. Он и Ирина… Потом я своими ушами слышала, как она сказала ему, чтобы он пришёл к госпоже на квартиру, починить какие-то там выключатели и утюг. И ещё что-то… Когда кончилась вся эта шумиха, года через два-три, один молоденький парнишка, обучавшийся при Нягу, сказал мне, что тоже слышал в тот день, как он разговаривал с Ириной. Значит, я не ошиблась.

Эмиль был весь внимание. Казалось, кража браслета начинала как-то связываться с убийством актрисы. Во всяком случае, было ясно, что Ирина Нягу лгала. Почему?

Эмиль решил пойти дальше; он начал задавать новые вопросы, связанные с показаниями Елены Фаркаш.

— Среди ваших показаний я прочёл об анонимных письмах, о телефонном звонке… Кстати, вы так и не вспомнили, кому мог принадлежать тот голос?

— Нет. Не смогла! И поверьте, что я часто мучилась этим. И со временем всё сильнее, потому что каждый раз переживала всю историю заново и каждый раз, казалось, снова слышала этот прямо загробный голос. Но сколько бы я ни пыталась определить, кому он принадлежит, — всё напрасно! Словно каким-то чудом он терял свой знакомый мне тембр… Вы мне верите?

— Конечно… Почему бы мне вам не верить?.. Вы сказали, что с тех пор не раз переживали эту историю заново. А не появился ли в связи с этим какой-нибудь новый элемент? То есть… вы понимаете, что я хочу сказать? — спросил Эмиль, опасаясь, как бы её не сбило с толку слово «элемент».

— Очень хорошо понимаю… Нет, я не вспомнила ничего нового. Кстати, вы знаете, говорили даже, будто это я её убила, чтобы отомстить за то, что она обвинила меня в краже. Боже упаси! Хорошо, что этому никто не поверил!..

Эмиль заметил, что мастерица никак не может забыть случай с браслетом и возвращается к нему, о чём бы ни заходила речь.

— У неё было много друзей?

— Ха, друзей… Да, много…

— В то время — кто был ей всех ближе? — поинтересовался Эмиль. — Разумеется, если вы это помните.

— Я ведь сказала, что помню всё! Значит, кто был ей всех ближе? Прежде всего, у неё были близкие «явно» и близкие «тайно».

— Не понимаю, — бросил Эмиль.

— Э-э… не понимаете! Ну, знакомые — друзья, с которыми она «показывалась на людях» и другие, о которых она молчала, как могила.

— Как звали тех, с которыми она показывалась?

— Так ведь… их тогда называли: актёр, депутат, капитан, директор ресторана «Альхамбра» и кто-то ещё… Ах да! Тот самый старик, который подарил ей этот несчастный браслет! Пападат!

«Опять браслет!» — подумал Эмиль и поспешил перейти к новому вопросу.

— А из тех, о которых она молчала, как могила, вы никого не могли бы назвать?

— Вы не знали Беллу Кони! Вокруг неё были только самые высокопоставленные люди. И о них никто ничего не знал.

— В своём тогдашнем показании вы заявили, что в свой последний вечер мадам Белла Кони уехала из театра с капитаном Серджиу Орнару.

— Да, с ним, он и сам так показал.

— У них была связь?

— Ну… связь… — многозначительно покачала головой мастерица. — Связь у неё была со многими… Артистка кабаре, чего же вы хотите? Считалось, что она талантлива! А красива она была, это уж точно! Как статуя! — с искренним восхищением воскликнула женщина. — Но теперь, что же… теперь всё это в прошлом.

— У вас никогда не было подозрения о том, кто бы, например, мог быть убийцей? — поинтересовалась Ана.

— Конечно было… Многие! Я каждый вечер слышала в уборной такое, что другому доведётся услышать разве что раз в жизни. И угрозы, и шутки, и всё, что угодно.

— Вы слышали, чтобы кто-нибудь угрожал ей прямо?

— Капитан Орнару, например, и не однажды. Да и актёр, маэстро Джордже Сырбу, сказал ей однажды вечером: «Дорогая Белла, наверное, я тебя убью, ты уж не обижайся!» Вы не знаете его, маэстро Сырбу. Он, даже когда сердится, всё равно говорит: «дорогая», но со всем тем может послать вас к чёрту.

— А Белла Кони что ответила?

— Она? Засмеялась. Засмеялась, как обычно… У меня всё время было впечатление, что она и над своей жизнью издевается. Удивляюсь, как она не думала, что ей ведь нужно растить дочку…

— Я слышал, что девочке живётся хорошо.

— Ну уж, хорошо… без матери, без отца… Чего уж тут хорошего!

— Я хочу сказать, что у неё есть всё необходимое.

— Я тоже слышала… её одна женщина удочерила… Вышивальщица или что-то в этом роде…

— А вы эту женщину знаете?

— Откуда мне её знать? — удивилась мастерица.

— Извините… я думал, может быть, это была какая-нибудь знакомая мадам Беллы…

— Никакая она не знакомая… Насколько мне известно даже и не родственница… Совсем неизвестная женщина.

— А как она появилась, эта неизвестная? — Эмиль наконец вслух задал вопрос, который столько раз задавал себе мысленно.

— Бог её знает! Говорят, она взяла девочку из приюта…

Слово «приют» напоминало Ане вопросы, которые обязана была задать она.

— Значит, девочку отправили в приют?

— Так ведь… кто же бы стал за ней смотреть? — пожала плечами бывшая костюмерша.

Появление этой женщины, которая словно с неба свалилась и вдруг взяла к себе девочку, всегда казалось Эмилю подозрительным. Он всё время спрашивал себя, что это за персонаж — не родственница, не знакомая, которая появляется как раз в момент драмы и берёт к себе Дойну? Но слова мастерицы, казалось бы, разъясняли дело. «Если только женщина взяла Дойну из приюта…»

Разговор прервала одна из учениц, которая вошла, чтобы попросить у мастерицы совета относительно изготовляемого парика.

Эмиль и Ана встали.

— Мы пойдём, у вас много дела…

— И ещё какого дела!.. Вы и не знаете, какое это проклятое ремесло! Перебрать целый парик, волосок к волоску… Когда я отсюда выхожу, я света белого не вижу… Честное слово!

— Красивый парик, — сказала Ана, глядя на тот, что принесла помощница мастерицы.

— Это для королевы… Если вам нравится, я могу сделать и вам… Только принесите волосы… у меня нет… Когда вам надоест ваш цвет волос, лучше надеть парик, чем краситься. Краска убивает волосы! — со знанием дела объясняла женщина.

— Да… да… я как-нибудь зайду…

— Пожалуйста… только не в самые горячие дни… Когда мы готовим, например, Шекспира, у меня просто глаза на лоб лезут!

…Когда они вышли из мастерской Елены Фаркаш, было уже около двенадцати. На небе собирались тучи. Люди торопливо шли по улицам, убегая от надвигающегося дождя. Ана молчала, задумавшись.

— Что с тобой? — спросил Эмиль.

— Ничего… Я всё удивляюсь, как некоторые люди могут таить обиду всю жизнь!

— Это особый случай…

— Как бы то ни было… до сих пор у неё уже должно было пройти…

— Ведь она продолжала жить в той же среде, это и заставляло её всё время вспоминать о своей неприятности, — попытался оправдать мастерицу Эмиль.

— Но она говорила так, словно её обвинили в краже не двадцать лет тому назад, а сегодня!

— Может быть, это было единственное более или менее значительное событие в её жизни. Ведь она сама призналась, что с тех пор не раз переживала его снова… Держу пари, что каждый раз, когда она встречается с Джордже Сырбу, он говорит ей что-нибудь по этому поводу…

— Возможно, — ответила Ана. — И всё же нельзя так зло говорить о человеке, умершем двадцать лет тому назад, что бы он тебе ни сделал. Нужно учитывать обстоятельства…

Эмиль взглянул на неё краешком глаза. Конечно, Ана думала сейчас об обстоятельствах, приведших к смерти её отца. Он один знал, какое глубокое понимание и подлинный гуманизм проявила она по отношению к людям, которые невольно способствовали созданию того безвыходного положения, в которое он попал тогда.

— Всё же мы узнали кое-что новое… — сказал Эмиль, чтобы отвлечь её от грустных мыслей.

— Не слишком-то много.

— Мы и не можем рассчитывать на многое по прошествии стольких лет.

— Ты, конечно, имеешь в виду прямые угрозы капитана кавалерии и моего любимого актёра? — спросила Ана.

Эмиль засмеялся, вспомнив, каким тоном «продекламировал» актёр свою угрозу.

— Ты смеёшься над моим любимым актёром? — притворилась Ана обиженной.

— Нет! Разве я смею! — сказал Эмиль и добавил другим тоном: — Но мы узнали, что мастерица прямо обвиняет Нягу в краже браслета.

— Ведь Ирина нам это сказала… Её мужа заподозрили первым.

— Да, но Ирина Нягу скрыла от нас тот факт, что она знала электрика раньше.

— Может быть, это просто навязчивая идея мастерицы.

Эмиль вспомнил, с какой настойчивостью повторяла Ирина, что познакомилась с Нягу во время следствия после смерти актрисы.

— Значит, можно сказать, что Ирина Нягу, урождённая Добреску, нас обманула.

— Или хотела это сделать, — поправила его Ана.

— А с какой целью?

— Может быть, она ещё тогда так сказала, чтобы её не заподозрили в краже браслета, — предположила Ана.

— Хорошо… Но сейчас-то ей зачем врать? Из-за обвинения в воровстве, выдвинутого двадцать лет тому назад… Кстати, об этом она упомянула лишь вскользь…

И Эмиль снова вспомнил о своих наблюдениях, сделанных во время разговора с Ириной. Когда, почти против её воли, зашёл разговор о краже, женщина начала запинаться, останавливаться на каждом шагу, взвешивать каждое слово… Именно поэтому он и сказал ей, уходя, чтобы она разыскала его, если вспомнит что-нибудь новое.

— А о том, что Нягу кто-то звонил в тот день в театр? — снова спросил Эмиль.

— Вероятно, назначали свидание.

— Где? — спросил Эмиль, и по его тону было ясно, что ответ для него очень важен.

— Где? — пожала плечами Ана. — Может быть, в театре, может быть, в кино… а может быть… в доме артистки.

— Может быть, в доме, — повторил как бы про себя Эмиль и принялся монотонным голосом распутывать нить своих догадок: — Электрик мог уйти из театра только после окончания спектакля. Значит, почти одновременно с Беллой Кони. Я сказал «почти», потому что артистка обычно задерживалась: нужно было разгримироваться, может быть, выпить стаканчик с очередным поклонником…

— Ты хочешь сказать, что в тот час, когда было совершено преступление, Нягу находился в доме артистки?

— Вполне возможно.

— И убил её, чтобы отомстить за обвинение в краже! — воскликнула Ана тоном, о котором нельзя было сказать наверное, шутливый он или серьёзный.

— Ну, не совсем так…

Эмиль хотел что-то добавить, но, заметив, что они подошли к большому зданию, на первом этаже которого находилась кондитерская «Нестор», резко остановился. Несколько мгновений он колебался, потом взял Ану за локоть.

— Пойдём со мной! У меня есть для тебя сюрприз! — сказал Эмиль и потянул её на боковую улочку, где был вход в здание.

— Не хочу больше никаких тайн! — воспротивилась Ана.

— Не бойся! Пошли! — настаивал он с той же загадочной улыбкой.

— Ну, готово! Теперь-то уж мы поймаем убийцу!

— Они вошли в огромный холл, отделанный чёрным мрамором. Здание было старое, из тех, что построили ещё накануне второй мировой войны.

Эмиль остановился перед списком жильцов и, найдя то, что искал, коротко объявил:

— Четвёртый этаж.

Это известие не слишком обрадовало его сотрудницу, ибо на кабинке лифта висело красноречивое объявление: «Лифт испорчен».

Они начали покорно подниматься по лестнице. Рядом с ними шёл какой-то старичок, задыхающимся голосом произнося бурные проклятия по адресу кооператива «Лифт»:

— С тех пор, как они сделали капитальный ремонт, он больше стои́т, чем движется! Чтоб им пусто было! Двадцать лет ходил, а как только отремонтировали — встал, и ни с места! А деньги за обслуживание, небось, берут!

На втором этаже старик остановился, чтобы передохнуть, и Эмиль с Аной продолжали подниматься, не сопровождаемые больше «комплиментами» по адресу кооператива «Лифт».

На четвёртом этаже они остановились.

— И в самом деле, как тут не начнёшь браниться — воскликнул Эмиль. — Впрочем, мне движение необходимо. Меня подстерегает склероз!

— Кто здесь живёт? — с любопытством спросила Ана.

— Ещё минуточку — и ты всё поймёшь! — ответил Эмиль, нажимая на кнопку одного из звонков.

Им открыла пожилая женщина.

— Мадам Флорика Аиоаней? — спросил Эмиль.

Ана не сдержалась, чтобы не бросить ему укоризненного взгляда:

— Ага, вот как!.. и ты молчишь?!..

— Да, — дрожащим голосом ответила женщина.

— Извините, пожалуйста, за беспокойство, — начал Эмиль. — Но мы хотели бы вас кое о чём расспросить… мы из милиции…

— Пожалуйста… входите! — пригласила их женщина.

Они прошли прихожую, и женщина впустила их в небольшой холл.

Флорика Аиоаней была женщина лет семидесяти, худенькая, низкая, одетая в простое чёрное платье. Её поседевшие волосы имели голубоватый оттенок: как видно, когда-то они были блестящего чёрного цвета. Сзади волосы были собраны в огромную шишку. Казалось, что женщина их никогда не подстригала.

— Садитесь! — пригласила она их, всё тем же дрожащим голосом.

«Гости» сели. Ана огляделась. Это была двухкомнатная квартира, чистая, хорошо обставленная. Одного хозяйского взгляда было достаточно, чтобы определить, что в этом доме всего вдоволь. Радиоприёмник, маленький проигрыватель. И повсюду вязаные салфеточки, кружева, вышивки. Всё сделано искусно, со вкусом. «Она вышивает, — подум Ана, — и, как видно, следит за модой».

Женщина взглянула на них вопросительно. Её голова по-прежнему слегка тряслась, что выдавало, однако, не страх, а удивление. Эмиль отметил это про себя. Не зная, с чего начать, он бросил на Ану умоляющий взгляд. Девушка его поняла и завела рассказ о научном исследовании, о «дипломной работе»… Женщина смотрела на них, как огорошенная; казалось, она не могла поверить, что через столько лет кто-то ещё интересуется этой историей и не находила слов для того, чтобы выразить своё удивление. Она буквально застыла на месте, но голова затряслась ещё сильнее. Увидев всё это, Ана впервые подумала, что, может быть, плохо сделала, вмешавшись в эту кампанию по «откапыванию мертвецов».

— Извините, пожалуйста, что мы вас побеспокоили, — попытался успокоить женщину Эмиль. — Если вы не можете нам помочь, мы уйдём.

— Нет… Нет… вы можете остаться! — возразила она.

Эмиль глядел на неё молча. Он даже забыл те вопросы, которые собирался задать. Опять начинать всё сначала? Старуха, казалось, свалилась с того света. Эмиль уже было решил не спрашивать её ни о чём. Ана отплатила ему за это решение тёплой, утвердительной улыбкой.

Эмиль откашлялся.

— Нет, мы больше ничего от вас не хотим, — решительно заявил он и взглядом попросил у Аны поддержки.

— Мы пришли скорее для того, чтобы повидать вас! — подхватила она.

— Мы раскопали эту печальную историю, и нам захотелось посмотреть, как живёт дочь актрисы… то есть Дойна…

Женщина сидела, склонив голову, словно пытаясь собраться с мыслями. Ана и Эмиль, не сговариваясь, оставили её на какое-то время в покое. Наконец, пронзив их острым взглядом, женщина резко заговорила:

— Дойна — моя дочь….

Потом так же резко остановилась и испуганно спросила:

— Который час?

— Двенадцать!

Женщина облегчённо вздохнула:

— Дойна придёт в час… Прошу вас не говорить ей ни о чём… она не знает… ведь ей тогда было два года… Она даже и не помнит матери… Она… она думает, что я — её мать… Прошу вас… чтобы она не узнала…

— Она не узнает! У нас нет никаких оснований говорить ей об этом… Успокойтесь, пожалуйста! И повторяю: если вам не хочется говорить с нами, мы уйдём… Пусть будет… пусть будет так, словно мы и не приходили… — попытался пошутить Эмиль.

— Нет, погодите… теперь погодите… раз уж вы пришли… По правде… по правде говоря, мне нечего сказать… Я почти ничего не знаю…

— Если вы согласны, я вас кое о чём спрошу.

— Да, пожалуй, так будет лучше.

— Вы родственница бывшей танцовщицы Беллы Кони?

— Нет… я ей не родственница… Я её даже и не знала…

— А почему вы взяли девочку? — вмешалась Ана.

— Почему? Потому что… Я жила одна, муж погиб на фронте, в Чехословакии… Сын тоже… Я подумала, дай возьму ребёночка, усыновлю… После смерти матери Дойну отправили в приют, потому что родственников у неё не было… Там мне её и предложила директорша. Когда я туда пришла, понимаете….

— Да, да… конечно!

— Тогда все только и говорили что о той печальной истории. Я и взяла девочку… Их дом опечатали… Когда её взяла, мне дали оттуда мебель, постельное бельё… Потом я переехала на другую квартиру. Та была слишком большая… Ох, боже мой!

— И вы растили Дойну одна?

Тень беспокойства прошла по лицу женщины, или, по крайней мере, так показалось Эмилю.

— Одна! — проговорила она наконец.

— На деньги, заработанные вышиванием?

— Да, вышиванием, — послышался, как эхо, голос хозяйки. — За вышитые вещи платят хорошо, — добавила она немного живее.

— И они такие красивые! — воскликнула Ана, поглаживая скатерть.

— Я ведь уже шестьдесят лет этим занимаюсь… — просто сказала женщина и снова задумалась.

Эмиль взглянул на Ану, спрашивая, не пора ли им уходить. Казалось, что они больше ничего не вытянут из этой доброй, спокойной женщины. Но она вдруг начала сама:

— Моя Дойна… она хорошая девочка… Очень хорошая…

— Она учится? — спросила Ана.

— Конечно. В медицинском, на пятом курсе, — гордо ответила женщина. — Первая на курсе. Получает стипендию! Лишь бы бог дал ей удачи!

Ана вздрогнула, почувствовав, что из кухни доносится запах горелой еды.

— Вы забыли что-то на огне?

— На огне? — удивлённо спросила старуха и потом, испуганно: — Ах да! Мясо! Господи, наверное, сгорело!

Она встала и быстрыми мелкими шагами направилась на кухню.

— Можно, я вам помогу? — предложила Ана и тоже встала.

Женщина не ответила, и Ана вошла с ней в кухню.

Оставшись один, Эмиль внимательно огляделся.

Две-три фотографии молодой девушки — конечно Дойны. Эмиль внимательно рассматривал портрет. В девушке было сходство с матерью, насколько Эмиль помнил её по фотографиям.

Другой снимок привлёк его внимание. Молодой человек в униформе сержанта румынской армии. В его чертах какое-то сходство с хозяйкой. Вдоль рамки шла чёрная ленточка. «Это её сын» — подумал Эмиль. На стене, в широкой золочёной раме — фронтовая фотография. Группа солдат и несколько офицеров на площади в Праге. Один из них, должно быть, муж хозяйки.

Он уже готов был сесть на своё место, когда что-то привлекло его внимание. Что-то неясное… исходившее от этой фотографии. Казалось, он её уже где-то видел или знал кого-то из стоявших перед фотографом людей, счастливых оттого, что наконец-то, после стольких боёв и километров, они находятся в городе… Эмиль застыл перед фотографией, как пригвождённый. Он не мог бы сказать, что именно заставляло его сделать это. «Может быть, я кого-нибудь здесь знаю…» — подумал он.

Он опять уселся и обвёл комнату взглядом.

Мебель была новая. Не могла же она быть тогдашней, то есть двадцатилетней давности. Всё было новое, устроенное со вкусом и с явным достатком. Конечно, за вышитые вещи платят хорошо, но если учесть возраст Флорики Аиоаней, казалось если не невозможным, то очень трудным содержать такой дом рукоделием.

Почти о том же самом думала на кухне и Ана. Холодильник, стиральная машина, газовая плита — неужели всё это куплено на заработок старухи?

Хозяйка погасила огонь.

— Ничего… только соус чуть-чуть подгорел…

Они вернулись в маленький холл. Ана и Эмиль понимающе переглянулись. Можно было уходить. По правде говоря, они и не рассчитывали сделать здесь какие-нибудь сенсационные открытия. И желание нарушать спокойствие этой женщины, напомнив ей о драме, происшедшей двадцать лет тому назад, пропало у них окончательно. Ведь старуха даже не была замешана в «дело Беллы Кони». Как она призналась им сегодня, она и не знала актрису. Просто — осталась одна, ей захотелось вырастить ребёнка, она пошла в приют и случайно выбрала Дойну Коман, дочь актрисы.

«Пора уходить» — говорил взгляд Аны.

Старуха посмотрела на них умоляюще: «Чтобы девушка ничего не узнала!»

Эмиль кивком головы подтвердил своё обещание. Они встали. Но как раз в этот момент открылась дверь на лестницу.

Из прихожей послышался весёлый голос девушки:

— Мамочка! Готово! Каникулы!

И в тот же момент в холл вошла Дойна. Это была красивая, стройная девушка, хорошо, даже очень хорошо одетая: замшевая юбка, красный шерстяной, застёгнутый у горла свитер и куртка, тоже замшевая. Пара высоких, изящных сапог из мягкой кожи. В руках она держала портфель и свёрток из модного магазина «Ромарта».

Дойна хотела продолжать свой весёлый щебет насчёт каникул, но присутствие посторонних заставило её остановиться.

— Добрый день, — сказала девушка, вопросительно глядя на мать.

— Мы пришли по поводу обмена квартиры… — Ана пустила в ход запасной вариант.

— Да… да… — пробормотала старуха, в то время как девушка её обнимала. И, обращаясь к гостям: — Хорошая девочка… очень хорошая…

— Мама, что ты хвалишь меня, как на смотринах? — засмеялась Дойна и, чтобы переменить разговор, вручила старухе свёрток. — Один подарок для тебя и один для дяди…

— Хорошо, хорошо… — поспешно сказала старуха.

Она хотела её прервать? Или это только показалось Эмилю?

— Ведь скоро его день ангела… А накануне таких дней ничего не найдёшь, — оправдывалась Дойна.

— Да… да… — бормотала старуха.

— Мама, ты не рада?

— Рада, конечно, рада… — прошептала старуха со слезами на глазах.

— Мы пошли… — сказала Ана.

— Ох, извините меня… — прервала её Дойна. — Я так обрадовалась, что хорошо сдала все экзамены и…

— Ничего, это ведь мы — непрошеные гости…

— Нет, что вы, что вы… — убеждала их Дойна, обеспокоенная тем, что они уходят, может быть, из-за неё.

— Когда вы появились, мы как раз собирались уходить. — Уверила её Ана. — И, обращаясь к старухе, добавила: — Благодарим вас за сведения, которые вы нам дали…

— Да… да… ничего… ничего… — повторяла старуха.

Ана хотела добавить ещё что-то, но вдруг резко остановилась. Она внимательно поглядела на Дойну. Вроде бы она её где-то видела. Но где?

Дойна тоже смотрела теперь на Ану и тоже пыталась вспомнить, где встречалась с этой девушкой, потому что видеть её она наверняка видела. Сама того не желая. Дойна сказала:

— Кажется, мы знакомы.

И Ана вдруг вспомнила Библиотеку Академии. Дойна была той девушкой, которая читала интересовавшие её газеты. Газеты, открытые на той странице, где говорилось о смерти Беллы Кони — матери Дойны…

— Да, — просто сказала Ана — Мы встретились в Библиотеке Академии.

— Да, да, — поспешно подтвердила Дойна и бросила на мать обеспокоенный взгляд.

Было ясно, что ей не хотелось продолжать разговор на эту тему.

Эмиль чувствовал, что происходит что-то необычное, но не знал, о чём идёт речь. Год тому назад Ана ещё тоже была студенткой и они могли встретиться, где угодно… Он и забыл, что Ана рассказала ему о подшивках газет, которые были выданы какой-то студентке.

Девушки смотрели друг на друга несколько смущённо. Дойна выглядела так, словно её застали за каким-то неблаговидным делом. Это не ускользнуло от внимания Аны. Но оставаться больше не было смысла.

— Ещё раз, спасибо, — сказала она.

— Не за что! — ответила старуха.

Дойна проводила их до двери и закрыла её за ними.

Когда они вышли на улицу, Эмиль спросил:

— Это твоя бывшая соученица?

Ана взглянула на него очень серьёзно.

— Бывшая соученица? Разве ты не слышал? Мы встретились в Библиотеке Академии.

Эмиль ударил себя ладонью по лбу.

— Ох я, растяпа. Ладно ещё — не видеть, но не…

— Значит, Дойне известно, что она дочь актрисы Беллы Кони, — сказала Ана.

— Ты думаешь? Возможно… Хотя это может быть и простое совпадение… — без убеждения выдвинул Эмиль новую гипотезу.

Впрочем, он и сам понимал, как нелепо было бы предположить, что через двадцать лет после смерти матери Дойна случайно наткнулась на подшивку газет, писавших как раз об этом случае.

— Да… конечно… ты права.

— Дойна знает тайну своего происхождения, но не хочет говорить об этом старухе. Чтобы не ранить её, — тихо продолжала Ана. — Это доказывает, что старуха права, когда говорит, что Дойна — хорошая девушка…

— И она узнала об этом именно сейчас? Именно сейчас, когда исполняется двадцать лет? — спросил Эмиль тоном, таившим возможность самых разных предположений.

