Бывали дни, когда лицо моего друга Шерлока Холмса неизменно сохраняло угрюмое выражение, отчего оно казалось еще более длинным. Такое случалось, когда выходил очередной номер журнала «Стрэнд», в котором яркая обложка извещала о еще одном из «Приключений Шерлока Холмса». Будучи автором этих хроник, я принимал на себя основную порцию его неудовольствия, но это беспокоило меня все меньше, так как я начинал понимать, что Холмс не был слишком недоволен прославлением его дедуктивных талантов. Он мог распекать меня за чрезмерное пристрастие к мелодраме, критиковать слова, которые я вкладывал в его уста, но к концу дня угрюмость исчезала. Откровенно говоря, я думаю, что он наслаждался и переживал, читая «Приключения Шерлока Холмса».

Однако, как я указывал ранее, существовали дела, которые Холмс запрещал мне описывать, как правило, по вполне очевидным причинам. Он не желал давать пищу для лондонских сплетен, разрушать репутации, подвергать гонениям какие-либо семьи, а также (хотя об этом знают немногие) бросать тень на царственные особы. Впрочем, последнее не является причиной того, что я никогда не публиковал скандальную историю лорда Руфуса Дарлингтона. Дело в том, что, несмотря на чудовищные поступки этого человека, против него не выдвигалось никаких обвинений, а Холмс не позволял упоминать о преступлениях, которые не были доказаны в суде.

Станет ли эта история достоянием широкой публики, сомнительно, так как я поставил условием, что если кто-либо из ныне живущих членов семейства Дарлингтон сможет доказать факт клеветы, она должна вернуться в сейф и оставаться там в течение ста лет[3]. Зачастую самые отвратительные преступления превращаются со временем в безобидные сказки, но описывая эти события спустя всего несколько дней после раскрытия дела Дарлингтона, я не могу поверить, что подобный ужас может когда-либо быть забыт или преображен до неузнаваемости.

Конечно, я не в состоянии предвидеть, какими будут законы о клевете в столь отдаленное время. Надеюсь, они по-прежнему будут защищать слабых и невиновных. Надеюсь также, что законы грядущих лет предоставят больше защиты замужним женщинам от жестокости их супругов, от которой слишком легко отмахиваются в наше время. Если бы к таким вещам относились серьезнее, история с Дарлингтоном никогда не могла бы произойти.

Один из аспектов этого дела, отличающий его от других, — роль, сыгранная инспектором Лестрейдом, пожалуй, наиболее превратно понимаемым персонажем галереи Шерлока Холмса. Поразительно, как много почитателей великого детектива считают бедного Лестрейда незадачливым профессионалом, который вынужден считаться с мнением одаренного любителя, во всем его превосходящего. В действительности Холмс уважал Лестрейда, восхищался им и ценил его дружбу, но помимо чисто профессиональных встреч эти два преданных служителя правосудия редко проводили время вместе. Исключением явился холодный день в конце января 1895 года, когда инспектор, услышав, что Холмс не покидает квартиру из-за бронхита, решил нанести нам визит.

Как врач вынужден признать, что Шерлок Холмс был худшим пациентом, какого только можно себе представить. Слова «постельный режим» для него были равнозначны проклятию, все лекарства являлись «знахарскими снадобьями», а все врачебные советы – «заклинаниями».

Он сам прописывал себе средство исцеления – семипроцентный раствор кокаина, дававший ему ложное ощущение хорошего самочувствия. Поэтому Лестрейд был удивлен, войдя в нашу квартиру этим зимним вечером и застав Шерлока Холмса у камина посасывающим пустую трубку (в его теперешнем состоянии табак казался ему обладающим дурным привкусом) и производящим впечатление здорового человека, готового наслаждаться компанией приятеля.

Они беседовали целый час, умудряясь игнорировать каждую мою попытку внести свой вклад в разговор. Чувствуя некоторое раздражение, я выпил больше бренди, чем привык пить даже по праздникам, и уже начинал подремывать в кресле, когда инспектор вспомнил о второй причине своего визита. Лестрейд не просил совета – преступление, которое он имел в виду, было легко и быстро раскрыто год назад.

— Прошел ровно год, — вздохнул Лестрейд, зажигая сигару. — Был такой же холодный вечер, как сегодня. Но, возможно, вы не помните это дело, мистер Холмс, так как оно не требовало вашего опыта.

Холмс молча кивнул, наблюдая за Лестрейдом прищуренными глазами и ожидая, что он произнесет имя, которое словно плавало в воздухе, подобно дыму его сигары. Почему-то я решил произнести это имя сам.

— Карлтон Пейдж, — сказал я, прочистив горло. — Странно, не так ли? Тогда это дело вызвало изрядный шум, а теперь о нем едва ли кто-нибудь помнит.

— Кроме миссис Пейдж, — заметил Холмс.

— Да, — согласился Лестрейд. — Уверен, что миссис Пейдж не слишком счастлива сегодня, в годовщину этого ужасного события.

— Как она может быть счастлива в бристольской женской тюрьме, осужденная пожизненно? — фыркнул я.

— Нет, — спокойно отозвался Лестрейд. — Она уже не там. Ее перевели.

Но когда я спросил его, куда, инспектор игнорировал мой вопрос и посмотрел на Холмса.

— Помните, сколько было протестов, когда ее взяли под стражу? — спросил он. — Неужели эти люди думали, что мы освободили убийцу на «моральных» основаниях?

— Тем не менее эти основания у нее имелись, — возразил я. — Карлтон Пейдж жестоко избивал жену! Он довел бедную женщину до крайности. Когда чаша ее терпения переполнилась, она застрелила его!

— Я часто слышал, Ватсон, как вы говорите, что кто-то доводит вас до изнеможения, — улыбнулся Холмс. — У вас возникало желание уложить этих людей выстрелом в упор?

— Это другое дело, — упрямо заявил я. — Над женщиной издевались годами, и в тот вечер она не выдержала. Ее поступок был чисто импульсивным.

— Еще бы! — Холмс подмигнул Лестрейду. — Она выстрелила из револьвера, который «импульсивно» купила несколько дней до того.

— Ну, я могу кое-что сказать в защиту миссис Пейдж, — промолвил инспектор. — Она не отрицала свое преступление и не пыталась его оправдать, сама вызвала полицию, сразу во всем созналась и приняла наказание, как…

— Как мужчина? — улыбнулся Холмс.

— Не могу не испытывать к ней сострадание, — мрачно признался Лестрейд. — Особенно теперь, когда она сошла с ума.

— Господи! — воскликнул я. — Вы имеете в виду, что она потеряла рассудок?

— Ее перевели в заведение для умалишенных преступников. Я узнал об этом лишь недавно. Но когда мне описали ее симптомы, моей первой мыслью было, что они могут заинтересовать мистера Шерлока Холмса.

Пустая трубка выпала изо рта Холмса, а его взгляд прояснился.

— По какой причине, инспектор?

— Ну, вы любите необычные истории, мистер Холмс, а эта как раз для вашего архива. Миссис Пейдж страдает навязчивой идеей, что ее настоящее имя Эмма Джейн Дарлингтон, более известное как леди Дарлингтон.

— Разве это так уж необычно? — осведомился я. — Сколько сейчас в Бедламе[4] Наполеонов и лордов Нельсонов?

— Вы упустили главное, Ватсон, — заметил Холмс. — Можно понять безумца, воображающего себя знаменитой личностью или даже Богом. Но почему она вообразила себя неизвестной женой сравнительно неизвестного аристократа?

— Могу это объяснить, — сказал Лестрейд. — Она похожа на эту женщину.

— Вы имеете в виду внешнее сходство?

— Откуда она может о нем знать, — вмешался я, — пробыв целый год за решеткой?

— Благодаря ротогравюре, — ответил инспектор.

Вынув из кармана сложенную газетную вырезку, свидетельствовавшую о его глубоком интересе к этому делу, он передал ее Холмсу, а я заглянул ему через плечо.

— Это свадебное фото, — заметил Холмс.

— Теперь я припоминаю! — воскликнул я. — Этот лорд Дарлингтон был изрядным повесой, но в конце концов решил жениться. Возможно, потому что отец угрожал лишить его наследства, если он не остепенится и не произведет на свет одного или двух наследников. — Я усмехнулся, но мои собеседники не разделяли моего веселья.

Взяв у Холмса вырезку, я посмотрел на простое приятное лицо новобрачной. Газета была датирована 1 октября.

— Этот брак вызвал немало шума, — сказал Лестрейд. — Не то чтобы я читал колонки сплетен… Дело в том, что отец невесты занимался импортом чая и кофе и едва ли отличался голубой кровью.

— По крайней мере она приятная девушка, — заметил я в ее защиту.

— Да, — согласился Холмс. — Миссис Пейдж увидела эту приятную девушку в газете, подметила сходство и решила, что она и есть счастливая новобрачная.

— Вот именно, — кивнул Лестрейд. — Тогда и начались все неприятности. Она стала вопить днем и ночью, что ее муж, лорд Дарлингтон, засадил ее в тюрьму, чтобы продолжать свою беспутную жизнь. Несчастная умоляла тюремщиков помочь ей, связаться с ее семьей, с друзьями, даже с самим Дарлингтоном. Она полностью обезумела, мистер Холмс.

— Ужасно, — промолвил я. — Очевидно, жизнь казалась ей невыносимой, и она изобрела себе другую.

— Браво! — Холмс улыбнулся мне, на сей раз без всякой иронии. — Доктор Ватсон поставил точный диагноз. Вы согласны, инспектор?

— По-видимому, так оно и есть, — неохотно согласился Лестрейд. Вынув из кармана большие часы с репетиром, он покачал головой. — Почти полночь. Пожалуй, мне пора домой.

— Еще один тост за новый год, — предложил я, наливая ему бренди. Он поднял стакан, и мы пожелали друг другу счастливого 1895 года.

Стакан Лестрейда был почти пуст, когда он вспомнил:

— Но я ведь еще не рассказал вам о визите лорда Дарлингтона в заведение, где содержится миссис Пейдж.

Холмс снова оживился.

— Говорите, лорд Дарлингтон посетил эту женщину?

— Да, — кивнул Лестрейд. — История навязчивой идеи миссис Пейдж каким-то образом достигла его ушей, он связался с одним из наблюдающих ее врачей и поинтересовался, не может ли ей помочь личный визит Дарлингтона и его жены.

— Разумная мысль, — одобрил я. — Если, конечно, женщина в состоянии поверить собственным глазам…

— Весьма любезное предложение, — заявил Холмс, скривив губы в циничной усмешке. — Но не то, которого следовало бы ожидать от человека с репутацией Дарлингтона. Он едва ли обладает альтруистическими наклонностями.

— По-моему, это была идея его жены. Она убедила его, что такой поступок явился бы актом милосердия. Они вместе отправились повидать несчастную женщину, но с печальными последствиями. Им не только не удалось убедить миссис Пейдж, но она в отместку попыталась сжечь всю лечебницу!

— Господи! — воскликнул я.

— Расскажите подробно, что произошло! — попросил Холмс. Его взгляд стал напряженным и внимательным, как у орла.

— Подробности по-прежнему довольно туманны. Когда супруги прибыли, директор, естественно, хотел обеспечить их безопасность и велел охраннику наблюдать за встречей. Но миссис Пейдж стала возражать и заявила, что будет разговаривать с Дарлингтонами только наедине. Руфус Дарлингтон убедил директора согласиться на нарушение правил. Он был уверен, что сможет держать ситуацию под контролем.

Я снова посмотрел на свадебную фотографию.

— Он выглядит способным на это. У него внешность атлета.

— Университетский чемпион по боксу, — проворчал Лестрейд. — Очевидно, безумная не внушала ему страха. Но он оказался не прав. Когда они остались наедине с миссис Пейдж в ее комнате, Дарлингтон сделал оплошность – зажег трубку. Внезапно она выхватила у него спички и тут же подожгла матрас. Когда подоспела помощь, комната была в огне!

— Да, — кивнул я. — Теперь припоминаю, что газеты писали об этом.

— История не удостоилась крупных заголовков, — продолжал Лестрейд. — Но она имела трагические последствия. Миссис Пейдж получила многочисленные ожоги верхней части тела. А самое худшее, визит не смог избавить ее от навязчивой идеи. Скорее ее состояние ухудшилось.

Несколько минут Холмс не произносил ни слова. Его глаза были закрыты, а дыхание участилось. Я встревожился, помня о неладах с его здоровьем, и коснулся его плеча. Он открыл глаза, казавшиеся узкими щелочками.

— Думаю, мистеру Холмсу следует лечь в постель, — строго сказал я инспектору. — Последние три дня он неважно себя чувствовал, и боюсь, что ваш визит сильно его утомил.

Лестрейд быстро поднялся.

— Простите, — сказал он. — Я понятия не имел…

— Конечно, не имели! — отозвался я. — Потому что мистер Холмс предавался одному из своих любимых развлечений – притворяться кем-то другим. В данном случае здоровым человеком!

Расстроенный инспектор удалился через несколько минут, рассыпаясь в извинениях за свою бесчувственность. Но когда я вернулся к Холмсу и стал настаивать, чтобы он немедленно лег, он посмотрел на меня так странно, что я подумал, не вернулся ли к нему жар, который одолевал его целых два дня.

— Я бы хотел повидать доктора, — заявил Холмс. Я напомнил ему, что все еще ношу это звание.

— Но я хочу повидать особенного доктора, Ватсон. Завтра.

— Почему?

— Потому что, — ответил Холмс голосом, звучным, как церковный колокол, — это вопрос жизни и смерти. Не моих, друг мой, — добавил он, видя удивление на моем лице.

За два года, прошедшие с тех пор как я поселился с Шерлоком Холмсом в квартире на Бейкер-стрит, № 221-б, я прилагал немало усилий, приспосабливаясь ко многим своеобразным, даже странным чертам характера и привычкам моего друга, которые, собственно говоря, и побудили его заняться уникальной в своем роде деятельностью частного сыщика-консультанта. Постепенно я приучал себя к его периодам задумчивого молчания, зловонным химическим опытам, многочисленным весьма неприятным на вид посетителям в гостиной, которую он именовал своим кабинетом, и веренице детективов из Скотланд-Ярда, неспособных раскрыть преступление без его помощи. Подобно миссис Хадсон, нашей терпеливой квартирной хозяйке, я примирился с его необычным образом жизни и больше не удивлялся его внезапным приходам и уходам, часто оборачивающимся длительным, никак не объясняемым отсутствием.

Я также приспособился к приказам бросать любое занятие и сопровождать Холмса на очередное расследование. «Пойдемте, Ватсон, — окликал он меня, заглядывая ко мне в комнату. — Игра началась!»

Не будучи обремененным делами после моей отставки, я с энтузиазмом принимал участие в расследованиях вроде того, которое привело нас в Сток-Морен в апреле 1883 года. Записки об этом необычайном деле, названном мною «Пестрая лента», я просматривал спустя несколько дней после нашего возвращения на Бейкер-стрит, когда Холмс вошел в мою комнату с послеполуденной почтой.

— Это вам, — сказал он, бросая два конверта на мой стол.

До этого момента я принимал без протестов собственническую позицию Холмса в отношении любого конверта или посылки, доставляемых по нашему общему адресу. Ни один из предметов, адресованных мне, не попадал в мои руки без тщательного изучения Холмсом его внешних данных. Но сейчас, еще не вполне придя в себя после ужасных событий в Сток-Морене, я наконец решился выразить долго накапливаемое недовольство его бесцеремонным поведением.

— Знаете, Ватсон, — обиженным тоном заявил Холмс, — я и понятия не имел, что вы станете расстраиваться из-за таких пустяков. Вы ведь знаете мои методы. Я полагал, что вы, как человек науки, понимаете, что я всего лишь оттачиваю мои способности делать выводы, основанные на наблюдениях. Уверяю вас, нет ничего более поучительного и потенциально важного для сыщика, чем почерк, почтовые марки и чернила, используемые для почтовых штемпелей. Вы имеете какое-нибудь представление о том, сколько можно узнать об отправителях с помощью того, каким образом они адресуют свою корреспонденцию? Написан ли адрес в спешке? Какие использованы канцелярские принадлежности? Из простого письма, не вскрывая его, можно извлечь множество информации!

Я был удовлетворен лишь частично и проворчал:

— Не сомневаюсь, что вы напишете монографию на эту тему!

— Разумеется! — воскликнул Холмс, взяв трубку с полки над камином. — Пока что я установил не менее четырнадцати сортов чернил, используемых Королевской почтой, и почти сотню водяных знаков английских производителей бумаги, а также более двух десятков в Соединенных Штатах. Например, в прошлом году вы получили восемь писем на бумаге, изготовленной в Сан-Франциско. Это привело меня к выводу, что в упомянутом городе проживает ваш очень близкий родственник, у которого, к сожалению, произошли недавно серьезные неприятности, возможно, связанные со здоровьем.

— Насчет писем вы правы. Они касаются моего брата. Он очень болен, и болезнь оставила его и его жену почти без гроша.

Холмс с сочувствием положил мне руку на плечо.

— Я искренне сожалею, друг мой. Если нужна моя помощь, вам стоит только сказать.

— Благодарю вас. Простите, что я вышел из себя.

— Вы ведь предупредили меня, когда мы обсуждали наше совместное проживание, что держите щенка-бульдога. На вашем месте я бы уже давно вышел из себя из-за моих методов, да и меня самого. Это мне следует извиняться.

— Но как вы узнали о моем брате, не открывая письмо? Не думаю, чтобы я когда-нибудь упоминал вам, что у меня есть брат.

— Действительно, не упоминали. Что до моих выводов, почерк на первых пяти конвертах был явно мужской. Они были адресованы «Джону Ватсону», а не «мистеру» и не «доктору Джону Г. Ватсону» – подобная фамильярность предполагает родственную связь. Последние послания прибыли из того же города в Соединенных Штатах, но на конвертах был женский почерк, а вас именовали «доктором». Отсюда я сделал вывод, что ваш корреспондент женского пола – жена вашего брата. Сестра написала бы также «Джону», а не «доктору» Ватсону.

— Когда вы объясняете, все выглядит на редкость просто. Но как вы узнали, что мой брат болен?

— То, что вам пишет ваша невестка, указывает, что ваш брат не в состоянии сделать это сам, очевидно, из-за какой-то болезни. Если бы он умер, вы бы получили телеграмму.

— Он страдает от нервного расстройства, вызывающего дрожь в конечностях.

— Мои выводы подтверждало то, что письма от женщины приходили всего с двухнедельным интервалом. Это предполагает какое-то срочное дело, так как письма от вашего брата поступали более чем с семимесячным промежутком. Надпись на конверте «Доктору Ватсону» навела меня на мысль, что когда ваша невестка писала письма, ее ум был сосредоточен на медицинских проблемах. Очевидно, ситуация стала настолько тревожной, что, возможно, требует вашего присутствия рядом с братом в качестве врача, а не только обеспокоенного родственника. — Он постучал костлявым пальцем по более длинному из двух конвертов, лежащих на столе. — Конверт компании Кьюнарда таких размеров может содержать только расписание пароходных рейсов. Так как компания Кьюнарда в основном занимается трансатлантическими перевозками, то вы, по крайней мере, обдумываете поездку в США. Маленький конверт из Принсес-Холла на Пиккадилли содержит билет на лекцию Оскара Уайльда о впечатлениях драматурга от недавнего визита в Штаты. Еще одно указание на ваше обдумывание американской одиссеи!

Взяв маленький конверт, я заметил:

— В одном вы не правы, Холмс.

— Вот как?

— Здесь не один билет, — продолжал я, разрывая конверт. — Учитывая ваш интерес к Америке после поездки туда несколько лет назад, я позволил себе зарезервировать место и для вас.

В следующее воскресенье, во второй половине дня, я не без грусти пересекал Пиккадилли вместе с Холмсом, так как именно здесь, в баре «Критерион», мой молодой друг Стэмфорд сообщил мне о существовании человека, с которым я мог бы разделить жилье. Теперь же, спустя два года, печально думая о том, что через несколько дней я, возможно, надолго покину Бейкер-стрит, Англию и, что еще важнее, самого удивительного человека из всех, каких я когда-либо знал, я приближался к лекторию со смешанным чувством сожаления и нетерпения услышать рассказ мистера Уайльда о стране, которую мне вскоре предстояло увидеть.

Увы, самый знаменитый английский драматург со времен барда с Эйвона[6] оказался куда менее заинтересованным в просвещении публики относительно своих американских впечатлений, чем в демонстрации ей того, какое колоссальное впечатление он сам произвел на Америку. Лекция была очаровательной и остроумной, но в ней отсутствовали факты, полезные таким, как я, для кого Америка не являлась всего лишь интеллектуальной абстракцией.

Я собирался сообщить о своем разочаровании Холмсу, когда мы выходили из зала, но внезапно услышал сзади негромкий голос:

— Вся беда Оскара, мистер Холмс, что его интересует лишь одна тема: Оскар Уайльд! У него масса достоинств, но, боюсь, скромность не входит в их число.

Повернувшись, Холмс оказался лицом к лицу с мужчиной с аккуратно подстриженными усами, темными вьющимися волосами и одетым весьма цветисто (для воскресного вечера), что свидетельствовало о принадлежности его к богеме.

— Не могу согласиться, что скромность является достоинством, — заметил Холмс, пожимая ему руку. — Для мистера Оскара Уайльда недооценка его таланта и известности была бы таким же отклонением от истины, как их преувеличение. Мистер Уайльд отлично знает, чего ждет от него публика. За одним-единственным исключением, которое я знаю, эти люди пришли сюда не ради информации об Америке, а ради мистера Уайльда.

— Кто же составляет это исключение, мистер Холмс? Уверен, что не вы!

— Мой друг, доктор Джон Г. Ватсон, — ответил Холмс, повернувшись ко мне. — Через несколько дней он отбывает в Америку. Доктор Ватсон, позвольте представить вам мистера Джеймса Уистлера.

— Я слышал о вас, сэр, — сказал я. — Вы художник.

То, что Холмс был знаком с художником, меня не удивило. Он претендовал на родство с французским художником Верне[7] и часто похвалялся, что сам мог бы стать недурным живописцем.

— Мистер Уистлер не просто художник, Ватсон, — уточнил Холмс. — Он человек, которого Оскар Уайльд недавно превозносил в прессе как первого художника не только Англии, но и всей Европы. Если вы хотите узнать об Америке, Ватсон, то это именно тот, кто вам нужен, ибо Джеймс Мак-Нилл Уистлер – уроженец этой страны.

— Буду счастлив ответить на все ваши вопросы, доктор. Как насчет обеда завтра вечером? Приходите в мою студию на Тайт-стрит. Разумеется, вы тоже приглашены, мистер Холмс. Возможно, вам удастся воспользоваться вашими способностями в области расследования преступлений и разобраться в самой нелепой краже во всей британской истории. Несколько дней назад грабитель проник в мою студию и, имея перед собой богатый выбор картин первого художника Англии и Европы, а также моего друга и гостя, знаменитого портретиста Джона Сингера Сарджента, удалился с ничего не стоящим портретом старухи, принадлежащим перу неизвестного автора. Думаете, вам удастся понять, в чем тут дело?

