Последние грузовики, возвращавшиеся из Кальяри, переключали скорость в нижней части виа[1] Реджина-Элена, и от рева их моторов дрожали стекла. Было, наверное, часов восемь, так как начали уже продавать «Пополо». В вечернем воздухе звучал голос торговца газетами, похожий на хриплый крик петуха.

Валерио в раздражении встал и прошелся по комнате. Письмо осталось лежать на столе под лампой: элегантный голубой листок, покрытый круглым, твердым почерком. Отрицать не имело смысла: отвечать Анджеле стало для него тягостным испытанием. Привычным движением он провел ладонью по затылку, взял письмо… «Любовь моя, эта дата — 30 апреля — сияет для меня словно солнце. Я написала ее красным мелом на перекладине моего шезлонга. Буквы огромные, никак не меньше пяти сантиметров! Моя тетушка и доктор Ваничек смеются. Только вот досада: доктор запрещает мне лететь на самолете. За мной приедет мой отец, наконец-то я смогу покинуть эти горы и отправиться в Геную. Мой отец уже заказал нам билеты на „Реджиа ди Портичи“, пароход, который курсирует по маршруту Генуя-Кальяри-Палермо-Неаполь. Во время стоянки в Кальяри мой отец проведет с нами двое суток, затем снова уедет в Неаполь. Дорогой, знаешь ли ты, что я считаю часы, которые нас разделяют?»

Валерио медленно сложил листок. Какое ребячество… Эта надпись на шезлонге… И эта манера в каждой строчке повторять «мой отец»… Он нервно провел руками по волосам и закружил по комнате, его обуревали противоречивые чувства, но под конец определилось главное: его вечер с Кларой испорчен. Какое-то время он вертел в руках немецкий кинжал, добиваясь, чтобы сверкнуло широкое лезвие, но мысли его были далеко. Внезапно им овладело раздражение. Как он дошел до этого? Желать, чтобы Анджела подольше не возвращалась! Ему пришлось отправить ее к родственнице в Альпы, чтобы она могла оправиться от нервной депрессии, которая начала всерьез тревожить его. Ему вспомнилось отчаяние Анджелы в день их разлуки. Ее залитое слезами маленькое личико. Четыре месяца. Прошло четыре месяца с тех пор, как уехала его жена. И он еще раздумывает… «Какая же я скотина!» Он должен немедленно ей написать. Причем очень милое, очень нежное письмо. Он снял колпачок с авторучки, достал листок бумаги… «Дорогая моя, я так рад был узнать, что скоро мы наконец-то встретимся…» Перо его замерло. Он задумался. Напротив, в большом зеркале над диваном он увидел чужого человека, пристально глядевшего на него. Лицо у него было смуглое с тонкими черными усиками и темными, ввалившимися глазами с резко очерченными веками. Он выглядел печальным и усталым. Тридцать пять лет. Ему было тридцать пять лет. «Середина нашего жизненного пути…» Незнакомец глядел на него с тем же пристальным вниманием, и Валерио, внезапно смутившись, опустил голову. «Ну и вид у меня, будто после отчаянной попойки. Слишком много работы… Надо бы съездить на Сицилию недели на две». Он любил Сицилию. Однако сегодня, пожалуй, лучше не предаваться ностальгическим воспоминаниям о зелено-золотистых бухточках возле Палермо. Он перечитал первую фразу и внезапно разорвал листок. Потом взял другой: «Дорогая моя, мне не терпится снова обнять тебя. При мысли, что ты скоро вернешься, я испытываю…» Он выпрямился, скомкал бумагу, бросил ее в корзину и встал «Прежде всего, встретиться с Кларой. Сказать ей, что Анджела будет здесь через несколько дней!» Он снова зашагал по комнате. И вдруг звук, похожий на выстрел, заставил его вздрогнуть. Это захлопнулись ставни. «Опять дурочка Дельфина забыла закрыть окно!» А ветер уже набирал силу, наваливаясь всей тяжестью на дом, заставляя скрипеть черепицу и подрагивать занавески. Казалось, сквозь ночь мчатся во весь дух нескончаемые составы поездов, и паровозы исходят надсадным, безумным свистом. «Сульфадиметилпиримидин, Импириэл кемикл лимитед». Этот тюбик не должен был находиться здесь, в комнате, его место внизу, в аптечке кабинета, где он принимает больных. Он уже не помнил, когда и зачем принес его сюда. Пальцы рассеянно катали тюбик. В памяти вспыхнуло смутное воспоминание о другом вечере, таком же ветряном и тревожном. Тобрук, сорок второй год. Палатки сотрясает песчаная буря, а вдалеке слышится душераздирающее громыхание немецких танков, обращенных в бегство. Он медленно провел ладонью по затылку. «Per non morire di tetano basta usare il vaccino»[2]. Взяв брошюру, он свернул ее наподобие длинной сигары. Как Клара воспримет эту новость? «Пойду к ней сейчас же. А письмо напишу завтра утром. Ведь авиапочту отправляют не раньше десяти часов». Он почувствовал, что такое решение немного успокоило его. К Кларе он, как обычно, пойдет садами. Он развернул брошюру. Ничто не в силах заставить его отказаться от Клары. Он ждал ее всю жизнь. Именно она вырвала его из той трясины, в которой он увязал уже несколько лет. «Per non morire basta usare il vaccino». Снова хлопнули ставни. Выругавшись, он прошел в соседнюю комнату. Снаружи тысячи котлов, казалось, изрыгали свой пар. Закрывая ставни, он выглянул в ночь и увидел бесновавшиеся у горизонта огромные тучи; меж их разорванными клочьями, изрезанными сернистыми просветами, стремительно скользила обезумевшая луна. На виа Реджина-Элена — ни души. Погруженный во тьму отель «Палермо» походил на выброшенный на берег огромный корабль. Ветер заставлял линии электропроводов издавать мелодичные стоны. Закрыв окно, он обернулся и увидел на комоде портрет своей жены. Studio Biancardi. Roma[3]. Очень удачная фотография. Анджела улыбалась ему. Умелое освещение в совершенстве передавало грустное сияние ее прекрасных серых глаз. Свет падал на радужную оболочку сбоку, делая глаза ясными, чистыми, таинственными, словно горные озера. Валерио подошел поближе к фотографии. Горные озера. Гладкие, прозрачные… Однако пора было идти. Он выключил свет, вернулся к себе в комнату. В общем-то, следовало обдумать этот вопрос спокойно. Клара стала его любовницей вскоре после отъезда Анджелы. Они были счастливы, несмотря на всевозможные хитрости, к которым им приходилось прибегать, чтобы утаить свое счастье. Анджела вернется в конце месяца. Ну и что, он не первый, кому приходится жить с двумя женщинами! Вздохнув, он толкнул стул, стоявший на его пути. «Я буду не единственным мужчиной, кто живет с двумя женщинами. Другие ведь как-то устраиваются». Он взял пальто, шарф. А если Анджела обо всем узнает? Слезы Анджелы… Это заранее лишало его мужества. На мгновение он неподвижно застыл в темноте посреди лестницы, испытывая нестерпимые муки при одной мысли о тех страданиях, которые может причинить Анджеле. И тут как раз послышался настойчивый стук в дверь. Позже Валерио будет вспоминать об этой странной минуте, когда он никак не решался открыть дверь. Но все-таки он спустился и открыл.

— Наконец-то ты пришел! — воскликнула Клара, бросаясь в его объятия.

— Я задержался…

— О, я уже начала беспокоиться!

— За мной пришли как раз в тот момент, когда я спускался по лестнице, собираясь идти сюда. Но скажи мне…

Слегка отстранившись, он взял ее за подбородок и поднял ей голову.

Она неловко попыталась спрятать от него глаза.

— Ты плакала?

— Пустяки. Этот ветер делает меня больной, — сказала она. — Сегодня после обеда у меня страшно разболелась голова. Теперь все прошло.

Однако такое объяснение, казалось, вовсе не убедило его, и тогда она, поцеловав его в губы, увлекла за собой в соседнюю комнату.

Большой светящийся аквариум, вделанный в стену, переливался золотистыми бликами.

— Пойду на кухню. Я сама приготовила ужин. Сейчас сядем за стол.

— Хорошо, — молвил Валерио, опускаясь на диван.

Сначала он рассеянно листал иллюстрированный журнал, но встреча с Сандро оставила какой-то неприятный осадок, и ему не удавалось избавиться от этого ощущения. Он встал и прошелся по маленькой гостиной, где царил свойственный Кларе очаровательный беспорядок. Всюду были разбросаны подушки, куски материи, книги. На столе, на креслах валялись журналы вроде «Оджи», «Эуропео», «Соньо». На одной из полок маленького книжного шкафа, украшенного сардинскими куклами, разноцветными стеклянными зверушками и крашеными ракушками, стояли на видном месте все романы Альберто Моравиа. В освещенном аквариуме медленно скользили красные рыбы или, сверкая чешуей, проносились стрелой сквозь сказочный пейзаж.

Валерио застыл, завороженно наблюдая за его переливами. Длинные зеленые и розовые водоросли раскачивались под струей поступавшего в аквариум воздуха. Всю толщу воды пронизывали пузырьки, и ему чудилось, будто это Сандро смотрит на него из глубины загадочного зеркала. Сандро с люгером в руке. На мгновение он замер в задумчивости перед этим призраком, недвижно застывшим в подрагивающей пелене, потом, вздохнув, направился к дивану. В ту же минуту появилась Клара.

Он тотчас обнял ее. И пока он покрывал поцелуями ее затылок, лицо, губы, рука его ласкала под пеньюаром круглую, твердую грудь, словно птица, излучавшую чудесное тепло.

— Каждый вечер мне кажется, что ты в первый раз будешь моей, — молвил он. — Это всегда в первый раз.

— Луиджи, — прошептала она.

У нее было красивое треугольное лицо с карими, горячими глазами, слегка вытянутыми к вискам, ее тяжелые, черные волосы были собраны на затылке. От нее так хорошо пахло, будто веяло ароматом весенних лугов. Он знал, что ради него она ревностно следит за своим телом и дважды в неделю посещает институт красоты в Кальяри. Порой он подшучивал над ней: «Но тебе ведь только тридцать! Предоставь это пожилым дамам!» Она со смехом трясла головой: «Я хочу нравиться тебе всегда».

В семнадцать лет, сразу после окончания коллежа святой Анны, ее выдали замуж за богача Карло Дамьяни, хозяина огромного поместья. Первая жена Дамьяни умерла, не оставив ему детей. Убедившись, что и от Клары ему тоже нечего ждать, он от нее отвернулся, даже не пытаясь скрыть своей враждебности. Дело кончилось тем, что он подолгу отсутствовал, предпочитая общество своих крестьян и лошадей обществу этой дурочки, которая никуда не годилась в постели и все время плакала, глядя на него глазами затравленного зверя, он охотно побил бы ее, если бы не опасался трех здоровенных парней, братьев своей жены.

И вот, наконец, он умер. Как раз в день своего пятидесятилетия.

Не теряя ни минуты — и без того столько пришлось ждать! — семейство Клары набросилось на поместье Дамьяни, соседствующее с их собственными владениями в тридцати километрах от Салины. Клара могла оставаться у себя, в своем великолепном городском доме, и ничего не делать. Теперь у нее появилась возможность пожить спокойно, покой свой она заслужила. Впрочем, остальной части «племени» вполне хватало, дабы способствовать процветанию обоих владений, в том числе и поместья Дамьяни, на которое все семейство так долго зарилось. Правда, оставалась одна опасность: рано или поздно Клара может надумать снова выйти замуж, на этот раз за какого-нибудь парня по своему выбору. И отец уже собрался было заставить свою дочь подписать акт об уступке имущества по всей форме, но тут появился Валерио. Ниспосланный самим провидением Валерио! Он устраивал всех. Не такой он был человек, чтобы развестись и жениться на Кларе. А Клара после стольких лет, принесенных в жертву этому старому медведю Дамьяни, полностью заслужила право вести такую жизнь, какая ей нравится.

Когда умерла мать, связь между фермой и Салиной стал осуществлять старший брат, Витторио. Он довольно часто навещал Клару, как правило, по утрам — из деликатности, — он привозил ей яйца, овощи, птицу и цветы, букет обычно подбирала одна из золовок: Джина, Эрминиа или Элена. Клара, со своей стороны, посещала родных только по большим праздникам, в общей сложности раза четыре или пять в год, да и то гостила там недолго. В Салине же она жила в обществе старой служанки Торелли, Марии Торелли, на лице которой застыло горестное выражение аристократки, потерявшей после кровавой революции свое имущество и вынужденной трудиться в изгнании, выполняя работу ниже своего достоинства. Мария Торелли любила Клару, как собственную дочь, истово шпионила за ней в интересах «племени», знала часы, когда приходил Валерио, и, как только он появлялся, становилась призраком. В этот вечер, например, она уже успела скрыться у себя в комнате, на другом конце дома, и слушала Миланское радио, передававшее «Риголетто».

Фуоско жили в самом конце улицы, рядом с рыбацким портом. Надо было пройти всю виа Реджина-Элена, пересечь площадь, а затем спуститься по лестницам, ведущим на консервный сардинный завод. Ветер совсем утих. Безмолвные улицы с закрытыми ставнями выглядели заброшенными, от них веяло холодной печалью. «Палермо» с его зелеными дверями и плутоватой зеброй на рекламе «Чинзано» тоже закрылся. Афиша кинотеатра «Империале» зазывала на «ULTIMO INCONTRO»[8] с участием Алиды Валли и Жан-Пьера Омона.

Валерио был озабочен. Как расспросить Фазаро? Тот «знал». Доказательство налицо. Что он собирается делать с тайной, которую открыл? И каким образом ему удалось ее открыть? А главное, известна ли она кому-нибудь еще, кроме него? Мария Торелли тоже, конечно, в курсе, но она слишком предана Кларе, чтобы проболтаться. И Пьетро, видимо, знает, хотя он мог, ни о чем не подозревая, просто-напросто выполнить поручение Фазаро. А впрочем, какое это имеет значение? Валерио не сомневался, что сумеет защитить Клару от всех. На какое-то мгновение к его горлу подступила ненависть, горячая и липкая, словно волна крови, ненависть ко всем тайным врагам и к этой тысяче следивших за ним глаз, к тысяче ртов, готовых оплевать Клару своим ядом! Но что делать, что делать? А тут еще Анджела! А тут еще тесть!

…говорили стены, вдоль которых он шагал. Терпкий запах консервного завода ударил ему в нос, как только он начал спускаться к порту.

…Да, тесть. Фоско Латанса возглавлял в Неаполе большую ткацкую фабрику. Он был далеко не в восторге, отдавая единственную дочь за господина, собиравшегося затем увезти ее в какую-то гнусную дыру на Сардинии. В каждом своем письме он неизменно соблазнял Валерио самыми разными преимуществами жизни в Неаполе. Но успеха так и не добился. Судя по всему, уклончивые ответы зятя раздражали его. Теперь же основным доводом стало здоровье его дочери. Аргумент весомый, спору нет. Старик Латанса далеко не глуп! И в конце концов, возможно, докопается до истины, заподозрит, что кроется за этаким упрямством и холодной сдержанностью! Ясно одно — уж если он вызвался проводить Анджелу и провести в Салине двое суток, то не для того ли, чтобы самому осуществить небольшое расследование? Здесь, на месте, он собирался найти необходимые объяснения, а может быть, знал в Салине людей, способных сообщить ему нужные сведения.

Например, Фазаро.

«Даже если начнется война, я не расстанусь с Кларой!»

Война! Столько всяких опасностей подстерегало их! Он вдруг почувствовал, что его охватывает отчаяние, оно пронзило его, словно лезвие ножа. Им казалось, что они добились счастья, а это было всего лишь пламя, подвластное всем ветрам. «Всего лишь пламя», — мысленно повторил он. Однако минувший час был слишком хорош, чтобы вот так сразу поддаться тоске. Эта радость была такой чистой, такой лучезарной, она чудесным образом отгораживала их от мира, с непревзойденной гордостью служила оправданием жизни!

Дойдя до конца лестницы, Валерио очутился на набережной. Перехлестывая через парапет, волны оставляли на тротуаре черные лужи. Угадав таинственное и сумрачное негодование стихии, он окинул взглядом морской простор. Справа поблескивали красные и зеленые огоньки, которыми была обозначена сеть на тунца.

Это было здесь. Человек двадцать оживленно переговаривались у закрытого магазина, возле маленького «фиата» с откидным верхом, принадлежавшего инспектору Фазаро. Узнав доктора, люди тотчас смолкли. Валерио знал Фуоско, отец которого в свои шестьдесят четыре года стал проявлять опасную склонность к маленьким девочкам. Потому-то его и поселили на одной половине комнаты, отделенной от остального семейства высокой садовой решеткой, прикрепленной двумя концами к противоположным стенам. Ибо расположенная над магазином квартира была чересчур мала, а ребятишек было слишком много, чтобы они могли пожертвовать ему целую комнату.

Валерио взобрался по деревянной лестнице, на верхней площадке его тут же встретили пронзительные крики матери:

— Моя девочка, доктор! Моя красивая девочка! Этот несчастный! Поглядите, что с ней сделал этот несчастный!

Лицо у нее опухло от слез, волосы разметались, она размахивала руками, непрерывно тряся пальцами, словно пыталась стряхнуть с их кончиков огромных пауков. Женщины окружили кровать, где с заострившимся носом и побелевшими губами лежала Лидия.

— Добрый вечер, доктор, — послышался красивый низкий голос, похожий на мелодичный голос какого-то оперного певца. То был Фазаро. Оба мужчины торопливо пожали друг другу руки. Кто-то уже помогал Валерио снять пальто.

— Poverina[12]! — простонала одна из старух, стоявших у стены.

Валерио склонился над девочкой, которая, придя в себя, тихонько жаловалась:

— Он сделал мне больно. О, он сделал мне так больно…

— Poverina, poverina, — причитали женщины с неподдельным выражением жалости.

— Посмотрите, как она бледна, доктор! Посмотрите! — со слезами воскликнула мать.

— Уберите всех этих людей, — приказал Валерио. — Где Фуоско?

— Он не захотел подняться, — сказал Фазаро. — Не беспокойтесь. Я сам этим займусь.

Женщины, одна за другой, молча удалились.

— Вскипятите воду! — обратился Валерио к матери.

Пока он щупал пульс девочки, Фазаро спросил, наклонившись:

— Укол камфары?

— Кофеина. Это то же самое.

Валерио раздраженно выпрямился.

— Я буду вам признателен, если вы тоже уйдете, — сказал он, глядя инспектору прямо в лицо. — Помощи матери будет достаточно.

— Ну конечно, доктор, — ответил Фазаро, ничуть не смутившись.

Девочка продолжала стонать, медленно раскачивая головой из стороны в сторону. Вернулась мать, она рыдала, прикрывая рот руками.

— Встаньте здесь, — спокойно сказал Валерио.

И он откинул простыню, обнажив маленькое, истерзанное тельце…

Утро выдалось ясное и теплое. В спальне, куда солнце через оба выходивших в сад окна врывалось широкими косыми потоками, Клара собиралась одеваться. На ней ничего еще не бьшо, кроме так забавлявших Валерио кружевных трусиков, которые он любил покупать ей, когда ездили в Кальяри. Ради него она коллекционировала изысканное белье, ей нравилось смотреть, как он с наслаждением поглаживает красивые ткани.

Встав перед зеркалом шкафа, она изогнулась, поднявшись на цыпочки, и, положив в ладони, словно в чаши, груди, улыбнулась своему отражению.

Ночь и на этот раз прошла чудесно. Разомлев от счастья, она вспоминала прекрасное лицо Валерио в минуты любви и тот неистовый пыл, что соединял их, порождая пламя, сжигавшее ее целиком. Вскинув руки, она потянулась. От солнца ее тело казалось золотистым, она вздрогнула.

Со двора доносился голос Марии Торелли. То был день стирки. Пришла прачка.

Клара закончила одеваться.

— До тебя вообще ничего не было, — говорила она Валерио. — Когда тебя нет, у меня такое чувство, будто недостает какой-то части моего существа, и меня охватывает ужасная тревога.

И верно, день казался ей нескончаемым, несмотря на все занятия, которые она себе с жаром придумывала, чтобы как-то убить время.

Надев платье, она подошла к окну. Теперь слышался голос прачки. Клара не могла разглядеть ее. Ей видна была лишь тень женщины, падавшая на плиты двора: чудовищная вытянутая форма с огромным животом.

— … а ночью я даю ему лечь первым. Он так устает, ведь работа на шахте не из легких. И вот я дожидаюсь, пока он заснет. Я нарочно тяну время после того, как уложу ребятишек. Я даю ему заснуть, потому что если лягу вместе с ним, то сразу и готово. Но бывает среди ночи он просыпается, и тут уж ничего не поделаешь, приходится, и в эту минуту я готова задушить его. А он ничего не понимает. Справляет свое удовольствие, а я дожидаюсь, пока он кончит. Никуда не денешься. Зато потом, когда наступает задержка, я с ума схожу от страха. Просто с ума схожу, клянусь. Сами понимаете, у нас и без того уже пятеро ребятишек. Этот будет шестым. Год назад я и так чуть было не умерла после всего, что надавала мне выпить старая Паста. Моему мужу, конечно, безразлично, когда он видит меня такой. Можно подумать, он нарочно это делает. Надо вам сказать, я и на этот раз опять все перепробовала. Пила ужасные отвары, прыгала с откосов двухметровой высоты, только чтобы он выпал. А после мой муж дал мне денег, чтобы я сходила в Кальяри к акушерке. Чтобы сэкономить, часть пути я проделала пешком. Когда я добралась, акушерки не оказалось на месте, и тогда я сказала себе: «Если ее нет, значит, это знак Божий, значит, Богу так было угодно, надо его оставить».

— И когда же срок? — послышался мягкий голос Марии Торелли.

— Через месяц.

Тень наклонилась, вытянутый призрак перевернулся и исчез. Клара услыхала, как заурчал большой кран в прачечной.

— Может ли быть такое? Может ли быть такое? — прошептала она, внезапно опечалившись.

Она сделала несколько шагов по комнате. Ей стало не по себе. Тягучий, усталый, безнадежный голос женщины преследовал ее. Затем воображение перенесло ее к Анджеле. Анджела скоро вернется. И все изменится. Она знала, что не сможет бороться, внезапно ей стало страшно, она испугалась грядущих дней, страх накатывал волнами, все более частыми, отчего ноги слабели, а руки становились влажными. На какое-то мгновение ей захотелось, чтобы неожиданно явился Валерио: время от времени он заглядывал к ней посреди ночи. Ей хотелось прижаться к нему, хотелось, чтобы он защитил ее от несчастья, которое, она это чувствовала, подступает к ней, словно прилив.

