Вокзальное радио объявило, что «Россия» опаздывает на час, и Лариса пожалела, что не догадалась позвонить в справочное бюро. В зале ожидания было шумно, душно, и лучше бы этот час она посидела дома — до вокзала от них рукой подать. Но Володька спешил на работу, она тоже все время думала, не забыла ли чего, и такая простая мысль — справиться о поезде — пришла в голову лишь теперь. Володька, собираясь уходить, поминутно поглядывал на часы — от вокзала до завода ехать минут сорок, время поджимало, и Лариса сказала, — иди, мол, что ж поделаешь. Ей было приятно, что муж не хочет оставлять ее одну, что переживает за нее. Если бы поезд пришел вовремя, Володька, наверно, уехал бы на работу со спокойной душой, а сейчас явно нервничает. Он и вообще-то не хотел ее отпускать — вдруг что случится дорогой? Но Лариса уговорила: всего каких-то шесть часов пути, вещей она с собой много брать не собирается, так, самое необходимое, чувствует себя нормально — почему не съездить? В Прикамске сядет в вагон, в Барвиче — сойдет. Дома сидеть одной скучно, да и маму повидать хочется — когда потом вырвешься? Ну, погостит недельку-другую у родных и вернется.

Лариса в это утро встала рано. И только прошла на кухню, уже заполнявшуюся щедрым июньским солнцем, затренькал будильник. Володька услышал звонок, подал из комнаты хрипловатый, непромявшийся еще голос:

— А где моя женушка?

Лариса, улыбнувшись, пошла на зов. Села на кровать, машинально запахнув на коленях синий с крупными розами по подолу халат — он очень шел ей.

Володька взял ее руку.

— Ну, как вы? — глазами он показал на ее живот.

— Все хорошо, Володичка. Вставай. Чай, кажется, кипит. Яичницу тебе поджарить?

— Яичницу? — Он сладко и длинно потянулся. — Давай, жарь. — И рывком соскочил с постели — мускулистый, подтянутый, стройный. Осторожно обнял ее. — Может, в пятницу вместе поедем, Лариска? Я бы тебя отвез и вернулся, а?

Она капризно надула полненькие губы.

— Сегодня ведь понедельник только, Володичка. Что я целых пять дней делать буду? Ты, если хочешь, приезжай за мной недельки через две.

Володька кивнул, но кивок у него вышел заметно неохотным. Бережно положил руку на ее живот, погладил.

— Смотри, Лариска, береги Сережу.

— А если... Танечка будет, Володь?

— Ну... ты уж двоих тогда давай, что ли!

...Бесстрастный женский голос, льющийся откуда-то из-под гулких сводов вокзала, снова объявил, что «скорый поезд номер два сообщением Москва — Владивосток ожидается в десять часов тридцать минут» — то есть надо было сидеть на неудобном жестком диване еще уйму времени.

Володька торопливо чмокнул Ларису в щеку и побежал к выходу, а она, покорно вздохнув, приня­лась терпеливо ждать.

В это время в Красногорске, где так же ярко светало солнце и быстро испарялась с политых улиц вода, к управлению железной дороги шла Капитолина Николаевна Гвоздева, начальник отдела сбыта Вогольского нефтеперерабатывающего завода — стройная миловидная шатенка в ярко-синем цветастом платье. Она шла, радуясь теплому утру, тому, что на нее обращают внимание встречные мужчины (да и женщины тоже), что выбралась наконец в командировку — хоть развеется, отдохнет от заводской суеты. Командировка не казалась Капитолине Николаевне сложной: в управлении дороги она бывала не раз, знала там многих и, как правило, успешно решала всегда один и тот же вопрос — своевременное выделение их заводу порожних цистерн. С этим она шла к железнодорожникам и сегодня.

Спустившись в прохладный подземный переход, Капитолина Николаевна размышляла о том, что сегодня все же не совсем удачный день — месяц и квартал кончаются, и, наверное, ей придется труднее, чем в прошлый раз. Несколько успокаивало, правда, напутствие директора Гаджиева: «Ты напомни там, Николаевна, что в марте мы их выручали, сверх плана налили сто цистерн, так что...» Конечно, это был козырь, но выложить его надо на крайний случай. А вдруг все пойдет как по маслу, к большому начальству идти не придется, — вопрос решится в кабинетах поменьше... Всплыли в памяти имена и лица, а рука ощутила тяжесть портфеля, где лежали у нее коробки конфет да кое-что из книжного дефицита. Возможно, все это и не пригодится — вдруг не будет подходящего для презента случая, — но подарки под рукою иметь надо...

Выйдя снова на яркий дневной свет, Капитолина Николаевна прибавила шаг. Электронные часы на знакомом сером здании управления показывали без четверти девять, рабочий день здесь уже начался, и она, пожалуй, чуточку запоздала. В нужный кабинет лучше всего попасть пораньше, когда у всех еще хорошее утреннее настроение, не испорченное ни звонками, ни разносами сверху. Но и в такой благоприятной обстановке надо сориентироваться, решить — начинать разговор с обворожительной улыбки или с делового и прямого вопроса. В считанные минуты (именно минуты отводят большие чины на аудиенции) нужно распознать человека, угадать его настрой... Капитолине Николаевне помогали опыт, живой ум, приятная внешность. Она знала, что в командировки надо брать с собою платья, выгодно подчеркивающие ее фигуру, что волосы должны быть тщательно прибраны, а духи — дорогие. Что бы там ни говорили, а внешность в деловых, пусть и мимолетных, встречах играла не последнюю роль, в этом Капитолина Николаевна убеждалась не раз. Конечно, есть мужчины, которые зачумленными глазами смотрят только в бумаги, с такими каши не сваришь. Есть и женщины, ревниво воспринимающие появление такой яркой просительницы. Но стоит попасть в кабинет умного и наблюдательного человека, пускай и очень занятого, как все должным образом оценивается и ставится на свои места. Сразу же возникает нужный контакт, разговор складывается сам собой, и тут уж только не теряйся — смело подыгрывай, старайся остроумно отвечать на комплименты, улыбайся. Короткая беседа катится в желанном русле, а руки хозяина кабинета делают между тем необходимое: листают документы и охотно, без проволочки, их подписывают. Именно в такие кабинеты Капитолина Николаевна входила потом своим человеком.

Сейчас, подойдя к дверям распорядительного отдела, она прикинула, что попадаться на глаза его начальнику, Степняку, пока не стоит — тот начнет доказывать ей, что сегодня ничего сделать невозможно, что обстановка на дороге сложная... Надо бы найти нынче другого, более решительного человека. Чтоб помог ей без волокиты, с пониманием отнесся к сложившейся на заводе ситуации. А уж она постарается убедить, упросить этого человека — нельзя ей возвращаться без цистерн!

С широкой лестничной площадки хорошо видна была массивная дверь с черной табличкой посередине: «К. А. Уржумов, начальник Красногорской железной дороги». Зайти бы сейчас, объяснить, что их завод в затруднительном положении, что без помощи железнодорожников квартальный его план сгорит синим пламенем, а коллектив останется без премии. Да разве не знает Уржумов их трудностей? Вчера ведь звонил ему директор, а она присутствовала при этом разговоре...

Из приемной начальника дороги вышли несколько мужчин в железнодорожной форме — с широкими золотистыми нашивками на рукавах и лацканах кителей. Капитолина Николаевна безошибочно определила в этой группе центральную фигуру — приземистого лысоватого мужчину с жестким взглядом и коротковатыми руками, цепко держащими зеленую папку. Возможно, это был начальник дороги, она не знала его в лицо, но идущий рядом с приземистым цыганского вида человек назвал его Василием Ивановичем, и Гвоздева вспомнила, что так зовут первого заместителя Уржумова — Желнина. Набравшись смелости, она громко поздоровалась: «Здравствуйте, Василий Иванович». Желнин рассеянно скользнул по ней взглядом, машинально кивнул в ответ. Но Капитолина Николаевна сочла, что для начала и этого достаточно.

В приемную Желнина — квадратную, залитую солнцем комнату — она вошла спокойно и уверенно, как надо было входить к секретарям больших начальников. В том важном деле, которое ей поручили, не было мелочей, — была цепь действий и событий, одно с другим связанных и одно от другого зависящих.

За старомодной конторкой сидела пожилая некрасивая женщина («Ну, с этой придется повозиться...»). Она молча кивнула на приветствие вошедшей, уткнулась было снова в бумаги, но тут зазвонил один из многочисленных телефонов на столике, сбоку от конторки, и секретарша потянулась к нему. Выслушав, ровно сказала: «Хорошо, иду» — и вышла, ступая неожиданно молодыми легкими ногами.

Капитолина Николаевна села на один из тугих малиновых стульев, шеренгой вытянувшихся вдоль стены под окном. Огляделась. Ничего примечательного в приемной не было, разве только недавно натертый паркетный пол. Солнце желтыми квадратными плитами лежало на этом сверкающем паркете, отражалось на потолке.

Опять зазвонил телефон, звонки были настойчивыми, длинными, и Гвоздева, решив, что ничего дурного не сделает, подняла трубку.

— Мама! — раздался в ней женский голос.

— Вам кого? — спросила Капитолина Николаевна.

— Мне Татьяну Алексеевну. («Ага, значит секретаршу зовут Татьяна Алексеевна...»)

— Вы знаете, она вышла.

— Вышла? — растерянно переспросил голос.

— Может, что передать? — тут же сориентировалась Капитолина Николаевна.

— Да, передайте, что звонила Вика.

— Обязательно передам, не беспокойтесь!

Капитолина Николаевна ответила еще на пяток звонков, записала кое-что на календаре секретарши. Та вернулась через несколько минут, глянула на записи, скупо улыбнулась:

— Вот это вы хорошо сделали, звонок из аэропорта был важным. Спасибо.

— Вам еще Вика звонила, Татьяна Алексеевна.

— Вика?! — встревожилась секретарша и тут же сняла трубку. Впрочем, дома у нее оказалось все в порядке, так, какие-то мелочи. Но ниточка к Татьяне Алексеевне была протянута.

— Вы, как я догадываюсь, к Василию Ивановичу? — спросила она.

— Да. — Капитолина Николаевна встала, подошла к конторке, чуть коснувшись ее локтями. — Мне, Татьяна Алексеевна, вот так надо! — и выразительно дотронулась ладонью до открытой шеи.

— Приемные часы у него во второй половине дня...

— Сегодня двадцать девятое число, Татьяна Алексеевна!

Секретарша явно колебалась — ей было жаль симпатичную эту женщину.

— Какие нынче толкачи пошли, а! — она весело прищурилась, вышла из-за конторки, с видимым Удовольствием оглядела Гвоздеву. — Ладно уж... Сейчас вот понесу бумаги, попрошу, чтоб принял вас. В порядке исключения.

— Спасибо... — тепло и благодарно улыбнулась Капитолина Николаевна.

Высокая, обитая коричневым дерматином дверь кабинета, тяжелая на вид, открылась и закрылась за секретаршей легко и бесшумно.

Капитолина Николаевна торопливо распахнула портфель, выхватила попавшуюся под руку коробку конфет и, кинувшись к столу Татьяны Алексеевны, сунула ее под бумаги.

Утренний разговор с женой не шел у поездного диспетчера Бойчука из головы. Подробно вспоминал он, что говорила Зоя, какое у нее сегодня было чужое лицо — заплаканное, злое. Конечно, она права — сколько можно ждать? Пять лет стоял Бойчук в очереди первым и все эти пять лет слышал одно и то же: подождите, с квартирами туго. Правда, его за это время обошли дважды: квартиры получили энергодиспетчер Цветкова и инженер грузового отдела Блинова. Но Бойчук тогда подчинился месткому — он жил в благоустроенной, пусть и однокомнатной, квартире, а Блинова снимала частную. Цветкова же — та вообще разрывалась на три дома: муж — в одном общежитии, сама — в другом, а ребенок их жил где-то у бабки, в деревне. Конечно, Бойчук мог настоять, чтобы квартиру в тот раз дали ему. Блинова работала на железной дороге меньше его, могла бы и подождать, но так уж получилось... Однажды Бойчук столкнулся в коридоре отделения с заплаканной женщиной, которая вела за руку худенькую девочку, тихонько и настойчиво повторявшую: «Пошли домой, мама!.. Пошли домой...» Мать что-то сердито отвечала ей, решительно направляясь к кабинету начальника. Бойчук тогда еще посочувствовал, догадываясь, что у женщины что-то случилось, иначе не притащила бы сюда ребенка. И в тот же день его попросили зайти в местком. Овчинников, председатель, — мягкий и совестливый человек — долго не начинал трудного разговора, смотрел в окно, потирая крепкой ладонью лоб. Бойчук не выдержал, резко спросил Овчинникова — заем вызывали? Предместкома глянул на него виноватыми глазами, сообщил:

— Исаев звонил.

— Ну и что? — насторожился Бойчук.

— Видишь ли, Евгений Алексеевич... Тут речь женщине одной... Кстати, отличный специалист. Да... Понимаешь, дом, где они комнату снимали, попал под снос, хозяева съехали, а Блиновы не были там даже прописаны. Еще мать у нее слегла... Уж мы ломали, ломали головы...

Бойчук шагнул к двери. Сухое скуластое его лицо пошло бурыми пятнами.

— И слышать не хочу, Сергей Николаевич! Хватит. В тот раз Цветковой уступил, теперь Блинова, потом еще кто-нибудь... Нет! Что я, в самом деле!..

— Как будто я не понимаю, Евгений Алексеевич, — вздохнул Овчинников.

Бойчук снова подошел к председательскому столу. Жестко спросил:

— Почему такое отношение к поездным диспетчерам, Сергей Николаевич? Ведь ты же сам был диспетчером, знаешь, что это такое.

Голова Овчинникова согласно покачивалась в такт словам.

— ...Измотанный, выжатый со смены приходишь. Двенадцать часов тебе в уши: диспетчер! диспетчер!.. Явишься домой, а там одна комната. Дочка над уроками сидит, сын с игрушками, телевизор...

— Да знаю я все, Евгений Алексеевич! — председатель месткома смотрел на Бойчука мученическими глазами.

— В общем так, Сергей Николаевич. — Бойчук решительно положил на стол тонкую вздрагивающую ладонь. — Мое тебе «нет». Не могу. И не желаю. Моя законная очередь. Будьте любезны. Я заработал.

— М-да-а...

Овчинников встал, сунул руки в карманы брюк. Хмуро смотрел в окно.

— Ладно, что ж... А насчет диспетчеров... зря ты обобщаешь, Евгений Алексеевич. Диспетчера живут у нас более или менее.

— Вот я и хочу. До свидания.

Бойчук ушел...

Сычом сидел сейчас за рабочим своим столом, вспоминал весь разговор в подробностях. Изругал молоденькую дежурную по станции Ключи за чуть припозднившуюся информацию о проследовании грузового поезда, напустился на соседа по участку за нерасторопность. Скверно было у него на душе. Стояли перед глазами Блинова со своей худенькой девочкой, собственная дочь-школьница, ютящаяся с книжками в углу их тесной комнаты, маленький сын...

Той ночью он плохо спал, ворочался в постели.

— Чего ты? — сонно спрашивала Зоя.

Он не ответил жене, затих до утра, забылся. А перед уходом на работу сказал:

— Знаешь, Зоя, наверно, придется нам еще с квартирой повременить.

— Что? Опять?! — У жены опустились руки.

— Да понимаешь...

— Ты что же — сам отказался?

— Понимаешь, Блинова у нас есть. У нее...

— Плевать мне на твою Блинову! — закричала Зоя. — Дурак!

— Малышка же у нее, а бабушка...

— А у нас кто? — Зоя ткнула пальцем в притихших детей. — Щенята, что ли?! Ой дурак, ой дура-а-ак, господи, — зажала она лицо ладонями, заплакала горько, зло...

И вот сегодня, почти год спустя, Бойчук твердо решил пойти к НОДу[1]. Пусть Исаев ищет выход, пусть теперь и о нем подумают. Надо вот выбрать момент, чтобы поездов на участке поменьше было, и сходить.

Привокзальный шум мешал работать, и Бойчук встал, закрыл окно. Постоял бездумно, глядя на приглохшую привокзальную жизнь, давая себе минутный отдых. С половины девятого утра он с головой окунулся в самую гущу движения на своем участке. Пришел на работу на полчаса раньше, стоял за спиной коллеги, Редькина, запоминал его график. У того почти все линии лежали в горизонтальной плоскости — поезда ночью стояли. Редькин — сероглазый, молодой, с лицом и руками, густо обсыпанными веснушками, — сидел на стуле развалясь, покуривал. Глянув на вошедшего Бойчука, с облегчением сказал:

— Наконец-то кончились мои мучения. Знаешь, Женя, лучше работать, чем так вот сидеть. Ну его к черту!

— Давно? — спросил Бойчук, подходя к столу и подавая Редькину руку.

— Да вот, с вечера почти, — Редькин показал глазами на график. — По Ключам обрыв контактного провода был. И всю ночь — представляешь! — всю ночь провозились. То опоры искали, то решали, на чем их везти... С семи утра шум в отделении, а виновников — нету. НОД на одиннадцать разбор назначил... А провод только на рассвете натянули. Поездов скопилось — ужас! Пассажирские я, правда, проталкивал понемногу, а грузовые... видишь? Куда я с ними?.. В общем, веселая тебе смена предстоит. Весь главный ход закупорен, успевай только поворачиваться.

Редькин засмеялся, блеснув ровными крепкими зубами.

— Должок тебе оставляю: четных поездов на шесть меньше принял, нечетных — на девять меньше сдал. Тут еще Сортировка держала, регулировочные задания выполняли.

— Действительно, веселая у меня будет смена...

Вскоре Бойчук, попрощавшись с Редькиным, сидел за столом. Разложены под руками цветные карандаши, нога привычно тронула педаль переговорного устройства. В памяти цифры: на участке восемнадцать грузовых в четном направлении плюс три пассажирских, в нечетном — семь грузовых и четыре пассажирских — все поезда в данный момент на перегонах. Скорых пока нет, надо воспользоваться, протолкнуть вот эти транзитные, порожняк. Пусть быстрее катит с отделения, освобождает место.

Бойчук чувствует кого-то за своей спиной, оборачивается — Исаев, начальник отделения, и вместе с ним Беляев, спортивного сложения молодой человек, дежурный по отделению. Некоторое время пришедшие молчат, изучают график. Исаев жарко дышит Бойчуку в затылок.

— Да-а, лихо ночью сработали, лихо! — говорит он хрипловато. — За два дня теперь не расплюхаемся.

— Да что вы, Федор Николаевич! Часов за пять-шесть растолкаем поезда! — Беляев убеждает горячо, с молодой верой в свои слова, но начальник отделения скептически поглядывает на него, кривит губы.

— Нет, я серьезно, Федор Николаевич! Только бы нам соседи не... — дежурный по отделению вышел вслед за Исаевым из кабинета, и Бойчук конца фразы не расслышал. Он вдруг вспомнил о своем решении, выскочил в коридор.

— Федор Николаевич!

Исаев остановился, обернулся. В лице — недовольство: что еще, дескать, за крики?

— Федор Николаевич, мне к вам зайти надо сегодня. Обязательно!

— Что случилось?

— Личный вопрос у меня.

— Для личных вопросов есть приемный день, ты же знаешь.

— Но у меня неотложный вопрос, я не могу больше ждать!

— Вот как?! — Исаев теперь не скрывал своего раздражения, сердитыми глазами смотрел на диспетчера. — У меня знаешь сколько неотложных вопросов, Евгений Алексеевич?! Почти шесть часов на отделении движения не было — шутка сказать! А ты... Не горит же!.. В другой раз, некогда!

Исаев с Беляевым, который все это время за спиной начальника отделения делал знаки Бойчуку — мол, не понимаешь, что ли, голова! — уходят, голоса их гаснут где-то в конце коридора.

— Диспетчер! Диспетчер! — настойчиво зовет из открытой двери селектор.

Бойчук, чертыхнувшись, снова занимает свое рабочее место; с ненужной и грубой силой жмет на педаль переговорного устройства.

— Ну? Я диспетчер! Слушаю.

— Здорово, Женя! Горохов. (А, это прикамский диспетчер.)

— Привет.

— Как жизнь?

— Лучше всех, но никто почему-то не завидует.

— Что так?

— ...

— Ясно, не с той ноги, наверное, встал... Ладно, Жень, выручи!

— Чем?

— Возьми у меня пяток четных. Скорый на подходе.

— Куда — в карман себе?

— Скажешь тоже!.. Совсем, что ли, некуда?

— Конечно! Час вот сижу, ломаю голову.

— Но ты все же посмотри, а?.. Я потом вызову тебя.

Динамик, отключаясь, щелкнул.

— Ты ему про Фому, а он тебе про Ерему! — в сердцах сказал Бойчук. — Им, значит, некуда, а ты вертись тут как хочешь. Из кожи лезь.

Поднимаясь по вытертым до блеска ступеням узкого перекидного моста, вытянувшегося над множеством станционных путей, Виталий Николаевич Бортников, первый секретарь Красногорского обкома партии, пожалуй, и сам еще не мог бы однозначно сказать себе — зачем именно приехал в это утро на Сортировку. Если бы кто-то задал ему такой вопрос, он, подумав, сказал бы, что хочет просто посмотреть работу железнодорожников вот так, непосредственно, не начиная со справок и цифр, приготовленных для него отделом промышленности и транспорта. И это в общем-то было бы правдой. Но, может быть, неполной, потому что работу предприятия все-таки лучше изучить сначала по справкам. Так обычно Бортников и делал. А нынче вот изменил своему правилу. Приехал сюда прямо из дома, предупредив по телефону помощника, что будет на месте часа через полтора.

Где-то на середине моста Бортников остановился, задумчиво глядя вниз на пыльные спины вагонов — захватил вид станции, множества ее путей, составов. Неподалеку скатывались с горба горки вагоны; по два, по три, как связанные, они, послушные чьей-то воле, разбегались по блестящему рельсовому вееру, долго потом катились самостоятельно, находя свой состав — формировались новые поезда. С легкой натугой гудел зеленый маневровый тепловоз, надвигая вагоны на горку, кому-то посвистывал машинист, высунувшись из кабины, а из глубины парка формирования время от времени доносились звонкие металлические удары — это сталкивались сцепами вагоны. На соседних путях двигались параллельно друг другу два грузовых поезда — вагоны поскрипывали, позвякивали металлом. Сверху хорошо были видны грузы: машины, ящики, металлоконструкции, бетонные перекрытия, трубы, разобранные щитовые дома, лес, уголь... Все это плыло и плыло перед глазами, заставляло поневоле сосредоточиваться на мыслях об огромном количестве грузов, о том, что с каждым годом их становится все больше и больше — объемы перевозок стремительно растут. Конечно, это не чья-то прихоть — возить из одного конца страны в другой тот же уголь, — но острая необходимость, нужда промышленности, всего хозяйства. Восточные районы бурно развиваются, осваивается Сибирь, нефтяные кладовые Тюменщины — топливо, бензин нужны всем. Перевозки, перевозки...

— Хватит думать, дядя, поехали! — позвал веселый голос, и Бортников оглянулся — молодой парень в железнодорожной фуражке, идущий по мосту, подмигнул ему. Наверное, у парня было хорошее настроение, и Бортников улыбнулся в ответ, но при этом все же подумал: «Плоховато ты, друг, ездить стал...»

Внизу, совсем рядом, свистнул электровоз. Бортников свесил голову: какой-то поезд втягивался на станцию; суставчатое длинное его тело, извиваясь между белыми полосами рельсов, казалось, каким-то чудом выбирало нужный путь. Облокотившись о широкий угольник перил, Виталий Николаевич смотрел, как поезд замедлял ход, слышал, как тягуче вздыхали тормоза и бодренько, словно радуясь возвращению, погудывал электровоз, но внимание Бортникова как бы скользило по всему этому. Жило в нем сейчас беспокойство, приведшее его сюда, на станцию, на этот вздрагивающий под десятком ног мост, беспокойство, обострившееся с того момента, когда он вскрыл письмо инженера Забелина. Работник управления дороги писал ему, первому секретарю обкома партии, о нуждах магистрали, о том, что «...вам, товарищ Бортников, надо лично и почаще бывать у железнодорожников». Дальше Забелин вносил конкретные предложения по переустройству этой вот сортировочной станции, «которая является сердцем всей магистрали и решительным образом влияет на работу всей дороги».

Предложения инженера были серьезными, принципиальными. Забелин писал о необходимости срочной реконструкции станции, и прежде всего — удлинения ее путей. Город теснил станцию, мешал, а она мешала городу. Сдавленная домами, постройками, Сортировка с трудом пропускала через себя сотни поездов, держала их на перегонах, невольно сбивая весь транспортный ритм. Забелин доказывал, что выход из создавшегося положения есть, что длинные станционные пути — до двух с половиной километров — дадут возможность принимать громадные — длинносоставные и тяжеловесные поезда. А длинный и тяжелый поезд — это экономия тяги, времени, места, на перегонах и станциях. Давно уже в развитых странах водят такие поезда, есть попытки и на Красногорской дороге, но пока что попытки — не более, потому что сформировать и провести тяжеловесный поезд не главная проблема. Проблема возникает на станции, где этот поезд не вмещается и ему приходится «рубить хвост», укорачивать, тратя на это время, отвлекая людей и технику — какой же тогда смысл в тяжеловесе?

Да, действительно, особого смысла в таком поезде не было — прибавлялось хлопот, а эффект оставался невысоким. Двухкилометровый состав от станции А к станции Б вез огромное количество груза, но станция Б не знала, что с ним делать — он не вмещался на путях.

Эта станция, Красногорск, лежала сейчас перед Бортниковым забитая грузовыми поездами, сдавленная небольшим вокзалом с одной стороны и деревянной улицей, частными домами — с другой, по ту сторону моста. Улицу, в принципе, можно бы и потеснить, убрать дома, но речь шла о другом — надо было не просто расширять станцию, а удлинять ее приемо-отправочные пути, то есть переносить стрелочные переводы, горловины, вытяжки... Это не только технически сложно в условиях действующей станции, но прежде всего дорого. На реконструкцию потребуются большие средства и немалое время — где все это брать?

Глядя на поезда внизу, Бортников думал о том, что затяжной сбой в работе дороги стал и для него в какой-то мере неожиданностью. Да, он всегда знал о возникавших трудностях, всегда был в курсе важных событий на магистрали, внимательно следил за ее развитием, помогал чем мог, — но вот достаточно ли?.. За примерами, как говорится, недалеко ходить. Ездил он, Бортников, три года назад вместе с Уржумовым в министерство, бил тревогу, пытался добиться увеличения ассигнований на модернизацию дороги. Но министр успокаивал — ничего, мол, сверхсерьезного не происходит, обычные трудности, нет причин для беспокойства — и он тогда поддался чужой убежденности, поверил... Да, честно говоря, и не считал себя вправе идти на открытый конфликт. Областью в то время руководил другой человек, Бортников был вторым...

— Теперь вот и думай, — проговорил, забывшись, Виталий Николаевич, и стоявшая поблизости женщина удивленно повернула к нему голову.

— Вы это... мне?

— И вам тоже, — смущенно кивнул Бортников и пошел прочь.

«Конечно, надо было нам построже говорить в свое время со строителями, — думал он, спускаясь уже по лестнице на асфальт перрона. — Забелин и тут прав...» Виталий Николаевич с досадой вспомнил, как управляющему Красногорсктрансстроем не раз удавалось убедить обком в том, что срыв заданий по капитальному строительству зависит от чего угодно, только не от самих строителей: то железнодорожники фронт работ не предоставили, не захотели давать «окна», то перенесли работы на другое время, и трест взялся за более выгодный заказ... И вот результат: капитальное строительство на магистрали серьезно запущено, оказались неразвитыми и линейные станции, недостроен ряд объектов важного технического назначения — депо (локомотивные и вагонные), горки, тормозные устройства на них, вторые пути и двухпутные вставки, котельные... Потому-то возросший вагонопоток и захлестнул дорогу. «Расшить» ее могли лишь срочные меры — предложения инженера Забелина ложились в их русло.

«Надо поговорить на эту тему с Колобовым, — решил Бортников. — Пусть созовет технический совет, подумает над письмом вместе со специалистами». Да, но вот сам-то Колобов... Бывший директор Красногорскмаша, он уже несколько лет руководит промышленно-транспортным отделом обкома. Работящий, знающий дело, хороший организатор. И все-таки Бортников не мог отделаться от крепнущего в душе несогласия с тем,  к а к  работает Колобов. Весь свой опыт, знания отдает заводам (он любил и знал их), а вот транспорт... С директорских, что ли, времен у него холодок к железнодорожникам? То и дело слышишь от заведующего отделом: железная дорога не идет навстречу заводчанам, дорога срывает подачу вагонов, дорога... Требовательность, конечно, необходима, но не становится ли она у Колобова однобокой?

Бортников медленно шел по утреннему, только что политому асфальту перрона. Асфальт сох быстро, но везде — там и тут — лежали еще мокрые блюдца; в лужицах блестели перевернутые отражения вокзала, вагонов, синего неба...

— Простите, Виталий Николаевич! — кто-то осторожно тронул Бортникова за локоть.

Бортников повернулся — на него слегка встревоженно смотрел начальник дороги Уржумов.

— А, Константин Андреевич!

Они пожали друг другу руки.

— Простите, Виталий Николаевич, — повторил Уржумов, — но мне передали, что вы здесь, один...

Бортников, крутнув черноволосой, аккуратно стриженной головой, засмеялся:

— Ну и поставлено у вас дело, Константин Андреевич! Не успел я на станцию вашу, как говорится, ногой ступить...

— Мне доложили, что вы...

— Ну хорошо, доложили, — лицо Бортникова поскучнело. — Хотел я сам кое-что глянуть... да ладно, раз приехали, давайте вместе. Походим, посмотрим, с людьми поговорим... Покажите мне станцию. Чем ее начальник сейчас, например, занимается?

— Сейчас?.. — Уржумов глянул на ручные часы. — Сейчас должен быть разбор работы за минувшую смену. Но... я же не предупреждал никого, люди...

— А что — люди? — перебил Бортников. — Придем, поздороваемся, послушаем, о чем говорят, какие решают проблемы.

— Да, все это, конечно, так...

Они миновали здание вокзала, направляясь в конец перрона, где стоял двухэтажный из серого кирпича дом.

— Вы Забелина, инженера, знаете, Константин Андреевич? — спросил Бортников, когда они поднимались по лестнице.

— Забелина? Ну конечно. Он у меня... у нас в управлении дороги работает. В локомотивной службе. А что случилось, Виталий Николаевич?

— Письмо я от него получил.

— Письмо?! И... что же? Жалуется?

— Нет. Не жалоба у него. Мысли.

— А... Ну, это он может, — хохотнул Уржумов.

— Мысли серьезные, Константин Андреевич. — Бортников не склонен был разделять тон начальника дороги. — Есть над чем подумать.

Он помолчал, словно проверяя этой паузой сказанное, и подчеркнул:

— Да, подумать есть над чем.

— Я могу ознакомиться с его содержанием, Виталий Николаевич? — спросил Уржумов, распахивая перед Бортниковым дверь в кабинет начальника станции. Сидящие вдоль стен люди, увидев входящих, дружно встали.

— Сидите, сидите, — махнул рукой Бортников. — И продолжайте, пожалуйста. Мы послушаем.

— ...Вот я и говорю, — кашлянув, продолжил начальник станции, молодой и заметно нервничающий сейчас блондин. — Даже в этих условиях вы, Василий Филиппович, должны были проявить больше инициативы.

— Нет, Михалыч, не прав ты, — спокойно возразил грузный мужчина, сидевший у самой двери. — Что я мог сделать, если поезда считай всю ночь стояли, а на станции развернуться негде? И так уж грузовые по пассажирским путям пропускаем. Тесно же, Михалыч, сам знаешь! — почти выкрикнул мужчина и широкой большой ладонью пригладил черные, буйно рассыпавшиеся волосы.

— Это не довод, — начальник станции, поглядывая на Уржумова, снова стал упрекать подчиненного в нерасторопности.

«А ведь думает, наверное, по-другому», — хмыкнул про себя Бортников, хорошо, разумеется, понимая состояние начальника: пришли вдруг нежданные-непрошеные гости, сидят, слушают, как тут не стараться, не выказывать усердие.

Оставив после совещания начальника станции и грузного мужчину, который оказался маневровым диспетчером, Бортников расспросил обоих о работе, выяснил их мнение о возможной реконструкции Сортировки.

— Да что там говорить, Виталий Николаевич, — сразу же загорелся маневровый диспетчер — схватил со стола карандаш, стал рисовать на листке бумаги схему станции. — Если б у меня вот этот путь был подлиннее...

— Хотя бы один? — уточнил Бортников.

— Хотя бы один, — кивнул диспетчер, — да я бы развернулся знаете как! Вот, смотрите, привели сегодня поезд чуть больше, чем станция может вместить, и началась морока: выслал маневровый тепловоз, бригаду составителей, да пока они вот здесь шесть вагонов отцепляли... А! Или пассажирский возьмите. Каких-то восемнадцать вагонов всего, а пассажиры из последнего по рельсам к перрону идут — не хватает перрона. Ну, убрать бы вот эти склады — зачем они тут? Перенести их, место освободить, руки нам, диспетчерам, развязать.

...Уже у машин, двух блестящих черных «Волг», ожидающих их возле перекидного моста, Бортников спросил Уржумова:

— Какие у вас отношения с заводами, Константин Андреевич?

— Проблема — вагоны, — сказал Уржумов. — Виталий Николаевич, сократить их оборот нам одним не под силу, поймите меня правильно. Погрузочно-разгрузочные операции на промышленных предприятиях — ахиллесова пята. Потери времени огромные.

— Что ж, — усмехнулся Бортников, — у вас самих разве все в порядке?

— Разумеется, нет. Резервы и у нас есть. Но не такие значительные, как у клиентуры. А вагон ведь не склад.

— Да, конечно, — согласился Бортников и глянул на часы.

— Вот еще частность, Виталий Николаевич, — заторопил себя Уржумов. — Рельсы. Острейшая нехватка. Нагрузки на ось грузового вагона возросли, скорости движения — тоже. В результате даже тяжелые рельсы, например на главном ходу дороги, стали жить меньше.

— А фонды все те же?

— В том-то и беда, Виталий Николаевич. Лишнего рельса не выпросишь, не то что... Ведь десятки километров летом, в путейскую страду, меняем... А нужны — сотни. Вот если бы дали нам дополнительно к фондам...

— Да-а, — протянул Бортников. — Наговорили вы мне, Константин Андреевич... Ладно, думать будем. Тут крепко надо думать. — Он достал из кармана сложенный вчетверо листок. — Вот, вы хотели ознакомиться.

Уржумов прочитал письмо, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Забелин, хотя и косвенно, обвинял в плохой работе Красногорской железной дороги и его, начальника этой дороги... Лихорадочно думал: что же сказать Бортникову? — но тот не стал ничего спрашивать, — увидев, что Уржумов прочитал письмо, взял его из рук, сказал:

— Это письмо — мне, хотя многое, конечно, и вас касается.

— Да он писатель известный, этот Забелин. Во все инстанции шлет.

Уржумов тонко усмехнулся, давая этим понять Бортникову, что, мол, стоит ли такого уж повышенного внимания первого секретаря обкома данное послание?

— Нет, Константин Андреевич, — Бортников покачал головой, — письмо не только о реконструкции станции, оно о многом... Ладно, потом обо всем поговорим. Мне пора.

Черная «Волга» с обкомовским номером напористо фыркнула и умчалась.

Виктор Петрович Забелин, инженер с тридцатилетним стажем, молчаливый человек с совершенно седой головой и голубыми глазами на сухощавом лице, сидел сейчас в густонаселенном отделе ремонта электровозов и пытался составлять таблицу-отчет о проделанной работе. Июнь кончался, кончалось полугодие, первое полугодие десятой пятилетки, через два-три дня начнется отчетная лихорадка, и лучше предупредить ее, сделать все спокойнее — кое-какие данные уже есть. В противном случае начальник отдела Борисов станет волноваться и просить подчиненных поторопиться. Сердиться он, видимо, не умел или просто не решался еще, так как в этой должности работал всего полтора месяца. При Лесникове, умершем внезапно в один день. Борисов не был даже замом, занимал такую же должность, что и Забелин. Был Борисов совсем еще молодым человеком, года три как в управлении, и многому, очень многому научился у Виктора Петровича, который щедро отдавал ему свои знания и опыт. Разговоров о своей несостоявшейся служебной карьере Забелин старательно избегал. Отшучивался, говорил, что ему хорошо ходить и в старших инженерах: в половине шестого ушел домой и забыл о работе. Но сердце каждый раз при этом щемило — мог бы, вполне мог быть и не только начальником отдела... Его портрет — на управленческой Доске почета, в лучших рационализаторах дороги ходит, статьи в железнодорожных журналах публикует, с мнением его вроде бы считаются, а вот более широкий участок деятельности почему-то не доверяют. Обидно, конечно. И непонятно: почему? Чем он хуже других?

Ладно, не стоит об этом. К чему? Возраст уже не тот, через два с половиной года — на пенсию. Прошла жизнь, прошла... И с чего вдруг задумался о какой-то должности?

Так, под настроение, видно. Стал Борисов начальником отдела, вот и мысли всякие завелись. Задето самолюбие: не его выдвинули. Борисов, разумеется, парень с головой, постепенно разберется что к чему, и все-таки... Новый начальник отдела догадывался, наверное, о чувствах Забелина и на первых порах особо подчеркивал к нему свое расположение. Часто советовался с Виктором Петровичем, причем не вызывал в кабинет, а приходил к забелинскому столу, садился рядом. Говорил уважительно, благодарил за советы, но в лице его всегда жило что-то похожее на легкое смущение. Совестливый человек, понимает, что Забелин имел на должность начальника отдела больше прав. Но поставили его, Борисова, отказываться у него оснований не было, так что... Да ну, о чем речь! Пусть парень работает, в добрый путь! Не сорвался бы только вначале, повнимательнее бы к делу пригляделся да к людям. Завистников у Борисова много стало. Надо бы понаблюдать за Володей, помочь при надобности, поддержать...

Ответив на два-три звонка, Виктор Петрович вышел в коридор покурить. С утра в отделе стоял шум: раздавались звонки телефонов, инженеры спорили с коллегами в далеких от управления депо, в углу настойчиво долбила пишущая машинка... Пусть голова отдохнет немного, еще целый день впереди.

Кивнув цокающей по длинному и звонкому коридору секретарше начальника службы, Забелин пристроился возле урны, достал из кармана форменной рубашки сигареты. Но курить почему-то расхотелось. Покатав сигарету в пальцах, Забелин сунул ее обратно в пачку.

«Вот пришлет Бортников мое письмо на управление дороги, в партком, а там скажут: что это ты, Виктор Петрович, такие вещи первому секретарю обкома предлагаешь? Не мог разве здесь, в управлении, идею свою высказать? В конце концов дорожная газета есть, областная, «Гудок»... Пиши на здоровье».

Так, наверное, стал бы говорить секретарь парткома — обычно доброжелательный человек, но как теперь поведет себя с ним, Забелиным? Вот, скажет, Виктор Петрович, пишешь ты, пишешь... Журналистом бы, что ли, становился, раз такая тяга к перу.

В газету, конечно, можно бы написать — никому не возбраняется. Только попала бы та именно газета на стол Бортникова? Вот то-то и оно... Ну, прочитали бы другие да и промолчали, не в первый же раз. Сколько уж он статей таких написал, сколько вложил в них — и все кануло куда-то... Помнится, сдали незавершенный участок дороги Красногорск — Северск — ну как можно было железнодорожную линию без автоблокировки да без бытовок для станционных работников принимать? Понятно, очень нужен этот участок, без него лесозаготовителям хоть караул кричи, но через пару месяцев в нормальных бы условиях работали и сами лесозаготовители, и железнодорожники. Так нет, Красногорсктрансстрою к Новому году надо было линию эту сдать, уговорили комиссию, убедили... А потом полгода, если не больше, мучились: светофоры не работали, люди на станциях не держались. Написал тогда Забелин в областную газету — такой шум поднялся. Уж как только ни стыдили его — и не патриот ты дороги, и не понимаешь государственных задач, и вообще — критикан. Было дело, было... А теперь вот с сортировочной станцией. Он локомотивщик — не движенец и не строитель, мог бы и промолчать — так ему и в отделе намекали. А он на партийной конференции управления, что зимой была, выступил. Говорил о том, что удлинять надо пути не только на Сортировке, но и на других станциях — за тяжеловесными поездами будущее, на них надо ориентироваться. Покивали, согласились, в резолюцию даже записали его предложения — а что изменилось?