— Я уже понял, что ваш грабитель взял то, за чем пришел. Если у меня будет больше данных, возможно, я объясню вам причину. С удовольствием пообедаю с вами завтра. После того как вы удовлетворите любопытство доктора Ватсона насчет Америки, вы сможете побольше рассказать мне о похищенной картине, которая, по-видимому, более ценна, чем вы думали, покупая ее.

— Значит, до завтра, мистер Холмс, — улыбнулся Уистлер. — А теперь прошу меня извинить – я приглашен на вечеринку к Оскару, где друзья увенчают его лаврами по случаю сегодняшнего триумфа.

— Всего два вопроса, прежде чем вы уйдете, мистер Уистлер. Где вы приобрели эту картину? И если она не представляет никакой ценности, то почему?

— Я купил ее на еженедельном аукционе в галерее Гордона на Слоун-стрит. Хотел подарить картину Сардженту – я думал, что его позабавит ее примитивность.

— Благодарю вас. Итак, до завтрашнего вечера.

— Скажем, в восемь часов?

Так как завтра у меня были дела, связанные с вероятным отъездом в Америку, я вернулся на Бейкер-стрит всего за час до того времени, когда нас ожидали в студии Уистлера в Челси. Холмс заговорил о картине, только когда кэб свернул на Тайт-стрит.

— Что вы думаете об этом, Ватсон? — спросил он. — Занятная проблема, не так ли?

— Откровенно говоря, Холмс, по-моему, вы придаете ей слишком большое значение. Я согласен с мистером Уистлером. Это всего лишь дело рук глупого вора, который, опасаясь быть пойманным, схватил первый попавшийся предмет. Ваша теория, что он пришел специально за этой картиной, кажется мне абсурдной. Откуда он мог знать, что она находится у Уистлера?

— Отличный вопрос, Ватсон. Он ударяет в самую сердцевину тайны.

Кэб остановился перед высоким и узким зданием с белым оштукатуренным фасадом и высоким окном на верхнем этаже, обращенным на север. Уистлер встретил нас, и мы последовали за ним вверх по лестнице в студию, из большого окна которой открывалась панорама крыш домов Челси на севере и востоке и широкой излучины Темзы на западе. Войдя в просторное помещение, мы увидели пожилого мужчину, созерцающего вид из окна. Подойдя к нам, он представился:

— Джон Сингер Сарджент.

Я понял, что перед нами человек, для которого предназначалась похищенная картина. Сарджент посмотрел на Холмса.

— Наконец-то я познакомился с великим сыщиком!

— Это мой помощник, доктор Ватсон, — представил меня Холмс.

— В сравнении с убийством, дело об украденной картине выглядит весьма тривиально, — промолвил Сарджент, подмигнув Уистлеру. — Боюсь, Джимми переоценивает важность этой истории.

Дальнейшее обсуждение интересующей Холмса темы было продолжено после обеда, во время которого я узнал от Уистлера и Сарджента куда больше полезных сведений об их родной стране, чем из лекции Оскара Уайльда.

Только когда мы поднялись из-за стола и удобно расположились в креслах у камина, разговор вернулся к исчезнувшей картине и обстоятельствам кражи.

— Это был весьма любительски написанный портрет, — сказал Уистлер, покуда его друг, сидя поодаль от нас, рисовал в блокноте кусочком угля, быстро переводя взгляд с Холмса на бумагу. — Лично я нашел его любопытным, — продолжал Уистлер, — потому что он был исполнен в серо-черных тонах.

— В стиле вашего знаменитого портрета матери, который вы назвали «Композиция в сером и черном», — вставил Холмс.

— Да, но в данном случае на картине была изображена старая русская женщина.

— Понятно, — пробормотал Холмс, наклонившись вперед и опустив острый подбородок на руки.

— Чудесно! — воскликнул Сарджент. — Можете сохранить эту позу, мистер Холмс? Вы прирожденный натурщик!

— Право, Сарджент, — заметил Уистлер, — мистер Холмс здесь не для того, чтобы позировать. Если хотите рисовать его, не прерывайте нас.

— Значит, название картины было обозначено художником? — спросил Холмс, послушно сохраняя позу.

— Нет. Я только предположил, что она русская, судя по сельской сцене на заднем плане и ее одежде – простому черному платью и тугой черной косынке – а также по печальному выражению лица.

— Вы говорили, что купили портрет на аукционе в галерее Гордона, — продолжал Холмс, опустив руки. — Были другие претенденты на него?

— Вначале молодая женщина предложила за картину один фунт. Я подумал, что мистера Гордона хватит удар. Позолоченная рама стоила по меньшей мере полфунта! Я поднял цену до двух фунтов, молодая женщина отказалась от дальнейшего участия, и картина досталась мне. Через три дня, несмотря на наличие нескольких моих работ, двух портретов Сарджента и еще трех-четырех вещей, за которые дали бы кругленькую сумму на аукционе у Гордона, из этой комнаты взяли только грубый и примитивный портрет старухи.

— А где вы были в это время?

— Посещал Оскара Уайльда в доме его матери на Чарльз-стрит.

— Когда вы заметили, что картина исчезла?

— На следующий день, потому что ждал Сарджента. Я хотел установить задрапированный портрет на мольберте, а потом внезапно его раздрапировать. Маленькая шутка.

— Вы уведомили полицию?

— Дело того не стоило. Я упомянул о нем сам только в расчете, что оно вас позабавит. Мне и в голову не приходило, что вор явился в мою студию специально за этой картиной, и я все еще не могу в это поверить.

— Для меня аксиома, что когда вы исключаете невозможное, все остальное может оказаться правдой, как бы ни было трудно в это поверить. Кража картины не была забавной ошибкой невежественного грабителя, вторгшегося в ваш мир искусства. В этой картине есть нечто, делающее ее более ценной для вора, чем любое творение Джеймса Уистлера или Джона Сингера Сарджента.

Знаменитый портретист поднялся со стула и пересек студию, чтобы вручить Холмсу продукт его усилий. Взяв блокнот, Холмс внимательно посмотрел на свой ястребиный профиль, изображенный углем, и я заметил, что он более близок к тому, чтобы покраснеть, чем за все время нашего знакомства.

— Великолепно, сэр, — сказал он, возвращая блокнот. — Я лишь сожалею, что не представил вам более подходящий объект для вашего блистательного дарования.

— Чепуха, мистер Холмс, — запротестовал Сарджент. — Вы идеальный объект. Вы должны позволить мне написать вас маслом. Хорошо представляю вас в охотничьем облачении – безрукавке, войлочной шляпе и с биноклем в руке. Что скажете, сэр? Будете мне позировать?

— Сарджент, мы здесь не для вашего удовольствия, — рассердился Уистлер. — Мы заняты разгадкой преступления. Если мистер Холмс согласен вам позировать, можете обсудить детали потом.

Скорее развеселившийся, чем пристыженный Сарджент вернулся к своему стулу. К огорчению Уистлера, Холмс заявил, что уже располагает всеми нужными сведениями об исчезнувшей картине, и перевел разговор в форму, которую я мог бы охарактеризовать как перекрестный допрос двух художников об их стилях в частности и о состоянии искусства в целом, затянувшийся за полночь и доведший до изнеможения как художников, так и меня.

На следующее утро, поднявшись поздно, я узнал у миссис Хадсон, что Холмс ушел несколько часов назад, не сообщив ей, куда идет и когда вернется. Это дало мне возможность продолжить приготовления к путешествию в Америку – зайти за документами в министерство иностранных дел, выправить бумаги в американском посольстве и проконсультироваться со служащим моего банка «Кокс и Кº» относительно аккредитива, позволяющего открывать банковские счета в Соединенных Штатах. Я также дал банку указания насчет того, как поступить с сундуком-сейфом, который я держал в банковском хранилище и в котором находились документы и записи весьма деликатного свойства, касающиеся меня и Шерлока Холмса, в случае, если со мной в Америке произойдет несчастье.

Спустя несколько часов я вернулся на Бейкер-стрит, а еще позже, когда миссис Хадсон надоело в который раз подогревать обед Холмса, он вошел в гостиную и заявил:

— Тайна почти разгадана, Ватсон! Это была любопытная маленькая проблема. Остался лишь один болтающийся конец нити, и он будет аккуратно завязан в узел завтра в час дня.

С этими словами Холмс удалился в свою спальню и закрыл за собой дверь; вскоре после того как мы поселились на Бейкер-стрит, я усвоил, что этот сигнал означает «не беспокоить ни при каких обстоятельствах». Тем не менее утром я до некоторой степени удостоился доверия Холмса.

— Могу сообщить вам следующее, Ватсон, — шепнул он мне за завтраком. — Старуха на картине – не русская. Она сербка. В данный момент я не могу поделиться с вами большим, за исключением того, что забавная маленькая кража могла привести к одному из серьезнейших кризисов и без того напряженной ситуации на Европейском континенте. Будьте дома в два, и я объясню вам все!

Ровно в назначенное время Холмс вошел в гостиную, найдя меня ожидающим его рассказа с таким же нетерпением, с каким я ожидал лекцию Оскара Уайльда об Америке.

— Как вы, очевидно, догадываетесь, — заговорил он, — я начал с визита в галерею Гордона на Слоун-стрит. Мистер Гордон хорошо помнил продажу картины – не только потому, что она едва не была продана за ничтожную цену в один фунт и в конце концов куплена за два знаменитым Джеймсом Мак-Ниллом Уистлером, но и потому, что через три часа, после того как Уистлер унес портрет на Тайт-стрит, в галерею явился еще один желающий его приобрести.

— Значит, вот как вор узнал, что картина у Уистлера! Ему сказал мистер Гордон.

— Нет, Ватсон. Хотя мистеру Гордону предлагали солидную сумму, если он откроет личность покупателя, он отказался предоставить эту информацию. Мистер Гордон – бизнесмен, заслуженно пользующийся хорошей репутацией. Человек, укравший картину, знал, что она попала к Уистлеру, так как его агент присутствовал при покупке. То, что портрет похитили на Тайт-стрит, было чистой случайностью. Его украли бы у любого, кому бы он достался на аукционе. Все было организовано таким образом, чтобы человек, которому приказали купить картину, — тот, кто явился в галерею слишком поздно, — не смог бы этого сделать. Он опоздал, потому что его задержали. Теперь я знаю, какой выдающийся ум стоит за этой шарадой, так как в час дня я сообщил ему все, что мне известно, и он во всем признался.

— Извините, Холмс, но вы сбили меня столку. Выдающийся ум?

— Я не так легко бросаюсь словами, Ватсон. Человек, устроивший эту кражу, один из самых блестящих умов во всей Англии, а может быть, и в мире. В большинстве важных событий можно ощутить его присутствие за сценой.

— И вам известно его имя?

— Так же, как мое собственное, Ватсон. Но не просите меня разглашать его. Возможно, настанет время, когда я почувствую, что могу без опасений доверить вам сведения, касающиеся его. Но не теперь. Что касается идеи написать об этом приключении, которую вы, вероятно, уже лелеете, я настаиваю, чтобы вы не предавали его огласке, покуда я не перестану дышать. Вы можете записать нужную информацию и хранить ее в сейфе в банке «Кокс и Кº», но не должны ничего публиковать, пока не настанет время – если оно когда-нибудь настанет. Что до самой картины, то она была написана посредственным художником, специализировавшимся в жанре, который снисходительно именуют «народным искусством».

— Каким образом вы это узнали?

— Мистер Гордон хорошо разбирается в таких вещах. Он узнал кисть человека по имени Вукчич, ранее писавшего сельские сцены на Балканах. Я разыскал Вукчича вчера и расспросил его. В данном случае он изобразил черногорскую крестьянку. Вы знакомы с недавней историей этого региона?

— Разумеется, Холмс. Даже в Афганистане мы были осведомлены о войне между Сербией и мятежниками в Боснии и Герцеговине[8]. Князь Николай Черногорский вмешался в конфликт на стороне мятежников, объявил войну Турции и в союзе с Россией вышел из кризиса, утроив территорию Черногории по условиям договора в Сан-Стефано в 1878 году. Среди моих друзей в военном министерстве распространено мнение, что этот договор не является концом неприятностей на Балканах. Некоторые генералы убеждены, что он посеял семена будущих конфликтов. Они уверены, что этот регион обречен послужить источником европейской войны чудовищных, возможно, катастрофических масштабов.

— Браво, друг мой! Описание абсолютно точное!

— Но какое это имеет отношение к картине Уистлера?

— Важно то, что находится под картиной.

— Под картиной? Что вы имеете в виду?

— Прежде чем мистер Вукчич изобразил старуху, он нанес на холст подробную карту развертывания в регионе сербской и черногорской армий.

— Значит, этот негодяй – шпион?

— Вот именно.

— На кого же он работает?

— На того, кто больше платит. В данном случае на представителя Германской империи. Агент кайзера должен был купить картину на аукционе в галерее Гордона. Он бы сделал это, если бы наш безымянный выдающийся ум не узнал обо всем через своих агентов и не принял меры, чтобы задержать человека кайзера и помешать ему приобрести портрет, предложив самую высокую цену.

— И этой таинственной, всезнающей личности оставалось только последовать за человеком, купившим картину и выкрасть ее!

Холмс усмехнулся.

— Уверяю вас, что он не осуществил кражу самолично. Этот человек редко покидает район своей комфортабельной резиденции на Пэлл-Мэлл. Нет, портрет похитил один из его агентов.

— Но что делать теперь, Холмс? Нужно уведомить Скотланд-Ярд, министерство иностранных дел, военное министерство! На карту поставлена судьба Европы – и Англии в том числе!

— Думаю, Ватсон, они уже полностью информированы. Все, кроме Скотланд-Ярда. Это не тот сорт вещей, который завсегдатаи клуба «Диоген» доверяют людям вроде инспектора Лестрейда! Что до судеб Англии и Европы, то можете не беспокоиться. Они в настолько компетентных руках, что вы, я уверен, найдете их, вернувшись из Америки, в целости и сохранности. Надеюсь, вы вернетесь скоро, старина. Мне будет недоставать моего Босуэлла![9]

Скандалы все еще способствуют продаже газет, но в наши дни слухи чаще создают, чем разрушают репутацию. Иное дело в викторианской и эдвардианской Англии. Этим объясняется нежелание Ватсона предавать огласке некоторые подробности, касающиеся его литературного агента, Артура Конан Дойла (1859–1930). Дойл был знаменитым автором исторических романов («Белый отряд»), фантастических историй («Капитан «Полярной звезды») и классического романа о живых динозаврах и других доисторических чудовищах, называемого (угадайте, как?) «Затерянный мир».

Датировка рукописей Ватсона часто проблематична, но «Дело женщины в подвале» явно относится к так называемому «великому пробелу» (1891–1894), когда весь мир считал, что Шерлок Холмс мертв. Читатель сразу поймет, почему доктор Ватсон скрывал это малоприятное продолжение самого знаменитого дела великого сыщика – «Собаки Баскервилей».

Утром 3 октября произошла катастрофа, которую предсказывал Холмс. В парижском полицейском участке взорвалась бомба такой силы, что останки одной из несчастных жертв были обнаружены свисающими с газового светильника.

До тех пор большинство парижан думали, что опасность миновала. Анархисты, терроризировавшие город прошлой весной, несколько месяцев не давали о себе знать. Страх сменился обычной настороженностью, царившей повсюду в 1894 году. Большинство обитателей французской столицы так долго жили с чувством ужаса, что уже не могли разобраться в причинах своих тревог. Казалось, они страдали хронической болью, которая притупилась просто в силу привычки.

Холмс и я находились в Париже в тот роковой день в результате принятого им несколько недель назад за завтраком в Лондоне решения. Я намазывал маслом тост, поданный миссис Хадсон на ее великолепном серебряном подносе, а Холмс читал сообщения о погоде в «Таймсе». Вскоре он бросил газету на пол и перенес внимание на ветчину.

— Спокойствие подходит к концу, — сказал Холмс. — С приближением зимы анархисты вылезут из нор. Они не могли орудовать взрывчаткой в жаркие летние месяцы, так как даже слабый перегрев способен вызвать детонацию, которая разнесет подрывника на куски. — Он налил себе вторую чашку чая. — Мы поможем парижской полиции, хотят они того или нет. Пожалуй, я устрою дело таким образом, что Дворец правосудия попросит нас о помощи.

Все именно так и вышло. Дипломатические контакты Холмса быстро обеспечили официальное приглашение. Французские официальные лица жаждали заручиться его содействием.

Впрочем, на сей раз цель была недостижима. Даже великий Шерлок Холмс не мог вырвать анархизм с корнем. У этого течения не было ни корней, ни выстроенных планов. Это была идея, подобная вере. Она не предполагала централизованного заговора – отдельные анархисты действовали самостоятельно, веря в абсолютную свободу личности. Они отвергали любую власть и были убеждены, подобно их философу Прудону[18], что «собственность – это кража».

Анархисты отстаивали идею превращения частной собственности в общественную, взрывая одно здание за другим. При этом гибли люди, даже оказавшиеся поблизости на улицах. Сначала они взорвали универсальный магазин, затем банк, и наконец один из них убил президента Франции. Летом насильственные действия прекратились, покуда террористы, мучаясь от жары, строили свои планы.

Холмс и я остановились в отеле возле Дворца правосудия в то роковое утро. Мы ели круассаны и пили кофе с молоком, тоскуя по бекону и чаю миссис Хадсон, когда к нам пришел журналист брать у Холмса интервью для нового журнала. Обычно Холмс редко соглашался на интервью, но эта персона являла собой новый тип, с которым ему хотелось познакомиться. Это была американская старая дева, живущая в Париже одна и содержащая себя Бог знает каким образом, не будучи связанной ни с какой определенной редакцией.

Ее звали Ида Тарбелл, и она была родом из Тайтесвилла в штате Пенсильвания, столицы американской нефтяной промышленности. Холмс забросал ее вопросами, на которые она отвечала, очевидно, надеясь, что впоследствии он столь же охотно будет отвечать ей.

Мисс Тарбелл была неглупой женщиной и внешне не напоминала «синий чулок». Она задавала вполне толковые вопросы ровным, лишенным модуляций голосом, каким обычно говорят американцы. Холмс не удивился, узнав, что мисс Тарбелл изучала биологию и химию и неплохо разбиралась в научных методах расследования. Ей было лет тридцать пять, она была высокой, худощавой, с темными волосами и загорелой кожей, благодаря поездкам на открытых верхних площадках парижских омнибусов. Мисс Тарбелл хотелось снискать расположение Холмса, и с ее губ не сходила приятная улыбка. Короче говоря, она мне понравилась, и, неоднократно будучи объектом демонстраций Холмсом своих дедуктивных способностей, я ей искренне сочувствовал. Когда мисс Тарбелл настояла, чтобы Холмс испробовал свои методы на ней, он проделал обычный трюк, определив ее место жительства в Париже – рю Соммерар на левом берегу Сены – и тип человека, рядом с которым она сидела этим утром в омнибусе.

— Да, но что вы можете сказать обо мне самой, мистер Холмс? — не унималась мисс Тарбелл.

Я знал, что она совершила промах и ей за это воздастся.

— Вы стеснены в средствах, мадам. Возможно, ваши издатели не выплачивают вам то, что должны. Очевидно, они довольны вашей работой, потому что поручения взять у меня интервью домогаются многие. Как правило, его доверяют надежным и одаренным журналистам. Я вижу, что вам не хватает денег, так как ваше весьма прочное черное платье полиняло по швам. Покрой вашей одежды свидетельствует о наличии вкуса и о том, что вы обращались бы к портному, если бы могли. Вы пытались сами придать платью менее поношенный вид, закрасив чернилами потертые швы.

— Холмс! — воскликнул я, удивленный, что он способен вести себя столь неджентльменским образом. Я был смущен, присутствуя при таком грубом и унизительном обращении с леди, но мисс Тарбелл, к ее чести, печально улыбнулась и подтвердила правильность его выводов. Она записала их для своих читателей и вновь обрела свойственную ей сдержанность, запечатлевая нелестные характеристики Холмса в своем блокноте. Будучи официальным биографом Холмса, я достаточно хорошо разбирался в ее работе и знал, что она выжмет нужный ей эффектный материал даже за собственный счет.

Возможно, в комнату постучали, но я не уверен. Знаю лишь то, что мы вскочили, когда дверь распахнулась, и в наш номер ворвался полицейский. За ним следовал консьерж, готовый исполнять обязанности переводчика. Холмс и мисс Тарбелл свободно говорили по-французски, но даже я понял слова полицейского:

— Произошел новый взрыв – на этот раз в полицейском участке на Итальянском бульваре. Вы нужны там, мистер Холмс. Пожалуйста, следуйте за мной.

Я не помню, разговаривали ли мы по дороге, хотя поездка была очень краткой, так как полицейский экипаж везде пропускали. Еще никогда я не видел подобных разрушений, как на месте взрыва. В Афганистане я достаточно насмотрелся на изувеченных людей и сам был ранен, но моим глазам ни разу не представлялось настолько искореженное здание. Целая секция каменной кладки стены обрушилась, обнажив каркас.,

Мы поднялись по узкой винтовой лестнице. В коридоре второго этажа, на скамье между двумя окнами, мы нашли мертвого клерка. У него отсутствовала голова, а шея являла собой бесформенное кровавое месиво. Мы прошли туда, где еще полчаса назад был кабинет инспектора. Сам инспектор лежал в углу еще живой, но я был не в состоянии его спасти. Взрывом ему размозжило череп и выбило глаза. Позднее, когда вывернули его карманы, обнаружили монеты с вонзившимися в них осколками бомбы.

Очевидно, этому несчастному принадлежали кусочки плоти в лужах крови на полу. Кровь капала с внутренностей, которые повисли на газовом рожке, вырванные взрывом из обугленного тела в другом углу. Остатки униформы указывали, что этот человек был сержантом. Напротив него лежал еще один труп. В его туловище зиял багровый кратер, а серые брюки походили на те, которые носят служащие коммерческих банков и промышленных фирм.

К моему удивлению, я увидел, что мисс Тарбелл все еще находилась рядом с нами. Ее лицо было смертельно бледным, и если она ела что-нибудь этим утром, то наверняка избавилась от съеденного среди окружавших нас следов бойни. Тем не менее женщина выглядела не хуже Холмса, который пулей вылетел из жуткой комнаты. Я слишком хорошо его знал, чтобы подумать, будто его тошнит, но был слишком потрясен, чтобы двигаться так же проворно, как он. Увидев, куда он направился, я вышел следом за ним на тротуар.

Холмс отошел от тела одного полисмена и подошел ко второму, как раз вовремя, чтобы услышать слово «Дар-мо». Это слово оказалось последним. Опустившись на колени, я попытался нащупать пульс и, убедившись, что бедняга умер, внезапно увидел край полинявшей черной юбки мисс Тарбелл, еще сильнее потемневшей от крови. День был пасмурный, в воздухе пахло дождем. Если бы я рисовал одну из нелепых картин, которые пишут современные художники, то изобразил бы этот пейзаж в свинцовых тонах с алыми брызгами, так как все вокруг казалось мне безнадежно серым, за исключением ярко-красных пятен.

Мисс Тарбелл увидела, что стоит в луже крови, и отскочила назад.

— Несчастные! Помоги Бог их семьям, — сказала она и прикрыла рот ладонью, словно старалась преградить путь эмоциям.