Она еще не успела оправиться от волнения, когда пришел ее брат Витторио. Он смотрел на нее с назойливой проницательностью.

— Все в порядке, Кларочка?

— Конечно.

— Ты счастлива?

— Ну конечно же!

Он выложил на стол дары с фермы, а вместе с ними огромный букет красных роз.

— Они великолепны, — сказала она.

— Это из сада Бруно. Он выращивает их специально для тебя.

— Поблагодари его от моего имени. Как чувствует себя Великий Командир?

Витторио улыбнулся. Это был детина с обветренным лицом, квадратной челюстью и мощными плечами. Ладони у него были широкие, могучие. Ему нравилось обуздывать лошадей и бороться с молодыми бычками, опрокидывать их, ухватив за рога. Единственное его сходство с Кларой заключалось в глазах, тоже немного раскосых, горячих и темных. С нею он никогда не говорил по-итальянски, предпочитая местное сардинское наречие.

— Великий Командир чувствует себя хорошо. Постарел немного, но все еще крепко держит стакан в руках. Он целует свою красивую дочку.

— Спасибо, — улыбнулась Клара.

— А ты и правда красивая девочка, — забормотал Витторио. — Так все в порядке?

— Ну конечно, я ведь уже сказала!

— Хорошо, хорошо, хорошо, хорошо!

На нем была охотничья куртка, брюки-галифе и высокие красные сапоги. Гладко причесанные жесткие волосы образовывали что-то вроде черной, блестящей каски на его красивой, гордой голове, посаженной на широкую, круглую, крепкую, как кусок колонны, шею.

— На Пасху все ждут тебя.

— Я приеду, — сказала Клара.

— Урожай апельсинов принес уйму лир. Клянусь, тебе достанется неплохая доля.

— Тем лучше!

Почесав щеку, он, казалось, заколебался, потом вытянул ноги и все-таки решился сказать:

— Тебе бы следовало отправиться в небольшое путешествие в ближайшие дни, как ты думаешь?

— Почему ты это говоришь? — с живостью откликнулась она.

— Э, да просто так! Небольшое путешествие, и все тут! Чтобы потратить твои деньги.

— Мне не хочется уезжать, — сказала Клара, внимательно глядя на брата, закурившего сигарету.

Она слегка побледнела. Ей вспомнился Пьетро. Объяснения Валерио нисколько не успокоили ее, а слова брата только усилили тревогу.

— Почему ты хочешь, чтобы я отправилась в путешествие?

— Если бы я не был так занят, клянусь тебе, я обязательно съездил бы в Грецию. Мне безумно хочется побывать в Греции. Знаешь, надо воспользоваться этими мирными годами. Когда начнется война…

— Война? — возмутилась Клара. — Зачем тебе снова понадобилась война?

— Погоди! Лично мне она вовсе не нужна. Но моего мнения никто не спросит. Я как-то встретился с одним товарищем, который служил вместе со мной в танковых частях. Так вот он рассказывал, что теперь делают очень удобные танки. Почти такие же, как спальные вагоны. Я сказал ему, что предпочитаю настоящие спальные вагоны. Поверь мне, у нас остается не так много лет для туризма. А там опять запреты! Вот я, например, всегда мечтал увидеть залив Алонг! Детская мечта. Что скажешь?

Нервно рассмеявшись, он встал.

— Оставим это. Послушай, Клара. Мне кажется, у тебя неприятности. Когда я вошел, вид у тебя был довольно странный. Такое несчастное личико.

— Пустяки. Я немного устала.

— Ладно. В общем… Если что не так, знай, ты всегда можешь рассчитывать на меня. Я всегда с тобой, поняла?

— Да.

— Я готов помочь тебе.

— Знаю. Ты отличный брат, — сказала она с печальной усмешкой. — Но пока все хорошо.

— Правда?

— Правда.

Он сделал глубокую затяжку.

— Ладно. Мне надо кое-что купить в городе. Обедаем вместе?

— Ну конечно.

— Пока.

Как только он ушел, она заперлась у себя в спальне, чтобы выплакаться.

— Вам письмо от госпожи, — объявила Дельфина, стоя на верху лестницы. — Я положила его на стол!

Валерио вошел в столовую, огорченный тем, что в конечном счете так и не написал Анджеле. Взяв письмо, он немного подождал, прежде чем распечатать его, припоминая все, что ему довелось сделать за утро. «Я мог бы черкнуть ей несколько слов перед тем, как идти в приют». Он нервно закусил губы. «Гнусное ремесло, ни минуты не остается для себя…» Однако такого объяснения было явно недостаточно.

Солнце лилось в широко распахнутое окно, и поверх густой листвы он мог видеть дом Клары, вернее, только краешек крыши. Где-то в глубине его сознания звенели слова: «Клара, любовь моя», но он уже разорвал конверт. Анджела жаловалась, что долго не получает от него весточки. Она даже немного беспокоилась: «Я прекрасно знаю, что ты себе не принадлежишь. Ты все время думаешь о других. Подумай немного и обо мне. Скорее напиши мне длинное письмо. Для меня каждая уходящая минута принадлежит тебе…»

— Я могу подавать? — раздался рядом с ним металлический голос Дельфины.

— Да, пожалуйста, — торопливо ответил Валерио.

Он перечитал последние две строчки. «Скорее напиши мне длинное письмо. Для меня каждая уходящая минута принадлежит тебе…»

— Бедная девочка, — подумал он.

«Я никогда не приставала к тебе с планами моего отца, мне везде хорошо, только бы быть рядом с тобой. Но думаю, отец прав. Тебе не следует больше прозябать в этом захолустье. Нельзя же всю жизнь оставаться сельским врачом. Ты достоин большего…»

— Обед на столе, — сказала Дельфина.

— Иду.

«Отец нашел великолепную квартиру на виа Кьяйа, напротив Аквариума. Он должен дать ответ хозяину сразу же после своего возвращения. Было бы чудесно, дорогой, если бы ты согласился. Отец выделит необходимую сумму для нашего переселения…»

— Хорошие новости от госпожи? — спросила Дельфина с холодной вежливостью.

— Прекрасные.

— Она скоро вернется?

— Да, скоро. Никто не приходил?

— Приходил инспектор Фазаро. За бумагой, которую вы оставили на его имя.

— Он сам приходил?

— Да, сам.

— Вот как! Отлично.

Дельфина ушла на кухню. «Было бы чудесно, дорогой, если бы ты согласился». И снова откуда-то из глубины возникло то самое ощущение беспокойства, которое приводило его в смятение. Над свинцовым морем собирались смертоносные тучи, несущие гибель, а он, Валерио, был пленником на одиноком, затерянном корабле.

Он сел за стол, терзаясь фразой Анджелы: «Было бы чудесно, дорогой, если бы ты согласился!» Он обдумывал ее и так, и эдак. А почему бы, собственно, ему и в самом деле не переехать в Неаполь? Если Клара, со своей стороны, согласится поехать туда, все еще может уладиться! В таком городе, как Неаполь, легче вести более свободный образ жизни!

При мысли, что он отыскал правильное решение, у него отлегло от сердца. В Салине пришлось бы прятаться, вечно чего-то бояться. Наверняка не один Фазаро в курсе… Когда-нибудь Анджела тоже все узнает. Оставалось выяснить мнение Клары. Поедет ли она в Неаполь? Ах, он пойдет и поговорит с нею, не дожидаясь ночи! Продолжая есть, он позволил воображению увлечь его на этот путь, причем все препятствия расступались с поразительной легкостью и в конце, подобно распускающемуся цветку, сияло счастье. Он чуть не задохнулся от волнения: «У нас с Кларой может быть ребенок». В этот момент появилась Дельфина и сказала, что его спрашивает какая-то женщина.

— Пообедать спокойно нельзя, — проворчал он. Но все-таки встал, бросив салфетку на стул.

Это пришла Камелия Линарди. Он ее знал. Она была замужем за каменщиком. И жила со свекровью, которая служила для нее козлом отпущения. Камелия била ее, заставляла работать как вьючную скотину, а спать отправляла на чердак. Ее муж, вечно пьяный, никогда не вмешивался.

— Что случилось? — спросил Валерио.

— Это не со мной. А с Роберто, — сказала Камелия; у нее было лицо волчицы и густая черная шевелюра.

— Так в чем дело?

— Вот уже несколько дней его рвет, доктор. Все чаще и чаще. Он совсем ослаб и сегодня утром не смог подняться и не пошел на стройку. Его непрерывно рвет.

— Кровью?

— Да.

— Вы по-прежнему живете на Красном мысу?

— Да. Сегодня утром он не смог встать. Весь побелел и обмяк.

— А если бы он смог пойти сегодня утром на стройку, тогда бы вы за мной не пришли?

— Э-э! Кто его знает, — ответила она, не поняв едкой иронии вопроса.

— Я скоро зайду к нему.

— Это последний дом направо.

— Хорошо.

Она еще что-то хотела ему сказать.

— В чем дело? — в сердцах спросил Валерио.

— Боюсь, что это моя свекровь.

— Что?

— Моя свекровь… Боюсь, что это она.

— Что вы имеете в виду?

— А то, что эта гнусная старуха, возможно, хотела отравить его.

— Своего сына? Отравлять собственного сына?

— Да. Этого пьянчугу! Она, должно быть, отравила его.

— Разберемся, — проворчал Валерио. — До скорой встречи.

Проводив ее до двери, он заметил Дельфину, которая подслушивала разговор и незаметно проскользнула на кухню.

Он снова сел за стол. Тут зазвонил телефон. Выругавшись, он снял трубку. Его требовал инженер с шахты. Опрокинулась клеть, которая поднимала рабочих. Трое из них ранены. Его срочно просили приехать.

— Выезжаю! — ответил он.

— Но вы не доели ваш обед! — воскликнула возмущенная Дельфина.

Ничего ей не ответив, Валерио заглянул в кабинет, торопливо схватил свою сумку и вышел.

Когда он заводил машину, в работе мотора послышались перебои, и ему почудилось, будто это его сердце вот-вот остановится. Он медленно пересек площадь. Довольно плотная толпа все еще окружала красочные лотки торговцев рыбой, овощами и галантереей.

Ребятишки, просившие милостыню, особенно осаждали женщин. Наконец, Валерио удалось выбраться из толпы и, свернув с виа Реджина-Элена, двинуться в сторону холмов.

Ехал он быстро, но это не мешало ему думать о малышке Лидии, о Роберто. Кроме того, ему еще предстояло навестить трех больных. Тележка, тащившаяся посреди дороги, заставила его притормозить; он пришел в ярость. Проезжая мимо, он обругал селянина по-сардински. В вышине, искрящейся солнечным светом, парил орел. «Я так и не написал Анджеле», — подумал Валерио. Но он обязательно напишет ей, вот только переговорит с Кларой. Если Клара согласится последовать за ним в Неаполь, все будет просто, препятствия исчезнут. Гора цвета ржавчины уже вставала перед ним, бесплодная, с видевшимися кое-где красноватыми завалами и чахлыми кустиками. А тут еще этот Сандро, который собирается выкинуть номер. В конце концов, он и в самом деле может сделать какую-нибудь глупость. Неужели нельзя жить счастливо, если так или иначе все равно суждено умереть? Сандро наверняка сделает глупость. «Напрасно я разозлил Гордзоне». Виски словно обручем сжимало. Что-то в нем задыхалось, как в моторе. Он увидел мужчин, стоявших на вершине склона и глядевших на него, черных, неподвижно застывших мужчин, силуэты которых четко вырисовывались на фоне потрескавшихся скал.

Когда час спустя Валерио садами пробирался к Кларе, по-прежнему лил дождь. Он тяжело шагнул в дом, скованный в движениях промокшим пальто. Клара бросилась помогать ему раздеваться. На ней был серый халат с красной каемкой, вырез на груди подчеркивал линии ее тонкой, белой шеи. Наклонившись, Валерио приник долгим поцелуем к ее груди, а она тем временем гладила его волосы. Но как только они очутились в гостиной, она сразу заметила сухой блеск его глаз и осунувшееся лицо.

— Мы скоро пойдем спать, дорогой, — сказала она сочувственно. — Ты совсем измотан.

— Да, просто выдохся! — согласился Валерио и лег на диван. Находившийся сзади аквариум был освещен и отбрасывал на край потолка светлое пятно, которое бороздили движущиеся тени.

— Сейчас вернусь, полежи! — сказала Клара.

Как только она ушла, Валерио закрыл глаза. В комнате было тепло. Он вслушивался в шум дождя, стучавшего по ставням. Из комнаты Марии Торелли до него доносилась тихая, печальная музыка. Страшный секрет теснил ему грудь. Магда обречена. У него было такое чувство, будто он долго бежал и внезапно уперся в высокую, глухую, неодолимую стену. В ушах раздавался назойливый скрежет механической пилы. Перед глазами вставала Магда, такой, какой он только что оставил ее: прерывистое дыхание, покрытый потом лоб, остановившиеся зрачки, она замерла с выражением ужаса в глазах, словно догадывалась о незаметном, медленном, но неумолимом приближении призрака, от которого никто на земле не мог ее защитить. «Сердце начинает сдавать. Она пропала!» — подумал Валерио. И снова повернулся. Крохотные розовые звездочки плясали у него под веками. В такой поздний час Мария Торелли могла бы выключить свой приемник! Выпрямившись рывком, он сел на край дивана. Клара ходила из кухни в столовую и обратно. Ему захотелось позвать ее. Захотелось сказать это слово: Клара! На кресле лежал открытый каталог мод. Упершись локтями в колени, Валерио ждал, когда схлынет душившая его волна. Этот мерзавец Гордзоне посмеялся над ним. Забыл сказать, что у нового сторожа целая орава ребятишек. Хороша шутка! Он не прогонял Сандро. Из добрых чувств… «Сволочь!» Внезапно им овладело желание выйти из дома и шагать под дождем. Разве можно забыть лицо Сандро! И ту боль, которую он старался скрыть! За стенкой Клара уронила какую-то кухонную утварь, отозвавшуюся тремя нотами. Тоскливый, промозглый туман пронизывал теперь его насквозь и, медленно сгущаясь, превращался в тяжкую, невыносимую тревогу. Валерио встал.

— Иди сюда! — радостно позвала его Клара. Но при виде его помрачневшего лица застыла, с беспокойством глядя на него.

— Дорогой, тебе нехорошо?

— Тяжелый день… Я едва держусь на ногах.

Он опустился на стул.

— Тебе нужно хорошенько выспаться, — сказала она. — Мы быстро поужинаем, и ты сможешь, наконец, отдохнуть.

— Не думаю, — ответил Валерио. — Мне надо вернуться домой. За мной наверняка придут…

— Магда? — с испугом спросила она.

Он кивнул головой и похлопал ее по руке. Дождь на улице забарабанил еще сильнее. Под натиском ветра трещали ветви эвкалиптов. Валерио прислушивался к нарастающей буре. Ему чудилось, будто слетелись огромные птицы и будто они с протяжными зловещими криками царапают стены дома, бьют в ставни. Он смутно помнил, что собирался спросить Клару о чем-то срочном и важном, но чтобы выговорить это, понадобилось бы сначала приподнять тяжелую свинцовую крышку, давившую ему на голову и плечи. Он отказался от этой мысли, и ужин прошел почти при полном молчании. Но под конец Валерио привлек все-таки Клару к себе на колени и крепко обнял. Она была слегка подкрашена, ее красные, блестящие губы нежно улыбались ему, приоткрывая узкую полоску зубов. Взгляд у нее был какой-то странный, и он понял, что она принадлежит ему безраздельно, вся без остатка, что в мыслях у нее в эту минуту нет ничего другого, что он живет в ней реальнее, чем будущий ребенок, и внезапно им овладел неистовый восторг. Он самозабвенно поцеловал Клару в шею и, чувствуя, как ее теплое тело вздрагивает, отдаваясь ему, укусил ее. Рука его скользнула под платье, коснулась глубокой, горячей складки между ног, затем поднялась к шелковистому животу, такому живому и трепетному. Она вскрикнула — этот едва слышный крик напоминал тихий, нежный крик птицы — и, в свою очередь, стала целовать его, ее торопливые, горячие поцелуи покрывали его лоб, щеки, губы. Совсем рядом он видел ее прекрасное лицо, отмеченное печатью нездешнего, таинственного упоения. Чудо каждый раз повторялось снова и снова. Это ласковое, очаровательное и нежное создание поистине обладало даром творить чудеса. Она растворялась в нем, отрывая его от земли и наполняя его душу нелепой, безумной гордыней; в такие минуты он верил, что никогда не умрет.

— Дорогая, дорогая, — шептал он.

Она теснее прижалась к нему. Ему показалось, будто она дрожит в его объятиях, такая маленькая и боязливая, несмотря на озарявшую ее лицо счастливую улыбку. Он снова провел рукой по ее бедру, вдоль всей исполненной совершенства линии ноги.

— Скажи, это правда? Ты меня любишь? Ты никогда не оставишь меня? — спрашивала она.

— Люблю! И ничто не сможет нас разлучить, — с воодушевлением отвечал Валерио.

Клара погладила его по щеке и робко спросила:

— Она назначила дату своего возвращения? скажи мне… Я хочу знать…

— Да… Ближайшим рейсом «Портичи».

Клара встала и направилась в гостиную, он с недовольным видом последовал за ней, снова очутившись во власти той, другой жизни, ему казалось, будто сейчас разрушилось что-то самое главное, самое дорогое.

— Сегодня утром я получил еще одно письмо, — сказал он.

В задумчивости она села на диван. На какое-то мгновение внимание Валерио привлекли карпы, передвигавшиеся в отливающем всеми цветами радуги свете.

— Мы должны обсудить важную вещь, — сказал он. — Они с отцом настаивают, чтобы я переехал в Неаполь.

Клара ничего не ответила.

— Анджеле не понятно, что меня здесь удерживает. Ей хотелось бы жить рядом со своей семьей. Здесь ей скучно…

— Конечно, — кивнула Клара.

Валерио подумал о Магде. Ему следовало вернуться к ней. И как можно скорее. Им овладело нетерпение.

— Ей скучно, — машинально повторил он.

Другого аргумента у него не нашлось, перед его мысленным взором два круга вертелись с головокружительной быстротой, один над другим, в противоположных направлениях. Он приложил ладони к вискам. «Мне нужен хороший сон; и все пройдет».

— Потом, климат ей совсем не подходит… — сказал он вслух.

Клара не шелохнулась. Лишь ее правая рука тихонько поглаживала обложку какой-то книги. А взгляд казался отсутствующим.

— Я и на этот раз собираюсь отказаться ехать в Неаполь. Придумаю еще какие-нибудь причины.

Он подошел к ней.

— Что со мной станет без тебя?

Она слабо улыбнулась, но он чувствовал ее напряжение и тревогу, она вот-вот готова была расплакаться.

— Послушай, я подумал о другом возможном решении.

— О другом решении? Каком решении?

— Не смотри так… Я люблю тебя, Клара. Ты не согласишься поехать в Неаполь?

— Ну конечно! — воскликнула она. — Конечно!

— Любимая моя, — с нежностью вымолвил он, обнимая ее.

— Что с тобой? — спросила она. — Ты боялся отказа?

— Если бы ты отказала, я остался бы здесь, и все было бы в порядке.

— Но не для твоей жены. А я не хочу, чтобы она страдала. Не хочу, чтобы она знала…

— Молчи. Не бойся ничего. Я счастлив. И так хочу, чтобы ты тоже была счастливой!

— Но я счастлива! Я счастлива, ведь ты меня любишь!

— Клара, я не могу предложить тебе ничего другого…

— Нет, нет. Ты же знаешь — я принадлежу тебе. Я сделаю все, что ты захочешь. Ничто меня здесь не удерживает. Раз ты должен жить в Неаполе и хочешь, чтобы я была рядом, я поеду в Неаполь. Многие женщины позавидовали бы тому, что ты мне предлагаешь. Жизнь у меня чудесная, и все благодаря тебе.

Глаза ее блестели. И щеки порозовели от волнения. На ее полуоткрытых губах расцветало горячее, манящее обещание. Валерио прижал ее к своей груди. «Что я сделал, чтобы заслужить это? Что я такого сделал?» Он был преисполнен благодарности к ней, благодарности к жизни. Клара положила голову ему на плечо. Сандро, должно быть, тоже изведал такое с Магдой: такую же точно чарующую нежность, такое же точно неуемное чувство — ощущать себя богатым, сильным, вечным. И вот теперь Магда умрет. И Сандро потеряет все сразу. К сердцу подступила ледяная волна. Ни на что нельзя полагаться окончательно. Клара тоже может исчезнуть… Он крепче обнял ее. «Тогда я покончу с собой!» Волна вроде бы отступила, но собравшись с силами где-то там, на просторе, могучая и черная, она снова стала надвигаться на то самое ощущение счастья, которое так раздразнило его.

— Я найду тебе маленькую квартирку на Паузилиппе, — сказал он. — Стану приходить к тебе каждый день. У тебя будет телефон. Я часто буду звонить тебе. Будем вместе совершать прогулки. В Помпеи. В Сорренто.

Он говорил глухим, прерывающимся голосом.

— Я могу поселить тебя и на виа Надзарио, возле Са нта-Лючии…

— Где хочешь… — сказала она.

И тут он заметил, что она плачет.

Между приземистыми домами, отливавшими желтизной от падавшего на них света фонарей, прикрепленных к концам пик, медленно двигалась процессия. В пять часов было уже почти темно. Носилки, которые несли на своих плечах скотники с фермы Пьемонта — косматые, худые мужчины с прилипшими от пота ко лбу волосами, — раскачивались в такт их шагов. Порою от ветра приподнималась черная простыня, которой было накрыто тело Магды. Из-под ног носильщиков поднималось облако мелкой серой пыли. Родные Магды шли молча, окруженные темной толпой, состоявшей из шахтеров, каменоломов, рыбаков, рабочих соляных копей и соседних сельскохозяйственных угодий. Двое карабинеров, стоявших на площади и следивших за продвижением шествия, обнажили головы, когда носилки поравнялись с ними. Вход в кинотеатр «Империал» был освещен двумя рядами разноцветных лампочек. Глухое шарканье ног и шепот тех, кто возносил молитвы, заставляли людей высовываться из окон.