Бортникову написать — твердое решение пришло. Но, уже опустив письмо в ящик, засомневался. Мало ли о чем первому секретарю обкома пишут. Ну, прочитает, черкнет в уголке: в отдел, рассмотреть, ответить. И ответят. Мол, уважаемый товарищ Забелин, предложения ваши неплохие, но ввиду того-то и того-то... Да найдут что сказать, люди там грамотные. Напишут, что, дескать, есть более насущные проблемы, требующие значительных капитальных вложений, что теоретически тяжеловесные поезда — дело, безусловно, хорошее, но...

Может, конечно, и не так все получится с этим последним письмом — что-то, глядишь, и попадет в перспективные планы развития дороги, тем более что и в партийной резолюции записано. Все равно надо срочно что-то делать, пропускные способности дороги на пределе, вагонопоток перерабатывается с большим трудом... Сбой за сбоем. Как тут не бить тревогу?

Забелин вздохнул. Снова вытащил сигареты. Щелкнув зажигалкой, забыл об остреньком желтом ее огоньке, задумчиво смотрел в окно на зеленый, по-летнему пышный двор управления...

Может, конечно, и не так с его письмом получится — предложения по реконструкции Сортировки серьезные, касаются всей магистрали, не говоря уже про Красногорский узел. Так просто от них не отмахнешься. Да и не только в этом дело. Сортировку ведь донимают и транзитные поезда...

«А если их вокруг Красногорска пустить? — Забелин даже вздрогнул от неожиданной этой мысли. — Например, южный обход узла построить? Пусть пока однопутный, пусть на первых порах неэлектрифицированный. Но часть хотя бы транзитных поездов можно будет направлять в обход Красногорска. Это же такая помощь станции!»

От волнения Забелин стал расхаживать взад-вперед по коридору, машинально кивал на чьи-то приветствия и со стороны, наверно, производил несколько странное впечатление: что-то бормотал себе под нос, улыбался.

«Ну да, конечно, — рассуждал он сам с собой. — Обход узла — это самый реальный и самый, пожалуй, быстрый выход из создавшегося положения. В принципе, Сортировку следовало бы вообще убрать за пределы города, построить ее заново, с перспективой на две-три пятилетки вперед, но это потом, потом, — требуются большие деньги и время, а его нет сейчас —  с е г о д н я  стоят поезда!.. Ах ты черт, вот о чем надо было написать Бортникову! Реконструкция Сортировки — дело, конечно, тоже очень важное, но вот обход... важнее, пожалуй, важнее! Ведь каких-то тридцать пять — сорок километров железнодорожного пути, эдакая стальная дуга, охватывающая Красногорск с юга, она бы могла... да что там могла! — существенно разрядит обстановку на узле, снимет напряжение».

Так что же — еще одно письмо в обком писать? Извините, мол, Виталий Николаевич, но такая вот мысль после времени пришла...

Да нет, не годится. Не солидно. Мысли, кстати, и другие еще есть. Что ж это — каждую в отдельный конверт?!

— Схожу-ка я сегодня к Уржумову, — сказал сам себе Забелин. — День у него нынче приемный.

Обычно «Россию» принимали в Прикамске на первый путь, но сейчас на станции места не было: куда ни глянь — всюду покатые спины пассажирских и грузовых составов. Четвертый путь отделяла от пятого узкая, забитая людьми платформа. Из вагонов только что подошедшего скорого поезда гроздьями вываливались пассажиры, навстречу им стремились другие — создавалась толкотня, давка. Проводники сердились на пассажиров, ругались, те отвечали им тем же. Радио объявило, что стоянка поезда из-за опоздания будет сокращена, и это взвинтило всем нервы. Вдоль состава стоял разноголосый крепкий гул, в который врывались то отчаянные сигналы электрокары, безуспешно пробирающейся с ящиками и коробками к вагону-ресторану, то грубоватые окрики носильщиков, то новые объявления радио...

Машинист Шилов — рослый человек в железнодорожной форме, с чемоданчиком в руке — краем глаза успел заметить нервозность у вагонов, но факт этот отпечатался в его сознании ненадолго: надо было быстро принять у приехавшей бригады локомотив.

— Все в порядке, Борис. Езжай спокойно. — Сдающий «чээску»[2] машинист в лихо сбитой на затылок форменной фуражке взялся за видавший виды портфель, прибавил: — Тянет, как зверь.

Шилов расписался в бортовом журнале, сказал озабоченно:

— Как же тут спокойно поедешь? Нагонять надо.

Сменщик выразительно развел руками — дескать, я здесь ни при чем, самого держали, и спустился по лесенке на землю.

Санька, помощник, суетился тем временем за левым крылом электровоза, деловито поглядывая то на локомотивный, то на выходной светофоры. Рация взвинченным голосом дежурного по станции уточняла готовность к отправке. «Проводники что-то красные флажки выбросили, не готовы пока», — говорит в трубку Шилов, и рация на некоторое время умолкает. Глаза машиниста бегут по стеклянным кружкам приборов, привычно отмечая показания. Руки сами собой легли на колесо контроллера — можно ехать...

— Не убрали флажки? — спросил Санька.

Шилов высунулся из окна, глянул: состав был расцвечен, как дома в праздник.

— Пойду-ка я тогда, еще погляжу. Да и узнаю заодно, что там у них.

Прихватив легкий, на длинной ручке молоток, помощник кубарем скатился вниз. «Тук-тук... тук-тук...» — донеслось вскоре до слуха машиниста.

— Букса в первом вагоне горячая, Борис!

Санька стоит под кабиной, молотком показывает на толпу, сбившуюся неподалеку. Что там происходит, представить нетрудно: осмотрщик крутит гайки, рядом с ним, поторапливая рабочего, суетится мастер, но дело все равно идет медленно. Гаек на буксе, пожалуй, с десяток, да какая-нибудь еще не откручивается, сбивается ключ, или намертво прикипела сама крышка. Хорошо, если букса греется от недостатка смазки, а вдруг расплавился подшипник?.. Эх, нагони тут! Протянут еще волынку, тужься не тужься потом...

Борис мысленно прикидывает предстоящую работу. Память его высвечивает перегон за перегоном, станцию за станцией. Остановок у скорого поезда до самого Красногорска нет, была бы только «зеленая улица». Вести «Россию» будут два диспетчера, прикамский и красногорский, по Ключам стык отделений, и хорошо бы они не сцепились из-за грузовых поездов — вон их сколько на станции, и все требуют отправки. Прикамский диспетчер явно места себе не находит: он бы сейчас парочку грузовых вперед двинул, если б знал, сколько времени провозятся вагонники. Но кто точно скажет? Отправишь грузовой, а вдруг «Россия» сию минуту готова будет? Прибавлять ей опоздание нельзя, за это по шапке дадут, и в первую голову диспетчерам. За то, что грузовые плохо идут, тоже им достается. Работенка, нечего сказать. Тут хоть доехал да и домой... Китель бы снять, жарко. Солнце прямо в глаза... Который же час? Половина одиннадцатого?! М-да, тридцать две минуты еще прибавили к опозданию, гони не гони теперь...

Вернулся в кабину Санька, сунул молоток за дверь, в машинное отделение. Сел на свое черное, поблескивающее от масла кресло, возбужденно забарабанил пальцами по колену. И чему-то улыбался, узил блестевшие голубые глаза.

«Какой-то он не такой», — отметил себе Шилов.

Хотел уж было спросить, но Санька и сам, видно, исходил нетерпением — повернулся к машинисту.

— Ох и девчонка в первом вагоне едет, Борис!.. Проводница... Обстукал я электровоз, дай-ка, думаю, подойду, гляну — чего там у них стряслось. Иду, а она стоит...

— До Красногорска доедем, и забудешь. Мало ли...

— Скажешь тоже! — слегка даже обиделся Санька. — Как приедем в Красногорск, я с ней потолкую... Нет, девка стоящая, Борис! Честное слово!..

— Выходной зеленый! — выкрикнул он минуту спустя — и обрадованно, и с заметным огорчением.

— Вижу зеленый, готов к отправлению!

Разрешение на движение дали неожиданно, но Борис сразу же переключается на деловой лад — руки его привычно поворачивают колесо контроллера.

— Поехали! Поехали! — надсадно хрипит рация.

Дерганая эта команда взвинчивает Бориса, рождает мгновенное желание что-то ответить этому психу-дежурному, вроде: «Сам не слепой, вижу!», но он сдерживает, остужает себя. А по вагонам все же пробегает пущенная его рукой нервная лихорадка. «Россия» судорожно трогается, и суматошно прыгают на подножки зазевавшиеся пассажиры. Но вот все меньше торчит из тамбуров свернутых желтых флажков, все сели — жми, машинист!

Санька испачканной где-то рукой отбрасывает со лба длинные пряди белых волос, докладывает обо всем, что происходит с левой стороны поезда. Борис молча кивает — понял, мол. Главное его внимание теперь — сигналы светофора, стрелки, — словом, все, что впереди.

Электровоз уверенно выбирает хитросплетения стрелок, постепенно спрямляющих дорогу. Все ближе оранжевые спины путейцев, и Санька, держа тонкие пальцы на кнопках, заставляет часто и тревожно вскрикивать то визгливый пронзительный свисток, то басовитый, терзающий человеческое нутро тифон. Рабочие сыплются прочь, подальше от летящего рядом поезда...

Что это на рельсах?! Забытая кем-то кувалда?! Рука машиниста уже автоматически хватается за тормозной кран... Фу ты черт! Чья-то рукавица на блестящем рельсе, в спешке, видно, кто-то забыл ее. (Надо все же снять китель — сразу взмокла спина...) Прыгнул назад полосатый шлагбаум переезда с белой приземистой будкой и толстой дежурной с флажком в руках — станция позади. Теперь — скорость!

В машинном отделении, за неплотно закрытой дверью, мощно гудят электродвигатели, и монотонная эта музыка постепенно успокаивает нервы. Теперь надо сосредоточиться, не крошить внимание. Впереди — знакомый, много раз езженный перегон, за ним — другие. Если все будет нормально, то через четыре часа восемнадцать минут они примчат в Красногорск. Минут тридцать — сорок он постарается нагнать, ввести поезд в график вряд ли удастся, но стараться надо. За нагон и похвалят, и заплатят дополнительно. Главное же, Борис выполнит наконец обещание жене и сыну — сходить с ними в новый цирк. Билеты Люба купила недели две назад, и Борис под этим предлогом упросил нарядчицу, вредную и несговорчивую Аркадьиху, послать его в нынешнюю поездку с расчетом, чтобы к вечеру он был дома.

Представив Любу, нарядную, с пышной прической, которую она мастерить великая охотница, Борис поймал себя на том, что соскучился по жене.

С каждым десятком метров росла и росла скорость, и все напряженнее трудились руки и глаза. Но Шилов, поглядывая на скоростемер, все настойчивее прибавлял тяги двигателям. Стрелка дрогнула и чуть перевалила за цифру «100», а он снова повернул колесо контроллера. Уже месяц, как действовал новый приказ об увеличении скоростей движения пассажирских и грузовых поездов. Совсем недавно приезжал в их депо заместитель министра Климов, растолковывал этот приказ и, кажется, был недоволен тем, что встретили его без особой радости. Конечно, «чээска» — мощная и скоростная машина, может и под сто шестьдесят мчаться, но нельзя ведь взять и просто приказать: летите, машинисты, сто двадцать километров в час!... Ладно, машинисты уже приспособились за этот месяц к высоким скоростям. Но движенцы — те же заплюхались, что называется, окончательно. Гонят, гонят поезда по перегонам, а подлетаешь к станции — тормози, некуда принимать. И вообще станции проезжать опасно стало. Вечно они вагонами забиты, теснота; часто оставят боковой путь, словно просеку в лесу, и мчись по ней. Нервы в кулаке: того и гляди, вылезет кто-нибудь из-под вагона...

Как там Люба? Думает, наверное, как пойдут они вечером в цирк, во что оденет мужа и сына...

Нагнать надо упущенное время, сократить опоздание. Скорость! — контроллер в новом положении.

Шилов взглядывает на помощника, и Санька понимает его. Кивает патлатой головой, подбадривает:

— Разрешенная сто двадцать, Борис.

Сто двадцать! Еще немного — и гляди, полетит поезд над рельсами. Сколько уже ездит, а привыкнуть еще и сам не может. Как там пассажиры? Замечает ли кто? У него и то холодок по спине.

После того памятного собрания в красном уголке депо сама собой пришла мысль, что им, машинистам, придется теперь за кого-то отдуваться этими скоростями. Кто-то где-то плохо сработал, просчитался, а локомотивные бригады покрывай все эти просчеты. Может, он и не прав, конечно, — время идет, технический прогресс набирает силу. Водят ведь где-то поезда и со скоростью двести километров в час...

Последние эти мысли Борис прогнал — не время. Да и что он — умней других? Тысячи в таких же кабинах ездят, не ноют. Хотя — как сказать. Вон на собрании тогда...

Санька напомнил: «Скорость тридцать, ремонт пути».

Шилов привычно повторил за ним разрешенную цифру, радуясь в душе, что предупреждений нынче путейцы держат немного, да и те на коротких участках. Проскочить бы Ключи без остановки, а там и до Красногорска рукой подать. Не заспорили бы диспетчера, что брать вперед друг у друга — пять грузовых или один скорый; и такое бывало на стыках, приходилось читать в приказах... А что приказы? Красногорская Сортировка, к примеру, задыхается от перегрузки, словно астматик, со всех сторон подпирают ее десятки и десятки поездов, ждут своей очереди на переработку. Тут хоть семь пядей во лбу у того же диспетчера...

Борис отодвинул стекло, выглянул — «Россия» неслась сейчас по небольшой станции, в узком коридоре между составами. На станции — теснота, но скорому отдано предпочтение. «Проходной зеленый», — повторял Санька вот уже второй час подряд, и «Россия», извиваясь суставчатым малиновым телом, мчалась и мчалась вперед.

— Оглохла, что ли?! Эй! — услышала Людмила над самым ухом грубый окрик и поспешно прижалась спиной к вагону — сердито тарахтящий тракторишко с целой вереницей почтовых тележек катил прямо на нее.

— Стоишь, варежку раззявила.

Сидящий за рулем парень короткое мгновение смотрел на шарахнувшуюся в сторону проводницу, холодные его глаза усмехнулись. Тракторишко снова затрясся худосочным грязно-красным телом, сунулся на людей, тоже спешащих, тоже нервничающих в узкой сутолоке между двумя составами.

Людмиле было не по себе от этой нервозной обстановки на перроне Прикамска. Все подбегающие к ее вагону пассажиры были возбуждены, лезли на ступеньки, не предъявляя билетов, ругали железную дорогу и друг друга. Невольно Людмила втянулась в эту общую перебранку, но попытки ее навести должный порядок при посадке оказались безуспешными. Тогда она вовсе отошла от тамбура, подумав в сердцах, что какой-то ненормальный этот город, Прикамск, и пускай пассажиры лезут, потом она во всем разберется. К тому же у нее были и другие заботы: вагон почему-то еще не заправили водой, да и осмотрщик подозрительно долго щупает буксу со стороны нерабочего тамбура.

Чуть в сторонке — Людмила почему-то обратила на нее внимание — стояла молодая беременная женщина; глаза ее тревожно смотрели на толкотню у двери — успеет ли войти? У ног женщины лежал пухлый саквояж, и Людмила подумала, что, наверное, он не под силу ей. Она подошла к пассажирке и, уточнив, что у нее билет именно в первый вагон, звонким голосом приказала всем посторониться.

Беременная, смущенная общим вниманием, поднялась в тамбур, а Людмила подала ей саквояж, который оказался не очень тяжелым. И тут же из двери выскочил толстый, вытирающий распаренное багровое лицо мужчина.

— Девушка! Девушка! — замахал он рукой Людмиле спускаясь со ступенек. — Вы бы зашли в вагон. Почему это у меня места не оказалось?

— Откуда я знаю почему! — фыркнула Людмила. — Вы меня не спрашивали, билеты не показывали. Может, не в тот вагон сели, может, вы двойник.

— Да что я, неграмотный, что ли! — Толстяк, расталкивая людей, быстренько скатился по ступенькам стал совать в руки проводницы билет. — Вот, первый вагон, ваш. Место не указано, конечно, но оно же должно быть! А я прошел весь вагон, и везде занято. Как это понимать? Я еду на совещание, мне...

— Вы минуту хотя бы можете помолчать? — спросила Людмила строго.

— Хоть десять. Но только после того, как я сяду на свое законное место. Билеты я получил в кассе, и будьте любезны!..

— Папаша, да чего ты заводишься? Все уедем, — проговорил стоящий у тамбура парень в зеленой стройотрядовской куртке с нерусскими буквами на спине.

— Идите в вагон и ждите, — распорядилась Людмила, с беспокойством наблюдая, как теперь уже два осмотрщика стали вскрывать буксу у ее вагона.

Кивнув толстяку, мол, делайте, что я сказала, она пошла к нерабочему тамбуру — хотелось самой взглянуть, что там с буксой.

— Разворачивай флаг, девонька, — озабоченными глазами встретил ее один из рабочих. — Минут двадцать позагораешь.

— Ну, не везет в этом Прикамске, — вздохнула Людмила. — И так опоздали, да еще вы...

— А ты что ж, хочешь с горячей буксой ехать? — напустился на нее второй рабочий, в синей измазанной куртке, — он сидел на корточках, проворно орудовал большим гаечным ключом.

Людмила развернула красный флажок, лицо ее было хмуро. Радио объявило, что «пассажирам скорого поезда номер два следует занять свои места» (на вокзале, наверное, не знали еще про буксу), и снова на перроне занялась суматоха. Высокий человек в майке, в тапочках на босу ногу смешно метался вдоль состава, громко спрашивал, обращаясь сразу ко всем: «Где газетный киоск, товарищи? Кто видел?»

— Вот чудик, а! — услышала Людмила. Обернулась — высокий патлатый парень в надвинутой на глаза железнодорожной фуражке и с длинным молотком в руках смотрел на нее. Мотнул подбородком в сторону электровоза.

— А я стукаю, вижу, флаг выбросила. Надо, думаю, сходить — чего тут у вас... Ты с этого?

— Да.

— Так я повезу тебя!

— Что-то не похож на машиниста.

— Помощник я.

— А-а, помощник только, — с разочарованием протянула Людмила.

— Так я буду машинистом! Поезжу вот... Значит, ты до самого Владивостока?

— Ага.

— Ох ты-ы... Это ж еще шесть суток!

— Ну и что? Привыкла.

— А океан видела?

— Видела.

— Слушай, дай адресок, а? — Санька, увидев что ремонт буксы завершается, да и самому больше нельзя задерживаться — попадет от машиниста, — заторопил, заподталкивал слова: — Такая девчонка мимо нашего города ездит, а я и не знал! Черкни вот на бумажке, — он выхватил из нагрудного кармана клетчатой рубашки замасленный, вчетверо сложенный листок, выудил оттуда же маленькую шариковую ручку-кинжальчик.

— Да ты что?! — отшагнула от парня Людмила. — С чего вдруг автографы буду давать?

— Ну, какая ты, а! — качал Санька головой и плыл, плыл в улыбке. — Нехорошо так, нехорошо. Человек, можно сказать, голову потерял, аварию может допустить, а она...

— Сворачивай флаг, милашка! — крикнул Людмиле один из осмотрщиков. — Теперь хоть на край света... Слышь, что говорю, эй!.. Сворачивай свое знамя!

Когда наконец тронулись, Людмила с облегчением захлопнула тяжелую дверь тамбура. Какая все же колготная эта станция, Прикамск! Сначала опоздали, потом простояли — ладно хоть недолго с буксой провозились, обошлось; теперь вот пассажиров размещай. Толстяк стоит у окна, ждет: скоро, мол, предоставишь место? А куда сажать, если в самом деле двойник? Придется к начальнику поезда идти, докладывать. А к Рогову, это она знала, лучше сейчас не суйся: злится за опоздание. Накричит на нее, чего доброго. Неправильно, скажет, Гладышева, сведения дала, раз в твоем вагоне двойники. И расхлебывай сама. А почему неправильно? Сходило у нее пятеро в Прикамске, пять мест она и показала...

Людмила, вздохнув, пошла по вагону — надо было заново пересчитывать пассажиров.

— Люда, у нас, оказывается, освободилось место. Пускай этот гражданин к нам топает.

Из дальнего, восьмого кажется, купе высунулся парень в зеленой куртке, махал толстяку рукой. Тот, подхватив объемистый свой желтый портфель, обрадованно заспешил на зов. Пошла за ним и Людмила.

— Располагайся, папаша, — парень хлопал рукою по свободной полке. — Место наверху, все удовольствия. Нижнее мы вот девушке отдали, ей туда не забраться. Правильно говорю?

Лариса, заалев лицом, согласно кивнула, отвела глаза. Сидела у окна — маленькая, притихшая.

— Ну, слава богу, — Людмила сунула билет толстяка в кармашек сумки. — Гора с плеч. И вы, вижу, хорошо устроились, — сказала она, обращаясь к Ларисе. — А то, когда заходили, думала: куда бы вас поудобнее пристроить?

— Спасибо, все хорошо, — Лариса улыбнулась, поправила на животе плащ.

— Да вы раздевайтесь, чего париться! — посоветовала Людмила. Наблюдая, как толстяк запихивает на багажную полку свой портфель, с усмешечкой сказала: — Вы уж не обижайте товарища.

— Да товарищ, пожалуй, сам себя в обиду не даст, — засмеялся, поднимаясь с нижней полки, молодой сухощавый мужчина. Сел, одергивая на спине белую тенниску, похлопал ладонью по одеялу: — Садитесь смело, не стесняйтесь. И давайте сразу знакомиться. Меня зовут Авенир Севастьянович, еду в командировку в Красногорск. Это Леня, — кивнул он на парня, — студент. А вы?.. Лариса? Очень хорошо! Действительно, раздевайтесь, Люда правильно говорит. Не стесняйтесь, мы люди взрослые. У меня у самого два короеда растут... А вы?

— Меня Иван Иванович зовут, — представился толстяк.

— Ну вот и отлично! — подытожил Авенир Севастьянович. — Как видите, Люда, Иван Иванович устроен и обласкан, — и он широко размахнул голыми по локоть руками, как бы приглашая попутчиков разделить его радость по поводу того, что все они теперь перезнакомились, и поездка с этого момента будет, разумеется, приятной для всех.

Вернувшись в «служебку», Людмила положила сумку с билетами на столик и стала смотреть в окно. За окном сплошной зеленой лентой тянулся лес. Вдруг он отдалился, словно отпрыгнул: показались голые рыжие отвесы скал. Внизу блеснула вода: рядом с поездом неторопливо катила теперь мелкие волны река. По берегу привольно рассыпались разноцветные домики-коттеджи. «Пансионат «Изумрудный», — успела прочитать Людмила затейливую вязь букв над одним из домиков. Позавидовала отдыхающим на берегу — искупаться бы... С лодки, которую медленно несло вниз, махал поезду мальчишка — Людмила, невольно улыбнувшись, помахала ему в ответ. Лодка вскоре пропала, но появились другие — с сосредоточенными, будто застывшими фигурами рыбаков. На зеленой лужайке несколько парней в плавках играли в волейбол; желтый мяч весело и охотно прыгал с рук на руки. Чуть дальше, у песчаной отмели, резвилась пара: девушка в красном купальнике, брызгая ногами, бежала по мелководью, оглядываясь и хохоча, а смуглокожий парень ловил ее, потешно раскинув на бегу руки. Через мгновение парень поймал девушку, обнял, стал на виду у всего поезда целовать ее, а она отбивалась, но не так чтобы и очень... Потом они стояли рядом, обнявшись, провожая взглядами поезд, и лица их были счастливы.

«Вот так же Славка обнимает теперь Истомину», — с тоской подумала Людмила, нисколько не удивляясь себе, что бывшую подругу не хочется вспоминать по имени. Это когда дружили, с губ не сходило: Валечка, Валюша... Да и она тоже: Люсенька, Люсенька... Казалось, преданней нет на земле человека. А получилось что?.. Три года она Славку своего с флота ждала, пожениться собирались. Какие он письма писал! И «милая», и «родная», и «лапушка»... Приехал домой — красавец парень: плечи широченные, черные усики над губой, загорелый, сильный... Она, дура, давай его с Валькой знакомить, в гости обоих позвала — подруга все-таки! Мама тогда расстаралась — какой ужин закатила! Эх, знать бы, где упадешь!.. Да она бы Истомину близко к дому не подпустила!.. Та, как только Славку увидела, сразу на ухо ей: «Ой, Люсенька-а... Да где ж ты такого красавчика взяла?» И весь вечер, бесстыдница, прохиндейка несчастная, глазки ему строила, вздыхала да песенки под Людмилину гитару пела: «...незамужние ткачихи составляют большинство...» А Славка и поймался. Конечно, Истомина девка что надо: рост, фигура, мордашка славная... Да чего там славная, господи! Умоется, краска сойдет — смотреть не на что... А Славка как сдурел. Придет к ней, к Людмиле, на свидание и молчит, молчит... Один раз Валей ее назвал. Спохватился, правда, говорит: мол, как она, Истомина, дескать, жива-здорова? Давно что-то не видел ее. Врал, конечно. Людмила потом узнала, что встречались они потихоньку, прятались от всех. Славка в конце концов признался: люблю, говорит, Валентину, ты уж прости меня, Люда. И плакала, и просила его... Да где там — как в стенку билась. Потом в машине уже Славку с Истоминой увидела — с воздушными шарами машина, с куклой на капоте.

Людмила проглотила набежавшие слезы, кулаком растерла их по щеке.

Славка с Истоминой поженились, а ей хоть из дома беги. На работу придешь, там только и разговоров: «Да ты что смотрела, дуреха? Взяла бы его хорошенько в оборот. Обещал жениться — женись!», «Наоборот, радоваться надо — не любил, значит. А то бы дитё прижили, нянькайся потом. А он бы все равно к Вальке этой подался».

«Не любил»... А письма какие писал?! «Милая» через каждое слово. Да он просто безвольный, Славка-то. Валька же из него веревки вить будет!..

Ну, думай не думай, а оставаться Людмиле в своем городишке нельзя было. Встречались ведь на улице чуть не каждый день. Как такое вынести?

Мама посоветовала: в проводники подавайся, раз так. Глядишь, забудется. И поехала Людмила в Москву — благо всего-то час от их городка на электричке — в резерв проводников устроилась. Повезло ей: предложили «Россию». А тут — милое дело работать: как рейс — так две недели в дороге. Третий раз сейчас едет...

Так-то оно так, да вот не забывается что-то. Ну, ладно, подлая Истомина, ясно это. А Славка ведь тоже хорош. Не мог разве он по-порядочному поступить? Сказал бы ей, Вальке-то, мол, не надейся, Люда ждала меня, я обещал. А он... Да все они!..

Людмила решительно и шумно шмыгнула носом, насухо вытерла глаза.

Лес за окном снова приблизился, зелено рябил от скорости, и смотреть на него расхотелось.

Раскрыв сумку, Людмила принялась заново просматривать билеты — просто, чтоб отвлечься.

Ей вдруг показалось, что чего-то в сумке не хватает... Так, толстяк на тридцать втором месте; женщина, Лариса, на тридцать первом, все правильно; на двадцать девятом — длинный этот, с фиксой во рту — в Москве он сел; тридцатое место... — там студент, в куртке. Когда он, интересно, садился? Что-то она не помнит его. Ночью, наверно, в смену Дынькиной... Да, скорее всего. И куда она билет его дела?

Людмила тщательно пересмотрела сумку, заглянула во все кармашки, пальцем оттопыривая каждый, — билета не было. «Надо его самого спросить», — решила она и снова пошла к восьмому купе.

— Молодой человек, — позвала Людмила, открыв дверь, и студент повернул к ней смеющееся лицо... — А ваш билет где? Что-то я не нашла, — и она показала пустующий кармашек.

Леня перестал улыбаться, глаза его насторожились.

— Как то есть где?! — сказал он, поднявшись и вытесняя Людмилу из купе. — Я же со сменщицей... Света ее зовут, да?.. Ну, договорились мы с ней...

— Как... договорился?

— Ну, Людочка!.. — студент петушком обхаживал проводницу. — Ночью ведь дело было, в поезд я на ходу почти заскочил... — Он окончательно оттеснил ее от купе, разговор их там вряд ли теперь слышали. — Разве Света тебе не сказала?

— Н-нет, ничего она мне не говорила. — Людмила почувствовала что-то недоброе в этом кривляний-заискиваний парня. Спросила прямо: — Вы что, без билета едете?

— Едете! — хмыкнул он. — Приехал уже, в Красногорске сойду. Да ты не волнуйся, у нас со Светкой....

— Ну, знаете! — оборвала его Людмила. — У нас, у вас!.. А у меня вот билета вашего нет. Вдруг ревизор — что тогда? Да и вообще — как это без билета?.. Света, со Светой... Ну-ка, спрошу я у нее.

Парень равнодушно дернул плечом, отвернулся к окну.

В купе проводников было темно и душно. Дынькина, опустив на окне плотную штору, спала поверх простыни почти голая — в трусиках и лифчике. Когда Людмила открыла дверь, она недовольно заворочалась, отвернулась к стене, слепо и сонно стала шарить у ног одеяло.

— Светка! Свет!.. — позвала Людмила.

— Ну чего-о... Спать хочу.

— Ты погоди, проснись-ка! — Людмила села на постель, тронула Светкино бедро. — Ты что, безбилетника везешь?

Дынькина некоторое время молчала — приходила, видимо, в себя, а может, размышляла: что говорить в ответ?

— Ну-у... — опять заныла она, и Людмила поняла, что это уже притворство, что Светка окончательно проснулась.

— Хватит нукать! Я серьезно спрашиваю!

Светка тут же подхватилась, села, подтянув колени к подбородку. Чуть приподняла штору, в купе стало светлее.

— Ревизор, что ли, застукал? — спросила она, напряженно зевая. — Или Рогов проверял?

— Да никто меня не проверял. Я сама проверила.

— А-а... — Светка успокоенно вытянулась. Хлопнула себя ладонью по голому тощему животу. — Стоило из-за этого будить человека. Парень ночью садился, билет не успел купить... Да он что — не сошел еще?

— Нет. Куда ты его везешь-то? И вообще...

— Ну, мать, расшумелась ты на меня... — Дынькина поморщилась, сердито посопела. Потом ловким движением тонкой руки выдернула откуда-то из-под подушки красненькую десятирублевку, пришлепнула ее перед Людмилой на простыне: — На!

— Да ты... что это?! — подвинулась от нее Людмила. — Ты в своем уме? Да за такие вещи... знаешь что бывает?!

— Не хочешь — не надо. — Дынькина так же молниеносно спрятала деньги. — А зря. Мы человеку хорошее дело сделали, а он нас отблагодарил. Что тут такого?

Людмила поднялась, молча вышла из купе, машинально захлопнула за собой дверь, машинально повернула в ней ключ.

Вот так та-ак... Светка-то, а?.. А вдруг в самом деле на ревизора налетят, тогда что? Рогова позовут, акт составят! Светка, конечно, не дура, говорить не станет, что взяла у парня деньги, а если он сам скажет? Я, скажет, заплатил проводницам, чего еще? Тогда и ей, Людмиле, влепят по первое число, это уж как пить дать. Она же знает теперь... Ну что — к Рогову сходить? Так, мол, и так, товарищ начальник поезда, прошу принять к сведению, что Дынькина... Да он ее в порошок сотрет!.. И тут Людмила словно споткнулась: а если нет, не сотрет? Влипнешь еще. Третий раз всего с этой бригадой едет. А в чужой монастырь, как известно, со своим уставом... Ну, скажем, устав-то общий, но лучше, пожалуй, разобраться во всем, присмотреться — вдруг что да не так, наломаешь дров, себя опозоришь, Светку.

Размышляя так, сидела Людмила на своем рабочем месте в «служебке», у окна, хорошо понимая, что мысли ее трусливые. Конечно, Дынькина посадила этого парня без билета и деньги с него взяла — с чего бы она вдруг стала предлагать их напарнице?..

Настроение испортилось окончательно.

Еще полгода назад начальник Красногорской железной дороги Уржумов не замечал за собою такого быстрого утомления. Мог работать часами, забывая иной раз об обеде, лишь изредка выходя из кабинета. А теперь, особенно во второй половине дня, он не находил себе места: раздражали телефонные звонки, вспыхивающие то и дело лампочки на переговорном устройстве, шум улицы за настежь открытым окном, даже мелодичный, нравившийся ему раньше бой кабинетных старинных часов.

Конечно, сказывалась усталость, напряжение последних месяцев, в которых не было выходных, не было отдыха. Дважды в сутки, в полдень и десять вечера, управление дороги проводило селекторные совещания с отделениями, выслушивало их доклады об итогах дня, давало указания. Освобождаясь в одиннадцать — в половине двенадцатого ночи, неимоверно уставший, Уржумов плохо спал, утром вставал разбитый, с головной болью. Вот все это, видно, и состарило: нервное перенапряжение, четырнадцати-пятнадцатичасовой рабочий день. Климов, замминистра, бросил как бы невзначай на заседании коллегии: «Возраст, сами понимаете...» Это был, разумеется, явный намек на то, что пора уходить, пора уступить кресло другому, более молодому, более работоспособному человеку.

Но уйти сейчас он не мог. Уйти с позором, «развалив дорогу»... Клейкая эта формулировочка навсегда бы осталась на его имени. Разумеется, никто не скажет ему об этом в глаза. Сочувствия и понимания будет достаточно, как и чьего-то тихого злорадства, — тех, кого когда-нибудь наказал, пусть и справедливо, с кем не шел на компромисс, добиваясь четкого и своевременного исполнения своих приказов.

В любом случае у него было теперь сложное положение. Длительное время дорога не справляется с планом перевозок, и возглавляет эту дорогу пожилой, выработавшийся, очевидно, человек. Что бы ни делал теперь Уржумов, ему придется преодолевать эти два главных барьера.

Обидно: чуть где захромала дорога или ее отделение, в министерстве сразу же начинают рассматривать через увеличительное стекло — тянет ли? тот ли человек? За малейшие просчеты вызывают «на ковер»... Что ж ему теперь, действовать по принципу «мне так сказали», давить властью, в глубине души хорошо понимая, что разносы все равно не помогут, что нормально дорога может работать лишь в том случае, если сегодня же, не теряя ни дня, взяться за реконструкцию важнейших железнодорожных узлов, сортировочных станций, за строительство вторых, третьих путей, новых депо, жилья... Но кто будет бить в министерские колокола, спорить, отстаивать, доказывать? Кто? Уржумов, седой усталый человек, или кто-то другой, кто не раздумывает сейчас о том, как бы доработать оставшиеся до пенсии годы?..

Давно приучив себя к самоанализу, Уржумов заметил вдруг, что в его размышлениях на первом плане оказалась все-таки собственная личность. Все, о чем он думал — и позавчера, шагая после заседания коллегии по улицам Москвы, и сейчас, — сводилось к инстинктивному, подспудному чувству самозащиты. А если поставить вопрос прямо: так ли мала его собственная вина? Имел ли право самоуспокоиться в те дни, когда дорога работала хорошо? Правда, он предвидел многие из сегодняшних трудностей, говорил об этом, но достаточно ли громко и решительно?

Ну вот. Опять знакомо заболела голова... Нет, надо отдохнуть, к черту мысли!

Уржумов встал, прошел к окну. День начался знойным, безветренным — понуро, не шелохнувшись, стояли в управленческом сквере пыльные стриженые тополя. Солнце было пока где-то сбоку, но через час-полтора оно повиснет вон в той широкой фрамуге, и тогда придется вставать и задергивать шторы. Лучше уж сделать это сейчас.

В кабинете стало темнее и тише. Но Уржумов не удовлетворился уже и этим. Открыл дверцу часов, поймал маятник. Убедился, что тот замер, огляделся, что бы еще сделать?

Кажется, ничто больше не мешало ему углубиться в эти простыни-сводки, где так назойливо бросались в глаза подчеркнутые красным карандашом цифры суточных, декадных и месячных задолженностей дороги в перевозке грузов. Безобидные вроде бы двадцать — тридцать недогруженных в сутки вагонов выросли теперь в десятки составов, — не перевезено четыре миллиона тонн!

Уржумов даже нарисовал на листке эту цифру. Ехидная длинноносая четверка словно на прогулку вывела кругленькие, пузатые нули. И такие эти нули были важные, нахальные, что он, злясь, смял лист, бросил его в корзину. Наверное, он ждал, что цифра эта придаст его мыслям какое-нибудь иное направление. Но миллионные долги, да еще им самим выписанные на бумаге, лишь хлестнули по нервам, жестче напомнили о том, кто он в зачем сидит в этом большом кабинете.

«Болезненное восприятие у человека, — неожиданно посторонне подумал о себе Уржумов. — Зрение не выносит больших цифр, слух — шума». Он попытался сосредоточиться на чтении бумаг и — не смог.

«Да в чем же дело?»

Несколько минут сидел неподвижно, прислушивался к себе. «Болен я, что ли?» — подумал тревожно.

— Лидия Григорьевна! — вызвал он по переговорному устройству секретаря. — Минут десять не пускайте ко мне никого.

— Поняла. Динамик отключился.

«Почему она говорит по́няла, а не поняла́?» — с раздражением, которое не мог унять, подумал Уржумов.

Выйдя из-за стола, он снял китель, распустил галстук. Стал круто вращать туловищем — затрещали суставы.

— Вот так, так... — приговаривал Уржумов, чувствуя, как приятно разогревается тело. — А то словно чугуном налили... Бегать надо, Константин Андреевич, бегать. От всех болезней...

Теперь наклониться... Еще разок...

Остановился, передохнул. И опять встал перед глазами Бортников, их сегодняшний разговор на Сортировке, письмо Забелина. Эх, Забелин, Забелин!..

Уржумов услышал, как отворилась дверь, повернулся — на пороге стоял Желнин. Улыбался:

— Чтобы тело и душа были молоды, Константин Андреевич?

Уржумов смутился, стал быстро приводить себя в порядок. Говорил, не поднимая глаз:

— А знаешь, Василий Иванович, хорошо! Кровь по телу прошла, заиграла.

— Спортом вам надо заниматься, Константин Андреевич. — Желнин какими-то неслышными шагами пересек кабинет, сел к столу Уржумова. — Вот поправим дело...

— Обязательно поправим, Василий Иванович! Сил у дороги хватит.

— У дороги-то, конечно...

Желнин спохватился, замолчал. Поспешил сменить разговор:

— Что там, на коллегии, было?

Уржумов не торопился с ответом. Надел очки, потом снял их, стал протирать стекла носовым платком. Тянул время — говорить сейчас с Желниным не хотелось.

— Ну, что... Я же тогда звонил вам: заслушали мой отчет, все честь по чести. Потом навалились — за срыв регулировочного задания, за опоздания поездов, за погрузку... Вот, миллиончики висят... Прижали за них к стене, что называется... Ладно, соберем на днях всех начальников служб, поговорим подробно. Коллегия была серьезная.

— А Семен Николаевич?

Уржумов заметил, как напряглось в ожидании ответа лицо первого заместителя. Подумал: «Что уж ты ловишь так — кто сказал? что сказал?..» Ответил как можно спокойнее:

— Дали нам на исправление квартал.

Желнин с заметным разочарованием откинулся на спинку стула.

— За квартал не успеем. Шутка сказать — четыре миллиона тонн! Это сколько же надо грузить в сутки, чтобы долг покрыть!

— Ну, сколько успеем. Главное, сдвинуть дело с мертвой точки, не наращивать задолженность. Тогда все будут видеть, что не зря мы с вами тут сидим, — и Уржумов выразительно постучал костяшками пальцев по крышке стола.

— Да, наверное... — рассеянно качал лысиной Желнин.

На пороге кабинета беззвучно возник помощник Уржумова — горбоносый пожилой человек, в выправке которого легко угадывался бывший военный. Терпеливо и молча ждал.

— Слушаю, Александр Никитич, — сказал Уржумов.

— Звонил Колобов, из обкома, просил вас приехать в три часа, — четко доложил помощник.

— Сказал зачем?

— Нет.

— Хорошо, идите. Я позвоню ему.