— Оставь… оставь, теперь не до следствия… — прошептала Ана, под впечатлением недавней встречи.

— Хорошо! Ты права! Предлагаю перерыв и обед у нашего «комиссионера».

Ана не ответила. Она думала об этих двух женщинах, которые вот уже двадцать лет живут одни, друг для друга, и таятся друг от друга, чтобы ни одна не узнала тайну, которую знали обе, но которая, признанная обеими открыто, может быть, разрушила бы их счастье.

Хотя, предлагая обед в ресторане у Космы, Эмиль преследовал и профессиональные цели, Ана не могла принять его предложения.

— Нас ждёт мама! — заявила она. — Она сказала, чтобы я не приходила обедать без тебя.

Эмиля уже дважды приглашали к Ане. И он каждый раз шёл туда с удовольствием, хотя ему и трудно было выносить грустный взгляд госпожи Войня. Со смерти мужа мать Аны была, казалось воплощённым страданием. Правда, своё горе она переносила стоически, никогда не жаловалась на приключившееся с ней несчастье и даже не заговаривала о смерти мужа. Но довольно было взглянуть ей в глаза, чтобы понять, что она всё время только об этом и думает. Приходя к ним, Эмиль шутил, рассказывал анекдоты, стараясь хоть немного развеселить подавленную горем женщину.

— Я знаю, что обед у нас — дело не слишком весёлое… но… как же быть? Мы не можем отказать в этом маме — сказала Ана, возможно, уловив лёгкое колебание Эмиля.

— Нет! нет! Это неправда! — возразил он. — Я люблю у вас бывать… Хотя и огорчаюсь, видя твою маму всегда такой грустной, и это напоминает мне дело, которое мы расследовали два года тому назад… То есть, не то что огорчаюсь… это не то слово…

— Ладно… Пока мы дойдём… ты найдёшь слово! Вдохновишься — и найдёшь, — пошутила Ана, явно бравируя.

— Давай что-нибудь купим, — быстро сказал Эмиль и оглянулся — так, словно это «что-то» лежало прямо там на бульваре Каля Викторией, и достаточно было протянуть руку, чтобы взять его.

— Мама приказала не покупать ничего! Ни цветов, ни шампанского! У неё всё есть. Так она велела тебе передать.

— Прекрасно… Это с её точки зрения… А с моей…

Со «своей точки зрения» Эмиль вихрем ворвался в цветочный магазин и купил букет огромных красных тюльпанов.

— Какое чудо! — не удержалась Ана. — Словно их только что срезали…

— Их привезли из Голландии, так мне сказала продавщица.

Эмиль вынул из букета один тюльпан и немного неуклюже (в таких ситуациях он был до ужаса неловким) протянул его Ане:

— Этот — для тебя, остальные для мамы…

Ана улыбнулась про себя, отметив выражение Эмиля. Он не сказал ни «для госпожи Войня», ни «для твоей мамы». Что же касается Эмиля, то он произнёс это слово просто и естественно, сам не заметив, что вложил в него какой-то особый смысл. Он уже много лет скучал о слове «мама». Его родители жили далеко от Бухареста. А теперь они оба умерли. Единственный брат жил в Крайове. Отец, бывший рабочий-нефтяник, погиб во время аварии, вызванной неожиданным взрывом. Эмиль жил один и учился почти без постоянной помощи. Поэтому, когда он бывал в домах своих друзей и сослуживцев и видел дружные семьи, у него слегка сжималось сердце.

Иоана Теодору, которая вот уже много лет убирала раз в неделю его квартиру, часто ворчала по поводу его холостяцкой жизни и каждый четверг приносила ему новое «предложение», связанное с «приличной девушкой», которая могла бы сделать его счастливым мужем.

Репертуар Иоаны был неизменным, и она «выступала» с ним каждый раз, принимаясь мести, вытирать пыль или мыть посуду. «Нет, такого я ещё не видела, — начинала она.

— Чтобы молодой человек жил один-одинёшенек, со своими кофейными чашками да бумажками! Ишь, валяются по всему дому! И всё пишет, всё что-то пишет, будто чудеса Богородицы описывает. — При этих словах Иоана Теодору осеняла себя крёстным знамением. — Слыхано ли дело? — продолжала она. — В городе столько девушек, красавиц да хозяек! Вот, например, Руксандра, та, что живёт возле меня, я её с малолетства знаю. Тоже учёная, слава богу, столько лет в школу ходила. Я слыхала, что ещё год, и она выйдет учительницей. Господи, ну и красавица же!.. Правда, она тоже любит сидеть, уткнувшись в книгу, но это у них быстро проходит… Как увидит себя хозяйкой целого дома, некогда будет и дух перевести… Ничего, батюшка, женишься, ведь не сглазили же тебя… Такой красавец-парень, а живёт один-одинёшенек, словно кукушка…» По времени репертуар Иоаны точно совпадал с хозяйственными делами, так что, заканчивая своё «выступление» (которое было всегда одно и то же, менялись лишь имена девушек: Флорика, Дорина, Корнелия), она кончала и работу.

Как обычно, Эмиля страшно смущало то, что он не знал, как держать цветы. «Я несу их, как веник» — подумал он про себя. Ана, лукаво следившая за ним краешком глаза, наконец решилась его спасти:

— Дай их мне!

— Фу-у-у! — облегчённо вздохнул Эмиль. — Как я тебе признателен!

Обед прошёл мирно, «по-семейному». Мама Аны приготовила им жаркое.

— Жаркое великолепное! — единственное, что нашёлся сказать Эмиль.

Хозяйка дома была, вероятно, в курсе их дел, потому что, заведя речь издалека, она заговорила о старых историях, которые лучше всего просто забыть… Зачем к ним возвращаться и — опять то же выражение! — «откапывать мёртвых?..» Конечно, она не сказала ничего конкретного, но было ясно, что речь идёт о проводившемся ими расследовании. Ана, казалось, думала о чём-то своём. Время от времени она взглядывала на Эмиля, как бы прося его о снисхождении. Впрочем, в этом не было необходимости, потому что Эмиль прекрасно понимал душевное состояние мадам Войня. Всё же он сказал:

— Нужно восстановить справедливость…

— Справедливость восстанавливаем не мы, — прошептала старуха.

Новый умоляющий взгляд Аны, и снова — без особой необходимости. Подав кофе, мать оставила их в небольшой гостиной. Всё здесь казалось Эмилю знакомым и близким. Ему не хотелось нарушать домашнюю атмосферу профессиональными «проблемами», но Ана начала первая:

— Итак, каковы наши планы на вечер?

— Прежде всего, твои впечатления…

— В связи со старухой, Флорикой Аиоаней?

— Именно!

— Она любит Дойну… и Дойна её — насколько я понимаю… Но…

— Но? — повторил Эмиль.

— Но в доме всё так благоустроенно… Я сказала бы даже… слишком благоустроенно! Такой дом требует много денег…

— Вышивание хорошо оплачивается… — заметил Эмиль, больше для того, чтобы проверить своё впечатление.

— Всё равно… этой женщине ведь уже не сорок, чтобы столько работать.

— Есть ещё дядя, — снова заметил Эмиль.

— Да… Я и забыла… Дядя…

— Что ты о нём думаешь? — спросил он.

— О дяде? — удивилась Ана и вдруг поняла: — Ах да, «дядя»! То есть кто-то, кто интересуется ею, девушкой, и, конечно, старухой… Кто-то, кто, вероятно, даёт им деньги… Кто-то…

— Кто-то! — повторил Эмиль. И добавил: — Флорику Аиоаней спрашивать бесполезно, из неё мы не выжмем ни словечка.

— Похоже, что она относится к тем людям, которые уносят доверенные им тайны в могилу.

— Мы могли бы провести расследование, собрать сведения от соседей, от друзей; может, что-нибудь бы и узнали. Но делать этого нельзя по двум причинам: примо — у нас нет времени; секундо…

— Если это секундо заключается в том, что мы пообещали старухе ничего не говорить девушке, я согласна! — сказала Ана.

— Тогда можно и не голосовать! — пошутил Эмиль, вытирая очки.

— Понимаешь? Спрашивать об этом нельзя! Люди не умеют молчать… Не привыкли к сдержанности, деликатности… Слух быстро разнесётся и может нарушить равновесие этой семьи, — взволнованно сказала Ана.

— Да… да… да, конечно!.. Несомненно! — поспешил, уверить её Эмиль…

Для Аны разоблачение этой тайны, которую она называла про себя святой, было бы настоящим святотатством. Ведь это была тайна старухи, связанная с её желанием, чтобы Дойна считала её матерью… а девушка поражала её своей деликатностью: узнав правду, она хранила её про себя, по-прежнему любя свою неродную мать.

Эмиль понял мысли Аны и был с ней совершенно согласен. Он никогда не совершит ничего, что может принести горе в этот тёплый, гостеприимный дом.

— Но это не мешает нам продолжить разговор, — сказал он. — Чтобы прийти к какому-нибудь выводу ради нашего собственного спокойствия…

— Да, конечно, не мешает… — согласилась Ана.

— Итак, этот дядя о, котором говорила Дойна, мог иметь прямое отношение к интересующей нас драме.

— Так же, как мог и не иметь к ней никакого отношения! — сказала Ана. — Нужно остерегаться делать выводы, исходя из предвзятых идей.

— Нет, здесь нет никакой предвзятой идеи… Логическая нить наших наблюдений даёт нам право на такой вывод. Есть кто-то, кто интересуется этой семьёй и о ком старуха предпочитает не говорить. Этот кто-то мог сыграть какую-нибудь роль в драме, происшедшей двадцать лет тому назад. Конечно, Дойна об этих событиях ничего не знает, старуха же знает прекрасно, но приняла все меры для того, чтобы не узнала девушка.

— Может быть, она всё же узнала… — прошептала Ана.

— Что узнала? — с любопытством взглянул на неё Эмиль.

— То есть, я хочу сказать, что если исходить из предположения, что есть кто-то, сыгравший в той драме определённую роль, кто-то, кто сегодня интересуется этой семьёй, то, может быть. Дойна узнала, какую роль играет он в её жизни.

— Как так?

— Может случиться, что сейчас, по прошествии двадцати лет, этот «кто-то» почувствовал себя обязанным открыть девушке всё, связанное, теми событиями. Так могла возникнуть тайна между Дойной и этим человеком, который сказал ей: «Ты должна знать, но старухе говорить не нужно!»

— Как ты пришла к этому выводу? — поинтересовался Эмиль.

— Этот таинственный персонаж должен быть, всё же, хорошим человеком! Погоди, не прерывай меня, — оставила Ана Эмиля, заметив, что у него есть по этому поводу возражения. — Если этот «дядя» существует на самом деле и если он причастен к тайне, мы должны сделать следующее включение: при обстоятельствах, нам пока не известных, от человек совершает… хм… да… я хочу сказать, убийство… скажем, из ревности. Потом им овладевают угрызения совести. Он начинает интересоваться дочкой актрисы, можно сказать, посвящает себя её воспитанию. Двадцать лет подряд он заботится о ней, покупает ей всё необходимое; ему удаётся проникнуть в их дом, как некому «дяде», о котором никто ничего хорошенько не знает; он становится, близким другом дома, потом, постепенно, родственником.

Ана остановилась и взглянула на Эмиля, чтобы проверить его впечатление.

— Да, продолжала она. — Чем больше я думаю, тем яснее мне становится, что других возможностей просто нет, и тем чётче складывается в моём представлении образ доброго дядюшки, которого, вероятно, мучают угрызения совести, в конце концов заставляющие его открыть девушке правду — может быть, несколько переиначенную. Дойна принимает это сообщение к сведению, но, изучив «дело Беллы Кони», продолжает называть его «дядей», а старуху «мамой», из признательности и глубокой любви к женщине, которая вырастила её с младых ногтей.

Эмиль вспомнил рассуждения Аны в связи с делом её отца. Та же добрая, гуманная интуиция, та же чуткость, благодаря которым и рождается этот особый «субъективный вариант».

Ход рассуждений Аны казался безупречным — без сучка, без задоринки! Оставалось его проверить. И прежде всего следовало установить, кто такой этот «дядя», в связи с которым у Эмиля было только одно желание: чтобы он всё же не был замешан в убийстве актрисы.

— Итак, что мы будем делать вечером? — повторила Ана.

— Можно мне позвонить? — спросил Эмиль, направляясь к телефону.

Он набрал номер и ждал.

— Господина Филипа Косма! — попросил он.

— Минуточку! — послышался женский голос.

«Неужели этот “кто-то” — как раз Косма»? — подумала Ана, в то время как Эмиль ждал, прижав к уху трубку.

Через несколько секунд послышался приятный мужской голос:

— Косма слушает!

— Добрый день, господин Косма… Я хочу побеспокоить вас одной просьбой. Мне хотелось бы заказать столик на две персоны, внизу, в полуподвале.

— Да… конечно… это можно… На который час?

— Часов на семь… — ответил Эмиль, вопросительно глядя на Ану, которая согласно кивнула головой. — Да, в семь часов, — повторил он.

— Извините… но мне хотелось бы…

— Ах, да… — понял Эмиль. — Буня… Эмиль Буня. Вчера мы с вами говорили о дузико!

— Да, да, да! Конечно, припоминаю. Я жду вас. Добро пожаловать, господин Буня!

Эмиль повесил трубку.

— Вначале я думал пригласить его в Главное управление, но, пожалуй, так лучше.

Ана кивнула, соглашаясь.

Ровно в семь часов вечера оба были в ресторанчике. Ни Эмиль, ни Ана не хотели признаться, что они взволнованы. Им впервые предстояло прямо говорить с одним из пятерых, замешанных в «дело Беллы Кони».

Филип Косма пробуждал у них особый интерес, потому что его имя упоминалось почти во всех показаниях, а слова бывшей камеристки о его недавнем посещении рождали у них надежду узнать что-нибудь интересное.

В ресторане их встретил сам Косма, тут же распорядившийся, чтобы их обслужили примерным образом. Они уселись за тот же столик, за которым сидели накануне. «Наш столик», сказала Ана, и Эмиль отметил это с удовольствием.

Он заказал салат из помидор и цуйку.

— Что будем делать? — тихо спросила Ана.

Эмиль пожал плечами:

— Я не представляю себе, с чего начать.

— Только не начинай с оправданий, потому что это шито белыми нитками! — смеясь, заметила Ана.

— Тогда я предоставляю тебе руководить… следствием!

— Нет, спасибо! Ведь я — начинающая. Я ещё только учусь… ремеслу! — продолжала тем же тоном Ана.

Они никак не решались подозвать Косму. Вступительная фраза, которую придётся произнести: «Знаете, мы занимаемся “делом Беллы Кони”», — их просто ужасала.

Все люди, с которыми они до сих пор встречались, смотрели на них при этом так, словно перед ними были инопланетяне. Правда, по ходу дела разговор оживлялся; выплывали даже волнующие подробности и в то же время исчезала первоначальная сдержанность.

Ана мешала вилкой салат, не притрагиваясь к нему, Эмиль — с излишней тщательностью протирал очки.

В его памяти снова возник диалог между Филипом Космой и Паулем Михэйляну, запечатлённый на пожелтевших листах двадцатилетней давности.

Как и остальных, Косму допросили только через два дня после смерти актрисы, и это явно подтверждало тот факт, что, кроме нескольких особенно рьяных репортёров, сначала никто не предполагал преступления. С другой стороны это несколько компрометировало Пауля Михэйляну, который постарался представить дело как самоубийство, «чтобы не встревожить преступника». Если бы следователь в самом деле был уверен, что речь идёт о преступлении, он допросил бы подозреваемых в первые же часы, чтобы получить как можно более свежую информацию и не дать возможности предполагаемым виновникам создать себе алиби.

«— Когда вы в последний раз видели Беллу Кони? — был первый вопрос следователя, двадцать лет тому назад.

— В вечер её смерти…

— Точнее?

— Точнее… Если газеты пишут, что её смерть наступила Между часом и двумя часами ночи, значит, я видел её по крайней мере за полчаса до смерти, — ответил Филип Косма.

— Какое впечатление произвело на вас известие о её смерти?

— Я был знаком с Беллой лет пятнадцать, почти со дня её премьеры… Сами понимаете, какое это могло произвести на меня впечатление… впечатление боли, которую не можешь не испытывать, теряя близкого человека. Мне было очень тяжело! Я и до сих пор не верю, что её уже нет в живых, её, которая была — сама жизнь!

Значит вы видели её и в ту роковую ночь…

— Конечно… Мы встречались каждый вечер… Даже каждый час, если это вас интересует.

— Не показалась ли она вам особенно взволнованной?

— Я никогда не видел её особенно взволнованной. Зато…

— Зато? — повторил следователь.

— Нет, ничего. Это не может интересовать следствие… Я хотел сказать, что зато вокруг неё все всегда были взволнованы.

— О чём вы говорили с ней при последней встрече?

— Почти ни о чём… Это был один из моих обычных визитов…

— Говорите яснее, пожалуйста! — настаивал следователь.

— Яснее?.. Ну… ведь я был директором большого ресторана… И, естественно у нас были деловые связи.

— И? — настойчиво спросил следователь.

— И… Что касается того, о чём вы думаете, то разрешите вам сообщить, что мы уже давно не были близки. Очень давно… Кстати…

— Кстати? — подхватил это новое слово следователь.

— Мои отношения с Беллой Кони не были… как бы вам это сказать? Не были похожи на её отношения с другими. Я хотел жениться на ней, сделал ей предложение… Впрочем, думаю, что не я один… Она не согласилась… Она не любила связывать себя. Так и прожила всю жизнь.

— Вы говорили о чём-нибудь подобном в последний вечер?

— Да… я часто упрекал её за её отношения с людьми — за её образ жизни.

— Что она вам ответила?

— Ах, вы её не знали… Засмеялась.

— Вы верите, что она покончила самоубийством?

— Белла Кони? Чтобы она покончила самоубийством? Она слишком любила жизнь, и любила её просто, без всяких там “принципов”… Я думаю, что она была последним человеком на земле, которому могла бы прийти в голову такая идея.

— Значит, её убили?

— Возможно.

— У вас есть какие-нибудь подозрения? То есть, я хочу сказать, что, так хорошо зная… не заметили ли вы каких-нибудь недоразумений в её отношениях с другими людьми?

— По правде говоря, в последнее время она казалась чем-то озабоченной… В самом деле, что-то её беспокоило… Но я не знаю, что именно.

— Она не сказала вам?

— Я её не спрашивал.

— А что вы делали в ночь её смерти, скажем, между часом и половиной третьего?

— Я был в ресторане и не отлучался ни на минуту. Конечно, вы можете найти людей, которые скажут, что видели меня там, и других, которые будут утверждать противное. Мне не нравится сидеть на месте. Я гуляю от стола к столу… Мои клиенты для меня — не просто клиенты. Они чувствуют себя как дома в моём заведении, мы хорошо знаем друг друга, часто разговариваем, обсуждаем разные вопросы. Значит, одни меня видели, другие — нет… Что касается часа, вы не сможете установить его точно. В ресторане время идёт совсем по-иному. Кстати, если уж говорить об убийстве, то я думаю, что мне было бы достаточно четверти часа, чтобы поехать к Бёлле, убить её и снова предстать, улыбающимся, перед своими клиентами… Так что…

— Вы когда-нибудь думали об… этом?

— Об этом? То есть об убийстве? Хм… Да, признаюсь, думал. Давно. С тех пор прошло уже четыре года. Но сделать этого я всё же не мог бы.

— Вы ей когда-нибудь угрожали?

— Да, и это было!

— Смертью?

— Нет, кислотой… Это было модно.

— Или… “Кольтом 32”? — атаковал его следователь.

— Нет, только не кольтом! Я говорю серьёзно, не думайте, что у меня сейчас есть настроение шутить! Я и в самом деле хотел воспользоваться серной кислотой. С точки зрения Беллы — не было преступлением лишить её жизни. Преступлением было бы лишить её красоты!

— Вы любили её?

— Любил ли?.. Нет… Я её люблю!.. Даже мёртвую…

— Какого вы о ней мнения?

— Раз я её люблю, я могу быть о ней только хорошего мнения. Правда, она была избалована… Привыкла к тому, что её любили, но, я думаю, не научилась любить сама… Или… или остерегалась любить…»

Теперь, когда они вспоминали эти фразы, произнесённые двумя мужчинами, из которых один представлял правосудие, а другой — возможного виновника преступления, им снова бросился в глаза местами субъективный подход следователя.

Заметив, что его «клиенты» даже не притронулись к поданным блюдам, хозяин ресторана подошёл к ним с встревоженным видом.

— Вы чем-то недовольны? — заставил их опомниться голос Космы.

— Что? — вздрогнул Эмиль. — Нет… нет… Мы довольны! Не правда ли, Ана?

— Да… здесь очень приятно!

— Но я вижу, вы ни к чему не притронулись. Вам что-нибудь не нравится? — так же встревоженно спросил Косма.

— Нет, всё прекрасно, — ответил Эмиль.

— Нас беспокоят наши собственные… проблемы! — усмехнулась Ана.

— Не выпьете ли вы с нами стаканчик? — пригласил его Эмиль.

— С удовольствием… Разрешите? — спросил Косма, усаживаясь.

— Как идут дела? — начал разговор Эмиль.

— Неплохо… Я прекрасно знаю своё дело. Ведь я был директором «Альхамбры». Но… я совсем не жалею о временах! — улыбнулся он, как бы предупреждая возможные комментарии. — Совсем, другие времена… но я хорошо понимаю и эти. И если я снял этот ресторан и стал «комиссионером», то не для заработка… Дело в том, что я люблю это дело… Вы понимаете меня?

— Конечно… Это не так уж трудно, — заверил его Эмиль.

Пока Косма наполнял стаканы вином, Ана и Эмиль переглянулись. Собравшись с духом, Эмиль решился приступить к «допросу».

Он сухо кашлянул.

— Не обижайтесь, если мы зададим вам несколько вопросов, — начал он. — Мы из милиции… Наша цель — не только отведать ваших прекрасных блюд, но и выяснить одно дело… Очень старое…

Филип Косма застыл с бутылкой в руке. Он глядел на них, недоумевая.

— Речь идёт о «деле Беллы Кони», — пояснил Эмиль.

Косма снова посмотрел на него недоумевающе. Потом поднял бутылку красного вина и стал рассматривать её на свет. Казалось, он хотел разглядеть через этот красный туман события двадцатилетней давности.

— Белла Кони… — прошептал он, словно про себя.

— Конечно, если вы не хотите, можете не отвечать. Кстати, место здесь не слишком подходящее для… исповеди! — рискнул Эмиль. — Но мы подумали, что через столько лет приглашение в милицию было бы… как бы вам это сказать… И решились прийти сюда. Повторяю, если не хотите, можете нам не отвечать… Будем считать этот разговор неофициальным…

Косма лишь сейчас поставил бутылку в ведёрко. Он посмотрел сначала на Ану, потом на Эмиля. Ему хотелось собраться с мыслями.

— Неужели есть люди, которые ещё помнят об этой истории?

— Похоже, что да! — ответил Эмиль.

— Но ведь прошло двадцать лет! — прошептал он. — Теперь это не имеет никакого смысла. Если даже преступник и существует, дело уже прекращено за давностью! Не правда ли? Я знаю, что через определённое число лет любое дело прекращается.

— Осталось ещё шесть дней! — уточнил Эмиль.

— И вы надеетесь за этот срок найти убийцу? — с лёгкой иронией спросил Косма.

— Нет, пока что наша цель не в этом, холодно ответил Эмиль. — Мы просто хотели освежить в памяти эту историю.

Несколько секунд все молчали. Эмиль думал о том, что если убийца — Филип Косма, он не мог не знать, когда и как прекращается дело. Но в самом ли деле он не знал? Или притворялся, что не знает, чтобы показать, что это его не интересует?

— Мы прочитали ваши тогдашние показания — возобновил разговор Эмиль.

— Я не помню ни слова! — засмеялся Косма и вдруг резко встал.

— Извините…

На лестнице, что вела в полуподвал, послышались шаги и появилась группа людей — вероятно, его знакомых.

— Пожалуйста, ваш столик здесь, — пригласил их Косма.

Убедившись, что их хорошо обслуживают, он вернулся к столу Эмиля.

— Значит… ещё есть люди, интересующиеся смертью прекрасной Беллы!.. Хм… и что же вы хотите узнать от меня? То есть чего вы ждёте от меня теперь? Чтобы я назвал вам убийцу или признал свою вину?

— Ни то, ни другое, — ответил Эмиль с выражением, которое отбило у Космы охоту шутить. — Ведь я с самого начала сказал вам, что если вы не хотите, вы можете не отвечать…

— Да, извините, — покраснел Косма, — признаю… Но я этого никак не ожидал… Вчера мы говорили о дузико, а сегодня… ну что же… Вы правы… В конце концов, почему бы не сделать ещё одну попытку? Но, видите ли… Некоторым не нравится, когда им напоминают о прошлом… Не нравится замечать, сколько прошло лет и как они… Впрочем, спрашивайте! Надеюсь, что я вспомню…

Теперь, когда нужно было задавать конкретные вопросы, Эмиль вдруг понял, что, по сути, спрашивать ему не о чем. Угрожал ли он ей? Да, угрожал, но не скрыл этого даже на первом допросе, двадцать лет тому назад. А ещё и уточнил насчёт серной кислоты. Любил ли он? Это тоже известно. Его алиби? Но не будет же он показывать сейчас противоположное! Оставалось сделать последнюю попытку:

— Конечно, с тех пор вы не раз думали об этой драме… Не пришло ли вам в голову какое-нибудь подозрение… более конкретное?

— Нет, никогда… Более конкретное?.. Нет… Убийцей мог быть грек, Оресте Пападат, мог быть капитан Орнару, актёр Сырбу или я. Наши алиби были довольно-таки… как бы это сказать… довольно шаткими… Хорошо ещё, что все они были одинаковы в этом смысле… Это нас и спасло: не могли же они арестовать нас всех, как предполагаемых убийц…

— Вы думаете, что это и было причиной прекращения следствия?