С виа Реджина-Элена процессия свернула на набережную. Две красные лодки лежали на боку. На потрескивающих кострах дымились огромные котлы, подвешенные на грубо сколоченных перекладинах. Ветер разносил едкую вонь консервного завода. Потом пришлось свернуть еще раз. Носильщиков сменили, и те, кто освободился, потирали усталые плечи. Простыня плотно облегала тело усопшей, так что легко угадывалась округлость груди и мягкая линия живота. Это был не самый короткий путь на кладбище, где их уже дожидался кюре, но зато так, в обход, можно было пройти мимо виллы Гордзоне. Никто не знал, у кого появилась такая идея. Между тем, проходя мимо закрытых ставен и ограды, толпа не проявила ни малейшей враждебности. Но каждый отметил, что дом выглядит пустым. Когда они прибыли на кладбище, пошел мелкий дождь, от которого щипало лицо. Кюре ожидал их у входа в домишко могильщиков, где должно было состояться положение в гроб и отпевание. Сандро не появлялся. Он исчез еще накануне, через несколько часов после того, как Валерио увидел его окаменевшее лицо в трагическом пламени свечей. Он долгое время стоял, прислонившись к стене, в самом темном углу комнаты, и никто не осмеливался приближаться к нему. В ту минуту, когда сестра Пьетро, а вместе с ней и другие женщины с рыданиями вошли в дом, Сандро незаметно выскользнул на улицу, и его напрасно прождали всю ночь. Встревоженный Валерио отправил Пьетро на его поиски. Сам же он утром поехал на машине на ферму Пьемонта — предупредить семью Магды, надеясь, что Сандро там. Потом он решил, что увидит его на кладбище. Но Сандро на кладбище не пришел. Эта неизбывная боль потрясла Валерио и в то же время не давала ему покоя. После того как все было кончено и гроб опустили в могилу, он снова вернулся к Пьетро. Маленькая комнатка была уже прибрана. Хотя там все еще пахло горячим воском.

— Сандро я так и не видел, — сказал Пьетро. — Но он ничего не натворит.

— Будем надеяться, — проворчал доктор и, сунув руки в карманы, с хмурым видом подошел к окну, глядя на спешащих под дождем людей. «Если Гордзоне надумал уехать из Салины, тем лучше!» На балконе в доме напротив появилась женщина, она торопливо собрала охапку белья, преодолев сопротивление розовой комбинации, которая хлопала на ветру, и поспешно ушла к себе. Тьма все больше сгущалась, оседая на улицы и дома, словно черный пепел.

— По мне — уж лучше бы он кричал и плакал! — послышался сзади голос Пьетро.

— А мне хотелось бы знать, куда он подевался! — мрачно сказал Валерио.

Он чувствовал себя безмерно усталым. Еще один день, проведенный в бегах туда-сюда, не выдалось даже полчаса, чтобы по-настоящему отдохнуть. Едва хватило времени проглотить в полдень бутерброд в «Палермо». В комнату вошла сестра Пьетро. Лицо у нее распухло и покраснело от слез.

— По-моему, в Риети у него живет кто-то из родных. Кажется, брат…

— Я съезжу туда.

Валерио дождался, пока женщина уйдет. Потом подошел к Пьетро.

— У него был с собой револьвер?

— Не знаю.

— Ты же перевозил его вещи?

— Да, но перед уходом из дома он и сам кое-что взял… Может, на всякий случай, заглянуть в сундук?

— Ступай посмотри.

Удостоверившись, что сестры нет, Пьетро прошел в соседнюю комнату.

Оставшись один, Валерио взглянул на часы — десять минут седьмого — и вспомнил, что именно в этот день Анджела должна была получить письмо, длинное письмо, в котором он писал, что согласен переехать в Неаполь. Он попытался представить себе радость молодой женщины, однако мысли его неуклонно возвращались к одному и тому же: «Сандро, должно быть, прихватил свой люгер. И либо пустил себе пулю в лоб, либо дожидается подходящего момента, чтобы пристрелить этого болвана Гордзоне». Тесть, наверное, тоже остался вполне доволен, прочитав знаменательные строчки, возвещавшие о том, что Валерио внял голосу разума. «Наконец-то он решился! Давно пора!..»

Он вздохнул. Пьетро возился в другой комнате.

— Ничего не нашел? — спросил Валерио.

— Ничего.

— Брось. Я так и думал.

Вернулся Пьетро, почесывая бороду.

— Похоже, хорошего ждать не приходится.

— Он способен наделать глупостей.

— Вы всерьез думаете, что Сандро прикончит «Борова»?

— Гордзоне?

— Да. Ведь за пять лет этот негодяй причинил ему немало зла.

— Я попытаюсь отыскать его, — обескураженно сказал Валерио. — А Гордзоне, наверное, в Кальяри. Будем надеяться, что у него хватит ума остаться там еще дней на пять, на шесть.

— Дома у него никого не было.

— Ладно, посмотрим. Поеду в Риети.

На улице по-прежнему шел дождь, став еще сильнее и холоднее. Подняв воротник пальто, Валерио пересек двор, сел в машину и потихоньку двинулся по виа Реджина-Элена.

Улица была пустынна. И все-таки ему встретились группы людей, укрывшихся под навесом магазина «Альфьери» и в холле кинотеатра «Империал».

На площади тоже никого. На том месте, где утром размещался рынок, ветром перевернуло одну из легких палаток да кружились пальмовые листья, которые намело по обе стороны маленького памятника героям великой войны. «После возвращения из Риети я приму душ и попробую поспать часок», — подумал Валерио. Ему пришлось пропустить большой красный автобус, остановившийся напротив «Палермо». Вообще-то лучшее, что можно сделать, это уехать в Неаполь. И главное теперь — найти сменщика, того, кто займет его пост в Салине. Для начала он напишет своему другу. Д’Андреани наверняка что-нибудь посоветует… Автобус пересек улицу. Он был пустой. Кондуктор стоял на подножке в намокшем плаще с надвинутой на глаза фуражкой. Валерио снова тронулся и в ту же секунду заметил сквозь окно «Палермо» силуэты Гордзоне и еще двоих, сидевших с ним за столом, во всяком случае, так ему показалось. Но машина уже набрала скорость, перед ним расстилалась идущая вдоль моря дорога, окутанная плотной тьмой. Он включил фары «Надо было проверить», — подумалось ему. Но нет. Он наверняка обознался. Где-то вдалеке голубая молния прорезала черноту небес, высветив неясные очертания туч. На повороте возникло какое-то дерево, совершенно белое. «Надо было остановиться и проверить». Но подумав хорошенько, Валерио отказался от мысли вернуться назад. «Мне показалось». Он нажал на акселератор. И вот уже дорожный указатель возвещал: «До Риети 18 километров». Теперь он не сомневался, что ошибся. Еще одна молния вспыхнула над гребнями гор.

Рядом с кафе находилась бензоколонка, выкрашенная в зеленый и белый цвета. Сандро взглянул на мальчика, отвинчивающего крышку бензобака большого грузовика, груженного щебнем. У мальчишки — никак не старше десяти лет — вид был серьезный. Он принялся заливать бак бензином под неусыпным оком шофера в небрежно надвинутой на густую копну вьющихся волос фуражке, который курил, сунув руки в карманы. На пороге показалась толстая женщина, она с размаху выплеснула на шоссе тазик грязной воды, а Сандро и не заметил, что за ним наблюдают с настойчивым любопытством. Всю ночь он шагал вдоль лагуны. Ноги у него были забрызганы грязью чуть ли не до колен. Он в задумчивости постоял у грузовика. Потом, в конце концов, решился и вошел в кафе. Народу внутри было мало. Хозяин бросил на него взгляд, когда он садился за маленький столик в самой глубине зала, под ярко раскрашенным плакатом, прославляющим марку какого-то аперитива.

— Что вам принести? — спросил хозяин.

Подняв голову, Сандро долго глядел на него, словно пытался узнать, потом глухо произнес:

— Да-да… Белого вина.

— Стаканчик?

— Бутылку.

Сняв свой берет и положив его перед собой, Сандро замер, снова будто оцепенев. В душе его непрерывно звучали какие-то жалобные голоса, вконец изматывая ему нервы. Его мучила жажда. Он чувствовал, как все у него внутри пересохло. Ощущение было такое, будто ноги его непомерно раздулись и стали настолько тяжелыми, что ими нельзя было пошевелить. Хозяин уже вернулся. Поставив на стол стакан и бутылку, он ушел, не сказав ни слова.

Неподалеку от Сандро, играя в карты, шоферы рассуждали о непоправимом бедствии — наводнении на севере. Он тоже стал жертвой непоправимого бедствия. Движения его были судорожны и резки, он закурил сигарету и только тут заметил, что хозяин не спускает с него глаз. Он чуть было не встал, повинуясь внезапно захлестнувшему его порыву гнева, намереваясь потребовать ответа у этого толстого идиота, спросить, чем ему не понравился его вид. Но тот, должно быть, распознал огонь, вспыхнувший в зрачках странного посетителя, и сразу же отвел взгляд, заинтересовавшись, казалось, механизмом своей кофеварки. «…Вода поднялась на уровень второго этажа, дом рухнул…» По шоссе с ревом промчался грузовик, так что стекла задрожали. С другого рекламного плаката ему улыбалась очаровательная молодая женщина, протягивая что-то. Бутылку. Сандро схватился руками за голову. Он знал, что ему надо избавиться от застарелой болезни и потому не следует шевелиться. К его растрескавшимся губам прилипла догоравшая сигарета. Под конец он налил себе стакан вина и залпом выпил его. Один из шоферов пристально смотрел на него поверх развернутой газеты. Делая вид, будто читает, он наблюдал за Сандро, и Сандро выпрямился. Ухватившись руками за край стола, он попробовал оторваться от стула. В голове у него не осталось ни одной мысли. Ему хотелось только драться. Он стал жертвой несправедливости и должен был отомстить за себя. Что надо делать, он в точности не знал, но этот тип, разглядывавший его, словно редкого зверя, заплатит за всех. Он разобьет ему морду. Впрочем, у него есть револьвер. Сандро торопливо ощупал внутренний карман пиджака. Но шофер уже сложил свою газету и, шмыгая носом, направился к двери.

— Дерьмо! — проворчал Сандро. — Все дерьмо!

И осушил еще один стакан. Он спрашивал себя, зачем ему понадобилось тащиться в лагуны и шлепать по грязи. Ему казалось, что из дома он ушел уже очень давно. Он снова выпил. Руки слегка дрожали, он смотрел на них как на чьи-то чужие руки, как на отдельные от него, независимые от его тела предметы. Он смутно ощущал, что зал постепенно пустеет, что он останется один в своем углу. Затем на улице послышался грохот грузовика, кафе наполнилось выхлопным смрадом. Но Сандро не шелохнулся. Он погрузился в глубокий, печальный сон, отгородивший его от остального мира. Ничто его теперь не интересовало, ему было все равно… «Непоправимое бедствие» — звучало у него в ушах, словно нескончаемый удар гонга. У него отняли что-то очень дорогое, и отныне все потеряло смысл. Не надо было больше выбирать свой путь. А те пути, что открывались перед ним, никуда не вели. «Пейте кока-колу», — улыбаясь, говорила ему молодая женщина, приколотая к стене; она глядела на него с нежностью, но в ее карих глазах застыла лукавая усмешка. Она парила над ним в светлом платье на фоне приятной зелени. Выпив всю бутылку, он испытал некоторое удовлетворение. Ледяные глыбы, сковавшие его ноги и поднимавшиеся выше, сдавливая поясницу, начали теперь оттаивать, постепенно растворяясь, и Сандро, скрестив на столе руки, положил на них голову. Ему чудилось, будто он идет сквозь строй зеркал. В них отражались другие Сандро. Так вот оно что. Вот в чем дело: Магда умерла. И больше ничего и никогда. Магда умерла. Почему именно она? Какая подлая судьба! Почему она? Он шел сквозь строй зеркал, оставляя их позади одно за другим, а вокруг него сгущалась тьма. Тут его охватила непонятная ярость. Он выпрямился.

— Хозяин! — крикнул он. — Давай еще бутылку!

Хозяин в матерчатых туфлях на веревочной подошве неслышно подошел к нему с бутылкой в руках.

— В чем дело, старина? — сочувственно спросил он.

— Оставь меня в покое, — буркнул Сандро.

Разве он нуждался в участии всех этих людей? Он ушел из дома из-за их слез, из-за их несносных рыданий и скорбного шепота, воспламенявших его нервы!

Хозяин, нахмурившись, наблюдал за ним. Запечатлев в своей памяти сухощавую фигуру этого странного посетителя, его мускулистую шею, сильные, нервные руки, он пожал плечами. А Сандро, выпив еще, снова пустился в путь по ледяному полю своих воспоминаний. «Дорогой, — говорила она, — мы могли бы быть еще счастливы вместе!» Что-то в нем дрогнуло, и он чуть было не расплакался. Хотя это никому не было нужно, он чувствовал, что это вовсе никому не нужно. Его окружала полная пустота, и ему было бы совершенно безразлично, если бы земля вдруг разверзлась, чтобы поглотить его. Совершенно безразлично. «Дорогой, как хорошо, что ты меня любишь!» Кто-то так говорил. Самое ужасное — эта пустота и это молчание. И стало быть, никто не сможет ему помочь. «Пейте кока-колу». «Читайте „Иль Пополо“». Дамы и господа, я хочу пустить себе пулю в лоб, чтобы не надо было больше вставать, уходить из-за стола и снова бродить по этой страшной пустыне воспоминаний со стаканом в руке, но откуда он взялся, этот стакан? И эта молодая, такая очаровательная молодая женщина, улыбавшаяся ему?.. У Магды была точно такая улыбка и ямочки на щеках, такая же грудь и длинные волшебные руки… Этот душный зал был адом, где ему приходилось шагать по чему-то стонущему.

— Ты и так уже много выпил, старина.

Кто-то разговаривал с ним? Неужели кто-то действительно с ним разговаривал? Пальцы Магды шевелились на простыне, перебирая его волосы. «Милый, дорогой, ты мое счастье!» Она улыбалась, протягивая бутылку, но была где-то далеко, по другую сторону пропасти, над которой проносились скорбные блики, а он остался один, совсем один, где теперь Магда? «Что-нибудь случилось, старина?» Что-то полыхало, а он оказался в самом пекле пожара. «Плевал я», — сказал он и вдруг увидел, как хозяин заскользил по красно-белому плиточному полу, став похожим на ястреба, возвращающегося в свое гнездо. Тело Магды; а вы-то верите в воскресение плоти? Пейте вино Огастры; поздно, он в ужасе, с дрожью спускался в глубокую яму, где его дожидалась мертвая, испуганная Магда, надеясь только на него; раздетая и заледеневшая, она ждала его, как долгое время ждали его мать и тот самый товарищ, убитый под Дерной, точная копия раны которого осталась у Магды на груди: красный знак остановившегося сердца… Не мог же он оставаться здесь, если его ждали там и если кроме него некому было спасти тех, кто его ждал, и еще надо было наказать того, кто в ответе за этот мир, где существа, которых любишь, могут исчезнуть в одно мгновение, их поглотят, растворят — ужасное и притом безнаказанное преступление, об этом следовало бы знать хозяину с его гнусной рожей осведомителя и тому типу тоже, тому самому, который только что вошел и, взяв в руку стакан, упивался кровью невинных! Он сплюнул перед собой. Доктор не виноват, он правильно себя вел, сражался до самого конца. Где теперь искать Магду, кто в ответе за все и куда ведут эти высокие, крутящиеся лестницы да и важно ли то, куда они ведут, раз он все равно поднимется по ним и бросится в пропасть, потому что пить больше нечего… Он машинально взглянул на пустую бутылку. Надо во что бы то ни стало выбраться отсюда, снова идти и искать, искать без устали, без передышки, все перерыть, перевернуть, и так до самого дня пробуждения, Великого Воссоединения, до самого того дня, когда он крикнет: «Любовь моя, вот и ты наконец, все кончено, моя любимая, моя дорогая, моя красивая, я люблю тебя», до самого того дня, когда все кончится, потому что это обязательно должно кончиться, так не может продолжаться, иначе это будет беспримерная, чудовищная, немыслимая несправедливость, но если он выйдет, если станет искать, все будет хорошо, никто не заставит его больше страдать, как он страдает, главное — выйти; «я иду, дорогая, тебе холодно, я иду, и все скоро кончится, мы снова будем вместе, ты и я, моя красавица Магда, сердце мое…»

Хозяин взял деньги, и Сандро с изумлением увидел на бумажке капли воды: он не знал, что плачет, и дождался сдачи, сидя напротив посетителя, похожего на черного пса, который молча глядел на него и правильно делал, что молчал, ничего не говорил, помалкивал, словно воды в рот набрал, потому что Сандро такие типы не нравились и он его попросту пристрелил бы. Сандро собрал монеты, вытер лицо обшлагом рукава и вышел. Холодный воздух едва не обжег ему легкие, так глубоко он его втянул. А этого типа он вполне мог пристрелить — стоило тому открыть рот, и готово. Гнев его стихал по мере того, как он медленно продвигался к Салине. Он знал, что за ним следуют люди, тысячи призраков следовали за ним неслышным шагом, но он неуклонно шел к Салине по дороге между холмами, под низко нависшим небом. Мимо с ревом проносились грузовики. Над окрестностями сочился тусклый свет. Сандро увидел пустынный пляж, волны одна за другой с грохотом разбивались о берег, и, словно зачарованный, он свернул с дороги и стал спускаться к морю.

Клара спала рядом с ним, и он получал смутное удовольствие, слушая ее легкое, спокойное дыхание, дыхание малого ребенка. Зазвонили колокола. Гудел ветер. Мария Торелли была уже на ногах. Из глубины дома доносились привычные звуки. «Наверное, больше шести часов». Однако Валерио не удавалось оторваться от неги постели; как всегда, он дожидался пробуждения Клары — ему хотелось видеть первую улыбку на ее прекрасном лице, еще не оправившемся от сна, хотелось первого поцелуя.

В окно сквозь отверстие между шторами сочился бледный свет, во весь рост вставал высокий белесый призрак, от самого пола до потолка. «Торелли разводит огонь… Гнусная ночь», — подумал Валерио. Он плохо спал, его преследовал взгляд Гордзоне, таинственный взгляд смерти. В Африке во время войны он много раз видел, как этот дрожащий, отчаянный свет мерцает в глубине глаз тех, кто должен умереть, и всегда испытывал это жуткое чувство покинутости и душераздирающую тоску. Образ Гордзоне блуждал в сознании, завладев тем печальным и мрачным его закоулком, где и без того уже загнивали все мысли. Перед глазами снова вставало блестевшее от пота, отяжелевшее лицо, мертвенно-бледный, заострившийся нос, бескровный рот, горькая складка губ, тонкая сетка голубоватых морщин и ясно различимые черные точечки бороды, похожие на крохотных насекомых-трупоедов, уже готовых приняться за работу, уже занявших свое место, чтобы вгрызаться, уничтожать эту плоть, все тело целиком. Он вновь видел сцену в «Палермо» — маленькую, едва освещенную свечой комнату, жену управляющего на коленях, Фазаро и неподвижно застывших в полумраке незнакомых людей, молчаливых, настороженных, с полосками серебряной бумаги, которые, казалось, поблескивали у них из-под век.

Рядом с ним тихонько вздохнула Клара. К этому часу Сандро, возможно, уже поймали. «А если он отбивался? Если стрелял в своих преследователей?» Да нет, он знал, что Сандро бросил свой люгер у двери, полицейский сказал ему об этом. «А может, он покончил с собой». Свет в окне стал теперь желтеть, загораясь жарким отражением в зеркале напротив кровати. «Придется пойти к Фазаро». Однако его заранее обескураживала мысль о встрече с инспектором и предстоящей беседе по поводу этого дела. «Если они действительно поймали Сандро, я попрошу свидания с ним». На мгновение он попробовал представить себе, каким могло быть ночью это драматическое преследование по зловещим, залитым водой низинам в самый разгар бури. У полицейских были собаки, натасканные на такую охоту, но он был уверен, что из-за потока использовать их не смогли.

Клара снова вздохнула, она просыпалась. И все остальное потеряло для него значение. Он обнял ее. «Дорогой», — прошептала она. В сознании Валерио успел мелькнуть силуэт мужчины, бежавшего, обезумев, прямо навстречу свинцовому горизонту, такого маленького и одинокого на бескрайней равнине, с глазами, полными беспредельного ужаса. Но Клара уже притягивала его к себе, и Валерио почувствовал мягкое тепло ее груди. Они жарко прижались друг к другу, со страстью соединив свои тела, словно хотели устоять на краю пропасти, спастись от падения в бездну, разверзшуюся вокруг них.

Около восьми часов Валерио садами возвращался домой. Было холодно. Клара не стала вставать. Тяжелые тучи заволокли небо. Они нахлобучили свои шапки на окрестные холмы. Листва деревьев колыхалась на ветру, и гигантские эвкалипты раскачивались, словно парусники, готовые сняться с якоря… Валерио вспомнилось, как Клара шепнула ему на ухо: «Мы всегда будем вместе, моя любовь, ты и я, даже после нашей смерти», а он в ответ повторил ей надпись под той самой гравюрой, которой любовался в журнале у Гордзоне: «Любовь — это дар Божий, тот, кто умеет любить, сумеет достойно и умереть, и Господь смилуется над ним». Валерио почувствовал себя более уверенно, словно под защитой, и пошел вперед аллеями, а в ушах его все звучал нежный шепот Клары. Поверх изгородей ему был виден окружающий ландшафт; длинными изгибами растительность взбиралась к вершине Риети. Невидимые длани ветра сотрясали ее, месили на свой лад, выворачивая тяжелые ветки оливковых деревьев, с неистовой силой взъерошивая листву эвкалиптов и пальм; они яростно трепали тростник, разметая полосы тумана, устремлявшиеся, словно сорванные паруса, вверх по склонам. Валерио обогнул клумбу с геранью. «Как бы мне хотелось вырастить ребенка! В Неаполе с Кларой это стало бы возможно!» Из-за деревьев внезапно показался его дом. Вдоль всей стены вьюны раскрывали в крике свои фиолетовые ротики, словно о чем-то предупреждая его. «Похороны Гордзоне, должно быть, состоятся сегодня после полудня». Едва не угодив в лужу, он направился к двери на кухню, но потом, передумав, решил войти в дом через веранду. Да, любовь Клары в самом деле защищала его, делала лучше, придавала ему сил, позволяя противостоять жизни и ее признакам. И тут вдруг, словно в каком-то кошмаре, он услыхал за спиной шаги. Он не сразу обернулся. Обрывок фразы промелькнул у него в мозгу: «Похороны, должно быть, сегодня после полудня…» В ту же минуту перед его мысленным взором возник сияющий образ Клары, и он отпрянул в сторону. Это был Сандро. Он, верно, вышел из сарая, где держали садовые инструменты. Сандро глядел на доктора своими темными застывшими глазами. Рот его был полуоткрыт, а руки безвольно повисли вдоль туловища. Весь вид его говорил о том, что человек этот страшно устал и вовсе не способен думать, не способен произнести ни единого слова.

— Ты напугал меня, — резким тоном сказал Валерио. Он чувствовал, что сердце его все еще бьется учащенно.