К этому времени полицейские перестали сновать взад-вперед и разбились на маленькие группы. Казалось, они не знают, что им делать. Гнев был предпочтительнее горя, поэтому двое из них затеяли горячий спор о том, под юрисдикцию какого участка подпадает место преступления.

— Кто видел, что произошло? — осведомился Холмс. — Qui а vu се qui est arrivé?[19]

— Я видел, как они вошли, когда я выходил, — отозвался молодой полицейский. Он был цел и невредим, не считая перенесенного ужаса. — Люк – его тело наверху – впустил полицейского и клерка, который держал перед собой металлическую коробку, как официант поднос с курицей. Это напомнило мне праздничный обед. — Полицейский вытер глаза. — Я был на улице, когда услышал жуткий звук – словно удар железного колокола в Судный день.

— Что означает «Дармо»? — спросил Холмс.

— Город в Лотарингии, — отрапортовал полицейский, как будто отвечая на уроке географии.

Я не мог поверить глазам – мисс Тарбелл делала пометки в блокноте.

— Компания «Дармо» – большая промышленная фирма, занимающаяся железной рудой, мистер Холмс, — сказала она. — Ее шахтеры уже некоторое время бастуют. Я читала об этом в газетах.

— Где ее офис? — осведомился Холмс.

Хорошо одетый мужчина, — как мы узнали позднее, мсье Анри Труту, присланный из Дворца правосудия, — указал Холмсу на авеню де л'Опера в нескольких кварталах отсюда.

Труту был худощавым человеком с темными волосами под цилиндром, в визитке, какие носили французские чиновники высокого ранга. Ему было не более сорока лет, а когда он говорил, уголки его рта приподнимались, слегка обнажая зубы.

Но для разговоров не оставалось времени. Холмс, мисс Тарбелл, Труту и я поспешили по указанному адресу, наверняка выглядевшие теми, кем, в сущности, и являлись, — посланцами с места адской бойни. Впрочем, новости о происшедшем уже распространились по всему кварталу, и повсюду толпились возбужденные люди.

Когда мы добрались до здания, где помещались офисы компании «Дармо», Труту предъявил удостоверение и потребовал кого-нибудь из начальства. Один из дежурных проводил нас к президенту компании. Мы поднялись по мраморной лестнице, покрытой мягким красным ковром. У дверей зала совета директоров Холмс, растрепанный и с выпученными глазами, постучал кулаком по резной дубовой панели и ворвался в комнату. Пятеро директоров, увлеченные дискуссией, вскочили в страхе и гневе. Самый старший из них, худой и болезненный на вид, сдавленно крикнул: «Анархисты!» и полез под стол. Двое более молодых бросились на Холмса, который выглядел нашим предводителем и которому в очередной раз пригодилось его увлечение боксом. Оказавшись на полу, храбрая, но опрометчивая пара окинула нас взглядом и, по-видимому, решила, что Труту, мисс Тарбелл и я не представляем физической угрозы. Более высокий из нападавших, с глубокой морщиной между бровями, придававшей его лицу мрачное выражение, никак не мог отдышаться, но второй, помоложе и покрепче, казалось, еще не утратил воинственный пыл. Когда они поднялись с пола и стряхнули пыль с пиджаков, Труту представил себя и Холмса.

Высокий противник Холмса, которого звали Мартен Каспи, заговорил по-английски почти без акцента:

— Прошу прощения, дорогой мистер Холмс. Можете себе представить…

Но Холмс прервал его извинения кивком головы и поведал об утренних событиях.

— Мы здесь потому, что вы, возможно, являлись мишенью бомбы анархистов, — объяснил великий сыщик. — Последним словом умирающего было «Дармо», что могло относиться к вашей фирме и району добычи руды.

Директора снова заняли свои места, поняв, что в их интересах сотрудничать. Мисс Тарбелл также уселась за стол, но четвертый директор, представившийся как Жорж Жако, казалось, сомневался в необходимости ее присутствия. Его лицо было настолько напряжено, что, глядя на него, можно было ожидать нервной судороги. Мисс Тарбелл, не испытывавшая никаких трудностей в разговорах с парижанами, которых мы встречали в этот ужасный день, притворилась не понимающей по-французски. Труту и я не видели оснований вмешиваться, и американка осталась.

— Джентльмены, — начал Холмс, — заметил ли кто-нибудь из вас сегодня что-либо необычное?

— Мы как всегда занимались делами, — ответил Шарль Коман, пожилой директор, только что искавший убежище под столом.

— Он хочет знать, не заметили ли мы этим утром где-либо чего-нибудь из ряда вон выходящего, — ворчливо пояснил более молодой из недавних противников Холмса, которого звали Эдуар Кнодлер и который, по-видимому, решил проявлять свою агрессивность словесно, но не обращаясь к Холмсу.

Директор-распорядитель, пухлый человечек с выпуклым лбом и широкой бахромой темных волос на черепе, посмотрел на коллег, словно не зная, что говорить. Его звали Жильбер Дазьель.

— Я прибыл раньше остальных, — сказал он наконец. — Двери зала совета были закрыты, и я увидел перед ними на полу большой круглый предмет, завернутый в газету. Это меня встревожило, и я послал за Пико – нашим консьержем. Пико разрезал веревку карманным ножом, газетный кулек раскрылся, обнажив чугунную коробку. Пико подобрал ее и заметил, что она весит килограммов пять. Никто из нас не захотел открывать ее, поэтому Пико унес коробку в полицейский участок, осторожно держа ее перед собой. Чугун казался надежной защитой.

Я представил себе труп в серых брюках и собирался спросить, как был одет консьерж, но Холмс закончил беседу, предложив директорам продолжать их важную работу. Директор-распорядитель, к его чести, велел секретарю, усатому молодому человеку с печальным лицом и пышными усами, проводить нас на пост Пико и отправился туда вместе с нами.

Волосы секретаря были разделены прямым пробором, как бы образуя занавес для трагической маски, которую являла собой его физиономия. Он производил впечатление человека, отягощенного ответственностью перед начальством. Холмс спросил его имя, и секретарь ответил «Базиль Понтель», явно удивляясь, что это кого-то интересует.

Понтель проводил нас к посту консьержа, где мы, к нашему удивлению, обнаружили живого и невредимого Пико. Это оказался тот самый человек, которого мы видели у дверей, когда прибыли сюда. На вид ему было лет тридцать, он был среднего роста и настолько светлокожим, что, хотя и жил в городе, его нос и скулы облупились от солнца. Держался Пико со спокойствием профессионального привратника, который все знает и со всем может справиться. Казалось, он собирался спросить, что нам угодно, но наш ошеломленный вид все ему объяснил.

— Вы не знаете, где Эрнст? — осведомился консьерж.

— Возможно, вам лучше сначала сообщить нам, кто такой Эрнст, — любезно заметил Холмс.

— Эрнст отправился в полицейский участок на Итальянском бульваре, — сдавленным голосом произнес Пико, выглядевший внезапно постаревшим. — Наверху я обнаружил пакет, который показался мне подозрительным, и поэтому вызвал жандарма. Полицейский не захотел к нему прикасаться, и Эрнст, один из наших клерков, сказал, что отнесет его в участок, если жандарм покажет ему дорогу.

Перспектива судьбы Эрнста выглядела в высшей степени мрачной. Труту, как представитель Дворца правосудия, сообщил Пико, что ему придется опознать тело одной из жертв, которая может оказаться услужливым клерком Эрнстом.

— Но прежде, — сказал консьержу директор-распорядитель, — пожалуйста, предоставьте один из наших офисов в распоряжение мсье Шерлока Холмса.

Потрясенный консьерж проводил нас в комнату на первом этаже, которая, очевидно, предназначалась для прислуги, но нам были нужны только стол и стулья. Мисс Тарбелл не проявляла никакого желания покинуть нас, а Холмс был слишком озабочен, чтобы просить ее удалиться, хотя обычно без колебаний избавлялся от лишних присутствующих во время расследования.

— В этом преступлении может не оказаться логической связи, — заметил Холмс, усаживаясь за стол. — Даже если фирма избрана в качестве объекта взрыва из-за забастовки, анархист мог не иметь никакого личного отношения к «Дармо». Вот почему эту публику так трудно обнаружить. Каждый из них, очевидно, считает себя могущественным, как Господь Бог, но добивается лишь того, что делает мучеников из своих жертв. — Холмс покачал головой с не свойственным ему предчувствием поражения. — Теперь мы должны перенести внимание на то, каким образом бомба оказалась у двери зала совета.

Пико, все еще потрясенный вероятной гибелью его друга Эрнста, опустился на стул возле стола Холмса. Консьерж сообщил ночной график уборщиков и охраны:

— Они обычно покидают здание незадолго до полуночи. Ночью вход охраняет один сторож. Он дежурит у задней двери, которая запирается, как и парадная. В случае чего-нибудь подозрительного от него требуется сообщить в полицию из телефонной будки.

— Когда он уходит с дежурства? — спросил Холмс.

— В восемь утра, когда в здание прибывают служащие.

Пико рассказал, сколько людей имеют доступ в зал совета: директора, их секретари и посыльный, который приносит вещи, необходимые для собрания.

— Мсье Дазьель вызвал меня незадолго до одиннадцати. Менее трех часов назад, — добавил он, взглянув на часы.

— Мсье Дазьель считает, что вы задержались, — заметил Холмс.

— Я пришел, как только он меня вызвал.

— Кто передал вам вызов?

— Базиль Понтель, секретарь президента. Очевидно, ему поручил директор.

— Понтель вернулся в зал совета вместе с вами?

— Нет. Он сказал, что должен выйти по срочному поручению президента. Понтель попросил меня сопровождать его, думая, что ему может понадобиться моя помощь, и я уже собрался уходить, но тут спустился один из посыльных. Понтель засуетился и сказал, что едва не забыл передать мне сообщение директора. Он велел мне идти вместе с посыльным и сразу же выбежал. Это было не похоже на него.

— А Эрнст? — спросил Холмс.

— Эрнст вышел из гардеробной, когда я относил пакет к себе в комнату. Ему эта история не понравилась, поэтому он пошел за полицейским. Эрнст был уверен, что ничего не может произойти, пока не откроют металлический футляр, но когда полицейский отказался притрагиваться к коробке, Эрнст предложил отнести ее в участок. Я послал записку его начальнику, чтобы объяснить его отсутствие. Надеюсь, он вернется.

— А почему Эрнст решил, будто разбирается в бомбах?

— Не знаю. Но его замечания насчет чугуна показались нам разумными. — По словам Пико, Эрнсту было лет двадцать пять, и он жил с родителями в Нейи, где и появился на свет.

— Вы собираетесь опросить всех в здании, не так ли, мистер Холмс? — осведомилась мисс Тарбелл после ухода консьержа. — Кажется, начать следует с этого?

Я хорошо знал выражение, которое появлялось на лице Холмса, когда Лестрейд высказывал свое мнение, но, в отличие от лондонского сыщика, мисс Тарбелл не делала скороспелых выводов, а только предлагала план действий.

— Мадемуазель, я вынужден держать мои намерения при себе, — ответил мой друг менее враждебно, чем я ожидал.

Мисс Тарбелл вроде осознала, что Холмс собирается попросить ее удалиться. Она быстро приняла решение, не сводя с него внимательного взгляда карих глаз.

— Я знаю, что вы должны работать. Вы позволите закончить наше интервью в другое время?

Холмса порадовало ее здравомыслие.

— Конечно, мадемуазель. Можете на это рассчитывать. Мисс Тарбелл взяла свою сумочку, пожелала нам удачного дня и вышла, аккуратно закрыв за собой дверь.

— Ватсон, — сказал Холмс, задумчиво глядя на дверь, — следуйте за ней, но постарайтесь, чтобы она вас не заметила.

Последнее замечание было несправедливым. Холмс знал, что может на меня положиться, но сейчас он был слишком напряжен.

Сторож у парадной двери сказал мне, что не видел выходящей женщины, и я решил, что мисс Тарбелл воспользовалась служебным входом. Я быстро обошел все комнаты на первом этаже и выяснил, что она говорила с одним из посыльных. Потом я снова поднялся по лестнице. На площадке меня остановил директор Жако. Он явно был раздражен. «La fеmmе аmériсаinе m'раrlé' еn français!»[20] – была единственная его фраза, которую я понял. Мисс Тарбелл говорила с ним по-французски, так что Жако знал, что она поняла его, когда он пытался выставить ее из зала совета, но что она сказала ему совсем недавно, я не смог разобрать. Жако прекратил попытки объяснить мне это и начал спускаться по лестнице. Очевидно, мисс Тарбелл чем-то его оскорбила.

К счастью, я заметил край ее юбки между мраморными колоннами балюстрады второго этажа. Казалось, мисс Тарбелл шла по коридору в сторону комнаты директоров. Толстый ковер приглушал мои шаги, но должен признать, мне повезло, что она не обернулась. Мисс Тарбелл прошла в открытую дверь и заговорила с Базилем Понтелем, меланхоличным секретарем директора-распорядителя. Его стол помещался в большой приемной кабинета Дазьеля. Женщина стояла ко мне спиной, а Понтель смотрел на нее, не замечая меня. Дневная работа была прервана, и Понтель сидел, соединив кончики пальцев, словно удерживая воздушный шар.

Отойдя на несколько футов от открытой двери, чтобы не попадаться им на глаза, я услышал, как Понтель сказал мисс Тарбелл, что они могут говорить по-английски.

— По-моему, я оставила зонт в зале совета, мистер Понтель, — обратилась к нему мисс Тарбелл, и я попытался припомнить, видел ли у нее в руке зонт.

Понтель проводил ее в зал совета – к счастью, им для этого не понадобилось идти мимо ниши, где я прятался за урной. Едва я успел подумать, удастся ли мне незаметно подобраться ближе, как они вновь появились в коридоре.

— Должно быть, я где-то в другом месте его оставила. День был такой беспокойный, — печально промолвила мисс Тарбелл. Очевидно, кровь и трупы тяжело подействовали даже на бойкую и уверенную в себе журналистку – она устало опустилась на стул, разглядывая пятно крови на ноге. — Между прочим, я кое-что знаю о бомбах, мсье Понтель, — продолжала мисс Тарбелл. — Эта была начинена черным порохом.

— Сомневаюсь, мадам. Взрыв был слишком сильный.

— Но ведь ее несли по улицам, и взрыва не произошло. Поверьте, мсье, ее изготовили из угля и серы – ингредиентов черного пороха.

— Черный порох содержит еще и нитрат калия, — не без раздражения возразил Понтель.

— Вовсе нет, — настаивала она. — Угля и серы вполне достаточно. Я изучала химию в Америке.

— А я, мадемуазель, изучал ее в Сорбонне. Могу вас заверить, что нитрат калия – обязательный компонент черного пороха.

Мисс Тарбелл поднялась.

— Не верю, — заявила она, желая, чтобы последнее слово осталось за ней. Высокомерно попрощавшись, она двинулась по коридору. Сердито фыркнув, Понтель направился в свой офис.

Спускаясь по ступенькам, я слышал, как мисс Тарбелл нетерпеливо барабанит в стеклянную панель двери импровизированного кабинета Холмса. Изысканные манеры были отброшены.

Я вошел, не постучав, но они не обратили на меня внимания.

— Понтель знает, как изготовляют бомбы, мистер Холмс, — заявила мисс Тарбелл. — Я хитростью заставила его в этом признаться.

— Вы проводили расследование, мадемуазель?

— Я говорила с несколькими людьми. Никто не сообщил ничего существенного, кроме секретаря. Не сомневаюсь, что вы сами узнали бы об этом, но Понтель был со мной менее осторожен. Он решил поставить меня на место и продемонстрировал свое знание химии. Это важная новость, мистер Холмс.

— Безусловно, мисс Тарбелл. Но я не могу допрашивать Понтеля при вас. Придется мне тоже применить хитрость, чтобы заставить его разоткровенничаться, если это возможно, после того как вы вмешались и насторожили его. Думаю, он знает, что допустил оплошность.

— Я должна покинуть здание? — осведомилась журналистка, надеясь завершить интервью с Холмсом.

— Нет, — сжалился он. — Только постарайтесь, чтобы он вас не увидел.

Мисс Тарбелл сразу же скрылась в неизвестном направлении.

Явившись по вызову Холмса, Понтель выглядел спокойнее, чем Пико, хотя куда более удрученным.

— Думаю, я видел убийцу, мистер Холмс, — сказал он.

— Каким образом?

— Я пришел незадолго до восьми, чтобы приготовить все к утреннему собранию. Когда я поднимался по черной лестнице, навстречу мне спускался человек, слишком закутанный для этого времени года.

— Почему вы не спросили, кто он?

— Откровенно говоря, я решил, что у него здесь какие-то дела. Наши директора иногда нанимают людей, которые… ну, некоторые их поручения выполняют отнюдь не джентльмены. Поэтому я и не рассказал вам о незнакомце в присутствии директоров. Так как этот тип уже уходил, я решил, что лучше не задавать вопросов.

— Что вы сделали, после того как мсье Дазьель попросил вас вызвать консьержа? — спросил Холмс.

— Вас не интересует этот человек?

— А что еще вы можете о нем сообщить?

— Ничего, но думаю, его следует разыскать.

— Предоставлю это полиции. Так что вы сделали, когда мсье Дазьель попросил вас привести Пико?

— Разумеется, привел его.

— Но директор и консьерж утверждают, что произошла задержка.

— Возможно, для них время тянулось медленно, потому что они беспокоились.

— Но у Пико не было причин беспокоиться. Он ничего не знал о подозрительном пакете, пока сверху не спустился посыльный и вы, наконец, не передали ему сообщение. До тех пор вы пытались выставить Пико из здания.

— Я такого не помню. Очевидно, Пико перенапрягся.

— А вы нет?

— Да, разумеется, но Пико больше контактировал с бомбой. — Понтель вздохнул. — И он видел, как бедняга Эрнст унес ее отсюда.

— Кто видел, как вы пришли сюда утром?

— Ночной сторож. Так как я пришел раньше восьми, то воспользовался черным ходом.

— Вы несли что-нибудь? Понтель улыбнулся.

— Сегодня утром я ничего сюда не принес. Мои руки были пусты. — Он широко растопырил пальцы. — При мне не было даже портфеля.

Прибыла группа полицейских, чтобы допросить присутствующих в доме, поэтому Холмс велел Понтелю вернуться к своему столу, посоветовав следить, чтобы никто не уходил.

Полицейские сняли показания у каждого, кто находился в здании с того момента, когда открыли двери, и до того, когда унесли подозрительный пакет. К трем часам Холмс получил рапорт о том, что им удалось узнать. Ночной сторож был допрошен дома и подтвердил, что видел, как пришел Понтель. Эрнст был опознан в качестве жертвы взрыва. Согласно показаниям двух видевших его сотрудников, утром он явился на службу в четверть девятого вместе с одним из сотрудников, Эрнст говорил о своей невесте, на которой собирался жениться к Рождеству. Служащие характеризовали его как скромного молодого человека, не имевшего политических убеждений.

— Едва ли это можно назвать описанием анархиста, — заметил Холмс, прочитав рапорт. — Эти люди слишком фанатичны, чтобы успешно притворяться.

Клерк принес чай и печенье, и мисс Тарбелл, снова присоединившаяся к нам, отложила блокнот. Холмс продолжал говорить, обращаясь ко мне, но, конечно, зная, что американка находится рядом.

Расследуя дело, Холмс мог обходиться без еды и питья, но в качестве уступки мне и мисс Тарбелл он принял участие в чаепитии. Я привык есть медленно, зная, что в противном случае от пищи не будет никакой пользы, но мисс Тарбелл расправилась с чаем и печеньем в таком темпе, словно боялась, что их у нее отнимут. Когда поднос опустел, она с удивлением положила руку на живот.

Холмс возобновил пересказ полицейского рапорта.

— Понтель имеет давние связи с фирмой. Его отец, который недавно скончался, был врачом, лечившим рабочих компании на северо-востоке страны. Понтель обратился с просьбой о месте в прошлом мае и был тут же нанят. — Холмс с удовлетворенным видом отложил рапорт. — Он ничего не сказал о своих занятиях химией. Давайте-ка снова повидаем этого джентльмена.

Секретарь просматривал какие-то бумаги, когда появился Холмс в сопровождении мисс Тарбелл, меня и полицейского. Холмс потребовал у него связку ключей. Понтель посмотрел на полицейского, словно призывая о помощи, и передал Холмсу связку. Ключей было пять – по словам Понтеля, они относились к входной двери его дома, его комнате и внутреннему и наружному офисам его шефа. Дойдя до пятого, самого маленького ключа, он немного помедлил:

— Это ключ от дома моих родителей. Я храню его по сентиментальным соображениям.

Холмс вызвал Пико, но тот отсутствовал, отправившись из морга домой, однако помощник консьержа заявил, что ключ похож на те, которыми открывают комнаты посыльных. Холмс повел нас на экскурсию по этажу, пробуя открыть маленьким ключом каждую дверь. В итоге пятый ключ Понтеля подошел к кладовой. Внутри ее вместо ожидаемых принадлежностей для уборки мы обнаружили химикалии и проволоку, в которых было легко опознать компоненты для изготовления бомбы.

— Мсье Понтель, вы разоблачены! — воскликнул Холмс. — Полицейский, арестуйте этого человека.

Инстинктивное сопротивление убийцы осталось бесполезным.

Когда его уводили, он ни в чем не признался, но позднее стал более разговорчивым, и мы узнали, что Понтель затаил злобу против компании, которая дурно обошлась с его отцом и оставила его семью разоренной. Он бунтовал против общества, жестокого к своим слабейшим членам, но избрал своим орудием убийство и встретил смерть на гильотине под своим подлинным именем – Юре.

Холодная зима 1894 года на несколько дней сменилась краткой меланхоличной увертюрой к потеплению. В один из этих дней я ехал в наемной карете по Оксфорд-стрит на восток, в сторону Блумсбери. Кучеру было велено поторапливаться, и стук колес о булыжную мостовую отдавался чувствительными толчками в спину через сиденье. Я опасался, что не сохраню в целости свои зубы до прибытия к месту назначения.

— Ричард Эддлтон, — Шерлок Холмс, нахмурив брови, кивнул на спешно нацарапанную записку. Она дрожала в его руке, становясь полностью неудобочитаемой. — Мелкий служащий антропологического отдела Британского музея.

— Что ему нужно?

— Он столкнулся с серьезной проблемой и надеется, что я помогу ему решить ее, но был вынужден вызвать меня к себе, так как боится ходить по улицам. Я чувствую, Ватсон, что на нас надвигается нечто древнее и мрачное, хотя сам не знаю, почему. — И Холмс погрузился в молчание, устремив невидящий взгляд на серый пасмурный день за окном кареты.

Экипаж замедлил ход, проезжая мимо группы рабочих. Запах сырой глины исходил из ямы, которую они копали, как будто древний Лондон дышал на современный. Я чувствовал, что под колесами кареты лежит вся история нашего великого города, пласты которой веками наслаивались друг на друга.

Тогда я не представлял себе, как тесно сплетутся мрачные предчувствия Холмса и мои собственные размышления. Я пишу об этом, надеясь подготовить читателя к тому, с чем нам вскоре пришлось столкнуться, хотя вопрос о том, может ли быть опубликована столь грязная история, остается открытым.