— Да… думаю, что да… Следователю больше ничего не оставалось… Или…

— Или? — насторожился Эмиль.

— Тогда я думал… Может быть, в дело было замешано какое-то «важное» лицо… Отставка следователя говорит в пользу этого предположения.

— Когда вы виделись с Ириной Добреску Нягу? — задал Эмиль вопрос, поразивший его собеседника.

— С Ириной Добреску?.. Хм… Вам и об этом сообщили? Да, я с ней виделся… Вернее, я специально зашёл к ней… Раньше мы встречались с ней случайно несколько раз, и мае это было приятно. А теперь я пошёл к ней, влекомый, так сказать, какой-то непостижимой силой… желая поговорить с кем-нибудь об этой истории. Это желание у меня пробудил Михэйляну, — усмехнулся Косма, снова наливая вина.

— Следователь?! — поразился Эмиль.

— Да, да… следователь! Он пришёл ко мне в ресторан… Не сюда… Этот я открыл позднее… Пришёл в ресторан, в котором я был директором… в «Лидо»… Мы узнали друг друга… Поговорили о том, о сём, потом, конечно, речь зашла о драме, в которую мы оба были замешаны — разумеется, он как следователь, я — как подозреваемый. Я думаю, он — единственный человек на всём земном шаре, который ещё интересуется «делом Беллы Кони».

— Откуда вы сделали такое заключение?

— Ну, это вполне естественно… Ведь это «дело» стоило ему карьеры!.. У меня такое впечатление, что он ещё надеется найти убийцу… чтобы оправдаться перед собственной совестью. И перед другими… Он спросил меня, что я знаю о тех людях и не интересовался ли кто-нибудь этим делом…

— Вопрос, который и вы задали бывшей камеристке.

— Да! Она вам сказала? — удивился Косма.

— Следователь Михэйляну не сообщил вам, что это дело ещё не прекращено?

— Нет… этого он мне не сказал… Но во всяком случае, через несколько недель после встречи с Михэйляну я, почти против своей воли, пошёл к Ирине Добреску… Между нами говоря, эта женщина мне не нравится… То есть, извините Л не нравилась, по своему характеру. Болтливая… и в то ж время скрытная… подловатая! Я говорю о тогдашней Ирине. Сегодня я о ней ничего не знаю… она замужем, у неё большие дети… люди ведь меняются… Нет, я ни в чём не мог её обвинить! — заключил Косма.

— Недавно я ознакомился с протоколом вашего допроса, — сообщил Эмиль.

Грустная улыбка появилась на устах Космы.

— У меня такое впечатление, что Михэйляну был слишком снисходителен с вами… со всеми… — продолжал Эмиль.

— То есть, вы хотите сказать — уточнил Косма, — с теми, на которых пало подозрение. — Да… признаюсь… Если хорошенько вспомнить, все мы были уязвимы в своей защите. К тому же, мы все признались, что могли быть убийцами.

— Не все. Депутат Джелу Ионеску, например, об этом не говорил… И Пападат тоже, — напомнил ему Эмиль.

— Депутат не хотел портить свою политическую карьеру… Что же касается Пападата, он был наиболее уязвим… Он ведь и жил в двух шагах от Беллы.

Эмилю в голову вдруг пришёл вопрос, о котором он до сих пор не думал:

— Не Пападат ли содержал дом Беллы на улице Сперанца?

— Нет, что вы! У Беллы было достаточно денег для того, чтобы платить за квартиру! — возразил Косма. — Нет, не думаю… — добавил он после короткой паузы, уже менее уверенно.

— Кстати, после смерти Беллы остались какие-нибудь деньги?

— Насколько мне известно, очень мало… Несколько драгоценностей… и немного наличными…

Эмиль пожалел, что не подумал об этом раньше и не спросил Флорику Аиоаней, во что превратились эти драгоценности и эти «наличные»?

— В моём тогдашнем показании… записана фраза о серной кислоте? — спросил Косма с улыбкой ребёнка, совершившего шалость.

— Да! — засмеялся Эмиль.

— Это единственное, что я припоминаю… в самом деле, серная кислота была тогда в моде.

— Женское оружие, — вмешалась Ана.

— Да… конечно… Может быть, потому, что Белла была… мужчина! То есть, сильный характер. Мы, её поклонники, все были у её ног и ждали, когда она подарит нам хотя бы улыбку.

— Вы её любили? — осмелилась спросить Ана.

Косма поднял свой стакан и, рассматривая его на свет, издал какой-то нечленораздельный звук.

— Что вам известно о её дочери? — попытался Эмиль продолжить разговор, ставший более доверительным.

— О Дойне? Сначала, в первые годы, я интересовался ею, время от времени бывал у той женщины… Как её зовут?.. — остановился Филип Косма, роясь в памяти.

Эмилю этот «ляпсус» показался натянутым. Косма был не из тех, кто может забыть имя человека. Его отношения с людьми, сама его профессия должны были развить у него зрительные и слуховые рефлексы. Что же касается Флорики Аиоаней, он никак не мог забыть её имени, раз, по его собственному признанию, несколько лет подряд навещал её и интересовался девочкой.

Эмиль решил «помочь» ему:

— Флорика Аиоаней…

— Да, да… верно! Я бывал у неё, звонил, спрашивал, не нужно ли ей чего-нибудь… Но она каждый раз отказывалась, — продолжал Косма.

— Вы считаете, что эта женщина могла вырастить Дойну одна, без всякой посторонней помощи?

Косма посмотрел ему прямо в глаза. Потом — вопросительно — на Ану.

— Об этом я не думал! — сказал он наконец.

— Вам ясен смысл моего вопроса?

— Конечно… Но знайте, что за спиной этой женщины стою не я, — ответил бывший директор ресторана «Альхамбра», показывая тем самым, что смысл вопроса Эмиля ему более чем ясен.

— Вы знаете, что делает теперь Дойна? — продолжал свои вопросы Эмиль.

— Да, знаю… То есть, слышал, что она учится в медицинском институте.

«Значит, он притворился, что забыл имя старухи» — подумал Эмиль и решил не касаться больше этого вопроса. Если за спиной той женщины скрывается Филип Косма, он ни за что не признает этого… Разве что прижатый фактами.

— Что вам известно о краже браслета? — переменил Эмиль тему.

— О краже браслета? Какого браслета? — не мог вспомнить Косма.

— Браслета… который украли у Беллы Кони… из артистической уборной…

— Ах да! Конечно! Белла устроила тогда такой скандал! Всю полицию на ноги подняла. Да, конечно, вспоминаю… — засмеялся Косма. — Она была скуповата, Белла… Могла устроить целый переполох из-за простой иголки! Такая уж она была… конечно, браслет… подарок грека… — снова засмеялся Филип Косма. — Что я могу об этом знать? Почти что ничего… Наверное, то же самое, что и вы. Говорили, что его украл электрик… Он единственный заходил к ней… чтобы починить лампу у зеркала или что-то в этом роде… Надеюсь, вы не подозреваете меня и в краже браслета? — вполушутку-вполусерьез воскликнул Косма.

Новая группа клиентов появилась наверху, на лестнице, и Филип Косма, снова поднялся, извиняясь. Он объяснял клиентам, что у него больше нет свободных столиков, когда Эмиль окликнул его.

— Господин Косма! Мы уходим!

— Нет, что вы… зачем же вам уходить? — возразил он, снова подходя к ним.

— Не сидеть же нам здесь всю ночь! — засмеялся Эмиль.

— Хорошо… как изволите…

Он проводил их по лестнице к выходу.

— Значит, это всё?

— Пока что всё… Я попрошу вас, если это будет необходимо, не отказаться прийти к нам… может быть, очная ставка… Предстоит прекращение дела… понимаете?

— Да, понимаю… — ответил Косма, и в его тоне прозвучало: «Раз нельзя иначе…»

На следующее утро, у себя в кабинете, Эмиль вновь пересмотрел все собранные данные. Хотя люди, с которыми он встретился — все кроме Елены Фаркаш — уже не вкладывали в обсуждение этого события прежней страсти, считая его давно прочитанной страницей, Эмиль постепенно втянулся в него так, что иногда ему казалось, будто перед ним — дело сегодняшнего дня. Эта история явно начала его волновать.

В то утро они с Аной обсуждали результаты первых четырёх встреч.

— Итак… сегодня мы находимся на той точке, на которой господин Михэйляну прекратил следствие, — высказала своё мнение Ана.

— И да и нет! — пробормотал Эмиль. — Это правда, что новых улик мы не обнаружили, но у нас есть кое-какие интересные детали: 1. Посещение Космой Ирины Добреску-Нягу; 2. Признание им того факта, что алиби были «неубедительными»; 3. Настойчивое стремление Ирины Нягу скрыть тот факт, что она познакомилась с Нягу ещё до смерти актрисы.

— Да… всё это и в самом деле важно.

— Теперь — пункт четвёртый: Флорика Аиоаней…

— Не трогай Флорику Аиоаней! — рассердилась Ана. — Эта женщина вырастила Дойну и считает её своей дочерью. Она достойна всяческого уважения. Даже если…

Ана остановилась, глядя прямо в глаза Эмилю.

— Даже если? — помог он ей.

— Даже если предполагать, что Флорика Аиоаней знает того человека, который убил Беллу Кони… хотя это предположение и абсурдно…

— Да… согласен… И всё же мы не можем игнорировать тот факт, что старуха может что-то знать: может быть, именно она даст нам в руки нить, которая приведёт к убийце.

— Может что-то знать! — к искреннему удовольствию Эмиля передразнила его Ана, делая вид, что протирает свои солнечные очки. — Ничего она не знает! Истина заключается в том, что кто-то помогает этой женщине…

— Значит, она ничего не знает, но истина заключается в том, что кто-то… — подхватил Эмиль фразу Аны.

— Это не доказывает, что она связана с убийцей!

— А я такого и не говорил! Просто, это ещё один пункт — четвёртый.

— А пятый? — Ана явно хотела отвлечь его от мыслей о Флорике.

— Пятый — это, с одной стороны, браслет. То есть, кража браслета… Неплохо было бы попробовать связать убийство с этой кражей…

— Ну, не заниматься же нам теперь ещё и браслетом? — передразнила Ана Филипа Косму.

— Не скажи… А по этому пункту у нас пока что один-единственный обвиняемый: электрик Нягу.

— А с другой стороны?

— Что — с другой стороны?

— Ты сказал: «С одной стороны»… а — с другой?

— Ох, да… с другой стороны — вопрос, который вырисовывается всё яснее: почему Михэйляну прервал следствие? У меня всё время такое впечатление, что стоило ему подойти к какому-то определённому пункту, так что оставался всего один шаг до открытия, как он тут же уклонялся в сторону и переходил к другим вопросам.

— То есть, ты хочешь сказать, что, обнаружив одного возможного виновника, следователь тут же оставлял его и переходил к следующему?

— Именно!

— Посмотрим, что будет дальше. Какие у тебя планы на сегодня? Кому выпадет удовольствие принять нас нынче вечером? — не без иронии продолжала Ана.

Эмиль огорчился. Не глядя на неё, он снял очки и начал тщательно протирать их.

— Не сердись, я пошутила, — сказала Ана.

— Я знаю, — с достоинством ответил Эмиль, надевая очки и глядя прямо на неё. — Но кроме этого, я знаю одну девушку, которая десять месяцев тому назад пришла сюда с надеждой реабилитировать… — начал он.

Ана прервала его:

— Знаю, знаю!.. Но это другое дело… Та девушка хотела разобраться в событиях, происшедших всего два года тому назад. А здесь… прости меня, но я просто не могу понять, зачем нам нужно копаться в душах людей — спустя двадцать лет… Если бы кто-нибудь сидел в тюрьме, я бы ещё могла понять…

— Значит, сейчас ты этого не понимаешь…

— Нет, я не то хотела сказать… не могу сказать, что совсем не понимаю…

Она резко остановилась. Не стоило заводить этого разговора. Ведь над головами нескольких человек вот уже двадцать лет витает обвинение. Нужно внести в дело ясность!

— Итак… кого мы посетим сегодня? — снова спросила она.

— Капитана кавалерии Серджиу Орнару. Прогулка на озеро Снагов — дело не такое уж неприятное, не правда ли?

Бывшего капитана они нашли на берегу озера.

Капитан Серджиу Орнару рыбачил. Экипирован он был с ног до головы, как настоящий морской волк, отправляющийся на рыбную ловлю в бог знает какие далёкие страны. Резиновые сапоги, кожаные штаны и куртка, шляпа с большими, опущенными полями, охотничья сумка, большой, штук на сто, набор блесн для ловли речных хищников, штук десять запасных удочек, два складных стула и походное одеяло. Но рыбачил капитан в двух шагах от дома, двор которого выходил прямо на озеро. Как видно, старику доставляло удовольствие ощущение, что он так серьёзно экипирован.

В мягкую почву на берегу озера были воткнуты три сучка с развилкой, на которых покоились спиннинг, бамбуковая удочка и другая, из тростника.

— На карпа, на линя и на краснопёрку, — объяснил капитан.

Эмиль вынул из кармана несколько пожелтевших листов. Это были показания Орнару, извлечённые из досье.

Он решил испробовать новый приём. Чтобы освежить в памяти капитана факты, он прочтёт ему его тогдашние показания.

Как и другие, Орнару очень удивился, услышав, о чём идёт речь.

Его жена вынесла им на берег кофе. Она не знала о цели их посещения.

— Не говорите ей, пожалуйста, — попросил бывший капитан.

Усевшись на берегу, Эмиль начал читать показания капитана:

«— Имя?

— Ну, имя! Капитан кавалерии Серджиу Орнару! Трижды награждённый орденом Михая Храброго.

— Возраст?

— К сожалению, уже сорок пять!»

Их прервал смех старика. На вопросительный взгляд Эмиля Орнару пояснил:

— Если тогда, в сорок пять лет, я сказал «к сожалению», что же мне говорить теперь? «К счастью, только шестьдесят пять»! — пошутил он и вдруг резко оборвал смех.

Удочка задрожала, и старик впился взглядом в мелкие круги, образовавшиеся на воде в том месте, где в неё погружалась леска.

— Чш-ш-ш! — произнёс он. — Ведь нужно будет приготовить сарамуру. У меня гости!

Он осторожно снял удочку с сучка и сильно дёрнул.

— Ничего! — сказал он, проверяя наживку.

Она была в порядке. Старик снова закинул удочку в воду.

— Да… читайте! — сказал он наконец.

Но у Эмиля пропала всякая охота говорить о деле Беллы Кони. Этого старика нисколько не интересовала история, наделавшая в своё время столько шуму, история, в которой было замешано и его имя!

— Я слушаю! — снова сказал Орнару, всё так же внимательно глядя на круги, расходящиеся от лески.

Эмиль продолжал:

«— Вы знаете, что Беллу Кони нашли мёртвой у неё в квартире?

— Да, я слышал. С пулей в груди.

— И что вы об этом скажете?

— Что кто-то хотел сыграть со мной злую шутку или, может быть, избавить меня от катастрофы.

— Не понимаю. Будьте добры пояснить.

— Да чего же тут ещё пояснять? Если бы её не застрелил неизвестный, это сделал бы я! И было бы жаль — и её и меня!»

Старик опять засмеялся. Это был громкий, здоровый смех человека, любящего шутки.

— Что вы хотите! — добавил он. — Так ведёт себя человек, когда ему только сорок пять лет!

Ана улыбнулась: только сорок пять! Впрочем, он прав: по сравнению с шестьюдесятью пятью…

— Знаете, ведь я и в самом деле застрелил бы её! Я тогда совсем голову потерял. А она — то любит, то не любит… Я все ночи проводил в «Альхамбре»… А дома дети, жена! Я чуть было не развёлся… Хорошо хоть, что вовремя понял её игру. Что поделаете — артистка кабаре! А мне так льстило, что такая красавица обращает на меня внимание!

Старик говорил, по-прежнему смеясь, но не отрывая глаз от удочки — единственного предмета, который по-настоящему занимал его в этот момент.

Эмиль решил, что продолжать бесполезно. Капитан перескажет тогдашние события, как добрую казарменную; шутку или как что-то, происшедшее в допотопные времена. Это будет одна из тех историй, которые, даже начинаясь с зерна истины, в конце концов теряют почву и становятся легендами. Прошлое его больше не занимало. Видя, что Эмиль складывает листы и суёт их в карман, он снова засмеялся:

— Верно, в этом нет никакого смысла… Ага, вот она!

На крючке билась краснопёрка.

Старик вынул из воды сачок и бросил в него рыбу. Сачок был полон. На сарамуру рыбы хватало, но, как видно, в Орнару говорила жадность заядлого рыболова.

— Карп, господа! Мне необходим молоденький карп! — воскликнул Орнару, снова проверяя удочку. И, обращаясь к Эмилю, добавил: — Сегодня дела шли неплохо… хотя вода ещё холодная. Рыба пошла!

Эмиль подумал о том, что они потеряли ещё один день. Хотя, нет… Это не правда! Здесь тихо, погода чудесная. Орнару то и дело вытаскивает из воды краснопёрок. Ана тоже явно отдыхает, наслаждаясь неожиданным отпуском…

«Вот куда зашло наше следствие! — посмеялся про себя Эмиль. — Сидим у моря и ждём погоды. Но Ана радуется каждой пойманной рыбе, как ребёнок. Это тоже кое-что…»

— Вы умеете чистить рыбу? — спросил у него Орнару.

— Но нам нужно ехать… — попытался возразить Эмиль.

— Как это так? Ехать! Слыханное ли дело?! Я спросил, умеете ли вы чистить рыбу?..

— Так… не очень… — пробормотал Эмиль, глядя на Ану.

— Мне её жалко… — сказала девушка. — Если бы она была мёртвая!

— Да? Конечно! Если бы она была мёртвая, вам не было бы её жалко! Вот как труслив человек! — засмеялся старик. — Ладно, не беда, я сам почищу.

Он вынул из своей сумки рыбачий нож и начал быстро, ловко чистить рыбу, время от времени проверяя наживку на удочке, предназначенной для карпа. Эмиля забавляла игра натянутых нитей. Ему, не имевшему представления о рыбной ловле, всё время казалось, что рыба клюёт. Но Орнару знал точно, когда речь идёт об игре воды, а когда о рыбе.

— Да… хорошо здесь!.. — пробормотал Эмиль.

Ана бросила на него взгляд, выражавший согласие. Они оба решили остаться на сарамуру.

Жена Орнару, высокая и худая, тоже пожилая женщина, вышла из небольшой пристройки.

— Серджиу! — крикнула она. — Уже второй час! Что ты делаешь? Гости умрут с голоду!

— Готово! Видишь, я уже чищу. Поставь на огонь воду с острым перцем, пусть пока покипит.

— Помочь вам? — вежливо предложила Ана.

— Если это доставит вам удовольствие…

Ана не стала ждать второго приглашения и быстро направилась к дому.

Эмиль протянул ноги, чего не позволял себе в присутствии девушки, распустил узел галстука и вдруг решился предложить Орнару свою помощь.

— Вы очищайте её от чешуи, — сказал ему бывший капитан кавалерии, — а я буду разделывать. Это посложнее. Ничего, если будете чаще приезжать сюда, сами почувствуете вкус к рыбной ловле!

Ана и жена капитана накрывали на стол в тени огромного орехового дерева.

Эмиль с интересом следил, как капитан жарит рыбу на плите, обильно посыпанной солью. Но он заметил, что почищенные им краснопёрки на плиту не клались. На его вопрос Орнару засмеялся:

— Кто же кладёт на плиту рыбу без чешуи! Она к ней прилипнет, и только!

— Тогда зачем вы велели мне её чистить?

— Чтобы чем-нибудь вас занять, — смеясь, продолжал старик. — Если бы я заставил вас её разделывать, вы бы её, наверное, и пробовать отказались!

Поджаренную рыбу переложили в кастрюлю с водой, вскипячённой с острым перцем. Сарамура была готова!

Цуйка — водка, приготовленная из слив с четырёх сливовых деревьев, росших возле дома, салат из помидор и зелёного лука… «Хороша рыбачья жизнь!» — думал Эмиль.

И вдруг старик заговорил, словно сам с собой:

— Белла Кони! Да, господа! Я мог бы попасть из-за неё в тюрьму. Слово офицера! Я уже так и видел свою фотографию, помещённую на первой странице газеты…

— Чего это ты вспомнил Беллу Кони? — удивилась ег жена.

— Так, вспомнил…

— Я не слыхала о ней уже много лет, — подозрительно взглянула она на гостей.

— Это мы его спросили… так, из любопытства, — поспешно заметил Эмиль.

— И жёнушка носила бы мне туда еду! — засмеялся Орнару.

— Да, но отравленную! — с самой серьёзной миной поспешила уверить его мадам Орнару.

— В тот вечер был бал…

— Ну уж, бал… Просто один полковник, друг Серджиу, пригласил нас…

— Да, да! У полковника была помолвка… Видите, у женщин память лучше, чем у мужчин! И мы, несколько человек, с жёнами, пошли в бар «Альхамбра»…

— Да, мужья оказали нам такую честь!.. Как добрые товарищи, они хотели показать будущей жене полковника, что офицеры кавалерии — прекрасные мужья, и шагу без жён не ступят!

— Верно! Я помню, у всех у нас были физиономии «классических мужей», комичные до невозможности! — добавил капитан.

— Только он, — жена Орнару указала на своего мужа, — недолго играл роль идеального мужа! Воспользовался тем, что я танцевала с каким-то офицеришкой, и смылся!

— Я пошёл купить папирос, — с лукаво-невинным видом оправдывался Орнару — так, словно эта история произошла только вчера.

— И был таков! — засмеялась жена капитана.

— Разве она может оставить за мной последнее слово? За сорок лет такого ни разу не было!

— За тридцать девять! — снова уточнила женщина.

— Белла Кони пела так прекрасно!

— Видите? Разве он мог позволить ей уйти одной?

— В том то и дело, что она уходила не одна. Если бы она уходила одна, может быть, я и не пошёл бы с ней…

— Он боялся соперников! И проходил целую ночь…

— Полчаса, не больше!

— Час с лишним, — не сдавалась жена.

— Что? — притворился раздражённым капитан. — Эта женщина в состоянии упрятать меня в тюрьму! Поэтому я и предпочёл взять в свидетели своего товарища, с которым будто бы встретился перед домом Беллы Кони. Если бы я сказал, что вернулся в «Альхамбру» — что было правдой! — и всю ночь сидел там со своей жёнушкой, она бы разозлилась, запутала всё дело, и Серджиу Орнару, капитан кавалерии, трижды награждённый, сидел бы в кутузке за преступление, совершённое по страсти.

— Что было бы совсем не вредно, — не преминула прокомментировать жена.

Старинная трагедия вызывала у людей только шутки! Но Эмиль отметил признание капитана в том, что его алиби было фальшивым. Непонятно, как следователь мог проглотить и эту ложь?! Ведь любой официант из «Альхамбры» мог показать, что Орнару был там, и первый же спрошенный ответил бы, вероятно, что он отсутствовал около часа, как это показала и его жена. Следователь пропустил и это мимо ушей.

— Можно вас о чём-то спросить? — робко начал Эмиль.

— Можно! Но сначала я вызову своего адвоката! Ведь — никогда не знаешь… дело ещё не прекращено! — пошутил Орнару. — Чего вы так на меня смотрите? Давайте, спрашивайте, — продолжал он.

— В связи с револьвером…

— Ах да, с револьвером! Я помню, потому что это меня встревожило. «Кольт 32» — оружие не для женского туалетного столика. Конечно, он принадлежал какому-то мужчине. А кто из поклонников Беллы мог иметь револьвер такого калибра? Кто же ещё? Конечно, Серджиу Орнару, капитан кавалерии…

— Трижды награждённый! — прервала его жена.

Все засмеялись. Разговор зашёл о другом, и к огорчению Эмиля вопрос о револьвере повис в воздухе. Упустив момент, капитан милиции не мог позволить себе вернуться к «Кольту 32».

Было уже четыре часа. Гостям следовало уезжать, хотя Ана не прочь была бы продлить этот визит и посидеть ещё в тишине, на берегу озера… Они поднялись и начали прощаться.

— Я прилягу после обеда! — сказал капитан.

— Ни в коем случае! — возразила мадам Орнару. — Возьмёшь свой шарабан и отвезёшь молодых людей в город!

— Нет, нет… не нужно! — поспешила заверить Ана, видя несчастное лицо капитана.

— Нет, нужно! Не бросит же он вас из-за своего послеобеденного отдыха! В конце концов, он может лечь и попозже.

— Да, да… — уже покорно пробормотал капитан, в доме которого высшим чином явно была жена.

Но Эмиль и Ана решительно запротестовали, и в конце концов согласились, чтобы капитан проводил их до автобуса.

Автобус останавливался в пятистах метрах от домика капитана, и по дороге они успели обменяться ещё парой слов.

— Честно говоря, мне тогда было очень страшно, — вспомнил капитан — все улики были против меня… Правда, не только против меня… Нас было человек пять или шесть, замешанных в это дело… Все — фавориты королевы! Вдобавок, кто-то видел меня перед её домом! Хорошо ещё, что он не сказал об этом!

— Кто же это? — как бы между прочим спросил Эмиль.

— Чёрт знает, как его зовут… электрик из «Альхамбры»… Я задержался на углу, в машине с зажжёнными фарами, чтобы посмотреть, кого ждёт моя возлюбленная. Поэтому и в «Альхамбру» вернулся позже…

— И видели вы, кто это был? — спросил Эмиль, пытаясь скрыть интерес, с которым он слушал капитана.

— Нет… к сожалению! Зато я видел, как этот тип, электрик, выходил из дому.