С минуту они стояли так, молча глядя друг на друга, их разделяла лужа, в которой отражались их силуэты, дрожавшие от ряби из-за ветра.

— Пошли, — проговорил, наконец, Валерио.

Открыв дверь, он отступил в сторону, снова приглашая жестом войти заколебавшегося Сандро.

— Ты убежал от них…

— Никто за мной не гнался, — ответил Сандро, который, очутившись в коридоре, снова застыл на месте.

Одежда его пропиталась едким запахом ила. Глубокие морщины прорезали лоб, расходились от уголков глаз и губ, словно голова его была высечена из потрескавшейся, расщепленной колоды с оставшимся на месте щек и подбородка черноватым мохом.

Валерио снял пальто и бросил его на кресло.

— Зачем было убивать? — с неожиданной злостью спросил он.

Он увидел, как во тьме коридора блеснули глаза Сандро. Казалось, крохотные лампочки вспыхнули в их глубине, придав им холодный и суровый отблеск металла.

— Я не знал…

— Чего ты не знал?

— Что он умер.

— Печень была задета, — жестко сказал Валерио.

Он понятия не имел, что теперь делать, не мог от неожиданности собраться с мыслями, разрываясь между жалостью и острым чувством злости.

— Кто он? — спросил Сандро странно безучастным тоном.

— Что? Ты хочешь сказать, что не знаешь, кого убил?

— Не знаю. Я ничего не видел…

Валерио заглянул ему в глаза, подозревая чудовищный обман.

— Что ты плетешь?

— Я выпил. Обезумел от горя и выпил. Мне хотелось драться. Помню, что мне хотелось драться, убить того, кто в ответе…

— В ответе?

— Да, в ответе за все, что случилось, за все эти несчастья…

Он с трудом подыскивал слова. В его хриплом голосе прорывались порой более мягкие ноты.

Казалось, он задумался. Потом заговорил устало, словно в полусне:

— Я долго шел. Помню, лил дождь, и я шел по берегу моря, вдоль пляжа. Помню, что мне захотелось зайти в кафе. И уже тогда я знал, что кого-нибудь убью, что обязательно выстрелю, потому что после полудня я чуть было не сделал это, я чуть было не выстрелил в людей, которые смотрели на меня. Помню, я не хотел, чтобы на меня смотрели. Я много выпил и долго шел. Я знал, что буду драться и что в кого-нибудь выстрелю. А тут в кафе все эти люди…

— Ты выстрелил в Гордзоне.

— Я не знал. Меня… Магда умерла. И я хотел отомстить. Я хотел… Это трудно объяснить…

Внезапно он умолк.

— Подумать только, я ведь был совсем недалеко, когда ездил за тобой в Риети, — сказал Валерио.

Он был потрясен гораздо больше, чем хотел это показать. И все-таки у него оставалось сомнение, подсознательное недоверие удерживало его.

— Хотелось бы верить тебе, Сандро. Но ты так настойчиво говорил мне, что собираешься убить Гордзоне. Да, ты сказал, что убьешь его. Как же я могу тебе поверить?

— После смерти Магды я больше ни разу не вспомнил о нем. И вчера я тоже о нем не думал. Все произошло так, как я сказал. Если бы я хотел убить именно его, я бы так и сказал вам: да, я его искал и прикончил, потому что хотел убить, как собаку. Но это неправда. Я вовсе не думал о нем.

— Невероятная история, — сказал Валерио. — Полиция никогда в такую историю не поверит. Никогда. Впрочем, Гордзоне или кто другой… Лучше бы ты выбросил свой люгер в море… Что нам теперь делать?

Сандро взглянул на него своими печальными глазами, уже тронутыми тою болью, что пожирает плоть изнутри, впиваясь в нее тысячью маленьких, но мощных, жестоких и неутомимых челюстей.

Валерио покачал головой. Теперь жгучая жалость толкала его к Сандро. Дверь сотрясали порывы ветра. Он не знал, какое принять решение. Скоро должна прийти служанка. «Невероятная история», — думал он. Сандро ждал с покорным и смиренным видом. Нетрудно было догадаться, что он полностью вверял себя Валерио, что он готов выполнить любое его приказание. «Самое разумное было бы, пожалуй, отправить его к Фазаро». Но он сразу же отверг эту мысль. Она ему претила. Бремя несчастья и без того придавило Сандро. Надо было придумать что-то другое. Этот человек походил на него, был из той же породы стремящихся к абсолюту, и он, Валерио, не мог предать связывавшее их непонятное, глубокое и непонятное чувство братства. А если бы это была Клара, если бы Клара… Волна крови захлестнула ему грудь, подступила к горлу. Он в ужасе отбросил такое предположение, саму мысль о мертвой Кларе.

— Послушай, — сказал он. — Ты поднимешься в маленькую комнату наверху. Через несколько минут придет служанка. Тебе надо просто не шуметь. Она никогда не заглядывает в эту комнату.

Он начал подниматься по лестнице.

— Следуй за мной! — приказал он, повернувшись к Сандро, который не двигался с места.

Он отвел его в темный чулан под самой крышей. Там стояли кровать с голым матрасом, два стула, полированный стол и в углу еще один стол, поуже, с чашей для цветов. Стены были покрашены известью, а проживавшая здесь некогда сицилийская служаночка оставила после себя благочестивые картинки, приколотые к тонкой стенке заржавевшими кнопками. Окно выходило на виа Реджина-Элена. Ставни были закрыты. Вместо одного разбитого стекла был вставлен кусок серого картона. Промозглая сырость хватала за горло, давила на плечи.

— Ты останешься здесь. Я принесу тебе поесть. Потом подумаем, что делать. Сейчас для тебя главное отдохнуть и не попасть в руки полиции. А там посмотрим.

— Я совершенно случайно оказался у «Палермо», — торопливо проговорил Сандро.

— Ладно. Только не шуми. И не показывайся. Об остальном подумаем позже.

Сандро провел рукой по губам и прошептал:

— Это так трудно объяснить. Люди любят друг друга и умирают. Все это…

Он неопределенно махнул рукой и тяжело опустился на кровать.

Совсем рядом подал сигнал какой-то пароход. Его гудки ударились в небесный свод и, словно отскочив, эхом отозвался вдали. Сандро замер, прислушиваясь со странным вниманием, словно то был таинственный сигнал, адресованный только ему. Затем лег на матрас и закрыл глаза.

Покрытая грязью дорога шла вдоль моря над темным нагромождением скал, похожих на груды трупов китообразных, выброшенных сюда бурей и блестевших от пены, волны с неукротимой яростью бросались на приступ этих глыб, рассыпаясь на миллионы сверкающих осколков, потом отступали, чтобы ударить без устали с новой силой, с темным и мрачным упорством диких зверей. Меж облаков растерянно скользило солнце. Посетив нескольких больных, Валерио сходил за машиной. И теперь мчался к Красному мысу. Предлог: проверить, что «волчица», то есть Камелия Линарди, выполнила его распоряжение. «Если она не отправила Роберто в больницу, он может умереть». Валерио мог бы позвонить в Кальяри главному врачу, однако Красный мыс неодолимо влек его к себе. Он никак не мог успокоиться после разговора с Фазаро. «Возможно, он пока еще не знает. Возможно, он вообще ничего не знает. В конечном счете, я просто дал себя запугать». Прежде чем закрыть гараж, он заглянул на кухню. Дельфина мирно трудилась, склонив свое лошадиное лицо над раковиной. Она подняла тощий пучок волос, удерживая его на макушке при помощи широких гребенок, украшенных маленькими блестящими камешками. Заметив, в свою очередь, доктора, она кивнула ему и жестом дала понять: «Нет, никаких писем, никаких пациентов в приемной, никаких телефонных звонков».

— Я вернусь в полдень! — крикнул перед уходом Валерио.

Он немного успокоился. «Сандро, наверное, спит наверху. Сегодня же вечером надо повидаться с Пьетро». Пьетро поможет. Дорога нырнула в короткий туннель. У выезда двое карабинеров, сидевших на парапете, взглянули на доктора. «Значит, они продолжают здесь поиски. Следят за окрестностями. Они ничего не знают!»

Он с удовольствием уносил с собой образ двух карабинеров, положивших руки на дула своих ружей. Валерио поздравил себя с удачной мыслью: «Я хорошо сделал, что заехал сюда». Он испытывал облегчение. И за Клару тоже был рад, словно уберег ее от самой настоящей опасности.

Он решил ничего не говорить ей. Зачем ее понапрасну тревожить. Однако он был убежден, что Клара одобрила бы его.

У Красного мыса еще один сюрприз. Приятный сюрприз: двое других карабинеров с оружием на ремне пробирались между кактусов вдоль откоса, дорогу им, видимо, показывал мальчишка в черной куртке. Его чересчур широкая куртка, словно траурный флаг, раздувалась на ветру. Двое крестьян, неподвижно застывших на вершине холма, мрачно и сурово смотрели, как они поднимаются. «Но почему Фазаро сказал мне, что, как и я, считал Гордзоне малосимпатичным?»

После поворота солнце ударило ему прямо в глаза. Ослепленный, он вынужден был притормозить. Вскоре он добрался до Красного мыса, где церковные часы показывали одиннадцать. Валерио быстро нашел дом Роберто Линарди. Он стоял в конце деревни, маленький домишко с потрескавшейся крышей. На веревке, возле шаткой веранды, сушилось белье. Какой-то пес рылся в куче отбросов под окном с открытыми ставнями. Когда машина остановилась, пес повернул голову и быстро убежал.

По первому зову дверь ему открыла старая женщина. Наверняка мать Роберто. На ней было черное платье из грубой материи. Узнав доктора, она застонала и, закусив губы, бросилась внутрь дома. Валерио последовал за ней. В соседней комнате в плетеном кресле дремал Роберто. Луч солнца, проникнув сквозь окно, упал на его впалую щеку землистого цвета. «Так я и думал», — проворчал Валерио.

— Pronto! — сказала старуха, тряхнула сына за плечо. — Il dottore[19]!

— Ты все еще тут? Почему не в больнице?

Оторопевший Роберто попытался подняться.

— Сиди, — приказал доктор сердитым голосом. — Где твоя жена?

— Она стирает в подвале.

Откуда-то чудом появились трое ребятишек. Сгрудившись в углу комнаты, они шмыгали носами, зрачки их маслянистых глаз так и бегали. У всех троих были худенькие мышиные личики, они с удивлением глядели на Роберто и доктора, непрестанно посапывая или поднося к носу почерневшую от грязи ручонку.

— Пускай кто-нибудь из вас сходит за мамой, — сказал Роберто, вытянув свою исхудавшую руку.

— Не надо! — сказала появившаяся вдруг с воинственным видом Камелия. Она с вызовом взглянула на доктора.

— Да, этот бездельник все еще здесь. Да. Я из сил выбиваюсь, чтобы накормить всю эту банду. Что он мне дал, а? Все, что зарабатывал, пропивал. И вот вам результат! Пьяница, весь прогнивший внутри!

Тут она внезапно обнаружила присутствие ребятишек.

— А вы, марш на улицу! Быстро! Паршивцы!

Затем она сняла свой огромный фартук из мешковины и снова повернулась к Валерио.

— Да, доктор, я отдала ему лучшие годы своей жизни, этому прохвосту! Я была девушкой, доктор, он взял меня девушкой. Я была красивой, а этот бандит только и думал, как бы напиться, напиться, и пропивал все свое жалованье, заставляя меня работать. Потому что ничего другого не умел делать, кроме как пить да лепить ребятишек, и если бы я не потеряла троих моих бедных ангелочков, то сейчас бы мне пришлось кормить всю ораву, не считая этой грязной старухи, этой отравительницы, которая сглазила меня! Потому что это она, доктор, она виновата во всех несчастьях, это она приходила к моей матери просить меня в жены своему ублюдку сыну, а я, как дура, согласилась, не противилась, я была бедной девушкой и понятия ни о чем не имела, я погубила свою жизнь, а теперь, если ему суждено сдохнуть, пускай подыхает или пускай его сволочная мать служит ему сиделкой! А я должна работать, надрываться над стиркой, чтобы всех их кормить, так что с меня довольно!

Задохнувшись, она умолкла, лихорадочно поправив падавшие ей на щеки пряди волос. Старуха не шелохнулась. Ее застывший, патетический взгляд был прикован к доктору, в то время как Роберто, бессильно откинув голову за спинку кресла, закрыл глаза.

— Его надо отвезти в больницу, — спокойно сказал Валерио.

— Ну нет! Я этим заниматься не стану! У меня слишком много работы, чтобы терять полдня. К тому же у меня нет ни гроша. Чтобы доехать до Кальяри, надо платить за автобус. А мне нечем.

Она снова вошла в раж и визжала, уперевшись руками в бока, ее слова хлестали, подобно ударам кнута. В комнате стояла фотография, на которой были изображены Камелия с мужем, она влюбленно склонила голову на плечо хвастливо красовавшегося усатого Роберто. Это была старая фотография, безжалостное свидетельство их прежней жизни, того краткого мгновения, когда они, возможно, верили в счастье, хотя всегда жили во мраке. Валерио взглянул на злобное лицо Камелии.

— Я оплачу поездку, — с усилием сказал он. — Я провожу Роберто в Салину. Его мать тоже поедет. Автобус проезжает мимо больницы. Я беру все расходы на себя.

Он чувствовал, как слова обдирают ему горло, словно ощетинившиеся шипами шарики. Но он знал, что его защищает, знал, что только благодаря Кларе он мог противостоять пронзившему его отчаянию. Прикованные к нему взгляды стесняли его, жгли до самых костей.

— Надо собираться, Роберто.

Но никто не шелохнулся. Валерио положил ладонь на руку старухи.

— Вы тоже собирайтесь. Мы едем через пять минут. Нельзя опаздывать на двенадцатичасовой автобус.

Камелия уже ушла. Он догнал ее на веранде.

— Вы проявили много мужества. Но вам его понадобится еще больше.

В ответ она злобно пожала плечами, рот ее распирали ругательства.

— Пускай подыхает. И его грязная свинья мать вместе с ним. Если бы не вы!

Она помахала кулаком и спустилась по лестнице вниз.

Когда они выехали на дорогу, Роберто наклонился к доктору:

— Она хотела заставить всех поверить, будто это моя мать отравила меня. Ну и скотина!

Старуха на заднем сиденье смотрела на пробегающий мимо пейзаж все с тем же выражением затравленного зверя.

— Счастье, что вы приехали. А то я уж собирался послать к вам сына. Она говорила мне: если бы ты умер, гора с плеч свалилась бы! Разве можно говорить такие вещи больному человеку? Она упрекала меня за то, что я пью. Она права. Но если я не буду пить, я пропал. Приходится пить, потому что иначе мне захочется убить ее, убить всех ребятишек и самому броситься в море. Что ни говори, но когда выпьешь, чувствуешь себя намного лучше, внутри теплеет, и тебе становится спокойнее, верно? Но она не понимает. Жалеет, что вышла за меня замуж. Завидует своим подругам, которым больше повезло. Разве я в этом виноват? Она говорит, что жизнь ее не удалась, что она никогда не была счастлива. Да разве такие вещи говорят? Правда в том, что я не всегда мог найти работу. Мне следовало бы поехать работать в Алжир. Или в Тунис. Если бы я не женился, я уехал бы туда и жил бы теперь хорошо, не болел.

В отсутствие жены он снова обрел красноречие закоренелого алкоголика. Но тут возле туннеля они увидели двух карабинеров, преграждавших им путь. Поравнявшись с ними, Валерио остановился.

— Это доктор, — сказал один из карабинеров.

— А этот тип сзади? Спроси у него документы!

Тот, что был помоложе, открыл дверцу и протянул руку к Роберто.

— А ну, давай пошевеливайся.

Старая женщина даже головы не повернула. Своими изуродованными цементом руками Роберто вынул бумажник, достал оттуда засаленное удостоверение личности.

— Все в порядке, — сказал молодой карабинер с плоским, как уж, черепом и зеленоватой кожей, которая вроде бы шелушилась у глаз. — Извините нас, доктор!

Валерио снова тронулся в путь, а Роберто с облегчением откинулся на сиденье.

— Вы видели, доктор?

Он положил руку на свою тощую грудь. Щеки его слегка порозовели. Казалось, он был крайне взволнован этой встречей.

— Они ищут Сандро. По-прежнему ищут Сандро. Обыскивают все машины. Но Сандро надежно спрятался. Пускай себе ищут с самого утра, все равно ничего не найдут. Они обошли все фермы и пещеры. Да! Сандро хорошо сделал, что ухлопал этого негодяя Гордзоне.

— Роберто, — с упреком сказала старуха.

В смотровое зеркало Валерио мог видеть ее, печальную и далекую, с изможденным лицом, обрамленным черным платком, туго завязанным под подбородком.

Роберто зябко поднял воротник пиджака, покрепче затянул тонюсенький шарф вокруг своей облезлой, сморщенной шеи цвета глины и проворчал:

— Ничего! Сандро им так просто не поймать!

На другой день, выйдя от Клары, Валерио отправился на рынок купить кое-какую провизию для Сандро. Он прекрасно понимал, что поступает неразумно. Знавшие его люди не без удивления украдкой поглядывали на него. Солнце сияло на бледном небе, затянутом кудрявыми облачками. Валерио сознавал, что ему предстоит проделать долгий путь сквозь густой и душный лес, где его подстерегали подозрительные взгляды. Навстречу ему попалась молодая женщина. Она несла на голове большой глиняный кувшин и держалась прямо, походка ее была исполнена изящества и благородства, грудь горделиво вздымалась, бедра слегка покачивались. Ребятишки со смехом преследовали сбежавшую козу. А что будет, если обнаружат Сандро! То-то поднимется шум! Но может, эти люди уже знают правду. Может, они сговорились? И в скором времени к нему потянутся чьи-то руки, схватят его за плечи, за ноги.

Он отпихнул ногой голодного пса, преграждавшего ему путь. «Доктор, — обратилась к нему какая-то торговка, — вам не надо картошки?» В ее отвратительной беззубой улыбке ему почудилась насмешка. Он ответил «нет» и пошел дальше. «Oggi si mangia Pasta Cirio vera Napoli»[20]. (Через сотню лет все эти люди умрут. А я? А Клара?) Надо было бежать. В конце улицы, словно шарф на протянутой веревке, колыхалось море. Холмы постепенно окрашивались в розовые, рыжие, коричневые тона, как будто на поверхность поднимался подземный огонь, поджаривая их снизу вместе с грузом уже полыхавших домов и выгоревших сосен. «Не хотите апельсинов, доктор?» — «Нет, спасибо!» Он покинул площадь, свернув на пустынную улочку. «Sole ardente di Sardinia, mago che fa sordere della terra i frutti piu profumati. Aranci! Limoni! Pompelmi di Sardinia!»[21] Вернувшись домой, он увидел Сандро сидящим на полу у кровати с неподвижно застывшим взглядом.

Валерио выложил на стол хлеб, ветчину, сыры, фрукты и бутылку вина. «Жаркое солнце Сардинии!..» Сандро с отупевшим видом повернулся к доктору.

— Послушай, старик, тебе надо поесть, — сказал Валерио.

Опустив голову, Сандро прошептал, что хотел бы вновь встретиться с Магдой, однако Валерио не был уверен, что Сандро это сказал, нет, он вовсе не был уверен и остался стоять возле кровати, положив руку на ее перекладину, в то время как сквозь щели закрытых ставен сочился ужасный, гнетущий, сумеречный свет. «Загубленная жизнь». Со стены улыбался оставленный сицилийской служаночкой образ Богородицы, в точности напоминавший брачную фотографию Камелии Линарди. «Я отдала ему всю свою жизнь, доктор!» Стряхнув с себя оцепенение, Валерио по-братски положил руку на плечо Сандро.

— Я прямо сейчас еду к Пьетро. Мы тебя вытащим. Тебе нечего бояться полиции. Они никогда тебя не поймают.

И снова Сандро поднял на него свои темные глаза, а Валерио захотелось крикнуть ему то, что он обычно говорил некоторым из своих больных: «Больше я ничего не смогу для вас сделать, раз вы сами не хотите жить, не цепляетесь за жизнь, отступаетесь!» Но что касается Сандро, ему, похоже, пришлось бы прокричать это во все горло, словно оба они находились в открытом море на двух разных кораблях, разделенных бездной пенящейся воды. Быть может, существуют магические слова, обладающие даром проникать до глубины души, приносить утешение, утолять все печали! «Ты встретишься с ней на том свете!» — говорили старые женщины, но Валерио опасался сказать что-либо подобное, ибо, услыхав это, Сандро, наверное, попросту плюнул бы ему прямо в лицо.

Он тихонько похлопал его по плечу:

— Посиди тут спокойно. Я скоро вернусь. Не шуми…

Сандро ничего не ответил и даже не шелохнулся, однако Валерио догадывался, что какая-то мысль гложет его. Что внутренним взором он следит за развитием этой жгучей, отчаянной, пагубной мысли.

— Я скоро вернусь, — снова горестным тоном прошептал доктор.

Он тщательно запер дверь, положив ключ в карман пиджака, и спустился по лестнице. Валерио был очень удивлен, столкнувшись в коридоре с Дельфиной.

— Вы что-то рано сегодня пришли, — заметил он.

— Уже девять часов. Я немного опоздала, — сказала старуха.

— Девять часов? — с изумлением переспросил доктор.

Он прошел к себе в кабинет, проверил блокнот с записями сегодняшних дел. Вычеркнул имя Фазаро. Накануне, незадолго до закрытия полицейского участка, он пошел и подписал свои показания. Валерио нарочно выбрал это время, чтобы не встречаться с инспектором. А сегодня утром ему предстояло посетить санчасть шахты. «Вот и увижусь с Пьетро». Пьетро работал там с прошлого понедельника. «Мне он необходим». Ему требовался совет, какая-нибудь направляющая идея, да просто ориентир. И в этот момент он обнаружил, что Дельфина наблюдает за ним из глубины коридора. Но она отвела взгляд, как только заметила, что доктор направляется к ней.

— В чем дело? Что с вами? — тихо, но зло спросил Валерио.

— Но… Я пришла… Вы не завтракали. И я хотела спросить, надо ли готовить завтрак…

— Нет, спасибо, — проворчал он.

В горле у него пересохло. Он выпил стакан воды. «Черт побери! Только бы Сандро соблюдал осторожность! И только бы этой старухе не пришло в голову взобраться наверх и подслушивать у двери. Она наверняка шпионит за мной. Может, она видела меня на рынке!»

Он поставил стакан на стол в кухне. За его спиной Дельфина гремела кухонной утварью, словно желая тем самым выразить свое недовольство. Взглянув на нее, он заметил ее помрачневший взгляд, ее побелевшие, поджатые губы.