Подъехав к Эддлтон-хаусу, старому зданию среди домов с меблированными комнатами вблизи Расселл-сквер, мы увидели снаружи молодого констебля, разговаривающего с расстроенным пожилым слугой, и сержанта с дубинкой в руке.

— Убийство, сэр, — сообщил молодой констебль, когда Холмс назвал себя. — Во всяком случае, так говорит этот человек.

— Они оба мертвы! — Слуга удрученно всплеснул руками. — Я пришел, как всегда, в десять утра – я проживаю с семьей на Гудж-стрит – и застал этот ужас! А их брат уехал больше недели тому назад, не сказав ни единого слова! Что мне теперь делать? Кто будет отдавать мне распоряжения?

— Это дом мистера Ричарда Эддлтона, не так ли? — осведомился Холмс. Его успокаивающий голос всегда помогал свидетелю взять себя в руки и давать более-менее внятные показания. Слуга повернулся к нему.

— Мистера Ричарда, сэр, который работал прямо за углом, и его брата Уильяма, министерского клерка. Оба мертвы. У них была ужасная ссора. Но кто мог сделать такое?

— А третий брат, которого вы упоминали? — спросил Холмс.

Слуга выпучил глаза.

— Он тут ни при чем, сэр! Мистер Джеймс воспитывал их как собственных сыновей, так как был гораздо старше. Они всю жизнь прожили в этом доме – родители умерли, когда двое младших еще учились в школе. Мистер Джеймс уехал по каким-то делам на север – кажется, в Манчестер. Они сразу же начали ссориться. Мистер Джеймс всегда их мирил, а без него наступил форменный кошмар! Экономка взяла отпуск, чтобы держаться отсюда подальше. А теперь это!

Холмс поблагодарил слугу, и с разрешения констебля мы последовали за сержантом вверх по каменным ступенькам. Воздух внутри был спертым, пахло плесенью, как в антикварной лавке, не столько из-за отсутствия экономки, сколько из-за обилия старинной мебели, гобеленов и множества ковров, сплошь покрывавших полы.

— Они здесь, — сказал сержант, указывая на столовую. — Я проверил наверху – больше в доме никого нет.

Тела двух темноволосых мужчин небольшого роста, скованные судорогой смерти, лежали на небольшом диване периода регентства[21]. Их завтрак стоял нетронутым на столе, в центре которого находилась хрупкая хрустальная ваза. Один стул был отодвинут назад, скомкав лежащий сзади плотный африканский ковер, другой – опрокинут и лежал на спинке. На другом дорогом восточном ковре в середине комнаты расплылось темное пятно. С первого взгляда его, естественно, можно было принять за кровь, но ни на одном из трупов не было видно ран, и при ближайшем рассмотрении жидкость оказалась черным кофе, вылившимся из опрокинутого кофейника на обеденном столе. Холмс понюхал кофейник и обе пустые чашки, потом повернулся и окинул взглядом комнату.

— Что-нибудь обнаружили, мистер Холмс? — спросил сержант.

— Синильную кислоту, — ответил Холмс. Задержавшись у висевшей над камином ничем не примечательной литографии, он направился обследовать другие комнаты на этаже, бросив через плечо: —Яд был добавлен в кофе. Излюбленный метод – запах миндаля в этом напитке не вызывает подозрений.

Сержант подошел к окну и что-то крикнул констеблю. Стоя в дверях, Холмс бросил на меня взгляд, и я последовал за ним в маленький двор позади дома.

В отличие от сержанта, я не беспокоил моего друга вопросами о ходе его мыслей. Холмс с головой погрузился в загадку, возможно, еще не будучи в состоянии четко объяснить, как связываются ее отдельные элементы, и его не стоило отвлекать, покуда он не найдет то, что ищет.

С помощью маленького шомпола для чистки трубок, извлеченного из внутреннего кармана пиджака, Холмс быстро открыл дверь полуподвала.

— Берегитесь! — предупредил он меня, когда дверь распахнулась.

Возможно, Холмс подозревал, что там прячется убийца. Я весь напрягся, когда свет проник внутрь, обнаружив наше присутствие. Однако никто из нас не ожидал увидеть то, что предстало перед нами: аккуратный, отлично оборудованный частный музей.

При свете газового рожка мягко поблескивали ряды стеклянных контейнеров. Каждый из них был оформлен с профессионализмом, которого трудно ожидать от коллекционера-любителя. В ближайшем контейнере находились мятые записные книжки – их переплеты, не имеющие никаких надписей, были закрыты. В других лежали черепки, бусы и человеческие кости. Однако наиболее пугающим выглядело содержимое нескольких длинных стеклянных ящиков, герметически закупоренных – для защиты от воздуха. То, что в них находилось, выглядело тремя размазанными комьями грязи или глины, но что-то в их форме напоминало человеческие останки, несмотря на крайнюю степень разложения, которому они подверглись. Правда, вещество, из которого они состояли, больше походило на древесную кору, долго пролежавшую в грязной воде, чем на человеческую плоть, и нигде не было заметно костей или хрящей. Тем не менее я не сомневался, что эти чудовищные экспонаты некогда были человеческими телами. Я не мог определить, результатом скольких раскопок явилась эта удивительная коллекция.

— Нигде нет ни надписей, ни ярлыков, — сказал я Холмсу. — Думаете, Ричард Эддлтон украл эти предметы на работе?

Холмс рассеянно покачал головой. Он внимательно просмотрел книги на низкой полке, не обнаружил в них ничего, способного навести нас на какую-либо мысль, и начал обследовать заднюю и боковые стенки.

— Ха! — воскликнул он наконец, вытащив из-под полки скомканный лист бумаги, словно отброшенный в гневе и забытый.

— Письмо из Британского музея Ричарду Эддлтону, — сообщил он. — Оно касается какой-то недвижимости возле Троубриджа, и в нем говорится, что все фонды изъяты без объяснения причин.

Холмс разгладил бумагу, сложил ее вчетверо и спрятал во внутренний карман. Мы вернулись в настоящее из этого удивительного музея с таким чувством, будто всплыли на поверхность моря.

— Боюсь, нам пора на поезд, — сказал Холмс сержанту.

— Но я только что послал за инспектором! — воскликнул тот. — Он захочет поговорить с вами!

— Я смогу побеседовать с инспектором как только вернусь, — ответил Холмс и свистом подозвал экипаж.

Поезд, о котором упоминал Холмс, следовал в Уилтшир. Как только мы сели, оказавшись в относительном уединении, я воскликнул:

— Какое странное дело! Уверен, что вы знаете или подозреваете куда больше, чем говорите, Холмс, но не могу удержаться от вопроса. Кто убил братьев Эддлтон, и как вы рассчитываете отыскать какую-то безымянную недвижимость возле Троубриджа?

Холмс небрежно махнул рукой.

— Над камином висела карта Уилтшира, — сказал он. — То, что карта местности, едва ли могущей иметь большое значение для жителей Лондона, занимает в доме центральное место, придает ей смысл, выходящий за рамки сугубо декоративного. Письмо это подтверждает. Наша цель была отмечена на карте, хотя я имею весьма слабое представление о том, что мы можем там обнаружить.

— А само письмо? — спросил я. — Возможно, они ссорились из-за изъятия фондов для какого-то излюбленного проекта?

Холмс покачал головой.

— Судя по слою пыли, бумага провалялась под полкой несколько месяцев, а ссоры, согласно показаниям слуги, начались только после отъезда исчезнувшего брата. Тем не менее вы правы в двух отношениях: что излюбленный проект существовал, о чем свидетельствует музей в полуподвале, и что этот проект или что-то с ним связанное послужило причиной ссоры между братьями. — Холмс еле слышно вздохнул. — Жаль, что проект вызвал разногласия, побудившие одного из братьев убить другого, а затем покончить с собой.

Слова Холмса привели меня в ужас.

— По-моему, — сказал я, — это дело рук старшего брата, Джеймса, что бы ни говорил слуга.

— Увы, доказательства налицо, и любой инспектор без труда их обнаружит. Экономка была в отпуске, и братьям приходилось самим себя обслуживать. Результат скверно сказался на пище: яйца вперемешку с кусочками скорлупы, обгорелые ломтики бекона, тосты, превратившиеся в уголь. Такую пищу мог приготовить нервный, испуганный человек, не привыкший трудиться на кухне, потерявший голову от страха перед тем, что он собирался сделать, и знавший, что завтрак не будет съеден. Он готовил его лишь с целью отвести подозрения и будучи куда сильнее озабоченным кофе, который отсутствие экономки позволило ему отравить.

— Он действительно потерял голову, если выпил его сам, — заметил я.

— Я уверен, что он сделал это намеренно, а после опрокинул чашки и вылил на пол остатки из кофейника, чтобы больше никто не прикоснулся к его смертоносному вареву. Следовательно, этот человек не желал зла другим – его преступление было актом глубокого отчаяния. Должно быть, над его головой нависло нечто ужасное, заставившее отравить родного брата. И дело тут не в ссорах, Ватсон. Это преступление совершено не в гневе, а в отчаянии.

— Возможно, он предназначал яд для себя и покончил с собой, поняв, что брат случайно принял его.

— Зачем тогда добавлять синильную кислоту в кофейник, а не просто в свою чашку? Нет, это не была сцена из «Гамлета». Его брат выпил первым, и когда он вскочил, опрокинув стул, наш убийца подхватил его и вместе с ним дотащился до дивана, где они умерли в объятиях друг друга.

— Тогда убийца Уильям, — медленно произнес я. — Если только Ричард не вызвал нас в надежде, что мы первыми появимся на месте преступления.

— Ричард надеялся, что мы поможем ему решить их проблему, — сказал Холмс. — Он не знал, что его брат уже принял свое, отчаянное решение.

Происшедшая трагедия и описанные Холмсом последние минуты братьев тяжелым грузом лежали у меня на сердце до самого конца нашей поездки.

Недвижимость, о которой шла речь, оказалась поместьем в нескольких милях к югу от Троубриджа, возле деревушки, где нам удалось нанять коляску и лошадь. В главные ворота нас не впустил привратник, отказавшийся назвать нам имя владельца, а когда мы объезжали усадьбу по периметру, то обнаружили, что за нами следят, и вскоре несколько сторожей велели нам убираться.

Нам ничего не оставалось, как найти жилье в городе. Я не сомневался, что Холмс не был обескуражен, и мы вскоре решили вернуться к поместью ночью. Во время объезда мы заметили нечто, казавшееся на расстоянии местом раскопок. Связь с нашей странной частной коллекцией и Британским музеем была налицо. Мы также обнаружили замаскированную лазейку в длинной изгороди неподалеку от этого места.

Остаток дня мы провели в осторожных расспросах в деревне. Я опасался, что подобная активность раскроет наши тайные планы, но жители испытывали ужас перед поместьем, и когда Холмс и я вновь встретились за легким ужином, то сообщили друг другу полученные сведения. Они состояли из легенд о таинственных призраках, появлявшихся в поместье, колдовстве и друидизме[22], демонах, высасывающих мозг из костей всякого, у кого хватит глупости подобраться к усадьбе в темноте. Существование подобных историй вблизи от места, представлявшего археологический интерес и расположенного на участке, принадлежавшем неизвестному владельцу, доступ куда был запрещен всем, кроме нескольких неразговорчивых сторожей, не вызывало удивления. Любая подозрительная ночная деятельность могла с легкостью породить рассказы о привидениях.

Хозяин трактира, где мы сняли комнаты, сообщил нам, что охранники живут в усадьбе, но никогда не рискуют выходить после наступления темноты, что должно было облегчить нашу задачу. Больше он ничего не сказал, утверждая, что такими разговорами можно накликать беду, однако его жена позднее поведала, что в поместье находится какая-то древняя гробница, откуда раньше доносились ужасные крики, которые потом прекратились, и теперь там остались только призраки. Заподозрив, что мы собираемся туда вернуться, она сначала умоляла нас этого не делать, а потом предложила воспользоваться фонарем, раз уж мы не желаем отказаться от нашей безумной затеи.

Когда полностью стемнело, мы вышли, не зажигая фонаря. Когда деревня осталась позади, Холмс вытащил свой маленький карманный фонарик, чтобы, не привлекая внимания, освещать длинную извилистую дорогу, лаз в изгороди и торфяник, сквозь который нам пришлось пробираться и который, по-видимому, никогда не рубили на топливо. Очевидно, легенды о безымянном поместье стоили местным жителям многих холодных ночей.

Вход к кургану подпирали деревянные балки. Работы были прекращены несколько месяцев назад, судя по пострадавшему от погоды дереву, что соответствовало определенному Холмсом времени письма из музея. Внутри царила непроглядная тьма. Я не был склонен к страху перед воображаемыми демонами, но в моей памяти запечатлелись странные, похожие на человеческие тела предметы в стеклянных контейнерах, и я пожалел, что при мне нет моего пистолета.

Холмс зажег фонарь, и мы двинулись по длинному каменному коридору, ведущему наклонно вниз. Откуда-то из недр гробницы доносился неясный звук, похожий на топот. Внезапно Холмс остановился, но не из-за звука – он обнаружил что-то на участке каменной стены.

— Эту глыбу передвигали несколько раз, причем недавно, — заметил он, обследуя дугообразный изгиб в земляном полу. — Давайте-ка посмотрим, что находится за ней.

Благодаря незаурядной физической силе Холмса нам вдвоем удалось сдвинуть глыбу. За ней был боковой проход. Бревна, подпирающие свод коридора, были на несколько десятилетий старше балок входа – они сгнили и просели во многих местах. Я побаивался ненадежного потолка, но Холмс двинулся вперед, не думая об опасности.

Наконец мы остановились перед какой-то впадиной.

— Они пытались продолжать раскопки, — сказал Холмс. — Видите начатые и брошенные туннели? Торф слишком мягок, чтобы оставить их открытыми, но эти люди упорствовали в своих попытках. Вот здесь – где почва обвалилась – работали совсем недавно и здесь тоже… — Он не договорил и, опустившись на колени, стал расширять небольшое углубление.

Через час из сырого торфа появилось нечто, походившее на человеческое тело. Затем второе и третье…

По размерам и формам эти находки напоминали человеческие фигуры и были похожи на те, что мы видели в музее Эддлтонов. Но сохранилось лишь то, что некогда было плотью – кости исчезли полностью.

— Не понимаю, — сказал я. — Каким образом были удалены кости?

— Это довольно простой, хотя и несколько необычный химический процесс, Ватсон, — отозвался Холмс. — Торфяная среда предохраняла трупы от окисления. Элементы плоти заменялись содержащимися в земле элементами железа и серы, покуда кости растворялись в кислой воде. Процесс, противоположный обычному процессу гниения. Я сразу заподозрил это, увидев содержимое контейнеров. Теперь, когда тела извлекли наружу, они начнут быстро разлагаться. Но какой-то химический раствор, очевидно, может задержать этот процесс, и я подозреваю, что Эддлтоны или их коллеги использовали такой раствор, чтобы сохранить виденные нами экспонаты.

— Которые извлекали отсюда, — добавил я.

— Несомненно.

— Тогда сколько времени прошло с тех пор, как тела были похоронены?

— В том-то и вопрос, Ватсон. Курган, безусловно, неолитический, но туннель выкопали где-то в прошлой четверти века. Тогда кто же эти люди?

Внезапно Холмс прищурился и извлек из торфа жестяной сундук, который я не заметил.

— Откройте сундук, Ватсон, — шепнул Холмс, — и старайтесь шуметь погромче.

Я последовал его указаниям – ржавые петли издали громкий скрежет, а Холмс растворился в темноте главного коридора.

Прежде чем я успел изучить лежащие в сундуке документы, из глубины гробницы донесся крик и топот ног. Я спрятал бумаги в жилетный карман, схватил фонарь и ринулся в темноту.

Холмс мертвой хваткой держал седого мужчину, издававшего нечленораздельные возгласы. Наконец ему удалось произнести:

— Пожалуйста, отпустите меня. Я не могу убежать, так как ваш друг преградил мне путь.

Холмс разжал руки, и некоторое время мы молча стояли, глядя друг на друга. Тишину нарушало только наше тяжелое дыхание.

— Полагаю, вы Джеймс Эддлтон? — наконец осведомился Холмс.

Человек кивнул. Сильное сходство с двумя беднягами в Блумсбери безошибочно подтверждало предположение Холмса.

Мой друг начал задавать вопросы, но Эддлтон не отвечал, уверенный, что мы правительственные агенты, посланные с целью убить его. Только когда Холмс назвал ему наши имена и убедил его, что мы действительно те, за кого себя выдаем, он немного расслабился и промолвил:

— Мой брат Ричард питал глубокое уважение к вашей деятельности.

— Бумаги в сундуке… — снова начал Холмс, несомненно, слышавший, как я ими шуршал. — Они имеют отношение к этим раскопкам?

— Скандал! — выпалил Эддлтон. Его щека задергалась от нервного тика. — Скандал, который может потрясти самые основы государства и погубить великого человека! Мое сердце разрывается при мысли об этом!

Джеймс Эддлтон был невообразимо грязен от, очевидно, недельного пребывания под землей. Каким образом он прожил это время, я никогда не узнаю, но ему явно досталось от демонов.

— Возможно, вам лучше начать с самого начала, — предложил Холмс.

Мы сели среди разбросанных вокруг костей и артефактов и стали слушать бессвязное и ужасное повествование Джеймса Эддлтона.

— Я геолог и топограф, — заговорил он. — Наша семья отличается любовью к прошлому, заботой о сохранении фактов и подробностей исторических событий. Мой брат Уильям всю жизнь занимался составлением каталогов политических событий – вел протоколы, собирал доклады и меморандумы. Ричард разделял его любовь к подробностям, но обратил свои таланты на научные изыскания, хотя не поднялся дальше младшего куратора – в его отделе было много интриг. Какая печальная ирония, что наши карьеры пересекались в таком ужасном месте и мы не можем договориться, как нам действовать дальше! О, если бы я знал, какая ужасная месть обрушится на мою семью!

Он с трудом взял себя в руки. Холмс и я обменялись взглядами – сейчас было не время сообщать ему новость о трагической гибели братьев.

— Понимаете, я не знал, что здесь кто-то есть. Никто не знал, кому принадлежит это место. Все, что можно было вытянуть из жителей деревни, это истории, которыми пугают детей, — по крайней мере, я так думал, прежде чем… Боже, прости меня! В тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году мне поручили вскрыть этот курган якобы для археологических раскопок. Это было правительственное задание – его не хотели поручать кому-либо из местных. Я не знал почему и не задавал вопросов, так как нуждался в работе. А потом, через месяц, меня снова вызвали и велели засыпать вход. Я не понимал, зачем это нужно, но делал то, что мне приказано. Я быстро и квалифицированно выполнил свою работу и уехал. Криков я ни разу не слышал…

— Значит, здесь остались люди? Работающих на раскопках не предупредили, чтобы они вовремя ушли отсюда?

— Да. — Старший Эддлтон печально покачал головой. Внезапно его взгляд стал диким и он вцепился в щеку, словно пытаясь справиться со спазмом лицевых мышц. Через минуту ему удалось подавить нахлынувший на него ужас и он продолжал, жалобно глядя на Холмса:

— Это были чернокожие рабы из Африки, которых много лет держали в поместье, принадлежавшем Гладстону[23]. Они работали на него, возделывали землю, может, рубили торф – не знаю. Но кто-то в правительстве пронюхал об этом и собрался разоблачить его чудовищное лицемерие. Ведь это тот самый Гладстон, который столько сделал, чтобы покончить с подобной жестокостью! Ему пришлось заметать следы… — Несчастный стал плакать и рвать на себе волосы. Холмс с трудом успокоил его и заставил продолжить рассказ.

— Я получил приказ вскрыть могилу и зарыть ее снова, с людьми внутри! Я не приводил их туда! Я ничего не знал и ничего не слышал – я только делал то, что мне говорили!

— Кто нашел эти бумаги? — спокойно спросил Холмс.

— Уильям, — ответил Эддлтон, вытирая слезы грязным рукавом. — Копаясь в старых правительственных архивах, он обнаружил эти письма. Но какой смысл сейчас дискредитировать Гладстона – почти слепого старика? Потом мы поняли, что это означает для работы Ричарда. Понимаете, я рассказал ему о кургане, и он добился выделения средств на раскопки. Для него это явилось неожиданной удачей – невскрытая древняя гробница в Уилтшире, когда археологи полагали, что они давно обнаружили все что можно. Ричард испытывал постоянную горечь из-за неудавшейся карьеры, и он позволил честолюбию одержать верх над благоразумием, солгав музею о местонахождении кургана. Он не сообщил начальству, что не установил, кому принадлежит участок, — просто приехал сюда с рабочими и начал раскопки. Ричард систематизировал и заносил в каталог все находки, но потом Гладстон, очевидно, что-то пронюхал, и музей прекратил субсидии. Ричард пришел в бешенство. Он тайком перенес находки в наш полуподвал, запер их там и сказал музейному начальству, что уничтожил их, как того от него требовали. Но Уильям не мог вынести даже мысли, что существуют доказательства, уличающие Гладстона в преступлении. Он считал его хорошим человеком, что бы тот ни сделал и ни приказал сделать, а лояльность была для него превыше всего. Уильям требовал уничтожить находки и бумаги. Это привело Ричарда в ужас. «Спрятать – да, но уничтожить – никогда! — кричал он. — Нельзя так варварски относиться к истории!» Мы никак не могли прийти к согласию, и я боялся, что Уильям сделает что-нибудь ужасное, поэтому привез документы сюда и спрятал их в могиле людей, которых они обрекли на смерть. С тех пор как Уильям нашел их и я понял, что натворил, я не могу спать – меня будят крики…

Несчастный заткнул уши, раскачиваясь взад-вперед и тихо плача.

Я был потрясен его рассказом, но Холмса, казалось, больше интересовал сам рассказчик.

— Они пытались прорыть туннель, — сказал он, — но их завалило, так как им было нечем как следует подпереть стены. Их убил обвал, а не вы, Эддлтон. Вы не знали, что эти люди находились там.

Его слова действовали гипнотически, возможно, потому что он сам был убежден в их правдивости. Эддлтон медленно поднял взгляд.

— Но разве вы не слышите крики? — спросил он. — Не видите прячущиеся тени? Погибли пятьдесят человек! Пятьдесят человек были погребены в подземной тюрьме, чтобы Гладстон мог спасти свою репутацию…

— Тогда убийца – Гладстон, — заявил Холмс. — Вы были всего лишь невольным орудием. Невольным, Эддлтон! — Он медленно поднялся и протянул руку. — Пошли. Мы отвезем вас в Лондон.

Эддлтон покорно поплелся за нами. Его возбуждение улеглось под успокаивающим влиянием Холмса. Я старался не думать, что случится с ним потом, пока мы медленно карабкались вверх по отлогому коридору и наконец снова вдохнули чистый ночной воздух. Известие о гибели братьев могло окончательно повергнуть его во мрак безумия. Но этому не суждено было произойти. Приблизившись к выходу, мы увидели снаружи огни. Значит, наш приход не остался незамеченным.