— А выстрелов вы не слышали?

— Что вы! Неужели я бы не кинулся туда?..

— А электрик вас видел?

— Конечно… Он прошёл мимо и заглянул в машину. Видел, в этом у меня нет ни малейшего сомнения!

— Почему же он об этом не сказал?

— Честно говоря, я и сам этого боялся. Я ждал, что он станет меня шантажировать, но он — ничего! Ни слова не промолвил!

— Странно… — сказал Эмиль. — Как видно, у него были основания скрывать своё присутствие в доме танцовщицы в такой час.

— Вначале я подумал, что он что-то украл, но в ходе следствия выяснилось, что из дома ничего не взяли. Потом, если бы убийцей был он, я наверняка услышал бы выстрел. Так что я тоже оставил дело так, довольный, что он молчит. Не почему-нибудь, но… зачем мне нужны были лишние осложнения?

Разговор, который становился интересным, был прерван появлением автобуса.

Старик, довольный тем, что приближается момент его послеобеденного сна, помог им сесть в машину.

— Приезжайте ещё! Но — не по делу! Приезжайте на «уикенд в конце недели», как говорит у нас в деревне один тип.

— Всего хорошего… спасибо!

Орнару стоял на остановке до отхода автобуса. Потом, помахав на прощанье рукой, отправился домой.

До самой Площади Скынтейи они ехали молча. Ни У Эмиля, ни у Аны не было охоты говорить о «деле Беллы Кони» и тем самым портить впечатление, которое произвела на них эта короткая, но такая приятная экскурсия.

Серджиу Орнару — бывший капитан кавалерии, трижды награждённый, бывший завзятый гуляка — стал теперь добрым семьянином, примирился со своим возрастом и был счастлив тем, что мог ловить на берегу озера краснопёрок для своей сарамуры.

В памяти Аны он стоял, как живой, одетый так, словно собирается в путешествие на северный полюс или в долгий путь, из которого нет возврата.

Два его замечания вертелись у неё в голове: «К сожалению, уже сорок пять!» и «Мне ведь ещё только шестьдесят пять!»

— Ну, теперь, когда сарамура «остыла», мы можем и поговорить, верно? — обратился Эмиль на следующий день к своей единственной сотруднице.

— Извини, но сарамура не «остыла»! По крайней мере, для меня, — вполушутку-вполусерьез ответила Ана. — Я решила переменить профессию.

— Почему?

— Потому что я не могу подозревать человека, с которым я сидела у озера, ела великолепную рыбу, с которым шутила, с которым…

— Довольно! Я понял. Но ведь его никто не подозревает, твоего «человека с сарамурой». Нужно просто развить возникшие у нас предположения, аргументы… Это ведь просто… игра ума!

— Спасибо! Игра ума, которая кончается арестом человека — может быть, даже моего «человека с сарамурой»!

— Значит, ты признаёшь, что Серджиу Орнару — достойная кандидатура? — улыбнулся Эмиль.

Ана несколько секунд смотрела на него, не произнося ни слова. Наконец, она всё же решилась ответить:

— Признаю… Но есть и другие, не менее «достойные»…

— Послушаем!

— Прежде всего, Филип Косма… Если «субъективный вариант», который мы обсудили позавчера, ещё хоть сколько-нибудь действителен… Косма — человек, любивший Беллу Кони. И не только любивший, но и сохранивший о ней прекрасные воспоминания… Если за спиной старухи и в самом деле кто-то скрывается, Косма должен идти первым номером.

— Погоди, погоди… — смеясь, прервал её Эмиль. — Как я замечаю, ты подхватила игру Михэйляну: каждый раз, когда мы собираем достаточно улик против одного из подозреваемых, ты — вместо того, чтобы обсудить их, — тут же предлагаешь мне другого! Создаётся впечатление, что ты знаешь настоящего преступника и пытаешься выгородить его…

— Создаётся впечатление… Но я его не знаю! Да и…

— Да?

— Да и знать не хочу! — очень серьёзно заявила Ана.

Нет, решительно, сегодня говорить с Аной было невозможно. Она была явно на стороне тех, кто старался «забыть» эту драму. Чтобы Флорику Аиоаней оставили в покое, и она могла по-прежнему растить свою приёмную дочь, чтобы Серджиу Орнару спокойно рыбачил на берегу озера, одетый как для Северного полюса, чтобы у Филипа Космы, который любил Беллу Кони, не было новых разочарований… Где-то в глубине души Эмиль и сам с ней соглашался. Но желание узнать правду было в нём сильнее этого… сентиментальничанья.

Он отыскивал аргументы, которые заставили бы Ану продолжать помогать ему.

— Не забывай про Дойну!

— Я и не забываю!

— Не забывай, что ты встретила её в Библиотеке Академии и что она прямо заинтересована в том, чтобы узнать истину о смерти своей матери.

— И? — Ана взглянула на него краешком глаза.

— И мы обязаны помочь ей в этом! — продолжал Эмиль.

— Чтобы восторжествовала справедливость?

— Пока что нужно узнать правду! Восстановление справедливости будет следующим этапом…

Аргумент Эмиля сбил Ану с толку. В самом деле, а если бы Дойна Коман-Аиоаней пришла к ней и попросила разъяснить это дело? Что бы она ей ответила? «Мы не хотим вмешиваться, ведь прошло столько времени!..» Конечно, нет! Она попыталась бы помочь ей.

Эмиль уловил её колебания и продолжал, как бы про себя:

— От Орнару мы, как бы то ни было, узнали кое-что новое. Прежде всего — что его алиби было фальшивым. Но зачем он рисковал, используя лжесвидетеля, когда мог укрыться за реальным алиби?

— Но ведь он нам объяснил. Из-за жены. Мадам Орнару, разозлившись на мужа, могла бы его запутать.

— Слабовато… — возразил Эмиль. — Надо ещё подумать…

— Спросить кельнера, который его обслуживал, — иронически предложила Ана.

— Да, это было бы неплохо, — Эмиль притворился, что не замечает её иронии. — Но пойдём дальше… Второе важное обстоятельство — то, что в тот вечер электрик Нягу был в доме Беллы Кони.

— Это подтверждает наше предположение относительно телефонного звонка, на который в тот вечер ответила Ирина.

— Значит, наши догадки идут в верном направлении… Это уже кое-что… Новые открытия на базе «субъективного варианта». Теперь вопрос: почему Нягу не выдал капитана?

— Чтобы не раскрылось его присутствие в доме.

— Но почему? — настаивал капитан.

— Может быть, потому, что его присутствие в доме Белы Кони возобновило бы подозрения, возникшие в связи с кражей браслета, — вступила наконец Ана в предложенную Эмилем игру.

— Значит, вывод может быть только один: убийца — Орнару или кто-то другой, кто бы он ни был, — был замечен Нягу, который скрыл от следствия эту подробность. Пока всё идёт хорошо.

— А дальше?

— Дальше… посмотрим! Открытие, связанное с электриком из «Альхамбры», пока что — самое важное.

Эмиль торжествовал: ему всё же удалось вновь пробудить интерес Аны к «делу Беллы Кони», несмотря на её своеобразные представления о справедливости — впрочем, весьма полезные для их «специального отдела».

— Теперь посмотрим, что скажет господин депутат Джелу Ионеску, пятый кандидат на… виселицу! Если у тебя есть настроение, читай ты! — обратился Эмиль к Ане, больше — чтобы убедиться в том, что его сотрудницу ещё интересует расследование.

— Хорошо… С этим Джелу Ионеску я не знакома, так что могу быть более… объективной, — сказала она, беря в руки страницы с допросом. Он был самый пухлый — наверное, потому, что депутат чувствовал себя обязанным защищать и партию, которую он представлял.

«— Имя?

— Джелу Ионеску.

— Возраст?

— Тридцать восемь лет.

— Профессия?

— Депутат-либерал.

— “Депутат” — не профессия! — вмешался Михэйляну, — а “либерал” — и того меньше!

— Доктор права, — поправился депутат.

— Что вы делали в ночь смерти танцовщицы?

— Если я правильно заметил, вы с самого начала беседы требуете, чтобы я доказал своё алиби!

— Вы заметили правильно. Только это не беседа, — поправил его Михэйляну. — Кстати, не забывайте, что парламент распущен и готовятся новые выборы.

— Вы учите меня, как делается политика?

— Это не урок, а простая информация.

— Хотя я и не обязан говорить вам, что я делал в ночь, когда была “убита” Белла Кони, я всё же отвечу: я был дома.

— Вы не могли бы указать место, более удобное для проверки?

— Я был дома! Конечно, свидетельство жены не имеет силы, но я могу показать, что около двенадцати часов ко мне пришёл мой соученик по университету…

— Да… подходящий час для визитов!..

— В другой раз, когда я захочу принять кого-нибудь у себя дома, посоветуюсь в вами относительно часа! — оборвал его депутат.

— В другой раз — посмотрим. А сейчас я заявляю вам официально, что вы — один из главных подозреваемых…»

Последовало подробное изложение депутатом политического положения в стране; он подчеркнул «обострение политической борьбы», стремление партий-противников скомпрометировать честных депутатов и выдвинул предположение, что, может быть, и смерть, то есть убийство артистки была всего лишь «инсценирована оппозицией — для того, чтобы скомпрометировать своих противников из страха перед возможным поражением на ближайших выборах».

Далее шла реплика следователя:

«— Но сегодня оппозицией являетесь вы! Или вы этого ещё не поняли? С другой стороны, ваша речь была бы, вероятно, вполне подходящей для парламента. Но так как парламент закрыт, прошу вас вернуться к фактам. Каковы были ваши отношения с Беллой Кони?

— Чисто дружеские!

— Она что, тоже училась на юридическом факультете? — пошутил следователь.

— Я вам не позволю!..»

Эмиль ясно представил себе бывшего депутата — вспотевшего, разгневанного, бессильного.

«— Я вам не позволю! Я тоже разбираюсь в законах. Ведь я доктор права и знаю, что закон не позволяет издеваться над допрашиваемым, даже если он — преступник!

— После того как мы кончим этот приятный диалог, вы можете пожаловаться министру!»

Было ясно, что Михайляну терпеть не мог бывшего депутата.

«— У вас есть разрешение на ношение оружия? — невозмутимо продолжал он.

— Да, есть.

— Оно у вас при себе?

— Да… Пожалуйста…

— “Браунинг — 1543.28.7”. Хорошо… Пожалуйста! Я предполагаю, что револьвер у вас имеется?

— Нет… я его потерял.

— Странно… как же это случилось?

— Ничего странного!

— Вы заявили о потере револьвера?

— Не успел. Это случилось два дня тому назад. Я искал его в ящике своего стола и не нашёл…

— Так… И как по-вашему, кто его взял?

— Кто? Откуда мне знать? Служанка! Или шофёр! Теперь каждый старается иметь оружие.

— А для чего вам понадобился револьвер два дня тому назад? Вы хотели с ним что-то сделать?

— Да… убить Беллу Кони! Но браунинга я не нашёл и поэтому застрелил её из кольта.»

Эмиль ждал новых вопросов, но следователь, как он делал это и до сих пор, опять остановился перед самой разгадкой, и на этот раз даже раньше, чем при допросе других. Не был ли именно этот депутат, который явно раздражил Михэйляну, причиной всех проволочек? Или, может быть, Михэйляну вёл себя с ним так задиристо именно потому, что за него кто-то вступился? Во всяком случае, на этом история с потерей револьвера остановилась. Последовал едкий обмен замечаниями политического характера — перепалка между двумя людьми, которые, если не ненавидят друг друга, то, во всяком случае, не слишком друг другу симпатизируют.

Но и этот диалог между Михэйляну и Ионеску не пролил никакого света на «дело Беллы Кони».

Оставшись один, Эмиль сунул странички допроса в портфель и опустился в кресло. Очки он снял и положил рядом, на пол. Он собирался спокойно подумать, но тут же заснул.

Ему приснилось, что идут выборы. Депутат, лица которого он, по сути, не знал, произносил с балкона речь, из которой ничего нельзя было понять; он, Эмиль, забравшись на столб, изо всей силы кричал: «Это демагогия!», а кто-то рядом понимающе усмехался. «Кто вы такой?» — спросил Эмиль. «Как кто? Разве вы меня не узнаёте? Я Михэйляну, следователь». Эмиля разбудил резкий телефонный звонок. Ещё заспанный, он вскочил, спеша к телефону, и услышал под подошвами знакомый скрип.

— Очки! — прошептал он в отчаянии.

Подняв с полу бесформенный предмет, несколько минут тому назад бывший его «глазами», Эмиль бессмысленно вертел его в руках. Телефон зазвонил снова, казалось, ещё более пронзительно. Эмиль поднял трубку.

— Эмиль? Что с тобой?

Это была Ана.

— Ничего… всё в порядке!

— Как — в порядке? Ты что, выходил?

— Нет, не выходил…

— Но я звоню уже бог знает сколько времени!

— Я был на… выборах! — смеясь, сказал Эмиль.

— Что? Где?

— А потом вернулся и сломал очки!

Он услышал, что Ана дует в трубку, словно это она бы виновата в бессмысленных фразах Эмиля.

— Ты знаешь, что уже двенадцать часов?

— Знаю!

— Что будем делать? Пойдём к Джелу Ионеску? — спросила Ана.

— Прежде всего мы должны нанести визит «Друзьям слепых», — сказал Эмиль.

— Эмиль!

— Да!

— Ты опять сломал очки?! — ужаснулась Ана.

Это «опять» относилось к четырём случаям, свидетельницей которых она была на протяжении шести месяцев.

— Да, — вздыхая, признался Эмиль.

— Это я виновата, нужно было прикрепить их на верёвочку, чтобы ты носил их на шее, — засмеялась она.

— Что тут смешного? — возмутился Эмиль. — Ведь это… несчастье!

— Пойдём к депутату?

— Приходи и посмотрим! — пробормотал он.

— Хорошо… я скоро буду.

Эмиль повесил трубку и начал шарить в ящике письменного стола, где у него лежали очки со стёклами на две диоптрии меньше, чем у тех, которые он разбил. Если надеть их на самый кончик носа и прижмуриться, можно было кое-что увидеть. Эмиль надел очки. Ну, куда ни шло… Он взял страничку с напечатанным на машинке текстом и попробовал прочитать его. Оказалось, что дело идёт.

Через четверть часа появилась Ана. Она смеялась.

— Конечно… тебе — что! — как ребёнок, пожаловался Эмиль.

Бывшего депутата Джелу Ионеску они нашли в здании суда. Он выступал в процессе по делу между двумя соседями, которые спорили из-за «используемой совместно кухни». Высокий, импозантный, с круглым брюшком, с галстуком-бабочкой и чёрными, как вороново крыло, волосами, он говорил убеждённо, громовым голосом.

Обычная история, на посторонний взгляд просто смешная, но для замешанных в деле сторон — постоянный источник неприятностей и недоразумений, происходящих, как правило, из-за отсутствия такта. Спектакль столь же смешной, сколь и грустный. Взрослые люди таскают друг друга в суд, позорят друг друга перед различными инстанциями.

Джелу Ионеску выиграл этот «важный» процесс и теперь принимал поздравления. Эмиль решил поймать благоприятный момент и подошёл к нему.

— Извините, маэстро… Мы хотели бы поговорить с вами о «деле Беллы Кони»! — огорошил он адвоката, с любопытством следя за его реакцией.

— Да, конечно… конечно… — с профессиональной улыбкой произнёс адвокат и, взяв Эмиля под руку, приклонил к нему ухо. И вдруг, словно очнувшись, в недоумении переспросил: — О каком деле?..

— О «деле Беллы Кони», — повторил Эмиль и провёл рукой по лицу, скрывая улыбку.

Бывший депутат посмотрел на него — внимательно, во просительно, недоверчиво.

— «Дело Беллы Кони»? — громко переспросил он и, взглянув сначала на Эмиля, а затем на Ану, приказал: — Следуйте за мной!

Все трое вошли в кабинет. Предложив им сесть, депутат обошёл вокруг кресел, словно имея дело с какими-то странными существами. Затем тоже сел за свой письменный стол, ещё раз взглянул на них и вдруг заговорил тем же громовым голосом, которым произносил защитную речь:

— Значит, мы приближаемся к тому дню, когда исполнится двадцать лет со смерти вышеупомянутой Беллы Кони, и вы собираетесь прекратить дело или арестовать виновного, то есть убийцу? Прекрасно! Но я — не тот, кого вы ищете! Конечно, им мог стать и я, но случилось иначе. Если вы хотите знать точно… впрочем, я предполагаю, что вы познакомились с моими тогдашними показаниями… моё имя было замешано в эту грустную историю по политическим соображениям, чтобы скомпрометировать меня как политического деятеля. Это всё, что я могу сказать и сейчас!

Ионеску на мгновение остановился, и Эмилю удалось вставить:

— Мы хотели бы задать вам несколько вопросов.

— Вы хотите задать мне не несколько, а один-единственный вопрос. Это я знаю наверное. Ведь я адвокат, человек с прекрасной памятью, который не может забыть ни одного процесса, ни одного следствия, и тем более — не может забыть случая, в котором так или иначе был замешан. Итак, у вас есть ко мне только один вопрос: для чего за два дня до смерти актрисы я искал свой револьвер. Отвечаю: я собирался её убить. Видите? Я мог бы привести вам тысячу других причин. Чтобы почистить его! Чтобы защищаться: ведь времена были смутные. Чтобы поехать на охоту! С браунингом? Да, с браунингом. Мне нравится охотиться с браунингом. Разве я не имею на это права? Или — для того, чтобы убить свою жену. Чтобы освободиться! Разве нельзя? Можно! И всё же я вам отвечаю: я искал его, чтобы убить Беллу Кони! Да! Не смотрите так на меня, я не сумасшедший!

Адвокат встал и говорил, жестикулируя так, словно он находился перед огромной аудиторией, явно наслаждаясь своим голосом, который, вероятно, обеспечивал ему постоянный успех.

— Стало быть, второго вопроса у вас быть не может. Этот — единственный! Именно этот пункт неясен, если говорить обо мне. Впрочем, если даже я и совершил преступление, вы ничего не сможете доказать, так как не имеете возможности проверить. Моё алиби было принято, а если вы захотите его опровергнуть, то не сможете этого сделать, так как моего свидетеля больше нет. Он умер! Можно даже предположить, что его убил я — для того, чтобы он не мог взять назад своё показание.

Эмиля и Ану речь бывшего депутата забавляла. По сути дела, он был прав. Джелу Ионеску победоносно взглянул на них:

— Итак? — спросил он.

— И всё же, у меня есть ещё один вопрос, — решился Эмиль.

— Это невозможно!! Второго вопроса, с юридической точки зрения, быть не может, потому что…

Он начал новую тираду, но Эмиль прервал её:

— Нет, может! Почему вы хотели убить Беллу Кони?

— А-а, это вопрос частного порядка. Вопрос, на который допрашиваемый может отвечать, а может и не отвечать.

— Не совсем так… — прервал его Эмиль. — Это может зависеть и от показаний свидетелей, которые согласились бы рассказать о ваших отношениях с Беллой Кони.

— Хм… Вот как? — кашлянул адвокат. — Ну что ж… я хотел убить её потому, что она меня шантажировала. Да, да! Я не сказал этого тогда, из уважения к смерти. К тому же, кажется, у неё осталась дочь… Да, да! Она меня шантажировала! Представьте себе: она заявила, что я отец её будущего ребёнка! Нет, вы слышали? Отец! Я думаю, что если бы этот ребёнок родился и, появившись на сцене «Альхамбры», закричал: «папочка!», по крайней мере двести зрителей повернули бы к нему головы, — цинично заявил адвокат и добавил: — Пусть барышня меня извинит…

— Разве вскрытие показало, что Белла Кони была беременна? — с недоумением спросил Эмиль.

— Я не знаю, что показало вскрытие… Впрочем, неправда, знаю! Вскрытие интересовалось лишь телесными повреждениями, которые могли бы свидетельствовать о борьбе, а также расстоянием, с которого был произведён выстрел. Вот и всё! К счастью, никому и в голову не пришло, что она могла быть беременной.

— Но зачем она вас шантажировала? — не понял Эмиль.

— Зачем? — выпучил глаза адвокат. — Затем, что гонорар певицы был слишком мал! И представьте себе, что то же самое сказал мне маэстро Джордже Сырбу два года тому назад, когда мы встретились на одном из процессов, где он был свидетелем. Да! И ему эта дама, которая в конце концов смилостивилась над нами и умерла, сказала, что ребёнок, которого она ждёт, — его! Представьте себе! И пусть барышня меня извинит, — повторил он.

— И вы никогда не думали о том, кто мог её убить?

— Всё… всё! То есть любой из тех, которым было заявлено, что у них будет ребёнок. Я, актёр, капитан… и ещё…

Эмилю было ясно, что больше он ничего не вытянет из бывшего депутата, хотя казалось, что это дело его очень занимает и он готов ответить на любой вопрос. Впрочем, теперь, узнав его хорошенько, Эмиль убедился, что Джелу Ионеску не из тех, кто может совершить преступление. Он мог бы воспользоваться подставным лицом, но стрелять самому из револьвера… это казалось невозможным, несмотря на все его воинственные заявления.

— Вы сказали, что встречались с актёром Джордже Сырбу и что он…

— Да, и он признался, что его тоже шантажировали.

— А с кем-нибудь ещё вы не встречались в последнее время?

— С кем-нибудь ещё? То есть с убийцей, который приходит прощупывать почву перед приближающейся датой прекращения дела? Нет! В этом смысле я больше ни с кем не встречался.

— А… в другом смысле?

— В другом смысле? В другом смысле — да! Со следователем. Я встретил его в коридоре суда. Предприятие, на котором он работает, имело с кем-то, уже не помню, судебный процесс… Добрый день — добрый день. Только и всего.

— Пауль Михэйляну ни о чём не спрашивал вас в связи с этой историей?

— Его зовут Пауль Михэйляну? — переспросил адвокат, явно желая показать своё презрение — знак того, что он не забыл допроса и тона, которым говорил с ним бывший следователь. — Нет, он меня ни о чём не спрашивал!

Они покинули адвоката с чувством, что потеряли понапрасну значительную часть своего дорогого времени…

Направляясь к своему кабинету, Эмиль пытался восстановить текст медицинской экспертизы, составленной при вскрытии. Он читал его много раз и знал почти наизусть. Там не было ничего — ни малейшего указания или намёка на то, что Белла Кони могла быть беременной. Он избегал говорить об этом с Аной и сейчас решил обдумать один. Ему казался почти скандальным тот факт, что вскрытие произвели так поверхностно. Раз речь шла о самоубийстве, сделать это следовало очень тщательно.

Единственным пунктом судебно-медицинской экспертизы, который мог бы свидетельствовать о преступлении, была лёгкая царапина на правой руке жертвы — как раз той руке, в которой она держала револьвер.

Эмиль вдруг раздумал идти к себе. Повернувшись, о направился в сторону бульвара Каля Викторией. Он реши что пойдёт в Библиотеку Академии и сам полистает газеты того времени: может быть, он найдёт там что-нибудь новое.

Самые интересные соображения по поводу прекращения следствия принадлежали одному репортёру, известному своими скандалами и процессами, которые возбуждали против него за «клевету».

В статье под заголовком «Око правосудия или куриная слепота» репортёр писал:

«…То, что правосудие слепо — как, впрочем, слепа и богиня Фортуна — факт общеизвестный. Входя в здание суда, этого “храма потерянных надежд”, каждый гражданин видит первым делом богиню Фемиду с весами в руках и с… завязанными глазами! Можно сказать, что она закрыла глаза, чтобы не видеть, кого опускают на чаши весов, но так же точно можно утверждать, что она “закрывает глаза” на то, что каждый раз кто-нибудь нажимает на одну из чаш, тем самым… обвешивая её! Значит, справедливость, как и деньги, распределяется с закрытыми глазами. Мы понимаем, почему правосудие не должно видеть! Некоторые говорят, что оно “не может” или, мол, ему “запрещают” видеть. Но отсюда до куриной слепоты — целая пропасть!

На вопрос: “Кто убил певицу Беллу Кони?” — богиня Фемида подмигивает нам из-под своей импровизированной повязки. Что же касается автора этого репортажа, ему слишком часто приходилось бывать в “храме потерянных надежд”, чтобы он ещё смел высказать своё мнение — тем более что на этот раз ему пришлось бы иметь дело с самими служителями Фемиды. Поэтому он лишь подводит итоги:

Подозреваемые:

1. Актёр — галантный, талантливый, обаятельный — заявляет со своей знаменитой улыбкой на устах: “Да, дорогой! Это я её убил, дорогой! Потому что она хотела сделать меня отцом!”

Вопрос: Что с алиби актёра? Насколько мы помним, о нём ничего не было сказано.

2. Капитан кавалерии, столь же прямой, сколь и заносчивый: “Я мог бы её убить, но не сделал этого!”

Вопрос: В какой бар пошёл господин капитан после совершения преступления? (Извините, я хотел сказать: после того, как он проводил актрису домой.)

3. Грек (а не турок!)[3], который платит: “Вчера у меня был грипп!”

Вопрос: Проверено ли, покупал ли он аспирин?

4. Господин Филип Косма — симпатичный, обаятельный, общительный директор ресторана: “Конечно, найдутся свидетели, которые скажут, что во время убийства танцовщицы меня видели в ресторане, но найдутся и такие, которые будут утверждать обратное…”

Вопрос: Правда ли, что он хотел жениться на несчастной артистке?

5. Политический деятель, перед которым могли бы широко распахнуться двери в будущее… при условии, чтобы это будущее существовало: “Это политическое мошенничество!”

Вопрос: А свидетельство одного из его политических “соратников”, подтвердившего алиби, не может ли быть, в свою очередь, политическим контр-мошенничеством?

6. Кто-то! Кто-то, кто позвонил по телефону! Кто-то, кто вышел из дому! Кто-то…

…Кто может быть одним из пятерых, но так же точно может быть и шестым!