— Извините меня, — сказал доктор. — Я что-то нервничаю сегодня.

Он вернулся к себе в кабинет. Может, она смеялась за его спиной! Может, она все уже знает? Может, ее успели допросить до того, как она ушла из дома! Голодный пес, которого он отпихнул утром, не шел у него из ума, куснул его в сердце, с яростью разорвав тот тонкий покров, который защищал Клару. «Если они обнаружат, что я спрятал Сандро, меня арестуют. Меня разлучат с Кларой». Положив локти на стол, он обхватил голову руками. «Это огромная жертва, Сандро! Ты, как никто другой, должен понимать это. Месяцы разлуки с Кларой». Никелированные инструменты безжалостно поблескивали за стеклом. «Но мы с тобой мужчины, Сандро, а есть вещи, которые мужчина должен или не должен делать, иначе он больше не мужчина, а пес с перепачканной отбросами мордой, который боится кнута. И я спасу тебя, Сандро, потому что ты пришел просить у меня убежища. И хорошо сделал, да, хорошо сделал, ведь мы с тобой братья, и я тебя не брошу». Тут зазвонил телефон, и он со вздохом снял трубку. Звонила госпожа Франческа Маркези, которая просила его приехать, она напоминала, что сегодня начинается второй курс предписанных им уколов.

Чтобы добраться до дома Маркези, надо было миновать целый ряд улочек, окаймленных садами. И вот, наконец, посреди пальм появился сам дом. Позади него простирались земли, засаженные оливковыми деревьями. Две огромные сосны стояли по бокам от входа, над которым висела великолепная лампа из кованого железа. Франческа Маркези пригласила доктора в маленькую гостиную, забитую коврами, подушками и драпировками.

— Мой муж на охоте, — с улыбкой сказала Франческа. Ее немного презрительная улыбка наделяла фразу определенным смыслом: «Вот видите, каким дурацким занятиям предается этот скот? И подумать только, что я его жена, представляете себе?» Ей было тридцать три года, она страдала из-за своего маленького роста и всегда носила обувь на высоких каблуках, отчего немного подпрыгивала. Волосы у нее были очень темные, лицо — круглое, взгляд — дерзкий. Валерио знал, что она имела «виды» на него, и потому остерегался. В то утро на ней был легкий пеньюар со смелым вырезом, который распахнулся, когда она упала в кресло, обнажив свою ногу с тщательно удаленными волосами. Голос у нее был резкий, движения живые, она много смеялась. Очень властная, она держала в строгости и рабочих и прислугу и любила хвастаться своей энергией, «силой духа». Между тем, благодаря нескромности ее служанок, стало известно, что она часто плачет тайком, появляясь затем с покрасневшими глазами и опухшим лицом.

— Воду уже кипятят, дорогой доктор, — сказала она, придавая своему голосу чарующие интонации. — Надеюсь, после этих девяти ампул ревматизм оставит меня в покое?

— В сентябре снова придется провести курс уколов, — ответил Валерио.

— Значит, я снова буду иметь удовольствие видеть вас и принимать у себя дома.

Наклонив голову, она бросила из-под полуопущенных ресниц лукавый взгляд и кокетливо улыбнулась.

— Чтобы пришел доктор, мне достаточно сказаться больной, — молвила она, — но что надо сделать, чтобы у моего друга Луиджи Валерио появилось желание заглянуть сюда иногда и составить мне компанию?

— У меня так много работы, — непринужденным тоном сказал Валерио.

— Знаю, знаю, но не настолько же, чтобы пренебрегать теми, кто вас любит, не уделять им ни минуты, совсем забросить их, забыть?

«Весь арсенал наготове», — подумал Валерио, с философским спокойствием дожидаясь, пока принесут шприц. Франческа смотрела на доктора, не переставая улыбаться. Собираясь делать пресловутые уколы, она неизменно отвергала услуги медсестры или акушерки, под предлогом того, что эта маленькая процедура внушает ей неодолимый ужас и что лишь легкая рука Валерио помогает ей сносить такие тяготы. Однако это вовсе не мешало ей падать порою на руки доктора и требовать воздуха, при этом она с поразительным проворством расстегивала свою блузку. Но Валерио оставался холоден, как камень, и в один прекрасный день это послужило причиной довольно вульгарного и малоприятного замечания: «Вы никак не Дон Жуан, вы скорее Командор!» Однако он хорошо ее знал и неизменно противопоставлял ей все то же холодное терпение. Ему было известно, что муж ее — грубый малый, который дурно обращается с ней, предпочитая ей деревенских девок. В трех принадлежавших ему поместьях полно было его незаконных отпрысков, уверяли даже, будто он взял в любовницы одну из своих собственных дочерей четырнадцати или пятнадцати лет. В Салине его видели редко, и появление там этого бородатого, скверно пахнущего, громогласного великана тут же сеяло панику среди челяди и прислуги.

Наконец, горничная принесла маленькую кастрюлю, из которой шел пар.

— Хорошо. Поставьте же сюда и ступайте, Наталиа, — приказала госпожа Маркези и тотчас же начала жалобно стонать: «О! Доктор! Вы не сделаете мне больно, правда? Все будет как раньше! Это ужасно! Что за пытка! Боже мой!»

Но как только Валерио кончил наполнять шприц и укрепил иглу, она проворно подняла подол пеньюара, с очаровательным бесстыдством выставив напоказ свое прекрасное золотистое тело до самой поясницы, не прекращая при этом ворковать, вздыхать и причитать.

— Вот и все, — сказал Валерио. — Надеюсь, я не сделал вам больно?

— О, нет, — сказала она с пугающей лаской в голосе. — Вы — вы никогда не делаете мне больно.

— Ну что ж, до завтра, дорогая госпожа Маркези. Однако рекомендую вам пройти небольшой курс лечения в Вальдивиано. Это наверняка поможет.

— О, да! Я уверена, что вы избавите меня от этих невыносимых болей. Представьте себе, я не могу спать по ночам, моя рука словно наливается свинцом.

— Все пройдет. Немного терпения.

— Вы уже уходите?

— Мне пора ехать на шахту. В этот день я всегда посещаю тамошнюю санчасть.

— Хотите чего-нибудь выпить со мной?

— О! В такой ранний час ничего. Правда. Благодарю вас.

Франческа так и сверкнула своими красивыми глазками. Она скривила губы с огорченным видом:

— Вы нехороший.

Эта комедия раздражала Валерио. Он собрался уже уходить, когда молодая женщина сердито заявила:

— Если бы вы знали, как я одинока и несчастна! Не всем же так везет, как госпоже Гордзоне!

— Везет?! — воскликнул Валерио.

— О, да будет вам известно, что ее муж был не лучше моего! И я рада, что убийцу так и не нашли. Надеюсь, он укроется от господина Фазаро. Да я не далее как вчера вечером сказала ему, что, если бы Сандро Галли пришел ко мне просить убежища, я бы его спрятала.

— Почему вы ему так сказали? — спросил Валерио, не глядя на молодую женщину. Он боялся увидеть в ее глазах опасность, приближающуюся, вполне определенную, неминуемую. Он медленно застегивал свою сумку. Пальцы его действовали как бы сами по себе. Что он сейчас услышит от этой сумасшедшей, которая, возможно, спит с Фазаро? Должно быть, ей удалось выманить у инспектора кое-какие признания относительно убийцы и результатов поисков.

— Да, — продолжала Франческа, — господин Фазаро уверен, что убийца скрывается в городе, что в тот вечер после совершенного преступления он вовсе не бежал в поля, а остался здесь, что кто-то прячет его, вы понимаете?

— Ну разумеется! — буркнул Валерио. Ему вдруг почудилось, будто он оказался один на пустом вокзальном перроне, да к тому же еще ночью, и не может никуда бежать со своими ненужными чемоданами, а перед ним расстилаются рельсы, тоже никому не нужные. Язвительный голосок Франчески снова обрушился на него, затопив, словно поток горячей воды:

— Само собой разумеется, добрые люди, которые хотят защитить этого бедного Сандро, должны знать, что им это может очень дорого обойтись. Очень, очень дорого.

— В самом деле? — сказал Валерио и немного повернулся — так, чтобы на этот раз взглянуть молодой женщине прямо в лицо.

— Это сказал мне господин Фазаро. В таких случаях законом обычно предусматривается минимум два года тюрьмы. Но, конечно, это может обойтись еще дороже.

— Конечно, — очень спокойно прошептал Валерио.

Маленькое личико японской куколки выражало всего лишь безобидную глупость. «Не может быть, чтобы Фазаро предложил несчастной Франческе разыграть эту нелепую комедию».

— Похороны господина Гордзоне состоятся сегодня утром в одиннадцать часов. Вы, конечно, пойдете, доктор?

— К сожалению, нет. Мне надо непременно побывать в санчасти на шахте. Я должен осмотреть раненых.

— Раненых?

— Да. Там недавно произошло несчастье.

— А-а, — молвила Франческа. И так как она повернулась, чтобы взять сигарету из лежавшего на столе портсигара, Валерио успел услыхать голос Сандро, простонавшего где-то у него внутри: «Спасите меня». Хотя, возможно, это Гордзоне умолял его или Магда, а может, и он сам, ну конечно же, он сам — то самое существо, бывшее им и находившееся в плену своей жалкой тюрьмы — его плоти. Едва различимое чирканье спички заставило его вздрогнуть. Он увидел двух блестящих змеек, глядевших на него из глубины глаз госпожи Маркези, двух крохотных змеек, внезапно погасших в тот момент, когда Франческа бросила спичку.

— Я знаю, — сказала она. — Вы сами не курите и, наверное, сердитесь на меня за то, что я курю.

— Я на вас не сержусь, — угрюмо ответил Валерио.

А сам подумал: «Я сделал то, что должен был сделать. И это Добро. Но Клара, поймет ли это Клара?» Его заинтриговал таинственный знак на ковре, очень простой рисунок, однако ему требовалось немедленно разгадать его магический смысл. Вытянув ногу, он накрыл мыском ботинка красную черту, похожую на жало.

— О чем вы думаете? — жеманно произнесла Франческа. — Нехороший! Как вы далеки от меня!

— Извините, госпожа Маркези. Мне пора ехать. Я схожу за машиной и поеду на шахту.

— Да, да, — сказала она, с лукавым видом поднося палец к виску, — у вас, наверное, есть красивая подружка, из-за нее-то вы и пренебрегаете мной. Разве не так?

— До встречи, — холодно сказал Валерио.

Она удержала его за руку.

— Вы не сердитесь на меня? — спросила она, поднимая брови дугой.

— За что же?

— Я так скверно веду себя с вами!

Валерио захотелось отхлестать ее по щекам. Сумасшедшая! Но, быть может, следовало с большим вниманием выслушать ее слова. Не Фазаро ли говорил сейчас ее устами, и не он ли с насмешкой смотрел на него, спрятав свои глаза на дне глаз Франчески? «Два года тюрьмы, Клара!» Валерио поспешно вышел. «Уж лучше умереть». Он свернул на маленькую улочку, снова повторив, что готов убить себя, и вдруг, почувствовав внезапно свободу, ощутил радость шагать в полном одиночестве в ярких лучах солнца, средь нежных, умиротворяющих, зловещих и утешительных запахов садов.

Закончив обход, Валерио закрылся в своем кабинете в санчасти. Раненые чувствовали себя хорошо. С этой стороны ему нечего было опасаться. Когда в полдень сирена возвестила о перерыве на обед, он послал мальчишку за Пьетро, который работал на складе взрывчатых веществ. Под окном прошел состав вагонеток с шахтерами, направлявшимися в столовую. У мужчин были суровые лица, покрытые рыжеватой пылью, все они казались молчаливыми и серьезными.

— Бедные люди, — подумал доктор.

Он взглянул на искрящееся небо, на холмы, утыканные почерневшими кустиками, и его пронзило острое чувство тревоги, словно сзади к нему кто-то подкрадывался, чтобы схватить за шею и задушить.

«Фазаро не стал бы медлить, если бы заподозрил меня. Он поговорил бы со мной или допросил бы Дельфину, а то и произвел бы обыск». Валерио знал, что все глубже погружается в бездонную пещеру. «Почему? Зачем?» — кричала Клара. У него еще была возможность вернуться назад, к маленькому дружескому огоньку, но он предпочитал идти вперед в одиночку, не отвечая ни на какие призывы.

— Рад видеть вас, доктор, — сказал Пьетро, внезапно появляясь перед ним.

Лицо его по-прежнему напоминало лицо какой-нибудь старухи. Но солдатской шинели он больше не носил, на нем была спецовка цвета хаки. Зажав в руках фуражку, он улыбался, не переставая переминаться с ноги на ногу.

— Садись, мне надо поговорить с тобой, — сказал Валерио.

— Неужели речь пойдет о Сандро? — вытаращив глаза, спросил Пьетро.

— Да.

— Я так и думал. Полицейские приходили на другой день после случившегося. Допросили несколько человек и меня тоже.

— Чего они хотели?

— Э-э, конечно же, искали Сандро, им было известно, что я его друг. Они спрашивали меня, не говорил ли, случаем, Сандро, что собирается убить Гордзоне. Само собой, я сплутовал. Сказал, что Сандро никогда не говорил ничего подобного.

— И хорошо сделал.

— Вам известно, что они получили подкрепление?

— Какое подкрепление?

— Легавых из Неаполя. Они прилетели самолетом вчера вечером. Они в бешенстве из-за того, что не могут его найти.

— Я этого не знал.

— Надеюсь, что, в конце концов, дело у них сорвется. Надеюсь, Сандро в надежном месте. Ходят слухи, будто он спрятался в городе. А я думаю, что он скорее всего бродит где-нибудь в лесах.

— Он у меня, — устало сказал Валерио.

— Черт возьми, доктор! И вы мне так просто это выкладываете? Да это уму непостижимо!

Оба мужчины с минуту молча глядели друг на друга. В печальных глазах Пьетро трепетал отблеск страха. «Ничего не поделаешь, — раздавался в голове Валерио крик огромного петуха, который хлопал крыльями, и звук этот болью отзывался в висках. — Ничего не поделаешь!» А другой голос нашептывал: «И это может мне стоить двух лет тюрьмы! А у меня есть женщина, которую я люблю, и мы оба умрем, если нас разлучат». «Идиот!» — кричал петух, продырявливая ему изнутри череп крепкими ударами клюва.

Зазвонил колокол столовой. Его слабый звук растворился в слепящем воздухе. «Два укола. Два укола стрихнина. И мы ляжем, Клара, бок о бок! Клара, любовь моя!..» «Идиот!» — протрезвонил петух из глубины следовавших один за другим длинных гулких залов. Лицо Пьетро расплылось перед ним, словно восковая маска от печного жара.

— Я могу вам помочь? — спросил потрясенный Пьетро.

— Да. За этим я и приехал к тебе. Потому что боюсь, что его, в конце концов, обнаружат. Мы должны спрятать его в надежном месте. Надо найти способ.

— Ну конечно, — сказал Пьетро.

Снова наступило молчание.

— Доктор, здесь не все товарищи сходятся во мнении относительно преступления, но все хотят, чтобы Сандро выпутался. Не все одобряют убийство Гордзоне. И все-таки мы можем рассчитывать на них…

— Ты с ума сошел! — проворчал Валерио, почувствовав, что руки его вспотели. Еще более липкий пот начал струиться у него под мышками. Черт возьми, да он совсем спятил! Доверить столь важный секрет такому болвану, как Пьетро! Теперь он пропал! Он обхватил голову руками. — Пьетро, — прошептал доктор умоляющим тоном. — Ты не должен никому ничего говорить. Это наш с тобой секрет… Никому ни слова!

Образ Пьетро теперь странным образом полностью исчезал. «Помнишь, Клара, нашу первую поездку в Буджеру? Огромный пляж, зеленые волны. И то счастье, что заставляло биться наши сердца, твое и мое, наши сердца, которые никогда уже не перестанут биться вместе, никогда, во веки веков. Твои глаза, Клара, твои ласковые глаза, дорогая, в которых я видел свое отражение, словно сам Господь Бог следил за мной взглядом, твои глаза не давали мне сомневаться, заставляя понять, что смерть — это вовсе не конец тайны, а триумфальная арка, только начало, праведный путь!»

— Чего вы хотите от меня, доктор?

Валерио поднял руку, как бы говоря: «Да разве я знаю?», однако рука показалась ему тяжелой, словно затянутая огромной латной рукавицей. Итак, стало быть, выхода нет. Пьетро внимательно смотрел на доктора.

— У меня идея, доктор.

— Какая?

— Мой двоюродный брат через неделю должен вернуться из Палермо. У него маленький парусник. Он плавает между Салерно и Сицилией. Если вы оплатите путешествие, я уверен, он согласится взять Сандро и доставить его в Тунис или в Алжир. Чтобы управлять его судном, нужны два человека. Я поплыву вместе с ним и Сандро, чтобы на обратном пути брат был не один. Все должно получиться.

— Да, — сказал Валерио. — Я оплачу путешествие. Ты уверен, что твой двоюродный брат согласится?

— Уверен. Все будет просто, вот увидите. Мы отчалим от берега глубокой ночью. Вы кого-нибудь знаете там, на том берегу?

— Знаю? Да… В Тунисе.

— Надо предупредить его, чтобы он помог Сандро на первых порах.

— Я предупрежу.

Проблемы больше не было. Сандро будет спасен. Клара будет спасена. И снова им овладело оцепенение. Он уже не знал, откуда доносится грохот, который он слышит, действительно ли от второго состава вагонеток, выехавшего на площадку под окном санчасти?

— Пойду в столовую. Значит, договорились, доктор?

— Приходи ко мне вместе со своим двоюродным братом. Когда стемнеет. Пройдете через сад, ладно?

…Он остался один. Суждено ли и ему когда-нибудь отправиться в Южную Америку, распластавшуюся в океане, словно благодатный рай? В Южную Америку вместе с Кларой, которая станет еще моложе и красивее, чем всегда, еще любимее, да, с Кларой, после того как кончится эта агония, потеря всей его крови. В этот час, должно быть, заканчивается погребение Гордзоне среди могил, уже поросших весенней травой. И тут вдруг между живых стеблей его воспоминаний промелькнул поддельный: Анджела!.. Скоро вернется Анджела! Валерио встал. Значит, конца еще не видно! С маленькой площади до него доносились крики. Ему почудилось, будто его осаждает огромная толпа, освистывая его и требуя смерти.

— Да что с тобой, дорогой? Почему ты такой грустный и нервный?

Клара задержала его, когда он уже собрался уходить. «Прекрасные глаза! Нежная душа!» — подумал Валерио, поглаживая ее плечо. Надо было успокоить ее, рассеять это беспокойство. «Я вымотался до предела!»

— Со мной ничего, Клара. Может, я немного устал.

— Хорошо! Поедем в субботу в Буджеру. Отдохни хотя бы два дня…

— А мои больные? Ты хочешь, чтобы я их бросил?

Улыбнувшись, он привлек молодую женщину к себе. Но в голове у него с молниеносной быстротой крутилась страшная фраза: «Я не смогу жить вдали от тебя; так долго и так далеко…» Она скручивалась, раскручивалась и снова скручивалась, ему никак не удавалось забыть эту фразу. Казалось, она навечно запечатлелась в его измученной душе. «Soffite di nevralgie, mal di testa, mal di denti, dolori periodici?.. Antidolorifico Veramo!»[22] Хорошо, хорошо! Одна таблетка, и всякая боль исчезнет. А как быть с моей?

— Мы поедем в Буджеру. Обещай мне, — настаивала она.

— Ладно. В субботу едем в Буджеру. Но погода будет плохая.

— Тогда мы проведем время в нашей маленькой гостинице. Будем смотреть на море.

— Надеюсь, чтобы скрасить наше пребывание там, ты позволишь нам заняться другими играми?

— Всем, чем пожелаешь, любовь моя.

Она прижалась к нему.

— Как я тебя люблю! — сказала она тихо с затаенным оттенком страдания в голосе. — Без тебя я ничто, Луиджи. Вдали от тебя я не живу, я становлюсь тенью…

— Клара, — взволнованно прошептал он, ощущая резкие и частые удары сердца.

Голова Клары лежала у него на плече, от ее волос пахло вербеной. Он чувствовал нежное прикосновение груди Клары, словно две легкие птички опустились на его собственную грудь.

«Женщина! Женщина!» — чудился ему чей-то голос, а солнце тем временем разливалось по полу, словно лужа крови.

— Что со мной станется без тебя, дорогой?

Все тот же шепот раздавался теперь у самого его уха.

— Что со мной станется без тебя? Все опустеет и потеряет смысл, любовь моя, любовь моя…

В самом сердце вспыхивали тысячи и тысячи огоньков, оторвавшихся от солнечного потока, лившегося в окно на большие красные плитки пола.

— Без тебя я пропаду!..

Это было похоже на вырывавшийся из глубины пропасти зов, приглушенный расстоянием, и все-таки он его понимал, о, как он его понимал, словно в другой жизни испытал уже эту горечь одиноких дней, убогих ночей, минут, когда опустошенная душа внезапно жаждет смерти! Он поднял голову Клары и увидел, что она плачет. Тогда он нежно поцеловал ее и стал успокаивать, точно отчаявшегося ребенка.

— Надо верить, Клара. Я люблю тебя, верь мне.

Надо бороться — «Господь смилуется над нами», — дать отпор темным силам, отвоевать Клару.

— До вечера, — прошептал он, слегка отстранившись от нее.

— До вечера, — ответила она, пытаясь улыбнуться.

Тонкая пелена облаков начала заволакивать небо, когда он ступил за ограду полицейского участка. «Ничего страшного!» Почему он сказал госпоже Арджелли, что нет ничего страшного? Сильный порыв ветра всколыхнул листву. Тринадцатилетняя малышка Арджелли провожала его взглядом. «Ничего страшного!» Еще одна тяжесть добавилась ко всем остальным. Караульный читал газету, где крупный заголовок гласил: «Беспорядки в Каире!» Он встал, сложив газету. «…В Корее бомбардировщики Соединенных Штатов…»

— Мне нужен инспектор Фазаро.

— Он занят. Пойду посмотрю, может ли он принять вас.

Тщательно застегнув пальто, Валерио вытер руки. Они были горячие и влажные.

— Можете войти, — сказал караульный.

— Как поживаете? — послышался голос Фазаро, прежде чем доктор успел заметить его за столом в наброшенном на плечи плаще, с сигаретой в зубах. Он был не один. Двое мужчин сидели напротив него. Они поднялись, как только вошел доктор, более тучный присел на маленький столик у окна. Другой же, кивнув на прощанье, ушел совсем.

— Какой сюрприз, доктор! Чем могу быть вам полезен? — спросил Фазаро радостным тоном.

— Но вы ведь заходили ко мне сегодня утром. Наверное, что-то хотели сказать.