Уржумов набрал номер.

— Сергей Федорович?.. Добрый день. Уржумов... Да, мне помощник сказал... Как дела? Вот позавчера с коллегии прибыл. Не хвалили, конечно. Не за что хвалить... Да, мы мероприятия наметили, считаю, что они... для вас экземпляр прихватить? Хорошо. В три буду.

Помрачнев, Уржумов положил трубку. Сказал после паузы Желнину:

— Директора заводов бить меня сегодня собираются. В три часа совет у них, почему-то в обкоме проводят.

— Неспроста это...

— Разумеется. Сегодня утром Бортников у нас на Сортировке был.

— Я в курсе, — Желнин поднялся. — Вы уехали, и мне позвонили.

— Вот что, Василий Иванович. Проводи-ка селекторное без меня. Я посижу, к совету подготовиться надо.

— Конечно, Константин Андреевич! О чем речь!

Желнин торопливо вышел из кабинета.

Капитолина Николаевна, еще за дверями приготовив одну из «пробивных» своих улыбок, шла по ковровой дорожке к столу Желнина. Стол был старинным, с толстыми точеными ножками, грузный и прочный. Гвоздева, пока шла, успела подумать, что таких столов мало уж встретишь в кабинетах больших начальников, — мебель повсюду современная, полированная, а первый заместитель начальника дороги почему-то держит в кабинете это вот «ретро».

Желнин, оторвавшись от бумаг, смотрел, как она шла; не выдержал напора ее улыбки, улыбнулся в ответ. Радушным жестом показал на кресло перед столом.

Гвоздева, благодарно и вместе с тем с достоинством кивнув, села.

— Василий Иванович, — начала она, — я представляю здесь...

— ...Вогольский завод, я знаю, — нетерпеливо перебил ее Желнин, но прежняя приветливая улыбка жила на его лице. — Мне ваш Гаджиев звонил.

— Да, директор и Константина Андреевича вызывал...

— Потом и ко мне обращался. Да... Но вы напрасно, я думаю, приехали, милая...

— Капитолина Николаевна, — быстро подсказала Гвоздева и, наверное, малость поспешила с этой подсказкой, а главное, с тоном, каким она у нее получилась, — вроде бы намекала на то, что обращение «милая» здесь неуместно. Она, дескать, в кабинете по вполне официальному делу, так что будьте любезны... Но слово не воробей, вылетело — не поймаешь...

Желнин перестал улыбаться, лицо его построжело.

— Вот я и говорю: зря вы ехали, Капитолина Николаевна. («Суши-то, суши сколько в голосе!») План по наливу цистерн мы имеем, за него с нас спрашивают тоже очень строго. Но, боюсь, в этом месяце мы уже не сможем ничем помочь вашему заводу. На дороге сложная поездная обстановка, маневры весьма и весьма затруднены. Да и порожних цистерн, насколько я уловил из утреннего доклада движенцев, на подходе что-то не... Впрочем, подождите, уточним.

Желнин надавил клавишу.

— Степняк?.. Как у нас с порожними цистернами?.. Так, понял... Вот видите, Капитолина Николаевна, — обратился он снова к Гвоздевой. — Цистерны вообще-то есть на дороге, но они далеко от Красногорска, на Прикамском отделении.

— Василий Иванович! — Гвоздева подалась грудью вперед, в глазах ее, искусно подсиненных, выразительных, жила мольба. — Выручите! Цистерны нам позарез нужны. Неужели нельзя их как-то...

— Кому-нибудь я бы не стал объяснять, — Желнин снисходительно смотрел на посетительницу, — а вам скажу: ночью на отделении был затяжной, серьезный сбой. Поезда четного направления практически стояли, и...

— Но что-то надо делать, Василий Иванович! — в отчаянии воскликнула Капитолина Николаевна. — Сегодня двадцать девятое число, и все наши планы — месячный, квартальный...

— Да, двадцать девятое, — механически повторил Желнин и вдруг вспомнил что-то, словно бы спохватился. «Двадцать девятое?! Надо же!» Он улыбнулся каким-то своим мыслям, покачал головой. Потянулся снова к клавише.

— Степняк!.. Ты вот что. Надо бы попробовать с цистернами... Да я все понимаю не хуже тебя... А план по наливу кто за нас с тобою будет выполнять?.. То-то и оно. Короче, давай попытаемся продвинуть... Олег Михайлович, я же говорю: постарайтесь.

— Не знаю, как и благодарить вас! — Гвоздева порывисто встала, лихорадочно соображая, каким же образом ответить добром за добро и заодно закрепить так удачно начавшееся такое нужное ей знакомство.

— Не надо меня благодарить, — поднял ладонь Желнин. — Пока что я ничего для вас не сделал.

Зазвонил один из телефонов, и он быстро поднял трубку, всем своим видом показывая, что все, мол, уважаемая, не могу больше уделить вам ни минуты, до свидания.

Капитолина Николаевна приложила руки к груди, прикрыла с легким поклоном глаза — спасибо. Пошла к двери, размышляя о том, что этот разговор у Желнина — еще полдела. Гарантий-то никаких... Звонок Степняку мог оказаться формальным, ничего не сдвинуть. Надо бы сейчас зайти к Степняку, в распорядительный отдел, потолковать с ним. Ковать железо, пока горячо!..

Жаркий летний день набирал силу. Солнце не поднялось еще и до середины неба, а духота в кабинете уже мешала работать.

Бойчук вышел в коридор, на минуту-другую распахнув окно и дверь. Стоял у стены, курил. Уйти дальше нельзя — его могут вызвать по селектору в любой миг.

Из кабинета — очень тесного, с одним окном — тянул еле ощутимый теплый сквознячок. Конечно, пользы от этого проветривания мало, через полчаса максимум надо будет опять вставать и открывать окно, в которое тут же снова ворвется шум привокзальной площади. Отделенческое начальство лишь обещает поставить в кабинетах кондиционеры, но воз и ныне там.

Да, кондиционер бы надо. Вентилятор, что еле-еле вертится над головой, гоняет тот же душный воздух, проку от него мало. Вон у всех почти диспетчеров двери комнат открыты настежь...

Бойчук торопливо замял сигарету — селектор позвал его.

— Слушаю. — Нога привычно нашла педаль переговорного устройства, пальцы машинально сгребли цветные карандаши. Локти диспетчера лежат на наклонной, удобной в работе крышке стола, перед глазами — давно изученная, отпечатавшаяся в памяти схема участка, так называемого «круга», Ключи — Красногорск. «Круга», пожалуй, самого ответственного, самого напряженного на дороге.

Станция, которая его вызывала, почему-то молчала.

— Диспетчер слушает, — терпеливо повторил Бойчук, встряхивая ворот рубашки — он лип к шее. Поднял голову — вентилятор под потолком лениво и медленно вращал лопастями, даже бумага на столе не шевелилась.

В динамике что-то скрипнуло, пискнуло, зашуршало. Потом виновато заговорил женский голос:

— Тут что-то с трубкой у меня, Евгений Алексеевич.

— Слышу, слышу тебя, Сергеевна!

— Санга говорит. Две тысячи сорок второй проследовал в десять тридцать восемь.

— Понял.

Черная линия на графике — «нитка» тянется вверх. Хорошо, что Санга не задержала этот транзитный состав, он тоже постарается поскорее протолкнуть его за Красногорск.

За его спиной — Беляев. Когда вошел дежурный по отделению, Бойчук не видел, отвернулся, наверное, в этот момент к окну.

— Придется в Шумкове «Россию» остановить, — размышляет вслух Беляев, — больше, пожалуй, негде. По Ключам бы... нет, там уже опоздали.

— Ты о чем это, Владимир Николаевич?

Бойчук на минуту отрывается от дела, смотрит на дежурного по отделению с недоумением — зачем еще понадобилось останавливать скорый поезд? И так ведь опаздывает.

— Приказ из управления дороги: пропустить цистерны.

Беляев локтем уперся в лист графика, склонился к Бойчуку, почти касаясь его лица волосами, от которых исходит запах одеколона.

— А с этими что делать? — Бойчук острием карандаша тычет в номера транзитных грузовых и пассажирских поездов. — Вы же сами мне с Исаевым говорили...

— Говорили, говорили, — Беляев с неудовольствием обрывает диспетчера. — Мне вот тоже говорили. А теперь другое сказали... Словом, так, Евгений Алексеевич: уточни, где у тебя сейчас «Россия», и тормозни ее в Шумкове. Цистерны, три состава с Прикамского отделения, пропусти. Причем постарайся организовать скоростной пропуск.

Беляев, глянув на часы Бойчука, которые лежали на столе, ушел.

«Вот, час от часу не легче. И так толкотня на участке. Теперь еще лучше придумали...»

Бойчук переключил тумблер на селекторе, вызвал:

— Ключи!.. Ключи!..

— Слушаю, Евгений Алексеевич, — тут же отозвался девичий голосок.

— Валюш, где-то в ваших краях «Россия»...

— Она на подходе, Евгений Алексеевич, Верхнюю уже проследовала.

— Да, это я знаю... В общем, сразу вызови меня, как только «двойка» на станцию войдет.

— Хорошо.

«Василек, василек, мой любимый цветок...» — почему-то ввинчивается в мозг настырный мотив детской песенки. Прыгают в ушах, колются дребезжащие звуки — дочка в их однокомнатной квартире с упорством осваивала пианино. «Василек, василек...»

— Чтоб тебя, василек!.. — в сердцах говорит Бойчук.

Некоторое время он сидит, глядит на испещренный «нитками» график. Потом решительно поднимается и, не обращая внимания на чей-то голос в селекторе, быстро идет по коридору, к кабинету Исаева.

Белая рубашка начальника отделения резко контрастировала с коричневой полировкой стены. В кабинете жарко, солнце светит во все три высоких окна; Исаев снял светло-серый свой китель, чуть распустил на белоснежной рубашке галстук.

Увидев Бойчука, начальник отделения поморщился.

— Я же сказал тебе, Евгений Алексеевич. Некогда сейчас. Через полчаса разбор ночного сбоя, в управление надо докладывать. Да и у тебя — тишь, что ли, на участке?

— Я не уйду, Федор Николаевич, — твердо, с трудом сдерживая себя, сказал Бойчук.

— Ладно. Пускай летит все к чертям собачьим! — Исаев злился и не скрывал этого от диспетчера. — Давай решать личные вопросы. Итак, у тебя что — жилье?

— Да, жилье. Четверо живем в однокомнатной квартире. Сколько можно?

— Все?

— Все.

— Квартир у меня нет. Вот сдадим дом на Сортировке...

— Там и фундамента еще нет.

— Будет. И дом будет.

— Когда?

— Не знаю. На будущий год, наверное. — Исаев отвел от Бойчука жесткий, почти обжигающий холодом взгляд — кто-то вызывал его по внутренней связи. Начальник отделения чуть помедлил, потом: решительно взял трубку телефона, буркнул в нее: «Подождите!», снова перевел глаза на диспетчера. — Почему ты ко мне пришел, Евгений Алексеевич? Не могу же я всеми вопросами заниматься!.. Есть, в конце концов, местком, райисполком. Тут дай бог с поездами бы справиться.

— Федор Николаевич, я прошу лично вас!.. Я дважды уступал очередь!

— Евгений Алексеевич, я еще раз говорю: вот сдадим дом...

— Но я уже пять лет... У меня нервы не выдерживают.

— Я не врач, — сухо отрезал Исаев. — Зачем мне об этом рассказывать?

— Да, но вы начальник отделения! К кому же мне еще обращаться?

— Некогда мне, Бойчук, понимаешь? — Исаев потряс трубкой, голос его стал плачущим:— Меня люди ждут, понимаешь?! Не позволяет здоровье — профессию смени, в колхоз поезжай, на свежий воздух...

Выпрямился под взглядом Бойчука, натянуто улыбнулся:

— Я пошутил, конечно. Должен понимать, что...

— Не надо так шутить, Федор Николаевич! — голос диспетчера дрожал, лицо его — сухое, скуластое, с иссиня-черными глазами под высоким и красивым лбом — побледнело. — Я столько лет отдал транспорту!

— Я пошутил, извините!

Исаев нажал на слова, склонил лобастую большую голову в извиняющемся и быстром поклоне-кивке, прижав при этом руку с трубкой к груди, и тут же поднес ее к уху, не глянув больше на растерянно стоящего перед ним Бойчука...

На кривой, огибающей широкий зеленый луг и большой с каменными белыми постройками поселок за ним, показался встречный поезд, пассажирский, несшийся с предельной скоростью. Локомотивы быстро сближались, в окне «чээски» мелькнуло знакомое лицо, Борис не сумел все же разглядеть, кто это, но поднял в приветствии руку, коротко и весело гуднул. Лицо встречного машиниста тут же пропало: вспыхнуло на солнце лобовое стекло кабины, замелькали зеленые с желтой полосой посередине вагоны. Когда проскочил последний, Санька дернул форточку, высунулся — забились, затрепыхались на ветру его белые длинные волосы.

— Хвостовое ограждение на месте, — сказал он машинисту, снова задвигая форточку.

Борис кивнул, потянулся к рации.

— Нечетный!.. У вас все в порядке.

— У вас тоже! — прохрипела рация в ответ. — Счастливо!

Впереди — распахнутый простор. Блестят четыре полосы рельсов, сходясь далеко в одну точку, серые бетонные столбы опор с вытянутыми руками кронштейнов, поддерживающих контактный провод, образуют длинный и узкий коридор, теряющий свои очертания-границы в той же дали — знакомая, не раз виденная картина. Кажется, что поезд, втискиваясь в этот все сужающийся коридор, также уменьшается, заостряясь с головы, с локомотива, старается этим острием прошить узость коридора, не застрять...

Борис усмехнулся, хорошо понимая, что все это — лишь фокусы зрения.

За боковым окном зеленым шумливым эхом отзывался теперь поезду лес, менялись картины: белые березы, словно танцуя, выскакивали вдруг на поляны; прошлогодние островерхие копешки сена вступали с ними в хоровод; косарь оставил на минуту работу, вглядываясь из-под руки в несущийся локомотив; приткнулся к стволу разлапистой широкой ели красный мотоцикл; замелькали белые, красные, голубые платки женщин, сгребающих кошенину; рябой теленок спокойно поднял голову, не переставая жевать, смотрел на грохочущий мимо состав; девочка в коротком желтом платьице махала букетом ромашек... Потревоженный гулом поезда, лес роптал; две сороки с белыми грудками недовольно и тяжело снялись с вершины тополя, с сердитым стрекотом потянули прочь от шума, в глубину леса.

Настоянные зеленью запахи пробились сквозь ветер в кабину, лицо приятно освежило. Борис выставил за окно влажную ладонь, на нее ласково и упруго набросился прохладный воздушный поток...

Санька сидел свободно, выстукивал что-то пальцами по колену. По инструкции, конечно, не положено — отвлекается человек. Но упрекнуть помощника Борис не вправе: могло ведь и показаться, что поет. Пальцами шевелит, да губы что-то нашептывают... Девчонку парень встретил, хорошо у него на душе, зачем портить человеку настроение? Успеет сказать в случае чего.

Ну и летят они! Стрелка скоростемера с час уж, пожалуй, стоит на цифре «120».

— Вот вам и скорость, товарищ Климов, — вслух подумал машинист. — Мы-то едем пока...

— Ты что-то сказал, Борис?

Санька, повернувшись, в легком замешательстве хлопал глазами. И такой у него был в этот момент потешный вид, что Борис не выдержал, рассмеялся.

— Да это я так, сам с собой. Вспоминаю.

— А... Ну давай, давай. Про жену, что ли?

— Да нет, то собрание...

...Красный уголок гудел разноголосым шумом. Деповский люд набился сюда давно и охотно — не каждый день являются такие гости: заместитель министра Климов, начальник дороги, начальник отделения...

С третьего ряда, где сидели Борис с Санькой, хорошо виден накрытый зеленым сукном стол президиума с желтыми спинками стульев за ним. За столом в одиночку суетился начальник депо Лысков — щупленький подвижный человек в черной железнодорожной форме. Он все приглаживал и расправлял сукно на столе, без особой надобности переставлял с места на место графин, послал даже сменить воду в нем, хотя перед этим была налита свежая. Начальник депо, конечно же, волновался, ожидая высокое начальство, хотел, чтобы все прошло гладко, без сучка и задоринки, чтобы у товарища Климова осталась и о депо, и о его начальнике хорошая память.

Глянув на часы, что висели на стене у входа в красный уголок, Лысков взвинченно постучал пробкой по горлышку графина.

— Тише, товарищи, тише! И фуражки, фуражки снимайте!.. Шилов, к тебе тоже относится.

«Не кого-нибудь, а меня назвал, — подумал Борис, машинально сдергивая фуражку. — Все, видно, сердится...»

Поснимали фуражки, притихли, завертелись по сторонам — идут, что ли? Но никого пока не было, и снова возник негромкий, разноголосый говор.

— Что ж приказ — его просто написать. А как мы ехать будем? «Чээски» потянут, слов нет. А ВЛ-22? Да у него расчетная скорость семьдесят километров! Тащись за ним.

— Не бывало разве?! Тут, понимаешь, нагонять надо, а диспетчер пустит вперед грузовой — и пялься ему в хвост.

— Под зад его, чтоб быстрее полз.

— Кого, диспетчера, что ли?

— Га-га-га...

Борис видел лишь затылки хохочущих машинистов. Закоперщики этого спора сидели в первом ряду, говорили громко, без стеснения. Кто-то сбоку сказал:

— Диспетчеров заинтересовать надо. А то им до лампочки все. Стоишь — ну и стой.

— Ты, Федя, загнул. У них премиальные за сверхграфиковый обмен поездами, и...

— У них-то, может, и премиальные, а у меня — сверхурочные. Знаешь, сколько я раз за этот год режим нарушал?.. Только домой явишься, жена покормит, отдохнуть ляжешь, а тут телефон: Зубков, у тебя новая явка...

— Жену с собой вози.

— Ха-ха...

— Смех смехом, а моя баба, к примеру, сказала, что...

— Ты вот про диспетчеров сказал, Иван. Мол, заинтересовать их надо. А я думаю, с самих себя надо начинать.

— А чего с нас начинать?! — зашумело сразу несколько голосов. — Ты мне зажигай зеленый, и я поеду как миленький.

— Теперь поедешь, по новому-то приказу.

— Да я-то поеду, мне лишь бы режим не нарушали. А то баба говорит...

Но тут на говорившего — быстроглазого, раскрасневшегося в споре мужичка зашикали, замахали руками — явилось начальство.

Климов шел первым — высокий, подтянутый, важный. Поблескивали в разные стороны стекла больших модных очков: «Здравствуйте, товарищи!.. Здравствуйте!..» Он пожал руку поспешно выскочившему навстречу начальнику депо, сел на предупредительно пододвинутый тем стул. Рядом с Климовым сел Уржумов, потом Исаев, какие-то еще люди с большими звездами на рукавах форменных кителей. Начальник депо примостился было с краю стола, но Климов кивком головы подозвал его к себе, глазами велел сесть рядом.

— Товарищи! — тут же вскочил на ноги Лысков. — Вы в общих чертах знаете, по какому поводу мы вас собрали. Здесь присутствует заместитель министра товарищ Климов Георгий Прокопьевич. Разрешите предоставить вам слово, Георгий Прокопьевич.

Климов встал, неторопливо, с достоинством прошел к маленькой фанерной трибуне с нарисованным гербом. Заговорил напористо, привычно.

— Все вы, товарищи, знаете: вышел новый приказ министра о повышении скоростей движения. Говорить вам, для чего это сделано, думаю, не надо — время предъявляет к транспорту повышенные требования... Я приехал на вашу дорогу не столько инспектировать, сколько помочь... Приказ, разумеется, есть приказ, его надо выполнять.

— Вы можете меня спросить, — продолжал Климов, прямо обращаясь теперь к машинистам из первого ряда, — нас-то зачем собрали?

— Вот именно! — сказал кто-то из середины красного уголка.

— Да... — Климов на мгновение замолчал. — Но нам бы хотелось поговорить с вами, рабочими, узнать ваше мнение о дальнейшем улучшении эксплуатационной работы. Это сейчас вопрос дня. Вы, наверное, чувствуете, как много внимания уделяется сейчас железным дорогам. И это не случайно. На дворе 1976 год, началась десятая пятилетка. Промышленные силы страны бурно развиваются, заводы требуют все больше и больше сырья, материалов. Но сырьевые запасы в европейской части Союза подистощились, мы стали возить больше сырья из Сибири. Это привело к увеличению объема перевозок, протяженности их. Возникли проблемы, о которых мы раньше и не подозревали...

— Через пару недель начнется лето, — продолжал замминистра, — пора отпусков, пора очень трудная для нас с вами. Я бы сказал — жаркая. Увеличивается количество пассажирских поездов, напряжение на всей сети, и на вашей дороге в частности, заметно возрастет. И мы полагаем, что новый приказ министра будет кстати. Этим летом мы должны быстрее и четче возить грузы и пассажиров, должны достичь вершины в перевозках — как в количественном, так и в качественном отношении. Я призываю вас, товарищи, со всей серьезностью отнестись к решению стоящих задач.

Климов с прежним достоинством вернулся на свое место, сел.

Необычная, серьезная тишина стояла в красном уголке. Деповский люд размышлял...

— А что, собственно, изменилось? — вполголоса спросил Борис, обращаясь и к Саньке, и ко всем своим соседям. — Третьих путей, что ли, настроили? Где быстро ездить-то?

— Да ты встань, Борис, скажи! В самом-то деле! — сзади кто-то настойчиво подталкивал Шилова в спину.

Поддерживаемый одобрительным гулом голосов, Борис вытянул руку вверх, поднялся вслед за нею. Увидел, что Климов одобрительно кивнул головой: «Пожалуйста, пожалуйста!» — и, выждав тишину, повторил:

— Я, товарищ заместитель министра, не понимаю, что, собственно, изменилось, допустим, на нашей дороге? Мы что-то не чувствуем пока...

— Сортировку бы сначала развили, чтоб она переваривать успевала...

— А грузовым машинистам каково? Мы-то, ладно, поедем...

— Написать все можно, бумага стерпит, — загудели, заспорили голоса.

— Я тоже что-то не понял, уточните, пожалуйста, — не вставая, сказал Климов. По его лицу пробежала тень неудовольствия, и сидящий рядом начальник депо беспокойно завозился, растерянно и в то же время гневно-предупреждающе поглядывая на собравшихся.

— Мысль у меня такая. — Борис чувствовал, что с каждым произнесенным словом становится спокойнее. — Повышение скоростей — дело, конечно, хорошее, как говорится, большой резерв. Вот я и спросил: что изменилось на дороге, за счет чего мы будем обеспечивать высокую скорость?

— Что изменилось? — с тонкой, снисходительной улыбкой поднялся Климов. — Время, дорогой товарищ... простите...

— Шилов, — подсказал начальник депо.

— Так вот, товарищ Шилов, время изменилось, оно требует от нас: быстрее, лучше, дешевле!

— Нет, я серьезно, — упрямо стоял на своем Борис.

— И я с вами вполне серьезно разговариваю, — в голосе Климова появились жесткие нотки, но он тут же постарался смягчить их. — Сеть железных дорог страны находится сейчас в... сложном, я бы сказал, положении, мы не везде справляемся с перевозками. На то есть разные причины... Так вот, приказ министра — одна из мер, направленных на улучшение работы железнодорожного транспорта. Мы ведь не только поднимаем скорости движения поездов, а предусматриваем меры по ускорению оборота вагонов, развитию подъездных путей промышленных предприятий, улучшению взаимодействий со смежниками. Словом, я не стану перечислять все пункты этого важного документа — желающие могут подробно ознакомиться с ним. Что же касается вашей дороги конкретно, то, я думаю, мы попросим ответить на этот вопрос товарища Уржумова. Прошу, Константин Андреевич. Ответьте, пожалуйста, машинисту, видите, какой он принципиальный.

Уржумов встал, знаком усадил все еще стоящего Шилова. Сказал негромко:

— Машинисты задают в общем-то правильный вопрос, Георгий Прокопьевич. Высокие скорости движения требуют серьезной и длительной подготовки всего нашего хозяйства, и прежде всего материального обеспечения развития узлов, сортировочных станций.

— Вот правильно начальник говорит!

— Да бросьте вы! Сверху получше видать.

— Поедете, мужики. Приказ-то вышел.

— Ну и что, что вышел! Новый напишут.

— Ага, держи карман шире.

Начальник депо, красный от переживаний, безуспешно пытался навести порядок, стучал пробкой по графину.

Наконец угомонились. В наступившей тишине отчетливо было слышно каждое слово Уржумова:

— То, что я сказал, приходится, конечно, просто констатировать сегодня. Приказ есть приказ, его надо выполнять. Ехать действительно нужно быстрее и возить больше. Никуда от этого не денешься. Но и правде в глаза стоит посмотреть...

Уржумов сел; красный уголок сосредоточенно и напряженно молчал.

— Дела-а, — вздохнул кто-то.

И этот вздох, и это протяжное «дела-а...» вдруг прорвали плотину общего трудного раздумья. Загомонили десятки голосов:

— Чего там, мужики, думай не думай...

— Опять все лето на сверхурочных сидеть?..

— Партийные-то чего молчат? Шилов! Синицын!

Откуда-то из середины поднялся крепкий черноволосый человек — машинист Синицын, смущенно тискал в больших сильных руках фуражку.

— Да я-то что... Думаю, ездить надо, стараться. Сверхурочные там, не сверхурочные... Пассажиры не должны страдать. Вот. Диспетчера пускай не держат, а мы поедем.

— Вот, правильно, товарищ! — с места громко, чтобы слышно было и в задних рядах, сказал Климов. — Это — настоящий разговор!

— Да Синицыну что, — пробился сквозь вновь занявшийся шум высокий и по-петушиному задиристый голос. — У него жена небось не скандалит, если он на работе задерживается. А моя баба сказала...

Над рядами голов возникла фигура мужичка в поношенной рабочей куртке, хохолок непокорно торчал на его макушке. Мужичок что-то хотел, видно, еще сказать, но красный уголок дружно зашикал на него:

— Политработу с ней проведи!

— Пускай на железную дорогу работать идет!..

Начальство за столом поднялось — конец, стало быть, собранию. Люди потянулись к выходу.

В центре радиостудии — просторной, с высокими, пропускающими много света окнами, со схемой дороги на одной из белых, обитых дырчатым пенопластом стен — массивный, отливающий коричневой полировкой стол. По ближней к двери ножке стола взбирается толстый жгут кабелей связи. Это нервы дороги. Нервы сходятся в одну точку — в продолговатый, матово поблескивающий серой краской микрофон. Обычно у микрофона, в торце стола, сидит Уржумов, начальник дороги. Пришедшие на селекторное совещание его заместители, начальники служб ждали его и сегодня. Уржумов только что вернулся с заседания коллегии министерства, где докладывал о причинах затяжного сбоя в работе магистрали. О причинах этих начальники служб, разумеется, знали, сами составляли общую справку, но важно было теперь узнать мнение членов коллегии, принятое по докладу Уржумова решение.

Лица у собравшихся хмурые, сосредоточенные. Оставшееся до начала совещания время каждый тянет по-своему: один рисует на листке бумаги замысловатые фигуры, другой читает что-то из принесенной с собою папки, третий, откинувшись на спинку стула, задумчиво глядит в окно на запылившиеся тополя в сквере, четвертый сел к столу, но тут же встал, принялся ходить по студии... Лишь начальник связи, подтянутый, стройный человек, занят неотложным делом: снял трубку стоящего перед ним внутреннего телефона и что-то говорит, подняв серые внимательные глаза к схеме, на которой то и дело вспыхивают красные яркие лампочки.

— Теперь нормально, — кивает он, прибавив голос, и все оборачиваются на него, тоже поднимают головы к схеме.

Не вносит обычного оживления и появление в студии начальника службы гражданских сооружений Еременского, в лице которого, в манере говорить есть что-то словно бы шутовское, подзуживающее.

— Что носы повесили? — хохотнул Еременский, плюхнувшись на свободный стул у двери. — Позамерзли, что ли? В таком случае прошу сегодня в нашу новую баньку — такую парилку отгрохали...

— Будет нам сейчас банька и без твоей, — отозвался с усмешкой черноглазый и быстрый в словах Ипатов, начальник службы движения, отворачивая рукав кителя и сверяя часы: из коридора, из чьего-то открытого кабинета, донеслись сигналы радио. Был полдень.

Тотчас открылась дверь, и вошел Желнин, держа в руках зеленую, знакомую всем папку с бумагами. Бросил на ходу: «Здравствуйте, товарищи», скорым шагом пересек студию. Удобно сел перед микрофоном, близоруко глянул на квадратные настенные часы с прыгнувшей в этот момент стрелкой, надел сверкнувшие позолотой очки. Торопливо развернул зашуршавший лист бумаги, сводку за минувшие сутки, придвинул к себе микрофон. Лицо его — одутловатое, с тяжелой грушей подбородка — строго, даже сердито. Щелкнув тумблером, Желнин заговорил напористым, сочным баритоном:

— Начнем, товарищи. Константин Андреевич поручил провести совещание мне, его вызывают в обком партии. Прошу отделения представиться. Западное?

— Зам НОДа Васильев. Луговец болен, — отозвался голос из белой стены, под часами, где был вмонтирован динамик.

— Ясно. Восточное?

— НОД, Алферов.

— Рудненское?

— Варламов.

— Сосновское?

— Василий Иванович, у Лопатина мать умерла, уехал хоронить. Я за него.

— Кто — я? — нетерпеливо переспросил Желнин.

— Жеховский.

— Так и говори, а то — «я»! Красногорское?

— Исаев.

— Понятно. — Желнин обращался теперь и к сидевшим за столом: — Вы знаете, товарищи, что в силу ряда причин — тяжелых метеоусловий зимой, браков и недостатков в эксплуатационной работе — в первом квартале наша магистраль не справилась с важнейшими экономическими показателями. Мы задолжали государству на нынешний день более четырех миллионов тонн неперевезенных грузов. Повторяю: более четырех миллионов!.. Это серьезная цифра. Сегодня двадцать девятое число, конец второго квартала, и, к сожалению, он тоже под угрозой срыва.

Желнин сделал паузу, вытер платком взмокшую лысину.

— В оставшиеся эти два дня, а точнее, в полтора мы должны приложить максимум усилий для того, чтобы выполнить план хотя бы по важнейшим грузам — углю, нефти, удобрениям. Все эти грузы — первоочередные, за них с нас спросят со всей строгостью... Позавчера начальник дороги докладывал министру о мерах, направленных на ликвидацию отставания магистрали, и я должен сказать, что доклад министру не понравился... То есть я хотел сказать, — Желнин быстрым оценивающим взглядом окинул студию, — я хотел сказать, что министерство пока не удовлетворено нашей с вами работой. Мало того, что с грузовой работой не справляемся, так еще стали хронически выбивать из расписания пассажирские поезда. Сегодня нас всю ночь держало Красногорское отделение. Заменить каких-то три сбитых опоры!.. Позор!

Лицо Желнина побурело, сердито сверкали стекла очков.

— Западное отделение! Почему не берете от Красногорска поезда?

— Не можем брать, Василий Иванович, — пожаловалась стена. — Некуда.

— Как это некуда?! Вы бросьте, Васильев! — Желнин накалил голос. — Энергичнее сдавайте поезда на Западную дорогу, а красногорские берите. Нам надо срочно расшить узел, нормализовать движение на главном ходу. Понятно, Иван Николаевич?

— Понял вас. — Стена вздохнула.

— Восточное!

— Слушаю, Василий Иванович!

— Вы то же самое сделайте по Угольной. Находите контакт с соседями. Не превращайте стыки отделений в непроезжие пункты.

— В Угольную уже выехал мой заместитель, Брусницын.

— Молодцы! — похвалил Желнин, жестом приглашая сидящих за столом разделить его мнение. — Вот так и надо действовать.

— Рудненское!

— Слушаю.

— Почему вы вчера не были на селекторном совещании, Варламов?

— Каждый ведь день совещания, Василий Иванович. По нескольку часов сидим, работать некогда. Утром — дорожное, в обед — министерское, к вечеру...

— Вы бросьте умничать, Варламов! — Желнин возмущенно заерзал на стуле, гневным взглядом впился в сетчатый кружок микрофона. — Положено быть на селекторных совещаниях!

Желнин выключил микрофон, обратился к начальникам служб:

— Вот до чего наши НОДы докатились, а?! Ты ему одно, а он тебе — другое!..

Снова щелкнул тумблер:

— Красногорск!

— Да, слушаю, — тут же отозвался Исаев.

— Какая у вас сейчас обстановка на отделении?

— Сложная, — Исаев напряженно кашлянул. — Поездам с теми грузами, о которых вы говорили, стараемся давать «зеленую улицу». Гоним сейчас по отделению три состава цистерн, под налив. Пассажирские, в том числе скорый, «Россию», пришлось пока остановить. Я думаю...

«Ведь знает, наверно, что это я попросил Степняка, — Желнин мгновенно оценил, что ситуация складывается не в его пользу. — На всю дорогу теперь языком треплет...»

— ...Думаю, что в ближайшие три-четыре часа поправим положение, поездную обстановку на отделении нормализуем.

— Вы вот что, Федор Николаевич. Обстановку нормализуйте без ущерба для пассажирского движения. Не забывайте, что график движения у нас и так чуть выше семидесяти процентов.

— Понял, Василий Иванович, — в голосе Исаева больше недовольства, чем послушания.

«Надо сразу же после селекторного приказать, чтобы не держали «Россию», — обеспокоенно подумал Желнин. — Ишь мудрецы! На всю дорогу обнародовали».

Красный телефон стоит особняком. Хотя звонит он редко, Уржумов держит его под рукой, на краю большого полированного стола. Красный цвет аппарата невольно притягивает взгляд, заставляет вспоминать точно такие же телефоны в кабинетах Семена Николаевича и Климова. По нему говорят предельно откровенные вещи — слышать разговаривающих никто не может. Иной раз, когда дорогу лихорадит и случаются ЧП, на том конце провода не особенно щепетильны в выборе эпитетов... В последние месяцы Уржумов брал красный телефон с опаской, с уже обычным теперь ожиданием упреков, замечаний и разносов.

Точно так же поднял он трубку и сегодня, уже наперед слыша недовольный голос заместителя министра.

Но на сей раз Климов был, кажется, настроен миролюбиво.

— Здравствуй, Константин Андреевич, — гудел он в трубку. — Как здоровье? Как дорога?

— Жалоб на здоровье нет, Георгий Прокопьевич. А дорога, к сожалению, работает неважно.

— Ночью что за сбой был? Мне доложили, что вы целое направление держали.

— Да. Вагон сошел на кривой, сбиты опоры и порван контактный провод. Наши товарищи... словом, провозились.

— Тебе когда доложили, Константин Андреевич?

— Утром.

— Значит, начальник дороги отдыхает вместе с магистралью. Лихо, ничего не скажешь.

— Георгий Прокопьевич, вчера я ушел из управления в двенадцатом часу ночи... — Уржумов обиженно умолк.

— Все мы имеем право на отдых, не спорю, — замминистра прибавил голоса, — но как можно спать, если стоит целое направление? Вы меня удивляете, товарищи красногорцы. Впрочем, что удивляться — вы и не знали ничего!.. Заведите там себе порядок, Константин Андреевич: о всех ЧП вам должны докладывать в любое время дня и ночи. В любое! Понятно?

— Это, пожалуй, единственный случай, когда я...

— Вы поняли, что я сказал?

— Да, понял.

— Так. Далее: сколько на дороге брошенных поездов?

— Более ста, Георгий Прокопьевич.

— Причины?

— Сортировки не успевают перерабатывать, исчерпаны пропускные способности...

— Это я уже слышал, вы нам говорили на коллегии... В общем так, Константин Андреевич, — через неделю чтобы все эти поезда подняли.

— Это невозможно, Георгий Прокопьевич. Не хватает тяги, рабочий парк вагонов выше нормы. Переработать за такой короткий срок пять тысяч...

— Хорошо, декада. Но больше ни одного дня. И лично займитесь, Константин Андреевич, слышите, — лично!

Климов помолчал, трубка сердито посопела.

— Как у тебя отношения с местными предприятиями?

— Жмут. Давай вагоны, и все. Слушать ничего не хотят.

— Давай, — поддакнул Климов. — Они правы.

— Так вот и получается, Георгий Прокопьевич, все правы, один начальник дороги кругом виноват. А я как будто не хочу, чтобы у них вагоны были.

— Ишь ты! — хохотнул, развеселясь видно, Клипов. — Нежности какие!.. С тебя, братец ты мой, за одну дорогу спрашивают, а с нас — за все. Каково?

— Представляю, — посочувствовал Уржумов.

— Что ты там представляешь! — живо откликнулся Климов. Но не стал развивать эту мысль, перевел разговор на другое: — У тебя долг по погрузке какой?

— Четыре миллиона на утро было. С хвостиком.

— Что думаешь делать?

— Во-первых, грузить. А во-вторых, ходатайствовать перед правительством о выделении новых капитальных вложений на развитие нашей дороги.

— Вот как!.. Что — так вот через нашу голову и сиганешь в правительство?

— Мне бы не хотелось, Георгий Прокопьевич. Но я не вижу...

— Как это не видите, Константин Андреевич?! — Климов перешел на строго официальный тон. — Мы с вами не далее как позавчера говорили о развитии магистрали.

— Да, говорили. Но кроме приказа об ускорении оборота вагонов на сегодняшний день я ничего не имею.

— Ну, о вашем личном отношении к приказу мне известно. И чести это вам, Константин Андреевич, не делает. Магистраль, понимаешь, работает, люди поезда ведут, как это и было предусмотрено приказом, а начальник дороги недоволен. Да вы просто брюзга!.. Все вам кажется, что мы чего-то не учли, не продумали... Все мы учли и все предусмотрели!

Климов замолчал, пауза была длинной, и Уржумов подумал, что заместитель министра положил трубку. Но тот заговорил, без прежнего, правда, напора в голосе:

— Вы все-таки подумайте над своим поведением, Константин Андреевич. Один из опытнейших командиров на сети, уважаемый человек, а рассуждаете иногда, как... — Климов не стал приводить сравнения, заговорил мягче: — Со смежниками надо как-то там договариваться. Разве мало у нас положительных примеров — одесситы, ленинградцы... С обкомом вашим общий язык нашел бы... А просить у правительства денег особого ума не требуется. Мы ведь только что говорили на эту тему, Константин Андреевич, неужели забыл?

— Да нет, не забыл, помню, — подумал вслух Уржумов, когда Климов положил трубку. — Не каждый день такие разговоры.

А поведение... что ж, не мальчик он, старик уже. Вроде и не с руки учить его, седоголового, пусть и заместителю министра. Требовать, разумеется, он вправе, без дисциплины нельзя, но почему Климов так болезненно, раздраженно реагирует на его замечания и предложения, в чем Уржумов не прав? В конце концов, дорога действительно работает на пределе, нужно срочно принимать меры для увеличения пропускной способности.

...После бурного заседания коллегии, где на него высыпали целый короб обвинений, Уржумовым овладело странное, незнакомое до сих пор состояние равнодушия и обиды. Состояние это родилось, пожалуй, от последней фразы Климова, который, выслушав объяснения Уржумова о делах на дороге, словно бы невзначай уронил в конце заседания:

— Мне думается, вы преувеличиваете сложности, Константин Андреевич. Это от усталости. — И, помедлив, прибавил вдруг: — Конечно, не каждый в ваши дни может тянуть дорогу, далеко не каждый.

Уржумов вспыхнул, хотел дерзко напомнить, что девятую, прошлую пятилетку Красногорская дорога закончила с хорошими показателями и министерство удостоило магистраль переходящего Красного знамени, а Климов сам же поздравлял их с наградой.

Вмешался министр, сказал примирительно:

— Не стоит об этом. Надо разобраться поглубже. Может, и мы в чем-то виноваты. Ни с того ни с сего целая дорога не захромает. Шутка сказать: полгода уже с планом не справляются. Тут что-то не так.

— Все так, Семен Николаевич! — запальчиво возразил Климов. — Я не постесняюсь присутствия Константина Андреевича, скажу: уровень руководства дорогой в последнее время значительно упал. Почему — не знаю, но упал, убежден в этом. Ослабли вожжи, по всему видно.

Министр мягко положил белые сухие руки на сукно стола.