Эддлтон, уверенный, что это правительственные агенты, которых он опасался, с криком бросился назад в коридор или в боковой туннель гробницы – этого мы так и не узнали, ибо на сей раз его страхи оправдались. Люди, поджидавшие нас, не были сторожами поместья – они даже не назвали себя, а молча проводили нас в деревню, не поддаваясь попыткам Холмса выудить из них информацию. Один из них поехал с нами в ночном экипаже до Троубриджа и проследил, чтобы мы сели в последний лондонский поезд. Хотя я и был переполнен впечатлениями от того, что нам удалось открыть, все же я чувствовал облегчение, что мы заплатили за комнаты вперед, поскольку больше мы уже не увидели ни трактирщика, ни его жену.

— Мы должны сразу же вернуться, — сказал я, когда поезд тронулся. Других пассажиров в это время не было. — Не можем же мы оставить Эддлтона в таком положении.

— Боюсь, что в данный момент у нас нет выбора. Поместье слишком хорошо охраняется, несмотря на истории о призраках, а пока мы не найдем того, кто нанял этих людей, мы не сможем оказать на них давление. Эддлтон надежно спрятался на много дней. Будем надеяться, что они не успели его заметить. А теперь покажите мне бумаги.

Я неохотно вынул их из жилетного кармана. Мне нелегко было представить погубленную навсегда репутацию Гладстона, но эти факты должны увидеть свет. Мы не можем утаивать подобное.

— Все здесь, — сказал я, когда мы прочитали все бумаги, — декларации судовых грузов, графики, документы на права собственности и приказы о проведении работ, подписанные Гладстоном. В тысяча восемьсот пятьдесят втором году невольничье судно, плывущее на Кубу, повернуло в Англию вместе с пятьюдесятью рабами, которые более десяти лет тайно работали в поместье Гладстона и были похоронены заживо, когда стало казаться, что секрет выйдет наружу – это означало падение Гладстона. Должен признать, что разделяю беспокойство Эддлтона при мысли о дискредитации прославленного человека на закате его карьеры.

— Гладстон сам себя дискредитировал, — ответил Холмс, все еще изучая бумаги, словно в их волокнах таились еще неизвестные нам ужасы. Потом он посмотрел на меня, и на его худом лице появилась мрачная улыбка. — Но не этим. Заявление об ухудшающемся зрении – предлог для ухода в отставку после недавнего поражения в палате лордов. От своих принципов он никогда не отступал, Ватсон. Эти документы чреваты скандалом, но куда более изощренного свойства.

— Не понимаю, о чем вы, — сказал я, чувствуя, что усталость сменяется раздражением. Я не хотел больше никаких жутких открытий этой ночью.

— Бумаги поддельные, — продолжал Шерлок Холмс. — Если не ошибаюсь, это работа Беркама Стейси с более поздними добавлениями ныне покойных Пирса и Керкленда. Какие бы ужасы ни творились в этом поместье, Гладстон в них не участвовал. Это был гнусный план с целью дискредитации достойного человека. Подделать документы о принадлежности Гладстону невольничьего корабля было бы слишком мало – он легко мог бы это опровергнуть, и к тому же такие факты не вызвали бы особого возмущения. Всем известно, что английские корабли нанимали для перевозки рабов на Кубу, а оттуда в Вирджинию, покуда гражданская война в Соединенных Штатах не положила конец работорговле. Наша нация гордилась собой, отменив рабство в Англии и позднее в колониях, а тем временем продолжала извлекать из него прибыль. Я начал понимать, что он имеет в виду.

— Но когда такой человек, как Гладстон, использует рабский труд в своем поместье…

— Этого общество уже не могло бы вынести. Сделав подобное обвинение реальностью, негодяи совершили куда худшие злодеяния, чем те, в которых намеревались обвинить Гладстона. Я доберусь до самого дня этой истории, Ватсон, запомните мои слова! Карьера и репутация Ричарда и Уильяма Эддлтонов были настолько запятнаны, что они пошли на трагическую гибель, лишь бы сохранить их драгоценные исторические факты и репутацию невинного премьер-министра накануне его ухода в отставку. Бедный безумный Джеймс Эддлтон стал лопатой, похоронившей пятьдесят человек, но я найду руки, орудовавшие этой лопатой, и увижу, как тюремные кандалы защелкнутся на их запястьях!

От этого заявления мне стало не по себе – чувство это лишь усилилось после нашего возвращения на Бейкер-стрит. Поддельные документы были благополучно вывезены, инспектор, занимающийся делом о смерти Ричарда и Уильяма Эддлтонов, ничего о них не узнал, и преступление было раскрыто во всех отношениях, кроме мотива, который, по мнению Холмса, находился вне сферы деятельности Скотланд-Ярда. Холмс отправился на поиски Беркама Стейси, ушедшего на покой специалиста по подделке документов, а меня послал в клуб «Диоген» для предварительных переговоров с его братом Майкрофтом, который должен был больше других знать о столь чудовищном заговоре или, по крайней мере, был в состоянии разузнать о нем.

Выслушав меня, старший Холмс покачал головой.

— Вы должны остановить Шерлока, Ватсон, — сказал он. — Вы как друг имеете на него большее влияние, чем я. Объясните ему, что это дело следует оставить похороненным, сколько бы еще трагедий оно ни могло за собой повлечь. Что сделано, то сделано. Вы должны убедить его, ибо в лучшем случае его постигнет разочарование, а о худшем я предпочитаю не думать.

Столь мрачное предупреждение из уст Майкрофта Холмса подействовало на меня. Я сразу же отправился на Бейкер-стрит, обдумывая различные способы уговорить Холмса бросить это дело, но застал его в жутком гневе, нашу квартиру в беспорядке, а миссис Хадсон в страхе и слезах.

— Они ворвались сюда, вышвырнули меня из собственного дома и перевернули все вверх дном! — причитала она. — Я еще ни разу в жизни не была так напугана!

Я посмотрел на Холмса, в бессильной ярости бродившего среди бумаг и мусора. Его аккуратные тетради для заметок, альбомы с газетными вырезками, тщательно подобранные биографии и объявления о розыске пропавших выглядели непострадавшими, но валялись на полу; страницы шевелил настоящий ветер, поднимаемый энергичными шагами Холмса.

— Поддельные документы исчезли, — сообщил он то, о чем я уже догадался. — Их забрали силой и с таким вандализмом, который можно рассматривать только как наказание. Неужели они думали, что запугают меня?

Я, как мог, успокоил миссис Хадсон и убедил ее спуститься вниз и приготовить чай, надеясь, что рутинная работа приведет ее в себя и что мне хватит времени передать предупреждение Майкрофта Холмса.

Я рассчитывал, что Холмс примет во внимание совет брата, обладавшего колоссальным опытом в подобных делах. К моей немалой досаде, единственной реакцией на предостережение стали упрямо стиснутые челюсти и решительный блеск глаз моего друга.

— Что вы узнали о Беркаме Стейси? — устало осведомился я, думая, что решимость Холмса связана с результатом сегодняшних поисков.

— Сегодня рано утром он собрал вещи и отбыл на континент, — ответил Холмс, опускаясь на колени и начиная собирать бумаги. — Если бы я начал расследование прошлой ночью, то, возможно, мне бы удалось поймать его. Но теперь это неважно. Больше я не буду столь медлительным.

— Вы говорили, что двое других участников подделки умерли, — напомнил я, снова пытаясь разубедить его.

— Один от сифилиса, другой на виселице. — Холмс пожал плечами. — Я послал нерегулярную команду наблюдать за домом Эддлтонов. Мы узнаем, кто туда приходит, проследим их и распутаем клубок связей.

— Он тянется очень высоко, Холмс, — заметил я. — Боюсь, слишком высоко для нас с вами.

Холмс не ответил. Оставив его наедине с разгромом и мыслями, я выпил чаю с миссис Хадсон, заверил ее, что ночью она может спать спокойно, и отправился в постель, надеясь, что я не обманул нашу достойную хозяйку.

Казалось, прошло всего несколько минут, когда я проснулся после ночного кошмара, обнаружив себя не похороненным под слоями торфа, а лежащим под шерстяным одеялом. Уличный мальчишка тряс меня за плечо.

— Мистер Холмс послал меня за вами, — сообщил он. — Дом Эддлтонов горит!

Дом в самом деле был объят пламенем, и полуподвал с музеем тоже. Я вылез из кэба и медленно подошел к Холмсу. Его лицо, освещенное отблесками пожара, было непроницаемо. На фоне перламутрового рассвета мелькали огненные языки и силуэты пожарных.

— Вода довершит то, что не успел уничтожить огонь, — сказал он, наконец повернувшись ко мне. — Видели утреннюю газету? Она только что вышла.

Я покачал головой, не став напоминать, что, в отличие от него, ведущего ночной образ жизни, сплю по ночам.

Он протянул мне сложенную газету и указал на статью.

Могила в Уилтшире была уничтожена. Статья упоминала только об оглушительном взрыве в безымянном поместье к югу от Троубриджа и о его предполагаемой связи с неопознанным сумасшедшим, найденным поблизости, допрошенным и порученным заботам известной лечебницы для умалишенных.

— Он проведет там остаток жизни, — промолвил Холмс.

— Возможно. — Я питал слабую надежду, что нам удастся добиться его освобождения на том основании, что он был убит горем после гибели братьев, но предпочел не произносить ободряющих слов теперь, когда нам нанесли последний удар. Как бы то ни было, у Джеймса Эддлтона больше нет дома, куда он мог бы вернуться.

— Если тела эксгумировать, они рассыплются в прах, — добавил Холмс. — Соrрus dеliсti[24] теперь отсутствует. Очевидно, эту цель и преследовали. В таком случае удар нанесен мастерски. — Но в его голосе не слышалось восхищения. — Прошедшие десятилетия таят много трагедий, Ватсон, которые, возможно, когда-нибудь выйдут на свет Божий. Люди порабощают друг друга до сих пор. Я эксплуатирую вас как хроникера, а вы меня как объект для ваших мемуаров. Всемогущая Великобритания порабощает своих соседей и свои колонии. Даже ее собственный народ пребывает в ярме бедности, которое Гладстон всю жизнь пытался облегчить. От этой иронии судьбы меня мороз продирает по коже. — Он снова умолк, глядя на сереющие тени.

Я не думал, что после всего происшедшего что-то может меня удивить, но, как часто бывало, оказался не прав. Майкрофт Холмс, столь редко отклонявшийся от своего привычного маршрута, медленно приближался к нам, ежась при порывах ветра.

— Это не неудача, Шерлок, — сказал он, останавливаясь рядом. — То, что давно мертво и похоронено, лучше оставить в покое.

Лицо Холмса наконец утратило неподвижность.

— Лучше для кого? Для Эддлтонов? Скажи, Майкрофт, сколько раз я стоял на страже нашей государственной безопасности, сколько секретов я хранил в интересах правительства, способного на такие чудовищные деяния? Пятьдесят человек преступно превращены в рабов и заживо погребены в торфе. Англия в ответе за массовое убийство!

— Ты не знаешь, кто именно в ответе.

— Не знаю? Д…[25] умер тринадцать лет назад, его тайны похоронены вместе с ним. Но тогда он был в силе, и ему угрожал Гладстон, которого он ненавидел. Его роль в этой истории ясна, как день. Вернейший поклонник Д… также ненавидел Гладстона и ненавидит до сих пор. Они вместе осуществили это, замаскировав все так, что даже я бессилен их разоблачить.

— Не стану тебе противоречить, — мягко произнес Майкрофт. — Но стоит ли так переживать? Ты ведь знаешь, что творилось в Южной Африке, а Ватсон наверняка рассказывал тебе о том, на что он насмотрелся в Индии. Тебе известно, что из себя представляет наша империя и на что она способна. Почему же тебя беспокоит именно этот случай? Ты не так наивен, чтобы думать, будто подобное никогда не происходило раньше.

— Но не на моей территории, — проворчал Холмс. — Не в одном из моих дел!

Майкрофт улыбнулся. Несколько секунд он позволял словам брата плавать в дымном воздухе вместе с кусочками обугленного мусора.

— Убийства были совершены более тридцати лет назад, Шерлок, — сказал он наконец. — Пускай все это останется похороненным, и радуйся, что ты не похоронен вместе с ним.

— Еще как похоронено! — с горечью отозвался Холмс. — Похоронено навсегда в самом буквальном смысле вместе с бесценными историческими фактами и двумя введенными в заблуждение братьями, которым не следовало ради этого умирать. Похоронено в юридическом смысле за отсутствием доказательств. И похоронено в голове у безумца, словам которого никто не придаст значения.

— Подходящее резюме, — заметил Майкл, не предлагая утешения.

— Остается ответить на вопрос, почему они не воспользовались созданным ими оружием. — Холмс выжидающе посмотрел на брата.

Казалось, живой ум Майкрофта взвешивает то, что он знает и чем намерен поделиться.

— Они пришли к выводу, что оружие даст осечку, — в конце концов сказал он.

— Они сочли его слишком опасным и зарыли в землю, где оно не могло разрядиться? Позволили окутать гробницу туманом местных легенд? Но они недооценили дотошность собственной бюрократии, воспитавшей клерков вроде Уильямса Эддлтона. Оружие все-таки разрядилось. В невинных людей.

Больше ничего нельзя было ни сказать, ни сделать. Мы двинулись прочь от тлеющих развалин дома Эддлтонов. Вода, уничтожив пламя, с бульканьем стекала в сточные трубы. С рассветом усиливался зимний ветер.

Боюсь, что я, подобно человеку в подземном туннеле, обречен рассказывать о мрачных событиях прошлого только самому себе. Думаю, мне не удастся опубликовать эту историю при нынешнем правительстве. Отсутствие доказательств способно бросить тень на другие хроники, побудив читателей воспринимать их как вымыслы, не имеющие реальной основы. Я не могу так повредить заслуженной репутации моего друга.

В конце концов я, очевидно, запру куда-нибудь это повествование, как дневник, спрятанный под матрасом. Возможно, мои наследники обнаружат его, когда его содержание уже не сможет никому причинить вред. Теперь же оно лишь облегчает лежащее на мне бремя, так как я не мог не доверить его хотя бы бумаге. Оно позорит и меня и Холмса как англичан и должно устыдить всю Англию. Надеюсь, что изложив события на этих страницах, я смогу похоронить их в потаенном уголке моего ума и больше никогда о них не вспоминать.

Я пишу это уже на исходе дней, так как чувствую, что должно остаться какое-то письменное свидетельство поразительных событий апреля 1912 года. Мне прекрасно известно, что мои прежние попытки лично описать собственные приключения выглядят жалко в сравнении с мемуарами моего старого и дорогого друга Ватсона, но после отхода от активной деятельности сыщика-консультанта в 1904 году я виделся с ним очень редко. Иногда он приезжал ко мне на уик-энд, будучи неподалеку от моего маленького домика в Сассексе на берегу Ла-Манша, но большей частью наши жизни шли порознь. Только в 1914 году, перед началом Великой войны, мы снова встретились для нашего последнего приключения.

Но более чем за два года до этого я принял весьма неразумное решение согласиться на приглашение президента компании «Уайт Стар Лайн» участвовать в качестве гостя в первом плавании корабля «Титаник» через Атлантику в Нью-Йорк. Несколькими годами ранее я оказал этому человеку небольшую услугу, даже не удостоившуюся упоминания в записках Ватсона, так что едва ли заслужил столь щедрую компенсацию. Я дал согласие по нескольким причинам, но основная из них, вероятно, заключалась в том, что я просто стал скучать, уйдя на покой. Все еще наслаждаясь отличным здоровьем на шестом десятке, я вскоре понял, что для разведения пчел даже в разгар сезона требуется минимум физических усилий. Зимние месяцы я проводил, переписываясь с пчеловодами-энтузиастами, а также просматривая и систематизируя мои старые дела. Тем немногим, что мне требовалось, меня обеспечивала пожилая экономка.

Первой моей реакцией было проигнорировать приглашение. Я редко путешествовал, не считая лет, проведенных в Тибете и на Ближнем Востоке, однако предложение снова посетить Америку заинтересовало меня по двум причинам. Это давало мне возможность посетить такие места, как великая равнина Алкали в штате Юта или район угольных шахт в Пенсильвании, фигурировавший в одном из моих расследований, а также встретиться с двумя американскими пчеловодами, с которыми у меня завязалась переписка. Я принял приглашение с одним условием – что буду путешествовать под вымышленным именем. На время плавания я стану просто мистером Смитом – эту фамилию я делил с пятью другими пассажирами и капитаном корабля.

Начало апреля отличалось низкой температурой и сильными ветрами. Меня терзали дурные предчувствия, когда я садился в вагон первого класса поезда Лондон – Саутгемптон, прибывающего к месту назначения в среду 10 апреля в 11.30 утра. К счастью, моим соседом оказался американский писатель и журналист по имени Жак Фютрель – коренастый молодой человек с круглым мальчишеским лицом и темными волосами, свисающими со лба на правую щеку. Он был в пенсне, галстуке-бабочке и белых перчатках, выглядевших чересчур официально для поезда. Благодаря имени, я сначала принял его за француза, но он быстро исправил мою ошибку.

— Я родом из штата Джорджия, сэр, а прибыл из Бостона. Это объясняет мой иностранный акцент.

— Но ваше имя…

— Мои предки – французские гугеноты. А вы?

— Смит, — представился я.

Фютрель указал на женщину, сидящую по другую сторону прохода.

— Моя жена Мей. Она тоже литератор.

— Вы журналистка, как ваш муж? — спросил я. Мей Фютрель обаятельно улыбнулась.

— Мы оба беллетристы. Мой первый рассказ появился в «Сэтерди Ивнинг Пост» несколько лет назад. — Посмотрев на мужа, она добавила: – Из первого плавания «Титаника» можно сделать недурную статью для твоего прежнего босса, Жак.

Он рассмеялся.

— Я уверен, что «Бостон Эмерикен» получит сколько угодно описаний путешествия от журналистов, работающих на Херста. Во мне они едва ли нуждаются, хотя я признателен им за публикацию моих ранних рассказов.

— Возможно, я знаком с вашими книгами? — осведомился я. Жизнь на покое в Сассексе даровала мне сомнительное благо – время для чтения популярной литературы, которую до тех пор я всегда игнорировал.

— Роман Жака «Знаток алмазов» был опубликован три года назад, — ответила за мужа Мей Фютрель. — Думаю, это лучший из его романов, хотя многие отдают предпочтение его детективным рассказам.

Эти слова оживили мою память.

— Ну конечно! Фютрель! Вы автор «Проблемы камеры 13». Я неоднократно читал этот маленький шедевр.

— Благодарю вас, — улыбнулся Фютрель. — Рассказ оказался популярным. Моя газета печатала его в течение шести дней и предлагала призы за правильное решение.

— Ваш герой известен как «Думающая машина». Улыбка стала шире.

— Профессор Огастес С. Ф. Кс. ван Дьюзен. За последние семь лет я опубликовал почти пятьдесят рассказов с его участием и имею при себе материалы еще семи, которые написал во время путешествия. Но ни один из них не сравнится по популярности с первым.

Пятьдесят рассказов! Больше, чем Ватсон опубликовал к этому времени о наших подвигах, но Фютрель был прав, говоря, что первый из них остался самым популярным.

— Вы когда-нибудь сотрудничали друг с другом? — спросил я.

Мей Фютрель рассмеялась.

— Мы поклялись, что никогда не будем этого делать, но один раз все-таки попробовали. Я написала историю, выглядевшую фантастической, а Жак написал свою, где «Думающая машина» находит решение проблемы в моем рассказе.

С литературной деятельности разговор перешел на путешествия, и я обнаружил в Фютреле приятного собеседника. Время в поезде пробежало быстро, и уже вскоре мы прибыли в порт Саутгемптона. Там мы расстались, договорившись о встрече на корабле.

Некоторое время я стоял на причале, глядя на огромное судно. Потом я поднялся на борт «Титаника», где меня проводили в мою каюту. В-57 по правому борту палубы «В», куда можно было добраться по парадной лестнице или в маленьком лифте. Рядом с кроватью находилась гардеробная, а напротив – большой диван. В случае необходимости можно было использовать электрический обогреватель. Два окна сверкали медными рамами. Раковины в ванной и туалете были из мрамора. На момент я ощутил горячее желание, чтобы мой друг Ватсон мог видеть это великолепие.

Менее чем через полчаса был дан сигнал к отплытию, ровно в полдень. Когда буксиры с помощью сложных маневров вывели его из портового бассейна в реку, я вышел из каюты, подошел к перилам, закурил сигарету и стал наблюдать за берегами, усеянными людьми. На какое-то время мы остановились, едва избежав столкновения с другим судном. Прошел почти час, прежде чем мы поплыли снова. Первые сутки оказались довольно скучными. Мы пересекли Ла-Манш и подошли к Шербуру, где взяли на борт еще двести семьдесят четыре пассажира. За ночь мы добрались до Ирландии и стали на якорь милях в двух от Куинстауна, откуда катер доставил очередную группу пассажиров.

Когда наконец якорь подняли в последний раз, капитан Смит объявил, что на борту две тысячи двести двадцать семь пассажиров и экипаж – это составляет около двух третей максимального количества (три тысячи триста шестьдесят пассажиров плюс экипаж).

Наблюдая за отплытием в четверг 11 апреля в час тридцать дня, я внезапно увидел рядом с собой на палубе привлекательную рыжеволосую молодую женщину.

— Это ваше первое плавание? — спросила она.

— Через Атлантику – да, — ответил я, стараясь не поощрять дальнейшее обсуждение моего прошлого.

— Мое тоже. Меня зовут Марго Коллиер.

Меня редко привлекали женщины, но бывали исключения. Глядя в глубокие смышленые глаза Марго Коллиер, я понимал, что она могла бы стать одной из них, если бы я не годился ей в отцы.

— Счастлив познакомиться, — ответил я. — Моя фамилия Смит.

Мисс Коллиер быстро моргнула, словно подмигивая.

— Несомненно, мистер Джон Смит. Вы в первом классе?

— Да. А вы, судя по акценту, американка?

— Я думала, вы определите это по моим рыжим волосам.

Я улыбнулся.

— Разве у всех американок рыжие волосы?

— Во всяком случае, у тех, которые попадают в неприятное положение. Иногда мне кажется, что именно рыжие волосы вовлекают меня в неприятности.

— Какие же неприятности могут быть в столь юном возрасте?

Выражение ее лица стало серьезным.

— На борту человек, который преследует меня, мистер Холмс.

Я вздрогнул, услышав собственное имя.

— Вы знаете меня, мисс Коллиер?

— Вас показал мне один из корабельных офицеров. Он рассказывал мне о знаменитых людях на борту – Джоне Джейкобе Асторе, Бенджамине Гуггенхайме, Шерлоке Холмсе и многих других.

Я рассмеялся.

— Моя деятельность едва ли сравнима с их. Но расскажите о человеке, который вас преследует. В конце концов мы на корабле. Возможно, он просто ходит вместе с вами по палубе.

Она покачала головой.

— Он следовал за мной еще до того, как я поднялась на борт в Шербуре.

Я задумался над услышанным.

— Вы уверены? Человек не может просто так попасть на борт «Титаника», отправляющегося в первое плавание, только потому, что он следует за женщиной, которая это сделать смогла. Если то, что вы говорите, правда, он должен был заранее знать о ваших планах. Женщина внезапно занервничала.