— Я?

Фазаро повернулся к тучному полицейскому, словно призывая его в свидетели полного своего неведения, затем со смехом воскликнул:

— Ах, да! Прошу прощения! О, не стоило беспокоиться. Это сущая малость!

«Комедия», — подумал Валерио, изловчившись сесть в кресло, откуда можно было наблюдать за обоими инспекторами сразу.

— Возможно, я преувеличиваю, когда говорю: «сущая малость»… Мне показалось, вас может заинтересовать полученное мною утром известие.

Валерио ждал, сохраняя невозмутимость и положив обе руки на подлокотник кресла, такие послушные и безупречно спокойные руки, за которыми мог наблюдать кто угодно, нет, они не дрожали, в этом легко было убедиться…

— Старик Фуоско покончил с собой этой ночью в своей камере в Кальяри.

— Вот как! — только и сказал Валерио, слегка наклонив голову.

— Он повесился на решетке окна при помощи веревки, которую сделал из разорванной одежды. Проходя мимо вашего дома, я остановился, чтобы сообщить вам конец этой печальной истории. А как чувствует себя девочка?

— Хорошо. Теперь она вне опасности. Хотя кое-что вылечить будет гораздо труднее, чем ее тело. Кто может предугадать последствия такого удара для детской души?

— Это верно, — согласился Фазаро.

В эту минуту Валерио мог бы встать. Все, казалось, было уже сказано, однако он инстинктивно чувствовал, что этой встречи ждали и что тучный полицейский с головой боксера оказался тут не случайно. К тому же он не спускал глаз с Валерио. Его волосатые кулаки лежали на широких коленях. На нем были тяжелые потертые башмаки из черной кожи. «Они ничего не знают», — подумал доктор. Однако он чувствовал, как позади него отряд солдат готовит оружие, прилаживая его на спине, отряд солдат-призраков, все как один с фиолетовой головой, увенчанной коротким голубым пламенем.

Валерио не смог спокойно усидеть на месте и заерзал в кресле. Под конец с пылающим горлом он в нетерпении оглянулся. Сзади никого не было. Тучный полицейский казался очень удивленным; он в задумчивости медленно провел пальцами по губам.

— На мой взгляд, судьба старика Фуоско ожидает и Сандро, — уверенным тоном заявил Фазаро. — Вы с этим согласны, доктор?

— Возможно, — ответил Валерио.

— По логике вещей, этот несчастный уже должен был бы покончить с собой. Но он у кого-то спрятался. Это ненадолго оттягивает его решение. И все-таки он человек конченый, можно сказать, мертвец. Если бы его не поддерживали в этот момент, не окружали вниманием, заботой, он наверняка выбрал бы единственный оставшийся ему теперь путь.

— И вы полагаете, что он кончит именно так — рано или поздно? — спросил Валерио.

— Безусловно. Весь смысл жизни для него заключался в Магде. Вы же сами знаете, как страстно он любил ее. Он пережил ее вместо того, чтобы в тот же вечер покончить с собой, и как раз потому, что у него сохранялся последний предлог остаться в живых: отомстить Гордзоне. А когда Гордзоне не стало, жизнь потеряла для него всякий смысл. Вам не кажется, доктор, что я перегибаю палку в своих рассуждениях?

Мысль Валерио заработала с невероятной быстротой, он пытался отыскать выход, найти ответ, избежать ловушки, ибо речь наверняка шла о ловушке.

— Посмотрим, — глухо отозвался он. — Факты докажут правоту или неправоту ваших рассуждений.

Жалкий ответ, но его все равно бросило в жар, он весь обливался потом, словно комнату сильно топили.

Надо было сказать, что Сандро хотел выстрелить не в Гордзоне. Он, Валерио, знал это. Он, Валерио, понимал это. Он был единственным, кто понял. Сандро стрелял в Гордзоне, но не только в Гордзоне. И если Сандро удастся перебраться в Тунис, чудо, возможно, свершится. Быть может, Сандро согласится жить. Надо попробовать добиться невозможного. Речь идет о человеке, о том, чтобы спасти человека. А те, что сидят напротив, хотят наказать его, и только. Они рассуждают, как стражи зверинца. «Молчать, молчать! Главное, молчать!» — думал Валерио, догадываясь, что подбирается к кратеру вулкана. Он приближался к нему, не имея возможности избежать неотвратимого рока. Но он не позволит поглотить себя. У него не было сомнений: чтобы одержать победу, достаточно шагать прямо навстречу опасности.

— У вас есть подозрения? — спросил он инспектора.

— Подозрения? Ах, вы хотите сказать… Вы, конечно, хотите знать, кого мы подозреваем в укрытии Сандро? Да всех, доктор! Мы подозреваем решительно всех. Наше ремесло требует подозревать всех. Любые предположения допустимы, и даже вас, доктор: мы можем подозревать даже вас!

Засмеявшись, он откинулся на спинку стула. Зато тучный полицейский не шелохнулся, храня свою грозную неподвижность. А Валерио вдруг почувствовал себя в окружении огня. «Я пропал!» — подумал он. Из кратера на него пахнуло обжигающим паром, размягчившим его до самых костей. К счастью, Фазаро снова заговорил. Голос его прорывался сквозь тяжелую завесу пепла, сквозь дикое урчание пожара.

— Но, думаю, наше маленькое предупреждение в газетах заставит задуматься неосторожных. Хотя вы не читаете газет, доктор. Так вот! Мы проинформировали наше бесстрашное население о том риске, которому подвергает себя человек, пожелавший помочь убийце укрыться от правосудия. Я ведь уже говорил вам: время, как мне кажется, работает на нас.

В этот момент кто-то постучал в маленькую дверь, находившуюся за спиной Фазаро.

— Да! — крикнул инспектор.

Появился служащий и, протянув какой-то листок, тут же исчез.

Пока Фазаро читал, доктор успел немного прийти в себя. Неужели это комедия, чтобы заставить его понять, что ему следует без скандала выдать Сандро? Что в таком случае его проступок против закона будет забыт? Но он никогда не выдаст Сандро. К тому же подобные предположения были чистым безумием. Ему было страшно, а испугавшись, он потерял голову, вообразив самое худшее. Эти люди ничего не знали.

«Мы не поедем в Буджеру, Клара. Я обманул тебя. Мы не поедем в маленькую гостиницу на берегу моря. Возможно, нам никогда больше не суждено туда поехать». И хотя внутри у него что-то плакало, он знал, что не выдаст Сандро, что будет драться у своего дома и в самом доме, дабы защитить его от красавчика Фазаро, от глупой и бесчеловечной логики Фазаро. В нем крепла злобная решимость. Фазаро наклонился над письменным столом, любезно сказав:

— Это для вас, доктор. Само собой разумеется, мы сейчас проверяем как телеграфную, так и телефонную связь. А также почту. Кто-то может попытаться переправить нашего несчастного Сандро в Алжир или Тунис, поэтому нам следует принимать все меры предосторожности. В настоящий момент мне сообщили содержание телеграмм, полученных сегодня утром. Прошу прощения за то, что мне приходится читать строки, адресованные вам госпожой Валерио: «Прибываю вместе с отцом на борту „Портичи“ в пятницу около полудня». Вы видите, я счастлив первым сообщить вам эту добрую весть. Правда, вернувшись домой, вы найдете у себя и саму телеграмму. Примите мои поздравления, дорогой доктор.

В голосе его не было ни тени иронии. Он говорил с привычной для него непринужденностью. Валерио вслушивался в его слова с изматывающим вниманием.

— Спасибо, — проговорил он едва слышно.

Пот струился по его спине. Он с трудом дышал этим перегретым воздухом, иссушавшим легкие. Бросив тревожный взгляд в окно, он увидел фасад казармы карабинеров, закрученное вокруг своего древка полотнище флага и старую, плохо стертую надпись: «Credere — Obbedire — Combattere»[23].

— Ну вот, доктор! Теперь вы счастливы. Надеюсь, госпожа Валерио возвращается в добром здравии?

— Пребывание в Альпах пошло ей на пользу, — ответил Валерио.

— И вы не будете больше жить в одиночестве в этом огромном доме. Если позволите, доктор, я хотел бы задать вам один маленький вопрос.

— Прошу вас, — сказал, насторожившись, Валерио.

Стало быть, эта гнусная комедия все еще продолжается и будет длиться до тех пор, пока ему, возможно, не скажут: «Вы арестованы!» При этой мысли гнев окатил его кипящей волной.

— Как бы вы поступили, окажись вы на месте прокурора в деле Сандро? — сказал инспектор, радостно улыбаясь.

— В деле?.. Но я понятия не имею!

— Да, какого приговора потребовали бы вы для убийцы Гордзоне, хотел я сказать. Я люблю задавать этот вопрос и зачастую получаю на него весьма поучительные ответы.

Валерио взглянул ему прямо в глаза. Ловушка, зияя, открылась перед ним, однако он не отступил. «Клара, любовь моя, единственная моя любовь!»

— Оправдания, — сказал он, и слово это, казалось, вырвалось из самых глубин его существа.

— Оправдания? Прокурор требует оправдания? Вы шутите, дорогой доктор. В первый раз я слышу такой ответ. До сих пор мне довелось услыхать немало любопытного, но оправдание!..

Он рассмеялся своим молодым, звонким смехом, обнажившим его великолепные, чересчур белые зубы.

— Погодите. Вы забываете о преднамеренности! У нас есть свидетельства! Сандро давно уже грозился убить своего врага. Гордзоне, безусловно, не был благодетелем. Однако мы живем в организованном обществе, черт побери!

Валерио чувствовал, что тучный полицейский наблюдает за ним, и этот взгляд невыразимо стеснял его.

— Я хочу сказать, что Сандро человек несчастный, — с усилием произнес он. — И потому, мне кажется, не следует мучить его еще больше.

— Конечно, конечно! — сказал Фазаро на этот раз кислым тоном. — История его не может оставить равнодушным. Я понимаю. Молодая пара. Оба страстно любят друг друга. Она умирает. Но ведь убит человек! А вы говорите — оправдать, доктор! Не думаете же вы об этом всерьез!

— Я думаю об этом всерьез.

— Яснее не скажешь! — воскликнул Фазаро и развел руками. — Ну что ж, дорогой доктор, не хочу вас больше задерживать.

Валерио уже встал. Он попрощался легким кивком головы, но Фазаро подошел к нему и проводил до самой двери.

— Я рад за вас в связи с возвращением госпожи Валерио, — сказал он на пороге. — Еще раз примите мои поздравления!

Выйдя на улицу, доктор заторопился. Его охватило безумное желание обнять Клару. И в то же время он чувствовал себя очень усталым, ноги едва держали его. «Sole ardente di Sardinia», говорила стена. Ему только что удалось избежать кораблекрушения. Он лишился сил, но остался жив. В его пылающей голове умирала любая мысль, превращаясь в липкую массу. «Чего они ждут, чтобы арестовать меня? Чего они ждут?» Всей душой он ненавидел Фазаро. «Что за гнусная игра? К чему эти поздравления, он же знает, что Клара — моя любовница! Зачем?» Он вошел в дом. Дельфина была в столовой.

Повернувшись к нему, она крикнула своим пронзительным совиным голосом:

— Для господина телеграмма. Я положила ее на письменный стол!

Взяв телеграмму, он в спешке разорвал ее, открывая.

«Прибываю вместе с отцом на борту „Портичи“ в пятницу около полудня. Целую. Анджела».

«Целую», — написала Анджела. Он вспомнил, что Фазаро не стал читать ему этого слова.

Звали его Эуженио Казелла, весь предыдущий день он разгуливал по Салине, подолгу задерживаясь у стойки «Палермо», где он пил самые невероятные смеси спиртного. В конце концов, стало известно, что он послан крупным миланским иллюстрированным журналом, чтобы сделать репортаж о деле Гордзоне. Он бродил по улицам с болтавшимся у него на шее на тонком кожаном ремне фотоаппаратом, бившим его по животу. Среднего роста, очень смуглый, с опухшим лицом, он носил непромокаемую куртку, стянутую в талии, и фетровую серовато-зеленую шляпу с узкими полями, украшенную петушиным пером и сдвинутую на затылок. Эта удивительная шляпа была покрыта пятнами и казалась плотно пригнанной к его огромной непокорной шевелюре. В пятницу около десяти часов утра Валерио встретил его на дороге на выезде из Салины. Он делал знаки, размахивая кулаками и показывая большим пальцем в сторону Кальяри. Пока машина набирала скорость, Казелла, едва успев представиться, начал ошеломляющий монолог, сопровождая свои слова всевозможными жестами и гримасами. Руки его летали вокруг резинового лица, которое непрерывно то морщилось, то вытягивалось, то сплющивалось. Валерио осторожно спросил, закончил ли он свое расследование.

— Пока еще нет, доктор! Мне предстоит встретиться кое с кем в Кальяри. Что касается этого Сандро, то полицейские рано или поздно схватят его. Меня же лично интересует совсем другая сторона этой любопытнейшей истории. Гордзоне находился у своей любовницы. Красивая, говорят, женщина. Мое начальство требует фотографию. Сделаю, конечно, что смогу. Итак, Гордзоне находился у нее, и этого болвана вызвали из-за продажи отеля. Ладно. Он знал, что рискует, но миллионы одержали верх над страхом. Чтобы не упустить свой шанс, он поехал вместе с англичанином, и его ухлопали. История поучительная. Естественно, я хочу отыскать англичанина. Ведь Смерть-то, по сути, это же он! Вы с этим согласны, доктор? Он взял Гордзоне за руку и преспокойно подставил его под револьвер Сандро Галли. Так что со статьей у меня порядок! Но мне надо найти англичанина. И еще я должен порасспросить очаровательную Сильвану. Прекрасно. Слегка поухаживаю за ней. Хочу узнать, какая рожа была у Гордзоне, когда, разговаривая по телефону, он колебался, когда в его душе противоборствовали страх и любовь к деньгам. Вам известно, что у этого типа были потрясающие знакомства? Он был связан, можно сказать, со всеми сливками театра и кино. В частности, был знаком с Гуардини, известным композитором. Разумеется, кое-кого из своих клиентов он обжулил. Чудной все-таки тип. Да посудите сами, если бы любовница любила его, она наверняка сумела бы его удержать. Ее мне тоже надо повидать. Может, пообедаем вместе? Вы мне страшно симпатичны.

— Очень рад этому последнему обстоятельству, — сказал Валерио, — но я буду занят, о чем весьма сожалею.

— Я тоже сожалею, — проворчал Казелла. От него попахивало джином. Он ни секунды не сидел спокойно, без конца ерзая на своем сиденье и нервно поглядывая то вправо, то влево, словно его внимание приковал окружающий пейзаж. Хотя они пересекали унылое пространство. Слева поблескивало море. Справа, за длинными полосами плешивых участков земли, простирались лагуны ядовито-зеленого цвета. На дороге появились два карабинера, они остановили машину и проверили документы у доктора и его спутника.

— В конце концов они все-таки поймают его, — сказал немного погодя Казелла.

— Вы думаете?

— Уверен. Это же ясно. Инспектор Фазаро очень хитер. Он произвел на меня сильное впечатление, хотя лично я не люблю полицейских. Впрочем, не обольщайтесь, дорогой доктор: Сандро я нахожу чрезвычайно симпатичным. Этот человек, доведенный до отчаяния смертью своей жены, пришелся мне по сердцу. Поверьте, это большая редкость. Большинство вдовцов сразу же думают о малютке, которую собираются затащить к себе в постель вместо усопшей!

— О! — воскликнул Валерио, глядя на него.

— Бывают, конечно, исключения. Но я знаю жизнь.

Он подмигнул:

— Гордзоне остается только пожалеть. К тому же есть госпожа Гордзоне да и внуки тоже, для которых это еще более тяжкий удар. Но, несмотря ни на что, Сандро Галли чертовски мне нравится. Себя не переделаешь, доктор. И я счастлив, что мне удалось стянуть фотографию, где он и его жена запечатлены в отличнейших костюмах новобрачных. Представляете себе надпись?

— Вы что же, собираетесь рассказать и об… этой Сильване?

— А почему бы и нет?..

— Вы уверены, что не причините боли госпоже Гордзоне?

— Оставим сантименты, доктор. Я сглажу углы, но публику следует проинформировать. Сказать вам откровенно, это мой директор, известный прохвост, требует фотографию прелестной сожительницы. Ладно, там видно будет. Мне надо заехать в гостиницу забрать письма. Мой змей питон должен был написать мне. Я имею в виду редактора. Хорошенькую гостиницу я себе выбрал. Могу посоветовать вам ее, доктор. Клопы там водятся колоссальных размеров. Воистину остатки доисторического периода. Я поймал трех особенно характерных представителей этого вида и посадил их в бутылку из-под виски «Гордон». Преподнесу их в дар Академии естествознания.

Благодаря Казелле и его вдохновенному красноречию Валерио удалось избавиться от своих неотвязных мыслей. Утром он оставил Клару в некоторой растерянности, хотя она отважно боролась с его печалью. Что же касается Сандро, то он нашел его спящим или притворявшимся таковым. Его худое, измученное лицо с сухими веками, словно обтянувшими глазное яблоко, в полумраке маленькой комнаты походило на маску смерти.

Дорога шла вверх в ярком свете ясного утра, и по холмам скользило лицо Анджелы, улыбающейся, доверчивой, но и грозной Анджелы. Большое белое облако, маячившее на далеком горном хребте, посылало ему сигнал о надвигающейся опасности. Этот высокий затерянный призрак предостерегал его, и Валерио чувствовал угрозу, подступавшую к нему со всех сторон. Огромная стая стервятников дожидалась пищи. Алчные и бесстыдные, они все слетались сюда, окружив его. И этот Казелла с его видом бравого парня тоже был стервятником. «Я сглажу углы, но публику следует проинформировать!» Его речи начали утомлять Валерио, и он почувствовал облегчение, когда добрался, наконец, до Кальяри. Перед зданием навигационной компании надпись, сделанная красным мелом на черной доске, возвещала, что «Портичи» прибудет не в двенадцать, а в тринадцать часов. Казелла по-прежнему вертелся на сиденье.

— Раз у вас есть время, доктор, не могли бы вы подбросить меня в яхт-клуб? Я хочу как можно скорее встретиться с этим англичанином.

— Хорошо, — с некоторым раздражением согласился Валерио.

Свернув на набережную, машина двинулась вдоль доков. На воде покачивались чайки. Посреди дока маневрировало норвежское судно, заставляя пениться зеленую воду. Англичанина и след простыл. На якоре стоял один только красивый парусник под французским флагом.

Раздосадованный, Казелла потащил доктора в маленький бар. Он заказал себе виски и велел добавить туда мартини, Кюрасао да еще потребовал перец и лимон.

— Я научился этому у американцев. Вот уж кто знает толк в питье. А вы? Неужели вы и впрямь собираетесь пить кофе? В такое-то время? Дорогой доктор, вы меня удивляете.

Залпом осушив свой стакан, он щелкнул языком и попросил телефонный аппарат.

— Хочу позвонить господину Альдо Фелипе, директору агентства по продаже недвижимого имущества.

Подмигнув с заговорщическим видом в тысячный раз, он набрал номер.

— Алло? Синьор Фелипе? Как поживаете? Видите ли, я ищу англичанина, того самого… Уехал? Не может быть! (Лицо его выражало безысходное отчаяние.) Какое несчастье! Поистине несчастье! У вас нет его фотографии? НЕТ! Как он выглядел?.. Вы уверены, что его лицо не было похоже на маску смерти?.. Что? Какая шутка? Ничего подобного! Мне только хотелось бы знать, а не… Что? Его лицо не имело ничего общего со смертью?.. Это у вас не хватает воображения, дорогой Альдо Фелипе!.. И вот еще что, у меня нет точного адреса госпожи Сильваны Марини. Я знаю, что она живет на бульваре Карло-Феличе. А номер дома? Вы его не знаете?.. Вы лжете, милый друг. Тем хуже, я обойду все дома, один за другим… Bye bye baby[24]!

Он повесил трубку.

— Упрямый осел! Ну как прикажете работать с такими-то вот болванами!.. Официант, налейте мне то же самое!

Он закурил сигарету. Его маленькие зеленые глазки так и сверкали.

— А вы, доктор? У вас, естественно, тоже никаких сведений? — с обидой спросил он.

— Никаких. И напрасно вы хотите втянуть эту женщину…

— Чепуха. Я знаю свое дело. Знаю, что требуется нашей дорогой публике. И умею соблюдать дозировку.

Официант с хитрой улыбкой принес ему второй стакан, до краев наполненный заказанным питьем.

— Настоящий динамит! Как раз то, что мне требуется.

— А ваша печень? — спросил Валерио. — Как с ней обстоит дело?

— Моя печень, доктор? Неужели вы всерьез думаете, что я уделяю хоть малейшее внимание столь низменной части моего тела?

Усмехнувшись, он сделал большой глоток и поднял свой стакан. С другого конца стойки на него с удивлением смотрели два или три посетителя.

— Я был военным корреспондентом, доктор! Эфиопия, Испания, Бессарабский фронт, Греция, да разве все упомнишь? Я видел, как расстреливали черных и белых, испанцев и румын, итальянцев и арабов, венгров и хорватов! Все так похоже! Чтобы забыть об этих смертях, ничего другого, кроме спиртного, не остается! Так-то вот! Во время наступления на Бильбао я видел одного типа, которого собирались расстрелять. Вот так. Его сынишка никак не хотел отпускать отца, а того уже поставили к стенке. Мальчишка цеплялся за его ноги. Отец его отталкивал. А мальчишка не желал ничего знать. И что же: их расстреляли обоих. В Румынии это были евреи. Не следует верить всему, что рассказывает этот чокнутый Малапарте. Но история с евреями — это правда. Самых красивых девушек из еврейских буржуазных семей отправляли в бордели для войсковых частей. А после того, как они пробудут там месяц, их расстреливали! Я сам видел! Своими глазами. Я все видел. В Адуе, например, танками перемалывали пленным ноги. Отвратительно! А вы мне говорите о печени! Да вы шутите! Послушайте, доктор! Поговорим лучше о моем сердце, благородном органе! Вот с ним дело дрянь, просто дрянь! Оно пропало, потому что помнит все эти казни, все эти кучи трупов!