— Мне нужны убедительные доказательства, Георгий Прокопьевич. Пока же я вижу, что Красногорской требуется помощь. Стоит нам подумать над транзитом (он говорил — «тра́нзитом»), локомотивный их парк пора обновить... Часть ваших просьб, Константин Андреевич, — министр повернул к Уржумову тяжелую, массивную голову, — мы рассмотрим. Но вот, к примеру, насчет вашей Сортировки в Красногорске... Стоит ли делать ее мощнее? А не построить ли нам новую? Где-нибудь в стороне от главного хода, чтоб не мешала, а?

— Да что это — будку для дежурного по переезду сколотить? — чуть ли не в крик сорвался Уржумов, и сидящие за огромным столом члены коллегии — заместители министра и начальники главков — удивленно подняли головы: не забывается ли начальник Красногорской, где он находится?!

Уржумов, смутившись и торопливо пробормотав: «Извините!», сгреб привезенные с собой бумаги, вышел. В приемной министра мелодично били в этот момент старинные, в резном деревянном корпусе часы. Кто-то знакомый (кажется, это был главный инженер Сибирской дороги) шагнул навстречу, но Уржумов ни с кем не хотел сейчас говорить — торопливо прошел мимо. Он быстро спустился по широкой мраморной лестнице вниз, в вечно прохладный вестибюль, мимоходом взял из рук гардеробщицы плащ, вышел на шумную, забитую транспортом улицу.

Моросил дождь; у самого горла клокотало невысказанное, горькое, но теперь надо было успокоиться, остыть. Тогда холодно и трезво можно будет оценить все, что было сказано на коллегии. Впрочем, вряд ли он забудет когда-нибудь обидные слова Климова — были они несправедливы по отношению к нему, Уржумову. Да, конечно, он постарел, годы идут, но не это главное. Сбой в работе Красногорской дороги — теперь это очевидно — закономерен. Еще три года назад Уржумов с расчетами всевозрастающих вагонопотоков стучался во многие кабинеты министерства; вместе с Бортниковым (тогда Виталий Николаевич работал вторым секретарем обкома партии) были они на приеме у министра.

Семен Николаевич, радушно поздоровавшись с вошедшими, быстро и внимательно глянул в лицо нового для него человека, Бортникова. Наверное, тот своей внешностью не произвел на министра должного впечатления, и во время разговора хозяин громадного, но довольно уютного кабинета почти все время обращался к Уржумову. Бортников же сидел тихо, молчаливо, изредка вставляя короткие замечания.

Уржумов говорил о том, что уже сейчас их дорога работает с большим напряжением, что пришла пора всерьез подумать о ее перспективе.

Министр слушал, катал в пальцах дорогую папиросу, стряхивая с зеленого сукна стола просыпавшиеся табачные крошки. Сдержанно улыбнулся, покачав массивной своей головой:

— Паникер ты, Константин Андреевич. Ваших пропускных способностей еще на две пятилетки хватит.

— Семен Николаевич, ведь...

— Погоди, не горячись. — Министр стал расхаживать по кабинету. — Ты говоришь, с напряжением работаете? А вся сеть? Прохлаждается, что ли? Не думай, что только Красногорской тяжело — все дороги с натугой работают. Однако, — он мельком глянул на внимательно слушающего Бортникова, — однако справились с планом перевозок. Так?.. Ну вот. Вытянем и эту пятилетку, дорогие товарищи! Надо вытянуть. Надо! Так что, Константин Андреевич, ты уж поднатужься, пожалуйста. Просить сейчас у правительства денег персонально на развитие твоей дороги я не стану — БАМ, Тюмень, сам понимаешь...

Уржумов порывисто повернулся к севшему в кресло Семену Николаевичу.

— Товарищ министр, вы хорошо знаете, какое значение имеет наша дорога для соседних, мы ведь как перевалочная база между востоком и западом страны!..

— Может, ты мне, Константин Андреевич, расскажешь, с какой стороны электровоз к вагонам цеплять, а? — министр усмехнулся, но глаза его были сухими и строгими. — В настоящее время я не вижу особых причин для беспокойства. Техническое развитие вашей магистрали вполне соответствует сегодняшнему дню, его потребностям... Вот закончим пятилетку...

— К концу пятилетки мы окончательно станем, Семен Николаевич!

— Не дадим, не надейтесь. — Министр потянулся за новой папиросой. — Я же не призываю вас, — добавил он уже с властными нотками в голосе, — не думать о перспективе — думайте! И развивайте магистраль. Но пока что из средств, отпущенных вам на эту пятилетку.

Настала неловкая, томительная для всех троих пауза. Гости должны были в этой ситуации встать и уйти — министр как бы предлагал им возникшим этим молчанием поступить именно так. Но Уржумов понимал, что, сказав дежурное: «Хорошо, Семен Николаевич, будем делать. До свидания», обречет себя на новый поединок с совестью. Уже за дверями какой-то другой Уржумов будет корить этого первого за мягкотелость и неумение отстоять интересы дороги, за беспомощность перед министерским аппаратом, сумевшим, вероятно, внушить министру, что дела на Красногорской магистрали не так уж и плохи. Но сам Семен Николаевич — опытнейший железнодорожник! — неужели он не понимает, не видит надвигающихся туч?

— Товарищ министр... — начал было Уржумов, решив, что уходить из этого кабинета вот так, ни с чем, да еще на глазах второго секретаря обкома, он не имеет права.

Бортников уловил, видно, состояние Уржумова, мягко тронул его за локоть — подождите, дескать. Поднял на министра карие спокойные глаза, заговорил — тоже спокойно, ровно:

— Семен Николаевич. Я, жаль, не железнодорожник по образованию, мне трудно разобраться в тонкостях вашего разговора. Но я считаю, что начальник нашей дороги прав в принципе, мы разделяем его беспокойство. Собственно, наше совместное появление здесь, в вашем кабинете...

— Виталий Иванович...

— Николаевич, — прежним ровным тоном поправил министра Бортников.

— Прошу прощения! — Семену Николаевичу все же не удавалось скрыть свое неудовольствие Уржумовым: вот, — было написано на лице министра, — привел человека некомпетентного, приходится объяснять ему прописные истины... — Виталий Николаевич, у вас, конечно, может сложиться впечатление, что Красногорская дорога не справится в будущем с перевозками предъявляемых ей грузов...

— Мы уже сейчас ощущаем значительные трудности с вывозом продукции промышленных предприятий, — вставил Бортников. — А что будет через три-четыре года?

— Ну, трудности есть и будут, — министр снисходительно глянул на собеседника. — Только я должен сказать, уважаемый Виталий Николаевич, железная дорога никогда еще заводы не подводила и подводить не собирается. У нас тут, — Семен Николаевич покрутил пальцем, очерчивая некое пространство, — сильный плановый аппарат, мы постоянно сверяем свои шаги с Госпланом... Нет, причин для преждевременного беспокойства, дорогие товарищи, я не вижу. Не надо так уныло смотреть на будущее своей магистрали — сил у Красногорской хватит.

— Да, но... — хотел возразить Бортников, озадаченно глянув на безмолвствующего Уржумова, и в этот самый момент послышался зуммер правительственного телефона, — министр поспешно поднял трубку, одновременно, с извиняющейся улыбкой, подав Бортникову руку.

Так и ушли они в тот раз ни с чем, досадуя на явно смятый, оборванный разговор.

Простившись с Бортниковым (Виталий Николаевич направлялся по делам в ЦК), Уржумов поехал к себе в гостиницу — надо было взять вещи и билет на самолет. Пока ехал, подробно анализировал разговор в кабинете министра, вспоминал возражения, упреки Семена Николаевича и с юношеской запальчивостью не соглашался с ним: нет, вы не правы, товарищ министр, одними резервами упущенное не восполнишь. Развитие Красногорской дороги по темпам уступило промышленности, возникли диспропорции — грузить и отправлять стали больше, пропускные же способности остались в основном прежними. Сеть дорог — организм единый, развивать его надо комплексно. Конечно, самое «узкое» место сейчас — сортировочные станции, они не справляются с выросшим вагонопотоком, но и технические, линейные, станции тоже работают с перегрузками. Замедленное же продвижение составов привело к уменьшению участковой скорости, к снижению производительности электровозов и тепловозов, к ухудшению использования грузовых вагонов — оборот их тоже замедлился... Целая цепь взаимосвязанных сложных звеньев. За каждым из них — конкретные и серьезные проблемы. Может ли разрешить их один человек?

«Нет, ты не хитри и не оправдывайся, — сказал себе Уржумов. — У тебя мощный аппарат, управление с его службами, отделения с квалифицированными специалистами. Каждый из них отвечает, должен отвечать, за свое дело. А твоя первейшая обязанность — организовать эту ответственность, добиться, чтобы конкретные проблемы решались людьми четко, грамотно и быстро. Вот и ответь себе откровенно: сумел этого добиться?»

Да, в основном до сих пор работали хорошо. А в частностях? Хм... Ну, наверное, что-то все-таки было упущено. «Наверное»! Еще сомневается. Ведь ясно же сейчас, что дали они, красногорцы, маху с Колезинским ходом: уложили на сотне почти километров вторые пути, а что толку? Станции там остались неразвитыми, пропускная способность направления почти не изменилась, напряжения с магистрали не снялось. Прокол?

— Прокол, прокол, — пробормотал со вздохом Уржумов. Он поднимался уже в лифте, грустно рассматривал себя в зеркале — удрученного, с усталым лицом.

А ремонтную базу возьми... Не добился же как начальник дороги строительства нового корпуса в локомотивном депо Огрень. «Больные» тепловозы стояли под забором, часть из них «лечили» на улице. Каково было рабочим? Холод, грязь... Это потом уже пришла ему в голову идея: наладить ремонт тепловозов в Красногорске, в электродепо.

А взять эксплуатационную работу. Часто ли он вмешивался в организацию пропуска вагонопотоков на дороге? Пытался в деталях вникать во взаимоотношения поездных диспетчеров, обстановку на стыках отделений, хорошо ли знает работу хотя бы крупных технических станций? Да, эти станции он знает и в свое время предложил именно на них переложить часть работы сортировок — предварительное формирование поездов. Это была существенная помощь сортировочным станциям. Но красногорская сортировка тем не менее задыхалась. По-прежнему мучила мешанина на путях: транзитные, грузовые, сборные — все эти поезда пропускались и перерабатывались на одних и тех же технологических линиях. Почему? От чего это зависит?

Ну, от чего зависит — ясно: нет специализации тех же путей, да и станций в целом. Но как исправить положение? И что он, руководитель дороги, сделал для этого?

Что... Не сидел же он сложа руки. Нет, конечно! Работал. Отдавал всего себя делу, не щадил здоровья, со временем не считался. И другие тоже себя не щадили. Вытянули же они прошлую пятилетку...

Вот именно — вытянули. Уже в завершающем ее году стало чувствоваться: трудно идет дело, трудно. Но тогда он, Уржумов, не ломал особенно голову — заедала текучка. И вот эта текучка отомстила — дорога многое потеряла, с перевозками не справляется.

Да, он, начальник дороги, обязан был смотреть вперед. Быть более настойчивым, непримиримым к тем, кто успокаивал, не разделял его тревоги. А ему подчас не хотелось портить отношений...

Не хотелось ссориться, а теперь вот работать с каждым днем все сложнее. Одно дело, когда тебя поддерживают, понимают, что-то прощают, и другое — когда тобой устойчиво недовольны. Разговоры то и дело незаметно соскальзывают на личности, на возраст, и тогда само собою вырисовывается незавидное положение Уржумова — его не пенсионные пока, но уже и не молодые годы. Но разве заслужил он такое отношение, разве оправданы такие поспешные выводы о нем?

В тот день после коллегии Уржумов долго ходил по Москве (самолет на Красногорск уходил вечером) — думал, думал... На место обиды пришло равнодушие, словно бы согласие с оценкой Климова и со всем, что было сказано о нем, Уржумове. Это ему лично кажется, что работает он по-прежнему хорошо и полон сил. Со стороны, наверное, виднее...

Фантазия нарисовала Уржумову его же самого в роли дорабатывающего простого инженера (и так ведь может случиться) какой-нибудь из служб управления. Выбор службы не имеет значения — он хорошо разбирается в работе любой из них и с любой работой справится. Был же он в свое время и начальником депо, и заместителем, и начальником отделения... А начинал рядовым инженером в депо, которое позже возглавил, — работал и учился. Он, пожалуй, не мог бы объяснить себе, за какие именно заслуги выдвинули его сначала на одну невысокую служебную ступеньку, потом на другую, третью. Потом многие годы он сам продвигал людей, замеченных и отмеченных им в работе, возможно, интуитивно ценя в них какие-то свои черты характера и свои способности. Понемногу он окружил себя людьми, преданными делу, знающими инженерами. Крепкий костяк управления решающим образом влиял на все происходящее в службах, в отделениях, на магистрали в целом. Дорога работала устойчиво, ровно. И вот сбой — затяжной, серьезный. Что ж теперь — признать, что выработался, что не под силу уже дорога? И забыть при этом обо всем, что говорилось им же самим в кабинете министра?

Ладно, допустим, пойдет он работать инженером. А в чьи руки отдаст дорогу? В чьи ее можно и нужно отдать?

Всплыло в памяти лицо первого заместителя, Желнина. Уржумов отчетливо вспомнил какие-то неслышные шаги Василия Ивановича, когда тот заходил в кабинет, вкрадчивый его голос, спрашивающий: «Что там министерство, Константин Андреевич? Обком — как?» Уржумов верил в искренность, с которой задавались эти вопросы. Он откровенно рассказывал о беседах с министром, его замами, о вызовах в областной комитет партии, давал оценку принятого там, наверху, решения или сделанного вывода. Было естественным откровенно говорить со своим первым заместителем, рассчитывать на его единомыслие. Сейчас же воспаленный мозг прежде всего напомнил Уржумову, что Желнин гораздо моложе его, что Климов, намекая на усталость начальника Красногорской дороги, очевидно, имел в виду...

— Нет, чертовщина какая-то! — оборвал себя Уржумов, и шедшая впереди него женщина с авоськой оглянулась.

Он свернул с шумной, забитой людьми и машинами улицы Горького в какой-то сквер, сел, с наслаждением вытянув ноги. Здесь, в зеленом, по-вечернему уже прохладном сквере, играли дети, шуршала газета в руках благообразного старичка на соседней скамейке, мирно торговала мороженым грузная и молчаливая женщина, сидящая у лотка на белом табурете, негромко пел транзистор на коленях у парня, нетерпеливо ждущего кого-то...

Отдохнув, Уржумов встал и направился к станции метро. Он шел, неся в руках черный портфель и плащ, — высокий, сутуловатый, седой. Шел, с грустью вдруг подумав о том, что вся его жизнь прошла в таких вот беспрестанных думах и заботах о делах, в вечном стремлении чего-то добиться, достичь... Он с удивлением стал припоминать свободные свои вечера — их оказалось мало, очень мало. В последние год-два их, пожалуй, совсем не было — все работа, работа... Время занимали совещания, поездки по дороге, командировки, технические споры, выслушивание указаний и отдача собственных, и снова совещания, заседания, выступления, слушание докладов. А таких вот тихих, спокойных вечеров у него почти что не было, и Уржумов с завистью и незнакомым самому себе удивлением смотрел сейчас на встречных людей, неторопливо гуляющих по скверу, наслаждающихся ласковым теплым вечером... Он вспомнил свою жену — терпеливую, немногословную, — она, помнится, никогда не упрекала его за их скучный, наверное, образ жизни, подумал, что с большим бы удовольствием посидел с нею вон в том веселом кафе и был бы, пожалуй, счастлив.

«Так мало, оказывается, надо!» — поразился он неожиданному открытию и даже замедлил шаги, прислушался к себе — не лукавит ли? Но нет, душа его была искрення. Он, пожилой, много и хорошо поработавший человек, хотел бы теперь хоть частично компенсировать то, что навсегда ушло в прошлое...

«Вот стану инженером, надышусь такими вечерами», — поддел Уржумов самого себя.

Потом, уже в метро, он машинально переключился на мысли о Желнине, о разговорах на коллегии, о последних словах министра...

— ...Ничего я, Георгий Прокопьевич, не забыл, все помню, — еще раз повторил Уржумов и поднял отрешенные, далекие какие-то глаза на возникшего в дверях помощника.

— Пообедать бы надо, Константин Андреевич. Нельзя же так! — с нотками осуждения сказал тот.

— Как? — непонимающе спросил Уржумов.

— Сидите все, сидите... Там в обком ехать, не успеете.

— А... Ну, давай пообедаем.

Помощник обрадованно кивнул, четко повернулся и вышел, а Уржумов, размышляя, походил по кабинету.

Болит все-таки спина. К врачу, что ли, сходить?

Прикинул, что раньше семи-восьми вечера не освободится сегодня. А будет ли там в это время врач? — поликлиника, кажется, до семи... Ладно, в другой раз. Потерпит спина.

Поезд, миновав еще одну станцию, загрохотал по выходным стрелкам, вагон качнуло, и стоявшие на столике бутылки с молоком поползли к краю.

— Ой! — невольно вскрикнула Лариса и инстинктивно вытянула вперед ладони, но Авенир Севастьянович опередил всех бросившихся на выручку мужчин — и молоко, и платье были спасены.

— Ну все, думаю, свалятся сейчас мне прямо на колени, — смеялась вместе со всеми Лариса. — Пришлось бы переодеваться.

— Ну что вы, Лариса! Разве мы вас дадим в обиду!

Откинувшись к стенке купе, Авенир Севастьянович смотрел на нее заботливо, по-дружески.

— Вы чем-то на мою жену похожи, Лариса. Особенно когда она второго нашего короеда носила.

— Ну, скажете, — вспыхнула молодая женщина. — Люди все разные.

— Нет, серьезно, что-то у вас с Эммой общее есть. Когда вот вы вошли в купе, я даже вздрогнул: откуда, думаю, жене здесь моей взяться?! Третий день как из дому уехал.

Авенир Севастьянович, половив голыми ступнями туфли на полу, уселся поудобнее, обвел улыбчивым взглядом попутчиков:

— Не женат еще, Лень?

— И не буду, — засмеялся парень и зачем-то провел большой сильной рукой по коротко стриженной своей черноволосой голове. — Ну их!

— А чего? Насолили, что ли, девчонки?

— Насолили, — согласился студент, и было видно, что согласился он нарочно, чтобы не продолжать этот разговор.

— Ничего, молодой еще, пускай погуляет, — примирительно проговорил Иван Иванович; большим клетчатым платком он вытирал мокро блестевший лоб. — Я в двадцать семь женился, и ничего. Можно было и еще погодить.

— Нет, это уже поздновато, — возразил толстяку Авенир Севастьянович. — Особенно для женщины: внуки поздно будут.

— Вы прямо на сто лет вперед заглядываете, — усмехнулась Лариса. — Тут уж как получится, а вы...

— Нет, Лариса, планировать надо все — и свадьбу-женитьбу, и образование, и детей-внуков. Тогда во всем будет порядок, — Авенир Севастьянович ребром узкой и тонкой ладони пристукивал по краю столика, как бы добавляя этим вес словам. — А с планированием у нас далеко не все в порядке, вы уж поверьте мне. Далеко!.. Возьмите вот меня. Чего ради, спрашивается, гнать инженера за тридевять земель — бумажку подписать?!

— Неужто только ради подписи и едете? — не поверила Лариса.

— В принципе — да! Полгода вот ждали, ждали — нет, не отгружают. Платформ, говорят, нет, железнодорожники виноваты. Чепуха все это на постном масле. Кто-то свою работу делать не хочет. Летят телеграммы в белый свет, как в копеечку... Завод какой? Красногорскмаш, слышали, да? Ну вот, туда я и еду.

— Завод виноват или железнодорожники? — без особого интереса в голосе стал уточнять Иван Иванович. — Кто не отгружает?

— А я знаю? — вопросом на вопрос ответил Авенир Севастьянович. — Вот и еду разбираться. Ох и ругаться буду! До обкома дойду! Мне этот станок в печенке сидит... Нет, я серьезно. Судите сами: решили всей семьей в Крым ехать отдыхать. С путевками уже договорились, отпуска с женой стали оформлять. А меня вдруг начальник нашего управления зовет: собирайся, говорит, Костенко, в командировку. Условие поставил: погрузишь, дескать, станок — премию выпишем. А мне что премия? Время дорого, ложка хороша к обеду. Отпуск — к чертовой матери. Жена скандал закатила, короеды вой подняли: обещал целый год Крым, а сам едешь куда-то... Да-а... Как теперь еще в Красногорске пойдет. Прокукарекаешь там недели три... А вы говорите, Лариса... Занимался бы у нас каждый своим делом как надо...

Он лег, вытянув ноги поверх простыни; Иван Иванович пересел на полку Ларисы.

Помолчали. За окном с сумасшедшей скоростью неслись в этот момент почти неразличимые, сливающиеся в сплошную зеленую полосу вагоны встречного пассажирского поезда.

— В университете учишься, Лень? — спросил Авенир Севастьянович.

— Нет, в политехе. На директора завода.

— Нет, вы слышали?! А?! Будущий министр с нами едет. А мы и не знали.

— А что? — спокойно отозвался Леня. — Все в жизни может быть.

— Лихой парень, а!.. — Авенир Севастьянович улыбчиво смотрел на студента. — Во молодежь пошла, Иван Иванович. Не то что мы с вами — тихие да скромные. Не дай бог, помню, заикнуться: мол, тесновато в простых инженерах да на девяносто рублей сидеть. С молоком матери впитал: сиди и жди, пока заметят. А этот в скорлупе еще, а планы уже до небес строит.

— Правильно он курс держит, — одобрил Иван Иванович. — Пускай пробивается, раз силы чувствует. По себе знаю: чем раньше наметишь цель, тем скорее до нее дойдешь.

— Это конечно, — согласился Авенир Севастьянович. — Поехал бы я весной за станком — давно бы в Крыму был.

— Лет через десять, Веня, обращайся ко мне прямо в министерство, — небрежно уронил Леня. — Помогу.

Все засмеялись.

— А пока что, товарищ студент, на наш завод ориентируйся, — предложил Иван Иванович. — Прикамский завод имени Ленина. Слышал?

— Ну, еще бы! — уважительно произнес Леня. — Практику в прошлом году там проходили с парнями. Классный завод.

— Вот, а я там начальником траспортного цеха.

— А в Красногорск — в командировку тоже или по другим делам? — полюбопытствовал Авенир Севастьянович.

— В командировку, — кивнул Иван Иванович. — У них, в Красногорске, филиал научно-исследовательского железнодорожного института есть, я с одним кандидатом наук переписывался целый год. Ну, по своим заводским проблемам. Я ведь наполовину железнодорожник: и пути в моем ведении, и тепловозы, и крановое хозяйство... Много всего. И заботы у нас со станцией Прикамск общие, измерители одни и те же: нормы простоя вагонов, например. Одинаково за него боремся, за сокращение простоя... Но вот не получается иногда — ведомства-то разные.

— Так вы что, железнодорожников едете уговаривать?

— Они меня на конференцию пригласили, научно-практическую. Выступление мое запланировано — ну, обобщение опыта содружества со станцией. Но я-то больше не об опыте собираюсь говорить. Надо нам, крупным таким вот транспортным цехам, к одному хозяину определяться.

— Хотите совсем к железнодорожникам перейти? — удивился Авенир Севастьянович. — Зачем вам это надо? Завод есть завод. Работает стабильно, премии получает регулярно...

— Да, премии, конечно, — согласился Иван Иванович. — Только дело страдает — разногласия между заводом и станцией остаются хроническими. И думаю, что пока мы основу этих разногласий не устраним...

— Хм!.. — задумался Авенир Севастьянович. — А с экономикой как? Вы-то сейчас болеете за интересы завода, а потом?

— У меня там есть ответы на все вопросы. — Иван Иванович поднял глаза к своему желтому, покачивающемуся наверху портфелю. — Приглашаю вас на конференцию.

— Да уж в другой раз, Иван Иванович, — с улыбкой разводит руками Авенир Севастьянович и обрадованно устремляется навстречу Людмиле, просунувшей в приоткрытую дверь купе поднос со стаканами янтарного чая. — А вот и кормилица наша! Мне пару стаканчиков, пожалуйста. Лариса, вам сколько? Один? Пейте, чего вы!.. Иван Иванович, прошу вас... Леня?.. Не хочешь? Ну, смотри, дело хозяйское. Спасибо, Людочка.

Людмила в белом коротком переднике, с оттопыренными карманами, набитыми сахаром, расставляет стаканы. Поезд качает, и Авенир Севастьянович предупредительно подхватывает проводницу за талию, по-свойски улыбается ей.

— Уберите руки! — Людмила поворачивается и уходит.

В купе зависает неловкое молчание.

— Ты смотри, как шпарит! — со звяканьем размешивая сахар в стакане, Авенир Севастьянович пытается сбить эту неловкость. — Километров, пожалуй, восемьдесят пять — девяносто. Как думаете, Иван Иванович?

Толстяк, придвинувшись к окну, смотрит на большие свои часы, широкий ремешок которых плотно охватил волосатую руку, шевелит губами, что-то высчитывает.

— Побольше будет, — решает он, принимаясь за чай. — От столба до столба — пятьдесят метров, мы проскочили их за... да, за полторы секунды. Ну, может, на десятые я ошибся. Так что километров сто десять — сто пятнадцать в час катим.

— Лучше б потише, — Лариса зябко передергивает плечами. — Куда так спешить?

Она пьет чай мелкими, вялыми глотками. Стакан от быстрого хода поезда легонько позвякивает в просторном подстаканнике. Снова наваливается тень и грохот встречного поезда, мелькают короткие, как вспышки, просветы между вагонами.

— Смотри, как работают! — Авенир Севастьянович благодушествует, привалившись спиной к стенке купе. — Минуты, наверное, не прошло — опять встречный.

— Какой там работают! — не разделяет его восторгов Иван Иванович, отирая носовым платком студенисто подрагивающий подбородок. — Поезда опаздывают, грузы не вывозятся... «Россия» на сколько сегодня в Прикамск опоздала, а, Лариса?

— Почти на три часа, — женщина вздохнула. — Я прямо измучилась вся.

— Вот, пожалуйста! В ее-то положении.

Состав несся сейчас по какой-то станции, в коридоре между стоящими грузовыми поездами.

— Вон они, горемычные, загорают, — покачал головой Иван Иванович. — А вы говорите, Авенир Севастьянович, работают. Да за такую работу... Эх! Забили все станции товарняками и в ус не дуют.

Напоив пассажиров чаем и перемыв посуду, Людмила принялась было за книгу. Но не читалось. Роман попался скучный: где-то на Севере тянули газопровод, строители все время спорили по каким-то не очень понятным производственным вопросам, не хватало труб, мешали комары...

Людмила захлопнула книгу, некоторое время бездумно смотрела в окно на мелькающий зеленый лес. Потом встала, прибралась в «служебке», в коридоре, возле титана. Подумала, что не мешало бы пропылесосить ковровую дорожку и в общем коридоре, но решила, что сделает это после Красногорска.

Подивились себе: что это с ней? Обычно, если наметила что, сразу делала. А тут...

После того, что она узнала от Светки, как-то нехорошо, гаденько было у нее на сердце; казалось, и на нее студент этот смотрит теперь иными глазами — все вы, мол, такие... Да что она, Дынькина, в самом-то деле! Себя позорит и ее еще впутывает, деньги протягивает. А дальше что?.. Нет, надо сходить к Рогову, сказать.

Людмила вскочила, шагнула в тамбур; через несколько вагонов — начальник поезда. Она скажет Рогову, что так, мол, и так, Степан Кузьмич, безбилетника везем, а напарница моя, Дынькина...

Дверь в следующий тамбур Людмила не смогла открыть — на замок, что ли, кто-то закрыл? Но с какой стати — день ведь! Хотя что это она? — ключ же в кармане.

Пальцы нащупали уже его, но... Людмила вернулась в свой вагон — не пошла, не смогла идти дальше.

«Что ж, выходит, капнет она на Светку? Та ее как сестру встретила, перезнакомила со всеми, доверилась. После поездки договорились встретиться у Людмилы дома, посидеть...

Да и студент этот... Ну штрафанут — а у него, может, в кармане-то всего капиталу — каких-нибудь два трояка. На стипешку-то не больно развернешься.

Нет, нельзя идти к Рогову...»

Дверь служебного купе открыта, за нею то и дело кто-нибудь возникает: девочка с белым бантом на аккуратно причесанной голове принесла пустой стакан и писклявым вежливым голоском попросила извинить за то, что «задержали посуду» («Хорошо, хорошо», — кивнула Людмила); чернявый матросик с темным пушком на верхней губе без дела топтался в коридоре, в сотый уж, наверное, раз перечитывал расписание в рамке на стене; прошаркал старик в полосатой пижаме, закрылся в туалете, стал кашлять там — сухо и надсадно; парень в майке из второго, кажется, купе вышел в коридор, закурил — Людмила, выглянув, сказала ему, что курить надо в нерабочем тамбуре, и парень послушно ушел...

Так текли ее минуты, привычные, в чем-то друг на друга похожие. Вагон мягко, монотонно покачивало; где-то совсем близко раздавался время от времени гудок электровоза — машинисты кого-то предупреждали там, впереди.

«Дай адресок, а?» — вспомнила вдруг Людмила слова патлатого этого белобрысика («А ведь верно, белобрысик и есть»), усмехнулась, помотала головой. Надо же, первый раз увидел — и адресок ему...

С полотенцем в руках встала в коридоре молодая женщина, что садилась в Прикамске. Людмила исподтишка рассматривала ее. Привлекало лицо: спокойное, чисто-белое, сосредоточенное на какой-то хорошей, видно, мысли — время от времени женщина чему-то улыбалась. Она стояла боком к Людмиле, заботливо берегла живот, сторонясь и прижимаясь к стенке, если кто-нибудь проходил. На согнутой в локте руке женщины висело белое, аккуратно свернутое полотенце, им она тоже прикрывала живот. Другой рукой пассажирка машинально теребила ворот зеленого своего платья, которое очень шло к ее гладко зачесанным желтоватым волосам, схваченным на затылке заколкой-бабочкой. Большие выразительные глаза придавали всему облику женщины какую-то умиротворенность.

— Вы бы отдохнули пока, — обратилась Людмила к пассажирке. — Посидите у меня. Старичок что-то застрял там.

Пассажирка кивнула в ответ, охотно шагнула в «служебку». Села рядом с Людмилой, положив на голые розовые колени полотенце.

— Вас Ларисой зовут, да? — спросила Людмила, испытывая удовольствие от соседства этой женщины — веяло от нее чистотой и душевным покоем. — Я слышала, вас мужчины в купе называли.

— Ага, Ларисой.

— Слышь, Лариса! — Людмила придвинулась, понизила голос. — А беременной... хорошо?

Лариса смутилась, опустила глаза.

— Нет, наверное... Все глядят на тебя...

— Ну, это понятно, — Людмила зарозовела. — А вообще-то? Мамой же скоро будешь, мужу сыночка родишь.

— А, вон ты про что... Знаешь, Володька совсем по-другому ко мне относиться стал. Раньше мы тоже хорошо жили, ты не думай, а как узнал, что я... Ой, что было, Люд! Радовался — ужас!.. Теперь дохнуть на меня боится, делать дома ничего не дает, по магазинам сам бегает... Отпускать вот к маме и то не хотел.

— Ты надолго?

— Нет, недельки на две. Телеграмму дала, мама встретит. От вокзала недалеко, минут десять идти...

— Ничего, доедем.

Людмила сказала эти слова ободряюще и тайно вздохнула: она по-хорошему завидовала счастливой этой Ларисе.

— Ну а ты... когда думаешь? — в свою очередь спросила Лариса.

— Надо сначала замуж выйти, — Людмила рассмеялась.

— Дружишь с кем-нибудь?

— Дружила...

Стукнула дверь туалета. Старик, посвежевший от воды, с полотенцем, переброшенным через плечо, зашаркал по коридору в глубь вагона.

Лариса поднялась, оправила платье.

— Пошла я. Умоюсь да полежу, наверное. Умаялась на вокзале...

Встала и Людмила. Стояли рядышком, смотрели друг на друга с хорошими улыбками.

— Приходи, Лариса. Я тебя чаем с клубничным вареньем угощу. Мне мама целую банку в дорогу дала.

— Спасибо. И ты к нам приходи. У нас весело, мужички мои все про высокие материи спорят.

Вагон сильно качнуло на кривой, Лариса ойкнула, хватаясь свободной рукой за дверной косяк, а Людмила поддержала ее, по-матерински строго посоветовала: «Ты смотри, крепче держись. А то как раз...»

Перед станцией Шумково за контроллер сел Санька. Борис уступил ему «правое крыло» электровоза со спокойной душой: парень закончил железнодорожный техникум, пять месяцев ездит помощником, сдал уже в депо экзамен на право управления. Еще месяц — и можно будет говорить с машинистом-инструктором Щипковым о пробной поездке, Тогда, после нее, останется еще один экзамен — в управлении дороги, перед государственной квалификационной комиссией, и — считай — права в кармане. «Считай» потому, что и с ними еще не каждому машинисту доверят самостоятельную работу. Саньке предстоит поездить со Щипковым, доказать свои знания и умение управлять поездом на практике. И уж если машинист-инструктор не найдет к чему придраться... Конечно, маловато еще у Саньки опыта, бывает, теряется по мелочам. Но это пройдет. Поездит сам, почувствует, что значит за спиной семьсот — восемьсот человеческих жизней... А сейчас пусть посидит за контроллером. Перегон здесь спокойный, скорость невысокая — девяносто, машинист рядом стоит, успеет, в случае чего, все взять в свои руки.

Они поменялись на ходу. Санька ящеркой скользнул на место машиниста, положил руку на колесо контроллера, подмигнул Борису — здорово, мол! Борис нахмурился — не дури, парень, посерьезней, людей везешь. И Санька уселся поудобнее, сосредоточился, впился глазами в бегущие навстречу рельсы.

Шумково встречало «Россию» двумя желтыми сигналами светофора.

— Ну, кажись, тормозят.

— Похоже.

Санька даже привстал от огорчения. Надо же! Так хорошо ехали, двенадцать минут нагнали. Эх!

Втянулись на станцию, проползли по боковому пути мимо деревянного, старинной постройки вокзала, крыша которого напоминала шлем; стихли где-то под последними вагонами стрелки. На выходном светофоре тлел красный, и заныли, завздыхали тормоза, тягуче хлынул из магистрали воздух. Все медленнее ход поезда... Стала «Россия». И тотчас распахнулись двери тамбуров, посыпался из вагонов народ — что сидеть в духоте! Деревянный перрон вмиг заполнился разминающимся людом: кто к киоску с газированной водой кинулся, кто курево стал искать, а кто просто так стоял, на станцию глазел... Борис с Санькой осмотрели локомотив, вернулись в кабину. Санька поглядывал в окно, в сторону первого вагона; помахал сошедшей на землю Людмиле.

— А ничего она, — одобрил Борис. — Только... она москвичка, наверное...

Санька промолчал, пожал плечами — что он мог на это сказать? Сменил разговор:

— Надо же: Ключи проскочили, а здесь поставили. Литерный, что ли, за нами гонится?

— Да какой там литерный! — Борис вытянулся в кресле, отдыхал. — Забито, наверное, впереди.

— Скорый все же, Борь... Ты бы спросил у дежурного по станции — что там?

— Давай спросим.

Шилов взялся за рацию.

— Шумково!.. Дежурный!

— Ну? Чего орешь? — раздался близкий и недовольный чем-то голос.

— Машинист скорого говорит. Надолго поставили?

— Постой пока. Диспетчер приказал.

Послышалось раздраженное клацанье трубки..

— С этим не поговоришь.

— Да уж...

Борис высвободился наконец из кителя, вздохнул свободнее. Распахнул настежь форточку: жара донимала эту маленькую станцию Шумково, обрушилась теперь и на замерший поезд. Кабина сразу стала нагреваться, сильнее запахло разогретым машинным маслом.

— Кваску бы сейчас холодненького...

— Не помешало бы... Может, сходить, Борис? — Санька с готовностью вскочил, напялил на лоб фуражку, висевшую на самодельном крючке сбоку, под руками. Засуетился: — Квас тут, конечно, вряд ли найдешь, но хоть газировочки!

Столько нетерпения было в Санькином лице, так возбужденно и красноречиво горели его глаза, что Борис рассмеялся.

— Беги, беги. Не терпится с проводничкой поболтать? Только посудинку возьми, во что газировку-то брать будешь?

Санька выхватил из лежащего своего портфеля небольшой термос, потряс им возле уха — чаю там, кажется, не было. Торопливо шагнул из кабины.

— Одна нога здесь — другая там! — крикнул ему вслед Борис.

— Само собой! — Санька скатился уже с лесенки.

— Скоро поедем, механик? — спрашивает его кто-то подошедший к электровозу.

— А вот сбегаю сейчас за газировкой и поедем.

— Да что толку у него спрашивать? — слышит Борис. — Видите: красный горит.

— Горит, черт бы его побрал! — голос густой, сердитый. — Каких-то триста пятьдесят километров проехать не могут... Из всего проблему сделали. Да раньше по железной дороге — вспомните, Авенир Севастьянович, вы-то, Леня, молодой, не помните, наверное... вот я и говорю: раньше по приходу поезда...

Голоса разговаривающих мужчин стали удаляться, и Борис не расслышал конца фразы. Заинтересованный, высунулся в окно — три пассажира шли по перрону.

— Да, раньше по появлению моего электровоза на станции часы проверяли, — сказал им вслед Борис — А нынче...

В густой перронной толпе он поискал глазами помощника, гадая, куда бы тот мог двинуть в поисках газировки. На станции этой, Шумково, раньше они никогда не останавливались, где находится киоск с водой — бог его знает.

У первого вагона, сунув свернутые флажки под мышку, стояла стройненькая та проводница, разговаривала с какой-то женщиной. Почувствовав на себе взгляд, она подняла на машиниста глаза, сдержанно улыбнулась, как улыбаются друг другу малознакомые люди, и Борис невольно ответил ей тем же. На душе у него от этой улыбки стало хорошо, и он признался себе, что проводничка в самом деле милая деваха.

«А Лысков все же зря на меня зуб заимел, — некстати вдруг вспомнил Борис. — Самоконтроль — штука важная. В других депо почему-то доверяют локомотивным бригадам, а у нас уперлись — и все тут».

Пришло на память начало этой истории. Где-то Борис прочитал — в «Гудке», кажется, — что на одной из дорог машинисты многих депо ездят на самоконтроле — им разрешают самим расшифровывать скоростемерную ленту. На ленте этой, как на кардиограмме, все можно прочитать: с какой скоростью по какому участку ехал, где и как тормозил, выполнял ли предупреждения путейцев, применял ли рекуперацию[3], — в общем, как бы отчет машиниста о своем мастерстве и дисциплинированности. Стоит только опытному расшифровщику глянуть на ленту, сразу ему ясно: работал машинист со старанием и ответственностью или — так себе. Но бумажная эта лента обижала Бориса — почему, собственно, ему не доверяют? Да, сама лента, конечно, нужна: в спорном вопросе — она единственный документ, который может рассказать: правильно или с нарушениями вели поезд. И пусть она себе существует, пускай пощелкивает на ходу скоростемер — с ним даже уютнее как-то в кабине электровоза. И потом самому любопытно: не проморгал ли чего? Мог и отвлечься, конечно, особенно в конце поездки — устаешь все же. Но проверять себя — самому.

Однако начальник депо — ни в какую. «Что вы с этой идеей носитесь, Шилов? Что вам больше делать нечего? Сочтем нужным — сами всех вас на самоконтроль переведем!..» Ну, и так далее. Короче — не доверяют. Сознательности, мол, не хватает, подрасти еще надо.

Борис раз на собрании локомотивных бригад выступил, другой... Лысков вроде и не слышит. Сидит на сцене, бумажки перебирает. Тогда Борис прямо в кабинет к нему. Убедил вроде. Самоконтроль — «ленту чести» — для начала лишь пятерым машинистам доверили: Шилову, Синицыну, Спехову... Да и то — надо же додуматься до такого! — потихоньку их ленты все же проверяли. Дескать, доверие доверием, а развернуть лишний раз ленту не повредит. Тогда уж Борис речь закатил, на партийном собрании. Попало Лыскову. А машинистов с самоконтролем скоростемерной ленты прибавилось. Но с того времени отношения Шилова с начальником депо испортились. Лысков замечать стал только плохое, никогда Бориса не похвалит, не подбодрит. Уж на что полнехонек тогда красный уголок был, в день приезда Климова, замминистра, так Лысков не кого-нибудь, а его поддел: сними, мол, Шилов, фуражку. Все в фуражках сидели, а Шилова только и увидел.

