Мой дорогой читатель!

Вполне возможно, что ты ещё не умеешь читать, просто ещё не успел научиться, но обязательно научишься, только немного позже. А пока эту книжку тебе прочтёт твоя мама, или твой папа, или твоя тётя, или твой дядя, или бабушка, или дедушка, или старший брат, или старшая сестра — в общем, кто-нибудь обязательно прочтёт.

И я пишу это предисловие не только для тебя, но и для тех, кто уже умеет читать.

…Я приподнимаюсь на цыпочки, оглядываюсь назад и вижу там, в прошлом, обыкновенного прекрасного мальчишку со светлой кучерявой головой.

Он тоже приподнимается на цыпочки, чтобы увидеть меня, а ещё он тянется вверх, потому что ему хочется поскорее вырасти.

Он носит моё имя, этот мальчик, но его ещё не называют по отчеству, и в этом его неоспоримое превосходство передо мной.

И мне захотелось рассказать о нём, ведь я знаю так много об этом мальчишке!

А ещё я думаю, что сегодняшним ребятам будет интересно с ним познакомиться, потому что во многом они похожи.

И для начала я вспомнил вот что:

Когда я был уже не очень маленький, но ещё не совсем большой, когда мне было три с половиной года, папа в один прекрасный день сказал:

— Мы идём в цирк!

Ну, я, конечно, тут же запрыгал и закричал что было сил:

— Ура! Ур-ра!

Мама тоже очень обрадовалась, но кричать и прыгать не стала: взрослые почему-то это делать стесняются.

Мы все очень любили цирк — и папа, и мама, и я. но в этот прекрасный день там было особенно интересно, так как в цирке выступал папин друг, знаменитый дрессировщик зверей Анатолий Анатольевич Дуров.

И его отец, и дяди, и племянники, и другие родственники — все были дрессировщиками. Они дрессировали самых разных животных, учили их самым невероятным штукам, и звери с удовольствием выступали в цирке перед зрителями, потому что все Дуровы очень любили своих питомцев, никогда не обижали их и не наказывали.

Сделает, например, заяц всё как следует (а он умел бить в барабан), Дуров тут же даёт ему морковку. А все зайцы, между прочим, любят морковку больше всего на свете, морковку и капусту.

Кошке Дуров давал молочко, медведю — мёд, козе — берёзовые веники, а мышкам-сладкоежкам — сахар.

Вот только я не знаю, что он давал лисе, чтобы она дружила с петухом, и что он давал волку, чтобы тот не обижал козу. Так до сих пор и не знаю, а спросить об этом Дурова в детстве как-то не успел.

Но самое замечательное, чему научил Дуров своих животных, — это ездить на поезде!

Папа так много мне рассказывал об этом, что скоро мне даже стало казаться, что я сам, своими собственными глазами видел этот удивительный поезд.

Всё в этом поезде было точь-в-точь как в настоящем, только маленькое: впереди пыхтел настоящий, но маленький паровоз, а за ним по маленьким рельсам катились настоящие, но маленькие вагончики. На паровозе в костюме машиниста ехала обезьянка. Дуров научил её высовываться в окошко и дёргать за специальную верёвочку — тогда паровоз громко гудел.

А когда поезд прибывал на станцию, Анатолий Анатольевич угощал машиниста сладкими орешками.

Только бедного слона не брали в поезд, потому что он был такой громадный, что не помещался ни в один вагон, и такой тяжёлый, что мог раздавить всю железную дорогу.

Чтобы слон сильно не расстраивался, на него надели громадную красную фуражку и назначили начальником станции. Теперь, когда нужно было отправлять поезд, слон звонил в большой медный колокол, полосатый енот поднимал семафор, обезьянка-машинист давала гудок, паровоз дёргал, и сразу из всех вагонных окон высовывались головы разных зверят.

А бедный слон только грустно махал своим печальным хоботом вслед поезду, тяжело вздыхал и очень жалел, что вырос такой большой и поэтому не может покататься вместе со всеми.

И вот мы идём в цирк!

Сегодня наконец я сам увижу эту замечательную железную дорогу!

Приходим к Дурову, а он сидит грустный-грустный и чуть не плачет.

— Толик, что с тобой? — говорит мой папа. — Что случилось?!

— Ах, Саша! — отвечает Дуров. — Яшенька заболел…

— Что вы! — удивилась моя мама и посмотрела на меня. — Он совершенно здоров!

— Нет, — грустно усмехнулся Дуров, — заболел не ваш сын Яша, а моя обезьянка Яшка, машинист нашего поезда.

— А что с ней? — спросила моя мама. — Может, животик?

— Не знаю, — вздохнул Дуров. — Она же не разговаривает и объяснить мне не может.