Осушив стакан, он заказал еще один. Капельки пота блестели на его висках. Валерио задавался вопросом, почему он сидит с этим парнем? По правде говоря, по дороге у него возникло смутное подозрение. Может, это очередная хитрость Фазаро? «Он подослал ко мне этого типа, чтобы заставить меня проговориться. Он знал, что я уезжаю около десяти часов». Однако, по зрелому размышлению, что-то тут не клеилось. Впрочем, Казелла уже не представлял собой никакой опасности. Этот третий стакан виски должен был доконать его. Часы показывали четверть первого. Вскоре появится «Портичи». И так как Казелла вцепился в его плечо, Валерио увлек его в глубь бара, и репортер покорно дал себя увести. Они сели в узкие кресла, обтянутые синим бархатом. С правой стороны на плохо освещенной стене какой-то художник довольно искусно воспроизвел картину Тициана. Пока Казелла освобождался от шляпы и фотоаппарата, Валерио заинтересовался одной из фигур картины. То был портрет молодой девушки с серьезными глазами и удивительной белизны широким лбом, она напоминала Клару. Девушка с понимающим видом ласково смотрела на него. Предстояла еще одна битва, и начнется она, как только приедут Анджела и ее отец. Что ж, он готов. Вот только в данный момент на него напало что-то вроде лени, не хочется двигаться, выходить на набережную. Пока у него будет возможность сидеть тут в углу бара, равновесие сохранится. Клара смотрела на него. «Я готов», — снова подумал он. Но существует еще и Сандро, засевший где-то в глубине его существа, в самой плоти, словно раковая опухоль. К счастью, Казелла, проглотив последний глоток спиртного, опять принялся разглагольствовать.

— Но нас снова ждет война, доктор! Вечные войны! И знаете почему?.. Тсс! Дайте я вам объясню. Мы можем еще выпить! Нет! Отказ? Тем хуже. А пойло между тем роскошное!

Он слегка распрямился в кресле. Щеки его покраснели. Широкий рот рассекал лицо, словно рана.

— Нас ждет новая война, потому что миром правят одни мужчины! А точнее говоря, самцы! Не знаю, сумел ли я выразить свою мысль…

Он помахал рукой, будто подавая сигнал бедствия.

— Женщина, доктор, никогда в этом не участвует. Я хочу сказать… В отношении войны, политики, организации общества, революции бал правят мужчины! Так-то вот! Женщина — это, как правило, скотина для удовольствий, машина для производства ребятишек либо служанка с добрым сердцем! Секс, чрево или руки рабыни — все зависит от желания хозяина! Так-то вот! Я говорю, не было бы больше войн, если бы мужчины не оставались все время одни, сдвигая свои большие упрямые головы или сталкиваясь, словно звери на арене! Когда же они возвращаются к своим женщинам, то для того лишь, чтобы невзначай сделать им ребенка или ласкать их, будто уличных девок! Вы не потеряли нить моих рассуждений?

Откинувшись назад, он поднял палец, требуя внимания, и закрыл один глаз. Другим же, светлым и проницательным, пристально смотрел на Валерио.

— Не было бы больше войн, если бы мужчины любили женщин так, как они того заслуживают! Если бы между теми и другими существовал чистый союз, тот, что озаряет вас, вовлекает в общую жизнь вселенной и приближает вас, именно вас, к Богу! Греки это понимали! Вы согласны? А дети? Детей не выбрасывали бы на эту землю в результате какой-то постельной связи! Они бы не были ужасной случайностью, следствием скотского совокупления, а становились бы возвышенным, божественным творением, исполненным совершенства произведением, даром во славу Господа, светочем вечной жизни!

Он умолк и вытер красные губы. Валерио с удивлением слушал его. Этот бред был своего рода предостережением. Он доходил до самого сердца, заставляя его чаще биться. Лицо Казеллы отражало теперь бушевавшую в его душе бурю. В глазах вспыхивали молнии и какая-то затаенная боль.

— Я не… знаю… сумел ли правильно выразить свою мысль, — пробормотал он, глядя на доктора с истинной тревогой.

— Ну конечно, — буркнул в ответ Валерио.

И будто воодушевленный его словами, Казелла заговорил снова, но на этот раз с меньшим пылом, словно какая-то пружина в нем растянулась и ослабла.

— Вряд ли я открою вам что-то новое, доктор, но женщина дарует любовь, жизнь! Она воплощает в себе и любовь и жизнь! Нам надо обожать ее! Так-то вот. А не обращаться с ней, как мы это делаем. Она ближе к Господу Богу, чем мы! Вспомните о греках! Любовь для них была священна! Вспомните «Пир» Платона, слова Диотимии[25]! Так о чем это я говорил? Ах, да, женщина — это одновременно и Афродита, и Мария! Так-то вот! Жизнь и спасение! Плодоношение и искупление! Но мужчины предаются своим безумствам! Это они решают начать войну! И сегодня ничто не в силах их остановить: они тысячами убивают женщин, тысячами убивают детей! Они добавляют столько ужасных несчастий к этой жалкой земной жизни. Как будто и без того смерть не ждет нас в конце! До чего же все это омерзительно! Возмутительно. Ну что еще?

Он умолк, бросив вокруг растерянный взгляд.

— Вы женаты? — спросил Валерио, наклонившись к нему и с удивлением обнаружив в потоке слов трагическую истину, всплывшую на поверхность подобно обломку после кораблекрушения.

— Моя личная жизнь никого не касается, — проворчал Казелла, раскачиваясь в кресле. Но зрачки заметались в глубине его глаз, а губы задрожали.

— В 1944 году Турин однажды страшно бомбили, — добавил он между тем немного хриплым голосом. — Тысячи погибших. И почти все — женщины и дети. Вот что делают мужчины. Тысячи раздавленных и сгоревших женщин и детей! Ясно? Прекрасный результат!

Он усмехнулся, потом лицо его перекосилось, как будто он и вправду собирался заплакать.

— В одном доме — молодая женщина. Двое малышей. Все придавлены! Заживо погребены! Задохнулись! Мои цыплятки! Мои милые цыплятки! Изверг зарезал их вместе с матерью!

— Это были ваши дети… — взволнованно сказал Валерио.

Тут Казелла сурово взглянул на него. И выражение, преобразившее его глаза, тот странный блеск, что постепенно выкристаллизовался в них, отражали самую настоящую ненависть.

— Кто вам сказал, что речь идет о моих детях? — проговорил он с отвращением и презрением в голосе. — Я просто цитирую вам Шекспира, синьор! Я цитирую вам слова Макдуфа, когда он узнает, что Макбет погубил его жену и детей: «What, all my pretty chickens and their dam at one fell swoop!»[26]

Он всхлипнул, положил руки на стол и, уткнувшись в них лбом, снова прошептал:

— Моя личная жизнь никого… не касается.

Валерио немного подождал. Часы показывали половину первого. Пора было идти. Этот человек разбередил его душу, словно провел по ней мечом. И теперь внутри у него кровоточила огромная, пылающая ссадина. Он встал. Казелла уже заснул. Подошел официант.

— Оставьте его, — сказал Валерио.

Он заплатил по счету и вышел.

Уже был виден пароход. Довольно плотная толпа теснилась на набережной. Высоко в небо вздымались облака, похожие на опоры гигантского собора, над морем струились блестящие полосы пара, окрашенные по краям в голубой цвет. Валерио поставил машину возле выстроившихся в линию бочек. «Не мучь себя, любовь моя. Ты ведь знаешь, я полностью принадлежу тебе!» То был голос Клары, но Клара не знала, что Сандро прячется у него в доме. В том самом доме, куда вскоре должна войти Анджела. В эти нескончаемые часы решалась вся его жизнь. Падавший с неба свет, словно кремнистая пыль, ранил ему глаза. Он с горечью смотрел, как растет, словно рождаясь из морских волн, пароход с красной трубой и черным корпусом. «Слишком рано, моя девочка! Слишком рано! Ты вернулась на неделю раньше. Ты слишком поторопилась, потому что, конечно, любишь, любишь меня, но эту неделю тебе следовало подарить мне!» Казелла что-то там говорил по поводу самоубийства. Но ему никак не удавалось в точности вспомнить его фразу. «Портичи» увеличивался в объеме не только на море, но и в его пылающей голове. Все могло рухнуть за одну секунду. Фазаро всегда начеку! И все остальные враги, подстерегавшие его, тоже… Над толпой стоял гул. По воде дока скользили лодки. Временами веяло запахом ила, соли и смолы. Где-то за холмами гудел самолет, потом нырнул вдруг в огромный котел, где кипело солнце, и, медленно развернувшись, исчез в туманной дымке. Валерио понимал, что должен сделать усилие и преодолеть свое замешательство, дабы скрыть от Анджелы и тестя затаенную боль. Ему следовало придать своему лицу соответствующее выражение, постараться забыть, забыть… «Портичи» миновал дамбу. На солнечной стороне стекла его сверкали. Труба была украшена тремя белыми кольцами. Вдоль бортов теснились крохотные силуэты. Развевавшийся на корме итальянский флаг добавлял к унылой, размытой чрезмерным обилием яркого послеполуденного света картине веселую ноту. Среди криков, всеобщего смеха и мелькавших в воздухе платков Валерио чувствовал себя ужасно печальным, отчаявшимся, словно его снедала неизлечимая болезнь.

В Салину они прибыли около половины пятого, стоявшая жара предвещала грядущей ночью сильную грозу. У мыса горизонт заволокло стеной грязных облаков, разъедавших золотисто-зеленое небо. Тонкая голубоватая пыль размыла очертания маленьких домишек, громоздившихся на холме Красного мыса, походившего на огромную колонию полипов, испещренную дырами, переливающуюся какими-то бликами, омытую теплыми водами вечера. На улицах торговцы рыбой издавали протяжные пронзительные крики. Над берегом там и сям поднимался дымок. На виа Реджина-Элена звонок в кинотеатре «Империал» неустанно возвещал: «Бетт Дейвис, „L’Ambiziosa“ — Trionfo assoluto!»[28] Близилось начало первого сеанса. Дельфина пожелала дождаться хозяев. Она нашла свою госпожу «пополневшей и хорошо отдохнувшей». К доктору приходили разные люди. Она записала адреса. Почта была невелика: медицинские брошюры, рекламные каталоги и одно письмо. Валерио тотчас проверил: письмо было от Пьетро. Оно состояло всего из нескольких слов: «Дорогой доктор, я приду со своим двоюродным братом в воскресенье вечером. С приветом, П.». Однако письмо пришло не по почте. Валерио с облегчением отметил, что его просто бросили в почтовый ящик, и вернее всего, эту заботу взяла на себя сестра Пьетро.

Перед тем как уйти с визитами к больным, Валерио предупредил Латансу, что спать он будет в маленькой гостиной, где Дельфина приготовит ему постель.

— Не стоит затевать столько хлопот, — сказал Латанса. — Я вполне могу переночевать наверху, в бывшей комнате служанки.

— Это невозможно, — возразил Валерио. — Она непригодна для жилья. Там теперь чулан.

— До встречи.

Когда около восьми часов Валерио возвращался домой, город уже окутала густая мгла. Пошел сильный, холодный дождь. Из Кальяри поднимался первый шахтерский грузовик, неистово громыхая пустым кузовом. Его огромные фары осветили мокрые мостовые, пустынные тротуары. Вдоль мертвых фасадов бродили собаки. Откуда-то издалека, далекого далека, доносились веселые звуки танцевальной музыки, приглушенные и казавшиеся такими необычными, словно вокруг расстилался разрушенный город. Едва переступив порог, Валерио инстинктивно почувствовал, что все переменилось. Дельфина ушла. Анджела принимала ванну. Латанса ходил взад и вперед по гостиной. Услыхав, как вошел Валерио, он появился спиной к свету, огромный, несущий угрозу. От падавшего сзади света лампы его голый череп блестел, создавая ему что-то вроде светлого ореола.

— Мне надо поговорить с вами, — сказал он, и в его строгом, дрожащем голосе слышались раскаты грома.

Закрыв за Валерио дверь, он повернулся к нему с пылающим лицом. Дождь стучал в ставни. Из ванной доносился шум воды. Доктор неторопливыми движениями помассировал себе грудь. Тысячи клювов впивались в его плоть, с неистовой яростью пронзали до самых ребер. Он чувствовал, что его несет по рельсам прямо на эту вздымавшуюся перед ним чудовищную гору. На стене висела картина, изображавшая ребенка. Он, казалось, улыбался, словно пытаясь подбодрить Валерио.

— Я поднимался в комнату наверху, — сказал Латанса.

Глаза его блестели совсем близко от лица Валерио. Глаза, исполненные могучей, нестерпимой ненависти.

— Многое насторожило меня сегодня в ваших словах. Дверь комнаты была заперта. Я постучал. Там кто-то есть, не так ли? Я явственно слышал скрип пружин. И совершенно определенно почувствовал чье-то присутствие. Я хочу знать…

— Что вы хотите знать? — в ярости произнес Валерио.

Латанса медленно поднес кулак к его щеке.

— Я хочу знать, кого вы прячете наверху.

— Сандро Галли! Вы угадали!

Кулак опустился, словно у Латансы не было больше сил держать его поднятым.

— Сандро Галли… — прошептал огромный человек.

— Убийцу Гордзоне, — безжалостно добавил Валерио.

Теперь он чувствовал свою силу. Решительный шаг был сделан. Все мускулы шеи, спины стали твердыми, словно панцирь. Он слегка наклонился вперед, собираясь дать отпор. Безудержный гнев полыхал в нем, подобно огню, тлеющему в стоге сена и готовому вспыхнуть при малейшем дуновении ветра, чтобы все уничтожить.

— Вы жалкий безумец, — проворчал Латанса, подойдя к нему вплотную и посылая ему в лицо едкое дыхание курильщика. — Вы посмели пойти на это, — добавил он с ненавистью.

— Это касается только меня, — возразил Валерио.

— Нет. Меня это тоже касается.

Большая вена выступила на его широком бычьем лбу.

— Вам известно, что его ищут, и, в конце концов, полиция найдет его. Вы не подумали о скандале, о возможных последствиях… Ведь он убийца! И вас потащат вместе с ним в суд…

— Я думал обо всем этом.

— Но вы не подумали об Анджеле, не так ли? Нет. О ней вы не подумали…

Теперь вид у него был страдальческий.

— Какой разразится скандал! — продолжал он. — Вы жалкий безумец. Вас обесчестят. Ваше имя да и мое тоже будут трепать в газетах! А эта бедная девочка там, наверху, такая доверчивая, как она радовалась встрече с вами. Но мне-то понятно, почему вы о ней не подумали. Разве вы когда-нибудь заботились о ней? Какое вам было дело до того, что она чахнет у вас на глазах в этом чудовищном климате, умирает от скуки в этой глуши! О, меня ничто не удивляет, нет, ничто уже не удивляет в вас…

Он отступил, сделал два или три шага по комнате. Лицо его нервно подергивалось, мелкие капельки пота струились по его дряблым щекам. А на улице по-прежнему громыхали грузовики. Послышался раскат грома, прокатившийся по холмам. Но маленькая гостиная казалась изолированной от мира, словно опустилась на дно морское.

Латанса остановился напротив доктора.

— Послушайте, — сказал он. — Я старше вас. И скажу вам, что надо делать… Я знаю, что вы мечтатель, человек… Человек благородный, но далекий от реальной жизни. Вы ведь знаете, вас осудят. На карту поставлены ваша свобода, ваша честь да и ваше счастье, наконец. И счастье Анджелы тоже. И все это ради чего? Ради какого-то жалкого типа, ничтожной твари.

На этот раз он говорил торопливо, с какой-то теплотой в голосе, словно пытаясь убедить Валерио, заставить его опомниться.

— Вы скажете, чтобы он ушел из этого дома. Пускай спрячется где-нибудь еще. Все так просто. Вы его не выдадите, но избавитесь от него и тем самым спасете себя.

Он с жадностью ждал ответа доктора.

— Нет, — сказал Валерио.

— Ну хватит! — рассердился Латанса. — Я сам выкину его вон.

— Если вы это сделаете!..

Они с вызовом смотрели друг на друга. В тишине снова раздался раскат грома, далекий и суровый.

— Но, черт побери, ради такого мерзавца! Что побуждает вас к этому? Я только теперь начинаю понемногу узнавать вас и подозреваю еще более страшные вещи… Ваше упорное стремление остаться здесь; этот убийца, которого вы спасаете… Ведь в любой момент сюда может нагрянуть полиция, надо как можно скорее предотвратить опасность! Прогоните вы этого несчастного, да или нет?

— Нет, — ответил Валерио.

— Предупреждаю вас, ни Анджела, ни я не останемся в этом доме, если вы будете продолжать упорствовать.

— Вы можете поступать так, как сочтете нужным.

— Жалкий безумец! — в неистовом порыве крикнул Латанса, подняв кулак. Но Валерио схватил его за руку и удержал, сказав грубо и резко:

— Я не выгоню его. И ни за что не выдам. Если придет полиция, я буду защищать его.

— Вы совсем сошли с ума! Совсем! — сказал Латанса, высвобождая руку.

— Я спасу его, — повторил Валерио с холодной яростью.

Латанса медленно потер щеки, лоб, затылок. Он был наполовину побежден, но решил не отступать, сделать еще попытку:

— Если этот человек действительно заслуживает спасения, судьи решат, следует проявить к нему снисхождение или нет.

— Судьи! Вы прекрасно знаете, что это значит. Восемь или десять месяцев предварительного заключения. А может, и год. Затем суд вновь откроет раны, каждую из них, одну за другой, умело и медленно. И под конец — каторга. Но он этого не заслуживает.

— Откуда вы знаете? — крикнул Латанса. — Разве вам об этом судить? Разве вам…

Он умолк. Появилась Анджела. Страшно побледнев, она на мгновение молча застыла, глядя то на отца, то на Валерио. На ней было новое, серо-розовое платье, в котором она казалась еще более хрупкой и беззащитной.

— Бедная моя девочка! — сказал Латанса, подходя к ней.

— Боже мой, что случилось? — спросила она. — Из-за чего вы ссоритесь?

И так как никто из мужчин не решался ничего ответить, она повернулась к отцу.

— Объясни же мне, наконец!

В эту минуту Валерио почувствовал к ней нестерпимую жалость. В его жизни наступил решающий поворот. Все прошлое готово было разлететься на куски, точно стекло. С напряженным вниманием он глядел на жену: ее маленький выпуклый лоб, слегка раскосые глаза, в которых застыл неясный ужас; ее полные, четко очерченные губы и их страдальческое выражение. Ладони ее тонких рук были раскрыты, словно раковины, две очаровательные розовые раковины. Ее девичья грудь едва вздымала корсаж, который украшала вышивка в виде колокольчика. Подавленная, она ждала объяснений. Казалось, она заполняла всю комнату, была центром всего мироздания. Она еще не знала, что ее ждет страдание. Свет лампы, висевшей почти над ней, лился на ее плачи, голову, грудь, словно белая масса. Анджеле предстояло страдать, и это показалось Валерио невыносимым.

— Анджела, — молвил он.

Но его перебил Латанса. Головокружительное вращение сразу прекратилось. Резкие звуки голоса Латансы походили на удары кулака в стену.

— Твой муж прячет здесь убийцу господина Гордзоне. И отказывается прогнать его. Я не могу согласиться с тем, чтобы ты оставалась в этом доме.

— В этом доме?.. Здесь? Прямо здесь?

Пораженная, она смотрела на Валерио, словно и в самом деле ожидала услышать от него опровержение. Вокруг ее глаз сразу залегли тени, а ярко-красный рот оставался открытым, подобно ранке на подгнившем фрукте. Ее глаза нежно-серого цвета стали похожи на два маленьких темных камушка. Валерио попробовал заговорить, но с ужасом почувствовал, что слова путаются в его сознании, растворяются в ослепительной круговерти.

— Так ты объяснишь мне? — ласково спросила Анджела. — Этого не может быть. Я уверена, что это неправда…

— Он останется ненадолго, — ответил Валерио. — Послезавтра он уедет. Он ждет парусника, который доставит его в Тунис.

Анджела закрыла лицо ладонями.

— Девочка моя, — прошептал Латанса.

И, словно подстегнутая словами отца, она выпрямилась. Короткие судороги пробегали по ее телу, поднимаясь к горлу от плоского живота.

— Это неправда, — сказала она со страдальческим выражением. — Я не хочу в это верить.

— Послезавтра он уедет, — повторил Валерио.

— За эти дни полиция вполне может его обнаружить! — с живостью возразил Латанса. — И все это время Анджеле придется жить под одной крышей с убийцей? Поздравляю! Вы такой заботливый муж! Трудно себе вообразить большее внимание к жене! Если она желает получить неоспоримые доказательства любви, то лучшего и не придумаешь! Вы на них не скупитесь! Поздравляю! Поздравляю!

Он грубо ухмыльнулся.

«Он знает, что делает, — подумал Валерио с глухой обидой. — Он знает, какую власть имеет над ней».

— Но, Луиджи, — взмолилась Анджела, делая шаг вперед, — отец прав! Ты знал, что я должна приехать! Луиджи!.. Зачем ты это сделал?

В ее голосе слышался легкий и трогательный упрек. Казалось, она не так уж страдает. Быть может, задето всего лишь ее самолюбие?

— Луиджи, скажи мне! Зачем прятать этого типа? Почему ты не хочешь его прогнать?

— Да ему плевать на тебя! — сказал Латанса, делая вид, будто что-то бросает через плечо. — У него нет ни малейшего уважения к тебе! Он его ни за что не выгонит!..

— А если я попрошу тебя, Луиджи? Если я тебя попрошу? — молила Анджела, и глаза ее блестели.

— Нет! — произнес Латанса, стремясь закрепить свое преимущество и, казалось, испытывая при этом злобное удовлетворение. — Он, видите ли, предпочитает подвергать себя серьезному риску, не страшась тюрьмы и бесчестья из-за этого негодяя! Говорит, что тот сделал это с отчаяния! Но отчаяние не мешает ему, однако, цепляться за жизнь и соглашаться перебраться в Тунис! Он готов подвергать опасности других людей, угрожая их счастью и свободе! Лишь бы выпутаться самому, не так ли? А все остальное, выходит, не в счет?

Он говорил со страстью, размахивая руками.

— А когда твоего мужа схватят, нас все будут сторониться, Анджела. Никто в Неаполе не захочет больше знаться с нами! Все отвернутся от нас… Все двери для нас будут закрыты.

Тут Анджела заплакала. Латанса отошел. Анджела продолжала плакать, но это были совсем не те слезы, которых страшился Валерио. По ее искаженному личику текли слезы досады. Итак, стало быть, грубые, презренные доводы отца убедили ее!

Валерио хотел было подойти к ней, однако почувствовал, как между ними накапливаются целые тонны гигантских глыб. Теперь их разделяла неодолимая стена. «Птичка, нежная, маленькая птичка, ласковая Анджела…»

В эту минуту он шагнул к ней. Щеки ее блестели, а в глазах застыло выражение трогательной печали. Слезы капали на ее светлый корсаж. Валерио ждал.

— Ты посмел сделать это, — сказала она, наконец. — Ты посмел!.. А я-то ехала к тебе такая счастливая… Я считала дни! Значит, ты меня не любишь!