Борис все же одернул себя: ну чего придираешься? Пал на тебя глаз начальника депо, вот и сказал. Ехал бы — не вспоминал бы о всякой ерунде. От безделья все эти мысли.

Ладно, пускай он тут не прав. А с шефством над электровозами что получилось? Ясно же, что ЧС-2 — не паровоз, по всей дороге туда-сюда мотается, неделями в депо не заходит. Глаз да глаз за каждым нужен. Наездников развелось — конца не видно. Приехал, сдал машину сменщику и — привет! Что там дальше с электровозом будет, как он себя чувствует — одни слесаря на ремонте знают. А почему бы им, машинистам да помощникам, не взять себе хотя бы по одному локомотиву? Ну, шефство над ним. И пару бы раз в месяц, допустим, прийти в депо, глянуть на него, как, мол, живешь-можешь? Смазать там, отрегулировать...

Лысков в этот раз даже обрадовался. Вот молодец, говорит, Шилов. Хвалю и приветствую твой почин. Поддержим и распространим. А подшефного — сам себе выбирай. И листок перед глазами положил, с номерами электровозов.

Ну что: назвался груздем — полезай в кузов. Борис номер ручкой подчеркнул — 35, сам столько лет на свете прожил. Знал бы, конечно, что так обернется, другой бы электровоз выбрал... Оказывается, «тридцать пятый» второй месяц на ремонте, нет комплекта проводов — пожар был небольшой в высоковольтной камере. Вот уж потешились над Борисом в депо. Главное, Лысков велел на каждом закрепленном электровозе фамилию машиниста написать. У других шефов все честь по чести идет, локомотивы работают себе, а «тридцать пятый» стоит, как... ну, как бревно в глазу: каков, дескать, шеф, такова и машина. Придут они с Санькой, походят, походят вокруг «дээски», ну, вытрут там пыль, кабину, например, со стиральным порошком вымыли, кресла подремонтировали... а главное-то дело, смена проводки, стоит. Лысков одно: нет комплекта. Борис и так уж, и этак... Но проводов действительно не было, кто-то уж потом в Новосибирск ездил, на завод, — привез. Сделали быстро слесаря с электриками, да и они с Санькой помогали. Где, интересно, сегодня их «тридцать пятый»?

Вот еще факт: полтора года назад Борис пассажирские водил, и не на главном ходу, — на Горнозаводском. Вечером дело было, скорость от станции Камень только начали набирать. Вдруг видит: поперек пути — шпала. То ли забыл кто, то ли схулиганил... Борис тормозить, все нормально, — стали. Шпалу скинули под насыпь, дальше поехали. Доложил о случившемся рапортом начальнику депо, Лысков им с помощником (Борис тогда не с Санькой работал) по пятнадцать рублей выписал — премия за предотвращение... ну, крушения, конечно, не было бы, разбили бы что-нибудь в электровозе. Помощник доволен остался, а Бориса эта премия обидела — приказ ведь о поощрении одна бухгалтерия видела... Пошел и вернул деньги. Шуму было!..

Вот и не ладят они с начальником депо. Внешне это и незаметно, а Борис чувствует: не любит его Лысков. То ли выскочкой считает, то ли еще кем. Поговорить с ним по душам, что ли? Мол, Юрий Васильевич, что уж вы так коситесь на меня? Работаю, стараюсь, а от вас словно холодом тянет...

Да нет, не получится разговора. Лысков найдет что сказать. Выдумываешь, скажет, Шилов. Разве не поддержал я тебя с тем же шефством? Разве не похвалил в праздничном приказе? Работай, Шилов, работай. Не морочь себе голову.

Что тут скажешь? Ничего. Все правильно. А душа вот — не на месте. Нет, надо все же сходить к Лыскову, надо.

Сзади, с левой стороны поезда, нарастал гул приближающегося состава, и Борис перешел к левому окну, высунул в него голову. Окутанный сизым дымком и пылью, часто и тревожно сигналя — станция! — на полном ходу летел грузовой, — цистерны. Все ближе, ближе красные горизонтальные полосы на широкой груди электровоза, все громче, отчетливее рык его мощных двигателей. Мелькнула на мгновение кабина с приоткрытым стеклом и за ним — довольное, улыбающееся лицо машиниста: загораешь, дескать, «Россия»? Ну-ну, загорай, а мы вот едем. И вслед за этой явно поддразнивающей ухмылкой машиниста ворвался в кабину запах разогретой, душной нефти. Борис захлопнул окно, озадаченно смотрел, как мелькали за ним чумазые круглые цистерны. «Вот так литерный! — расстроенно думал. — Мы тут с Санькой головы ломаем, что да как, а кто-то бочки эти вперед сунул...»

— А вы говорите скорость давайте, товарищ Климов, — уже вслух прибавил Борис.

Перед глазами его закачался красный круг хвостового ограждения — состав цистерн умчался. В тот же момент послышался скрип щебня, потом звякнуло — вернулся Санька. Подавая машинисту термос, кивнул вслед цистернам:

— Чокнулись диспетчера, не иначе.

Борис молча согласился с ним; отвинтив пробку термоса, пил из горлышка тепловатый сладкий лимонад. Потом, вытерев губы, снова взялся за трубку рации.

— Шумково! Дежурный!

— Ну?! Опять ты?!

— Я. Вы что это — нас держите, а грузовые...

— Я ж тебе сказал, — сердится трубка, — диспетчер вас поставил, Бойчук. Значит, стой и не рыпайся. И кишки мне не мотай. Велят мне выпустить тебя со станции — открою сигнал, и поедешь как миленький... И чего человеку не сидится?.. Чайку б попил.

— Да иди ты со своим чайком! Ехать надо. Люди вон на жаре...

— Люди, люди... Ты ему — белое, а он тебе...

Рация отключилась.

Борис, знаком велев Саньке: приглядывай тут, я скоро, — спустился с электровоза, побежал к зданию станции — одноэтажному, с двумя большими квадратными окнами.

За пультом, слегка развалившись в кресле, сидел дежурный — редковолосый, в форменной рубашке с подвернутыми рукавами и расстегнутым воротом. Поверх пульта, над круглыми, с шустрой секундной стрелкой часами, лежала красная, с покосившейся кокардой фуражка, рядом с нею, в развернувшейся жесткой бумаге — какая-то еда. Тихо ныла аппаратура, в комнате дежурного стоял специфический запах разогретых ламп, металла, проводов.

— Прискочил-таки, — неодобрительно сказал дежурный, всем корпусом поворачиваясь на вращающемся стуле к машинисту. Глаза его из-под набрякших, тяжелых век смотрели насмешливо, с ожиданием.

— Дай-ка я диспетчера вызову! — взвинченно потребовал Борис.

— Вызывай. Вон по тому.

Шумковский дежурный зевнул, не прикрывая рта и не отворачиваясь, равнодушно слушал, что говорит по телефону машинист диспетчеру. Глядя в широкое окно, вяло поинтересовался:

— Ну, выпросил зеленый?

Борис расстроенно махнул рукой.

— Сказал, что еще два состава цистерн догоняют. Зашились где-то с наливом, приказ такой.

— Ну вот. А ты пупок рвешь. Отдыхай.

— Какой тут отдых! Гнал, гнал, думал опоздание сократить... Знаешь, на сколько мы опаздываем?.. А мне, между прочим, и домой надо.

На пульте зазвенел звонок, дежурный потянулся к трубке, выслушал кого-то, постепенно багровея, и зразу же перешел в крик:

— Я тебе, Хворостенко, еще утром сказал: три вагона с удобрениями поставь на подъездной путь мелькомбината, совхоз успеет их выгрузить... Ну, если ты по-русски не понимаешь, то я тебе по-вашему, по-хохляцки скажу: слухай ухом, а нэ брюхом!..

Борис, под продолжающийся крик дежурного, вышел на перрон. Жара, кажется, еще прибавила: во эту было сухо, горчило — не мешало бы снова напиться. Но как выстоять такую очередь — вон, в три хвоста вьется. А без очереди тискаться... Увидев железнодорожника, пассажиры наверняка заведут не очень лестный для него разговор, изругают, чего доброго. Нет уж, попьет он лучше воды из фонтанчика — дешево и сердито.

У электровоза, когда он подошел к нему, стояли три женщины в рабочей одежде — желтые куртки, мешковато сидящие на бедрах серые брюки, грубые ботинки на ногах — осмотрщицы вагонов. Одна из них, круглолицая, в кокетливо повязанном платочке, встретила Бориса игривой улыбкой.

— А вот и машинист. Ишь сердитый какой... Мы уж тут с помощником твоим познакомились. Оставил бы его нам. А то в Шумкове женихов нету.

Она подняла смеющееся лицо к окну кабины, откуда свесился с улыбкой на губах Санька.

— Да и сам оставался бы, чего там! — подхватила другая женщина. — Невесты наши — что надо!

— Вы б, невестушки, уехать нам быстрее помогли, — суховато сказал Борис — Людей только мучаем.

— Да я бы всю жизнь так мучилась! — захохотала круглолицая. — Сиди себе в купе, вино трескай да лясы точи. Верно, Наташ?

По ту сторону поезда опять загрохотали цистерны.

— Пошли, девки, — позвала третья женщина, молчавшая до сих пор. — А то мастер хватится нас. Все равно тут каши не сварите.

Засмеявшись, осмотрщицы пошли кучкой.

— Все старания коту под хвост, — сказал Санька, прочитав на лице машиниста, что загорать тут еще да загорать. — Двадцать девять минут стоим.

— Еще один состав будет, — в тон ему со вздохом проговорил Борис, почти с ненавистью глядя на красный, раздражающий глаз светофора. В нем жила надежда: может, задержался где этот третий состав, может, выпустят их сейчас со станции?

Но, увы, зеленый не загорался.

А солнце между тем палило вовсю, жгло шею, горячо обнимало плечи. В высоком голубом небе — ни облачка, лишь тянулась над самой головой широкая, заостренная впереди полоса — след реактивного самолета.

— Во рисует! — восхищенно сказал Санька, перехватив взгляд машиниста. — Ни диспетчеров тебе, ни светофоров.

— Ну, положим, диспетчера у них тоже есть, — отозвался Борис, поднимаясь в кабину.

Он сел в нагретое солнцем кресло, нервно побарабанил пальцами по подлокотнику. Сказал решительно:

— Утром в отделение дороги пойду. Найду этого Бойчука, спрошу: о чем он думает? Скорый поставил, а цистерны гонит...

День своего рождения Желнин (именно о нем вспомнил он, когда говорил с Гвоздевой) решил отметить в ресторане. Закончив к обеду неотложные дела, он блаженно потянулся в кресле, не обращая внимания на мигающий красный огонек переговорного устройства — кто-то настойчиво вызывал его.

«Да-а, вот и сорок шесть, — размягченно думал Желнин. — Давно ли было двадцать шесть, потом прибавилось еще десять... Скоро и полувековой юбилей. Не успеешь оглянуться, как...» В этом месте мысли его порвались, забежали в тупичок. Он напряженно хотел представить себе: как, по какому пути может пойти его дальнейшая жизнь, но ясности не было. Конечно, он с полной уверенностью мог сказать себе, что будет работать на родной железной дороге, руководителем, возможно, и в прежней должности, но... Желнин крепко, надежно чувствовал себя первым замом начальника крупнейшей в стране дороги, знал, что хотел и мог быть в этой роли и дальше, однако червячок тщеславия уже давно точил его, заставлял ревниво поглядывать, что и как делал Уржумов. Где-то глубоко, тайно жила в нем мысль, что он, Желнин, сделал бы работу Уржумова лучше — напористее, смелее. Казалось ему, что требовать с людей начальнику дороги следует более жестко. Транспорт есть транспорт, и здесь, как в добрые старые времена, должна быть железная дисциплина. Демократия, призывы — это, конечно, хорошо, и все же полностью доверять сознательности людей... нет, не наступило еще то время. С людей надо спрашивать, спрашивать строже!..

Как первый помощник Уржумова, его правая рука, Желнин понимал, что должен больше проявлять инициативы в собственной работе и, в конечном счете, в работе всей дороги, потому что он практически решал многие эксплуатационные вопросы. Но последнее время Желнин все осознанней что-то берег в себе, добиваясь, конечно, исполнения приказов Уржумова, но не переступая граней, за которыми вполне мог бы усилить эти приказы на пользу дела. Это «что-то», оберегаемое им, заботливо пряталось от чьих бы то ни было глаз, ни словом, ни намеком не прорывалось наружу — в разговоры, оценки решений, принимаемых Уржумовым. Желнин механически повторял начальника дороги, взял даже его манеру говорить, изредка лишь срываясь на селекторных совещаниях или разносах в своем кабинете. Внешне же — он был тенью Уржумова, его производственным близнецом, прекрасно понимая, что придраться к его действиям невозможно, корить его не за что.

Работали они с Уржумовым уже восемь лет, с тех пор, как Константин Андреевич, бывший начальник Красногорского отделения, к удивлению многих, сразу стал во главе всей дороги, перескочив одним махом всю управленческую лестницу. Желнин и тогда был первым замом и, провожая на министерскую работу бывшего начальника дороги Богданова, спокойно и уверенно готовился на его место. Но вдруг один из подчиненных стал над ним головою выше, и его волю он обязан был исполнять с того памятного дня. Уржумов, вероятно, догадывался о мыслях и чувствах своего первого заместителя, постарался сгладить тот психологический барьер, который возник между ними в первые дни совместной работы, и Желнин не стал упрямиться, пошел на сближение, хорошо понимая, что, начни он действовать новому начальнику дороги «в пику» — откровенно или скрытно, это значения не имело, — пострадает скорей всего его собственная голова, пусть и заслуженная. Неизвестно тогда еще было, захочет ли Уржумов оставить Желнина на роли первого зама, не пометет ли его «новая метла»; но Уржумов не стал ничего менять в аппарате управления, обошелся с Желниным ласково и повел себя с ним доверительно. Оба они вскоре успокоились, привыкли к новому положению вещей, и Желнин, казалось, на несколько лет забыл о себе. Дело, только дело... Но вот затяжной, серьезный сбой в работе дороги, вскрывший и просчеты министерства, и их собственную успокоенность, — теперь надо было браться за дела засучив рукава. И снова шевельнулось в Желнине ревнивое чувство, снова всплыла и разлилась желчью упрямая мыслишка: а почему, собственно, он должен работать на Уржумова, помогать ему выпутываться из этой сложной ситуации?

Мысль эта, наматывая клубок других, ей подобных, лишила Желнина покоя. Опять родилась в нем смутная надежда возглавить дорогу. Да, Уржумов был неплохим начальником отделения, этого не отнимешь, но дорога — другие масштабы, другие требования, и прошлой славой тут не возьмешь. К тому же пятьдесят восемь — солидный возраст, человек на пределе, и этого обстоятельства в министерство да и в обкоме не учитывать не могут. Разумеется, может повториться история человека со стороны, возьмут и пришлют начальника с какой-нибудь другой дороги, и ничего тут не поделаешь. Но все равно надо что-то предпринимать, не сидеть сложа руки — под лежачий камень вода не потечет. При случае напомнить о себе в министерстве, заручиться поддержкой обкома партии, проявить себя. Правда, кое-что уже сделано: лежат в тайниках его памяти кое-какие серьезные мысли о реконструкции дороги, об организации перевозочного процесса, взаимодействия с клиентами — при случае он бы выложил эти мысли: вот что поможет Красногорской дороге... Но сказать это нужно в соответствующей обстановке, при больших людях, чтобы они оценили: а ведь голова этот Желнин... Швыряться же своими идеями просто так — нет уж, увольте. Придет его час, придет. Если судить по звонкам Климова, в министерстве расположены к нему, Желнину, ценят его как опытного и квалифицированного специалиста, чувствуют, что есть в нем запал, есть. А сейчас не время, нет. Начни он работать лучше — результаты припишут Уржумову; сбавь усердие — накажут, пожалуй... Да, положение прямо-таки дурацкое. Вот и остается одно: работать, как работал. Даже если Уржумов и дотянет эту пятилетку, то все равно ему, Желнину, будет к тому времени только пятьдесят.

Еще раз мельком глянув на мигавший огонек переговорного устройства, Желнин вышел из кабинета. В приемной он на ходу сказал повернувшейся к нему Татьяне Алексеевне, что поехал обедать и будет через час. Пока шел по прохладному, сумрачному коридору управления, подумал, что не до конца выполнил обещание, данное симпатичной той женщине из Вогольска, — цистерны удалось, продвинуть лишь под Красногорск. Приказать же Степняку двигать их дальше в ущерб и без того сложной поездной обстановке на узле он не мог, не имел права: когда начнут разбираться у начальника дороги с выполнением графика движения поездов (а такие разборы стали систематическими), всплывет, что «Россию» в этот день придержал первый зам, Желнин. И зачем это ему нужно? Как потом объяснять? Что у Вогольского завода горел полугодовой план по наливу, что просить о цистернах приезжала милая шатенка, и он, Желнин, не устоял перед ее чарами, тем более что двадцать девятого числа был день его рождения?! А, бог с ней, с этой женщиной. Завод ее цистерны получит, конечно, только не тогда, когда им этого хочется, а с опозданием. Но, если бы не ночной сбой на Красногорском отделении да не опоздание той же «России», он бы вмешался более решительно. И все бы прошло тихо-мирно, а он не оказался бы перед... как ее?.. да, перед Капитолиной Николаевной болтуном. А так пришлось Степняку сказать, чтобы «Россию» не держали, отправили из Шумково и вообще постарались ввести «двойку» в расписание. Только, пожалуй, раньше надо было это сделать, до селекторного совещания...

Желнин остановился на высоком каменном крыльце управления, пряча глаза от яркого, слепящего солнца. Перед крыльцом полукругом стояли служебные и личные машины, зеленый сквер за ними поник от зноя, слабо шевелил пожухлой листвой деревьев. Заметив хозяина, из ряда машин выскочила малиновая, сверкающая краской и никелированными частями «Волга», мягко и быстро подкатила к крыльцу, встав в послушном и нетерпеливом ожидании.

Желнин сошел с крыльца, погрузил свое рыхловатое тело в податливое сиденье, сказал шоферу — молодому улыбчивому парню, державшему баранку руля сильными загорелыми руками:

— В «Старый замок».

Больше он ничего не говорил всю дорогу, хотя шофер, поругивая пешеходов, явно вовлекал его в разговор, пытаясь, видимо, объяснить себе: почему это Василий Иванович решил нынче обедать в ресторане, а не дома. Впрочем, дома его, кроме пожилой домработницы, никто не ждал...

Выйдя из машины у подъезда лучшего в городе ресторана, Желнин велел шоферу подъехать минут через сорок и вошел в стеклянную, услужливо распахнутую перед ним швейцаром дверь.

В наполовину пустом зале он выбрал дальний стол, сел спиной к входу — не хотел, чтобы кто-нибудь из знакомых видел его, напрашивался в компаньоны. Заказал подошедшей официантке шампанского, фруктов, потом передумал, ощутив голод, попросил принести немного водки, жареного мяса и минеральной воды. Говорил все это в стол, не поднимая головы, смотрел на фартук официантки, на мясистые ее руки с подрагивающим обтерханным блокнотом. Официантка переспросила, сколько именно водки, ушла. А Желнин отдался невеселым своим мыслям, которые в праздничный для него день явились густой толпой — непрошеные и навязчивые... Странно, но никто на работе не вспомнил о том, что нынче у него день рождения. Это задевало. Конечно, дата не круглая, и заикнись кто-нибудь о его дне рождения, он бы отмахнулся и не терзался теперь. Но никто не вспомнил, все словно воды в рот набрали, даже верная его секретарша, Татьяна Алексеевна, которой он сделал много добра. Напоминать же о дне своего рождения неприлично, это походило бы на подсказку каким-то образом отметить его...

Желнин до сих пор не мог забыть чувства досады и неловкости, испытанного в ту пору, когда, будучи еще начальником Рудненского отделения дороги, на другой день после своего тридцатипятилетия с обидой сказал кому-то из своих подчиненных, что, мол, уборщицам и то дни рождения отмечают, а ему, НОДу, даже открытку на стол не положили. Сказал и забыл. А к вечеру, смущенные и, очевидно, убегавшиеся за день, явились в его кабинет две активистки из месткома — председатель, сухая, желчная женщина в очках, и казначей — с насмешливыми бегающими глазами. Предместкома виноватым голосом стала поздравлять его со вчерашним днем рождения, а ее помощница, не пряча насмешки, прочитала по бумажке какие-то дикие стихи о долголетии начальника и связанном с этим благополучии всего отделения. Потом они сунули ему что-то, завернутое в гремящую магазинную бумагу, и торопливо ушли. Желнин, красный от стыда, стал разворачивать бумагу, под которой оказался деревянный хищник — то ли орел, то ли коршун. Птица эта с кривым клювом и свирепыми глазами с ненавистью уставилась на своего обладателя, и Желнин поскорее сунул ее в самый нижний ящик письменного стола. Позже он размышлял: что же значит этот подарок? Какой смысл был в этой злобной птице, пристальный взгляд которой он все время чувствовал даже сквозь толщу стола?

Обидно, но дочери тоже не поздравили его сегодня, не написали хотя бы пару строк. Это все Еленина работа. Сумела девчонок ненавистницами отца воспитать. А за что, спрашивается? Да, бывал резок, несдержан в словах, но сколько можно терпеть откровенную да еще и воинствующую тупость? Он даже согласен был терпеть и дальше, как делал это все тринадцать лет, что жили они вместе. Но Елена в последние годы стала воевать за какие-то новые права в семье, изводила его насмешками, унижала в присутствии дочерей да еще и ревновать принялась, хотя не было ни малейшего повода. А потом и вовсе задурила: разменяла их трехкомнатную отличную квартиру на две соседних, на одной лестничной клетке, пытаясь, видимо, продемонстрировать мужу полную свою самостоятельность и независимость. И Желнин не выдержал, развелся. Елена год примерно спустя спохватилась, зачастила с визитами в его однокомнатную «келью», плакала, просила простить. Но он остался тверд — начинать все сызнова с этой взбалмошной, опостылевшей женщиной не было сил. «Ну ладно! — пригрозила на прощание Елена. — Катю и Лизу в последний раз видишь». И вскоре уехала с девочками в Подмосковье, оставила лишь адрес в бухгалтерии, для алиментов.

Официантка принесла заказ. Молча поставила все на стол, отошла. Села неподалеку так, что краем глаза Желнин видел ее форменное голубое платье, но не видел лица. А что на нем было — догадывался. Видно, официантку задело, что он ни разу не глянул на нее, не улыбнулся, как это принято в ресторанах. Но ему вовсе не хотелось сейчас кому-то улыбаться — не то настроение.

Он налил из пузатенького графина водки, ткнул тонким стеклом рюмки в его бок. «Ну, с днем рождения? — спросил он себя. — Желаю тебе, Василий Иванович...» Покопался в мыслях, проверяя, что же ему хотелось? — и не стал хитрить: как можно быстрее стать начальником дороги, сменить Уржумова.

— У вас свободно, Василий Иванович? — услышал вдруг Желнин знакомый голос.

— Капитолина Николаевна?! Ради бога! — Он вскочил, широким, радушным жестом приглашая к столу неожиданно появившуюся откуда-то Гвоздеву, неловким, суетливым движением руки опрокинув при этом полный почти фужер минеральной воды.

Капитолина Николаевна ахнула, глядя, как на белой скатерти расплывается мокрое пятно, схватила целый пук салфеток и стала быстро промокать стол.

— Ох уж эти мужчины! — с ласковой укоризной говорила она, всем своим тоном стараясь сгладить неловкость.

— Рукавом, что ли, это я? — Желнин растерянно оглядывал китель, потом тоже взялся за салфетки.

— Ну вот, кажется, все в порядке. — Капитолина Николаевна передвинула вазу, прикрыла пятно тарелкой с хлебом.

— Фу-ты, гора с плеч! — облегченно вздохнул Желнин, когда подошедшая официантка взяла у них новый заказ. — А то, думаю, испортил себе праздник, а вам настроение.

— Какой праздник, если не секрет, Василий Иванович?

Гвоздева поставила локти на край стола, подперла кулаками щеки. Смотрела на Желнина широко распахнутыми, ожидающими глазами. В них еще жило то первоначальное почтительное и несколько смущенное выражение, с каким Капитолина Николаевна входила утром в его кабинет, но маленькое происшествие за столом как-то словно бы сблизило их, устранило неминуемую бы в первые минуты натянутость. В душе она была даже рада этому опрокинутому фужеру: целый кусок возможного разговора, предварительно что-то налаживающий, отпал сам собою, как ненужный. Капитолина Николаевна чувствовала себя легко, непринужденно, будто сидела за столом с Желниным не в первый раз.

— Да какой там секрет, Капитолина Николаевна! Скажу... Но только с условием: по рюмашечке.

Желнин коротко прикоснулся пальцами к тонконогой голенастой рюмке, вопросительно глядя на Гвоздеву, и та согласно махнула длинными черными ресницами.

— А я тоже обедать сюда пришла, — сказала она, пригубив вина. — Живу в гостинице, напротив «Старого замка», так что... Вижу вдруг — вы. Не обидится, думаю, если...

— Да о чем вы, Капитолина Николаевна! Рад, очень рад видеть вас за своим столом. Я вот, — он развел руками, — праздную в одиночестве. День рождения у меня сегодня.

— Да?! Вот как!.. В таком случае — поздравляю!

Какое-то мгновение Капитолина Николаевна колебалась, полуобернувшись к своему портфелю; потом решительно достала оттуда первые попавшиеся книги, с улыбкой протянула их Желнину. Тот взял книги обеими руками, радостно их рассматривая.

— Спасибо! Вот за это спасибо, Капитолина Николаевна! Но вы ведь, наверное, себе...

— Не волнуйтесь, Василий Иванович. У меня эти книги есть.

— Ну, в таком случае... — Желнин мягко пожал ей руку, лежащую на столе.

Появилась официантка с подносом, Желнин попросил ее открыть шампанское, и женщина, молча кивнув, вскоре вернулась с пенящейся запотевшей бутылкой.

— Пожалуйста!

— Вот, теперь попразднуем! — Желнин разливал шампанское, терпеливо выжидая, пока осядет в фужерах белая шипящая пена. — Итак, милая гостья... — он поднял бокал.

— С днем рождения, Василий Иванович! — улыбнулась Гвоздева, сблизив бокалы.

Они дружно выпили, стали закусывать, поглядывая друг на друга поблескивающими, потеплевшими глазами.

Капитолина Николаевна, комкая в ухоженных пальцах салфетку, деликатно поинтересовалась:

— Вечером, дома... вероятно, друзей ждете?

— Нет, — грустно ответил Желнин, и тень легла на его лицо. — Дата, знаете ли, не круглая, сорок шесть... Будет вот пятьдесят, тогда уж... Банкет устрою, позову товарищей, вас, милая Капитолина Николаевна, приглашаю.

Гвоздева благодарно закивала головой — спасибо, она понимает, конечно, что все это говорится из вежливости, но все же спасибо...

— Четыре года еще впереди, Василий Иванович. Много воды за это время утечет.

— Да, разумеется. Но приглашения я своего не забуду, имейте это в виду.

— Что ж, буду иметь, — засмеялась Гвоздева.

Желнин снова налил ей шампанского, и Капитолина Николаевна снова с удовольствием выпила — после уличной жары и духоты управленческих кабинетов прохладное слабенькое вино было как нельзя кстати.

— А я в распорядительный отдел ваш ходила, Василий Иванович, — сказала она, понимая, что в этой обстановке самое время поговорить и о делах — в конце концов, она сюда за этим и приехала. — К товарищу Степняку.

— Ну... хорошо, — с неопределенной интонацией протянул Желнин, чувствуя, что в кабинете сказал бы другое: ходить в этот отдел посторонним не разрешалось. — И... что же он вам сказал?

— Он очень любезный человек. — Капитолина Николаевна решила потянуть несколько секунд, чтобы лучше сориентироваться в обстановке; Желнин вроде бы чуть-чуть изменился в лице, нахмурился — не хотел, чтобы она проявляла какую-то инициативу или просто обиделся: я, мол, сказал, что же еще, зачем ходить по кабинетам?.. А Степняк действительно встретил ее очень любезно, когда узнал, что она «от Василия Ивановича», проявил у нее на глазах максимум служебного рвения, приказав какому-то Беляеву «протолкнуть три состава цистерн». — Он сказал, что все в порядке... — договорила она.

Ответа Желнина Гвоздева ждала с хорошо скрытым волнением. Волноваться ей было отчего: мало ли как складывается у них случайное застолье. Здесь он одно говорит, а придет в кабинет... Капитолина Николаевна не раз уже в богатой своей практике убеждалась, что от слова до дела — дли-и-и-ин-ная дистанция, иной раз и не дождешься обещанного. Но Желнин вел себя, кажется, вполне надежно.

— Да... в общем, — закивал он. — Хотя, знаете, могут быть незначительные изменения — сложно у нас сегодня на дороге. — И переменил тему: — Вы, я чувствую, бывали уже в Красногорске?

— Была, — ответила Гвоздева, обеспокоившись этим «могут быть незначительные изменения». Но решила, что больше на эту тему говорить не стоит — не пережать бы. Достаточно на сегодня и того, что сделано. В крайнем случае, если и не выгорит с цистернами, то на будущее пригодится — не последний же раз она сюда приезжает... Эх, хорошо бы вечером уехать домой...

— Василий Иванович, для успокоения души, не разрешите ли еще позвонить вам? — все же не удержала себя Капитолина Николаевна.

— Тогда давайте так сделаем, — Желнин глянул на часы. — У вас в гостинице какой телефон?

— Вот, пожалуйста. Прямо в номере... — она назвала цифры.

— Хорошо, я запомню, — он встал. — Вам никуда съездить не надо, Капитолина Николаевна? Может, купить что? Могу вам на некоторое время дать машину.

— Нет, спасибо.

— И вам спасибо. За компанию!

Они направились к выходу.

— Так я вам позвоню, — сказал Желнин уже в стеклянных дверях, расставаясь с Гвоздевой.

— Буду ждать. Приходите в гости, — Капитолина Николаевна легким поклоном проводила его.

От машины, переложив книги в другую руку, Желнин коротко махнул ей — так коротко, что только она и поняла: ей это предназначено.

— Капитолина... Капочка. Ишь ты! — бормотнул Желнин, усаживаясь в мягкое, удобное сиденье, и шофер удивленно-заинтересованно глянул на своего шефа.

— В управление поедем, Василий Иванович?

— Куда ж еще! — буркнул Желнин.

А «Россия» стояла...

Медленно, изнуряюще медленно тянулись минуты ожидания. Солнце забралось в зенит, жгло немилосердно. Вагоны накалились, температура во всех почти купе была за тридцать. Двери и окна открыты, но это помогало мало — раскаленный сухой воздух неподвижно стоял в тамбурах и коридорах. Лица пассажиров, что оставались еще в вагоне, были красными, лоснились от пота. Давно уже выпита вся вода, и Людмила вновь затопила титан. Хотелось хоть как-то снять раздражение людей, напоить свежим, душистым чаем. Не выдержала жары и Дынькина — вышла, зевая, из купе, заспанная, с недовольным лицом, запахивая на тощем животе халат. Шмыгнула в «служебку», поболтала там полупустым чайником, напилась прямо из его гнутого носика. Минуту-другую посидела за столиком, ероша всклокоченные волосы, и, протирая ладонями глаза, сказала: «Ну и жарища-а... А ты еще кочегарить взялась, Люд!»

Людмила молча отмахнулась: титан что-то стал глохнуть, не было тяги. Она старательно дула в распахнутую маленькую дверцу, и клочья черной, сгоревшей бумаги летели ей в лицо. Огонек наконец взвился, заплясал между тонких щепок, стал лениво лизать их. Потянуло вкусным дымком, титан начал быстро разогреваться, и Людмила успокоенно села рядом с напарницей.

— Что стоим-то? — спросила Светка, глянув в окно. — И что за остановка: Бологое иль Поповка?

В последнем слове она перенесла ударение на первый слог, получилось «По́повка», но такие шуточки были в духе Дынькиной. Откинув голову, Светка захохотала, как делала всегда, когда так вот «шутила». Отсмеявшись, спросила Людмилу:

— Слышь, Люд! Мужик этот, Авенир, из восьмого купе — ничего у тебя не спрашивал?

— Спрашивал. Где, говорит, любовь моя.

Людмила говорила сухо, намеренно подчеркивала неодобрительное отношение к поведению напарницы, но Светка будто и не замечала ничего.

— Ох и жу-ук он! Ох и говорун!.. Такие слова говорить умеет, я тебе дам! Как скажет, да еще в глаза заглянет, да за коленку норовит взять. — Дынькина провела рукой по голому своему колену — медленно, сладостно прикрыв веки — и вдруг кинулась к Людмиле, обняла ее, стала тискать. Зашептала в самое ухо: «Я его дразнила-дразнила, а потом три пальчика вот так сложила и в нос ему — видишь, говорю?» И снова заразительно, весело захохотала, даже закашлялась.

— Ну, пойду переодеваться, что ли? — Светка встала, потянулась, хрустнув косточками — тоненькая, гибкая. Провела ладонями по груди, качнула из стороны в сторону круглый задок, вздохнула наигранно-томно: — Ах!..

— Ладно кривляться-то! — сказала Людмила. И, поборов в себе что-то трудное, прибавила: — Ты... студенту верни деньги. Пускай билет сбегает возьмет. Пока стоим.

— Пхе! — насмешливо глянула на нее Дынькина. — Везла-везла, а теперь — верни? Ну ты, мать, даешь! — и упорхнула.

Людмила снова пошла к титану, приоткрыла дверцу — огонь горел теперь веселее, чай скоро будет готов. Повязав белый фартучек, она взялась за стаканы: поезд когда-нибудь да тронется, соберутся в вагон пассажиры, которые разбрелись сейчас по перрону, и наверняка попросят у нее свежего чайку...

Как все же плохо ходят этим летом поезда! В прошлый раз где-то в Казино стояли, так же вот долго и нудно, изнывали от безделья и неизвестности. Никто сейчас ни в поезде, ни на станции не скажет, когда они отправятся. Знает, наверно, участковый диспетчер, да с чего вдруг будет он отвечать какой-то там проводнице?! Займитесь, скажет, девушка, своим делом, без вас тошно. И будет прав. Не нарочно же он держит «Россию».

Но диспетчеру что, с пассажирами он дела не имеет. А у нее, у проводницы, раз сто уже спрашивали: когда поедем? почему стоим? А что она может сказать? Ничего. Сама не знает. Трудно, ох трудно поездной бригаде ладить в такой обстановке с пассажирами. Вон Рогов, начальник поезда, на перроне ни разу не показался, сидит, бедняга, в своем радиоузле, парится, магнитофон крутит — настроение поднимает. Не до песен сейчас. У всех на лицах... А, что там говорить! Что может быть у человека на лице, когда его томят на такой жаре?

Рогов в это время бодрым голосом стал рассказывать по радио, что их поезд миновал уже две железные дороги, шесть областей, четыре крупнейших в стране реки. Осталось примерно сто километров до границы Европы и Азии; с правой стороны, по ходу поезда, будет пограничный столб, и он, начальник поезда, напомнит об этом уважаемым пассажирам, пусть только они внимательнее слушают радио. Еще Рогов добавил, что в составе поезда есть вагон-ресторан, который, к сожалению, в данный момент закрыт, что у проводников есть шашки, шахматы и домино. Через проводника, если есть желающие, можно дать телеграмму, получить необходимые справки. В заключение Рогов сообщил «уважаемым пассажирам», что их бригада борется за звание коммунистической, и он просил бы написать отзывы о работе в книгу...

— Вот дуралей! — фыркнула Людмила. — Кто же в такой момент об этом просит. Нам и напишут сейчас...

В дверях она столкнулась со студентом. Леня, внимательно глянув на нее, показал зажатую в пальцах сигарету:

— Вот, прикурить бы. Спички кончились.

Людмила шагнула в «служебку», молча подала коробок. Студент прикурил, кивнул, затягиваясь. Потом разогнал дым рукою, всем своим видом показывая, что извиняется, что сейчас же уйдет. Но топтался, не уходил.

— Мне Света сказала... — неуверенно начал он. И вдруг резко, зло рубанул: — Тебе что — не все равно, что ли? Я заплатил, скоро сойду...

— Знаешь что, — тоже начала злиться Людмила. — Билет давай, вот что! Сейчас моя смена. И ничего я о вас с Дынькиной знать не желаю.

Парень недобро глянул ей прямо в глаза, неторопливо развернувшись, пошел к своему купе.

— Курить в вагоне нельзя! — крикнула ему вслед Людмила.

Она спустилась на землю, прошлась вдоль вагона, осмотрела колеса, даже буксу пощупала — внутри у нее что-то дрожало, и рукам хотелось чем-нибудь заняться. «Ну зачем она так делает, зачем?» — ругала Светку.

Впереди по-прежнему горел красный. Дремала в зное станция Шумково, изнывали от жары пассажиры...

Неожиданно Людмила услышала свое имя, подняла голову. Из кабины электровоза приветливо махал ей Санька-белобрысик. Она улыбнулась в ответ, подошла.

— Скоро поедем?

Санька картинно воздел руки к небу — кто знает! Через минуту был уже рядом с нею, заглядывал в глаза.

— Чем занимаешься? Кухаришь?

— Приходите чай пить, — пригласила Людмила, только теперь увидев на себе передник, который забыла снять в вагоне. — Свежего только что заварила.

— Спасибо, в другой раз, — при исполнении! — и приложил руку к козырьку фуражки.

Санька, играя, заважничал, надул щеки, и Людмила не выдержала, рассмеялась. Подыграла ему, закивала головой:

— Ах, да! А я-то! А я-то!

Но тут же стушевалась от прямого Санькиного взгляда. «Еще в Красногорске встретимся, да?» — молча спрашивал он. «Надо ли?»— так же молча отвечала она, хорошо теперь понимая, что пошла в сторону электровоза совсем не случайно...

Вспыхнув, Людмила торопливо кивнула и направилась к дверям вагона — стройная в своем сером форменном костюме, с кокетливо лежащим на русых волосах беретом, со свернутым передником в руках. У ступенек стояли два пассажира из восьмого купе — попутчики Ларисы. Толстяк сразу же набросился на нее с вопросом:

— Скоро мы, наконец, поедем? — И прибавил: — Черт возьми!

Людмила, чувствуя, что раздраженный этот человек может наговорить грубостей, как можно мягче сказала, мол, сама ничего не знает. И лучше не нервничать зря, а пойти и выпить чаю, она только что заварила.

— Чай, чай, — ворчал, отворачивая потное лицо, толстяк. — Что мне ваш чай? Мне некогда! Мне ехать надо, меня ждут!

В тамбуре, с портфелем в руках, показался Леня. Лицо его было решительно и зло.

— Ты чего это? — удивленным вопросом встретил его Авенир Севастьянович. — Сходишь?

— Схожу, — фыркнул тот, не глядя на стоявшую чуть в стороне проводницу. — Вот из-за этой... Пристала, как банный лист.

— Он без билета, — сказала Людмила, чтобы пресечь всякие разговоры.

— Да ну-у? — удивился еще больше Авенир Севастьянович. — Заяц, что ли? «Ну, погоди», да? — засмеялся, довольный своей шуткой.

— Мне из Красногорска все равно километров сорок назад, до Новотрубнинска, — говорил Леня. — Уж лучше электричкой, чем ее выслушивать, — он злыми глазами сверкнул в сторону Людмилы. — Чтоб тебе замуж никогда не выйти!

— Ну, заяц, не надо ругаться, — миролюбиво протянул Авенир Севастьянович, подавая Лене руку. — Поблагодарил бы лучше. Тебя же штрафовать надо, милицию звать...

— Вот именно, — с сердцем сказала Людмила. — И еще кой-кого.

Уже в тамбуре решила окончательно: «Ладно, Красногорск проедем, сменюсь и схожу к Рогову... Оскорбляют еще!»

— Содрали с меня за скорость, поставили в какой-то дыре и поджаривают, — услышала Людмила голос толстяка. — А вы мне говорите, Авенир Севастьянович! Как это не возмущаться! Да если мы все молчать будем, знаете что тогда будет?!