Следователь Пауль Михэйляну, талантливый криминалист, не раз доказавший нам, что может быть и Шерлоком Холмсом, и Мегре, и Детективом X, на этот раз превзошёл самого себя, преподнеся нам пятерых виновных вместо одного-единственного, который нужен правосудию — не тому, что болеет куриной слепотой, а другому…

Благодарим вас, господин Пауль Михэйляну! Вам удалось так хорошо запутать дело, что уже никто больше не сможет его распутать! Ведь не посадите же вы в кутузку пятерых убийц, совершивших одно убийство!

Итак… дело производством прекращается! Кстати, приближаются выборы. Кто станет теперь вспоминать о какой-то несчастной танцовщице, убитой у себя в квартире и оставившей двухлетнюю дочку?»

Репортёр, способностей которого не мог не признать Эмиль, сумел в нескольких строчках задать ключевые вопросы, в какой-то мере расчистив почву от множества мелочей и посторонних показаний всевозможных свидетелей, которые примазались к следствию только для того, чтобы увидеть своё имя в печати.

В двенадцать часов дня Эмиль был у себя в кабинете. Он уже собирался позвонить Ане и назначить ей встречу на вечер, чтобы нанести визит Джордже Сырбу, когда увидел на своём письменном столе папку с надписью: «Для Эмиля Буня».

Эмиль узнал почерк майора Николау и улыбнулся: «Кто его знает, какие осложнения опять готовит мне майор?..» Он открыл папку. В ней были все документы, протоколы и показания, связанные с кражей браслета.

Что хотел сказать майор Николау?

Эмиль погрузился в кресло и положил папку на колени. И, уже собираясь начать листать её, вдруг вспомнил, что ему нужно связаться с Аной. Он встал и набрал её номер.

— Ана?

— Да… что с тобой? Куда ты исчез?

— Знаешь что? — сказал Эмиль, не отвечая на её вопрос. — Что если ты одна пойдёшь сегодня к Джордже Сырбу? Ты ведь его поклонница!

— Что я буду делать там одна? — испугалась девушка.

— Прошу тебя, Ана! — настаивал Эмиль. — Я должен изучить одно досье. Завтра утром я скажу тебе, о чём идёт речь.

На другом конце провода не было слышно ни звука.

— Ну, что скажешь? — снова спросил Эмиль.

— Хорошо! — сдалась Ана. — Надеюсь, он не убьёт и меня «со своей знаменитой улыбкой на устах».

— Будем надеяться!

— Значит, до завтра!

— Если хочешь, позвони мне после встречи с ним, — предложил Эмиль.

Он погрузился в чтение досье.

Браслет был украден месяцев за шесть до смерти актрисы. Главные подозреваемые: электрик Нягу и костюмерша Елена Фаркаш.

Следствие вёл тот же Пауль Михэйляну.

Это досье было ещё более пухлым, чем дело о смерти актрисы. Михэйляну, казалось, вложил в него много страсти. Допросы на месте преступления, в префектуре, в кабинете следователя… Целых две недели Пауль Михэйляну занимался, казалось, лишь одним: поисками человека, укравшего браслет. Костюмершу освободили довольно скоро. Кольцо всё теснее сжималось вокруг Нягу.

«— Что вы делали в комнате актрисы?

— Выключатель был старый и грозил коротким замыканием.

— Костюмерша говорит, что он не грозил никаким замыканием.

— А вы спросили её, что значит короткое замыкание?

— Кто приказал вам его заменить?

— Это входило в мои обязанности… Не буду же я каждый раз ждать чьего-то приказания, чтобы сделать то, чего требует от меня моя профессия!

— И вы его заменили?

— Ведь видно, что он новый. Кстати, я тогда же записал его в инвентарный список.

— Костюмерша была там?

— Когда я пришёл, была… потом вышла на несколько минут.

— Где находилась в тот момент Белла Кони?

— На сцене…

— Встретили ли вы кого-нибудь в коридоре?

— Конечно! Многих… Уборщиц, техников, электриков, поклонников…

— Куда вы пошли после того, как починили выключатель?

— Наверх, к пульту осветительной системы.

— Вы бросили пульт во время спектакля, чтобы починить выключатель?

— Я там был не нужен… Там находился мой помощник. Спектакль был старый, а в таких случаях дело идёт само собой, и в моём присутствии нет необходимости.

— Вы выходили из театра?

— Нет. Зачем? Я всё время находился возле пульта управления. Это может показать и мой помощник.

— Можете вы описать уборную актрисы?

— Не понимаю!

— Что вы там видели?

— Ничего особенного… Как всегда… Там брошенное платье, здесь — парик…

— Браслет лежал на столике возле зеркала?

— Я не заметил.

— В первый раз вы сказали, что да.

— Вы захватили меня врасплох своими адвокатскими уловками. Я к этому не привык. И потом, я не сказал, что там был браслет. Я сказал, что видел там драгоценности.

— Хотите, я прочту вам ваше первое показание?

— Можете прочесть… Может быть, я и сказал, что видел там драгоценности, но это не значит, что я видел и украденный браслет. Откуда мне знать, о каком браслете идёт речь?

— Тогда вы сказали: я видел там бриллиантовую драгоценность.

— Возможно. Но это могла быть фальшивая драгоценность, украшение для спектакля. Браслет или, с тем же успехом, кольцо.»

— Ясно, что Нягу не глуп, — решил Эмиль. — И по сути, он сказал правду.

Ведь мы постоянно говорим: золотое кольцо, бриллиантовый браслет, деревянная шкатулка… Уточнения, не вносящие точности! Скорее общие места, чем точные данные! И всё же, Нягу сумел воспользоваться этим обстоятельством в свою пользу. Михэйляну вынужден был прекратить следствие. Кража была несомненной, виновником, совершенно ясно, был Нягу, но против него не нашлось ни одной улики.

То, что Михэйляну был хорошим специалистом, показывала одна деталь. На зеркале перед столиком актрисы следователь обнаружил царапину сантиметров в пять длиной. Он подумал, что она была сделана бриллиантом. Наверное, вор решил проверить, настоящие ли это бриллианты и стоит ли рисковать. Но это может сделать лишь человек, который и в самом деле, рискует. Значит, кто-то, причастный к театру. Так, всё больше сжимая круг, Михэйляну остановился на нескольких работниках театра, заходивших в тот час в артистическую уборную.

В конце концов следствие всё же было приостановлено. Нягу не обвинил бы ни один суд. Тщательный обыск у него на дому не дал никаких результатов. Единственным возможным наказанием было — выгнать его из театра.

Вторая заподозренная, костюмерша, была переведена в гардероб. «Всё это прекрасно, думал Эмиль, но зачем майор Николау послал мне досье?»

Ведь Николау ничего не делает напрасно! Не оставил же он свои дела, чтобы просто поразвлечься, читая старое досье и занимаясь делом о браслете, украденном двадцать лет тому назад! Может быть, он думал нащупать связь между этим делом и смертью актрисы? Такое намерение было совершенно явным. Но что он хотел этим сказать? Пожалуй, только одно: «Внимание! Преступником может быть как раз человек, укравший браслет!»

«Да, вполне возможно, — думал Эмиль. — Ведь по сути… по сути… ведь и Серджиу Орнару, который провожал Беллу, сказал, что из её дома вышел “тот электрик”».

Но для чего совершил бы Нягу это преступление?

Из мести — за то, что его обвинили в воровстве? Тебя называют вором, а ты, в отместку, совершаешь убийство! Маловероятно…

У Эмиля было ощущение, что он попал в заколдованный круг. Он чувствовал, что разгадка лежит где-то близко, но он отдаляется от неё каждый раз, уже ухватившись за основное звено. Необходимо было найти слабое место в его рассуждениях. Эмиль подошёл к телефону и набрал номер.

— Майора Николау.

— Слушаю!

— Говорит Эмиль Буня. Я хотел бы спросить вас, для чего вы послали мне материалы о краже браслета?

— Для чего? Как для чего? Разве ты меня об этом не просил?

— Нет! — удивился Эмиль.

— Ну, значит, мне это показалось. Если он тебе не нужен, пошли мне его назад, — послышался насмешливый голос майора.

Значит, от Николау ждать нечего. Эмиль должен догадаться обо всём сам. И, если это ему не удастся, лично спуститься в царство архивов…

«Стало быть, убийца — Нягу! — пошёл Эмиль по следу браслета. — Но — “Кольт 32”?»

Но — алиби Орнару?

Но — грипп Пападата?

Но…

К тому же, Орнару показал, что перед тем как Нягу вышел из дома, не было никакого выстрела. «Разве я не бросился бы туда?» — сказал Орнару.

Нет! Убийца — не Нягу. Но Нягу знает убийцу или, по крайней мере, того человека, который был тогда в доме Беллы Кони.

И опять всё — на той же мёртвой точке!..

— Моё мнение, что отправляться следует опять от Беллы Кони, то есть от жертвы, — заявила Ана, когда они встретились на следующий день.

— Расскажи лучше, как прошла беседа с твоим любимым актёром, — предложил Эмиль.

— Сегодня с тобой не договоришься! — засмеялась Ана, приступая к рассказу. — Я постучалась в дверь и спросила: «Можно, маэстро?» Он впустил меня, но сердито смотрел в сторону.

«— Сегодня я не даю автографов… и фотографий у меня больше нет… Хватит! Скоро мне придётся всю зарплату оставлять в фотостудии “Колор”…

— Я пришла не за автографом. И не за фотографиями…

— А ну, что это ещё за чудо, которое приходит не за автографом? Дайте-ка взглянуть! Значит вы пришли, чтобы предложить мне руку и сердце? — спросил он, поднимаясь со стула.

— Я ещё не решилась, но если решусь, то вы, конечно, будете одним из первых претендентов.

— Благодарю, вы очень любезны, но нужно было предупредить меня об этом лет двадцать тому назад: я принял бы меры, чтобы не стареть.

— Вы вечно молоды…

— Барышня, скажите честно, какова цель вашего визита? Автограф вам не нужен, замуж за меня вы не хотите… может быть, вы собираетесь поступить в Театральный институт и вам нужна протекция?

— Нет, этого я тоже не хочу. У меня есть профессия, которую я люблю. Я юрист и занимаюсь делом бывшей актрисы Беллы Кони!

— Каким делом?..

— Делом или, точнее, тайной, которая окутывает смерть Беллы Кони, — повторила я.

— Вы её дочь?

— Нет. Я ведь вам сказала, кто я».

По словам Аны, услышав имя Беллы Кони, актёр Джордже Сырбу, который как раз гримировался к спектаклю «На дне», так и застыл, приоткрыв рот и не отрывая пальцев от лба — одетый в лохмотья, давно небритый, с полуналоженным гримом…

Эмиль засмеялся.

— Как… как, ты говоришь, он выглядел?

— Да как? Как чучело! Какое-то время он молчал, словно забыв о моём присутствии. Наконец, уставился на себя в зеркало и спросил:

«— Хорошо я выгляжу, дорогая барышня?

— Вы мне всегда нравились, маэстро!

— Да? Как же я этого не заметил?

— Видите ли, маэстро… вы всегда так заняты…

— Значит, вы, как настоящий Шерлок Холмс, занимаетесь “недавней смертью” артистки Беллы Кони?

— Да… так, по любительски…

— Так узнайте, дорогая барышня, узнайте от другого сыщика-любителя, что лицо, которое находится перед вами (воздевая руки к небу, театральным жестом) и есть убийца несчастной Беллы Кони!

— Да, но с юридической точки зрения признание в преступлении должно быть доказано с помощью бесспорных улик.

— Другими словами… я должен ещё и доказать, что убил Беллу Кони?

— Да! Во-первых, нам нужна побудительная причина. Во-вторых, вид оружия. В-третьих, способ. В-четвёртых — бесспорные улики!

— Хорошо, дорогая! Побудительная причина: в силу несчастного стечения обстоятельств, в результате общения с артисткой я, как узнал с несказанной радостью, должен был вскоре стать счастливым отцом. Так как я не претендовал на эту честь, мадам пригрозила мне публичным скандалом. Вот я и убил её, дорогая!

— Как?

— Я сказал ей: “Дорогая, иди-ка, я тебя поцелую!” Она подошла, я приставил ей к груди револьвер и… выстрелил!

— В момент выстрела ствол револьвера находился на расстоянии пяти сантиметров от груди жертвы.

— Может быть, я немного отодвинулся, чтобы в последний раз взглянуть на неё, дорогая!»

Актёр на минуту замолчал, словно лишь теперь впервые понял, что Ана Войня говорит именно о Бёлле Кони. Он внимательно поглядел на девушку и продолжал:

«— Нет, дорогая… Вы — женщина и должны меня понять — Белла была не злым человеком. Но — мир, в котором она жила, неуверенность в завтрашнем дне… Вы понимаете меня, дорогая, не читать же мне вам лекцию о нравах буржуазного общества!

— Да, я понимаю вас и без такой лекции.

— Тем лучше! Белла была очаровательное существо! Но в свои тридцать восемь лет вела себя, как шестнадцатилетняя девушка! Это был её единственный недостаток!»

— И так далее, — прервала Ана Войня свой собственный рассказ о беседе с актёром Сырбу.

— Общее впечатление? — спросил Эмиль.

— Две вещи совершенно ясны. Примо: побудительная причина существует. Тем более, что о беременности Беллы мы знаем не только от Сырбу, но и от Джелу Ионеску. Секундо: алиби Сырбу столь же сомнительно, как и остальные. Вывод: ничего не понятно!

— Интересно! — засмеялся Эмиль.

Сияние июньского солнца ворвалось в кабинет целым взрывом лучей. Всё вокруг блестело, словно залитое золотом. И Ана Войня была в тот день так хороша! Может быть, потому что так остроумно рассказывала о своей встрече с актёром, может быть, потому, что на ней был этот светло-серый шерстяной костюм, может быть, потому что её волосы были собраны в тугой узел на затылке, а может быть, и потому, что её голубые глаза были такими яркими — всё из-за того же взрыва золотистых солнечных лучей!

Эмиль протёр стёкла очков. Ему хотелось взять и сказать: «Видишь ли, я люблю тебя, дорогая!» Но нет… нет! После этого рассказа, в котором столько раз повторялось слово «дорогая», его фраза прозвучала бы просто комично. Поэтому он отложил разговор на другой раз.

— Что будем делать? Пересмотрим снова все гипотезы?

— Что пересмотрим? — очнулся Эмиль, надевая очки.

— Гипотезы!

— Давай пересмотрим!

Ана предложила опять начать с жертвы. Итак: Белла Кони, актриса кабаре. Певица. Танцовщица. Красавица. Много друзей. Одни — с деньгами. Другие, может быть, с душой (Косма Филип, Серджиу Орнару… Джордже Сырбу…)

Она играет ими всеми.

Годы проходят. Она должна обеспечить своё будущее — осень своей жизни, которая приближается неумолимо…, когда она больше не сможет быть певицей, танцовщицей, красавицей…

И она находит способ, подходящий для шестнадцатилетней девушки:

«Я беременна!»

Те, у кого есть деньги, должны дать отступного.

А те, у кого — душа?..

И певица рассказывает им всем по очереди о своём положении.

Пока что известны лишь двое, заявившие, что певица их шантажировала, угрожая отцовством: Сырбу и Ионеску.

Следует спросить и остальных.

Депутат мог заплатить, чтобы избежать скандала. Но были ли деньги у актёра?

Оресте Пападат, разумеется, тоже мог заплатить.

Это следует проверить. Но Пападат умер. А его жена? Может быть, она что-нибудь знает?

А как прореагировал бы Филип Косма, если бы Белла заявила, что он отец ребёнка, который, будто бы, должен появиться на свет?

Несомненно, здесь что-то кроется… Здесь, то есть в реакции каждого на заявление Беллы: «я беременна!»

Но на улице было слишком хорошо для того, чтобы они могли спокойно сидеть взаперти, перечитывая протоколы, составленные двадцать лет тому назад.

Взрыв золотистых солнечных лучей мог оказаться достаточным серьёзным мотивом для того, чтобы бросить все дела. Единственное, о чём мечтал сейчас Эмиль, — это найти предлог для нового путешествия на озеро Снагов, к доблестному капитану кавалерии Серджиу Орнару, трижды награждённому! Но какой предлог мог бы убедить Ану? Эмиль сосредоточенно протирал очки.

— Моральный облик артистки, как он вырисовывается Из всех показаний, не делает чести слабому полу! — прервала его мечты Ана Войня.

— Что? — с отсутствующим видом переспросил Эмиль.

— Где ты был? — засмеялась Ана.

— В Снагове, — признался Эмиль.

— Да, неплохо было бы поехать сейчас в Снагов! — заявила Ана. Это совпадение их желаний доставило Эмилю большое удовольствие. — Я говорю о моральном облике жертвы, — повторила Ана.

Но Эмиль её не слушал. Он вдруг вспомнил одну деталь, связанную со вчерашним посещением дочери актрисы, и на несколько мгновений словно выбыл из времени и пространства. Он был уверен, что там, в том доме, возле Флорики Аиоаней, он был страшно близок к истине. Это ощущение возникло у него собственно не тогда, во время визита. Нет, тогда появилось лишь подозрение, что старуха что-то знает. Да, именно так. Какая-то деталь, промелькнувшая у него в уме, мимо которой он прошёл так легко… И теперь невозможно было вновь различить её в массе впечатлений… Тем более что неудобно сидеть здесь, перед Аной, с отсутствующим видом… Он решил восстановить ход визита с самого начала и, если это ещё возможно, обнаружить таким образом «нечто», так поразившее его тогда.

Он думал о том, что Ана, со свойственной женщинам быстротой реакций, подсказала ему ключ к этому делу. Её вопрос о впечатлении, которое произвело на каждого поклонника заявление актрисы об ожидаемом ею ребёнке, был, возможно, решающем. Это не только могло объяснить главную побудительную причину преступления, но и помогало восстановить моральный облик — не только жертвы, но и убийцы.

— На сегодня заседание закрывается! — пошутила Ана, видя его задумчивость.

— Нет, извини… я думал…

— Да, и я говорю: ты думал… один!.. — засмеялась она.

— Нет… я разговаривал с тобой… выдвигая гипотезы, — поспешил уточнить Эмиль, желая, чтобы его правильно поняли. — Какой ход рассуждений привёл тебя к заключению о «друзьях с деньгами и друзьях с душой или — для души»?

— Рассуждений… нет, извини, это слово не подходящее… Скорее, чувств, ощущений… — поправила она его и продолжала — Итак, моё ощущение таково: беременная женщина хочет избавиться от ребёнка… Где причина? Связь, которая её компрометирует? Или отсутствие денег на содержание ребёнка? А может быть, напротив, она хочет сохранить ребёнка… Это с определённой точки зрения — с точки зрения незаконного отца — похоже на шантаж. Будущий «отец поневоле» обеспокоен, он заявляет, что его шантажируют, просит, угрожает… Но могло быть и иначе: будущий отец ничем не связан, он любит будущую мать, соглашается, даже хочет узаконить ребёнка… но на этот раз отказывается женщина. Она не хочет ребёнка, предпочитает остаться свободной, а законный брак может помешать этому. Возможно, что женщина, то есть в данном случае наша артистка, и не думает никого шантажировать, её и в самом деле пугает перспектива материнства, она просит у мужчины совета, помощи и получает отказ, так как ему этот ребёнок нужен. В таком случае нажим будет совсем иного рода…

Ана вдруг остановилась. Это «ощущение», как она его называла, развивалось так логично… Хоть и несколько сентиментально… Как бы то ни было, оставалось лишь сделать вывод. Произнести приговор.

— И? — спросил Эмиль.

— И… женщина кончает самоубийством!

Эмиль слушал Ану внимательно. Он глубоко доверял её интуиции, основанной на подлинной этике и на хорошем знании человеческой психологии. Гипотеза — многосторонне обоснованная, отнюдь не жёсткая, отнюдь не предвзятая, что доказывают предложенные ею различные варианты… как и в случае с её отцом, в разработке своего «субъективного варианта», приведшего затем Эмиля к открытию, Ана отправлялась от простого предположения. Если её отец и в самом деле покончил самоубийством, он должен был оставить ей письмо — решила тогда Ана. А теперь…

— Значит… Белла Кони — самоубийца? — спросил как бы самого себя Эмиль, задумчиво глядя на Ану.

Она пожала плечами. Точный вопрос требовал столь же точного ответа. Но чтобы дать такой ответ, она должна была знать этого «друга с душой» или «друга сердца», этого неизвестного. Кто же из пятерых? А если — шестой?

Эмилю вдруг вспомнилась одна фраза из допроса Сырбу: «Для этого она слишком любила жизнь!» Из других показаний также явствовало, что речь идёт о женщине, любящей жизнь, вечно смеющейся, играющей, ведущей себя, «как шестнадцатилетняя девушка». Нет, самоубийство исключалось.

— Кто, по-твоему, наиболее уязвим — из тех пятерых? — спросил Эмиль.

— Из пятерых поклонников артистки?

— Да.

— Пока — Филип Косма. Ведь он не скрыл того, что любил её, что читал ей мораль, пытаясь вырвать её из среды, в которой она жила… что после её смерти интересовался судьбой её дочери. Филип Косма любил Беллу…

— Значит, он не мог её убить!

— Неизвестно… — тихо сказала Ана. — Он её любит, она хочет продолжать прежний образ жизни…

Она остановилась. Разговор опять ушёл в сторону.

Эмиль тоже почувствовал это и не стал настаивать на своём вопросе.

— Кого мы посетим сегодня? — переменила разговор Ана.

— Никого! Будем размышлять…

— Тем более что нам остался один Оресте Пападат!

— Если бы ты согласилась… — начал Эмиль.

— Ох, знаю! Самое трудное — всегда на долю подчинённых, — прервала его Ана. — Если бы я согласилась пойти к мадам Пападат и расспросить об её отношениях с умершим мужем? Нет, благодарю!

— Нет… ты меня не поняла… Не то что расспросить… не стоит и пытаться чинить ей допрос… это было бы бесполезно… Нас интересует лишь одно: знает ли она, что её мужа шантажировали? Вот и всё! Ни одного вопроса в связи с возможной виной Оресте Пападата. Теперь ты поняла? — медовым голосом спросил Эмиль.

Ана засмеялась.

— О, нет, маэстро… Не стоит говорить таким сладким голосом! Делать нечего! — вздохнула она. — Приказ есть приказ! Иду к мадам Пападат.

В эту минуту зазвонил телефон.

— Эмиль Буня? — спросил на другом конце провода мужской голос.

— Да… это я… — ответил Эмиль, которому показалось, что голос ему знаком. — Кто спрашивает?

— Капитан Орнару! Видите, я вас разыскал!

— Как поживаете, господин Орнару?

— Я приехал в Бухарест и решил позвонить вам. Приехал на своей развалине, за провизией. Список от жены и список мой собственный: крючки, нейлоновая нить…

— Как рыбалка? — спросил Эмиль, чувствуя, что этот звонок не просто дань вежливости.

Лёгкое, едва уловимое колебание в голосе Орнару свидетельствовало о том, что он позвонил, чтобы сказать что-то важное.

— Рыбалка в порядке! Только вот карп ещё не пошёл. Когда вы к нам приедете? Разумеется, с барышней…

— Как только вы нас пригласите!

— В воскресенье?

— В воскресенье, — согласился Эмиль.

— Прекрасно! — сказал его собеседник и замолчал.

— Что вы хотели мне сказать? — решился спросить Эмиль.

— Ах, эти мне следователи! — засмеялся Орнару. — Они и представить себе не могут, что человек может позвонить без всякой особой цели, просто, чтобы пригласить их… — Орнару прокашлялся и продолжал: — Так вот, кроме приглашения, от всего сердца, мне нечего добавить.

— А можно вас о чём-то спросить?

— Это, то есть вопрос, зависит от вас. А ответ — от меня! — снова засмеялся бывший капитан кавалерии.

— Вас тогда шантажировали? Вы понимаете, что я хочу сказать…

— Шантажировали? Хм… Конечно, понимаю… Да… да… было дело, но я уже привык, потому что это было второй раз… Вы понимаете, что я хочу сказать? — засмеялся Орнару.

— Можно мне попробовать задать вам ещё один вопрос?

— Попробуйте!

— Был у вас когда-нибудь «Кольт 32»?

— Нет, господин Шерлок Холмс! Не было. Кстати… кольты появились у нас в стране после реорганизации полиции по английскому образцу… если я не ошибаюсь… Но хватит вопросов, ей богу. Готовить в воскресенье сарамуру? Отвечайте!

— Это зависит от вас.

— За мной дело не станет! — заключил бывший капитан. — Значит, я вас жду… пораньше, с самого утра…

— Что ты? — удивилась Ана, когда Эмиль пересказал ей слова Орнару, которые она, по правде сказать, уже поняла по ответам и вопросам самого Эмиля. — Может быть, человек и в самом деле позвонил нам лишь для того, чтобы пригласить к себе. Зачем же нам его подозревать?

— Ты права!

Прежде чем решиться войти в бывший отель «Флорида» и встретиться с мадам Пападат, Ана Войня задержалась на несколько минут на площади Росетти.

Уже не впервые с тех пор, как началось это следствие, она думала:

«Имеем ли мы право копаться в душах людей, выуживая подробности этого дела, имевшего место столько лет тому назад? Да, имеем! Эмиль говорит, что необходимо установить истину, и он прав. Но что мы будем делать с этой истиной теперь, по прошествии двадцати лет?..»

И она продолжала:

«Какое значение может иметь сейчас, сегодня, обнаружение убийцы?»

Ответ на этот вопрос возник тотчас же, диктуемый стремлением доказать, что их с Эмилем усилия были полезными:

«Большое! Прежде всего, в этическом плане. Среди нас находится убийца. Он пьёт из одного с нами стакана, ест тот же хлеб, ходит по тем же улицам, паркам, греется на том же солнце! Может быть, он даже блюдёт мораль общества. Его необходимо разоблачить! Совершенно необходимо!»