— Сейчас я больше не могу ничего сказать. Может, мы встретимся в салоне первого класса на палубе «А»? Я постараюсь быть в библиотеке завтра в одиннадцать утра.

Я поклонился.

— Тогда до встречи, мисс Коллиер.

Мы принимали немало необычных посетителей в нашей квартире в доме № 221-б на Бейкер-стрит, но я не припоминаю ничего более неожиданного, чем появление у нашей двери визитера сырой и холодной ноябрьской ночью 1889 года. Некоторое время я не мог вымолвить ни слова, но Холмс с присущим ему sang-froid[27] спокойно указал нашему гостю на диван.

— Надеюсь, вы понимаете, как мне не хотелось обращаться к вам за помощью в этом деле, — сказал посетитель, погружая в диванные подушки свою тощую костлявую фигуру.

— Разумеется, — отозвался Холмс, запуская длинные пальцы в персидскую домашнюю туфлю, служившую ему табакеркой.

Я стоял, словно ошарашенный школьник, тупо глазея на происходящее, покуда Холмс не положил мне руку на плечо.

— Пожалуйста, сядьте, Ватсон. Ваша поза меня нервирует.

Я медленно опустился на стул у камина, в котором потрескивал огонь, не сводя глаз с нашего посетителя. Не знаю, чего именно я опасался, но хотя я до сих пор никогда не видел этого человека, у меня не было сомнений, что к нему не следует поворачиваться спиной.

Холмс, однако, был более оптимистичен на этот счет и демонстративно повернулся спиной к визитеру, чтобы взять спички с каминной полки. Наш гость усмехнулся.

— Не можете без показухи, Холмс? — произнес он тихим, слегка шепелявым голосом, полуприкрыв веками серые глаза, словно гадюка. После этого он посмотрел на меня, и я впервые встретился взглядом с профессором Джеймсом Мориарти.

— Не более чем вы, — ответил Холмс, зажигая трубку и поворачиваясь к профессору.

— Теперь вы действуете мне на нервы, Холмс. Сядьте, пожалуйста! — сказал я, все еще глядя на Мориарти, — какой-то инстинкт не позволял мне отвести от него взгляд. Я всегда думал о нем, как о воплощении зла, но теперь меня поразило то, насколько глубоко запечатлелась боль в каждой мельчайшей черте, в каждой морщинке его лица. При этом глаза оставались холодными и безжизненными, как у рыбы.

Холмс опустился в кресло напротив меня.

— Итак, профессор, что я могу для вас сделать?

Мориарти глубоко вздохнул, издав звук, напоминающий шипение выходящего из шины воздуха. Поднявшись, он подошел к окну, раздвинул занавески и выглянул на улицу. Я напрягся, готовый вскочить со стула – мне пришло в голову, что он может подать кому-то сигнал. Я посмотрел на Холмса, но он выглядел абсолютно спокойным и попыхивал трубкой, полузакрыв глаза и положив руки на колени.

— Какое жалкое зрелище являет собой человечество, — наконец заговорил Мориарти, все еще глядя на улицу. — Люди снуют взад-вперед, словно муравьи, и с какой целью? Чтобы работать, плодиться и умирать, заботясь об этом не более чем лосось, плывущий навстречу гибели.

— Вы, безусловно, пришли сюда не для того, чтобы вести со мной философские беседы, — заметил Холмс. — Могу я узнать…

— Возможно, вам неизвестно, что у меня есть брат? — прервал Мориарти, поворачиваясь к нам, и я снова поразился выражению боли на его лице.

— Я слышал об этом, — ответил Холмс, — от моего собственного брата.

— Ах да, Майкрофта, — сказал Мориарти, скривив тонкие губы в подобии улыбки.

— Кажется, он живет в Ирландии, не так ли?

Мориарти снова вздохнул, но когда он заговорил, в его голосе звучала усмешка.

— Да, хотя к пребыванию в Ирландии едва ли подходит слово «жить». Мой брат – католический священник.

Если Холмса удивили слова профессора, то он этого ничем не обнаружил.

— Какая ирония судьбы! — тем же насмешливым тоном продолжал Мориарти. — Брат-священник у человека, посвятившего себя служению совсем иному божеству.

— У вашего брата неприятности?

Мориарти кивнул – его большая голова покачивалась на тонкой, длинной шее, словно голова быка, прикрепленная к телу жирафа.

— У нас произошла… скажем, размолвка; и мы не разговаривали друг с другом несколько лет, и все же, получив сведения, которые я собираюсь вам сообщить, я почувствовал, что у меня нет иного выбора, как вмешаться.

— Нет выбора?

Мориарти улыбнулся, и хотя я никак не назвал бы эту улыбку приятной, его лицо смягчилось.

— Это может вас удивить, но даже в моей жизни существуют вещи, которые… ну, так сказать, священны для меня.

— Меня это вовсе не удивляет, — отозвался Холмс. — Нечто подобное я и предполагал.

— Боюсь, что это покажется неоригинальным, но я дал обещание умирающей матери, что при любых обстоятельствах буду заботиться о своем младшем брате Шоне. Я держал слово – во всяком случае, до сих пор.

— Пожалуйста, продолжайте.

Мориарти вернулся к дивану раскачивающейся, как у страуса, походкой.

— Возможно, вы слышали о братстве фениев?

— Слышал. Это террористическая организация, цель которой – прекращение британского правления в Ирландии. Ваш брат связался с ней?

— Напротив – он их заклятый враг. У меня есть основания полагать, что они похитили его.

— Понятно. — Лицо Холмса оставалось бесстрастным, но он не мог скрыть интерес, блеснувший в его серых глазах.

— Таким образом, ваше участие в этом деле пошло бы на благо Англии. Если вы не верите мне, спросите вашего брата Майкрофта – он ведь посвящен во все международные интриги, не так ли?

Холмс улыбнулся.

— Почему вы обращаетесь за помощью ко мне, располагая собственной, достаточно разветвленной организацией?

Лицо Мориарти вновь стало жестким, а взгляд помрачнел.

— Потому что мой брат не должен знать о моем участии в его спасении. Ему известны мой образ действий и мои агенты. Он не желает иметь со мной ничего общего…

— И тем не менее вы его защищаете! — вырвалось у меня.

— Как я уже говорил, доктор Ватсон, есть вещи, священные для каждого человека.

— Этого достаточно, — сказал Холмс. — Я понимаю ваши затруднения. Вы не знаете, информирован ли об этом деле Скотланд-Ярд?

Мориарти сделал шумный и резкий выдох – что, очевидно, означало смех.

— Если информирован, то не мною.

— Тогда расскажите, что вам известно.

— Рассказывать особенно нечего. Моего брата пригласили проповедовать в одной профенианской церкви в Лондоне, но тема его проповеди пришлась не по душе определенной части прихожан. На следующий день он вышел из дома утром и больше не вернулся.

— Понятно. Естественно, вы подозреваете членов этой организации.

— Я почти уверен, Холмс, что это их рук дело. — Глаза Мориарти сузились и угрожающе блеснули. — Им повезло, что я не берусь за это лично. Я бы заставил их расплатиться таким образом, который вы и представить не можете, — добавил он негромким ледяным голосом.

Я содрогнулся не столько от его слов, сколько от того, как он их произнес.

Холмс поднялся со стула.

— Я немедленно этим займусь.

Мориарти тоже встал и направился к двери причудливой раскачивающейся походкой. Возле двери он остановился.

— Надеюсь, вы понимаете, что это ничего не меняет в наших отношениях?

Холмс улыбнулся.

— Разумеется.

Их глаза на момент встретились, и они обменялись взглядом, полным взаимопонимания и даже восхищения, но лишенным дружбы и привязанности. Так смотрят друг на друга два полководца воюющих армий накануне битвы. Без единого слова Мориарти повернулся и вышел. Я прислушивался к его шагам на лестнице, и когда за ним захлопнулась входная дверь, обернулся к Холмсу.

— Не знал, что у него есть брат.

Холмс пожал плечами.

— И я тоже.

— Но вы сказали…

— Мой дорогой Ватсон, с человеком, подобным Мориарти, лучше не признаваться в своем неведении ни в какой области.

— Но как вы узнали, что он жил в Ирландии?

— Просто удачная догадка. Ведь Мориарти – ирландская фамилия.

— А что, если это ловушка?

— Думаю, мы достаточно легко сможем это выяснить, — ответил Холмс, открывая дверь в гостиную. К моему удивлению, в коридоре снаружи стояла наша квартирная хозяйка, миссис Хадсон. На ней был передник, а руки были перепачканы мукой.

— В чем дело, миссис Хадсон? — с улыбкой осведомился Холмс.

— Я просто подумала, что лучше подняться и посмотреть… все ли в порядке, так как… — Она запнулась.

— Благодарю вас, все в полном порядке, — ответил Холмс и что-то нацарапал на клочке бумаги. — Не будете ли вы так любезны передать это мистеру Татхиллу из нерегулярной команды с Бейкер-стрит? — попросил он, вручая записку миссис Хадсон.

— Да, сэр, — кивнула она, пряча бумажку в карман передника. — Мистер Холмс, могу я задать вам вопрос? Этот человек, который только что вышел отсюда… он…

— Совершенно верно, миссис Хадсон. Не буду вас задерживать – пожалуйста, возвращайтесь к вашей выпечке.

— Что?.. Ах да, конечно… — Она посмотрела на испачканные мукой руки.

— До свидания, миссис Хадсон, и благодарю вас, — твердо сказал Холмс.

— Вы очень любезны, мистер Холмс. — Казалось, миссис Хадсон хочет что-то добавить, но Холмс вежливо выпроводил ее из комнаты и закрыл за ней дверь.

— Чем меньше она будет знать об этом, тем лучше для нее, — сказал он, направляясь в свою спальню.

— Значит, вы думаете, что Мориарти говорил правду?

— Скоро мы это узнаем. Пришло время навестить моего брата Майкрофта.

Выше приведенный отрывок из «Долины страха» доказывает, что Шерлок Холмс был вполне способен смеяться над собой. Тем не менее он был не лишен мелкого тщеславия, о чем свидетельствует его раздражение тем, что Ватсон описал дело о «Желтом лице» (подробности см. «Слишком много пятен» в моей антологии 1996 года «Воскрешенный Холмс») или его мнимое смущение по поводу трех историй, опубликованных в этом разделе.

Всего днем раньше мы узнали о неприятностях в маленькой балканской стране. Холмс попросил меня сопровождать его на свидание, касающееся дела, по его словам, «представляющего определенный интерес». Хотя я донимал его вопросами, он больше ничего не сообщил.

Холмс и я находились менее чем в одном квартале от небольшого здания посольства в фешенебельном районе Лондона, когда услышали взрыв.

— Это, несомненно, бомба, — заметил мой друг, сохраняя все ту же размеренную походку. — В карете у посольства. Я этого ожидал.

Конечно, Шерлок Холмс мог себе позволить развивать свои теории, но я как врач считал своим долгом поспешить на помощь раненым. Забежав за угол, я увидел огромное черное пятно перед железными воротами посольства и громко назвал свою профессию на случай, если в ней была нужда.

Высокий мужчина в опрятном мундире шагнул вперед с места взрыва. В каменной стене неподалеку от него зияла большая дыра; створки ворот сильно погнулись.

Мужчина любезно улыбнулся мне, хотя, несомненно, был потрясен происшедшим.

— Весьма великодушно с вашей стороны, доктор. Однако… — Он сделал паузу и поклонился кому-то еще. Посмотрев в том направлении, я обнаружил, что Холмс подоспел всего на несколько секунд позже меня. Воспитанный джентльмен в мундире тут же кивнул мне, давая понять, что обращается к нам обоим. — Вред причинен в основном имуществу, а не людям – в значительной степени благодаря вашему письму.

— Вы полковник Гельтхельм? — осведомился Холмс.

— Он самый, — отозвался полковник и улыбнулся сыщику. — К счастью, никто не пострадал. Мы очень признательны вам за предупреждение.

Очевидно, Холмс уведомил посольство о готовящемся взрыве, который удивил только меня. Я посмотрел на старого друга, но он заговорил, прежде чем я успел его упрекнуть.

— Доказательства были повсюду, Ватсон. Самые очевидные из них – в колонках новостей из-за рубежа.

Я кивнул. Даже мне было известно о волнениях, происходящих в последнее время в маленьких балканских республиках.

— Разумеется, — продолжал Холмс, — я прочитал и о прибытии корабля из страны, которую представляет это посольство. С моей стороны было бы оплошностью не заметить также объявление о лекциях профессора ван Зуммана.

— Ван Зуммана? — Это имя было знакомо и мне. — Вы имеете в виду анархиста?

То, что профессор читает лекции, не должно было удивлять. В таком городе, как Лондон, можно широко продемонстрировать свои знания, если при этом вести себя цивилизованно. Однако все, что касалось ван Зуммана, плохо сочеталось с цивилизованностью.

Холмс кивнул.

— Несмотря на свои радикальные взгляды, ван Зумман не совершил никакого преступления.

Я не мог поверить, что Холмс так спокойно говорит об этом человеке.

— Вы хотите сказать, никакого преступления, за которое он был бы осужден!

Холмс кивнул во второй раз.

— В том-то и вся хитрость, Ватсон. Благодаря связям со Скотланд-Ярдом мне известно, что имя ван Зуммана неоднократно возникало в связи с нераскрытыми преступлениями – в том числе с убийствами. — Он указал на почерневшие ворота посольства. — Негодяй до сих пор на свободе, ибо умеет маскироваться, и описания преступника отличаются друг от друга в каждом случае, хотя и имеют общие черты – в частности рост и осанку. — Тон сыщика был слегка пренебрежительным, так как он и я хорошо знали, кто из присутствующих здесь подлинный мастер маскировки. — За день-два до террористического акта ван Зуммана часто видели поблизости от места преступления.

— Простите, — вмешался полковник Гельтхельм. — Но знакомый вам джентльмен прибыл сюда раньше вас и возможно обнаружил что-нибудь полезное. — Он указал на лестницу, ведущую в посольство, которая осталась невредимой. — Я взял на себя смелость вызвать полицию.

— Разумная предосторожность, — согласился Холмс. Он и я посмотрели на лестницу и увидели приближающуюся к нам с недовольным видом знакомую фигуру.

— Инспектор Лестрейд! — окликнул я.

Он поморщился, словно не испытывал радости от встречи с нами, но кивнул нам обоим.

— Мистер Холмс, доктор Ватсон, должен признать, что время, проведенное в этих стенах, ничем меня не обогатило.

— Значит, вы прибыли сюда еще до взрыва, Лестрейд? — спросил я.

Мой вопрос заставил его поморщиться еще сильнее.

— Да, но от этого не было никакого толку.

Я редко видел инспектора в столь дурном настроении.

— Вы ничего не могли поделать, — отозвался Холмс. — Очевидно, карета появилась внезапно.

— Это была не карета, а тележка с яблоками без всяких лошадей, — вежливо поправил джентльмен в мундире. — Неожиданно у ворот появилось человек шесть-семь, подтолкнули тележку к воротам и тут же скрылись.

Холмс кивнул, как будто ожидал услышать именно это.

— Так обычно они и делают. Если мне не изменяет память, аналогичный случай в Белграде произошел всего три месяца назад.

— Значит, вам известно о взрыве в Белграде? — удивился полковник, явно восхищенный его осведомленностью. — Там посольство не получило предупреждения, и ему был причинен куда больший ущерб.

Холмс оглядел улицу и нахмурился.

— Не думаю, что эта попытка останется единственной. Следующая может оказаться куда более изощренной. — Он повернулся к человеку в мундире. — Я должен переговорить со всеми, находящимися в посольстве.

На сей раз полковник перестал улыбаться.

— Боюсь, что это невозможно.

— Уверяю вас, я – воплощение скромности, — настаивал Холмс.

— Ваша репутация в этом отношении известна всем, — кивнул полковник. — Но, к сожалению, это ничего не значит для великого герцога.

— Охотно верю, — вмешался Лестрейд. — Со мной он просто не пожелал разговаривать!

Полковник Гельтхельм кивком подтвердил заявление Лестрейда.

— Герцог обосновался в посольстве, чтобы дистанцироваться от неприятностей на родине. К тому же он бережет свое время.

— Даже если его жизнь в опасности? — недоверчиво спросил я.

— Увы, герцог тяжелый человек. С государственными делами он обходится весьма бесцеремонно, ничто не может нарушить его распорядок.

— Возможно, — заметил мой друг, — нам удастся обойти это препятствие.

В тот зимний вечер нас посетила очень красивая леди, одетая по последней моде. Я заметил, как сузились глаза Холмса, когда он склонился над ее рукой без единого украшения, которая, казалось, предназначена самой природой для дорогих перстней. Я тоже обратил внимание на их отсутствие. Возможно, долгое общение с моим другом наконец обострило мою наблюдательность, а может, все дело было в том, что у нашей посетительницы не было не только колец, но и перчаток.

Услышав, как Холмс назвал женщину «миссис Нортон», я понял, что он узнал ее. Кивком он указал ей на удобный стул у камина, где огонь в очаге и лампа на полке позволяли наблюдать за выражением ее лица. К моему стыду, меня позабавило, как она воспрепятствовала этому его намерению, слегка передвинув стул. Теперь на ее лицо падала тень. Однако Холмс не выглядел обескураженным, что меня, впрочем, нисколько не удивило.

— Миссис Нортон, — заговорил он, — я рад возобновить наше знакомство, хотя поспешность, с которой вы вошли в мою дверь, свидетельствует о том, что вас что-то беспокоит.

— Поспешность, мистер Холмс? — переспросила она. — Не помню, чтобы я спешила.

— Когда леди выходит из дома, забывая надеть перчатки, и так торопится, что ее вуаль колышется от учащенного дыхания, я считаю это признаками спешки и беспокойства.

Женщина медленно кивнула.

— Я и пришла сюда как раз в надежде на то, что вы сможете помочь мне благодаря вашим талантам, которыми вы заслуженно славитесь.

— Благодарю вас за комплимент и уверяю, что готов служить вам своими так называемыми талантами с такой же готовностью, как и во время нашей прошлой встречи.

Конечно, Холмс имел в виду скандал в Богемии, когда король этой страны, собираясь жениться, обратился к Холмсу с просьбой вернуть компрометирующие письма и фотографию знаменитой оперной певицы Ирэн Адлер, как тогда звали нашу гостью. С тех пор великий сыщик относился к ней с уважением и восхищением, которые, насколько мне известно, не питал ни к какой другой представительнице слабого пола.

Ирэн Нортон вздохнула и подняла вуаль, открыв прекрасное лицо и большие блестящие глаза, сделавшие ее жемчужиной «Ла Скала».

— Я всегда сама определяла свою судьбу, — начала она, — по крайней мере, так мне казалось. Для такой независимой женщины, как я, напоминание о том, что существуют силы, способные причинить мне личный вред или финансовый ущерб, является неприятным сюрпризом. И хотя я долго ломала себе голову, но никак не смогла открыть источник или источники этих таинственных атак и стоящие за ними причины.

Длинные, испачканные химикалиями пальцы Холмса, свидетельствующие о многолетних научных экспериментах, барабанили по подлокотнику стула.

— Говоря об атаках, мадам, вы, надеюсь, не имеете в виду нападения на вас лично?

— Именно это я и имею в виду. За последнее время меня несколько раз намеренно толкали незнакомые мне прохожие, а вчера шайка уличных мальчишек, сквернословя, втолкнула меня в дверь, не причинив особого вреда, но помяв мне одежду. — Она глубоко вздохнула. — Меня это тревожит, сэр. Если вы помните историю с королем Богемии…

— Но тогда вы хранили у себя нечто, представляющее для него опасность, и отказывались с этим расстаться. Так что причина имелась.

— Да, имелась. Но сейчас я не представляю опасности для… ни для кого, так что же означают эти нападения? Кто мой враг? И что он – или она – от меня хочет?

Холмс поднялся, подошел к окну, выходящему на Бейкер-стрит, и, раздвинув занавески на два дюйма, посмотрел на освещенную фонарями улицу.

— Никого не видно, — заметил он. — По крайней мере, на данный момент вы, кажется, избавились от тех, кто вам докучал. Но я не убежден, что мелкие грубости, которым вы подверглись, не являются всего лишь совпадениями. Например, уличные мальчишки…

— «Мелкие грубости», мистер Холмс? В том числе кража моих драгоценностей горничной, прослужившей у меня всего три дня, в апартаментах лучшего лондонского отеля?

Холмс вернулся от окна к камину, его взгляд, обращенный на даму, стал более внимательным.

— Должен признать, что когда внезапно происходит серия необычных происшествий – неважно, хороших или плохих, — более вероятным представляется, что они не случайны, а осуществлены кем-то с определенной целью. Пожалуйста, опишите подробно происшествия, которые заставили вас поспешить сегодня в мой дом.

— Вы хотите, чтобы я детально описала каждый инцидент?

— Да, как можно точнее.

Она задумчиво нахмурилась, и Холмс отвел взгляд от ее лица, словно не желая вторгаться в ее мысли. Мне пришло в голову, что он далеко не всегда бывает столь предупредителен.

Вскоре Ирэн Нортон заговорила снова:

— Мне следовало догадаться, что это… кампания против меня…

Холмс встрепенулся.

— Кампания?

— Да, приходится признать, что это настоящая кампания по преследованию. Сначала мелкие неприятности, вроде краж по утрам газет из-под моей двери или порча дорогого платья, которое я поручила погладить горничной… Последний случай вынудил меня нанять новую служанку, которая, как я уже говорила, похитила все мои драгоценности, не оставив в шкатулках ни единой побрякушки. Поистине безжалостная маленькая воровка!

Ее прекрасные глаза сердито блеснули, а Холмс метнул на меня насмешливый взгляд.

— Что касается воров, мадам, то жалость к жертвам им редко присуща. Как правило, они не оставляют сувениры в знак утешения.

— Мне это известно, сэр, но в данном случае у меня была доверительная беседа с этой девушкой, и она настолько мне понравилась, что я рассказала ей, как сильно дорожу драгоценностями, подаренными одной высокопоставленной особой: бриллиантовым морским коньком и изумрудным гарнитуром. Только подумать, что она украла даже их!.. Мне стыдно перед вами, джентльмены, что я оказалась такой доверчивой дурой!

— Вам нечего стыдиться, мадам, — промолвил Холмс с несвойственной ему в подобных случаях мягкостью. — Ваша вера в людей заслуживает всяческой похвалы. Можете ли вы сообщить нам о других враждебных актах?

— Да. Однажды я ехала в экипаже по Треднидл-стрит, где у меня была назначена встреча. Внезапно какой-то мужчина вскочил на подножку, влез в кабину и велел мне отвернуться, чтобы я не могла видеть его лицо. Я так испугалась, что сразу подчинилась.

— Неудивительно. Он походил на разбойника?

— В том-то и дело, что нет. Он был прилично одет и говорил… ну, как джентльмен. — Она покачала головой. — Когда я вспоминаю этот голос, то каждый раз чувствую себя озадаченной…

— Вы слышали его и раньше?

— Не то чтобы слышала, но в нем ощущалось нечто знакомое и не внушающее опасений… Я понимаю, что от моего рассказа нет никакого толку, но…

Она умолкла. Холмс шагал, опустив голову, взад-вперед по ковру, лежащему у камина.