Когда мужчины вернулись в купе, Лариса спала. Она лежала на боку, поджав ноги и прикрывшись простыней, так, что видно было только ее лицо — спокойное и во сне немного изменившееся. Дышала она ровно, почти бесшумно; губы женщины полуоткрылись, влажно блестели зубы.

— Вот у кого нервы крепкие, — вполголоса проговорил Иван Иванович. — Спит себе. А тут места не находишь.

— А что ей не спать, — так же вполголоса сказал Авенир Севастьянович. — Женщина молодая, здоровая... Пускай спит.

Они тихонько поснимали обувь, разлеглись по полкам.

За окном прогрохотал состав, за ним еще. Потом все замерло. В соседнем купе негромкий мужской голос рассказывал о жаре, какая бывает в Средней Азии, — дескать, не чета этой.

— Начальника поезда пойти выматерить, что ли? — Иван Иванович завозился на своей полке. — Мне вечером с человеком разговаривать надо, а я еще и до Красногорска не добрался. Нет, это я им так не оставлю...

— Чаек желаете, мужчины? — заглянула в купе Людмила.

— Вы бы лучше вентиляцию включили, — сердитым шепотом отозвался на ее предложение Иван Иванович.

— Работает, все время включена. — Людмиле стало не по себе от колючего взгляда пассажира, поспешила уйти.

Вскоре набежала тучка, солнце спряталось. Жара немного опала, в купе потемнело, потянуло из коридора живым ветерком.

Первым уснул Авенир Севастьянович, потом сверху послышался негромкий храп Ивана Ивановича. Захлопали тамбурные двери, раздались голоса, топот ног — поезд незаметно, плавно тронулся...

Уржумов обедал один в маленькой, странной формы комнатке, в которой раньше был, кажется, склад административно-хозяйственного отдела, больше эта комнатка, пожалуй, ни для чего не годилась. Была она с единственным окном, выходящим во двор управления, где пышно зеленели сейчас кусты рябины и ярко алели пионы на ромбической клумбе. Комнатка эта, «кабачок», была удобной штукой: пообедать здесь удавалось за каких-то десять — пятнадцать минут. Еду по просьбе помощника, Александра Никитича, приносила из столовой, что размещалась в полуподвальном, цокольном этаже, дородная пожилая женщина, Маша. Делала она это с видимым старанием и удовольствием, и лицо ее при этом выражало значительность. Говорила она всегда одни и те же слова: «Здравствуйте, Константин Андреевич. Приятного аппетита» — и тут же уходила, чтобы прибраться потом, когда Уржумов пообедает.

Точно так же приветствовала его Маша и сегодня, только уточнила — не будет ли еще блинчиков? Уржумов отказался — мучное в его возрасте вредно — и Маша, повторив «приятного аппетита», вышла.

Уржумов сел к столу, предвкушая короткий покой и тишину. Телефонов в «кабачке» не было, никто сюда не заглядывал, не тревожил, — можно спокойно поесть, подумать. Перед этим он позвонил жене, сказал, что обедать не приедет, пусть его не ждут. В самом деле, он очень спешил сегодня; вызов на совет директоров да еще в обком — дело серьезное, и к нему так же серьезно надо подготовиться. Утренний визит первого секретаря на станцию не шел у Константина Андреевича из головы; подумалось, что совет назначен как репетиция перед чем-то более важным и ответственным.

Да, густо начался нынешний день, густо и продолжается.

Уржумов принялся за второе, хорошо прожаренный и сочный шницель, съел его с удовольствием. Мысли его на несколько минут отвлеклись, были заняты только едой. Но недолго — душа его снова была далеко от стола, снова уже теснились в голове неотступные думы. Не исключено, что после заседания совета Бортников позовет его к себе, спросит о многом, в том числе и о взаимоотношениях с министерством, и тогда придется что-то лихорадочно вспоминать, обобщать... Конечно, разговор о нынешних отношениях с министерством проявит позицию Уржумова, спрятать ее не удастся, — да он и не собирается этого делать, тем более что Бортников не любил, когда перед ним или в его присутствии мямлили, натужно выискивали обтекаемые формулировки.

Подумав, что разговор в обкоме может коснуться последнего приказа министра, Уржумов стал вспоминать все, что было связано с этим приказом, и тогда сама собою в памяти всплыла встреча с Климовым, беседа, которую они вели с глазу на глаз.

...В тихом тупике, за высоким каменным забором, прячущим от посторонних глаз и этот тупик, и пяток пассажирских, обычных с виду вагонов, стоял в те дни, полтора месяца назад, и спецвагон замминистра Климова. Климов не любил самолетов, летал только в крайних случаях, да и то не по своей воле. Конечно, самолет — это скорость, экономия времени. Но полет высоко над землей не приносил ему ни малейшего удовольствия, казался ненадежным, в чем-то даже противоестественным. Куда спокойнее Георгий Прокопьевич чувствовал себя в купе родного железнодорожного вагона — здесь все было знакомо, привычно и понятно. В вагоне можно было работать, спать, слушать радио или смотреть телевизор, на стоянке говорить по телефону с любым городом. Главное же — вагон катился по земле, по надежным рельсам, и это постоянное ощущение земли, вид мелькавших за окном картин сохранял в нем бодрость духа и высокую работоспособность. Безусловно, на дальние расстояния ездить даже в таком комфортабельном специальном вагоне утомительно, лучше уж тогда полететь самолетом, но в Красногорск поезд шел всего сутки, день и ночь, время проскакивало быстро...

Приехав проверить на Красногорской дороге ход выполнения приказа по ускорению оборота вагонов, Климов не собирался здесь долго задерживаться. В одиннадцать тридцать было намечено рабочее собрание в депо, займет оно от силы час, пару часов он планировал провести с начальниками служб Управления — движения, грузовой и локомотивной, — можно было еще повидаться с заведующим отделом промышленности и транспорта обкома партии Колобовым, если тот будет на месте, а лучше, конечно, со вторым секретарем... Так или иначе, но к вечеру он должен быть свободен, можно возвращаться в Москву. Однако все планы спутал Уржумов своей выходкой на собрании — дорога якобы не готова к работе с высокими скоростями движения. Просто упрямство, или за этим кроется что-то более серьезное? Конечно, можно было и уехать, доложив в Москве, Семену Николаевичу, о новой выходке строптивого начальника дороги, но... За этим «но» Климов отчетливо увидел себя, даже представил свой доклад министру, недовольство на его лице. Да, Уржумов упрямится, но какова же в поездке на Красногорскую дорогу роль заместителя министра Климова? Съездил, поприсутствовал на собрании локомотивных бригад, выступил, потолкался в управлении, поговорил с руководящим составом дороги и — убыл, не найдя общего языка с Уржумовым. Выходит, бери, товарищ министр, трубку, звони, распекай... Нет, уезжать так не годится. Надо потолковать с Константином Андреевичем по душам. Можно, конечно, заставить его просто подчиниться приказу, но тогда при случае начальник дороги скажет где-нибудь в партийных органах, что приказ этот — инициатива только министерства, не согласованная с дорогой, оторванная от жизни и тому подобное. Он же, как лицо подчиненное, обязан выполнять...

Да, надо потолковать с Уржумовым, сгладить острые углы. В конце концов, министерские планы делаются здесь, на дороге, забывать о настроении ее руководителя нельзя. К тому же Уржумов — кандидат в члены бюро обкома партии, часто встречается с Бортниковым, первым секретарем, а тот — член ЦК. Подумаешь тут...

Во второй половине дня, отдохнув, Климов позвонил из вагона Уржумову и любезно пригласил его вечером «на чашку чая».

...Уржумов появился в назначенное время. Климов видел, как остановилась у вагона черная, сверкающая в вечерних огнях станции «Волга», как неожиданно молодо, легко вышел из нее начальник Красногорской дороги.

В тамбуре, приветливо улыбаясь, стояла уже приодетая проводница Рита, но Климов, тоже вышедший в тамбур, взглядом велел ей посторониться, дать ему место. Он подал руку Уржумову, хотя и расстался с ним несколько часов назад, пропустил вперед, гостеприимно распахнув перед гостем дверь.

— Прошу, прошу! — радушно говорил Георгий Прокопьевич, мало сейчас похожий на самого себя — в спортивном шерстяном костюме, немного суетливый и чересчур, пожалуй, заботливый. — Мундир свой сразу снимай, Константин Андреевич. Да и туфли, если желаешь. У нас тут тапочки на выбор.

Уржумов не стал противиться предложениям хозяина вагона. Да и самому хотелось освободиться от галстука, от запылившихся туфель.

— Рита уже пельменей нам наготовила, пойдем-ка в салон. — Климов увлек Уржумова в глубину вагона.

— Я все переживала: не опоздает ли Константин Андреевич, — с милой улыбкой на круглом лице вставила проводница — широкая в кости молодая женщина в белой блузке и серой форменной юбке. — Сварила и беспокоюсь — остынут.

— Скажешь тоже — опоздает! — Климов простецки похлопал Уржумова но плечу. — На железной дороге работаем, не где-нибудь.

В просторном салоне было по-домашнему уютно, прибрано. Небольшой стол в середине накрыт белой скатертью, уставлен вином, закусками. Вдоль стен — мягкие просторные диваны в ковровых чехлах, удобные кресла, под ногами, на полу, — зеленый ворсистый палас. В дальнем углу на специальном кронштейне — телевизор.

Климов перехватил взгляд Уржумова, рассматривающего вагон с заметным интересом.

— Вот, считай, полжизни здесь провожу. И кабинет, и столовая, и кинотеатр.

— У меня у самого жена как-то спрашивала: ты в вагоне прописан или дома? — усмехнулся Уржумов.

— О женах лучше не вспоминать, — подхватил Климов. — Завтра собирался со своей итальянцев послушать в Большом, да теперь вот... — он махнул рукой. — Дела.

— Дела мы закончим быстро, Георгий Прокопьевич, — Уржумов с улыбкой кивнул на стол. Он уже догадался о цели приглашения. — Через час фирменный наш уходит в Москву, «Красногорец». Можем прицепить.

— А! — отмахнулся Климов. — Обойдемся в этот раз и без Большого... Садись-ка к столу. Что наливать?

Они, коротко сведя рюмки, выпили.

— Пельмени сейчас подать, Георгий Прокопьевич, или позже? — спросила бесшумно возникшая у стола Рита.

— У гостя, у гостя сначала надо спрашивать, Риточка! — укорил проводницу Климов.

Женщина вспыхнула, повторила вопрос, обращаясь теперь к Уржумову.

— Несите, несите!

Через минуту на столе парило круглое блюдо с ароматно пахнущими пельменями.

— Это ее, фирменное, — похвалил проводницу Климов. — Все мои гости остаются довольными.

— По логике вы у меня в гостях должны быть, Георгий Прокопьевич. Я и жене наказывал, чтоб...

Климов протестующе поднял вилку.

— Не любитель я по квартирам визиты наносить. Тут, в вагоне, чувствуешь себя как.... — он пощелкал пальцами, ища сравнение, — как на передовой, что ли. И на работе, и дома. Рельсы под ногами. Не дадут свернуть ни налево, ни направо.

— Да, рельсы, — как-то неопределенно вздохнул Уржумов, и было не понять: разделяет ли он двусмысленность этой фразы.

— Ну, братец ты мой! С таким настроением к начальству в гости ходить не рекомендуется. Давай-ка еще!

— Георгий Прокопьевич, поговорим лучше, — Уржумов осторожно, двумя пальцами, отодвинул налитую до краев рюмку. — Я же понимаю, не ради этого, — он кивнул на стол, — мы здесь.

— Хорошо, раз понимаешь...

— Вот вы в свое время тоже начальником дороги были...

— Хочешь сказать — в твоей шкуре? — хохотнул Климов.

— Пусть будет так, — согласился Уржумов. — Вот вы насели на меня: дорога хромает, Уржумов не тянет... А не так это. Конь я, конечно, старый, но тянуть еще могу.

— Ты, Константин Андреевич, сразу на личности переходишь. Полагаешь, что вас, старых коней, и воспитывать не надо?

— Крайности какие-то, Георгий Прокопьевич. Не мальчик я. На голове, — Уржумов тронул рукой волосы, — серебро давно.

Климов завозился на своем стуле, с заметным раздражением отодвинул тарелку с пельменями. Нет, не так, не так идет их разговор. Надо было сразу взять инициативу в свои руки, задать нужный тон!

— Что ты, Константин Андреевич, как медведь, напролом лезешь. Не успел старший начальник рта раскрыть, а ты... Давай передохнем, балет вон посмотрим.

Климов поднялся, подошел к телевизору, чуть прибавил звук.

— Вот вытурите меня, пойду в наш железнодорожный институт, к студентам, — сказал Уржумов, думая о своем. — Есть что молодым сказать.

— Ах-ах-ах! — театрально воздев руки, покачал головою Климов. — Сплошная мелодрама.

Он опять вскочил на ноги, стал ходить по вагону.

— Позвал, понимаешь, человека в гости, хотел мирно потолковать, а он...

Голос Климова сорвался, угас. За окном вагона тяжело загрохотало — к станции подходил грузовой поезд. Оба они слушали долгий этот грохот, повернувшись к окнам, с чрезмерным вниманием приглядывались к проскакивающим бортам, давая понять друг другу, что лучше помолчать, радуясь на самом деле такой естественной и очень нужной теперь в их трудном разговоре паузе.

Климов раздвинул пошире занавески на окне.

— Вы что же, грузовые поезда по пассажирским путям пропускаете? — несколько озадаченно спросил он.

Уржумов тоже подошел к окну, стал рядом.

— Да, Георгий Прокопьевич. Причем длинносоставные. Следующий этап — тяжеловесы. Будем просить министерство о соответствующем разрешении.

— Тяжеловесы — это, пожалуй, неплохо придумано, неплохо. — Климов говорил одобрительно, а глаза его были холодны и сердиты. Он нервно задернул занавеску, вернулся к столу. Не сдержал себя, напустился на Уржумова:

— Такие вещи надо согласовывать, Константин Андреевич, — говорил он начальственным, недовольным тоном. — В главке движения, в локомотивном знают? Разрешили? Это же не просто — взял шесть тысяч тонн груза и поехал. Путь, локомотивы...

— Проверяем пока, считаем, Георгий Прокопьевич. — Уржумов оставался спокойным.

— Считаем!... Считайте, но и мы должны быть в курсе дела!.. А эта идея с пропуском грузовых чуть ли не по перрону — твоя?

— Нет, Исаева.

— Вот как! А если дров наломаете, с кого тогда спрашивать будем? Тоже с Исаева? Нет, Константин Андреевич, с начальника дороги спросим.

Уржумов пожал плечами.

— Зачем по этой мелочи в министерство обращаться, Георгий Прокопьевич? Расписание пассажирских поездов мы не нарушаем, безопасность гарантируем... Вот с тяжеловесами потрудней задачка будет. И все же эффективней, чем...

Уржумов замялся, смолк, а Климов подхватил, откровенно теперь уже злясь, понимая, что разговор ничего не изменил, не дал:

— Чем повышение скоростей движения, это хочешь сказать, Константин Андреевич?

— Пусть будет так. — Уржумов встал. — В одно лето выполнить все мероприятия, предусмотренные приказом, невозможно. Я, пожалуй, пойду, Георгий Прокопьевич. Дела есть в управлении, да и вам надо отдохнуть.

— Заботливый какой!.. Садись. Сейчас чаю еще попьем, — Климов явно тянул время, не желая завершать разговор на такой вот ноте. — Рита! — позвал он. — Чаю принесите!

Молчал, подперев щеку кулаком, смотрел в сторону, куда-то в угол салона.

— Поговорили, называется!.. М-да-а... А что я буду министру докладывать, а, Константин Андреевич? Ну, ты войди в мое положение, черт возьми!

— Скажите Семену Николаевичу все как есть.

Климов подождал, пока Рита молча и быстро — понимала момент — ставила стаканы с крепким, коричневым чаем. Сказал с тяжелым вздохом:

— Что ж, ладно. Так и доложим. — Лицо его было жестким. Он поднялся, и стул за ним мягко упал на палас. Поднялся и Уржумов.

— Благодарю за пельмени, Георгий Прокопьевич. В следующий раз я угощаю.

— Риту благодари, не меня, — куда-то вниз ронял Климов скучные слова. — Ее забота.

Уржумов быстро оделся, шагнул в тамбур. Подал руку смущенно чувствующей себя проводнице, ощутил вялое рукопожатие Климова.

— Когда у тебя ближайший на Москву? — спросил тот.

— «Красногорец»... да, уже ушел. Следующий — «Сибирь», в два часа ночи.

— Скажи, чтоб прицепили.

Климов повернулся синей своей шерстяной спиной, пошел в глубь вагона.

«Не забудет он этого разговора, — невесело размышлял Уржумов, закончив обед и глядя сейчас за окно — на клумбу, на управленческих женщин, сидящих в оставшиеся минуты перерыва на скамейках вокруг клумбы. — Пожалуй, и до пенсии не дадут доработать...»

Он глянул на часы, пошел из «кабачка» — короткий его отдых кончился.

Не заходя в кабинет, Уржумов отправился на «круги» — хотелось самому глянуть поездную обстановку.

Начальник распорядительного отдела Степняк — короткий, полноватый человек, с большой и удивительно круглой головой, с поблескивающим от духоты потным лбом — шариком катился рядом с ним, из кабинета в кабинет, рассказывал быстро, толково и в словах экономно. Он доложил, что обстановка перед Красногорском по четному направлению в данный момент нормализуется, диспетчеры отделения (особенным старанием выделяется участковый диспетчер Бойчук) пропустили почти все транзитные поезда и порожняк, и сейчас все силы брошены на то, чтобы организовать пропуск пассажирских поездов, и в первую очередь «России». «Россия» стояла в Шумкове, товарищ Желнин просил распорядительный отдел побеспокоиться о цистернах для Вогольского завода и он, Степняк, приказал скорый поезд поставить под обгон цистерн — он тоже хорошо понимает, что значит для завода двадцать девятое число. Правда, он считал, что «России» стоять придется недолго, на самом же деле «двойка» стояла более часа. Несколько минут назад ее отправили.

Уржумов, склонив к низкорослому Степняку голову, слушал молча, не прерывая, и по его бесстрастному лицу трудно было понять, как он оценивает действия начальника распорядительного отдела — одобряет их или, наоборот, не считает правильными. Обойдя все «круги», тесные квадратные комнаты дорожных диспетчеров, они вышли уже в широкий темноватый коридор, стояли на толстой, гасящей шаги снующих мимо людей дорожке.

— Выходит, распорядительный отдел своей точки зрения не имеет? — сухо сказал Уржумов.

— Константин Андреевич! Желнин — первый ваш заместитель и... Я думаю, что дисциплина...

— Вы правильно думаете, Степняк. Но над приказами...

— Приказа не было, Василий Иванович попросил меня...

— Тем более. Вы в таком случае переусердствовали. Надо было пойти к Желнину и сказать ему... Вы же не новичок, Степняк!

Начальник распорядительного отдела опустил голову, ладонью вытер с выпуклого круглого лба пот.

— Виноват, Константин Андреевич!

— Конечно, виноват!.. И я, пожалуй, накажу вас обоих. А что с «Россией»? Где поезд? Цистерны где?

— Цистерны Бойчук поставил в Санге, а «двойка» где-то перед Сангой... Я сейчас, Константин Андреевич!

Степняк дернулся было в ближайшую раскрытую дверь, но Уржумов остановил его.

— Потом доложите, по телефону. Выясните все как следует.

— Понял.

Уржумов кивнул, как бы ставя этим точку в разговоре, пошел из отдела. Мысли его занимал уже предстоящий в обкоме разнос (а что готовился на совете директоров именно разнос, Уржумов не сомневался), жаль, нет времени подготовиться к нему более основательно... Странно, однако: в конце месяца обычно подобные мероприятия обком не проводит, у всех горячка, план... Не иначе кто-то из директоров настоял именно на этом дне, чтобы побольше вырвать вагонов у железной дороги. А Колобов, заведующий отделом обкома, поспособствовал этому — сам в прошлом директор Красногорскмаша. Одна только надежда: недолго все это продлится, час-полтора, больше не должно бы...

— Готовлюсь в обком, ко мне — никого, — на ходу сказал Уржумов секретарше. — Если уж из ряда вон...

Та замотала головой, запрыгали ожившие кудряшки.

— Хорошо, Константин Андреевич. По́няла вас.

«Опять по́няла!» — досадливо подумал он, прикрывая дверь.

Едва Уржумов сел за стол, зазвонил городской телефон. Он потянул время, размышляя, брать ли? Но звонки были настойчивыми, длинными.

— Да, слушаю.

— Приветствую, Константин Андреевич. Потапов.

— А-а, жалобщик! — Уржумов не смог, видно, скрыть обиды в голосе, и Потапов, нынешний директор Красногорскмаша и председатель совета директоров города, уловил ее.

— Ну уж, жалобщик! — быстро возразил он. — Сам не пойму: что вдруг? Закончили бы полугодие...

— Что за вопрос все-таки? — перебил его Уржумов. — И какое место для битья готовить?

— По-моему, сегодня только мягкое, — засмеялся Потапов. — А вопрос один — вагоны.

— Вагоны, — бесцветно повторил Уржумов. — Хотя бы раз позвонил начальнику дороги и сказал о чем-нибудь другом.

— Вот как раз и хочу, — тут же сказал Потапов; чувствовалось, что он улыбается.

— Ну?

— Решили тебе, как лучшему нашему другу, подарок сделать. В знак благодарности за заботу о Красногорскмаше.

— Что за подарок?

— Макет нашего нового бурового станка.

— А, давай, давай. Пополню коллекцию. Хороший станок-то получился?

— Класс! С ходу на государственный Знак качества вытянул.

— О, поздравляю. Нам бы так... Так что, шофера за макетом прислать, или сам пожалуешь?

С Потаповым у Константина Андреевича давно установились дружеские отношения, и он говорил с ним всегда в таком вот подзуживающем тоне.

— Шофер, конечно, пусть подъедет, — посмеивался в трубку и директор Красногорскмаша. — Только б ему завтра, что ли, подскочить, недосуг нам сегодня обоим... А сегодня с полсотни платформ бы надо. Сам знаешь: продукция, не отгруженная покупателю, считается нереализованной. И оплате не подлежит. А денежки счет любят.

— Ну, Потапов! — засмеялся, не выдержав, Уржумов. — Ну, дипломат! Тебе бы с твоими замашками в министерстве иностранных дел заправлять.

— В нашей сфере без дипломатии тоже... сам знаешь, — Потапов посерьезнел. — Тараном редко что возьмешь. Так что?..

— Подумаю. И пока что ничего не обещаю.

— Нет, ты пообещай, Константин Андреевич. Двадцать девятое нынче.

— В том-то и дело, — проговорил Уржумов с меньшей твердостью в голосе. — Подумать надо.

— Подумай, очень прошу. — Потапов положил трубку.

Конечно, такой звонок не сбросишь со счетов. Потапов — председатель совета, через каких-то полтора часа они встретятся в обкоме... Да-а... Платформы Потапову надо дать, надо! А другим?

Какая дурная, идиотская прямо-таки сегодня, смена! С утра одни команды, к обеду — другие. Кому и зачем, спрашивается, понадобилось сначала останавливать и без того опаздывающую «Россию», пропускать вперед цистерны, а потом давать отбой, снова гнать скорый поезд впереди? Да еще с указанием сделать все для того, чтобы сократить «двойке» опоздание, ввести ее в расписание. А попробуй теперь сделать это, когда опоздание «России» более четырех часов, станции перед скорым забиты вагонами, заняты составами и перегоны. Ночной сбой на отделении все еще давал себя знать, десятки поездов опаздывали, выбитые из графика, ждали своей очереди. Ладно хоть «Россия» ушла из Шумково, идет к Красногорску. Но какой поезд теперь останавливать, чтобы пропустить «двойку»? Где?

— Санга!

— Слушаю, Евгений Алексеевич! — голос дежурной по станции, как всегда, весел, жизнерадостен.

— Ты это, Сергеевна... У тебя там цистерны на подходе, поставь их на четвертый путь, под обгон. «Россию» пропустим.

— Ага, поняла... Что это сегодня: то поставь, то пропусти?

— Сам ни черта не понимаю, — признался Бойчук. — С утра — одно, потом... — он спохватился: нельзя такие вещи говорить по селектору. Дежурные по станциям сейчас же на ус намотают: вот, в отделении порядка нет, а с нас спрашивают!

— Ничего, Сергеевна, разберемся! — уже оптимистичнее сказал Бойчук Санге и отключил селектор.

Зазвонил телефон, стоящий сбоку, на тумбочке. Диспетчер не глядя взял трубку.

— Женя, это я.

— Да, Зоя, слушаю.

Уже с первых слов жены Бойчук понял, что она раздражена. И он внутренне невольно тоже настроился на это раздражение, все же сдерживая себя, надеясь, что разговор их не превратится в обычную семейную перепалку, — она же все-таки понимает, где он сейчас находится и чем занимается. Но жена не понимала или не хотела ничего понимать.

— Ты ходил к Исаеву? — жестко спросила она.

— Ходил. Потом расскажу, Зоя. Некогда мне.

— Что он тебе сказал?

— Зоя, у меня десятки поездов на участке. Ты можешь это понять?

— Плевать мне на твои поезда, — приблизив, видимо, трубку к губам (отчетливо стало слышно даже ее злое дыхание), сказала жена. — Мне мои дети дороже.

— Я тебе сколько раз говорил: не звони мне на работу по таким пустякам. Не мешай мне!

— Это не пустяки, идиот! — закричала Зоя. — Пока ты чухаешься там, в своем кабинете, люди...

Бойчук швырнул трубку, руки его колотила нервная дрожь.

— Диспетчер!

— Диспетчер!

— Диспетчер!

Селектор разноголосо и нетерпеливо звал его, трещали телефоны...

— Слушаю, — как можно спокойнее сказал Бойчук.

— Маслова говорит, Евгений Алексеевич. Три тысячи тридцать второй проследовал, в тринадцать сорок одну.

— Хорошо, понял.

Уже другой, грубоватый мужской голос:

— По Шумкову от сборного отцепка будет, диспетчер?

— По Шумкову? — переспрашивает Бойчук и тянется к небольшому разграфленному листу — приложению к графику движения поездов. — Та-ак... Вот проклятый телефон. Ну кто же это так настырно звонит?!»

— Алло!

— Ты послушай, что я тебе хочу сказать, — без вступлений, напористо и зло забился в трубке голос жены. — Пока ты сидишь и дурацкие свои вымпелы соревновании получаешь, люди квартиры получают. Понял?

— Все?

— Все. Там и живи, в своем кабинете, целуйся с вымпелом. А домой можешь не приходить, без тебя тесно.

В ярости Бойчук готов был разбить телефон...

— Диспетчер! Диспетчер! — через короткие промежутки звал ожидающий ответа шумковский дежурный.

— Да подожди ты, Иван Николаевич! — не сдержался Бойчук. — Чего ты заладил: диспетчер, диспетчер!.. Слышу я!

— Гм... — кашлянул динамик.

— Вот, есть у тебя отцепка. Шесть вагонов. Я ведь, кажется, говорил тебе?

— Ну, мало ли что, у вас сегодня не поймешь...

Шумково отключилось. Зато исходили в нетерпении еще три станции. Теперь Бойчук с трудом сдерживал себя, отлично разумом понимая, что не может и не должен раздражаться, терять контроль над собой, что за малейшим оттенком его фразы-указания следят двенадцать пар ушей, что его настроение мгновенно передается дежурным по станциям. Одно ненужное или не так сказанное диспетчером слово собьет многих людей с толку, нервозность цепной реакцией распространится по участку: от дежурного по станции — к локомотивным, маневровым бригадам, к составителям поездов, вагонникам... Нервно отданные команды, как правило, возвращались бумерангом назад, к диспетчеру, с просьбой повторить, уточнить, подтвердить. Нерешенные вопросы отнимали время, а времени не было. Теперь уже не минуты, а секунды отделяли один вызов диспетчера от другого. Велик был поток застоявшихся, железными стадами сбившихся на станции поездов, и Бойчук едва успевал наносить на график разноцветные линии-«нитки». Руки его птицами летали над столом, хватая то карандаш, то линейку, то телефонную трубку. А напряжение все росло и росло. «Спокойнее, Женя, спокойнее, — уговаривал себя Бойчук. — Не наломай дров».

Нет, срываться на крик, поддаться заполнившей его нервной взвинченности нельзя ни в коем случае. Надо вернуть себя в прежнее состояние, работать быстро, но не пороть горячку... Да, смена ему выпала нынче еще та. Скорей бы ушла с его участка «Россия», к «двойке» сейчас повышенное внимание. Да и к цистернам под налив — тоже. Интересно: кто следит за ними, кого они так заботили утром?

— Что у тебя, Козырина? — спросил Бойчук, нажав на педаль переговорного устройства.

— Две тысячи сорок второй, цистерны, проследовал в тринадцать сорок восемь.

— Хорошо. — (Тянется «нитка» на графике.) — Мы их в Санге поставим.

«Тринадцать сорок восемь», — машинально повторил диспетчер и поднял голову к часам. Ого! Три с половиной часа сидит он не разгибаясь за столом. А надо бы выскочить на пару минут.

Закаменело поднявшись, с трудом расправляя затекшие ноги, Бойчук выбрался из-за стола, корявой рысцой побежал в конец коридора. Навстречу ему, отряхивая мокрые руки, тоже рысцой бежал Акиньшин — долговязый пожилой человек, диспетчер соседнего «круга».

— Вот нынче смена, Жень! — бодренько крикнул а ходу Акиньшин. — В заведение сбегать некогда.

В кабинете, когда Бойчук вернулся, творилось то-то невообразимое — он не знал, за какой телефон хвататься, какую станцию слушать...

— Диспетчер! Диспетчер!!

— Слушаю, Санга!

— Евгений Алексеевич, две тысячи сорок второй, цистерны, прибыл на четвертый путь, в тринадцать пятьдесят шесть.

— Так, ясно. Пропустим «Россию».

Кто-то встал за спиной Бойчука (кажется Беляев), молча постоял, ушел.

— ...Так ты думаешь еще к Исаеву идти или нет?

— Слушай, Зоя! Ты дашь мне сегодня работать или нет?! Я спрашиваю! — заорал Бойчук и что было силы швырнул трубку.

Он выскочил в коридор, не в состоянии сейчас спокойно, нормально отвечать на вызовы, говорить с людьми; лихорадочно, жадно затягивался сигаретным дымом, мысленно матерился. Но даже в эти мгновения, среди путаницы раздерганных мыслей и чувств, диспетчер Бойчук продолжал работать. Он жалел сейчас, что интервал между поездами шесть минут, надо бы пять, он бы хорошо сумел использовать эту лишнюю минуту. Бойчук думал о том, что спустя два-три часа поездное положение на его участке должно нормализоваться, и тогда не будет этой нервотрепки, все должно войти в свою привычную, пускай и напряженную колею. А сейчас — ну, Варфоломеева ночь, да и только!..

Все, нервы в кулак. Спокойствие. Жене не отвечать, вообще не брать тот телефон, пусть он хоть расколется от звона...

Бойчук снова за столом; какая-то минута-другая, но этого времени и нескольких затяжек сигаретой вполне, кажется, хватило, чтобы он снова вернулся в норму...

Так, Санга поставила цистерны под обгон. Хорошо. Четвертый путь вмещает в себя... Ну-ка, что там написано в приложении к графику? (С этой нервотрепкой все к черту вылетело из головы...) Та-ак, две тысячи сорок второй... Как?! Шестьдесят семь цистерн?! Да они же... они же  н е  в м е с т и л и с ь  на четвертом пути станции!! На втором пути, по которому с минуты на минуту помчится «Россия», торчит хвост другого поезда!

Льдом охватило затылок, спину. Нога диспетчера отчаянно жмет педаль.

— Санга! Санга!! Сергеевна, где ты там?!

— Слушаю, Евгений Алексеевич.

— Что с «Россией»? Где поезд?

— На подходе... У входного сигнала, Евгений Алексеевич.

— Перекрывай входной!!! — страшным голосом закричал Бойчук. — Слышишь? Немедленно!! И машиниста, машиниста предупреди по рации!

— Батюшки мои-и!.. — заголосила в то, же мгновение женщина. — Да они вон уже... Ребята, милые мои, тормозите-е! Машинист скорого! Срочно тормозите!

Несколько секунд стояла в кабинете Бойчука гробовая тишина. Зажав ладонями уши, диспетчер сдавил голову, подняв белые, расширившиеся глаза к потолку, но не видя ничего, — звон и грохот опрокидывающегося поезда затопил его зрение, слух, нервы — все его существо. Тело диспетчера сбилось в этот миг в железный ком мускулов, превратилось в отчаянно-мощную силу, и он мысленно посылал эту силу неведомому машинисту «России», страстно молил его сделать все возможное и невозможное, если есть хотя бы мизерная надежда снасти поезд, себя и сотни людей. А воспаленный мозг рисовал ему картины одну страшнее другой, и Бойчук не выдержал — застонал протяжно и глухо, в кровь кусая белые, мертвые губы, тупо раскачиваясь в жалобно поскрипывающем кресле... — Тормозите, милые!

Он опустил ладони, они безвольно поползли вниз, царапаясь о колючую щетину щек, пальцы деревянно, бесчувственно терзали пуговицы рубашки, ворот которой, казалось, навсегда прилип к мокрой шее.

А по коридору уже бежали какие-то люди — к нему, в кабинет, — что-то спрашивали, теребили, заглядывали в опущенное мертвенно-белое лицо, но Бойчук не слышал голосов — грохотал в ушах поезд...

«Россия» на большой скорости летела к Санге. Только что кончилась кривая, и поезд, распрямляясь, вытягиваясь в струну, стучал уже по станционным пересечениям. По-прежнему блестели впереди рельсы, четко было видно, что Санга пропускает скорый поезд по главному пути, а на боковом, справа, ждет грузовой, кажется, все те же только что обогнавшие в Шумкове цистерны... Но что это?

— Что это, Санек?

Глаза Бориса — он стоял рядом с Санькой, сидевшим за контроллером, — впились в летящий навстречу путь — на боковой ветке — электровоз ведь может задеть! — торчал хвост черного состава цистерн и, все увеличиваясь в размерах, горел, как красный глаз светофора, кроваво-красный круг ограждения!.. И вдруг леденящий душу, явно теперь уже опоздавший женский крик-мольба в рации:

— Ребята, милые, тормозите-е!..

— Саня, пусти! — крикнул Борис, сталкивая помощника с кресла.

Руки машиниста судорожно крутят колесо контроллера и мертво хватают отполированные до блеска рукоятки тормозных кранов. Перед глазами Бориса прыгают в круглых вырезах стрелки приборов, сдавленная мощными тормозами, стонет в насилии огромная масса поезда, ощутимо теперь, метр за метром, сбрасывающего скорость; резкий запах горячего металла бьет в нос, а черная, грязная, со зловещим красным глазом на раме цистерна все ближе, ближе, и ясно уже, что не остановится родная, надежная «чээска» хотя бы за метр, хотя бы за сантиметр до этого чумазого лиха, кем-то и почему-то не убранного с их пути.

Санька вцепился побелевшими от напряжения пальцами в кнопки сигналов, и электровоз ревет — ревет отчаянно и страшно.

Все медленнее, медленнее скачут под днище локомотива бетонные ребра шпал, все крепче сжимают колеса тормоза... Еще бы немного, еще бы чуть-чуть... Нет, не остановиться!

— Держись, Саня-а! — вырвалось у Шилова, и в ту же секунду раздался глухой, скрежещущий де-то по боку электровоза удар. Вздрогнули, заколотили, подталкивая друг друга, цистерны, — испуг и возмущение железным эхом побежали по черным их горбатым спинам...

От сильного толчка Иван Иванович, свесивший во сне руку, тяжелым кулем повалился вниз, на чашки и бутылки молока на столике, обрывая с окна белые занавески. В последний момент он инстинктивно уцепился за матрац, увлек его за собой, и постель смягчила его падение. И в тот же миг, еще как следует не проснувшись, он ощутил под собою, на полу, что-то живое — и сейчас же придавленно, страшно закричала женщина. Иван Иванович вскочил, сдергивая с Ларисы свою постель; с полки вскочил перепуганный Авенир Севастьянович, грубовато оттолкнул толстяка, и тот почти вывалился из купе с матрацем в руках; в следующее мгновение Авенир Севастьянович бережно и неумело поднял с полу Ларису.

— Я спал... вдруг... не пойму, что случилось... Никогда так крепко не засыпал... — говорил Иван Иванович сбегающимся к их купе людям, но его и не слушал никто — взгляды всех были обращены туда, к Ларисе. Женщина каталась с глухим тяжким стоном по узкой своей полке, охватив руками живот, закатывая от боли глаза. «Ой! Ой! Ой!» — беспрестанно повторяла она. Женщины, выталкивая из купе мужчин, захлопотали возле Ларисы, закрыли дверь.

Расталкивая пассажиров, вбежала в купе Людмила, за нею Дынькина; через минуту ее голос тревожно метался по коридору: «Врачи есть среди вас?.. Товарищи, врачи есть? Врача надо!» Но врача в их вагоне не оказалось, и Дынькина убежала в соседний, потом в бригадирский. Вскоре зашипели динамики, и взволнованный мужской голос стал повторять:

— Граждане пассажиры, если среди вас есть врачи, срочно пройдите в вагон номер один. Повторяю...

Пять или шесть человек явились на зов. Пожилая грузная женщина сразу все взяла в свои руки. Женщина эта, оказавшаяся главврачом какого-то роддома, в мгновение ока выпроводила из купе всех посторонних. Отдавала Людмиле четкие и быстрые команды:

— Простыней свежих — побольше! Могут пригодиться, вдруг начнутся роды... Новые есть? Хорошо. несколько комплектов приготовьте. Вода... Титан горячий? Так, в соседних вагонах тоже пусть греют, никому ни капли!.. Так, вы кто? Невропатолог? Ладно, стойте тут, возможно, пригодитесь. Или вот что: идите мыть руки!

Уже с охапкой свежих, похрустывающих простыней Людмила налетела на Рогова. Начальник поезда, в форме, с фуражкой, которую он почему-то держал в руках, стоял у купе, тянул в приоткрытую дверь кудрявую, с изморозью седины на висках голову. Потом, осмотревшись, командирским голосом велел всем посторонним расходиться «и не мешать».

Иван Иванович стоял в коридорчике, напротив туалета, торопливо и неловко затягивался сигаретой, прыгавшей в его пальцах.

— Сплю, вдруг... чувствую, что п-падаю, — слегка заикаясь, в который уже раз рассказывал он сбившимся возле него мужчинам. — И Лариса на п-полу... Бог ты мой! У м-меня вес-то!.. — и он с виноватой и жалкой улыбкой оглядывал себя, потерянно качал головой.

Из купе по-прежнему доносились рвущие сердце стоны, и все взрослое население вагона, замерев сочувствии, прислушивалось к ним, тихонько про себя охая и ахая, желая попутчице благополучно выкарабкаться из опасной этой ситуации, — на свои синяки и ушибы никто почти не обращал внимания. Людмила с Дынькиной выпроваживали в соседний вагон детей с их послушными, безропотно подчиняющимися мамами.

Уржумов и Желнин, стоя посреди кабинета, слушали доклад начальника службы движения Ипатова — широкоплечего, с цыганской шевелюрой и бледным сейчас лицом. Ипатов говорил очень быстро, о четко, поглядывая на стоящего рядом с ним Степняка, как бы сверяя по нему точность информации.

— ...Жертв нет, Константин Андреевич. Помощник машиниста, Ткаченко его фамилия, получил легкое ранение — ударился лбом о стекло кабины, машинист ушиб колено. В вагонах, как сообщил начальник поезда, были многочисленные падения пассажиров с полок, — тяжелых травм, за исключением одной, нет. В первом вагоне беременная женщина...

— Ну и?.. — нетерпеливо спросил Уржумов. — Что с ней?

— Пока ничего не известно. Нашлись в поезде врачи, женщине оказана первая медицинская помощь.

— Пошлите в Сангу нашу «скорую», из больницы, — приказал Уржумов.

— Константин Андреевич, до Санги шестьдесят километров...

— Хоть сто шестьдесят! — Уржумов шагнул к своему столу, надавил клавишу: — Лидия Григорьевна! Начальника медицинской службы ко мне!