— Значит, железной дороги не будет? — спросил я.

Дуров только развёл руками:

— Значит, не будет, без машиниста нам не обойтись.

— Жалко обезьянку, — сказал папа. — Ну что ж, Толик, до свидания. Передавай привет своему машинисту Яшке, пусть поправляется поскорее. А мы пойдём в зрительный зал садиться на свои места, а то скоро уже представление начнётся.

Мне было очень жалко обезьянку и обидно, что не увижу железной дороги.

— Ты, Яшенька, не расстраивайся, — сказала мне моя мама. — Доктор посмотрит обезьянку, даст ей лекарство, и когда она будет опять здорова, мы ещё раз придём к дяде Дурову.

Мы.все встали, чтобы уходить, но тут знаменитый дрессировщик вдруг посмотрел на меня как-то особенно и сказал:

— Подождите, подождите! Мне, кажется, пришла в голову одна замечательная мысль! — И Дуров спросил меня: — Ты смелый мальчик?

Я на всякий случай прижался к маме и сказал еле слышно:

— Смелый…

— Кажется, мы спасены! — воскликнул Дуров и спросил меня — Хочешь сегодня быть обезьянкой?.. То есть я хотел сказать — машинистом! Хочешь? А?

Я даже не знал, что сразу ответить, но мама мне помогла:

— Ну обезьянкой, наверное, нет, — сказала она, — а машинистом, наверное, да.

— Конечно, не обезьянкой! — рассмеялся Дуров. — Я только хочу просить вашего Яшеньку прокатиться в костюме нашего Яшки на нашем паровозе, вот и всё. И не волнуйтесь, пожалуйста, ничего опасного. Хорошо?

— Не знаю, — сказала мама. — Надо спросить у мужчин. — И она спросила у папы и у меня: — Ну как, мальчики?

— Соглашайся, сынок! — сказал папа. — Другого такого случая в жизни не будет! Эх, был бы я сам поменьше ростом!..

В эту минуту мой папа был похож на слона, которого не брали в поезд.

— Ну, — Дуров ласково заглянул мне в глаза, — согласен?

— Хорошо, — сказал я еле слышно.

— Мы ничего не поняли, — сказала мама. — Говори, пожалуйста, громче.

— Ты же у нас смелый, — сказал папа.

И тогда я почти крикнул:

— Да!

Что тут началось!

Не успел я опомниться, как меня уже одевали в костюм машиниста, он пришёлся на меня в самый раз — мы с обезьянкой Яшкой оказались одного роста. Железнодорожную фуражку мне нахлобучили поглубже, из-под лакированного козырька торчал только кончик моего носа.

А из зрительного зала до нас долетала музыка — там, наверное, уже началось представление!

Я очень любил цирк и тут же представил себе, как на ярко освещённый манеж (манежем называется цирковая сцена) вышел седой мужчина в чёрном костюме — шпрехшталмейстер — и объявил:

«Первым номером нашейпро-гр-р-р-аммы!..» — и выпустил на манеж ловких и сильных акробатов. Они уже, наверное, ходят там сейчас по красному ковру на руках, делают разные сальто-мортале и всякие другие трюки!..

А потом там, на манеже, весёлые жонглёры станут кидать и ловить сразу двадцать разноцветных шариков, а на голове у них в это время будет свистеть кипящий самовар.

Там будут кувыркаться и смешно падать в опилки смешные клоуны.

Там, на манеже, будет, наверное, и ещё очень много интересного, но я всего этого теперь не увижу, потому что надо помогать Дурову, ведь только я могу заменить больную обезьянку.

Пока я так думал, из меня делали машиниста: чтобы никто не мог догадаться, что вместо обезьянки на паровозе едет нормальный мальчик, мне намазали лицо специальной коричневой краской — гримом, а на руки мне мама надела свои перчатки.

И наконец дядя Толя Дуров показал мне свой паровоз. Он был зелёный, с чёрной трубой, с блестящими медными фонарями и медными краниками.

— Всё очень просто, — сказал Дуров. — Ничего не трогай, он сам поедет, когда нужно.

— А гудок? — спросил я.

— Молодец! — похвалил Дуров. — Гудок — это самое главное! Как дёрнешь за эту верёвку, паровоз загудит. Понял?..

Ну конечно, я всё понял, и мне очень хотелось хорошенько рассмотреть этот паровоз, но кругом было так много и другого интересного, что у меня просто сразу разбежались глаза.

А через минуту я уже совсем не жалел, что не попал на представление. Оказывается, цирковые» артисты, прежде чем выйти на манеж, раз по десять проделывают все свои трюки и фокусы здесь, за кулисами.