Этот крик захлестнул Валерио, подобно налетевшему шквалу дождя, затопил его изнутри ледяной водой. Отвечать было нечего. Воцарилось тягостное молчание. Тут из глубины комнаты подошел Латанса.

— Дорогая, — сказал он твердо, — мы немедленно едем в Кальяри. Остановимся в отеле. Тебе нельзя больше оставаться в этом доме. Пойми же, наконец! На тебя плюют! Тебя оскорбляют! Ты не можешь, не должна оставаться здесь ни часа! Пойдем, Анджела, будь мужественной!

Анджела вздрогнула, обратив взгляд к отцу. Вид у нее был несколько растерянный, и Валерио понял, что вмешиваться уже поздно. Латанса выиграл. Наверное, ему следовало подойти к ней, обнять ее, ласково утешить, убедить, успокоить… Но у него не было никакого желания это делать. И Латанса, казалось, угадал его мысли.

— Ты же видишь, твой муж не любит тебя! И я думаю, что он никогда не заслуживал твоей любви! А теперь тебе пора подумать о скандале, который нам угрожает! Полиция может нагрянуть в любой момент! Я не могу оставить тебя здесь! Ведь ты моя дочь! Подумай хорошенько! Такое положение невыносимо! Либо твой муж любит тебя и соглашается уступить, либо, в противном случае…

И он широко развел руками, словно давая понять, что остается только смириться с очевидностью.

«Прекрасная работа! — с горечью подумал Валерио, поняв, что партия проиграна. — Без него я мог бы еще как-то убедить ее, что необходимо спасти Сандро. Только зачем? Ведь она не способна делить со мной ни малейшей опасности. Да и какая опасность ей угрожает? Ее главным образом пугает мысль о презрительных улыбках ее прекрасных подружек в Неаполе!»

— О! Луиджи, скажи хоть что-нибудь! — простонала она, резким движением головы откидывая назад свои светлые волосы. — Почему ты ничего не говоришь? — воскликнула она, на этот раз пронзительным голосом.

От отчаяния Анджела, казалось, готова была затопать ногами.

— Если вы вечером уедете… — мрачно начал Валерио.

Но ему пришлось остановиться. Воздуха не хватало.

Что-то до этой минуты мешало ему дышать. В горле пересохло, словно он только что завершил долгий переход под палящим солнцем.

— Если вы вечером уедете, у полиции сразу же возникнут подозрения. Вы отнимете у Сандро последний шанс…

Следовало бы добавить: «И потеряете меня», но Анджела выпрямилась, задрожав, словно муж нанес ей оскорбление.

— Опять этот Сандро! Ты только о нем и думаешь! Только о нем! Что он значит для тебя! Сандро!.. А я, я! Я тоже ведь существую! И я твоя жена! Но нет, главное для тебя — Сандро! Этот убийца!

Латанса бросил на Валерио торжествующий взгляд. Но Анджела продолжала с еще большей горячностью:

— Ты даже не возражаешь! И не пытаешься меня удержать! О, я поняла! Я все прекрасно поняла! Я здесь не останусь! Будь спокоен, я поняла…

Она повернулась к отцу, тот обнял ее, и она заплакала у него на плече, всхлипывая, точно ребенок.

— Анджела… — сказал Валерио.

— Мы уедем сейчас же, — шепнул Латанса на ухо дочери, не спуская при этом глаз с Валерио. — Решено, моя дорогая. Завтра мы будем в Неаполе.

— Анджела, ты не можешь понять!.. — снова заговорил Валерио со смятением в душе.

Но Латанса уже ласково уводил за собой молодую женщину.

— Быстрее собирайся, — сказал он.

Как только она ушла, он обратился к доктору холодным, решительным тоном:

— Мы возьмем вашу машину. Я оставлю ее в гараже отеля «Торино». Вы заберете ее завтра.

Он провел рукой по подбородку.

— Ваше соображение верно. Наш отъезд может возбудить подозрения у полиции. Вам следует сказать, что вы решили покинуть Салину и поселиться в Неаполе из-за состояния здоровья вашей жены. Что она уехала со мной, чтобы заняться подготовкой к вашему переезду.

И, направляясь к двери, добавил:

— Надеюсь, вы без сожалений избавитесь от своего опасного друга. Если до его отъезда хоть что-нибудь произойдет, — согласитесь, в такой момент Анджеле лучше быть со мной.

Судя по всему, он был вполне доволен тем, как его дочь отнеслась к случившемуся. Приступ отчаяния оказался не слишком сильным.

— Желаю, чтобы все у вас прошло благополучно, — сказал он, подняв руку. — Приезжайте к нам как можно скорее, хорошо?

И так как Валерио безмолвствовал, он настойчиво повторил:

— Хорошо?

Почувствовал ли он вдруг, что эта сцена может иметь непредсказуемые последствия? Что с таким странным человеком, как Валерио, эта разлука — кто знает? — могла стать окончательной?

В его взгляде сквозила смутная тревога.

— Ну, разумеется, — проворчал доктор.

— Ладно. Пойду собирать чемоданы…

Оставшись один, Валерио взглянул на портрет ребенка, который в своей рамочке по-прежнему улыбался ему с таинственной грустью. Вокруг него простиралась пустыня, обширное поле бедствия. Вернется ли когда-нибудь покой? Он слышал, как от ветра потрескивают жалюзи. Но не решался пошевелиться. Ведь стоит ему шелохнуться, и этот каменный панцирь может рухнуть. К тому же он чувствовал, что все равно не в силах преодолеть свое оцепенение. Время бежало, уходя, словно вода в песок. Над головой он слышал шаги Анджелы, она бродила по комнате взад и вперед. Анджела складывала свое белье, то самое нежное белье, которое она приготовила для праздника этой первой ночи. А на чердаке, вытянувшись на кровати, лежал Сандро. Сандро, который наверняка прислушивался к необычным шумам в доме. Затем в коридоре раздались тяжелые шаги Латансы. Валерио услыхал, как он открывает капот машины, стоявшей у тротуара перед въездом в гараж. Стало быть, это правда. Все это — правда. Анджела сейчас уедет. Но он не может позволить ей уехать вот так! Не может позволить ей уехать и не узнать того, что на деле означает этот отъезд!

Он бросился в гостиную. Анджела спускалась по лестнице. Она надела шляпу и толстое коричневое пальто. Он подошел к ней. Лампочка над ними освещала личико Анджелы, ясное и чистое, но хранившее обиженное выражение. Она старательно напудрилась.

— Мне лучше уехать, — торопливо сказала она. — Я должна подумать. Должна разобраться в себе.

Порыв ветра метнул на порог сноп дождя.

— Могли бы и поцеловаться! — послышался голос Латансы.

Он наблюдал за ними, высунувшись из машины, но не отнимая рук от руля.

Анджела с удрученным видом подняла глаза на мужа. Они обменялись торопливым поцелуем.

Затем она протянула ему руку, которую он на мгновение задержал в своей. Рука ее была холодной, безжизненной.

— Анджела!

— Нет, — сказала она. — Мне лучше уехать… Я тебе напишу.

И добавила с некоторой робостью:

— Мы скоро увидимся.

Неужели она не догадывалась, что все кончено, кончено навсегда? Что речь не о последнем шансе Сандро, а совсем о другом?

И так как Валерио глядел на нее со смущавшей ее, видимо, настойчивостью, она прошептала, опустив голову:

— До свидания, Луиджи.

Валерио ничего не ответил. Она уже садилась в машину рядом с отцом, на властное лицо которого как-то странно падал зеленый отблеск от циферблата часов. Вдоль улицы блестели окна. Машина рванулась, нырнув в густую тьму мрака, тут же поглотившего ее. В самый последний момент Анджела даже не дрогнула. Она застыла с неподвижным взглядом, с видом обиженной маленькой девочки. Только Латанса махнул ему на прощанье рукой.

Валерио медленно закрыл дверь.

Когда на другое утро Валерио обычной дорогой возвращался к себе домой, сплошная туча, словно громадная замерзшая плита, закрывала до самого горизонта все небо, от края до края. Деревья окутывала вязкая тишина. После вчерашних дождей остались широкие лужи, в которых отражались ощетинившиеся лопатки кактусов и голые ветки инжировых деревьев. Трава и листья стали жесткими, блестящими, ночной холод превратил их в тонкие металлические лезвия. Кроны эвкалиптов дрожали на ветру, словно длинные гривы кобылиц.

Валерио рассказал Кларе об ужасной сцене с Анджелой и ее отцом. Клара опять настаивала, чтобы он привел Сандро к ней, но Валерио наотрез отказался подвергать ее риску. Довольно и того, что сам он оказался в еще более сложном положении, чем раньше, ибо всех наверняка удивит внезапный отъезд Анджелы, ничем не объяснимый отъезд всего через несколько часов после ее возвращения. Дельфина первая повсюду разнесет эту новость. Фазаро сразу обо всем станет известно. Оставалось надеяться на то, что Фазаро, зная о его связи с Кларой, заподозрит совсем иное. Он, вероятно, скорее всего объяснит столь несвоевременный отъезд Анджелы этой связью, а не таинственным исчезновением Сандро. Однако воспоминания о последних встречах с инспектором не давали ему покоя.

Он пересек свой сад. Дошел до двери в кухню, сунул ключ в замочную скважину. Дверь оказалась незапертой. Он был уверен, что накануне запер ее. Он был уверен, что два раза повернул ключ. В ушах его еще звучал щелчок замочного язычка. Тогда в голове его прогремело одно только слово: Сандро! Как безумный бросился он вверх по лестнице, вбежал в комнату. Комната была пуста.

Это казалось немыслимым, невероятным. Он подошел к кровати, тупо взглянул на банки с консервами, стоявшие на столе, на едва тронутый батон хлеба и книгу, которую он дал Сандро и которую Сандро, судя по всему, даже не открыл… Повернувшись внезапно, он снова спустился на второй этаж, но в ванной тоже никого не было. Сандро так и не зашел туда. На полочке над раковиной среди привычных предметов он увидел забытую Анджелой шпильку для волос. Зажав шпильку в ладони, он подержал ее несколько секунд, потом в ярости отбросил и принялся осматривать комнаты одну за другой, крича все громче и громче: «Сандро! Сандро!»

«Почему он сбежал? Почему?» Валерио бросился в гараж, затем вышел в сад, открыл сарай, где Сандро прятался в первую ночь, дожидаясь его. Никого, никого. Куда идти? И машина его в Кальяри. Запыхавшись, он с тревогой оглядывался вокруг, как будто Сандро и в самом деле мог спрятаться за деревьями, чтобы разыграть его, посмеяться над ним. «Идиот! Идиот!» — проворчал доктор. Задыхаясь от гнева, он прошел немного вперед по аллее, потом вернулся назад. «Что делать? Что делать?» Может, Сандро испугался? Ну конечно! Он понял, насколько увеличивалась опасность с отъездом Анджелы. И предпочел бежать. Ясное дело. Накануне отплытия в Тунис он мог спрятаться только у Пьетро. Именно у Пьетро он будет дожидаться доктора, будет дожидаться момента отплытия! «Черт возьми! Может, он оставил мне где-то записку». Опять бегом Валерио бросился к себе в кабинет, поднялся в комнату, исследовал все места, где Сандро мог оставить ему послание, но ничего не нашел. «Придется сходить к Пьетро!»

Когда он уже уходил, раздался телефонный звонок. Он остановился в нерешительности, потом нервно снял трубку. Звонила госпожа Маркези. Она просила доктора зайти к ней пораньше, чтобы сделать последний укол. За ней должен был приехать муж и увезти ее на ферму. Кроме того, она интересовалась, как себя чувствует госпожа Валерио.

— Я иду, иду! — буркнул доктор, сразу повесив трубку.

«Per tutta la vita! 2 Drops», — улыбаясь, кричала ему на улице с огромного рекламного плаката молодая женщина, которая чистила зубы. Он торопливо спустился по виа Реджина-Элена, пересек площадь. В конце улицы возвышался «Палермо», уже открывший свои двери, несколько железных столов и стульев стояли на тротуаре по обе стороны от входа. Он ступил на скользкую лестницу, которая вела в порт. Ребятишки, о чем-то споря, шли в школу. «Расе in Corea! Abasso Truman!» — говорили грубо выведенные надписи на темных стенах. Улочка окаймляла уголок моря. Вдалеке выступал вперед мыс, над которым искрился розовый туман. Спустившись по лестнице, надо было свернуть налево. Виколо Доменико Сорьяно… Валерио вошел во двор, его провожали удивленные, любопытствующие взгляды местных кумушек. Он поднял руку, собираясь постучать в дверь Пьетро.

— Его нет, — сказала одна из женщин, подойдя к нему с ребенком на руках, совсем маленьким, двенадцати- или тринадцатимесячным ребенком с глазами птички.

— Вообще никого нет? — спросил Валерио.

— Никого. Пьетро работает на шахте, а его сестра — на консервном заводе.

— Спасибо вам.

Подумать только, ведь Сандро скрывался за этой дверью! Но надо было уходить. Какая-то старуха уставилась на него с нескрываемым подозрением. Повсюду высыпали ребятишки и, окружив его, без умолку тараторили.

Охваченный тревогой, он снова поднялся в город. «Вот дурак, он же попадется в последний момент!» Вдоль дамбы, пытаясь одолеть невысокие волны, шла лодка, ее мотор отчаянно тарахтел назло этому хмурому утру. С затянутого дымкой неба падал белесый свет, рассыпаясь по морю бесчисленными слюдяными чешуйками. «Завтра. Завтра он должен бежать. Мне надо найти его до завтра. Только бы он не натворил глупостей!» Запыхавшись, Валерио пересек площадь. Торговка игрушками приветливо улыбнулась ему. У входа в дощатую лавчонку гроздьями висели целлулоидные клоуны, самолеты, птицы с длинными красными, зелеными и желтыми перьями. Ветерок заставлял вертеться красивые мельницы с розовыми крыльями. На резинке меланхолично раскачивалась маска с чертами Чарли Чаплина. «Во всем виновата Анджела!» — крикнул кто-то сзади него, причем так громко, что Валерио обернулся и увидел торговку, которая уже не смотрела на него. «Нет, не надо! Не надо так думать», — сказал он себе, очутившись на виа Реджина-Элена. Подойдя к нему, старая нищенка тронула его за локоть. Она протянула морщинистую, высохшую руку, руку мумии. Валерио дал ей бумажку в двадцать лир. «Сандро ушел из-за Анджелы!» — говорил, казалось, бесцветный взгляд старухи. Нет! Нет! Надо взять себя в руки и спокойно обдумать сложившуюся ситуацию! Он вставил ключ в замочную скважину. Дельфина еще не приходила. Собираясь открыть дверь, он услыхал за спиной шум остановившейся машины.

Обернувшись, он узнал маленький «фиат» с откидным верхом, принадлежавший Фазаро. Тот остановился, со скрежетом затормозив.

Валерио с силой захлопнул дверь и подошел к инспектору, внутри у него полыхал гнев. «Слишком поздно! Болван! Ты опоздал! Его уже нет здесь!» Неистово сигналя, по улице спускался автобус.

— Слишком поздно! — громко сказал доктор.

— А! Так вы уже знаете новость? — с удивлением спросил Фазаро, протягивая ему руку. На нем была великолепная серо-зеленая шляпа, а вокруг шеи повязан желтый шелковый шарф, концы которого аккуратно были спрятаны за отвороты плаща.

— Мне только что сообщили, — сказал он. — Два часа назад его нашли крестьяне. Смерть наступила по меньшей мере часов десять назад. Предположительно, конечно. Вы сможете поехать со мной, доктор?

Ничего не ответив, Валерио открыл дверцу и с видом вконец измученного человека рухнул на сиденье, зябко засунув руки в карманы пальто. Инспектор тотчас тронулся вверх по улице, затем свернул на виа Соррентина, на редкость грязную, забитую повозками торговцев овощами. Выехав на шоссе, он прибавил скорость.

— Какая печальная история, — сказал Фазаро удрученным тоном. «Говори, говори!» — стонала изодранная в кровь душа Валерио.

— Он повесился в маленьком домике, которым пользуются рабочие во время сбора апельсинов, неподалеку от фермы Гордзоне. Вы ведь знаете: на этой ферме он познакомился со своей женой, там они и поженились…

Нажав на рычаг переключения скоростей, он перешел на вторую скорость и стал подниматься на плоскогорье.

— Я ведь предвидел такую развязку, помните, доктор? — продолжал Фазаро. — В течение нескольких дней он пользовался довольно значительной моральной поддержкой, удерживавшей его от самоубийства. Но когда я говорю о поддержке… Это всего лишь ниточка, понимаете? Ниточка…

Он посигналил, прежде чем обогнать драндулет, битком набитый девушками в сардинских платьях. Водитель был крепкий деревенский парень — вполне заурядный, с дерзким взглядом, он тоже был одет в местный черно-белый костюм.

— Вчера вечером что-то, должно быть, случилось, доктор, и ниточка оборвалась.

Доктор немного съежился на сиденье и поднял воротник пальто, словно спасаясь от утренней свежести.

Свернув с шоссе, машина выехала на узенькую дорожку, идущую средь песчаных равнин, покрытых поблескивающими лучами. На фоне тусклого горизонта пепельного цвета неторопливо шествовали бараны. Очень далеко, где-то в глубине серого тумана, угадывались горные хребты.

— Заметьте, доктор, что такой конец в каком-то смысле наилучший выход… Я хочу сказать, что судьи вряд ли проявили бы мягкость по отношению к Сандро…

И так как Валерио не отвечал, инспектор слегка повернулся к нему.

— Вы, верно, не согласны со мной? Вы питали дружеские чувства к нему…

— Да.

Еще один гудок, чтобы предостеречь крестьянку в толстой коричневой юбке, которая вела двух осликов, груженных виноградной лозой.

— Вы, конечно, предпочли бы, чтобы он остался жив? И бежал в Тунис?..

— Конечно, — тихо сказал Валерио.

Фазаро умолк и, казалось, все свое внимание сосредоточил на глубоких колдобинах, которые он старательно объезжал. Дорога становилась все хуже и хуже. Из-за пригорка навстречу вынырнула небольшая серебристая рощица оливковых деревьев с голубоватыми просветами под листвой. «Может, он знает правду?» — со жгучей горечью подумал Валерио. «Он знал все и не хотел ничего предпринимать до возвращения Анджелы!» Но то была безумная идея, и Валерио нетерпеливо отбросил ее. Ему хотелось выйти из машины, оставить Фазаро и шагать по полям, долго шагать одному. Но тут ему вспомнилось чтение телеграммы, поздравления Фазаро и его странное поведение. «Может, они и правда делали ставку на Анджелу, на возвращение Анджелы!» Если это так… Ему почудилось, будто он только что выбрался из душных джунглей, где за ним следили хитрые и безжалостные враги, и вышел оттуда измученным, обессиленным.

— Подумайте хорошенько, доктор, — продолжил Фазаро. — У Сандро не было другого выхода. Магда была для него всем. Что бы он делал в Тунисе? Вы можете себе его представить в Иностранном легионе[29]? Конечно, нет! Он вел бы существование больного, затравленного зверя до полного изнеможения. А под конец его все равно ждала веревка…

Доктор выпрямился. Может, он собирался что-то ответить? Но он только повернул голову в сторону простиравшихся справа полей, окруженных низенькими стенами иссохших камней, к холмам, которые длинными извивами, прерываемыми иногда полосой скал и черных зарослей, устремлялись к небесам.

Еще один поворот, и на краю обширной апельсиновой плантации показался домик. У двери в ожидании стояли трое карабинеров. Застывший в небе белесый свет прокладывал между деревьями большие полосы фиолетовой тени. Несколько крестьян с лицами землистого цвета тоже дожидались, сидя в ряд на откосе и обхватив руками сжатые колени. Валерио показалось, будто они с особой настойчивостью смотрят на него. Эти тоже, наверное, знали все. Но он прошел мимо них, не поздоровавшись. Голова у него была пустой и гулкой, как у человека, который давно не спал. Карабинеры расступились. Домик был завален ветками. Тело лежало на брезенте, между стеблями тростника. Верхняя часть туловища была накрыта холстиной защитного цвета. Засохшая на брюках грязь отваливалась кусками. Одна ладонь была спрятана под пиджак. Другая, будто отделенная от руки, посеревшая и сжатая в кулак, походила на странное лицо ребенка, уложенного на земле, среди сухих листьев. «Это ты, Сандро! Это ты!» Слова стучали в сознании доктора, словно тяжелые свинцовые пули. Крестьяне наблюдали за ним, теснясь по обе стороны двери. Но когда к нему подошел инспектор, Валерио не смог вынести его присутствия. Он вышел и медленно зашагал к дороге. Его знобило. В этот момент появилась еще одна машина, большой официальный автомобиль, остановившийся прямо за «фиатом» Фазаро. Из него вышли пять или шесть человек, среди них — тучный полицейский с головой боксера и Казелла со своим неизменным фотоаппаратом. Он направился прямо к доктору.

— Рад снова встретиться с вами. Повезло, что утром я попал на первый автобус! Бог всегда на стороне журналистов, дело известное.

Казалось, он уже много выпил. На его скулах пылали два красных пятна, словно его только что отхлестали по щекам. На нем был старый военный плащ, а шея замотана каким-то шарфом с зелено-коричневым рисунком.

— Между нами говоря, он правильно сделал, — доверительным тоном сказал Казелла, со сверкающим взором подходя вплотную к Валерио. — Только трусы соглашаются жить без… как бы это выразиться?.. Я тоже потерял жену! Понимаете? И не только жену. Всех своих ребятишек. Так-то вот. И остался без… Вы слушаете меня? С вами я могу говорить откровенно. Но у меня есть спиртное. А вы, доктор, вы бы тоже покончили с собой, правда? На моем месте вы убили бы себя. Так ведь? Ну признайтесь! В точности как Сандро! И вы не пьете ничего, кроме воды. Так что вам не выбраться… Но я… минуточку! Ах, до чего же безобразна смерть! Вы согласны?

Не переставая говорить, гримасничать и сопеть, он уже приготовил свой фотоаппарат.

— Послушайте, доктор, вчера в Кальяри вы были в обществе очень красивой женщины. Я нескромен? Ладно. Молчу. И все-таки поздравляю. От души поздравляю. А у меня была Сильвана. Приятна, но не более того. Что за вечер! Вы уже уходите?.. До скорого…

Инспектора вошли в домик. Валерио видел, как они, наклонившись, шевелятся во мраке. Их темная масса скрывала тело Сандро. Желтый шарф Фазаро сиял, словно светящаяся ткань. Валерио отошел от Казеллы, фотографировавшего группу крестьян и карабинеров у двери. Средь листвы пронзительно кричали птицы, нарушая сонную тишину.