Посидел, барабаня пальцами по толстому плексигласу, под которым лежал список телефонов.

— В любом случае мы виноваты перед этой женщиной. И дай только бог, чтобы все у нее хорошо кончилось. А в Санге... Что в Санге? Там, по-моему, и фельдшера нет. Вот что, Ипатов: «скорую» направьте в Новотрубнинск, тут сорок километров, дорога отличная, а «Россию» подтяните туда же. Сам машинист в состоянии это сделать? Электровоз как?

Ипатов повел плечами, снова глянул на молчаливого, поникшего Степняка, но тот даже не поднял головы, хотя и слышал вопрос Уржумова.

— Уточните! — энергично продолжал начальник дороги. — Если не получится своим ходом, отцепите электровоз от цистерн, ведите им «Россию» в Красногорск.

— Ясно, — закивал Ипатов.

— Причину столкновения выяснили?

— Хвост грузового почему-то остался на втором пути... — начал было Степняк, глядя на Уржумова растерянными глазами, но начальник дороги резко оборвал его:

— Слово «почему-то» в моем кабинете произносить не надо, — жестко сказал он. — Это непрофессионально. Разберитесь и доложите как положено.

— Мы не успели еще во всем разобраться, Константин Андреевич. Прошло каких-то... десять — двенадцать минут, как нам сообщили.

— Хорошо, разбирайтесь. — Уржумов знаком подозвал к себе Желнина. — Я в обком, Василий Иванович, возглавьте здесь все. Явится медицина — сделайте, как я сказал, пусть «скорая» летит в Новотрубнинск на всех парах. Все, я уехал.

И крупными, торопливыми шагами Уржумов вышел из кабинета.

Охватив голову руками, невидяще глядя перед собою в серый линолеум пола, Бойчук хотел сейчас одного: чтобы никто не трогал его, не обращался, просто бы не замечал... Может, час, а может, и два сидел он в конце узкого и темноватого отделенческого коридора на шатком, списанном уж, наверное, стуле, притащенном сюда кем-то из курильщиков...

Сразу же после столкновения поездов в Санге к нему вбежал Беляев, потом диспетчеры соседних «кругов», начальник отделения. Секунды жило в кабинете Бойчука оцепенение; позже кто-то тронул диспетчера за плечо — встань, дескать, — и Бойчук безропотно, ватно подчинился чьей-то руке, видя перед собою испуганно-размытые лица, побрел в коридор. Из кабинетов, пока он шел, все еще выскакивали люди, его коллеги, смотрели на Бойчука сочувственно и немо. Кто-то догнал его в конце уже коридора, пошел рядом, говорил какие-то слова, но Бойчук не слышал ничего.

Остановившись у окна, он долго стоял не шелохнувшись, почти не ощущая своего тела.

Постепенно чувства стали возвращаться к нему, он стал различать желтую стену дома напротив, потом чей-то балкон с яркими цветами и открытой в комнату дверью. Из двери вышла старая женщина с болонкой на руках, оперлась о перила, стала смотреть вниз, на шумную улицу; болонка тоже свесила лохматую белую голову, потешно вертела черным носиком. Наверное, эта женщина и ее болонка окончательно вернули Бойчука к жизни, потому что в этот момент он с новой силой представил происшедшее на своем участке, и нервное напряжение последних часов потребовало разрядки, выхода. Поездной диспетчер плакал, сам стыдясь непрошеных своих слез, отворачивая лицо к окну и в то же время ощущая, что слезы успокаивают, возвращают ему силы. Но он все же старался унять их — говорил себе через короткие вздрагивающие паузы: «Ну что... ты... Женя... Зачем?.. В самом-то... деле...»

Снова кто-то подошел к нему, стал рядом. Потом положил руку на плечо:

— Все живы, старик, успокойся.

Бойчук не ответил, никак, казалось, не среагировал на услышанное, только по-прежнему горько покачивал головой...

Подошел Исаев, долго стоял молча, тяжело о чем-то думал. Протянул тоскливое, неопределенное «да-а...» и ушел, оставив в ушах Бойчука скрипучие свои грузные шаги.

Час, а может быть, два сидел в конце отделенческого коридора Евгений Алексеевич Бойчук, хорошо, конечно, понимая, что с этого момента начинается для него какая-то совсем другая жизнь...

Санька, с перевязанной головой, все еще толком не пришедший в себя, стоял вместе с Борисом у электровоза с той стороны, где «чээска» врезалась в цистерну. Вдоль всего зеленого бока локомотива тянулась длинная — глубокая и черная — полоса-вмятина, притягивая глаз, заставляя думать, что будь у поезда скорость чуть больше, или займи эта хвостовая цистерна чуть больше места на пути, и тогда бы...

Голоса пассажиров, что собрались сейчас у электровоза притихшей толпой, были негромкие, сочувствующие. Какая-то женщина было зашумела, принялась ругать железнодорожников, но на нее зашикали, показывая глазами на раненого помощника машиниста.

Бинт на Санькиной голове промок, краснел свежим пятном, и Людмила, пробившаяся через толпу, стала звать его на перевязку в вагон. Санька заотмахивался, улыбаясь, и неловко, одной рукой обнимал девушку, хорохорился, чувствуя на себе всеобщее внимание.

— Иди, иди, парень, — подталкивал Саньку пожилой гражданин в белой летней фуражечке. — Кровь-то, гляди, проступает, не случилось бы чего.

— Конечно, чего геройствовать!

— Не шути с этим, сынок!

— Веди, веди его, девушка!

Голоса были дружными, заботливыми, и Санька подчинился, пошел вслед за Людмилой, она, как маленького, вела его за руку.

Какая-то старушка, в длинной черной юбке, в белом головном платке и просторной кофте, припала друг к Санькиной груди, запричитала:

— Ой, спасибо тебе, внучек! Ой, что бы было с ми, господи-и...

— Да ладно тебе, бабка! Чего завыла?!

— Ну, устроила старая поминки!

— Чуть-чуть не считается! — закричали враз несколько молодых голосов.

Людмила первой шагнула на высокую ступеньку, не выпуская Санькиной руки, помогая тому подняться.

Выглянула в тамбур Дынькина, заахала, замахала на Людмилу руками — что ж она, бессовестная, держит человека, его ж перебинтовать надо!

Все трое вошли в их маленькое купе-спаленку. Проводницы осторожно принялись разматывать кровавый бинт, наперебой спрашивали: «Не больно?.. А так?..», и Санька терпеливо жмурился под их ласковыми руками, говорил бодро: «Нет, ничего... А вы когда назад, девчата?.. Через две недели?.. Ох ты, больновато что-то!.. Люда! Так я тебе сказать хотел... Вы числа тринадцатого июля в Красногорске будете, да? Я приду к поезду, ладно? Узнаю, когда «Россия» приходит...»

— Ладно, ладно, — кивала торопливо Людмила. Со свежей повязкой Санька спустился вниз, протискался к Борису. Окружившие того мужчины рассудительно толковали:

— Могло быть, конечно, хуже.

— Ночью б летели — сидеть электровозу на цистернах.

— Они хоть порожние?

— Да порожние, говорят. А если б с бензином или еще с чем?!

Все тот же гражданин в белой фуражечке, разбирающийся, видно, в технике, спрашивал Бориса:

— Своим ходом сможем дальше, нет?

— Вряд ли, — отвечал машинист. — Я при торможении контрток применял.

— А, ну тогда конечно, — соглашалась фуражечка.

Цистерны между тем вздрогнули, откатились немного вперед — путь перед «Россией» был свободен. Запищала в кабине рация, и Борис, оберегая колено, полез по ступенькам. Выслушав трубку, он высунулся в окно, сказал пассажирам, что сейчас подойдет электровоз от этого состава, потянет поезд в Красногорск и всем надо разойтись по вагонам. Толпа заметно уменьшилась, растаяла, но многие остались стоять, с любопытством ожидая, видно, всех этих прицепок-отцепок.

Показалась впереди зеленая туша двухсекционного грузового электровоза, он медленно, осторожно приближался к «России». Словно поцеловавшись, коснулись и легонько звякнули части автосцепки. Из кабины причалившего электровоза показался машинист, Борис не знал его, впервые видел это лицо. Но тот, как старому знакомому, подмигнул — ободряюще и с уважением: понимаю, мол, парень, что сделал ты на своей «чээске» все возможное. И все же крикнул, озорно улыбнувшись:

— Ну что — струхнул малость?

— Да было дело, было! — крикнул в ответ Борис. — А ты что же это хвосты свои наоставлял?

— Я у самого светофора стоял, можешь проверить. Чего-то тут диспетчер с дежурной но станции нахимичили.

Внизу, у автосцепки, возились помощники: Санька и второй, с грузового электровоза, — конопатый юркий парнишка с едва пробившимися на губе усиками.

— Страшно было? — спрашивал он Саньку.

— Да нет, не очень, — как можно равнодушней отвечал Санька.

Зашипел вскоре воздух: новый машинист проверял тормоза.

Через несколько минут поезд тронулся.

— Не видать вам сегодня цирка, Борис. Когда теперь притащимся! — Санька посмотрел на машиниста. — Жена твоя, наверно, планирует, как и что. А мы вот...

— Какой там цирк, Санек! — Борис поудобнее уселся в кресло, охнув, бережно расположил саднящую ногу. — Скажи спасибо, живы остались... — голос у машиниста уставший, с хрипотцой.

Санька кивнул, согласился. Расслабил тело, бездумно отдыхал. Перед глазами покачивалась задняя кабина тянущего их электровоза. До чего все-таки непривычно ехать на своем рабочем месте пассажиром!..

Кабинет заведующего промышленно-транспортным отделом Красногорского обкома партии Сергея Федоровича Колобова похож на многие другие: панели отделаны светлым полированным деревом, три широких окна с приспущенными сейчас шторами (очень уж печет сегодня солнце) выходят на нешумную, в зелени, площадь перед зданием; массивный двухтумбовый стол стоит в глубине кабинета прямо против входной, с тамбуром, двери; между столом и дверью — чисто выметенная красная дорожка; на стене — большой портрет Ленина с мудрым, знакомым прищуром глаз; в углу, слева, — небольшой сейф с тикающими на нем круглыми часами; вдоль стены, на которой висит карта области, — еще один стол, для заседаний, узкий и длинный, с двумя примерно десятками стульев вокруг. На краю рабочего стола Колобова бесшумно вертит лопастями вентилятор, время от времени поворачиваясь в стороны, и тогда бумаги на столе начинают шевелиться, загибаться углами.

Сергей Федорович — спокойный, редко улыбающийся человек, с медлительными, полными достоинства движениями и жестами. И речь у него такая же — неторопливая, скупая.

А говорить сегодня Сергею Федоровичу предстояло много. Железнодорожники в который уже раз подводят промышленные предприятия, срывают планы реализации продукции. И об этом сегодня надо сказать без всяких скидок транспортникам. Хватит, пришла пора спросить с них полной мерой.

Цифры, справки — все под руками. Отдельно напечатанная на машинке справка о погрузке (квартал хоть и не кончился, но прогнозы яснее ясного) убедительно показывает, что сорвутся железнодорожники и в этот раз. Только по их Красногорской области задолженность по погрузке почти два миллиона тонн, а областей — три, где же дороге успеть?

Колобов снял с руки и положил на стол толстые часы с красной секундной стрелкой — он будет поглядывать на них во время работы. Оглядываться на те часы, что на сейфе, неудобно, да и директорам это бросится в глаза. На четвертушке бумаги — план выступления и мелкие карандашные цифры: 3, 5, 9... Это время, которое он отвел на каждый вопрос. Так легче ориентироваться, требовать регламент от себя и выступающих товарищей. Тогда вполне можно будет уложиться в отведенные на совет час и двадцать минут, в половине пятого Колобов должен быть уже у первого, доложить Виталию Николаевичу и об этом совете, и о чем-то еще, чего он пока не знает. Понял лишь: разговор будет о железной дороге. Ну что ж, к этому разговору Колобов всегда готов. Позиция его ясная, четкая... И все же невольно думается о том, что первый последнее время с особым вниманием следит за работой дороги. Видимо, зреют у него какие-то соображения...

До начала работы совета директоров шестнадцать минут. Времени вполне достаточно для того, чтобы еще раз пробежать глазами документы, при надобности что-то уточнить и сверить. Хотя вряд ли это потребуется — его инструкторы сделали все на совесть. А собраться с мыслями, подготовиться к разговору не помешает.

Идея провести заседание совета в обкоме — его, Колобова. Отчасти надоело выслушивать то одну, то другую сторону. Одни жалуются, другие защищаются, ссылаясь на объективные причины. Заседания совета всегда однобоки, если дело касается железной дороги: раздается критика в адрес железнодорожников, а те этой критики не слышат. Или делают вид, что не слышат. Пускай теперь здесь, на глазах, поспорят. Сразу и решение можно будет принять. Разумеется, наметки этого решения есть, вот они, под рукой, но выслушать железнодорожников все-таки надо: что скажет сегодня Уржумов? Впрочем, вряд ли услышишь от него что-то новое. Опять будет на министерство ссылаться, на их строгие регулировочные задания, на исчерпанные возможности сортировочных станций... словом, начни только слушать. Конечно, все это верно, трудно на железной дороге и с жильем, и с кадрами, но у кого этих трудностей нет? Да любой завод возьми... Нет, надо железнодорожникам находить какой-то выход, искать его. Работать так дальше нельзя: взяли заводы, что называется, за горло, хоть караул кричи!

Колобов поднялся, подошел к тумбочке в углу кабинета, налил себе стакан прохладного шипучего «Боржоми» (сколько он сегодня воды выпил — ужас!). Напившись, продолжал размышлять, расхаживая по красной дорожке, — подтянутый, в безукоризненно сидящем на нем импортном сером костюме, со строгим галстуком, тщательно подобранным к строгому его лицу.. Дойдя в очередной раз до двери, открыл дверцу встроенного шкафа, оглядел себя в небольшое, прикрепленное к ней зеркало, ненужно еще поправил узел галстука, сщелкнул с плеч пылинки... Нет, надо с железной дороги сегодня строго спросить. Пора, наверное, на бюро обкома вопрос вынести. Пусть транспортники берутся за дело по-настоящему.

За шесть-семь минут до назначенного часа в приемной Колобова собрались члены совета директоров. Всех их Уржумов знал. Знал и личные, человеческие качества, и деловые. Со многими почти ежедневно говорил по телефону, встречался на партийно-хозяйственных активах и здесь, в обкоме. Иные, как тот же Потапов, приезжали к нему в управление. Разговор в таких случаях был один — о вагонах, о трудностях с отправкой готовой продукции. Одни просили «войти в положение», другие требовали с выкладками-обвинениями в руках, третьи, не получив в кабинете начальника дороги твердого «да» или хотя бы дипломатического «постараемся помочь», прямо заявляли, что будут жаловаться — в обком, ЦК партии. Естественно, таких обиженных железной дорогой в городе и области немало, и соберись они все сюда — Уржумову пришлось бы ой как туго! Но и те, что сегодня здесь, на совете, поддадут ему, пожалуй, за всех, успевай только поворачиваться. Конечно, Уржумов тоже приехал не с пустыми руками, управление дороги ведет учет использования вагонов на подъездных путях предприятий, и директора об этом хорошо знают. Но нынче он один, а их много. Впрочем, все или, во всяком случае, многое будет зависеть от того, как поведет совет Колобов, что решил для себя. Стоит ему уронить даже одну вроде бы малозначащую фразу, и она станет направлением в разговоре, его флагом...

Кто-то тронул Уржумова за плечо.

— Что это ты, Константин Андреевич, отвернулся от нас?

В руках директора Красногорскмаша Потапова, приземистого, с сильными широкими плечами, как всегда, улыбающегося, — черная, туго набитая бумагами папка. Он держит ее под мышкой, то и дело поправляя, устраивая поудобнее.

Уржумов, отвечая на приветствие Потапова, натянуто улыбнулся.

— Да... просто засмотрелся, Сергей Васильевич. Видишь, вон воробей? Такой нахал, скажу я тебе! Голубь корку хлеба где-то раздобыл, а этот разбойник раз-раз! — и уволок.

Потапов не стал смотреть воробья, сочувствующе глянул Уржумову в глаза.

— Ладно тебе, Константин Андреевич. Только и думаешь, наверно, как бы половчей от нас отбиться? А?

— Как не думать! — усмехнулся Уржумов. — Все друзья, все вагоны просят. А на всех не хватает. Как тут быть? Вот звонил мне сегодня начальник один, умолял: дай полсотни платформ — буровые станки вывезти.

— Ну и?.. — весело прищурился Потапов.

— А я и говорю: не можем, нет вагонов.

— Гм... А тот начальник уже коньяк приготовил. А, Константин Андреевич?

Уржумов выдержал улыбчивый взгляд Потапова, промолчал.

Народ в приемной в этот момент задвигался, потянулся в открытую дверь колобовского кабинета.

— Прошу, товарищи, проходите: три часа, — вежливо, но с начальственной ноткой в голосе подгоняла директоров пожилая секретарша.

В кабинете все быстро расселись — кто у стены, кто у приоткрытых, по-прежнему зашторенных окон; Потапов и еще несколько человек сели за стол.

Колобов ждал полной тишины. Сказал:

— Прошу, Сергей Васильевич. Доложите совету, как в целом складывается по заводам обеспечение вагонами на текущий квартал.

Потапов, уже стоящий на ногах, слушал, потом неторопливо, нажимая на «о», заговорил:

— Мы проанализировали, Сергей Федорович, положение...

— Вы не мне, не мне, а совету докладывайте, — поморщился Колобов. — Я у вас слушатель. Вы проводите заседание, а потом, если разрешите, я выскажу наши соображения.

— Понял вас.

Потапов смотрел теперь на директоров, рассказывал, что в последние месяцы производственные задания таких крупных предприятий, как Красногорскмаш, Машинобур, Вагонзавод и других, выполняются с трудом: во многом сдерживает железная дорога — не вывозит в установленные сроки готовую продукцию, нарушается ритмичность завоза сырья. Руководители промышленных предприятий не раз и не два обращались к товарищу Уржумову и его заместителям с просьбой выделить достаточное количество вагонов, но вагоны стали дефицитной вещью. О недостатках в работе дороги надо поговорить откровенно, продолжал Потапов, но еще с большей откровенностью стоит поговорить об отдельных заводах — в вагонном дефиците немалая вина самих руководителей...

— Это еще надо доказать, Сергей Васильевич! — заволновались, дружно загудели директора. — Причины у всех уважительные. Что мы, специально, что и, держим вагоны?

Один из директоров, упитанный, розовощекий, как школьник в классе, старательно тянул руку: «Дайте, дайте мне сказать!»

— Говорите, Сажин, — кивнул Потапов.

Сажин вскочил, шустро затараторил:

— Я вот что хочу сказать, товарищи коллеги. У нас, например, на «Метизе», срыв подачи вагонов — система! Все гадаешь в конце месяца: даст тебе железная дорога вагонов или не даст. На сегодняшний день положение: продукция готова, а грузить ее не во что... Нет, товарищи, я вот в обкоме заявляю: не даст мне сегодня Уржумов вагонов — плана у «Метиза» не будет! И квартального, и полугодового. Как хотите. Хоть режьте меня, хоть целиком ешьте. Вот. Мне на заводе рабочие проходу не дают. Вы, говорят, директор у нас или кто? Почему вагоны не можете выбить? Для чего мы соревнуемся, обязательства принимаем? Чтобы склады продукцией забивать, да?.. Неужели, Константин Андреевич, так сложно каких-то двадцать вагонов в месяц подать?

— Сложно, стало сложно, — не поднимая глаз сказал Уржумов.

— Ну, тогда я пас! — директор «Метиза» многозначительно развел руками и сел. Но тут же вскочил снова. — Нет, меня этот разговор не устраивает, его к плану по реализации не подошьешь. Вы мне, товарищ начальник дороги, справку дайте официальную, что не можете своевременно вывезти нашу продукцию, а я справку в наш главк пошлю. Пусть там делают что хотят.

— Зачем вы так горячитесь, Андрей Андреевич? — Уржумов стал листать привезенные с собой документы. — Ваш «Метиз», например, постоянно завышает простой вагонов. Эти двадцать вагонов, о которых вы говорите, вполне можно было бы получить без нервотрепки, укладывайся вы в нормы.

— Может быть, других директоров еще послушаем, а потом уж Константину Андреевичу слово дадим? — подал ровный голос Колобов.

— Можно и так работу построить, — приподнялся Потапов. — Все равно Уржумову каждому из нас надо ответить.

— Что ж, вам виднее, — не стал спорить, качнул головою Колобов.

— Я приехал на ваш совет, разумеется, не с пустыми руками, — продолжал Уржумов. — И могу, как говорится, цифрами и фактами показать и доказать вину заводов: вы требуете от нас, железнодорожников, вагоны, которые практически у вас есть. Вы все обеспечены вагонами в полной мере, потребности мы ваши удовлетворяем.

— Как то есть?!

— Что вы говорите, Константин Андреевич?

— Не наводите тень на плетень! — раздались голоса — озадаченные, недоумевающие, сердитые.

Уржумов переждал шум, сказал:

— Потери от простоев вагонов — мы подсчитали это — вполне покрывают потребности в порожняке. Вот расчеты по тому же «Метизу», Сергей Федорович, — шагнул он к столу Колобова, — вот — по области.

Колобов рассеянно глянул на положенные на стол бумаги.

— Хорошо, я посмотрю, — качнул он головой.

— В любом случае, Константин Андреевич, — снова вскочил Сажин, — вы и на свое ведомство должны критически глянуть. А то вы тут так изобразили дело, что...

— Нет, Андрей Андреевич, — прервал директора «Метиза» Уржумов, — с себя мы вины не снимаем. Я вот к вам и пришел с конкретным предложением, если хотите — с просьбой. Я прошу совет директоров помочь железнодорожникам. Давайте по-настоящему, по-хозяйски возьмемся за вагоны. Заключим договор, лучше, если это будут договоры между конкретными станциями и предприятиями, объявим в городах области соревнование за лучшее использование вагонов, будем премировать победителей этого соревнования, наказывать рублем отстающих...

— Интересно, — протянул сидящий в самом углу кабинета седой с багровым лицом человек, которого Уржумов видел на совещании впервые. Он грузно поднялся, машинально застегнул на выпирающем животе пиджак, крутнул головой в явном несогласии со словами начальника дороги. — Интере-есно... Выходит, я со своей допотопной техникой на выгрузке хронически не буду укладываться в нормы простоя, и меня за это штрафовать? Да вы знаете, товарищ Уржумов, какие на нашем «Госкабеле» подъездные пути? А краны? Погрузчики? Транспортеры?

— Я вношу предложение, — твердо повторил Уржумов. — Считаю, что такое соревнование принесет всем нам, государству неоценимую выгоду. Бояться штрафов не стоит, надо работать...

— Да работать-то мы работаем, уж в этом нас упрекать...

— Можно и посоревноваться, чего там...

— Засоревновались совсем, хватит!

Голоса директоров гудели вразнобой, на этот раз сдержанно — видно было, что предложение Уржумова приняли по-разному.

— Сергей Федорович, я хотел бы поставить этот вопрос и перед обкомом. — Уржумов ожидающе смотрел на Колобова.

— Вообще, Константин Андреевич, — начал Колобов после минутного раздумья, — вопрос вы ставите не совсем, скажем, к месту. Совет обсуждает проблемы невыделения железной дорогой вагонов, вы же... Безусловно, предложение ваше имеет отношение к этой проблеме, — поднял он ладонь на протестующий взгляд Уржумова. — Но... Впрочем, ладно — назовем вещи своими именами: вы в данный момент уходите от ответа. Поэтому, я думаю, — он глянул на Потапова, — совету все же следует вернуться к более конкретному разговору. Что же касается предложения по соревнованию... неплохая идея, неплохая. Но правильно вот директор «Госкабеля» говорит: не все в равных условиях в этом соревновании окажутся. Да и материальная сторона... Какие-то, вероятно, фонды надо заиметь, привлечь средства... Все это не так просто. Пока, считаю, нужно нам на свои собственные силы рассчитывать, на резервы. У нас их с вами, Константин Андреевич, пруд пруди. Так, товарищи? — обратился Колобов к директорам, и в ответ раздалось:

— Верно, Сергей Федорович!

— Завязнем мы в этом соревновании, а вагонов как не было, так и не будет!

— Константину Андреевичу лучше на свое, дорожное соревнование глянуть...

...Совет директоров большинством голосов решил: просить бюро обкома вмешаться в сложившуюся на железной дороге ситуацию, оказать помощь промышленным предприятиям в своевременном выделении порожних вагонов под погрузку готовой продукции.

В четвертом часу Желнину позвонил Климов.

— Приветствую, Василий Иванович. Где Уржумов?.. И что у вас там за ЧП? Мне только что доложили...

«Ну, все, завертелось колесо, — чувствуя, как замерзла лысина, подумал Желнин. — Стоит теперь кому-то лишь намекнуть, что первый зам начальника дороги проявил интерес к цистернам...» Впрочем, чего это он трусит? Приказа останавливать «Россию», а потом гнать ее вперед он не отдавал, с начальником распорядительного отдела был у него вполне нейтральный разговор, а если Степняк проявил ненужную инициативу, то пусть сам за себя и отчитывается. А уж хвост на пути скорого поезда оставить — тут и дураку ясно, чья вина.

Как можно спокойнее (ох, нелегко это дается, нелегко!) Желнин стал объяснять заместителю министра:

— Мы старались ввести в расписание «Россию», Георгий Прокопьевич. Она прибыла на дорогу с опозданием, стояла в Прикамске, потом в Шумково, мы...

— Да ты ближе к делу! — прервал Желнина нетерпеливый и грубоватый голос Климова. — Стояла, нагоняла!.. Что произошло в Сарге этой?

— В Санге. Диспетчер, Бойчук его фамилия, поставил под обгон «двойки» цистерны, а в приложение к графику, видно, не заглянул, не уточнил количество вагонов. Остался хвост на втором пути, локомотив «России» зацепил последнюю цистерну.

— Бригада жива? — спросил Климов.

— Жива. Помощник немного повредил себе лицо, машинист... ну так, коленку зашиб. Навстречу поезду пошла наша «скорая помощь».

— Что там еще?

— Было десятка два падений пассажиров с полок. В основном царапины, ушибы... В первом вагоне... там похуже дело, беременная женщина, да ее еще ударили. Нечаянно, конечно, при падении.

— М-да-а... — Климов помолчал. — Диспетчер... как ты говоришь его фамилия?

— Бойчук.

— Бойчука с работы снять. Немедленно! И подальше его от железной дороги!.. Разгильдяй.

— Да он вообще-то на неплохом счету в отделении, — начал было Желнин, но Климов уже не слушал его. Спросил:

— А сигнализация почему не сработала? Что у вас там за балаган, Желнин?!

— Георгий Прокопьевич, я еще не знаю всех подробностей, но... Словом, мне доложили, что замазученные колесные пары, есть такое предварительное мнение...

— Быстрей! — приказал нетерпеливо Климов. — Что тянешь!

— ...так вот, замазученные колесные пары, которые находились в конце состава, не обеспечили шунтовую чувствительность рельсовой цепи, светофор показал ложную свободность блокоучастка.

— Ясно, ясно, — снова перебил Климов, — вагоны надо лучше мыть... Ладно хоть так еще все кончилось. Но наказать мы вас с Уржумовым накажем, будьте спокойны!.. Да! Иностранных туристов в поезде не было, не знаешь?

— Нет, не уточнял пока.

— Узнай. Потом вызови меня. Ославите, чего доброго, на весь мир.

— Понял, Георгий Прокопьевич.

— Уржумов почему не отвечает?

— Он в обкоме. На три часа завотделом вызвал.

— Что за вопрос? В курсе, нет?

— Заседание совета директоров...

— ...которым вы план реализации срываете! — подхватил Климов. — Что молчишь, Василий Иванович?

— Да что говорить, Георгий Прокопьевич, мы...

— А так и говори: срываем. Причем третий квартал подряд. Так?

Желнин молчал.

— И еще министерскую регулировку не выполняете, — напористо продолжал Климов. — Почему захватываете порожние вагоны без нашего разрешения?! Что за партизанщина на дороге?

— Видите ли, Георгий Прокопьевич... — Желнин растерялся, не знал, как вести себя. — Видите ли, — повторил он, — местные органы... Словом, настоятельно просят, чтобы мы, железнодорожники, не отдавали вагоны... я бы даже сказал...

— Какие еще органы? — строго уточнил Климов.

— Вышестоящие.

— Что ты крутишь там, Желнин? Вышестоящие, нижестоящие! Обком ваш, что ли?

— И обком.

В голосе Климова появился усмешливый холодок:

— Слушай, Василий Иванович, вы с Уржумовым на железной дороге работаете или где? Откуда эти ветры там дуют?

— Мое дело — выполнять указания начальника дороги... К тому же у нас партийные билеты в карманах. Мы не можем не...

— А мы что — беспартийные, по-твоему? И на верное, сверху нам тут виднее, как вагонным парком распоряжаться.

— Думаю, что виднее, Георгий Прокопьевич, — согласился Желнин.

— Хоть один на дороге понимает... Когда явится Уржумов, скажи, чтоб позвонил мне. Как там настроение... и вообще?

— Константин Андреевич сказал, что положение на дороге будем выправлять.

— Опять он за свое: «Константин Андреевич, Константин Андреевич»!.. Сам-то — как?

— А что сам? — насторожился и слегка заволновался Желнин, интуитивно чувствуя, что разговор входит в желанное для него русло, что сейчас надо говорить какие-нибудь нейтральные слова... — Мое дело замовское.

— Берись-ка там по-настоящему, Василий Иванович, — доверительно и вместе с тем на прежней строгой волне заговорил Климов. — А то ведь не посмотрим, что вы оба там заслуженные... К концу года чтоб все задолженности были ликвидированы. Постарайтесь, сил и энергии у красногорцев хватит. О перспективе, Желнин, тебе тоже думать надо. Жизнь имеет свои законы, никуда от них не денешься. Понятно говорю?

— Понял вас, Георгий Прокопьевич!

Желнин долго потом держал руку на положенной уже трубке.

Ровно в шестнадцать тридцать Колобов сидел в мягком глубоком кресле перед столом первого секретаря обкома партии Бортникова. Виталий Николаевич, в ловко сидящей на нем коричневой паре, расхаживал по большому светлому кабинету, слушал заведующего промышленно-транспортным отделом молча, не перебивая, лишь изредка что-либо уточняя. При этом он вежливо выжидал конца фразы, естественной остановки говорившего, чтобы не нарушать мысли, не сбивать. Вскоре Бортников сел против Колобова в такое же массивное мягкое кресло, смотрел на него карими спокойными глазами, в которых жила всегда поражающая Колобова внутренняя уверенная сила. Говорить Колобову с Бортниковым было всегда трудно, потому что с  п е р в ы м  нельзя было быть даже в мелочах неискренним или не до конца убежденным в том, в чем стремился убедить сам; неуверенность мысли Бортников чувствовал каким-то особым чутьем, легко находил в такой мысли слабинку, сразу потом теряя интерес к разговору и собеседнику. Он открыто не любил людей, которые пришли в его кабинет за  е г о  мнением, мнением первого секретаря обкома, чтобы потом, при случае или надобности, размахивать этим мнением, как флагом, ссылаться на него, не вкладывая ни крупицы собственного «я». И наоборот, с уважением относился к тем, кто, не нарушая, разумеется, этики, горячо и смело отстаивал свои убеждения, доказывал свою правоту. С такими людьми Бортников беседовал с удовольствием и подолгу, и встречи эти, обмен мнениями нередко ощутимо влияли на принимаемые решения...

Слушая Колобова, Бортников время от времени кивал темноволосой головой, но понять эти кивки было сложно — то ли Виталий Николаевич соглашался с тем, что говорил ему Колобов, то ли подтверждал ими какие-то свои мысли. А Колобов в деталях рассказывал о заседании совета, о том, какую дружную оценку дали директора железнодорожникам, — он подчеркнул при этом, что такие вот принципиальные разговоры бывали уже не раз, но, увы, дело вперед почти не движется. Красногорская дорога все наращивает задолженность по отгрузке промышленной продукции, тысячи и тысячи тонн грузов лежат на складах... А этим летом вообще сплошь и рядом сбои, срывы графиков движения поездов, простои подвижного состава. Давно пришла пора спросить с Уржумова со всей мерой ответственности.

Когда Колобов умолк, Виталий Николаевич задумчиво рассматривал что-то за окном кабинета.

— Знаете, Сергей Федорович, — заговорил он ровным, несколько суховатым баритоном. — Партийный работник, и особенно в вашем положении, не должен предвзято относиться к каким-то конкретным людям и конкретным проблемам. В том, что железная дорога стала для промышленных предприятий своего рода тормозом, есть и наша с вами вина. Да-да! Не качайте головой. Вспомните время, когда мы с вами только начинали — вы заведующим отделом, а я секретарем: уже тогда железнодорожники хромали. Но, видно, поддались мы с вами какой-то общей инерции, успокоенности, думали, что вся причина в кадрах руководителей на местах. Хорошо помню свой разговор с министром — он ведь тогда успокоил меня,  з а в е р и л... И вот стоим перед свершившимся фактом!

Бортников развел руками, поднялся; снова стал расхаживать по кабинету, заложив руки за спину. Из дальнего угла неожиданно спросил Колобова:

— А что бы вы, Сергей Федорович, предложили по нормализации положения на нашей дороге? Что особенно мешает сейчас железнодорожникам, чем могут помочь им промышленные предприятия?

— Помочь?! — несколько недоуменно протянул Колобов, но, уловив взгляд Бортникова, тут же поспешил перестроиться. — Помочь, Виталий Николаевич, заводы, конечно, могут — надо не держать на подъездных путях вагоны сверх нормы. Это бы значительно высвободило их парк.

— Солидный и древний резерв, — бесстрастно согласился Бортников. — Ну, а еще?

— Еще?.. Вы... так неожиданно, Виталий Николаевич...

— Почему же неожиданно, Сергей Федорович? — Бортников сел за свой стол, взял в руки целый пук остро отточенных цветных карандашей, вертел их в пальцах. — Давайте вот поразмышляем вместе: чем и в чем мы можем железной дороге помочь? Вот был я сегодня на сортировочной станции — знаете, Сергей Федорович, любопытных вещей я там понаслушался. Представьте: железнодорожники мучаются, например, от нехватки крестовин. Новых не хватает, не успевает промышленность обеспечить а на изношенных крестовинах нельзя держать высокие скорости поездов — рискованно. Выросли в снабженческую проблему стрелочные переводы, рельсы, кое-что еще. А разве наши предприятия не смогут изготовить многие из этих не очень сложных деталей? Разумеется, придется согласовать с Москвой.

— Надо подумать, Виталий Николаевич.

— Правильно, подумайте. И вот еще над чем, Сергей Федорович, — Бортников вытащил из внутреннего кармана пиджака письмо Забелина, развернул его перед собою на столе. — Изучите, пожалуйста, вопрос реконструкции нашей сортировки. Есть предложения, — он положил ладонь на письмо, — удлинить пути станции, модернизировать горки, усилить тормозные позиции на этих горках, словом, сделать их мощнее. Предложения разумные, но меня смущает одно обстоятельство: как все это сделать в условиях действующей станции? Думаю, вам следует пригласить специалистов, ученых из НИИ...

— Виталий Николаевич, — Колобов осторожно кашлянул, — но это ведь сугубо технический вопрос, — я полагаю, что мы, партийные работники... То есть, я не хочу сказать, что мы не должны вмешиваться в дела станции, но такие чисто ведомственные подробности, как удлинение путей...

— Продолжайте, Сергей Федорович, я внимательно слушаю вас.

— Виталий Николаевич, понимаете... у меня за годы работы в обкоме сложилось стойкое мнение, что некоторые хозяйственные руководители сознательно, что ли, прибегают к нашей помощи, стремятся доказать, что тот или иной вопрос может решить только обком партии, и никто больше. Причем доказывают это умно и квалифицированно, с выкладками в руках — не придерешься.

— Это вы об Уржумове? — спросил Бортников.

— И об Уржумове тоже, — кивнул Колобов. — Хотя к нему это относится в меньшей степени, чем к другим.

— Ну и?..

— Ну только ведь и слышишь, Виталий Николаевич: помогите в том, помогите в том... А начнешь разбираться — сами бы вполне справились. Вот, на прошлой неделе, разбирался я с заводом «Автогеноборудование» — там заводик-то... А проблему «союзную» выдвинули — где им кислородные баллоны заправлять...

— Оставим пока этот «Автоген», — поморщился Бортников. — Что-то мы в сторону ушли... Так вот, Сергей Федорович, давайте проведем такой технический совет в обкоме. Речь тут не столько об удлинении станционных путей, сколько вообще о технической политике.

— Хорошо, — опустил глаза Колобов.

— Теперь второй вопрос. — Бортников помолчал. — Не разделить ли ваш отдел на два, Сергей Федорович, — на промышленный и транспортный?

— На два? — удивленно переспросил Колобов. — Тогда, пожалуй...

Тогда, пожалуй, он вообще на железнодорожников влиять не сможет. А заведующий новым отделом станет защищать интересы только транспортников... Да-а, задал первый задачку, нечего сказать!

— На мой взгляд, Виталий Николаевич, лучше бы нам остаться в прежнем составе. Как-то уж сложилось до нас, годами работали.

— Вот-вот, годами! — Бортников поднял вверх палец. — А теперь давайте по-другому попробуем. Специализация, как известно, дает рост производительности труда... Если говорить о помощи нашей дороге конкретно, то, может быть, вот за что возьмемся: организуем своеобразный центр... или, скажем лучше, штаб по оказанию помощи железнодорожникам силами трех обкомов, трех областей.

— Это... по-моему, это хорошая мысль, Виталий Николаевич! — откликнулся Колобов, в душе досадуя на себя — мог бы и сам предложить, простая же вещь.

— Начнем вот с чего, — Бортников выдернул из мраморной подставки первую попавшуюся ручку и стал быстро писать на листке бумаги: «1. Собрать заявки отделений на крестовины и стрелочные переводы. 2. В порядке шефства выделить ж. д. ...станков. 3. Помочь железнодорожникам с жильем за счет...»

«Да, все это правильно, конечно, — думал Колобов, следя за рукой первого и кивая в знак согласия головой. Идея со штабом отличная, но выполнять-то ее мне, а зав. транспортным отделом на заводах будет теперь вроде заказчика. Недурно...»

Бортников кончил писать, ткнул ручку в подставку. Засмеялся вдруг:

— Не переживайте, Сергей Федорович. Все утрясется. Еще довольны будете, что транспорт уйдет от вас. Как говорят в народе: баба с возу — кобыле легче... Теперь насчет бюро. Давайте проведем. Только не надо на нем разнос Уржумову учинять, ничего это не даст. Поговорим откровенно и  к в а л и ф и ц и р о в а н н о, — Бортников голосом выделил это слово. — Пригласите на заседание ученых, крупных специалистов-железнодорожников, рабочих. Рабочих-коммунистов — обязательно. Послушаем и их мнение. И вот еще кого позовите, Сергей Федорович, инженера Забелина, из управления дороги.

— Забелина? — переспросил Колобов. — А... что это за человек?

— Посмотрим, послушаем. По-моему, очень интересный и нужный делу человек, — серьезно сказал Бортников.

Колобов поднялся, понимая, что разговор закончен.

— О сегодняшнем ЧП на дороге знаете? — спросил, прощаясь, Бортников.

— Да, Виталий Николаевич, Уржумов мне звонил.

— Мне тоже... — Бортников покачал головой. — Вот ведь как у нас: пока гром не грянет, мужик не перекрестится.

Когда Колобов ушел, Виталий Николаевич прошелся по кабинету, перебирая в памяти подробности разговора. «М-да, — думал он, — вот так, через несколько лет совместной работы, открываешь вдруг человека...»

— Пожалуй, Сергей Федорович, на заводе вы были более на месте, — негромко проговорил Бортников и торопливо шагнул к столу — звонили из ЦК...

В приемной Уржумова Виктор Петрович Забелин ждал своей очереди. Был он третьим; женщина, записавшаяся на прием первой, уже ушла, сейчас в кабинет Уржумова вошел пенсионер — высокий старик в железнодорожном кителе с орденскими планками на груди.