— Уверяю вас, миссис Нортон, ваш рассказ в высшей степени полезен. Что именно сказал ваш незваный попутчик?

— Это самое странное во всей истории. Он сказал: «Продолжайте делать то, что делаете, — и ваша прежняя жизнь кончена».

— «Ваша жизнь кончена»? Иными словами, он вам угрожал?

Она колебалась.

— Это звучало скорее как предупреждение, чем как угроза.

— Но он не указал, что именно в вашем поведении является таким неприятным для… кого-то?

— Нет.

— Ну, мне достаточно ясно, что против вас задуман весьма изощренный план, но мозг, который его осуществляет, не обладает должным количеством извилин, чтобы довести его до конца. Например, — продолжал Холмс, прижав руки к бедрам и склонившись вперед, — я полагаю, что лицо или лица, замыслившие этот план, не преступники, а британцы по происхождению, образованию и интересам, которые твердо уверены, что служат своей стране.

— Действуя против меня? — Даже при тусклом освещении была заметна ее внезапная бледность. — Но это ужасно! Что могло заставить их прийти к такому выводу?

— У них свои причины. Видимо, ими движет твердое убеждение, и они нанимают людей, чтобы терроризировать вас, сохраняя свою личность в тайне, — во всяком случае, до сих пор. Думаю, положение скоро изменится. Возможно, если нам удастся добраться до одного из этих наемников, мы сможем заставить его назвать имя своего хозяина.

— Вы имеете в виду подкуп? — Ее нога забарабанила по ковру в невольном протесте.

— У вас есть какие-нибудь предположения насчет того, что все это может значить? — резко осведомился Холмс. — Есть у вас причины считать, что в Лондоне находятся враждебные вам люди?

Она покачала головой, глядя на свои пальцы, разглаживающие бархатные ленты на шляпе.

Холмс задумчиво смотрел на нее – на его худом лице мелькали отблески огня в камине.

— Выражаясь фигурально, в этой, как вы ее назвали, кампании что-то не клеится, — снова заговорил он. — Вы рассказали о краже, угрозе, даже физическом насилии, но во всех этих происшествиях слишком много различных черт. Все вместе они выглядят как причудливый портрет, где рот написан Гейнсборо[33], глаза – Хольбейном[34], а нос и подбородок – Рейнолдсом[35]. Можете себе представить, как нелепо выглядит результат? Возникает вопрос: где тут связь? Должен быть какой-то элемент, соединяющий эти черты. — Он повернулся ко мне. — Вы следите за ходом моих рассуждений, Ватсон?

Я редко бывал способен на такое в начале дела, и Холмс отлично это знал, но всегда питал надежду на противоположное.

— Мне не все ясно, Холмс. Должен признать, что от меня ускользает какая-либо связь между эпизодами, описанными миссис Нортон.

— Совершенно верно. Так и было задумано, Ватсон, потому что подобная связь способна открыть тайну этого весьма неприятного преследования.

— Надеюсь, — вздохнула миссис Нортон. Часы пробили девять, и она поднялась, опустив вуаль и набросив бархатную накидку. — Я отняла слишком много вашего времени…

Холмс проводил ее до ближайшей стоянки кэбов и усадил в экипаж.

— Миссис Нортон согласилась, хотя и неохотно, предложить щедрое вознаграждение – фактически взятку – за имя ее врага, — сообщил он, вернувшись, и покачал головой. — Это шаг в нужном направлении, но она не была с нами откровенна, Ватсон. Миссис Нортон что-то утаивает, и это ставит под угрозу мои защитные меры. Тем не менее я намерен ей помочь, несмотря ни на что.

После этого Холмс потянулся за трубкой и кисетом с чудовищно крепким, на мой взгляд, табаком. Усевшись в свое любимое кресло, он погрузился в размышления, и я, не желая ему мешать, потихоньку удалился к себе.

В моем сборнике «Воскрешенный Холмс», опубликованном издательством «Сент-Мартинс Пресс» в 1996 году, мой коллега Дж. Адриан Филлмор объяснял, что доктор Р., филадельфийский коллекционер, купивший сейф, нанял многих писателей для переделки записок Ватсона в подробные повествования. Многие авторы пытались, но немногим удалось подчинить собственный литературный стиль стилю Ватсона. Гроссбухи Р. свидетельствуют, что, хотя приведенная ниже история была записана самим инспектором Лестрейдом, сюжет, персонажи и ситуации были «расцвечены» Артуром Стэнли Джефферсоном (1890–1965), молодым английским комиком, который, прибыв в 1912 году в Филадельфию, познакомился с доктором Р. Доктор сразу распознал незаурядный талант Джефферсона и много лет спустя попросил его обработать «Маленькую проблему мебельного фургона с Гроувнор-сквер». Любители обнаружат в ней зародыш идеи, которая позже завоевала «Оскара» для Джефферсона (известного под псевдонимом Сэм Лорел) и его партнера, Оливера Норвелла Харди.

— «Dеnn diе Тоdtеn rеitеn sсhnеll», — внезапно процитировал Холмс насмешливым тоном. — «Скачут быстро мертвецы». Мы еще не умерли, мой дорогой Ватсон. Но это упущение быстро исправится, если вы опрокинете нас в канаву.

Я был настолько удивлен, что едва этого не сделал, ибо Холмс уже довольно долгое время не удостаивал меня ни единым словом – как будто в нашем теперешнем положении был повинен только я!

На севере сверкнула молния – ее зигзаг был виден сквозь черный балдахин дубовых листьев – а секундой позже послышался рокот грома, словно вдалеке ехала нагруженная камнями телега. Копыта пони стучали по грубым камням древней римской дороги. Наша наемная двуколка качалась и подпрыгивала. С наступлением ночи холодный ветер сменил жару августовского дня, и теперь мы рисковали промокнуть до нитки, если не угодить под град или под удар молнии.

— Мой дорогой Холмс, — отозвался я, подражая его тону, дабы скрыть вполне естественную нервозность. — Вы должны признать, что наша ситуация приближается к нелепой. Потеряться в дебрях Суррея! Сколько сейчас времени?

— Глубокая ночь, — отозвался он. — Третья стража. Час колдовства.

— Иными словами, около полуночи, — сердито уточнил я. — В таком случае нам не добраться до Бэгшота к последнему экспрессу на Лондон.

— Это вам пришло в голову вытащить меня в деревню.

— Зато вам пришло в голову возвращаться через эту дикую местность… Ну, это уже чересчур.

— «Дети ночи, — снова процитировал Холмс, прислушиваясь к отдаленному вою. — Их музыка повергает в дрожь!»

Вой завершился весьма неромантическим визгом – очевидно, рассвирепевший фермер огрел собаку плеткой. В конце концов мы находились всего в пяти-шести милях от цивилизации, пробираясь через лес, окружающий Суррей-Хилл. На юго-западе от нас был расположен Сэндхерст, на севере – Эскот, а на востоке – Бэгшот. Если мы продолжим двигаться по римской дороге, то вновь присоединимся к цивилизованному миру, но недостаточно быстро, чтобы вернуть двуколку, поспеть на последний поезд и, судя по всему, избежать ливня. Кроме того, Холмс пребывал в не свойственном ему сварливом настроении, и меня одолевало желание как следует его встряхнуть.

— Вы можете смеяться над моими романтическими пристрастиями и жаловаться, что я свожу ваши расследования к дешевым сенсациям, — заметил я, — но вы сами только что цитировали «Ленору» Бюргера[43] и «Дракулу». Признавайтесь, Брэм Стокер[44] обладает даром повествования, неважно, сенсационное оно или нет.

— Повествования о сущем вздоре! — фыркнул Холмс. — Живые мертвецы – ха! Некоторые люди готовы проглотить любую историю, если она достаточно фантастичная, что постоянно доказывают ваши читатели. Иногда меня удивляет, насколько вы сами легковерны. Скоро вы начнете утверждать, будто в Сассексе мы столкнулись с настоящим вампиром!

— Я никогда так не думал. Это была настоящая жизнь, а не беллетристика.

— Рад, что вы признаете разницу, — едко заметил Холмс.

— Тем не менее, — продолжал я, следуя собственным мыслям, — между реальностью и вымыслом бывают любопытные совпадения. — Возьмите, к примеру, аббатство Карфакс, где монстр Стокера прятался в гробу в дневное время, и леди Фрэнсис Карфакс, которую мы всего месяц назад извлекли живую из гроба.

Когда Холмс не ответил, я с подозрением покосился на него. Поля его шляпы были надвинуты на глаза, а подбородок утонул в воротнике серой дорожной накидки, оставляя на виду только ястребиный нос. Он снова не обратил на меня внимания.

Я знал, что дело Карфакс все еще беспокоит моего друга. Сначала я считал причиной то, что он едва успел определить местопребывание леди Фрэнсис, чтобы помешать Питерсу-Праведнику и его сообщнице похоронить ее заживо. Мы в самый последний момент вытащили несчастную женщину из гроба, чтобы спасти от удушения хлороформом, которым ее усыпили.

Расследование дела Карфакс происходило в июле нынешнего, 1902 года.

Вскоре после его завершения я переехал в свою квартиру на улице Королевы Анны и две недели не видел моего друга Когда мы встретились снова, я был расстроен его утомленным видом. Холмс пробормотал, что он плохо спит, ему снится один и тот же сон, в котором его, как ни странно, пугает не то, что леди Фрэнсис гибнет в преждевременной могиле, а то, что ей удается оттуда вырваться.

Для такого закоренелого рационалиста, как Холмс, было необычным уже то, что ему снятся сны. Но еще худшим было молчаливое признание, что ночной кошмар мешает ему спать. Я знал, что Холмс способен бодрствовать несколько дней, работая над делом, но ведь дело Карфакс было успешно раскрыто, хотя и в последнюю минуту.

В голове у меня мелькнула мысль, что леди Фрэнсис могла пробудить в Холмсе скрытую тафофобию. К началу XX столетия боязнь преждевременного захоронения приобрела размеры эпидемии. Недавно пожилая пациентка преподнесла мне первое издание книги Тебба и Воллума «Преждевременные похороны, и как их можно предотвратить». Она так боялась проснуться в могиле, что строго приказала мне в случае ее смерти перед похоронами перерезать ей горло. Просмотрев помещенную в книге библиографию, я насчитал не менее ста двадцати трудов на пяти языках, посвященных этой теме, не считая ста тридцати пяти статей, сорока одной университетской диссертации и семнадцати брошюр, опубликованных Лондонской ассоциацией предотвращения преждевременных похорон. Честное слово, от всего этого у меня начались кошмары еще до того, как я впервые услышал о леди Фрэнсис Карфакс.

Но Холмс никогда не обнаруживал подобных слабостей, которые не соответствовали его холодному, сугубо научному подходу к любому расследованию. Я не понимал, почему дело Карфакс так подействовало на моего друга, и это меня беспокоило. Отсюда и моя злополучная попытка отвлечь его поездкой в деревню.

— Поворачивайте сюда, — внезапно сказал Холмс.

Я не видел никакого перекрестка, но справа среди деревьев темнела какая-то брешь. Я натянул поводья, и пони свернул с дороги; двуколка, накренившись, последовала за ним. «Все-таки мы угодили в канаву», — подумал я, но колеса заскрипели по невидимому гравию. Мы словно ехали в темном туннеле, образованном стоящими вдоль дорожки деревьями. Высокая трава шелестела по ногам пони, а ветки царапали бока двуколки. Первые капли дождя властно забарабанили по нависающим над нашими головами листьям.

— Не думаю, Холмс, что эта дорога ведет в Бэгшот.

— Нет, но она ведет к укрытию, если вы не возражаете против одного-двух призраков.

Я собирался спросить, что он имеет в виду, когда мы выехали из леса. Впереди, на темном склоне Суррей-Хилла, темнело здание, казавшееся огромным. Вспышка молнии позволила мне осознать свою ошибку: само здание было очень маленьким – обычный помещичий дом в георгианском стиле. Однако вокруг него, словно осколки яичной скорлупы, громоздились руины по меньшей мере трех более древних сооружений. С наступлением темноты дом вновь стал выглядеть огромным, лишенным света и других признаков жизни, но тем не менее словно наблюдающим и чего-то ждущим.

Подул сильный ветер, и начался ливень с градом. Когда я ставил пони под защиту стены и крыши дома, Холмс исчез внутри. Последовав за ним, я задержался в дверном проеме, черном, как недра земли, и пахнущем сырым деревом и гнилью.

— Холмс! Где вы?

— Добро пожаловать в Мортхилл-Мэнор, — глухо донесся изнутри его голос.

Когда я ощупью двинулся к нему, буря зашумела у меня за спиной и до меня долетали только обрывки его фраз:

— Название или какой-то его вариант… говорят, восходит к неолитическим временам, относясь к большому кургану[45]. Друиды… камни, установленные кругом в дубовой роще на вершине холма… В шестидесятом году до Рождества Христова там совершались человеческие жертвоприношения, чтобы обеспечить Боадицее[46] победу в восстании против римлян… После ее поражения римские солдаты перебили жрецов, повалили камни и срубили священные дубы, чтобы построить сельскую виллу… Говорят, под полом заживо замуровали кельтских детей… Вы что-то сказали, Ватсон?

— Нет! — сердито отозвался я. Ударившись бедром о стол, я выругался, злясь на Холмса с его несвоевременными затеями и на боль в старой ране, полученной на войне и уже начавшей ныть с изменением погоды.

Стена, которую я ощупывал левой рукой, внезапно оборвалась. Я стоял в дверях длинной столовой, чьи размеры позволила определить вспышка молнии за высокими разбитыми окнами. Холмс двигался в дальнем конце комнаты, очевидно, что-то разыскивая и продолжая вещать, словно какой-то адский чичероне.

— С тех пор на этом месте было воздвигнуто много сооружений, и каждое было построено на костях… я хотел сказать – на камнях своего предшественника. В средние века на развалинах виллы построили монастырь, но он был заброшен из-за «странных подземных звуков». Позднее выяснилось, что настоятельница распорядилась заживо замуровать тринадцать молодых послушниц «для утешения погребенных в кургане». Во время царствования Елизаветы здание перестроили, но снова покинули, после того как зараженная вода из нового колодца убила девятерых детей. В тысяча шестьсот сорок пятом году круглоголовые[47] сожгли дом до основания, думая, что там прячутся жена и дети роялиста. К несчастью, они действительно там находились.

Пламя зажженной свечи осветило чеканные черты Холмса, а позади него – лицо молодой женщины. Я не смог удержаться от возгласа, хотя понимал, что это портрет. Холмс повернулся и посмотрел на висящую над камином картину. Я был уверен, что ее внезапное появление испугало и его, однако единственным проявлением этого было легкое дрожание руки, державшей свечу.

— Теперешнее здание воздвигнуто в тысяча семьсот двадцать пятом году, — сказал он. — Его последняя владелица была, на мой взгляд, худшей из всех. Вот вам портрет истинного вампира.

Возникшее из мрака лицо на холсте казалось призрачно бледным и в то же время необычайно живым. Поза и внешность несколько напоминали «Мону Лизу» да Винчи. Волосы причудливого земляничного оттенка были зачесаны назад со сверкающего белизной лба и волнами опускались ниже пояса. Светло-зеленые глаза словно фосфоресцировали. Между неожиданно полными ярко-красными губами блестели передние зубы. Женщина улыбалась. Я невольно подумал, что она выглядит голодной, и мне пришло на ум описание знаменитой картины, принадлежащее перу Уолтера Пейтера[48]. «Она старше скал, среди которых сидит. Подобно вампиру, она умирала много раз и знает все секреты могилы».

— Право, Холмс, сейчас вы будете утверждать, что знаете эту леди.

— Конечно, знаю, — повернувшись, ответил он. — Ее звали Бланш Верне, и она была моей кузиной.

На его лице появилось странное выражение. Он уставился на что-то, находившееся у меня над головой. Поспешно шагнув через порог, я обернулся и посмотрел вверх. Над дверью висела прикрепленная к притолоке огромная ветка омелы. Сквозняк слегка пошевелил ее, и лишенная листьев ветка зашуршала по камню.

— «Ветка омелы в холле висит, и падуб на стенах дубовых блестит…», — процитировал Холмс старинную балладу странным тоном, словно удивляясь, что помнит ее. На какой-то момент он выглядел так, будто увидел призрак, но это быстро прошло.

— Вы слышали, как я упоминал моего прадеда по материнской линии, французского художника Карла Верне[49], – быстро продолжал Холмс. — Помимо Ораса, также художника, у него был еще один сын, Шарль, который стал врачом.

— Ваш двоюродный дед, — сообразил я.

— Да. Для врача он оказался на редкость несчастлив: его первая жена-француженка умерла, рожая Бланш, а вторая жена, дочь мелкого валахского дипломата, скончалась спустя двенадцать лет при аналогичных обстоятельствах, произведя на свет двух девочек-близнецов – Алису и Элизу. Кажется, это произошло в тысяча восемьсот пятьдесят третьем году, после чего семья переехала в Лондон… Я наскучил вам, Ватсон?

— Что? — Я с трудом оторвался от другого лица, напоминающего византийскую икону на золотом фоне, мрачно взирающего на нас с портрета на дальней стене, напротив портрета Бланш. — Кто это, Холмс?

— Ириса, — кратко заметил он, проследив за моим взглядом. — Сестра второй жены доктора Верне и тетя близнецов. Она внезапно прибыла из какого-то затерянного в Карпатах местечка и стала вести хозяйство, когда ее зять перевез сюда семью в тысяча восемьсот шестьдесят втором году.

В строгом черном одеянии, с греческим крестом на груди и черными бровями, сдвинутыми над враждебно смотрящими черными глазами, она казалась мрачной тенью Бланш, исподтишка наблюдающей за племянницей.

Мокрые ветки хлестали по окнам. Оскверненная гробница друидов на вершине Суррей-Хилла словно притягивала с неба молнии.

Вспышка, затем раскат грома…

Я быстро заморгал, ослепленный молнией, но образ комнаты в черно-белых тонах запечатлелся у меня в голове. Вместо портретов мне представилась внимательно наблюдающая за нами семья, молча стоящая у стен: чернобровая Ириса, бледная Бланш и две девочки в белом, притаившиеся в углу… Затем мое зрение прояснилось, и я вновь увидел только покрытые пылью портреты. Однако в комнате отсутствовали изображения девочек-близнецов.

Я прочистил горло.

— Эти портреты написаны доктором Верне?

— Да, — ответил Холмс. — Страсть к живописи была в крови у семейства Верне и так или иначе проявляла себя. Его последний портрет вы видите над камином, однако истинным шедевром Шарля Верне был оригинал этой картины – его старшая дочь Бланш.

— «Красавицей-дочкой гордился барон. Отдал ее юному Ловеллу он», — насмешливо процитировал я строки из той же баллады, все еще уверенный, что Холмс подшучивает надо мной, и не желая оказаться таким легковерным, каким он меня, по-видимому, считал.

— Да, — кивнул Холмс, игнорируя мой иронический тон. — Он обожал Бланш и ничего для нее не жалел. Мой отец, Сайгер Холмс, будучи по делам в Лондоне, писал домой, что выходной бал Бланш оказался самым успешным в сезоне и что она затмила даже знаменитую «карманную Венеру» Флоренс Пэджет. У моей прекрасной кузины было великое множество поклонников, но, как часто случается с женщинами, она выбрала наименее подходящего из них и соблазнила его.

Необычайная для Холмса откровенность спровоцировала меня на столь же откровенный вопрос:

— И кто же это был?

Но он не обратил внимания на мои слова.

— Однако в самом разгаре триумфа у Бланш начались приступы кашля, которые обернулись чахоткой. Именно тогда доктор Верне продал лондонскую практику, купил Мортхилл и перевез сюда свою семью в отчаянной попытке исцелить дочь.

Я искренне посочувствовал бедному доктору. Единственным средством «исцеления» туберкулеза были свежий воздух и солнце, но большинство больных все равно погибало от истощения или удушья, когда жидкость заполняла разрушенные легкие, что весьма не походило на романтическое изображение смерти от чахотки в «Даме с камелиями» Дюма-сына или в «Богеме»[50]. В середине девятнадцатого века болезнь, которую мы теперь зовем «белой чумой», убила миллионы, если не десятки миллионов человек, и конца этим смертям не видно и теперь.

— Боюсь, — заметил я, — что усилия доктора Верне оказались тщетными.

— Можете считать это его навязчивой идеей, под стать которой была поразительная жажда жизни самой Бланш. Она была миниатюрным созданием – едва выше ребенка – но упорно цеплялась за жизнь. Миновали лето и осень, а в последние дни года пришло письмо в конверте с черной каймой, где Бланш извещала о смерти отца.

— От чахотки?

— Да. Не забывайте: это произошло до того, как Вильмен доказал, что туберкулез заразен, хотя уже было отмечено, что с одними болезнь обходится весьма осторожно, словно нежный любовник, а других убивает быстро. Последнее и случилось с доктором Верне. Бланш написала, что унаследовала все имущество отца, а также солидную сумму, которую остался должен ему мой отец, Сайгер Холмс. Она просила – отнюдь не требовала – чтобы отец сразу же приехал к ней в Мортхилл обсудить условия. Ему пришлось ехать, и он взял меня с собой.

Холмс снова устремил взгляд на голую ветку, прикрепленную цепью к стене над притолокой.

— Сорок лет назад, в Сочельник, когда я был восьмилетним мальчиком, а эта ветка еще была свежей…

Я редко видел, чтобы мой друг Шерлок Холмс отказывал в помощи клиенту. Когда произошел один из таких случаев, я как раз был в нашей квартире на Бейкер-стрит. Эта история привела к такому скандальному открытию, что я до сих пор не решался запечатлеть ее на бумаге и поступаю так теперь с целью завершить записи об упомянутом деле, осуществленном моим знаменитым другом.

Был ноябрь 1896 года. Холмс и я собирались покинуть Лондон, преследуя одного из самых неуловимых преступников, с какими нам приходилось сталкиваться, когда зазвонил звонок и миссис Хадсон доложила, что «миссис Черчилль» и «миссис Джером» желают переговорить со знаменитым сыщиком.

Прежде чем мы смогли их остановить, две женщины прошли мимо нашей преданной домохозяйки: высокая стройная леди в модном утреннем костюме из голубого бархата и низкорослая полноватая женщина в столь же элегантном, но менее ярком платье. Обе носили модные в то время большие шляпы с вуалями, скрывающими лица. Однако взгляд Шерлока Холмса проник сквозь вуали, и он поклонился высокой леди.

— Доброе утро, ваша светлость.

Женщина подняла вуаль, открыв тонкие черты, которыми были полны все иллюстрированные газеты годом раньше, в период ее бракосочетания с герцогом Мальборо. Другая женщина пожала плечами и также подняла вуаль.

— Я ведь говорила вам, Консуэло, что он может все определить с первого взгляда, — сказала она с безошибочным американским акцентом.

Я узнал леди Рэндольф Черчилль, известную в лондонском высшем обществе как Дженни. Ее фотографии, как и фотографии герцогини, часто появлялись в прессе.

Ее светлость обернулась к Холмсу.

— Неужели меня так легко узнать? — застенчиво спросила она.