Она несколько раз повторила в уме эту фразу, словно стараясь убедить себя, что больше не имеет права расхаживать в нерешительности по площади Росетти, а должна сейчас же подняться к мадам Пападат.

Что она и сделала.

Бывший отель «Флорида» был превращён в общежитие для студентов-иностранцев, учившихся в разных бухарестских вузах. В некоторых комнатах жили и румынские студенты, которые должны были помогать иностранцам поскорее овладеть языком.

Уже у входа Ана встретила пёструю группу студентов разных национальностей, чей разноязычный говор придавал особую прелесть этому уголку Бухареста.

Портье оглядел её с ног до головы.

— Вы студентка?

— Нет, не студентка…

— Тогда вы не имеете права! — заявил он тоном всех портье на свете, похожим на тон высшего начальства. — Входить могут только студенты! — даже не интересуясь целью визита Аны, пояснил он.

— А вы спросили меня, кого я ищу? — рассердилась девушка. — На каком этаже живёт мадам Пападат?

— Кто? — уставился на неё портье.

— Мадам Пападат! — повторила Ана.

Портье поглядел на неё, поражённый. То, что кто-то ещё интересуется этой старухой, казалось ему просто невероятным.

— На последнем этаже, — сообщил он, не переставая смотреть на Ану более чем удивлённо.

— Спасибо, — ответила девушка и стала подниматься по лестнице. Лифт, разумеется не действовал. Может быть, это была «административная мера» в целях физического воспитания студентов?..

— Вы её родственница? — не устоял портье.

Ана ответила неопределённым движением головы которое могло означать «да», но с тем же успехом могло значить и «нет».

— Мадам Пападат вот уже несколько дней больна — крикнул ей вслед портье. — К ней только врач приходит.

Это сообщение осложняло задачу Аны. Прийти к старой женщине с таким неделикатным вопросом, да ещё застать её больной!

На последнем этаже она встретила женщину, которая убирала комнаты.

— Где живёт мадам Пападат? — спросила её Ана.

Уборщица уставилась на неё так же, как портье. Наконец, насмотревшись, она указала ей комнату.

— Она больна.

— Я знаю… — ответила Ана.

— Вы доктор?

— Что-то в этом роде…

— Бедная старуха! — пробормотала про себя женщина.

Ана постучалась в дверь. Никто не ответил. Она постучалась ещё раз.

— Войдите! — посоветовала ей уборщица. — Она почти не слышит. Только не пугайтесь… там такой беспорядок…

— Ей никто не помогает?

— Будто она кого-нибудь пустит? — пожала плечами женщина. — Сколько раз я просила её разрешить мне прибрать у неё… Так, без денег… Нет, не желает!.. Только доктора и впускает… Да ещё время от времени приходит одна её родственница… старуха… — продолжала женщина и заключила: — Что поделаешь? Такова жизнь…

Ана открыла дверь и вошла.

Сначала ей показалось, что в комнате никого нет. У неё возникло ощущение, что она оказалась на складе комиссионного магазина, давно покинутого и грязного, заваленного разным старьём. Её встретил неприятный запах застоявшегося воздуха. Послышалось тяжёлое, прерывистое дыхание. Ана повернула голову. На старой железной кровати с высокими спинками, украшенными почерневшими бронзовыми ангелочками, казалось, что-то зашевелилось.

Ана привстала на цыпочках и сделала два шага.

Маленькая желтоватая головка в нимбе нечесанных белых волос и с довольно-таки живыми глазками выглядывала из-под огромного одеяла.

Сильный запах спирта, камфары, затхлого воздуха.

Беспорядок.

Письменный стол в стиле Людовика XV.

Гравюра Жикиди.

Маленький персидский ковёр неправдоподобно голубого цвета.

Кресло с потёртой кожаной обивкой.

Массивный шкаф в стиле «Бидермайер».

В углу — множество разных вещей, прикрытых походным одеялом.

Портрет могучего человека с огромными усами.

Серебряная чаша, такая грязная, что на ней нельзя было различить надпись, свидетельствовавшую о дате и причине её вручения. Бог знает откуда взявшаяся, она царила над всеми вещами, стоя на шкафу.

Обыкновенная облезшая тумбочка.

Рваные кружевные занавески.

Грязь.

И запах. Запах спирта, камфары и застоявшегося воздуха.

Дверь с чёрным пятном вокруг ручки.

И голова. Голова с лицом землистого цвета, высовывающаяся, как из-под земли, из-под огромного толстого одеяла.

За дверью, вероятно, крошечная кухонька и ванна.

— Добрый день!..

Никакого ответа.

Ана стояла в дверях, бегло отмечая про себя впечатления.

— Я слышала, что вы больны.

Никакого ответа. Только глаза старухи, поглядевшие на неё с некоторым интересом. Вспыхнувший на минуту и тут же погасший огонёк.

— Я не хотела бы вас беспокоить…

Старуха молчала.

Ана в нерешительности стояла перед закрытой дверью. Голубой цвет её пальто вносил в комнату дуновение свежего воздуха. Наконец девушка сделала ещё один шаг. Ни движения, ни слова.

— Я пришла из… поликлиники…

Никакого интереса.

Ана оглянулась.

— Вам лучше?

Ана почувствовала, что у неё пересохло в горле. Неясное ощущение одиночества, надвигающейся катастрофы. Стоя посередине этой грустной комнаты, девушка чувствовала себя так, словно парит где-то в пустоте.

Она взяла себя в руки.

— Нужно что-то сделать… — сказала она себе. И снова оглянулась. Этот взгляд уже выражал не просто любопытство. Это был критический взгляд.

И вдруг Ана решилась.

Быстро, словно обвиняя себя в том, что могла так долго оставаться в бездействии, она сняла пальто и бросила его на кресло. Затем потёрла руки, испытующе глядя вокруг, и решительно направилась к окну. Раздёрнула шторы, открыла окно.

В комнату ворвался свежий воздух и запах дождя.

Ана оглянулась. Она всё ещё ждала от старухи какой-нибудь реакции. Ничего! Она подошла поближе и положила руку на её лоб. У старухи была температура. Что ещё могло гореть в этом бессильном теле?

Мадам Пападат по-прежнему смотрела на Ану своими когда-то красивыми глазами. И опять — ни слова. Девушка набралась смелости: открыла дверь в кухню и начала прибирать, методично и уверенно — так, словно уже давно жила в этом доме. Она подмела, вытерла пыль, вымыла тумбочку, выбросила несколько банок от диетического компота, найденных под кроватью.

Через полчаса комната старухи выглядела совсем по-иному. Во всяком случае, кое-какой порядок был внесён в нагромождение вещей, оставшихся от тех уже далёких времён, когда «греки» дарили артисткам бриллиантовые браслеты, которые могли стоить кому-то жизни.

Ане захотелось сделать ещё что-нибудь… Сварить старухе чай?.. Единственная вещь, которую она нашла в забитом пустыми коробками шкафчике, был чай из мяты. Вероятно — любимый чай старухи. Она поставила на огонь кастрюльку с водой и начала мыть чашки.

Чай из мяты был готов. Ана поставила чашку, из которой шёл душистый пар, на только что вымытую табуретку и слегка погладила лоб старухи.

Улыбка? Не может быть! Но что-то явно промелькнуло в глазах старой женщины.

Ана уселась на её кровать, взяла чашку и стала поить её с ложечки. Старуха открыла рот. Ана улыбнулась. Когда весь чай был выпит, дверь комнаты неожиданно открылась и вошёл старик, почти такой же древний, как и хозяйка дома, худой, темноволосый, в поношенном чёрном костюме.

Увидев в комнате чужого человека, он удивился, но не проронил ни слова. Бегло взглянув на Ану, он подошёл к изголовью старухи, вынул из-под одеяла её руку и стал считать пульс, сверяясь с огромными карманными часами. Старуха смотрела на него молча. Доктор опустил часы в карман, прокашлялся и обратился к Ане:

— Она заговорила?

— Нет! — покачала головой Ана.

— Вот уже два дня так лежит… Он обратился к старухе: — Ну как дела, Аспазия? Дождёшься меня или уйдёшь одна?

Мрачная шутка ужаснула Ану.

Доктор засмеялся. Хриплый смех перешёл в кашель заядлого курильщика.

— Вы ей родственница? — спросил он девушку.

— Нет! — ответила Ана движением головой. И вдруг ужаснулась. К чему эта немая игра? — Нет! — сказала она громко. И потом тише: — Она очень больна?..

— Ей почти семьдесят пять лет, — ответил доктор.

— И она живёт так… одна?..

— А с кем ей ещё жить? Она дошла до такого момента, когда человеку больше ничего не надо. Никого и ничего… Доктор потёр руки. — Вот так…

На мгновение он застыл, словно прислушиваясь к чему-то — к какому-то шуму, идущему издалека. Он словно забыл, что живёт, что существует, что пришёл к больной, в эту комнату, похожую на склад комиссионного магазина.

Потом вздрогнул, огляделся и, наконец, взглянул на Ану.

— Вот так… — сказал он снова и, уже живее, добавил: — Я прихожу сюда дважды в день… Время от времени забегает моя жена, чтобы посидеть с ней… А вы откуда?

— Я из поликлиники.

— Прекрасно… прекрасно!.. — пробормотал старик. — Как она вас встретила?

— Без единого слова.

— Она умеет принимать молча! — воскликнул старик и снова обратился к женщине: — Не правда ли, Аспазия? Если бы ты не хотела, ты выставила бы её одним-единственным взглядом! Не правда ли?

Старуха снова улыбнулась? Или это лишь показалось Ане…

— Не сегодня-завтра приедет её дочь из Греции… — сообщил Ане старик. — Если бы Аспазия уехала тогда с ней, теперь она не была бы одинока, как оторвавшийся от дерева листок… Но она не захотела… Мол, останется там, где похоронен Пападат… Хм… Вот так… Значит вы из поликлиники?

— Да, — кивнула Ана.

— Стало быть, вы ей понравились, — решил доктор и посмотрел на девушку испытующе, словно хотел понять причину, по которой мадам Пападат приняла эту незнакомку. Было бы неплохо, если бы вы прислали сиделку…

— Да, я скажу в поликлинике… — прошептала Ана.

Доктор снова огляделся.

— Это вы здесь прибрали?

Ана снова кивнула.

— Хорошо… хоть немного похоже на человеческое жильё… Надеюсь, к чаше вы не прикасались? — добавил он, показывая на серебряную чашу, красовавшуюся на шкафу.

— Нет… не прикасалась! — с удивлением ответила Ана.

— Если бы вы прикоснулись к чаше, она бы вас выгнала. Наверняка! — снова хрипло засмеялся старик. И обратился к старухе: — Не правда ли, Аспазия?

Старуха смотрела на него широко открытыми глазами.

— Без всяких разговоров, выгнала бы да и только, — повторил с тем же смехом старик… — Грек выиграл её на скачках. У него был чистокровный скакун по имени Белла… И опять к старухе:

— Помнишь, Аспазия?

Имя коня, принёсшего старику серебряную чашу, напомнило Ане, что она пришла сюда с определённой целью. Конечно, о расспросах не могло быть и речи…

— Надо идти, — решила она и, подойдя к старухе, погладила её лоб: — До свидания… и… поправляйтесь!

— Приходите ещё, — предложил ей старик. — Раз она вас приняла, приходите ещё…

Ана вышла. Из цветочного магазина на углу она позвонила Эмилю, ждавшему вестей у себя в кабинете.

— Ну, что нового? — спросил он.

— Прошу тебя даже не заговаривать со мной об этом, — попросила Ана.

Эмиль понял.

— И ещё прошу: устрой, чтобы к ней прислали врача и сиделку. Позвони, куда следует… Ну, ты сам знаешь…

— Она больна? — поинтересовался Эмиль.

— Ей почти семьдесят пять лет! — Ана с удивлением заметила, что ответила теми же словами, которые сказал старик-доктор.

— Я думаю поехать в Плоешть… к Паулю Михэйляну… Поедем вместе? — робко предложил Эмиль, чувствуя, что визит к старухе произвёл на девушку слишком сильное впечатление.

— Нет… не обижайся. Сегодня у меня выходной! — попыталась пошутить Ана. — Завтра поговорим… Хорошо?

— Хорошо.

Ана вышла из магазина. Но тут же, передумав, вернулась, купила красную розу из цветников Леордень и прикрепила её к отвороту своего пальто.

На улице по-прежнему сияло солнце.

А в ушах у Аны звучали слова доктора — может быть, ещё более старого и больного, чем его подопечная:

— Ну, как дела, Аспазия? Дождёшься меня или уйдёшь одна?

Чёрный «мерседес» со скоростью ста двадцати километров в час вёз Эмиля в Брази. Шофёр уже несколько раз пытался завязать с ним разговор. Он даже рассказал ему последний анекдот про олтян — что-то вроде армянского — но всё напрасно. Даже описание «профессиональной» новинки не произвело на его собеседника никакого впечатления. Наконец, шофёр замолчал.

Эмилю было не по себе, так как пришлось поехать без Аны.

Он понимал, что в доме Пападат произошло что-то, огорчившее девушку. Пожилая женщина — конечно, больная, конечно, при смерти, конечно… И всё же — всю правду он угадать не мог, потому что не мог и представить себе атмосферы этой странной квартиры, расположенной в здании бывшей гостиницы «Флорида». А Ана, конечно, никогда об этом не заговорит…

Мощный мотор незаметно проглотил немалое расстояние.

— Вы выйдете здесь? — голос шофёра заставил Эмиля опомниться. Он увидел, что они уже подъехали к нефтеперегонному комбинату.

— Да, здесь.

— Подождать вас?

— Нет! — последовал новый ответ. — Я найду какую-нибудь попутную машину…

Шофёр пожал плечами и снова завёл мотор.

Эмиль предъявил сторожу удостоверение и проник в помещение комбината.

Вначале он решил просто погулять по лабиринту из блестящих труб, чтобы выиграть время и привести в порядок свои мысли.

В отчёте, которым заключалось досье, бывший следователь писал:

«…Факты, доказывающие преступление и, следовательно, существование убийцы, следующие:

1. Две чашечки кофе, свидетельствующие о том, что в этот поздний час у Беллы Кони был посетитель. Неизвестный не оставил следов и проявил предосторожность, стерев отпечатки своих пальцев как на чашке и стакане с водой, так и на других предметах, к которым он мог прикасаться. Конечно, уничтожая отпечатки, неизвестный не собирался наводить на мысль о самоубийстве. Доказательство — наличие чашки и стакана, из которых он пил во время разговора с Беллой. Он хотел лишь уничтожить следы, которые могли привести к нему.

2. Следы на подоконнике и во дворе дома подтверждают показания свидетеля, утверждающего, что он видел, как кто-то вышел из этого дома после часа ночи. Кому принадлежат следы, установить не удалось.

3. Лёгкое ранение на правой руке, в которой жертва держала револьвер, замеченное во время вскрытия, можно интерпретировать как результат недолгой и не слишком жестокой схватки. Но с уверенностью говорить об этом нельзя.

4. Той же причиной можно объяснить и очень чёткие отпечатки пальцев жертвы на ручке револьвера. Можно предположить, что убийца крепко держал руку жертвы, направляя дуло револьвера ей в грудь. Кстати, судебно-медицинская экспертиза установила, что угол между стволом револьвера и грудью жертвы составляет почти девяносто градусов. Такое положение действительно очень неудобно для самоубийства в таких обстоятельствах почти неосуществимого; это подтверждает предположение о том, что кто-то направлял во время выстрела руку жертвы. Обычно в случаях самоубийства угол бывает не прямым, а тупым, а траектория идёт по кривой.

5. Положение трупа также сомнительно. Можно предположить, что оно определялось последними спазмами, но более чем вероятно и то, что, поскольку смерть наступила мгновенно, жертва упала прямо в объятия нападающего, и он опустил её на пол.

— Благодаря всему этому у нас создаётся впечатление, что речь идёт не о самоубийстве, а об убийстве, хотя факты, перечисленные в пункте четвёртом, могут быть опровергнуты на том основании, что в таком случае следы схватки должны были быть более явными, так как жертва, несомненно, оказывала сильное сопротивление.

— Это и в самом деле необычный случай, единственный в своём роде в истории криминалистики.

— Так как побудительной причиной не было ограбление (доказано, что из дома ничего не исчезло), мы направили следствие по следам друзей и знакомых артистки. Выяснилось, что в последнее время Белла Кони поддерживала близкие отношения с пятью мужчинами, которых, как они сами признались на допросе, могла бы толкнуть на преступление страсть. Не менее верно и то, что у всех у них очень неубедительные алиби. Однако, отсутствие улик делает установление убийцы невозможным».

Эмиль ещё раз убедился в том, что Михэйляну правильно интерпретировал все факты, а это свидетельствует не только о высокой профессиональной подготовке, но и о тонкой интуиции. С другой стороны, он констатировал ту же тенденцию следователя запутывать данные, распутывая их! В отчёте говорилось о том, что нападающий «держал руку жертвы», направляя дуло револьвера к её груди, и в то же время замечалось, что в таком случае жертва должна была оказать сопротивление, что непременно оставило бы на её руке следы схватки.

«То в лес, то по дрова!» — думал Эмиль, прогуливаясь по двору.

И опять тот же вопрос:

«Что заставило Михэйляну прекратить следствие?»

Текст его прошения об отставке звучал коротко:

«Господин министр!

Я, нижеподписавшийся Пауль Михэйляну, комиссар префектуры столичной полиции, прошу освободить меня от занимаемой должности…»

Не указано ни одной причины! Даже обычного «по состоянию здоровья».

Михэйляну не хотел лгать, приводя вымышленные причины.

Эмиль никого не расспрашивал о Пауле Михэйляну. Ему хотелось составить собственное мнение об этом следователе, бывшем тогда на очень хорошем счету, но не сумевшем, по неизвестным причинам, довести до конца это важное следствие. По сути дела, что ещё можно узнать от Михэйляну? Подробности дела? Вспомнит ли он их после стольких лет? Наверняка! Дело, из-за которого он пожертвовал своей карьерой, не могло так быстро выветриться из его памяти.

А что ещё? Узнать причину, по которой он приостановил «дело Беллы Кони»! Ведь прошло столько лет, теперь можно раскрыть все карты…

И ещё что-то нужно у него спросить, но это «что-то» всё время ускользает от Эмиля. Как слово, которое ты ищешь, тебе кажется, что вот, уже готово, сейчас ты его произнесёшь — а оно ускользает опять…

— Где находится кабинет юрисконсульта? — спросил Эмиль, входя в здание управления комбината.

— Наверху… на втором этаже… — ответила ему какая-то женщина.

Эмиль поднялся по лестнице и пошёл по длинному светлому коридору, отыскивая соответствующую табличку. «Юрисконсульт». Это было именно то, что он искал. Эмиль снял очки, тщательно протёр стёкла и постучал в дверь.

— Войдите!

Высокий хорошо сложенный мужчина лет пятидесяти со слегка поседевшими волосами, с приятным загорелым лицом. Мужчина, любящий спорт. А глаза…

Да! Глаза Михэйляну его просто поразили. Светлые-светлые и очень живые. У Эмиля вдруг сложилось впечатление, что он уже где-то видел этого человека. Да, конечно, такие глаза не забываются.

«Ах, да, подумал он, фотографии в газетах…»

И вспомнил, что портрет Михэйляну, напечатанный в разных газетах, с первой же минуты произвёл на него очень сильное впечатление. Казалось, что это лицо — без глаз, такими светлыми выглядели голубые глаза на чёрно-белой фотографии. Но только ли это? Только ли оттуда он знал его? Нет, он его ещё где-то видел… Где же?

— Кого вы ищете?

«Да, и голос очень приятный…» — подумал Эмиль.

— Господин Михэйляну? — спросил он.

— Да… это я… — с любопытством взглянул на него Пауль Михэйляну.

На стоявшем перед Эмилем мужчине был синий, очень хорошо сшитый костюм, свежая белая рубашка и чёрный галстук, показавшийся Эмилю странным.

Михэйляну поднялся.

— Садитесь, пожалуйста.

Кабинет Михэйляну был обставлен просто. Современный письменный стол, два кресла, железный шкаф для картотеки. Повсюду аккуратно разложенные досье. В углу — табуретка с электроплиткой и двумя коробками из-под чая; в одной из них, вероятно, хранилось кофе, а в другой сахар, о чём можно было судить по трём солидным молочного цвета кофейным чашкам.

— Капитан Эмиль Буня, — представился Эмиль, протягивая Михэйляну руку.

Михэйляну вздрогнул? По крайней мере, так показалось Эмилю. Но — лишь на какую-то долю секунды. Потому что он тут же нашёлся:

— Очень рад.

Казалось, что он ждал Эмиля.

«Он меня ждал? — спросил себя Эмиль. — Кто-то сообщил ему, что милиция интересуется делом Беллы Кони? Но кто? Филип Косма? Орнару?»

Бывший капитан кавалерии звонил Эмилю, словно желая что-то сказать, но раздумал. Тогда — Ионеску? Или актёр? Во всяком случае, кто-то это явно сделал.

— Кофе? — предложил Михэйляну и, не дожидаясь ответа, встал, включил в сеть плитку и поставил на неё джезик. Эмиль решил говорить с бывшим комиссаром полиции открыто.

— Вы ждали моего визита? — спросил он.

Михэйляну, тщательно отмеривавший дозы кофе и сахару, резко повернулся к нему и тут же снова вернулся к своему занятию.

Эмиль не настаивал. Решив дать бывшему следователю свыкнуться со своим присутствием, он встал и начал наблюдать в окно суету во дворе комбината.

Михэйляну сварил кофе и поставил джезик на стол.

— Я даже не спросил, какое вы предпочитаете… — усмехнулся он.

— Мне всё равно.

— А для меня приготовление кофе — это целый обряд, — признался Михэйляну. Он сел. Эмиль всё ещё стоял у окна.

— Да… я вас ждал… — только теперь ответил Михэйляну.

— Филип Косма? — не поворачивая головы, спросил Эмиль.

— Нет! — ответил Михэйляну. — И прошу вас об этом не спрашивать. Я вам не отвечу.

— Понимаю… — согласился Эмиль и сел на стул. Человек, пожертвовавший карьерой ради того, чтобы кого-то прикрыть, не станет открываться ему в самый последний момент!

— Почему вы занялись делом о смерти Беллы Кони? — поинтересовался Михэйляну.

— Скоро истекает двадцатилетний срок, — беря чашку, ответил Эмиль.

— Стоит ли ещё арестовывать убийцу? Теперь, когда… — Михэйляну намеренно не закончил фразу.

Эмиль не ответил. Пожав плечами, он продолжал потягивать кофе, приготовленное Михэйляну.

— Кофе превосходно! — заметил он.

— Я ведь специалист, — усмехнулся следователь.

Эмиль посмотрел на него.

— Мне хотелось бы обсудить пять пунктов вашего отчёта, — предложил он.

— Да… пожалуйста… это можно.

— Я надеюсь, вы помните…

— Человек, пожертвовавший своей карьерой, — если говорить вашими словами — должен помнить всё… — серьёзно ответил Михэйляну.

— Но прежде всего, один вопрос: вы с самого начала знали, что речь идёт о преступлении?

— Да! — признался Михэйляну.

— Почему вы начали допросы лишь на второй день?

— Кое-что я начал расследовать раньше, — обошёл вопрос бывший следователь.

— После того как газеты подняли шумиху…

— Тогда усомнился лишь один-единственный репортёр.

— А теперь — в связи с теми пятью пунктами. Меня особенно интересует ваше замечание о траектории пули. Вы написали, что кто-то держал руку жертвы…

— Да, угол полёта пули был явно… Я не мог, не имел права ошибиться в этом отношении!

— А потом вы попробовали подправить…

Михэйляну промолчал и внимательно посмотрел на Эмиля.

— Да… я попробовал исправить… Я сказал, что могло быть так, но могло быть и по-иному… Это всего лишь гипотеза…

— Однако, гипотеза была логичной… — настаивал Эмиль.

— Да, но столь же логичной могла быть и другая гипотеза, — Дина Коман могла защищаться…

Эмиль посмотрел на него задумчиво. Разговор явно помогал ему проникнуть во всю сложность дела.

— Когда я перечитал досье, у меня сложилось впечатление, что вы нарочно запутали данные, чтобы прикрыть настоящего виновника, — сказал Эмиль.

— Да… ваше впечатление верно…

Эмиль не заметил в этих словах ни тени иронии. Пауль Михэйляну отвечал прямо на все его вопросы. Вернее, просто подтверждал его предположения. Эмиль был уверен, что если он спросит его прямо: «Убийца — Филип Косма?» — бывший следователь ответит искренне. Но только если спросить его прямо. По своей инициативе Михэйляну не откроет этого никогда. Нужно дать такой вариант, который Михэйляну вынужден будет принять. Но кто же из пятерых? Или — шестой?

Из материалов следствия невозможно было сделать вывод о том, существовал ли этот шестой.

Наверное, нужно было прочесть все номера газет, появившиеся задолго до преступления, особенно «светскую хронику»: рядом с именем танцовщицы обнаружилось бы тогда много других имён, которые могли навести на мысль…

Елена Фаркаш сказала, что у Беллы Кони были некоторые строго секретные связи. Высокопоставленные особы, которые не хотели компрометировать себя связью с артисткой кабаре, но которые не колеблясь встречались с нею тайком…

О чём ещё спросить Михэйляну? Ни о чём! Эмиль снова взглянул на него. Несмотря на его элегантный вид и спортивную осанку, этого человека, казалось, окружала атмосфера грусти… Глаза? Или глубокая складка посередине лба? Да… И волосы… И губы… И руки. Длинные пальцы с ухоженными ногтями…

— Я думаю, мне здесь больше нечего делать, — смущённо улыбнулся Эмиль.