Забелин встал, прошелся по приемной, стараясь унять нервное возбуждение. Предстоящий разговор с Уржумовым выбил его из нормальной колеи. Сможет ли он высказать начальнику дороги то, что хочет? Можно ведь и хорошую идею загубить на корню косноязычием... Как он, Забелин, завидует людям, у которых речь так и льется, так и журчит напористым и шустрым ручейком. А у него вот частенько какой-то барьер ощущался в голове между тем, что он понимал и хотел сказать, и тем, что говорил... Да нет, конечно же, не так уж он косноязычен, выразить мысль сможет, но суметь бы так повести разговор с Константином Андреевичем, чтобы он зажегся интересом, дал высказать все, что наболело... Появился в дверях старик; приблизившись к секретарше, со старомодной учтивостью поцеловал ей руку и чем-то очень довольный зашаркал из приемной. Секретарша кивнула Забелину — проходите, мол.

Уржумов, увидев входящего, встал из-за стола, пошел навстречу.

— Давай-ка, Виктор Петрович, вот здесь посидим, — слегка обняв Забелина за плечи, сказал он и повел его к маленькому треугольному столу в углу кабинета. Они сели в просторные чашеобразные кресла; Уржумов открыл минеральную воду, налил два тонких, с рисунком, стакана, пододвинул один из них Забелину. Тот, благодарно и торопливо кивнув, отпил глоток, потом быстрым, даже резким движением руки выхватил из кармана брюк платок, вытер губы.

— Я вот с каким предложением, Константин Андреевич...

— Ты все спешишь, Виктор Петрович: сразу быка за рога. Подожди о делах, успеем. Расскажи сначала, как живешь.

— Как живу? Как все, наверное, — стараясь скрыть волнение, Забелин зачем-то поправлял воротник рубашки, приглаживал аккуратно причесанные седые волосы. — Хожу на работу, выполняю ваши приказы и распоряжения начальника службы. Рационализацией, Константин Андреевич, занимаюсь... Дни только щелкают, годы — тоже.

— Да, это верно, — согласился Уржумов и как-то очень пристально оглядел Забелина. — Седые уж оба... А давно ли с книжками в техникум бегали?..

Уржумов покачал головой, в лице его жило сейчас грустное удивление. Да, действительно, ушли, ушли годы, отданные труду, железной дороге.

— Ладно, что ж теперь, — вздохнул он. — Слушаю, Виктор Петрович.

Забелин стал говорить; что-то у него не получалось на первых порах — слова текли обильно и быстро, но пока что ничего интересного в них Уржумов не нашел — обо всех этих трудностях и сложностях на магистрали он и сам помнил каждую минуту. Однако перебивать Забелина не стал — пускай человек выговорится. Давно ему, видно, хотелось такого разговора — вон как волнуется... Да, странно все же складываются человеческие судьбы: вместе вот учились, знания одни и те же получили. А жизнь сложилась по-разному. Он, Уржумов, — руководитель магистрали, крупный специалист. Забелин же — трудяга-инженер, каких десятки, сотни на дороге. Доволен ли он своей жизнью, своим положением? Мог ли бы приносить большую пользу — и как специалист, и как личность? Ведь что-то не дает ему покоя — пишет, тормошит, на прием вот пришел... Странные мысли. А почему странные? Забелин ведь однокашник, сколько уж лет рядом. Он, Уржумов, всегда помнил и знал: Забелин жив-здоров, работает. Сначала долгие годы в отделении дороги, потом здесь, в управлении. Время от времени интересовался, при встречах в коридоре спрашивал: как, мол, Виктор Петрович, живешь-можешь? И ответ был обычный: ничего, живу, спасибо. А потом стало доходить до уржумовского кабинета настораживающее: пишет, дескать, Забелин, сор из избы выносит. Уржумов читал, конечно, его статьи в газетах — честные, правдивые, но... Неприятно было: одно дело корреспондент напишет, случайный, так сказать, человек — у него работа такая. А свой, да еще со знанием дела... Что-то стало копиться в душе против Забелина — обида не обида... черт его знает что. Раздражение, наверное. Ну, если умный такой — приди, скажи! Подумаем вместе, разберемся. Зачем в газету-то сразу?! Или Бортникову вот накатал. Думай теперь, что отвечать. Хотя, впрочем, Виталий Николаевич на ответе не настаивал, мол, для сведения письмо. Но как теперь о нем не думать? Не забудешь ведь...

— ...Я вот все думаю, Константин Андреевич, — теперь уже отчетливо проникали в сознание Уржумова слова Забелина. — Пусть бы нам министерство побольше инициативы предоставляло.

Уржумов едва заметно усмехнулся: да, Виктор Петрович по-прежнему в своем амплуа. Но тут же пригасил невольную эту усмешку, подумал лишь: «Эх, Забелин, Забелин! Занимался бы каждый из нас своим делом, какая была бы польза!» Но мысль эта мелькнула скорей по инерции, и Уржумов одернул себя: ведь только что думал по-другому, хотел понять, что же за человек сидит перед ним. Ну да, конечно, хотел и хочет.

— Так ты говоришь, Виктор Петрович, инициативы бы побольше? — несколько запоздало проговорил Уржумов.

— Конечно! В движении, например. В решении внутридорожных вопросов... Возьмем, к примеру, финансовые показатели путейцев. От чего они зависят? От состояния пути? Дудки! От тонно-километровой работы. А правильно это? Стимула же у путейцев нет... Или локомотивные, вагонные депо возьмите. Был у них в свое время хозрасчет, сводили концы с концами, теперь же все деньги в кармане начальника отделения...

— Ну, это вопрос спорный, — возразил Уржумов. — Централизация финансовой власти на отделении, на мой взгляд, не такое уж плохое дело.

— Ладно, допустим, — кивнул Забелин. — А вот управление наше возьмите. Для чего оно? Мы ведь как передаточный механизм между министерством и отделениями. Счетно-передающая ступенька, не более. Все решается там, в министерстве. Зачем же мы с вами?

— Вот как! — Уржумов изумленно приподнял брови. — Ты, Виктор Петрович, уволить меня задумал, что ли? Так подождал бы пару лет, сам на пенсию уйду.

— Нет, я серьезно, — Забелин не принял веселого тона начальника дороги.

— И я серьезно. Как же министерство будет управлять такой махиной отделений — на огромной территории страны, с разными часовыми поясами?.. Да отделения тогда погрязнут в междоусобицах, всякие удельные князьки заведутся.

Забелин улыбнулся.

— Не заведутся. В министерстве надо организовать территориальные управления, которые будут вести оперативную работу, а считать цифры можно и нужно с помощью ЭВМ. Ни к чему держать такой огромный счетный аппарат.

— В любом случае идею эту мне не с руки поддерживать, — хмыкнул Уржумов. — Это с министром надо решать. Не в нашей с тобой компетенции.

— Ну, мыслить — в компетенции любого человека, а высказывать мысли — специалист просто обязан.

— Ну, допустим, допустим, — согласился Уржумов. Он поднялся, подошел к окну, раздвинул шторы. — А если ближе к нашим сегодняшним делам, Виктор Петрович?

— Пожалуйста. ППЖТ, например, предприятия промышленного железнодорожного транспорта. Почему они не в ведении нашего министерства?

— Ну, Виктор Петрович, — озадаченно протянул Уржумов. — Такую ты обузу на сеть взвалить хочешь. Ты знаешь, что подъездные пути промышленных предприятий по протяженности равны...

— Знаю, — живо отозвался Забелин. — Целое новое отделение на дороге. Ну и что? Когда один хозяин будет — разве это плохо? С предприятиями мы сейчас почему спорим? Потому, что хоть и делаем одно дело, государственное, а...

— Это же целая реформа в масштабе страны!.. Замах у тебя, Виктор Петрович! Ты вот лучше скажи, как нам на своей магистрали порядок навести? Не справляемся с вагонопотоком, знаешь ведь.

— Прежде всего южный обход Красногорского узла надо делать, Константин Андреевич. Это даст нам...

— Это, пожалуй, мысль! — одобрил Уржумов. — Обход узла — это... Так, слушаю тебя, Виктор Петрович.

— Третьи пути надо строить, Константин Андреевич. Для тяжеловесных поездов и для ремонта.

— Резонно, — Уржумов снова уселся в кресло. — Но... деньги? Для третьих путей нужны огромные деньги. И если о южном обходе я могу ставить вопрос, то строить третьи пути...

Наверное, в этот раз Уржумову не удалось скрыть своей иронии — Забелин почувствовал ее и тут же встал.

— Константин Андреевич, вы меня извините, но я... я не просто так сюда пришел. Говорю вам все это как начальнику дороги, депутату. У вас больше прав и полномочий отстоять какие-то новые идеи...

Уржумов потянул Забелина за руку.

— Сядь, Виктор Петрович. Ты же такие идеи тут выдал, что... переварить их надо. Это ведь миллионы рублей капиталовложений.

— Деньги окупятся, и очень скоро.

— Возможно. Но сперва надо их достать, деньги-то...

Стояли друг против друга — седые, высокие, с серьезными лицами.

— Виктор Петрович, ты извини меня за прямоту: что-нибудь научного, диссертацию например, не пишешь?

Забелин смутился.

— Теперь уж нет — ушло время. Здоровья не стало Да и... практических дел хватало в жизни. Не сумел организоваться, дописать... Не стоит об этом, Константин Андреевич. Другие напишут.

Уржумов проводил Забелина до двери. Подал руку, задержал забелинскую ладонь. Думал, глядя в глаза: «Вон ты, оказывается, какой...»

Забелин смущенно высвободил ладонь, выскользнул за дверь. А Уржумов долго расхаживал по кабинету, со стыдом признаваясь себе, что не только много лет не понимал, не знал по-настоящему инженера Забелина, а главное, никогда, кажется, и не пытался узнать, не задумывался, что рядом с ним живут и работают такие вот люди — беспокойные, «неудобные». А если и думал, то лишь с досадой.

И не в том ли одна из причин нынешней «хромоты» в работе дороги, что голос таких людей не был своевременно услышан? Уржумов стал перебирать в памяти разговоры, касавшиеся Забелина, — теперь он отчетливо видел: все это преподносилось ему под определенным углом зрения людей недалеких, всеми правдами и неправдами оберегающих честь мундира. По сути, Забелин был лишен возможности влиять на дела, не мог в полной мере приложить свои знания и опыт.

— А ведь в управлении не один такой Забелин, — сказал Уржумов своему отражению в окне. — Что ж ты, начальник дороги, не использовал эту силищу?

Реконструкция красногорской Сортировки, вождение тяжеловесных и длинносоставных поездов, строительство специальных путей для них, — разве не за это бился и бьется он сам. Так почему же не взял себе в помощники Забелина, Иванова, Петрова, Сидорова? Почему прислушивается к мнению только узкого круга людей? Сколько дельных, умных предложений наверняка мог бы услышать от рядовых инженеров, техников, рабочих, душой болеющих за дело! Мог бы, да не услышал, не захотел слышать... И надо ли удивляться, что Забелин обратился не к нему, начальнику дороги, специалисту и руководителю, а к Бортникову?

Да, он, Уржумов, спокойной жизни не искал, наоборот. Но «обратная связь» с подчиненными, с коллективом магистрали оказалась нарушенной... И сколько же потеряно дорогого времени!..

Часа через полтора, когда прием закончился и Уржумов устало потянулся в кресле, резко, требовательно зазвонил красный телефон.

— Добрый вечер, Константин Андреевич, — раздался в трубке знакомый голос — Чем занимаешься?

— Откровенно говоря, хотел съездить поужинать да...

— Правильно, с заместителем министра надо говорить откровенно, — перебил Климов, — Вот и доложи: что за столкновение организовал на дороге? Я, правда, слышал уже кое-что, мне докладывали.

— С «двойкой» сейчас все в порядке, Георгий Прокопьевич. Состав другим электровозом привели в Красногорск. «Чээска» немного повреждена, выведены из строя электродвигатели — машинист применял при торможении контрток.

— Правильно применял, — вставил Климов. — Думаю, что надо представить его к Почетному железнодорожнику.

— Понял, Георгий Прокопьевич, согласен с вами... Ну вот все, пожалуй. За сутки думаем работу магистрали нормализовать.

— Сутки много, постарайтесь к ночи... В обкоме, Константин Андреевич... что за разговор был?

По тому, как Климов спросил об этом, Уржумов понял, что поздний этот звонок заместителя министра не случаен, что он, наверно, и состоялся именно из-за его, уржумовской поездки в обком.

— Что вам сказать, Георгий Прокопьевич... Разговор серьезный был. Как всегда, о вагонах — почему не даем, срываем и прочее. Решено просить вмешательства бюро обкома. Час назад мне звонил Колобов, заведующий отделом: Бортников утвердил решение о проведении бюро.

— Та-ак, — Климов затянул паузу, явно обдумывая очередной свой вопрос. Но спросил напрямую: — Что и как думаешь докладывать, Константин Андреевич?

— Колобов сказал мне, что на бюро будет приглашен министр или вы, и я полагал, что мы с вами могли бы вместе обдумать...

— Ну, Семен Николаевич вряд ли сможет приехать, — раздумчиво покашлял замминистра. — Эскулапы что-то целятся на него, об отдыхе поговаривают. А я... Ты, чего доброго, начнешь там, на бюро, спорить со мною, как тогда, в вагоне. Красиво мы будем с тобою выглядеть перед товарищами, а, Константин Андреевич?

— Георгий Прокопьевич, может, и я в чем-то неправ. Там разберутся.

— Ты такими вещами не шути, — приструнил мягко Климов. — Обком есть обком.

— Во всяком случае, Георгий Прокопьевич, говорить там надо все как есть. Бортников не хуже нас с вами проблемы дороги знает.

— Ну, это как сказать...

Замминистра помолчал.

— Вот что, Константин Андреевич. Принципиальность, конечно, хорошее качество, я лично его в людях ценю. Но... может, не будем пороть горячку? Доложим бюро, что в ближайшее время поправим положение на магистрали. К чему огород городить? Признаем, что подзапустили эксплуатационную работу на дороге, что не все еще резервы использовали, строителей вспомним. В конце концов, вы-то здесь ни при чем: Красногорсктрансстрой — сам же ты на коллегии докладывал — систематически срывает ввод в строй объектов... Ну, если я буду, скажу, что и министерство кое в чем виновато — успокоились, с себя меньше спрашивать стали...

Уржумов задумался. Никогда еще замминистра не говорил с ним в таком тоне — чуть ли не просительном.

Трубка терпеливо ждала.

— Будет работать обкомовская комиссия, Георгий Прокопьевич. В ее составе специалисты, и...

— Мы с тобой тоже специалисты, Константин Андреевич. Разве наше мнение не должно быть решающим? Если, конечно, выработаем единую платформу.

Уржумов молчал. Непростительно долго молчал перед таким высоким начальством.

— Я должен подумать, Георгий Прокопьевич, — сказал он наконец. — Сложный вопрос, очень сложный.

— Я и не говорю, что простой. Просто боюсь, что излишняя откровенность может повредить делу. Это тебе не у нас, на коллегии...

— Я подумаю, — еще раз повторил Уржумов.

— Да, чуть не забыл!.. Я сегодня Цейтлина вызывал, финансового нашего бога. Толковали о помощи вашей дороге. Пожалуй, кое-что наскребем. Пожалуй, начнем реконструкцию вашей Сортировки уже в будущем году... Не убрать ли ее вообще за пределы Красногорска? Ведь теснота там какая, развернуться негде, город со всех сторон жмет...

— Я об этом и говорил в свое время, Георгий Прокопьевич! — Уржумов радостно перехватил рукой трубку, стал искать на столе папку с бумагами. — У меня тут и выкладки есть, цифры...

— Цифры я помню, — не стал слушать Климов. — Перед бюро позвоните мне еще, посоветуемся. Главное, не горячись, Константин Андреевич. Всего доброго!

Красный телефон отключился.

Разогретое за день железнодорожное полотно пряно и масляно вздыхает под колесами поезда — шустрой зеленой ящеркой бежит мимо депо электричка. Она только-только отошла от вокзала, вон его хорошо видно отсюда, а в окнах уже трудно различить отдельные лица — замелькали от скорости, слились.

Люба, припав к плечу мужа, закрыла глаза и засмеялась:

— Ой, голова что-то закружилась.

Борис, бережно обнимая одной рукой жену, а другой сына, белоголового, как мать, вертлявого Юрку, сказал:

— А ты не смотри, чего смотришь!

Теплый и пыльный вихрь, поднятый электричкой, трепал белое, с цветами по подолу, платье Любы, и она придерживала его руками, поворачиваясь к поезду спиной, пряча лицо на груди мужа.

— Папа! Папа! — кричал сквозь шум электрички Юрка. — А мы тебя ждали-ждали, а потом сюда, в депо, пошли. Может, думали, ты сломался. Мама сначала ругалась на тебя — что это, говорит, он не идет, — а потом заплакала.

— Ну уж, заплакала, — возразила ему мать и потрепала по голове. — Так что-то, глаза...

Люба, счастливо и тревожно глядя на Бориса, взяла под руку Саньку, молчаливо слушающего их семейный разговор.

— Больно, Сань?

Тот потрогал повязку, мотнул головой:

— Немного есть.

Электричка прошла; удаляясь, вызванивала колесами, быстро уменьшаясь в размерах, таяла в вечерней розовой дымке. Палящее весь день солнце тяжелым малиновым шаром висело сейчас над гладью водохранилища, облив красноватым, тревожащим каким-то светом крыши зданий; красно полыхали и прямоугольники окон. Зной спал, но воздух был еще плотным и душным, особенно здесь, на междупутье, загороженном с двух сторон станционными и деповскими постройками. Десяток путей тесно и узко лежал между этими постройками, рельсы тускло и путано пересекались, снова разбегались в разные стороны, упираясь в множество карликовых или, наоборот, длинноногих светофоров; лишь у самого вокзала путаница эта кончалась — четко обозначались приемо-отправочные пути.

Люба боязливо вертела головой, распущенные по плечам пышные ее белые волосы воздушно метались из стороны в сторону.

— И как только вы тут разбираетесь! — вырвалось у нее. Глянула на сына, словно ждала от него поддержки, но Юрка недоумения и тревог матери не разделял — все ему было здесь интересно, все нравилось.

Но вот позади рельсы, приоткрытые воротца какой-то путейской мастерской, в которые они прошмыгнули, чтоб сократить путь, — и не слышно уже железной дороги. Ухо ловит еще привычные, далеко разносящиеся слова: «В камере хранения имеются свободные места...», «...опаздывает на три часа сорок минут...», но вечерний город — отдыхающий и спокойный — уже властвует над ними.

— Так мы опоздали в цирк, да? — спрашивает Борис жену.

— Какой там сегодня цирк, Боря! — Люба берет обоих мужчин под руки, подстраиваясь под их широкий, размашистый шаг. Юрка, с отцовским чемоданчиком в руках, идет шага на три впереди, часто оглядываясь, внимательно прислушиваясь к тому, о чем говорят взрослые.

— А что ты мне привез, папа?

Юрка прыгает на одной ноге, заглядывает отцу в глаза.

— Сегодня только шишки, сынок.

Борис, отдав чемоданчик Любе, подхватил сына на руки, прижал к себе тощенькое и родное тело; поцеловал колючий, так знакомо пахнущий вихор.

— Шишки?! Какие — кедровые? — завозился на руках Юрка.

— Кедровые, кедровые, — засмеялся Борис. — Ах ты, глупыш!

Он поставил сына на асфальт, и Юрка опять запрыгал на одной ноге впереди взрослых.

— Сынок, упадешь, перестань, — стала просить Люба, и Борис по встревоженному ее лицу понял, что жене трудно дается сейчас внешнее спокойствие, что, наверно, будет у них сегодня нелегкий разговор о профессии Бориса, о том, что она всегда переживает, когда он в поездке, а он хотя бы раз представил, чего ей стоит ожидание.

Разговоры эти Люба стала последнее время вести все настойчивее, ругала железную дорогу с ее напряжением, нервозностью — не угадаешь теперь, когда Борис вернется с работы, скорые и пассажирские поезда вот уже второе лето выбивались из расписания, муж приходил домой на четыре, пять, а то и семь часов позже времени, и она изнывала, мучилась в эти тягостные, такие одинокие часы... Люба, конечно, понимала, что Борис здесь ни при чем, но от этого было не легче — она хотела, чтобы муж сменил работу. А сегодня окончательно утвердилась в этом.... Боже мой, что она пережила, когда они с Юркой, не выдержав ожидания, прибежали в депо, и дежурный, мрачноватый этот Федякин сказал, что «двойка» столкнулась с грузовым, и, кажется, есть жертвы. Конечно, она сразу решила, что погибла локомотивная бригада, — они же впереди... Но тут появился откуда-то начальник депо Лысков, отругал дежурного и стал успокаивать ее, утверждая, что ничего еще толком не известно, а что касается жертв, то это просто безответственная болтовня, за которую Федякин будет наказан. Лысков привел их с Юркой в свой кабинет, усадил в кресло у стола, сбегал за водой. Она выпила, чувствуя, как, не подчиняясь ей, выстукивают о край стакана зубы. Лысков неловко, ободряюще погладил ее руку, сел за стол и вызвал Сангу. Станция некоторое время не отвечала, но вот послышался женский голос, и Лысков прибавил громкость в динамике переговорного устройства, чтобы Люба могла все слышать сама. Дежурная по Санге докладывала кому-то, кажется в управление дороги, что машинист сумел сбросить скорость и почти остановил «двойку», но удар о цистерны все же был...

— Что с локомотивной бригадой, Санга?! — не выдержал, вмешался Лысков, и дежурная, радостно всхлипывая, почти выкрикнула: «Да живы ребята, живы! Машинист ушибся немного, а парень, помощник его, лоб малость рассек о стекло...»

Люба, глядя на заулыбавшегося Лыскова, попыталась улыбнуться ему в ответ, но вместо этого сжала ладонями лицо и заплакала...

И вот сейчас муж идет рядом с нею — слегка прихрамывающий, подмигивает ей, старается развеселить, а глаза его просят: ну, не надо, все же обошлось. Люба согласно кивает головой и отводит взгляд, но... опять перед глазами забинтованная Санькина голова.

— Болит, Сань? — невольно вырывается у нее.

— Ничего. Самое страшное — позади, — серьезно и просто говорит парень, и от этой обыденности его слов Любе снова становится нехорошо. Она теснее прижимается к мужу, и Борис отвечает на ее движение.

— Ребята, может... к нам на завод пойдете, а? — Люба вдруг решает, что лучшего момента для такого вопроса не будет — именно сейчас можно на что-то надеяться...

— На завод? — переспрашивает Борис и заглядывает ей в глаза.

— У нас чисто, рабочие в белых халатах работают, — спешит она с соблазнами. — В восемь пришел, в пять ушел... Я в кадрах поговорю, а? У меня знакомая там хорошая, в сборочный цех попрошу... Слесаря у нас хорошо зарабатывают — ну, завод-то, сами знаете, какой!

— Люба, ты же знаешь, я столько лет... — начинает было Борис, но она перебивает его:

— Знаю, Боренька, все знаю. И понимаю тебя хорошо. Но и ты меня понять должен. Нам еще один ребенок нужен... ничего-ничего, Саня взрослый уже, пусть слышит... Я спокойной должна быть, не могу так больше... места себе не нахожу, когда ты в поездке. Сколько можно, Боря?!

Некоторое время они шли молча. Юрка по-прежнему прыгал впереди, пинал сандалией бумажный стаканчик от мороженого. Борис обхватил помощника за плечи.

— Что скажешь, Санек? Может... правда на завод подадимся, а? В восемь пришел, в пять ушел...

Санька посмотрел на машиниста, и взгляд его был насмешлив, с холодком.

— Конечно, Борис, ваше дело семейное, смотрите сами. А я поработаю в депо. На машиниста надо сдать — экзамены скоро, ты ж знаешь.

Он остановился на углу переулка.

— Ладно, пошел я. Тут до общежития ближе. Зайду сейчас в столовку да спать завалюсь...

Люба удержала его.

— Сегодня с нами пойдешь. Я пельменей настряпала, пивка припасла... Ну, чего ты? Борис, скажи-ка. Что молчишь?

— Женщин иногда слушаться надо, Санек. Пошли.

Санька охотно подчинился, и Люба про себя обрадовалась: сегодня будет еще возможность поговорить с обоими о заводе. Ничего, глядишь, потихоньку да полегоньку...

Теша себя мыслями, Люба повеселела. Но у самого дома, ожидая немного отставших Бориса с Санькой, она невольно прислушалась к голосу мужа:

— ...а завтра с утра в депо пойдем. Надо будет слесарям помочь.

Гостиничный номер Капитолины Николаевны — на седьмом этаже. Отсюда, из открытого настежь на, хорошо видна привокзальная просторная площадь с рядами ожидающих кого-то машин, сам вокзал, с полукруглыми окнами по фасаду, серые в вечернем уже освещении перронных ламп спины пассажирских поездов; по крыше вокзала, на световом табло, бегут и бегут слова: «Комната матери и ребенка находится...», «...заблаговременно компостируйте билеты...»

Гвоздева как-то умиротворенно смотрит на табло, на привокзальную суету машин и людей. Она только что приняла душ, переоделась, прибралась в номере. Сожительница ее, какая-то бухгалтерша из Прикамска, приехавшая на курсы, ушла в кино, предупредив, что вернется поздно. Что ж, спасибо ей, догадливая баба: поняла, что Капитолина Николаевна ждет кого-то. Впрочем, она особенно и не помешала бы. Посидеть поговорить можно и втроем. Просто ей хотелось закрепить личное знакомство с первым заместителем начальника дороги. Мужик он, кажется, не чванливый, компанейский и вполне современный. Знает, что может и что не может, и не скрывает этого. Нет, как все-таки хорошо, что она постояла утром в коридоре, выждала. Иметь такого знакомого в управлении дороги — об этом можно было только мечтать.

Только бы Желнин пришел! Пришел бы как человек, посидел с нею за бутылочкой вина. Они поговорили бы не только о делах. Очень у него были грустные глаза, когда сказал он о себе...

Капитолина Николаевна подошла к овальному большому зеркалу на стене. Она отражалась в нем вся — в темно-вишневом платье, с распущенными по плечам волосами, босая. Набегавшись за день на высоких каблуках, решила дать ногам отдохнуть, подумала, что обуется потом, едва услышит стук в дверь.

С улицы донесся длинный, раздражающий трамвайный звонок; Гвоздева глянула в окно, пытаясь понять, что же там происходит на остановке. Но трамвай вскоре ушел. Капитолина Николаевна перевела взгляд на вокзал, на спины вагонов, прикинула, что цистерны, наверное, давно миновали Красногорск и ночью, возможно, будут уже на заводе. Гаджиев, конечно же, останется доволен ею, начальником отдела сбыта, объявит благодарность или выпишет премию. А лучше бы и то и другое.

Приятно все же чувствовать себя что-то значащей в таких вот совсем не женских делах. Послал бы Гаджиев не ее, допустим, а Степанова, своего заместителя, толстого и неразворотливого, как слон. Вряд ли он что-нибудь тут провернул бы. День нынче в управлении какой-то сумасшедший, все бегали, фыркали — никого толком ни о чем не спросишь. Степняк — на что уж вежливый человек — и тот потом, к концу дня, когда она зашла спросить о цистернах еще разок, голос повысил, по шее себя похлопал: вот, говорит, где мне ваши цистерны! А чего, спрашивается, хлопать? Ты — подчиненный: сказали тебе — выполни. Псих какой-то!

Ноги приятно щекотала ковровая дорожка, освеженное душем тело отдыхало, блаженствовало. Поесть бы вот пора. На столике у нее все готово, но с полчаса она подождет. Если Желнин не позвонит и не придет... Но дверь в этот момент открылась, Капитолина Николаевна почувствовала, как по ногам потянуло теплым сквознячком; она повернулась, шагнула к дверям, надеясь еще успеть обуться, но опоздала: вошел Желнин, в руке — три розы в целлофане.

— Я вообще-то стучал, — сказал он, видя, что Капитолина Николаевна смущена. — Прошу простить.

— Это вы меня простите: пригласила гостя, а сама... Да уж больно хорошо босой!

— Примите от души! — Желнин с легким поклоном протянул ей цветы.

— Спасибо вам!.. Да стоило ли, Василий Иванович... — Капитолина Николаевна, зарозовев, взяла цветы, жестом пригласила Желнина к столу. — Селекторное совещание скоро, Капитолина Николаевна!.. Ну ладно, разве что стаканчик чаю... — он повесил фуражку на вешалку у двери, говорил, сидя уже у столика: — Ох, придется мне нынче голову на плаху класть за ваши цистерны, придется.

— У вас неприятности, Василий Иванович? — встревожилась Гвоздева. — Из-за меня?

— Нет пока... Да ничего! — отмахнулся он с преувеличенной бодростью. — Это ведь... как сказать, Капитолина Николаевна.

— Да, конечно, — неуверенно согласилась Капитолина Николаевна, сев напротив Желнина. Положила на колени белые, ухоженные руки, смотрела на гостя внимательно и ободряюще. Она уже поняла, что Желнин пришел к ней не просто как приглашенный, а, пожалуй, больше за теплым ее словом, за душевной поддержкой — видать, и правда что-то стряслось.

— Степняк что-то не так сделал, да? — мягко спросила она. — Я еще подумала: чего он по шее себя хлопает...

Искреннее участие было в глазах Капитолины Николаевны, и Желнин коротко и на этот раз более решительно повторил, что ничего особенного не случилось, и пусть она, Капитолина Николаевна, не думает ни о чем — мало ли в их железнодорожной жизни случается всяких происшествий. Конечно, он, Желнин, как первый заместитель начальника дороги, несет за все ответственность вместе с Уржумовым, но на то и щука в реке, чтоб карась не дремал...

Все это многословие и озадачило, и еще больше встревожило Капитолину Николаевну — она так толком и не поняла, что же там такое у них произошло, но бабьим своим сердцем почувствовала: Желнину было очень важно услышать ее, понять  к а к  она относится к нему...

— Я сейчас, чаю у дежурной спрошу.

Капитолина Николаевна встала и пошла из номера, а Желнин смотрел ей вслед и думал о том, какая странная все-таки штука жизнь: над ним висит теперь дамоклов меч, а он вот, вместо того чтобы что-то там предпринимать, сидит в номере у малознакомой женщины, собирается пить с нею чай и чувствует себя при этом почти счастливым. С чего бы так?.. Разумеется, он может поступить жестко и просто: приказа Степняку не давал, разговор о цистернах был, но мимоходом, вскользь, он, Желнин, просто поинтересовался, мол, как у нас обстановка на дороге с порожняком... Ну, а дальше что? Отстранен от работы Бойчук (отличный, кстати, диспетчер!), зависла грозовая туча над головой Степняка — переусердствовал мужик, явно перестарался — кто следующий? Он сам, Желнин? Да, но его вину еще надо доказать...

— Откройте, пожалуйста, Василий Иванович! — послышался из-за двери голос Гвоздевой, и Желнин вскочил, распахнул дверь. Капитолина Николаевна, с двумя полными чашками в руках, скорыми шагами пересекла комнату, поставила чашки на стол.

— Горячущие! — стала она дуть на пальцы. — Ф-фу-у...

— Ф-фу-у... — смеясь, стал дуть на ее надушенные пальцы и Желнин.

Они снова сели друг против друга.

— Давайте винца, Василий Иванович! Что-то захотелось мне рюмочку рислинга.

— Давайте, — неожиданно для себя согласился Желнин. — Выпьем — и снова нальем!

— Там посмотрим, — лукаво прищурилась Капитолина Николаевна. — Разве что еще за ваш день рождения?!

Она встала, прикрыла окно — стало тише; потом задернула шторы и зажгла настольную лампу у изголовья своей кровати, заправленной с девичьей аккуратностью.

Желнин с удовольствием следил за ее мягкими и ловкими движениями. Спросил вдруг:

— А вы, наверное, тоже одна? В командировки ездите, вагоны выколачиваете...

— Сын у меня. Большой уже, на первом курсе института. А муж... он умер, три года назад.

Желнин сидел задумчивый, с погрустневшим лицом. Мешал в чашке чай, говорил негромко:

— А у меня две дочери. Живут отдельно, с матерью — мы расстались с ней. Как-то не сложилось, хоть и долго прожили вместе... Такие вот дела, Капитолина Николаевна. Осталось в жизни: работа, работа... А вы смелая женщина, должен вам сказать. Не боитесь, что скажут о вас, мужчину в гости зовете.

— А вы, Василий Иванович, нужный гость.

Желнин засмеялся.

— Вы и на работе такая же?

— Какая?

— Прямая.

— Ну... всякая бываю, — засмеялась и Гвоздева.

Желнин встал.

— Спасибо вам за чай, Капитолина Николаевна. И вообще... Мне пора: кое-что надо сделать в управлении, селекторное скоро.

Капитолина Николаевна тоже поднялась. Он взял ее руки в свои, и она не противилась. Стояла перед ним по-домашнему простая, со струящимися по плечам каштановыми волосами, казавшаяся без каблуков меньше ростом.

— Можно я еще приеду, Василий Иванович?

— Приезжайте, — он сжал ее пальцы. — Только вот с этими цистернами...

Ладонью она накрыла его губы.

— Не надо. Догадываюсь, что не принесла вам сегодня радости... Я за вас волноваться буду, Василий Иванович!

Только сейчас, вернувшись от Гвоздевой и оставшись один в неестественной какой-то тишине кабинета, Желнин отчетливо, всей кожей ощутил надвигающееся... Наверно, до этого момента он успокаивал себя: ничего, мол, страшного не произошло, в столкновении «России» с цистернами он  ю р и д и ч е с к и  не виноват, потому что приказов никаких не отдавал, и в этом легко убедиться. Он лишь  п о п р о с и л  Степняка...

Но теперь вся эта словесная казуистика показалась ему смешной. Что значит — не отдавал приказа? Он — лицо официальное, первый заместитель начальника дороги, и его просьбу тот же Степняк вправе толковать как  п р и к а з. Неважно, как он, Желнин, сказал об этом — важна суть.

Плюхнувшись на первый попавшийся стул, Желнин правой рукой стал тереть грудь: закололо, сжало обручем сердце. Пальцы его массировали мякоть груди, чувствовали под нею твердые бугорки ребер.

Кажется, легче... Жаль, ни валидола под рукой, ничего. А звать — кого? Татьяна Алексеевна давно шла, дежурный вахтер внизу, далеко... В больницу позвонить, в «неотложку»?

Ах, черт! Не продохнуть, больно.

Плыло у Желнина перед глазами: жалко было себя, очень жалко... Но нет, так просто он не даст себя слопать. Нет, шалишь!..

До звонка заместителя министра все уже казалось Уржумову ясным, определившимся: он честно расскажет на бюро обкома и о собственных просчетах, и о просчетах министерства, — вскроет причины нынешнего затяжного сбоя в работе магистрали. Расскажет и о последнем приказе, явно не жизненном, не подкрепленном технически. А дальше что? Как воспримется это его выступление? Да, конечно, раздадутся голоса: вот, мол, принципиальный, смелый товарищ, молодец! Но ведь такое выступление крайне обострит его отношения с министерством, с Климовым — отступать потом будет некуда.

Значит, оставить все как есть? Расписаться в собственном бессилии, не попытавшись что-то изменить? Тогда вот и будет прав Климов: старик Уржумов, по всем статьям старик!

Да, так, как сегодня, замминистра никогда не говорил с ним, Уржумовым. И разве сбросишь со счетов  т а к о й  звонок? Нет, не сбросишь. Что ж тогда — послать на бюро Желнина, сказавшись самому больным? Гм, идея, конечно... А, какая к черту идея — просто трусость. Знать, что в обкоме в этот день решается многое, очень многое, — и сидеть дома, прикрывшись больничным листком?! Нет, он  д о л ж е н  быть на этом бюро и должен сказать всю правду, какой бы суровой она ни была, и что бы потом с ним самим,  л и ч н о, ни случилось...

Большими, тяжелыми шагами ходил Уржумов по своему кабинету. В окна потихоньку заползали синие сумерки, в домах напротив загорелись уже огни. На улице поднялся ветер, он трепал истомившуюся в зное листву управленческого сквера, гнал из каких-то закоулков пыль. Перед окном завис на мгновение клок бумаги, потом вихрь унес его.

Зазвонил телефон. Уржумов сел за стол, взял трубку — звонила жена. Спокойно спросила, будет ли он к ужину, и он так же спокойно ответил, что нет, наверное, не будет. У него еще масса дел, сейчас уже девятый, а в десять селекторное, которое он будет проводить.

Жена молчала, ждала чего-то еще, и он прибавил, что, быть может, и придет, заскочит на пару минут, пусть она приготовит ему термос с кофе и бутерброды с колбасой.

— У тебя сегодня трудный день, Костя? — спросила жена.

— Да, Лера, очень трудный, — честно сказал он. — Просто чертовски трудный. И когда он только кончится?!

Жена сказала, что приготовит ему кофе и бутерброды и будет ждать его, положила трубку; а Уржумову вдруг остро захотелось домой, к спокойной своей седой Лере, не баловавшей его ласками, — сесть с нею рядом на диван и смотреть телевизор. Снова, как там, в Москве, пришла тоскующая боль по навсегда теперь утерянным часам и дням — годам! — которые он оторвал от семьи, отдал этому и другим кабинетам... В следующую секунду разумом он уже возразил себе, даже стыдил какого-то иного Уржумова, вдруг раскисшего, захотевшего домой, старался вернуть свои мысли и настроение в деловое, привычное русло. Вспомнился Бортников, его утренний визит на Сортировку; Забелин со своими идеями; Бойчук... Эх, Бойчук! Хороший же был диспетчер! А что натворил! В голову не укладывается... Но почему все-таки произошло на его участке ЧП? Такой опытный работник, в передовиках, помнится, ходил... Надо, пожалуй, с утра завтра разобраться во всем... А женщина та, из «России», как она себя чувствует?

Уржумов нажал кнопку вызова секретаря. Дверь вскоре открылась, но вошел помощник, молча стал у края ковра.

— Что вы сидите, Александр Никитич? — удивленно спросил Уржумов. — Девятый час уже.

— А вы, Константин Андреевич? Ровно двенадцать часов за столом.

— Я!.. Я зарплату за это получаю.

Помощник улыбнулся, и горбоносое, некрасивое его лицо стало мягче, сошла с него обычная строгость.

— Лидия Григорьевна ужинать побежала, попросила меня присмотреть тут за вами.

Уржумов фыркнул.

— Боишься, украдут? Сам-то домой почему не спешишь?

— Чего спешить! Вы сидите, и я сижу: вдруг понадоблюсь. — Помощник подошел к уржумовскому столу, сел сбоку. — Кот у меня был, сиамский... — он развел руками, — пропал куда-то. Вот, объявления сидел писал: кто найдет — премия десять рублей. Жена из отпуска с дочкой вернутся, они меня за этого кота — ух!.. С соски его кормили.

Помощник смотрел на Уржумова какими-то незнакомыми, совсем не взрослыми глазами.

— Ладно, держи хвост пистолетом! — Уржумов устало потянулся — и тотчас боль в спине дала себя знать. Боль эта напомнила Уржумову, зачем он вызвал к себе помощника.

— Что там с пассажиркой с «России», Александр Никитич? Вы звонили?

— Да, минут десять назад разговаривал с главврачом, Константин Андреевич. У женщины начались роды. Травма оказалась серьезной, и роды, как мне сказали, сложные. За исход Зоя Ивановна не ручается — всякое может случиться...

— Да, конечно.

Уржумов физически вдруг ощутил себя рядом с мучающейся женщиной, увидел ее полные боли глаза. «Ты уж постарайся, милая», — подумал он, сердцем понимая, что дорога отвечает теперь за жизнь и здоровье этой женщины и ее будущего ребенка.

Отпустив помощника, Уржумов долго сидел в странном каком-то оцепенении. Его собственная жизнь и дело, которому он отдал больше тридцати лет, вдруг высветились в сознании по-новому, с иной стороны, — в общем-то знакомой, но заставляющей сейчас предельно откровенно говорить с самим собой. Он знал, конечно, что вступил в ту пору жизни, когда проверяется высшее назначение каждого, когда становится понятно, для кого и чего ты жил на земле, и что намерен оставить в этом мире.

О разном думалось Уржумову в этот оставшийся до начала селекторного совещания час. Мысли теснились, перескакивали с одного на другое, — и все же недавней сумятицы в душе не было. Все становилось на свое привычное, знакомое место, вытесняя накипевшее, наслоившееся за этот долгий жаркий день.