Холмс скривил губы, сдерживая самодовольную улыбку.

— Если вы хотели сохранить анонимность, ваша светлость, вам не следовало носить с собой носовой платок с гербом Мальборо, вроде того, который я вижу в вашем ридикюле.

— Понятно. — Герцогиня огляделась вокруг. — Могу я сесть?

— Мы собирались уезжать… — начал Холмс, но я быстро придвинул молодой герцогине стул. Она выглядела близкой к обмороку, — не знаю, от усталости или от страха.

— Это очень важно, — настаивала леди Рэндольф с видом человека, привыкшего к беспрекословному повиновению. — У Консуэло… у ее светлости похитили драгоценности.

Холмс принял излюбленную позу, прислонившись к камину.

— Вот как? Кража со взломом?

— Нет-нет! Это произошло, когда Мальборо и меня в прошлом месяце пригласили на охоту в Сэндрингем. На вокзале из толпы выскочил какой-то человек, схватил мою шкатулку с драгоценностями и скрылся. Полиция не смогла найти его, и я подумала… — Герцогиня не договорила и посмотрела на Холмса. Даже сидя, она сохраняла благородную осанку женщины, которую с детства готовили к высокому положению в обществе. Холмс нахмурился.

— Даже не взлом, — пробормотал он. — Вульгарная кража. В данном случае, ваша светлость, я должен уступить место Скотланд-Ярду. Они, а не я, специалисты по мелким кражам.

— По мелким кражам! — воскликнула леди Рэндольф. — Эти драгоценности стоили несколько тысяч фунтов!

Холмс не сводил взгляд с лица молодой герцогини.

— Для вас, ваша светлость, это сущая безделица. Состояние Вандербильта, несомненно, обеспечит вам компенсацию.

Тут я вспомнил, что герцогиню Мальборо до замужества звали мисс Консуэло Вандербильт и что она дочь американского мультимиллионера. Ее брак в течение нескольких месяцев служит темой грязных сплетен и домыслов в клубах.

Герцогиня грациозно поднялась.

— Пойдем, Дженни. Сожалею, что побеспокоила вас, мистер Холмс. Всего хорошего. — Она неуверенно шагнула к двери, но остановилась и слегка нахмурилась. — Ваше лицо кажется мне знакомым, мистер Холмс. Мы встречались раньше?

Холмс остался неподвижным, как изваяние.

— Это весьма маловероятно, — медленно ответил он. — Если такое произошло, ваша светлость, то очень давно и в иной жизни.

Герцогиня покачала головой, опустила вуаль и вышла. Леди Рэндольф с неодобрением смотрела на моего друга.

— Рэндольф был о вас очень высокого мнения, мистер Холмс. Он говорил, что вы можете абсолютно все. У него есть свои недостатки, но он редко ошибается в людях. Я бы не стала убеждать Консуэло прийти сюда, если бы не была уверена, что вы в состоянии ей помочь.

— В данном случае, леди Рэндольф, — отозвался Холмс, — я рекомендую понаблюдать за ломбардами и скупщиками краденого. Если бы речь шла о взломе, я мог бы оказаться вам полезен, но сейчас… — Он пожал плечами.

Вскинув голову, леди Рэндольф Черчилль последовала за молодой племянницей своего мужа на Бейкер-стрит. Холмс наблюдал из окна, как отъезжала их карета.

— Пошли, Ватсон, — сказал он, — а то опоздаем на поезд. Наша птичка может упорхнуть, и нам снова придется расставлять ловушки.

К счастью, мы быстро раздобыли кэб и поспели к поезду за несколько секунд до отхода. Сев в вагон и отдышавшись, я задал Холмсу вопрос, который не давал мне покоя во время беседы с посетительницами.

— Холмс, — нехотя начал я, так как мне было неловко делать выговор моему другу, — вы были почти грубым с герцогиней. Неужели вы не могли подать ей хоть какую-то надежду? Я понимаю, что сейчас мы заняты и не можем ей помочь, но…

Холмс поднял руку.

— Знаю, Ватсон. Я был с ней чертовски резок. Она ведь почти ребенок – ей едва исполнилось двадцать – и не отвечает за грехи своего семейства, но у меня есть причины избегать Вандербильтов и всего, что с ними связано. Кажется, я упоминал вам о деле Вандербильта и медвежатника?

— Я видел такое название в вашей картотеке, — признал я.

— Его не отнесешь к моим удачам, Ватсон. Рассказ о нем поможет скоротать время, пока мы доберемся до Сассекса, но я должен просить вас не сообщать об этой истории никому. Это вопрос личной чести.

Я был заинтригован и охотно обещал ограничиться краткими записками для моего архива. Холмс достал трубку, набил ее табаком, зажег и откинулся назад, устраиваясь поудобнее, прежде чем приступить к рассказу.

Миссия была мне навязана, но я не мог отказать Майкрофту. Поручения Майкрофта обычно были интригующими и в то же время важными, предоставляли возможность послужить королеве.

Тем не менее в 1893 году я не испытывал желания отправляться в Аравию. Работа во французской лаборатории неплохо продвигалась, и я был поглощен ею целиком и полностью. К тому же недавние исследования в Германии были весьма многообещающими – мне хотелось их продолжить, и я истратил немало времени и денег на необходимые препараты и оборудование.

С большим сожалением я сел на корабль в Марселе и наблюдал за удаляющимся французским берегом. В кармане у меня лежал запечатанный кожаный конверт, который Майкрофт поручил мне доставить в Мекку турецкому представителю, и другие послания чиновникам на Аравийском полуострове.

Для выполнения этой миссии мои детективные таланты не были нужны. Просто Майкрофт не мог поручить ее курьеру из министерства иностранных дел, так как контакт был неофициальным, но он абсолютно не нуждался в моем опыте и способностях.

— Чепуха! — заявил он, когда я заметил, что любой ориенталист способен выполнить эту задачу лучше меня. — Ни у кого из них не хватит на это духу. А твое знание языка и культуры позволит тебе, как Бертону[61] проникнуть в запретный город Мекку. Никто не подходит для этого лучше, чем ты.

Но я не должен был путешествовать обычным маршрутом паломников. Миссия в Мекку была последней в серии нескольких интервью и писем к арабам, египтянам и туркам в различных районах Аравии. Задача была не только скучной, но и трудоемкой. Составляя для меня маршрут, Майкрофт предписывал мне пересечь пустыню Руб-аль-Хали, чтобы посетить в соответствии с замысловатым графиком все указанные им адреса.

Майкрофт отлично знал, что Руб-аль-Хали – самая негостеприимная пустыня в мире. Там нет колодцев, а все немногочисленные источники отравлены. Даже не все арабы способны выжить в этих песках, а тем более пересекать их, сопровождая путешественников. Только одно-два самых свирепых бедуинских племени способны предпринять такой переход. Даже в комфортабельной атмосфере клуба Майкрофта эта перспектива выглядела достаточно неприятной, а в раскаленной от жары Джидде я искренне пожалел, что не сопротивлялся поручению более упорно.

Но страшнее жары была ужасающая сухость воздуха. Уже высадка с корабля стала кошмаром. Мой костюм промок от пота, а язык присох к гортани, прежде чем я поднял свои чемоданы, чтобы ступить на твердую землю. В нос ударило чудовищное зловоние – узкий проход заполняла толпа немытых нищих и носильщиков, просящих милостыню или работу. Торговцы водой требовали за грязную бутылку, наполовину наполненную жидкостью, цену, за которую в самой дорогой лондонской пивной можно было приобрести две пинты эля. Но меня терзала такая сильная жажда, что я стал пересчитывать в уме наличествующую у меня мелочь, проверяя, располагаю ли я необходимой суммой.

Прежде чем я успел приобрести воду, мои чемоданы выхватил у меня из рук смуглокожий, жилистый молодой человек.

— Мои вещи! — воскликнул я, но он не остановился, пока не дошел до улицы. Впрочем, это название едва ли подходило к не вымощенной даже толком дороге.

Носильщик поставил мой багаж в утрамбованную грязь и стал с криками махать руками каждому проезжающему экипажу. Наконец ему удалось остановить маленькую повозку.

— Вам нужно в Эр-Рияд, сэр? — спросил он, передавая мои чемоданы вознице. — Это мой кузен Садах – он отвезет вас туда. Всего два фунта – это очень дешево.

— Нет, сэр, это очень дорого, — ответил я по-арабски. — Я не заплачу более полутора.

Носильщик широко ухмыльнулся, сверкнув белыми зубами. Потом он коснулся пальцами правой руки груди, губ и лба и протянул ее мне ладонью вверх.

— Почему вы не сказали, что вы правоверный, сэр? — спросил он не без раздражения на родном языке. — Я бы не стал назначать цену, как для неверного. Салах доставит вас за полцены, если вы не отправляетесь в район паломничества. Тогда он отвезет вас бесплатно – для нас честь приветствовать вас в святых местах.

Было ясно, каким образом сэру Ричарду Бертону удалось попасть в город, закрытый для всех, кроме мусульман. Ведь он знал больше об исламских обычаях и религии, чем любой человек в Британии, еще до того, как совершил паломничество. Все оказывалось еще менее интересным, чем я ожидал.

— Благодарю вас, но сначала я собираюсь в Эр-Рияд, — ответил я. — Поэтому согласен на вашу цену. Всего хорошего. — Я дал ему два пенса и забрался в повозку, пахнущую верблюжьим молоком и свалявшейся шерстью.

Я был готов к долгому путешествию, но мы прибыли в столицу на закате, когда муэдзины призывали на молитву со всех городских минаретов. При виде ослепительно белых башен на фоне темнеющего неба и слыша повторяющиеся гортанные крики, я по-настоящему ощутил, что нахожусь в далекой, чужой стране. Зрелище окруженных яркими звездами минаретов было поразительным, но я предпочел бы оказаться в комфортабельной гостиной в удобном кресле.

В воздухе быстро холодало, но вечер не избавлял от сухости. В горле у меня скребло так сильно, что я бы с радостью заплатил любую цену за глоток воды. Салах остановил повозку, расстелил коврик и начал молиться. При этом он смотрел на меня так, словно приглашал присоединиться к нему, но я отошел подальше, чтобы не мешать исполнению долга правоверного.

Темнота наступала быстро. Долгие мягкие сумерки розово-янтарного оттенка незнакомы этим местам резких контрастов, бескрайних пустынь и исступленной веры. Когда Салах закончил молитву, мы снова сели в повозку и проехали последние две мили до города гораздо быстрее, чем я ожидал. Прохлада, пришедшая с темнотой, казалось, вдохнула жизнь в чалую лошадь, которая навострила уши и стала двигаться куда бойчее. Солнце перестало припекать, и бедное животное радостно предвкушало возвращение домой.

— Уже слишком поздно, — объяснил Салах, когда мы обнаружили городские ворота запертыми на ночь. Эр-Рияд – средоточие одного из самых строгих направлений ислама, и его ворота закрываются после вечерней молитвы. — Нам придется найти лагерь, где живет мой шурин. Он находится где-то близко – я часто бываю там. Мы ведь не изнеженные горожане – мы гордимся нашей бедуинской семьей. Сейчас в лагере два моих племянника – они учатся жить в пустыне и не вырастут испорченными, ленивыми и неверующими городскими парнями. Когда моим сыновьям исполнится тринадцать, я пошлю их в пустыню к дяде.

Так как выбора у меня не было, я позволил Салаху отвезти меня к палаткам у скалистого гребня. Я заметил их смутные очертания, но не сразу понял, что это бедуинский лагерь. Костры были спрятаны в глубоких ямах в песке, вокруг которых сидели на превосходных коврах мужчины, покуривая трубки.

Салах подошел к старшему из них, чья кожа была смуглой и морщинистой, как пустой мех для воды, лежащий под сиденьем возницы. Волосы под его куфьей были, несомненно, такими же белыми, как длинный халат жителя пустыни, а нос, похожий скорее на птичий клюв, впечатлял размерами и остротой.

Старик поднялся с изяществом, удивительным в столь преклонном возрасте, и приветствовал наше появление в бедуинском племени мурра.

— Мы рады исполнить закон гостеприимства, обязательный в пустыне и для всех правоверных. Ибо разве не говорил Пророк, что устранение препятствия на пути истинной веры есть форма милосердия? Улыбаться и радоваться гостю – уже милосердие. Мы рады приветствовать вас у нашего костра.

Салах поклонился и представил меня.

— Этот господин – путешественник из Европы. Его зовут Шерлок Холмс и он служит своей повелительнице, королеве Англии.

Старик одобрительно кивнул и ткнул носом в освобожденное место на соседнем ковре.

— Я Бадер ибн Абдулла из бедуинов мурра. Мы ждем прибытия молодого человека из Эр-Рияда, который хочет, чтобы мы проводили его через пустыню Руб-аль-Хали.

Я сразу же встрепенулся:

— Вы пересекаете Руб-аль-Хали? Я слышал, что даже бедуины предпочитают обходить стороной это место.

«Ибо оно самое пустынное место в мире, — добавил я про себя, кроме, возможно, Южного полюса. Там нет питьевой воды, на движущихся дюнах ничего не растет, и путника подстерегают зыбучие пески, где вода отравлена токсичными веществами, выделяемыми из песка».

Ибн Абдулла улыбнулся, словно обрадованный моими словами.

— Это так, мистер Шерлок. Из всех бедуинов только мурра неоднократно пересекали пустыню. Мы знаем нужные пути и можем провести по ним любого за хорошую плату.

Молодой человек, подававший Салаху кофе, скорчил гримасу. Затем он подал мне украшенный золотом стаканчик размером с наперсток на узорчатом медном подносе. Я понюхал его содержимое. От напитка исходил запас кардамона, но судя по лицам окружающих, от меня ожидали, что я его выпью. Отказаться означало оскорбить хозяев. Я осушил стакан одним глотком, и хотя кофе имел весьма странный привкус, он оказался довольно вкусным и освежающим.

— Великолепно, — искренне сказал я старику и улыбнулся молодому человеку. Он то же улыбнулся в ответ и налил мне вторую порцию, которую я медленно смаковал.

— Когда вы собираетесь отправиться через пустыню? — спросил Салах.

Ибн Абдулла пожал плечами.

— Через день и ночь, если будет на то воля Аллаха. Возможно, через две ночи. Долго ждать мы не можем. Через две недели будет поздно – песчаные бури станут слишком опасными. Тогда нам придется дожидаться конца сезона бурь, а это не понравится молодому человеку из Эр-Рияда. — Старик улыбнулся. — По пути можно хорошо поохотиться с соколами, но я уверен, что этот толстый, воспитанный по-западному Рашид не увлекается охотой. Не думаю, что он умеет обращаться с соколами.

Сидящие рядом засмеялись. Я испытывал любопытство и надеялся, что услышу продолжение. Конечно, я знал, что прежде царствовавшее семейство было изгнано из Эр-Рияда, а Рашидов местные жители считали выскочками и узурпаторами. Но оба семейства враждовали уже очень давно, так что кто бы из них ни одержал верх, это вряд ли имело бы для них большое значение.

— Значит, вас нанял в проводники кто-то из новой королевской семьи? — спросил я. — Неужели у него нет более важных дел?

Ибн Абдулла снова улыбнулся – на сей раз его лицо приобрело хитрое выражение.

— У остальных членов семьи, возможно, и есть, — ответил он. — Но юный Махмуд только что вернулся после учебы в Оксфорде и Швейцарии, поэтому ставит себя выше всех остальных. Скажите, сэр, вы когда-нибудь были в Швейцарии? Почему, побывав там, Махмуд должен отказываться от своего народа и от долга перед Богом? Те, кто едут на Запад, набираются там безбожных мыслей и считают, что образ жизни мурра для них недостаточно хорош. «Сейчас новый век, — говорят они. — Нам нужны дома и автомобили». Скажите, сэр, что вы думаете об автомобилях?

— Что в пустыне они бы выглядели нелепо, — откровенно ответил я. — Они годятся только для мостовых. А здесь песок забьется в мотор, и машина выйдет из строя.

Старик хлопнул ладонью по колену.

— Вот именно! А когда автомобиль сломается, вы не можете есть, пить или согреваться с его помощью. От него здесь нет никакой пользы – он не может учуять воду под землей, определить, в каком колодце вода чистая, а в каком зараженная. Нет, я не согласен, что верблюд принадлежит прошлому, а автомобиль поможет нам покорить пустыню. Хотя я вовсе не отрицаю все, приходящее с Запада, — поспешно добавил он, очевидно, боясь меня обидеть. — Смотрите! — Закатав рукав, старик продемонстрировал самые красивые швейцарские часы, какие только мне доводилось видеть на руке джентльмена, о чем я тут же сказал ему.

— Тогда я должен подарить их вам, — заявил он, снимая часы с запястья.

— Вовсе нет, сэр, — запротестовал я. — С моей стороны было бы недостойно принимать такой подарок после столь короткого знакомства.

— Нет-нет, — настаивал старик, кладя часы мне на колени. — Для меня честь, если вы будете носить их, вспоминая о нашей дружбе. Кроме того, нам здесь лучше обходиться без часов. Наша молодежь должна учиться узнавать по солнцу и теням, когда приходит время для молитвы и не становиться рабами иностранных механизмов, которые могут сломаться. Лишь часы Аллаха показывают точное время, чтобы мы никогда не пропускали время намаза.

Я не мог отказаться. Арабы, особенно бедуины, судят о человеке не по его образованию и достижениям, как в Англии, а по благочестию, великодушию и храбрости. Такой щедрый подарок увеличил бы уважение соплеменников к ибн Абдулле. Но даже зная это, я испытывал чувство вины. Мне следовало сказать, как подходят старику эти часы, а не просто восхищаться ими. Бедуины весьма чувствительны к подобным вещам, и хотя я был неплохо знаком с языком и обычаями жителей городов в таких странах, как Египет и Сирия, между ними и обитателями пустыни была существенная разница, что мне придется учитывать во время предстоящего долгого путешествия.

Поблагодарив старика, я надел часы на руку. Я ношу их и поныне из почтения не только к ибн Абдулле, но и ко всем жителям Аравийского полуострова, с которыми я встречался и которые кажутся мне достойными всяческого уважения, хотя и не в том смысле, в каком к арабам относятся в Англии. Там их считают благородными, но простодушными и примитивными туземцами, среди которых, однако, немало хитрых и вороватых личностей.

В ночном небе над лагерем поблескивал серебряный полумесяц, а звезд можно было насчитать великое множество. Бархатный небосвод усеивали тысячи светящихся точек, многие из которых я не мог ни узнать, ни назвать. Меня интересовало, имеют ли все они английские названия.

Юноша, который наливал мне кофе, проводил меня к месту ночлега – куче замысловато сплетенных циновок в большом шатре. Двое моих соседей уже храпели – одним из них был мой возница Салах.

— Пожалуйста, дайте мне знать, если вам что-нибудь понадобится. Служить вам – честь для мурра, — сказал юноша по-английски с сильным акцентом. Меня удивило его знание языка, и я спросил, грамотен ли он.

— Я могу читать Коран и Хадисы и достаточно хорошо писать, хотя мой наставник говорит, что мой почерк разобрать труднее, чем след верблюда в песке, — ответил юноша по-арабски. Несомненно, он получил хорошее образование. — Вы отправитесь с нами в путешествие? Мне бы хотелось улучшить мой английский и французский, если это возможно.

То, что бедуины собирались пересечь Руб-аль-Хали и вскоре отправятся в путь, давало мне определенные преимущества. Для выполнения миссии в Эр-Рияде мне вполне должно было хватить завтрашнего утра, а отряд не выедет раньше чем послезавтра. Кроме того, в таком случае будет нелегко проследить, куда я направляюсь. Майкрофт предупредил меня о необходимости соблюдать осторожность, выполняя это поручение. Не должно оставаться никаких свидетельств того, как я нанимал проводников и скупал провизию в городе.

— Если ваши вожди не будут возражать, я с удовольствием вам помогу, — ответил я. — Но вы, безусловно, можете практиковаться в английском и французском с этим Рашидом. Насколько я понимаю, он учился в Оксфорде и Швейцарии, значит, достаточно хорошо владеет этими языками.

Юноша усмехнулся.

— Я вообще не стану с ним разговаривать. Он враг моей семьи, и когда-нибудь я похороню его в пустыне и помолюсь за его душу.

Я поднял брови.

— Выходит, вы из дома Сауда? — Этот вопрос я мог бы и не задавать. Семья Рашида свергла ибн Сауда с его трона в Эр-Рияде, хотя, если бы не хорошее образование юноши, я мог бы счесть его бедуином, считающим Рашидов ответственными за какие-то личные беды. Но для бедуина он был слишком хорошо образован и держался чересчур независимо в обществе старших.

— Я Абдул Азиз ибн Сауд, — с гордостью заявил юноша.

Не просто член королевской семьи, а низвергнутый юный принц! Майкрофт высоко отзывался о нем и его отце, восхищаясь незаурядным умом мальчика и его политическим чутьем.

«Когда-нибудь он станет замечательным королем, и если мы поможем ему, то всю свою жизнь он будет другом Англии», — припомнились мне слова Майкрофта, доносившиеся из глубины кожаного кресла и клубов сигарного дыма.

Но ибн Сауд был свергнут своими старыми соперниками Рашидами, а мальчик изгнан в пустыню вместе со своей сестрой Ноурой. Местопребывание его родителей и других членов семьи до сих пор оставалось неизвестным – было весьма вероятно, что их уже нет в живых.

— Ваше высочество, — заговорил я, вставая и кланяясь, как поступил бы, разговаривая с европейским аристократом высокого ранга, — знакомство с вами – честь для меня. Мое имя Шерлок Холмс, и я нахожусь в Аравии с миссией, порученной моей королевой.

— Шерлок Холмс? — быстро переспросил юноша. — Я читал о том, как вы раскрыли много запутанных преступлений. В английских газетах я читал много интересного. Так что это для меня честь встретиться с вами.

Он произнес это на вполне сносном английском. Именно тогда я окончательно решил отправиться через Руб-аль-Хали с отрядом бедуинов. Мне хотелось побольше узнать об этом саудовском принце, который чувствовал себя среди мурра, как дома, а также встретиться с Рашидом, который собирался путешествовать вместе с нами. Возможно, я не смогу добыть никакой важной информации, но, по крайней мере, это будет стимулировать активность моего интеллекта на протяжении долгого и трудного пути.

Подобно тому как Ирэн Адлер навсегда осталась для Холмса «Той Женщиной», Мэдлин Сноу навсегда останется для меня «Той Девушкой». Я имею в виду не любовный аспект (особенно в случае мистера Холмса), а яркую индивидуальность, создаваемую чистой и сияющей женственностью. Такое создание поначалу легко недооценить – подобная опасность существовала бы и в отношении Мэдлин, не будь она так обезоруживающе откровенна.

Холмс попросил меня изложить на бумаге эту историю, что я и делаю в его квартире, которая еще недавно была и моей, не из большого желания исповедаться в грехах, коим я был свидетелем (и таким образом, возможно, содействовал этому), а потому что этим вечером я потрясен до глубины души и потому что не могу отказать моему другу. Не знаю, откроют ли эти мемуары какую-либо из тайн моего сердца, но верю словам Холмса, что исповедь пойдет мне на пользу.