— Мне очень жаль… — сказал Михэйляну. — Но вы должны меня понять. Я ничем не могу вам помочь… Извините меня, пожалуйста… Вы меня понимаете? — казалось, умолял его Михэйляну.

— Понимаю…

Эмиль поднялся. Настаивать было бесполезно.

Михэйляну тоже встал. Он был по-настоящему смущён. В какой-то момент он, казалось, хотел что-то добавить. Но отказался.

— Мне очень жаль! — повторил он, беспомощно разводя руками.

— Всего хорошего, — произнёс Эмиль.

— Прошу вас, извините меня, — настаивал Михэйляну.

Эмиль вышел из кабинета бывшего следователя с ощущением, что он поторопился. Может быть, от смущения? А если бы он остался ещё на несколько минут? Более чем вероятно, что через несколько дней после официального прекращения дела Михэйляну сам придёт к нему объяснить своё поведение, и, может быть, откроет ему нечто сенсационное…

Спускаясь по лестнице, Эмиль услышал за собой поспешные шаги. Он повернул голову. Это был Михэйляну.

— Извините меня… Я забыл спросить. Вы приехали на машине?

— Да… но отпустил шофёра. Я думал, что пробуду здесь дольше.

— В том-то и дело… Вот я и подумал, на чём вы будете возвращаться в Бухарест?

— Я решил поехать на попутной.

— Я отвезу вас, — продолжал Михэйляну. — Уже половина четвёртого. Мне тоже пора… Если вы подождёте пару минут…

— Да… спасибо.

— Я сейчас, — повторил Михэйляну, поднимаясь по лестнице.

Эмиль ждал его у выхода. Скажет ли что-нибудь Михэйляну? Откроет ли он ему теперь, в самом конце, имя убийцы?

Надежды Эмиля сказались тщетными.

У Михэйляну был «Фиат 850». Всю дорогу до Бухареста они болтали о незначительных вещах. Эмиль решил больше ни о чём на спрашивать и выполнил своё решение.

— Вы женаты? — был единственный вопрос Эмиля, заметившего, что бывший следователь живёт один.

— Нет… не женат, — ответил Михэйляну.

Эмилю показалось, что ответ несколько запоздал.

Ана почти незаметно вошла в кабинет, сказала «добрый день», сняла пальто и села в одно из кресел, очень увлечённая статьёй, которую она начала читать в автобусе. Эмиль, наклонившись над грудой бумаг, пытался привести их в порядок. Они сидели так долгое время, избегая смотреть друг на друга. Каждый думал о том, что случилось с ним накануне.

Всё же кто-то должен был взять на себя инициативу и начать разговор.

Первой решилась Ана:

— Ну, что нового?

— Прошу тебя, не спрашивай, — ответил Эмиль, всё так же задумчиво.

Ана взглянула на него подозрительно.

— Ты платишь мне той же монетой… — констатировала она.

— О, нет! — поспешил заверить её Эмиль, — Не думай, что это месть за твой вчерашний ответ. Нет, это не так, но я должен признаться, что очень недоволен вчерашней встречей.

— Как выглядит Михэйляну?

— Хорошо.

Это, конечно, было слишком скупо, но Эмиль не нашёл подходящего слова.

— Хорошо… — повторил он. — Но я не смог ничего из него выжать. Впрочем, я и не старался…

— Как прошёл разговор? — поинтересовалась Ана, больше из желания вывести Эмиля из состояния задумчивости.

— Он всё признал… сразу же сказал, что сам запутал дело… что знает убийцу и скрыл это… что с первого же дня знал, что это было преступление… Признал всё!..

— И то хорошо, — пробормотала Ана.

— Но это я и сам знал! — воскликнул Эмиль. — Для этого не нужно было ехать в Брази с болтливым шофёром, который даже не дал мне подумать.

— Чего же ты ещё хотел? Чтобы он непременно открыл тебе имя убийцы? Пожалуй, это было бы слишком, — высказала своё мнение Ана.

— Нет, я этого не хотел… Я недоволен тем, что не мог сказать ему: «Убийца — господин такой-то…» Тогда Михэйляну признал бы! Ведь он ответил, положительно или отрицательно, на каждый конкретный вопрос, но не дал никакого ответа там, где я запинался.

— Где он живёт?

— Не знаю точно. Где-то в Бухаресте, в однокомнатной квартире, и каждый день ездит на машине в Брази.

— У него есть жена, дети? — продолжала свои вопросы Ана.

Эмиль вспомнил минутное колебание Михэйляну.

— Нет… нету.

— Почему ты заколебался? — спросила Ана.

— Может быть… из симпатии! Михэйляну тоже заколебался, когда я его спросил. И ещё одно…

— Что?

— Он знал, что мы интересуемся «делом Беллы Кони» и ждал моего посещения. Я спросил его, и он признался, что его известили. Но не сказал, кто.

— Потому что таким образом он, вероятно назвал бы убийцу, — сказала Ана.

— Да, таково и моё впечатление.

— Значит, это один из тех, кого мы посетили, — был вывод Аны.

— Можно сказать «один из пятерых», — продолжала она с усмешкой.

— Или из восьмерых, — поправил Эмиль. — Ведь мы посетили четверых плюс жена Пападата…

— Она не могла этого сделать, — прервала его Ана. — И не только потому, что я не сказала ей о цели своего посещения… она просто не в состоянии сделать это!..

Эмиль продолжал перечислять:

— Ирина Нягу, её муж, затем Елена Фаркаш и — даже если это доставит тебе неудовольствие — Флорика Аиоаней!

На этот раз со стороны Аны не последовало бурной реакции.

— Как объясняет Михэйляну пункты своего отчёта?

— Он признал, что предложил два «варианта» намеренно: «Могло быть так, но могло быть и по-иному…»

— Конкретнее! — сурово потребовала Ана.

— Слушаюсь! — подчинился Эмиль. — Убийца держал руку жертвы, направляя ствол револьвера ей в грудь. Прекрасно! Но разве Белла дала бы убить себя, не сопротивляясь? Нет. Белла Кони стала бы защищаться! Но тогда должны были остаться более явные следы схватки.

— Но, может быть, она не хотела защищаться, — как бы про себя заметила Ана.

Эмиль взглянул на неё с любопытством, но ничего не ответил. Он ждал её дальнейших соображений.

— Может быть, она и в самом деле хотела покончить самоубийством… А этот «кто-то», находившийся в её спальне, хотел помешать ей… Ему это не удалось… револьвер выстрелил… смерть наступает мгновенно, она падает в объятия этого кого-то… он опускает её на пол… В таком случае не было никакой борьбы…

Эмиль уже думал об этом. Во время разговора с Михэйляну ему представилась подобная сцена. И он вдруг понял причину собственного недовольства: он прервал разговор, когда речь зашла именно об этом… Ему не понравился ответ Михэйляну: «Я сказал, что могло быть так, но могло быть и по-иному…»

Эмиль не стал высказывать своих соображений о «варианте» Аны.

Они молча переглянулись с одной и той же мыслью: скорее бы прошли часы, которые ещё остались до официального прекращения «дела Беллы Кони»!

Но как раз в этот момент случилось нечто, вновь усилившее их желание знать.

Зазвонил телефон.

— Вас ищет какая-то женщина! — послышался голос дежурного офицера. Затем тише, мимо трубки: — Как ваше имя? И снова в трубку: — Ирина Нягу.

— Бывшая камеристка! — сказал Эмиль Ане и, прикрывая трубку рукой, потребовал: — Позовите её к телефону!

— Алло? — послышался голос Ирины Нягу. — Я хотела бы… Вы сказали мне, что если…

— Да… да… — заторопился Эмиль. — Поднимайтесь!

— Но я не одна… Я с мужем.

— Прекрасно, приходите оба, — сказал Эмиль и приказал дежурному офицеру пропустить их.

— Чего ей надо? — вслух подумал Эмиль.

Ана пожала плечами. Её тоже удивлял этот неожиданный визит. Что нового могла добавить бывшая камеристка?

Ирина Нягу, в сопровождении своего мужа, вошла в кабинет. Высокий, долговязый, муж Ирины беспокойно поглядывал из-под полуопущенных век. Слегка заносчиво — скорее для того, чтобы скрыть своё беспокойство, — он спросил:

— Разрешите?

— Садитесь! — пригласил их Эмиль.

Ирина посмотрела на него виновато.

— Мне пришлось сказать мужу… — призналась она. — Понимаете? — она пожала плечами.

— Прекрасно понимаю, — пробормотал Эмиль. — Но садитесь же!

Он указал ей на своё кресло, а сам присел на угол письменного стола. Ирина села на самый краешек кресла, в то время как её муж погрузился в своё, вытянув ноги.

Эмиль снял очки. Он решил ни о чём их не спрашивать: пусть говорят сами. Он хорошенько протёр стёкла, надел очки и, скрестив руки, посмотрел на них.

Ирина с мужем обменялись взглядами.

Её взгляд говорил: «Ну что же ты молчишь?»

Нягу закурил.

— Жена сказала мне… — начал он.

И остановился, ожидая, что Эмиль что-нибудь спросит. Но Эмиль молчал. Электрик бросил беглый взгляд на Ану, словно спрашивая, чего нужно этой девушке в кабинете Главного управления милиции.

— Это ведь старая история, не правда ли? — вопросительно посмотрел он на Эмиля.

И снова подождал. Ответа не последовало. Электрик был явно обескуражен: ища, куда сбросить пепел, он хотел встать, но Эмиль сделал ему знак и подал пепельницу. Нягу поставил её себе на колени.

— Спасибо, — сказал он.

Ирина снова укоризненно взглянула на него.

— Что ты так смотришь? — накинулся он на жену, вероятно, чувствуя, что её поведение будет или уже было замечено присутствующими.

— Вот в чём дело, товарищ капитан… Жена сказала мне, что вы приходили к нам не по поводу какого-то там обмена квартиры, а чтобы расспросить про то дело, двадцатилетней давности… Я понимаю, когда нас спрашивают о нашем прошлом… То есть о нашей биографии. Но допрашивать нас в связи с той кокоткой, которая на деньги любовников… этого я не могу понять!

Он сердито погасил сигарету; пепельница опрокинулась.

— Извините! — сказал он, явно расстроенный, и начал сдувать пепел пытаясь выиграть время. Потом закурил снова.

Эмиль молчал. Ему очень хотелось отчитать электрика за нахальный тон, но он сдержался.

Капитан думал об украденном браслете. Но он не заговорит об этом ни с электриком, ни с бывшей камеристкой. Пусть себе поволнуются до завтра! Он чувствовал, что беспокойный взгляд Нягу направлен прямо на него. Но не глядел в ту сторону.

— Вот что я хотел сказать! — заключил Нягу.

Эмиль молчал.

Новый взгляд Ирины.

И обмен взглядами между Аной и Эмилем. Она говорила: «Почему ты их ни о чём не спрашиваешь?» Он отвечал: «Погодим…»

Нягу терзался, не понимая, может ли он встать и уйти. Казалось, он страшно устал… Ирина была готова расплакаться.

— Вы ведёте следствие по этому делу? — спросил Нягу.

— Вы пришли, чтобы что-то сказать, а не для того, чтобы задавать нам вопросы, — сухо ответил Эмиль.

— Так ведь… я уже сказал… Зачем раскапывать эту старую историю? Из-за этой женщины лёгкого поведения я тогда потерял работу! В это дело были замешаны хозяева. Теперь хозяев больше нет…

Эмилю снова захотелось прервать его, но он опять сдержался. Нягу встал. Он ждал вопроса, но Эмиль молчал, и это сбивало его с толку. Поднялась и бывшая камеристка.

Нягу пожал плечами.

— Мы можем уйти? — спросил он.

— Да! — ответил Эмиль.

— Мы познакомились во время следствия, которое велось по поводу смерти артистки… — сказал Нягу.

«Так вот в чём дело! Нягу пришёл, чтобы подтвердить показание Ирины о том, что они познакомились во время следствия». Эмиль вспомнил слова Елены Фаркаш: «Это он украл браслет, любовник камеристки!»

— Хорошо, — повторил Эмиль.

— Всего хорошего! — с полупоклоном сказал Нягу.

Эмиль сухо попрощался.

Нягу всё ещё стоял у двери, в надежде, что Эмиль всё же спросит его о чём-нибудь.

Эмиль поймал взгляд Аны, укорявший его за то, что он не делает этого. Больше ради неё, он спросил:

— Это всё, что вы хотели сообщить нам, господин Нягу?

— Да… всё.

— А я-то думал, что вы пришли сообщить нам что-нибудь более интересное, а не повторять, что вы познакомились во время следствия.

Ирина взглянула на мужа с тревогой.

— Так ведь…

— Я даже думал, что вы, напротив, скажете нам, что познакомились задолго до этого… Ведь мадам Ирина приходила в театр, когда Белла Кони выступала с новой программой… И расскажете, что бывали у неё дома — для того чтобы починить… ну, скажем, выключатель…

Муж и жена молча стояли на пороге. Нягу держался за ручку двери.

— И ещё я думал, что вы скажете нам… — продолжал Эмиль свою атаку, — потому что тогда вы этого не показали… Думал, что вы скажете, что тогда, в вечер преступления вы находились в доме — у мадам Ирины…

Оба по-прежнему стояли в дверях, молча, опустив головы.

— Или объясните нам причину того, что вы не сообщили следствию о вашей встрече с капитаном Серджиу Орнару.

— Нас об этом никто не спрашивал, — поспешил ответить Нягу.

— Нет, я не прошу, чтобы вы мне отвечали. Я только хочу сказать, что вам было что заявить, раз уж вы пришли сюда!

Какое-то время супруги ещё стояли в дверях, в нерешительности. Наконец Нягу медленно, усталым движением открыл дверь. Они вышли, не попрощавшись.

Эмиль замер. Шаги супругов Нягу удалялись по длинному коридору.

— Зачем я набросился на них? — вслух укорил себя Эмиль. — Это не имело никакого смысла!

Тот же вопрос задавала себе и Ана. Но сейчас, видя огорчение Эмиля, она попыталась успокоить его:

— Они оба виноваты!

— Виноваты в чём? — переспросил Эмиль, чтобы проверить свои подозрения.

— Во всяком случае, в краже браслета.

— Раз, — сказал Эмиль, загибая палец левой руки.

— Об убийстве я не знаю… — призналась Ана. — Но в каком-то смысле они замешаны и в этом: ведь не из-за браслета же они пришли сюда…

— Я думаю, что именно из-за браслета… чтобы оправдаться…

— Знаешь что? — сказала Ана, вставая.

— Что? — поинтересовался Эмиль, предположив, что у неё возникла какая-нибудь новая идея в связи с расследуемым делом.

— Сегодня мы сделаем перерыв! Заседание закрывается!

Эмиль вопросительно взглянул на неё.

— У меня есть предложение. Сегодня я встретила своих бывших соучеников. Один из них устраивает чай… Чай! Ты знаешь, что это такое? Предлог для того чтобы встретиться, выпить, потанцевать, пошутить… Если там чего-нибудь нет, так как раз чаю! Они пригласили меня, но я отказалась. А теперь раздумала. Давай пойдём вместе!

— На бал?! — испугался Эмиль.

— Да, да. На бал! Это будет разрядкой, как теперь говорят, и завтра мы будем судить более здраво, — продолжала Ана. — Итак, поскольку в уважающих себя семействах культурная программа составляется женщинами, моё предложение становится приказом!

Было ясно, что за этими шутливыми фразами Аны скрывается что-то для неё очень важное: конечно, она долго думала, прежде чем сделать такое предложение и не раз спросила себя, может ли она пригласить на «чай» Эмиля, человека, не привыкшего к подобного рода развлечениям, которые он обходил не потому чтобы они ему не нравились, а потому что он их боялся.

— И вот так, ни с того ни с сего — на чай! Посередине недели? — спросил Эмиль, чтобы прервать молчание.

— Но у моего приятеля сегодня день рождения.

— Прекрасно. Тогда пошли! — решил Эмиль и повторил фразу Аны: — Заседание закрывается!

В тот вечер у капитана Эмиля Буня было немало хлопот. Во-первых, нужно было постричься. Во-вторых, побриться. В третьих, купить себе галстук. В-четвёртых, заставить мадам Иоану погладить его новый костюм. Ведь он идёт на чай с Аной и не может поставить её в смешное положение!

Сказано — сделано. Полежав час на кушетке с закрытыми глазами, Эмиль приступил к выполнению этих сложных операций.

Первым человеком, которого поразила внезапная страсть Эмиля к элегантности, была Иоана.

— Но ведь этот костюм вы не надевали с Нового года…

Эмиль не ответил. Он отсчитывал деньги на галстук.

— Господи, благослови! — перекрестилась Иоана, включая утюг. — Конец света, не иначе!

— Я иду на свадьбу, — выходя, бросил ей Эмиль.

— Я тебя едва узнала! — сказала ему Ана вместо приветствия.

— Ну уж… — скромно пробормотал Эмиль.

Но и у Аны в тот вечер были такие же «проблемы». Она наконец взяла из кооператива «Искусство моды» костюм, побывала в парикмахерской, сделала маникюр. Ведь она тоже шла на свой первый чай с Эмилем! Девушка казалась взволнованной. Может быть, потому, что это она его пригласила… Эмиль молча любовался ею.

— Ну, пошли? — сказала Ана.

— Нужно что-нибудь купить. Не можем же мы заявиться к людям с пустыми руками…

— Согласна! Но заплатим наполовину!

— Что купим? Пирожных?

— Пирожных? — засмеялась Ана. — Ведь мы не на детский праздник идём! Купим джин. Он и вкусный и дешёвый по сравнению с другими крепкими напитками.

Ана должна понять, что теперь они не могут платить наполовину: ведь они идут не на обед, а на вечеринку, а в таких случаях, с тех пор как свет стоит, покупки всегда делают мужчины.

Чтобы убедить её в этом, Эмиль построил целую теорию. Впрочем, Ана особенно и не протестовала. Она сама думала, что её предложение может обидеть Эмиля. Но он увлёкся и продолжал развивать свою теорию, приводя бесчисленные примеры из древней и новой истории.

Друзьям Аны было от двадцати пяти до сорока лет. Почти все они окончили юридический факультет. Бывшие студенты, двое младших преподавателей. Каждый из них работал по специальности. Один был прокурором в Александрии, второй — адвокатом в Бухаресте, третья — судьёй в Снагове. Эмиль чувствовал себя, как среди своих.

Все умели танцевать современные танцы, рассказывать анекдоты, петь.

«В годы моего студенчества… — думал Эмиль — А ведь эти “годы” были всего лишь восемь лет тому назад… в то время было гораздо больше строгости, и в одежде и в танцах…»

Эмиль тоже танцевал. С Аной, конечно! Он не проявил никакого внимания к девушке, которая, как ему показалось, смотрела на него с излишней настойчивостью. «Вероятно, её поразил мой интеллигентный вид!» — пошутил он про себя.

Хозяин — весёлый парень, длинный, как волейболист — не меньше метра девяносто — был приветлив, уделял всем равное внимание, заботился о том, чтобы гостям было хорошо; ему помогала девушка лет двадцати пяти, которая вела себя, как хозяйка.

Друзья без конца подшучивали над ним, громко кричали: Павел! Павел!

— Павел, подлей джину!

— Павел, кофе сварил?

— Павел, что-то ты сегодня грустный!

И все над чем-то смеялись.

Танцуя танго, Эмиль спросил об этом у Аны.

— Почему вы смеётесь, называя его Павлом?

— Потому что так называл его наш преподаватель судебной медицины!

— А по-настоящему, как его имя? — поинтересовался Эмиль.

— Ну… в паспорте он Павел, но все, конечно, зовут его просто Пауль, — объяснила Ана.

Эмиль продолжал танец, но вдруг потерял к нему всякий интерес. Сейчас, вдруг, он обнаружил ту «деталь», которую искал все эти дни, «деталь», которая была способна связать все данные следствия воедино, логически оправдать цепь его интуитивных предположений и подсказать — как бы «между прочим» — искомый ответ.

Всё вдруг показалось ему ясным, как день, настолько ясным, что он и сам удивлялся, как не понимал этого до сих пор.

Ана заметила, что во время старинного аргентинского танго настроение её партнёра резко изменилось.

— Что случилось? — спросила она.

— Ничего! — попытался он скрыть своё волнение.

«Прежде всего, я не имею права уйти и испортить ей вечер. Нужно остаться до конца. И не следует ничего говорить Ане».

Хотя мысль об открытии его не оставляла, Эмиль был на высоте. Он пил, пел, танцевал. Ведь впервые в жизни они с Аной были так близко!

Ушли они в четыре часа утра.

Эмиль Буня проснулся поздно; голова у него была тяжёлой после бурно проведённой ночи. Ему хотелось ещё полежать, и он, впервые в жизни, попросил кофе в постель.

Мадам Иоана, безмерно поражённая, сварила ему кофе.

— Глядите-ка! — ворчала она так, чтобы её слышал Эмиль: — Глаженый костюм, парикмахерская, а теперь вот… заболел. Вместо того чтобы найти себе девушку, остепениться…

Наконец, Эмиль решился встать. Его ждали дела! Он принял душ, выбрился так чисто, словно собирался на собственную свадьбу, и вызвал свою «спецгруппу», то есть Ану.

Но перед этим у него была небольшая «беседа» с майором Николау.

Он застал его, как всегда, среди папок, только что извлечённых из архива по просьбе многочисленных коллег. Эмиль вошёл, послушно, как примерный ученик, произнёс «добрый день» и ждал, когда Николау к нему обратится. Но майор продолжал своё дело, словно и не замечая, что кто-то проник в его крепость. Эмиль сидел тихо, не желая тревожить хозяина.

Наконец, майор поднял голову, внимательно посмотрел на Эмиля и сказал.

— А, добрый день! Ну, что будем делать? Когда обнаружим убийцу Беллы Кони?

— Я думаю, через несколько дней…

— Значит, продвинулся? — в его голосе прозвучал интерес, который он явно не хотел показать.

— Хм… — промычал Эмиль. — Это как посмотреть… Прежде всего, я хотел спросить, нет ли у вас каких-нибудь материалов об Илие Аиоаней.

— А это ещё кто такой? — майор Николау сделал вид, что и представления не имеет об этом человеке.

— Муж Флорики Аиоаней, которая удочерила Дойну Коман.

— Погоди, погоди! Дойна Коман, Флорика Аиоаней, Илие Аиоаней… Да ты что, дорогой, думаешь, что у меня здесь домовая книга? Откуда мне их всех знать? Давай подумаем не спеша… Флорика Аиоаней… хм… это имя я где-то слышал… Ах, да, конечно… Такая славная старушка… По-моему, несколько дней тому назад я дал тебе о ней сведения… А теперь ты хочешь узнать про её мужа… Ты думаешь, что это он убийца? Вполне возможно… Только, по-моему он просто не успел сделать этого… Ведь он погиб на фронте… В Чехословакии… Да, да… Я думаю, что ты узнаешь о нём в Ассоциации борцов-антифашистов. Я больше ничего не знаю… Ей богу, не знаю… Чего ты так на меня уставился? Раз я говорю, что не знаю, значит — не знаю!

— Можно мне ещё что-то спросить? — кротко, как ученик, желающий заслужить расположение учителя, произнёс Эмиль.

— Можно.

— Видите ли вы какую-нибудь связь между делом о краже браслета и смертью актрисы?

— Вижу! Я одинаково сильно запылился, разыскивая материалы и по тому и но другому делу. Если в этом может состоять интересующая тебя связь — пожалуйста, я её вижу!

Майор остановился и снова внимательно посмотрел на Эмиля. Казалось, он спрашивал, зачем ему понадобилось «откапывать мёртвых» и искать разгадку тайны, которая больше никого не интересует. Наконец, он решился продолжать:

— Ладно… Я нахожусь здесь, чтобы выполнять свои обязанности. Вот я их и выполняю… Но — не больше того!

В его голосе прозвучал упрёк? Эмиль предпочёл не придавать этому значения.

— Всё же, если хочешь, я тебе отвечу: связь я вижу! Однако, может быть, я ошибаюсь… Поэтому я тебе ничего и не сказал… Тем более что я здесь не для того, чтобы решать ваши загадки, а для того, чтобы помогать вам в расследованиях.

Эмиль заметил, что майор вдруг перешёл на множественное число.

Касается этот его гнев всех вообще или относится только к нему? Если так, значит, он сердит на Эмиля, потому что он обращается к своим сотрудникам на «вы», лишь когда сердится. Но за что он рассердился? — спросил себя Эмиль.

— Есть ещё вопросы? — сухо спросил майор.

— Нет… Спасибо, — кротко ответил Эмиль и добавил:

— Разрешите идти?

— Вы свободны! — не глядя на него, отрезал майор. Эмиль вышел из крепости Николау, смеясь про себя.

Значит, майор рассердился на него! «Вы свободны!» «Ладно, — подумал Эмиль, — у меня тоже есть для вас сюрприз!» Охваченный внезапным весельем, он быстро, шагая через две ступеньки, поднимался к себе в кабинет. Но это его утомило и, прежде чем открыть дверь, он остановился передохнуть.

В кабинете его ждала Ана.

— У нас много дела, — сказал Эмиль и повелительно добавил: — Записывай: 1. Доставишь мне данные о некоем Илие Аиоаней. Ты найдёшь их в Ассоциации борцов-антифашистов. Я приготовил письмо с просьбой, чтобы тебе помогли это сделать; 2. Найдёшь предлог и нанесёшь ещё один визит Флорике Аиоаней, чтобы посмотреть…

Эмиль резко остановился.

— Нет… туда пойду я… Я хочу убедиться своими глазами… Значит, 3. Хм… третьего не надо…

— Можно мне задать вам один вопрос, товарищ начальник? — спросила Ана с тем серьёзным выражением, которое появлялось у неё каждый раз, когда Эмиль говорил с ней, как с подчинённой.

— Можно! — коротко ответил Эмиль, вспоминая такой же краткий ответ Николау.

— Зачем нам данные об Илие Аиоаней? Вы предполагаете, что ему известно всё о смерти актрисы?

— Это не имеет никакого значения! — убеждённо воскликнул Эмиль. — Ведь известны случаи, когда виновный умирал раньше жертвы! — с таинственным видом пояснил он свои слова.

Ана отправилась выполнять приказ капитана Эмиля Буня.

Эмиль между тем нанёс короткий визит Флорике Аиоаней. Хотя он решил вести себя как можно естественнее, что-то его стесняло. Положение ещё осложнилось тем, что вместо старухи дверь открыла Дойна.

Она узнала Эмиля.

— Разрешите? — спросил он.

Дойна впустила его и закрыла дверь.

— Пожалуйста.

— Мне хотелось бы… хотелось бы… То есть, в связи с обменом… — заикался Эмиль. Наконец он нашёлся: — Ваша мама обещала мне поинтересоваться, нет ли в этом доме свободных квартир…

— Извините, но я об этом ничего не знаю… А мамы нет дома… Она пошла получать пенсию… — сказала Дойна.

— Хм… хорошо, извините! Спасибо… извините… я ещё зайду… конечно, если не помешаю…

— Нет, пожалуйста… раз вы договорились с мамой! — Дойна с удивлением глядела ему вслед.

Эмиль сбежал по ступенькам бегом. Того, что он искал, на стене холла не оказалось. Он приходил, чтобы ещё раз взглянуть на ту фотографию, где муж старухи был снят на площади в Праге вместе с группой своих боевых товарищей. Но фотографии там больше не было!

Вместо того, чтобы огорчить Эмиля, это его развеселило. «Значит, я был прав! — подумал он. — Если она убрала фотографию, значит, это был он!»

После трёх дней дополнительных разысканий, во время которых он особенно интересовался мужем Флорики Аиоаней и ещё несколькими чрезвычайно важными, как он заявил Ане, вещами, наступил наконец великий день.

Все люди, так или иначе причастные к «делу Беллы Кони», были приглашены на этот вечер в Главное управление милиции. Эмиль оформил для всех пропуска и позвонил по телефону. И лишь капитану Орнару, который позвонил ему сам, спрашивая, что означает это приглашение, он сказал, что тот может не приходить — если ему не хочется или если он плохо себя чувствует.

Оказалось, что кабинет Эмиля был слишком мал для того, чтобы вместить всех приглашённых. Это стало заметно, когда Ана и Эмиль начали вносить в него стулья.

— Мы здесь задохнёмся! Давайте пойдём в другое место.

Ровно в восемь часов вечера все были в сборе.

Эмилю пришлось просить специального разрешения, чтобы созвать их в такой час.

— Да что такое? — спросил его начальник. — До восьми часов ты занят? На пирушку их приглашаешь, что ли?

— Нет… — смутился Эмиль. — Но…

— Ну а как, убийцу нашёл? — спросил начальник.

— Почти, — ответил Эмиль.

— Почти! Это ещё что за слово?

В конце концов ему всё же разрешили собрать людей в восемь часов вечера. Все горели нетерпением узнать разгадку этой старой тайны. Единственным неудобством мог быть спектакль Сырбу. Но спектакля в тот вечер не было.

— Нет, дорогая! — сказал он Ане, которая позвонила ему по этому случаю.

— Значит, вы придёте?

— А что я буду там делать, дорогая?

— Увидите своих… старых знакомых! — сказала Ана.

— Нет, я не могу, дорогая! Сегодня я должен совершить преступление!

— И всё-таки, — придёте?

— Ну хорошо, приду! С милицией лучше не ссориться. Тем более что скоро мне придётся сдавать экзамен на получение водительских прав.

— Желаю вам успеха! — засмеялась Ана. — Но знайте, что друзей и таких важных людей, как вы, мы заставляем сдавать экзамен по два-три раза — для того, чтобы уберечь их от несчастных случаев!

— Значит, вы превратили меня в феномен природы, дорогая?! Но скажите, дорогая, не обнаружили ли вы: убийца — это как раз я и есть?!

— Вам лучше знать, — ответила Ана.

Первым явился умирающий от любопытства Серджиу Орнару. Он приехал на своей развалине — «джипе», прошедшем не меньше двухсот тысяч километров, который стоил ему меньше, чем моторная лодка.

— С меня и такого довольно! — говаривал Орнару. — Ездить на окрестные озёра…

Затем появились супруги Нягу. Явно обеспокоенные, они старались поймать взгляд Эмиля, который делал всё, чтобы этого не случилось. Явился и бывший депутат, скандаля, что его потревожили. Эмиль напомнил ему, что, если он хочет, то может уйти, потому что его присутствие, по сути, не обязательно.

— Как это — уйти? — возмутился бывший депутат. — Я двадцать лет жду этой минуты!

«Двадцать лет… Почему?»

Актёр вошёл со стихами на устах:

— Бонжур, дорогие!

Филип Косма обменялся с Михэйляну, который пришёл ровно в восемь, одним единственным взглядом. Эмилю показалось, что бывший следователь нервничает. Трудно было представить себе такое о Михэйляну!

Не хватало лишь Пападата. Елену Фаркаш вызвали в последний момент, без приглашения. Теперь она шепталась с Аной. Наверняка о париках.

Каждый входящий смотрел на большой календарь, висящий на стене: 14 июня. Некоторые были взволнованы, другие обеспокоены…

Во всяком случае, каждый реагировал но-своему. Этого можно было ожидать: 14 июня было важной датой в жизни каждого из них. Пауль Михэйляну посмотрел на календарь, кажется, внимательнее других. И даже пару раз повернулся, чтобы взглянуть ещё раз. Это тоже было естественно: дата 14 июня знаменовала конец его карьеры следователя с блестящим будущим!

— Товарищи! — начал Эмиль. — Сегодня исполняется ровно двадцать лет с того дня, когда вы все попали в довольно-таки неприятную историю, которая…

Ана переводила взгляд с одного на другого.

Она знала, что за этим последует. Сначала Эмиль не хотел открывать ей мысль, пришедшую ему на «чае» в доме «Павла»:

— Извини, но я хочу преподнести тебе сюрприз, — сказал он. — Кстати, эту мысль мне подсказали твои размышления о людях «с деньгами» и «с душой» — и об их отношении к шантажу со стороны артистки.

— Тогда идея — моя, и я не позволяю тебе ею пользоваться!

По правде говоря, Эмиль просто «играл». Не мог же он оставить Ану в неведении, не объяснив ей своей затеи и результатов последних розысков.

И вот теперь Ана внимательно следила за реакцией каждого гостя на слова Эмиля.

Прежде всего, должны были быть выяснены обстоятельства кражи браслета. Поэтому вызвали и Елену Фаркаш — чтобы дать ей удовлетворение, публично объявив её невиновной.

В разговорах Аны и Эмиля вопрос о виновности Нягу совершенно прояснился. Две фразы, обронённые допрашиваемыми, позволили сделать окончательный вывод:

«Этот любовник камеристки!» — сказала Елена Фаркаш.

«Из дому вышел электрик из “Альхамбры”», — заявил бывший капитан Серджиу Орнару.

А супруги Нягу во что бы то ни стало хотели уверить Эмиля, что они познакомились во время следствия по делу о смерти артистки…

Ана смотрела на Ирину Добреску-Нягу. Бывшая камеристка тихо плакала.

Ирина хорошо помнила свой разговор с Нягу в тот день, когда она нашла госпожу мёртвой. Ночью они и в самом деле были вместе, в комнате служанки, находившейся в мансарде. Поэтому и не слышали выстрела. Ирина даже не была уверена, что выстрел произошёл в то время, когда Нягу ещё находился у неё.

Она слышала, как приехала Белла Кони, потому что держала окно, выходившее на двор, открытым. Она сделала это нарочно, чтобы знать, когда приедет госпожа и чтобы та не застала её с Нягу. Разумеется, свет был выключен.

Услышав шум машины, остановившейся перед домом, Ирина подошла к окошку и осторожно выглянула во двор. Она видела, как Белла Кони попрощалась с капитаном и вошла во двор. Когда она начала подниматься по ступенькам, что вели к главному входу, от стены отделилась тень и приблизилась к артистке. Ирина её узнала.

«Один её привёз, другой ждёт!» — тихо сказала она Нягу, который лежал, растянувшись, на её кровати.

Утром, найдя свою хозяйку мёртвой и позвонив сначала Орнару, затем врачу и в полицию, она вызвала по телефону Нягу, который снимал комнату в частном доме.

— Госпожа покончила самоубийством! — прошептала Ирина в трубку.

Нягу, ещё не опомнившийся ото сна, несколько секунд молчал.

— Ты ничего не знаешь, ничего не слышала! — заявил он ей. — Больше мне не звони. Встретимся вечером…

Но Ирине не удалось уйти в тот вечер: было много дел, много беготни. Друзья артистки, занимавшиеся её похоронами, посылали её с разными поручениями. Между тем, в вечерней газете кто-то высказал предположение, что здесь может быть и преступление. На следующий день, с самого утра, почти все газеты приводили данные и детали, доказывавшие существование «неизвестного», находившегося в тот час в доме. Газеты писали и о двух кофейных чашечках.

Лишь под вечер следующего дня Ирина встретилась с электриком.

— Что будем делать? — испуганно спросила она его.

— Ничего! — ответил Нягу. — Мы не должны быть замешаны в эту историю. Не стоит связываться с полицией, даже в качестве свидетелей…

— Но почему? Ведь мы… ведь нам нечего скрывать! То, что мы были вместе? Ну и что?

— Никогда нельзя предусмотреть всего. Узнают, что я был в доме, и всё запутается… Ещё, чего доброго, «он» ускользнёт, а я попаду в кутузку… Ведь бедняк всегда неправ…

Ирина не согласилась с ним. Она хотела во всём признаться и выдать «неизвестного», посетившего в ту ночь её хозяйку. Ведь она различила во дворе его силуэт.

— Во-первых, ты всё равно не сможешь ничего доказать… Во-вторых, может быть, тебе это показалось. Ведь было темно!

— Мне не могло показаться… я слишком хорошо его знаю!

— Это неизвестно… может быть, всё же ты ошиблась. А я, когда уходил, встретил у ворот этого забулдыгу, Орнару. Откуда ты знаешь, что это был не он?

— Я пойду в полицию и скажу, кто был в доме!

— Ты с ума сошла! Суёшься, куда не просят!

Ирина настаивала, и тогда, чтобы заставить её замолчать, Нягу признался, что «в минуту умопомрачения» он и в самом деле украл браслет. И если сейчас, когда начнётся следствие по поводу смерти артистки, узнают, что он был в её доме, станет ясно, что они знакомы уже давно и оба попадут в переделку. Ирина тогда много плакала, но наконец простила Нягу за «минуту умопомрачения», тем более что он признался, что, преследуемый страхом и мучимый угрызениями совести, выбросил браслет в канал.

Так всё произошло на самом деле. Но Ирина молчала. Не было никакого смысла поправлять Эмиля. Ведь, по сути, вина существовала. Её и её мужа.

Поэтому она и не пыталась оправдываться.

Нягу сидел, низко опустив голову, а бывшая костюмерша торжествующе оглядывалась.

В этот момент дверь открылась, и в кабинет, в сопровождении майора Николау, вошёл высокий мужчина средних лет. Оба были в штатском. Эмиль резко остановился, но мужчина сделал ему знак продолжать. Это был его начальник, полковник. Закрыв за собой дверь, вошедшие остановились возле неё, с любопытством глядя на странное сборище.

Эмиль продолжал:

— К тому же, в ночь преступления Нягу находился в доме Беллы Кони. Тот, кто вышел в ту ночь из дому, тот «неизвестный», который был опознан каким-то гулякой и о котором писали все газеты, был электрик Нягу.

Все головы повернулись к бывшему электрику театра «Альхамбра» — с упрёком, с ужасом. Люди обвиняли его в смерти актрисы.

— Нет, — поспешно продолжал Эмиль, заметив впечатление, которое его слова произвели на присутствующих. — Нет. Нягу и Ирина Добреску не виноваты в убийстве. Их вина заключается в том, что они видели второго «неизвестного». И промолчали.

Полковник и Николау внимательно слушали. Майор обменялся с Аной заговорщическим взглядом.

— Почему вы этого не сказали? — удивлённо воскликнул бывший депутат Джелу Ионеску.

— Теперь это не имеет никакого значения! — поспешил прервать его Эмиль, желая чтобы имя «неизвестного» осталось в тайне. Кстати, — продолжал он, — я вызвал вас сегодня, чтобы сообщить, что все пятеро, заподозренные в преступлении, в нём не виновны. Правда, побудительная причина была у всех, правда, никто из вас не смог представить удовлетворительного алиби, но правда и то, что ни один из вас не совершил этого преступления. В результате следствия, предпринятого в виду прекращения дела, вы объявляетесь вне всяких подозрений.

Ана знала, что за этим последует. Эмиль не позволит говорить никому, и прежде всего Нягу.

Впрочем, в этом не было никакой нужды. Никому больше не хотелось рыться в прошлом. Послышался лишь голос актёра:

— Слыхал, дорогой? А я-то двадцать лет был уверен, что убийца я!

Никто не засмеялся. Каждый знал, что мог быть убийцей Беллы Кони.

Однако Ана знала и то, что последует за этим. Сейчас все уйдут, и Эмиль задержит, для последнего разговора, одного Пауля Михэйляну.

Она услышала шёпот Орнару:

— Мы ждём вас в воскресенье. На сарамуру!

Все вышли. Кроме Михэйляну и «следователей» в комнате остались лишь полковник и майор, по-прежнему стоявшие на ногах. Только теперь они перешли в другой конец кабинета, к окну.

— Кофе? — предложил Эмиль, но Михэйляну отрицательно покачал головой.

Несколько мгновений все молчали, глядя на бывшего следователя. Он тоже смотрел на них. С грустной-грустной улыбкой.

Наконец Эмиль прервал молчание:

— Когда вы познакомились с Илие Аиоаней, мужем Флорики Аиоаней?

Ана знала; ведь она собирала материал!

Идея, возникшая у Эмиля в тот вечер, когда он услышал, что имя хозяина было Пауль, восходила к фразе, которую произнесла дочь Дины Коман:

— Я купила подарок дяде, ведь скоро день его ангела!

И старуха, поспешившая прервать её… А самым близким праздником был день святого Павла!

Может быть, дядя Дойны — Пауль Михэйляну?

Возможно…

— Проверим! — предложил Эмиль.

Ещё задолго до того, как они приступили к отысканию связи между Паулем Михэйляну и мужем женщины, удочеривший Дойну Коман, в своих спорах Ана и Эмиль пришли к следующему выводу:

Михэйляну сильно затягивал следствие по делу о краже браслета. Причина: он влюбился в Беллу Кони. Если бы не так, он наверняка уже давно уличил бы Нягу. Но следователь потерял голову. Влюбившись в танцовщицу, он затягивал следствие, устраивал бесконечные допросы, по сути, ничуть не интересуясь делом. Его единственным желанием было как можно дольше оставаться рядом с Беллой. О браслете и воре он уже и не думал! Дело о краже браслета кончилось связью между Беллой Кони и следователем Паулем Михэйляну.

То, что никто не убивал Беллу Кони, Эмилю стало ясно после «чая» у приятеля Аны.

Дойна Коман-Аиоаней купила подарок «для дяди». Этим дядей мог быть кто угодно. Но был ещё ряд неясных данных; связанные предположением Эмиля, они выстраивались наконец в стройном порядке:

— Фраза из показания Ирины Добреску относительно человека, находившегося в доме артистки: «Вам лучше знать!» — сказала она Михэйляну. Что это могло значить?

«Вам лучше знать, потому что там были вы!»

— Две чашечки кофе. Артистка Белла Кони никогда не заходила на кухню. Пауль Михэйляну, большой любитель кофе — в чём Эмиль имел возможность убедиться в Брази — сварил, в вечер смерти любимой женщины, две чашечки кофе — для неё и для себя.

Говоря о Пападате, Ирина отводила глаза. Её колебания свидетельствовали о том, что она «проговорилась», а потом решила исправить положение, сославшись на грека.

Её никак не устраивало, чтобы было произнесено имя Михэйляну: ведь в таком случае речь зашла бы о её возлюбленном.

— Впечатление Эмиля, что он видел где-то эти глаза, было связано с его посещением дома Флорики Аиоаней; и шло оно от фотографии, висевшей на стене: среди солдат, сфотографировавшихся на площади в Праге, были муж старухи и Пауль Михэйляну. Отсюда — впечатление Эмиля при первой встрече со следователем: «Я его где-то видел». Тогда он подумал, что это результат знакомства с фотографиями, напечатанными в газетах. Но была ещё и эта фотография. С тем же лицом, на котором почти не видно глаз.

Разыскания показали, что Пауль Михэйляну сражался плечом к плечу с Илие Аиоаней, который умер у него на руках, от ранения. Вернувшись домой, он узнал, что сын Илие Аиоаней тоже погиб на фронте и стал заботиться о жене своего бывшего сослуживца, и товарища по оружию. Он привёз Флорику Аиоаней к себе домой, и она стала чем-то вроде его сестры или матери. Ей же он поручил и дочь актрисы, в смерти которой он чувствовал себя в какой-то мере виноватым.

Он помогал им деньгами, посоветовал старухе удочерить девочку, чтобы она не носила имя Дины Коман, в своё время наделавшее столько шума. И наконец, через какое-то время, когда казалось, что больше нет никакой опасности, сблизился с обеими женщинами и назвался дядей Дойны. Он заботился о том, чтобы у этой девушки, которую любил, вероятно, как дочь, было всё необходимое.

— «Кольт 32».

Кольты были введены в стране в момент реорганизации полиции по английскому образцу, как показал Орнару. Следователью Паулю Михэйляну выдали это оружие.

— При встрече Эмиля с бывшим следователем Пауль Михэйляну, единственный, не употребил обычное выражение «дело Беллы Кони», хотя, быть может, был единственным, кто должен был употребить его, если учесть его роль в этом деле.

Пауль Михэйляну сказал: «Смерть Дины Коман».

Он назвал её по имени, не используя её сценического псевдонима.

Это, конечно, была второстепенная улика, а может быть даже и не улика, но, связанный со всеми остальными, этот факт показывал, что Пауль Михэйляну был не сторонним наблюдателем, а близким артистке человеком, который мог называть её лишь её настоящим именем.

Теперь Ана слушала, как Михэйляну ровным, тихим голосом излагал обстоятельства дела.

Уже с первого же заданного ему вопроса: «Когда вы познакомились с Илие Аиоаней?» — Михэйляну понял, что скрывать истину бесполезно, так как Эмиль Буня знает всё.

— Я любил Дину Коман. Но образ жизни артистки был мне чужд. Мне хотелось иметь семью… Я предложил Дине сохранить ребёнка и выйти за меня замуж. Она не хотела и слышать. Попросила меня помочь ей найти доктора…

— Она шантажировала вас? — спросил Эмиль.

Пауль Михэйляну молча взглянул на него. И после долгой паузы ответил:

— Нет!

Но было ясно, что Дина Коман его шантажировала. Не уверенный в искреннем расположении к себе окружающих, Пауль Михэйляну не хотел упоминать всуе имя усопшей.

Он продолжал:

— Под вечер того дня я позвонил Дине и сказал, что зайду к ней поговорить. Я решил не сдаваться и убедить её отказаться от жизни, которую она вела до тех пор. Незаметно для меня, она вынула из моего кармана револьвер и пригрозила, что, если я не помогу ей избавиться от «обузы», которая испортит ей карьеру, она застрелится…

Ана словно видела эту сцену: Дина с револьвером в руке, Михэйляну знает, что револьвер заряжен, он хочет помешать ей сделать глупость. Но он не знает этого мира! И, вероятно, не подозревает, что в этот момент Дина Коман — не Дина Коман, а Белла Кони, играющая сцену…

Он хочет отнять у неё револьвер. Следует небольшая схватка.

«Лёгкая царапина на правой руке» — отметит позднее судебно-медицинская экспертиза.

Револьвер разряжается.

Это «Кольт 32»…

Наступило молчание.

Эмиль Буня и забыл, что майор Николау и полковник всё ещё находятся в комнате. Теперь он увидел их и виновато улыбнулся. Почему виновато? Михэйляну посмотрел на Эмиля вопросительно. «Значит, теперь остаётся сказать всем, что Дина застрелилась сама… по слабости?»

Ана бросила взгляд на календарь. То же сделали:

И полковник…

И Николау…

И Михэйляну…

И Эмиль…

14 июня!

Единственным, кто ещё сидел в кресле, был Пауль Михэйляну. Его взгляд переходил от Аны к Эмилю, от Эмиля к тому высокому мужчине и потом к майору Николау…

— Я предлагаю идти! — сказал Эмиль, получив согласие выразившееся во взгляде начальника.

У Эмиля не было причин для «угрызений совести»: Михэйляну искупил свою вину, которая заключалась в том, что он не донёс на Дину Коман, которая покончила самоубийством, играя в жизни, как на сцене. Но как он может оправдаться перед всеми замешанными лицами, которых целые двадцать лет преследовал кошмар? «Убийца — один из нас. Кто же это?» На первый взгляд, все они спокойно занимались своим делом. Но Эмиль и Ана с первого же слова поняли, как мучился в глубине души каждый из них.

Михэйляну не женился и посвятил всю свою жизнь заботе о дочери любимой женщины. Кроме этого, он постарался так всё запутать чтобы никто и никогда не мог быть обвинён в этом «преступлении», потому что тогда ему пришлось бы сказать правду.

Они начали спускаться по ступенькам. Николау взял Эмиля под руку.

— А я-то думал, что ты гонишься за запоздалой славой! Вот ведь как… Он остановился на полуслове, явно смущённый.

«Ага! Снова единственное число, — подумал Эмиль. — Значит, вот в чём было дело»!

— Честно говоря, на Михэйляну я не подумал, — продолжал майор Николау другим тоном.

— Тогда зачем вы выписали имя Флорики Аиоаней… да ещё заглавными буквами?

— Хм… вначале я думал, что это не может быть простым совпадением… что, может быть, «кто-то» заставил эту женщину позаботиться о Дойне Коман и это мог быть только убийца или человек, хорошо знавший обо всём происшедшем.

— А зачем вы послали мне досье о краже браслета? — снова спросил Эмиль.

— Это — да! По двум причинам, и я вижу, что ты подхватил их на лету. Первое: чтобы ты заметил, что Михэйляну страшно затянул следствие. Второе: чтобы занялся электриком Нягу…

— Значит, если бы вы раньше сообщили мне свои подозрения, я мог бы скорее найти решение, — в голосе Эмиля прозвучал такой упрёк, что ему мог позавидовать сам Джордже Сырбу.

Ана и Михэйляну уже спустились и ждали Эмиля с Николау.

Ане хотелось заговорить с бывшим следователем, но она боялась начать. Тот помог девушке, во-время поддержав её.

— У меня такое впечатление, что Дойна знает…

— Да! — прервал Ану Пауль Михэйляну. — Я ей всё сказал…

— Зачем?

— Я люблю её, как собственную дочь… Дочь, которая… впрочем, это не важно! Я знал, что и она меня любит, и хотел убедиться, выдержит ли её любовь такое испытание.

— И она выдержала! — улыбаясь, подтвердила Ана.

Михэйляну вопросительно взглянул на неё:

— Откуда вы знаете?

— Ведь мы были у них, когда Дойна принесла подарок «для дяди» — сразу же после того, как просмотрела в Библиотеке Академии старые газеты…

— Да. Это я её послал…

— Впрочем, она же вас и… выдала!

Михэйляну вновь взглянул на неё вопросительно.

Ана вспомнила Флорику Аиоаней.

— Но… я надеюсь, что старушка не знает…

— Нет, нет! — улыбнулся Михэйляну. — Мы с Дойной решили, что «мама Флорика» не должна ничего знать… Дойна будет вести себя с ней по-прежнему… Впрочем, она её очень любит… очень, очень любит…

Наконец, подошли и Эмиль с майором.

— Мы заставили вас ждать! — извинился Эмиль.

— Это я виноват: я его задержал… — объяснил майор Николау.

На улице их ждал сюрприз. У входа стояла «развалина» Серджиу Орнару.

— Скорее! Чего вы копаетесь? — крикнул он, увидев, что они выходят.

— Зачем вы нас ждали? — спросил Эмиль, подходя к допотопному «джипу» бывшего капитана кавалерии.

— Как зачем? Во-первых, мне негде спать. А во-вторых, Филип Косма сунул в духовку огромного карпа и ждёт нас, по его словам, когда угодно! В час ночи, в два часа, в три часа…

Все сели в машину. Ресторан был близко, на той же улице.

— Ну, нашли убийцу? — спросил Орнару, поворачиваясь к заднему сидению.

— Установлено, что произошло самоубийство, — ответил Эмиль.

— Однако!.. Зачем же мы мучились целых двадцать лет?..

— Внимание! — крикнул Эмиль, чтобы переменить тему. — Здесь проходит пятый трамвай. Опасный перекрёсток.

— Мне очень жаль, — ответил Орнару, — но вы явно не понимаете, с кем говорите… Перед вами капитан кавалерии, трижды награждённый!..

Речь идёт о лицах, которые по договору с государственными или кооперативными организациями берут в управление принадлежащие им небольшие предприятия по оказанию услуг населению и получают часть выручки (Прим. перев.).

Под знаком «Солнца» на выборах 1946 года выступал Единый народный фронт, руководимый Коммунистической партией Румынии (Прим. перев.).

Турок платит — говорят в Румынии о человеке, вынужденном оплачивать расходы или убытки, причинённые другими (Прим. перев.).