Зритель сидит себе спокойненько на своих местах и даже не подозревает, что в это время в цирковых коридорах — за кулисами — идёт напряжённая работа, подготовка к представлению: запрягают цирковых лошадей в яркие, праздничные сбруи, до блеска натирают цирковые велосипеды, фокусники готовят свои удивительные чудеса, а канатоходцы проверяют канаты.

Здесь, за кулисами, я увидел даже больше, чем мог бы увидеть, сидя на своём месте в зрительном зале.

Но тут все забегали, заволновались — начиналось выступление Анатолия Анатольевича Дурова.

— Будь молодцом! — сказал он мне. — Жду тебя на манеже!

Анатолий Анатольевич широко заулыбался, потому что к зрителям он всегда появлялся только с улыбкой, и вышел от нас на освещённый манеж. И тут же мы услышали оттуда радостные аплодисменты— это зрители здоровались со своим любимым артистом.

Ой!.. Мне становилось то холодно, то жарко, ведь через минуту должен буду выехать на паровозе и я…

Мама стояла рядом и то бледнела, то краснела — она волновалась больше всех.

— Наш сын уже, кажется, пахнет обезьянкой, — пошутила мама от волнения.

— Пустяки! — Папа тоже волновался. — Вечером отмоем все запахи. Ототрём!

И тут откуда-то издалека раздался громкий голос:

— Давайте железную дорогу!

Мне стало страшно, но я не заплакал, потому что машинисты не плачут, и мы покатились по какому-то тёмному коридору.

Потом какой-то весёлый человек крикнул:

— Ну, Яшка, не бойся! Гуди побольше, машинист! Счастливого пути!

Я дёрнул за верёвку, паровоз загудел, и из тёмного коридора мы выкатились на освещённый манеж.

Играла прекрасная музыка, зрители весело смеялись и громко хлопали: они ждали, когда появится поезд с дуровскими животными.

Мой паровоз гудел, и я даже не заметил, как перестал бояться.

Так мы проехали целых три круга, а потом Дуров тут же, при зрителях, угощал всех пассажиров: зайцу дал морковку, кошке — молочка, мышкам — сахару, а мне — сладких орешков.

*

…Как давно был этот прекрасный день!

Сейчас я, наверное, уже тоже похож на слона, которого нельзя пускать в маленький поезд…

С тех пор мне никогда не попадались такие вкусные орешки.

Когда мне было четыре года и пять месяцев, самолёты ещё назывались аэропланами, а лётчики — пилотами.

Многое с тех пор переменилось. Ну, например, сейчас всем в диковинку, если по городу лошадь тащит телегу, а тогда лошадей и телег на улицах было столько, сколько сегодня автомобилей, и никто этому не удивлялся. Зато автомобили тогда встречались редко, а о самолётах, то есть аэропланах, и говорить нечего.

Это было давно…

Однажды летом папа, мама и я отправились за город на аэродром. Сюда для показательных полётов должен был прилететь на новом аэроплане один знаменитый пилот, с которым мой папа был знаком с самого детства.

В тот прекрасный, безоблачный день в наш город прилетели даже не один, а целых два аэроплана: на одном папин друг, на другом незнакомый нам пилот.

Заиграл оркестр.

Зрители знали, что сейчас увидят в небе нечто удивительное, и заранее в благодарность за это подарили обоим лётчикам, то есть пилотам, букеты цветов. Потом подняли пилотов на руки и стали подбрасывать высоко в воздух.

Подбрасывали их довольно осторожно, чтобы отважных гостей не укачало.

Наконец их опустили на землю, и мой папа обнялся и расцеловался со знаменитым пилотом, ведь он был его старым товарищем.

А потом знаменитый пилот надвинул на глаза выпуклые очки и залез в свой аэроплан. Механик раскрутил пропеллер. Поднялся такой сильный ветер, что трава заходила волнами, а те, кто был в шапках, схватились за них руками, чтобы шапки не сдуло.

Аэроплан затрещал и покатился по траве, покачиваясь и переваливаясь, как утка. Потом подпрыгнул слегка и полетел.

Все тут же захлопали в ладоши от радости.

Так начались показательные полёты. Пилоты на своих аэропланах по очереди стали показывать просто настоящие чудеса! Эти чудеса на их языкё назывались фигурами высшего пилотажа.

Первым летал папин друг.

Для начала он показал нам «горку». Для этого пилот разогнал свой аэроплан побыстрее, а потом с разгону взлетел на нём вверх, будто на санках в горку.

Потом мы увидели «пике» — это когда аэроплан смело ныряет с большой высоты носом вниз, падает, падает, падает и выравнивается уже над самой землёй.

У всех зрителей даже дух захватило, а машина так низко и с таким оглушительным треском пронеслась над нашими головами, что многие опять схватились за шапки, а некоторые от испуга даже присели на корточки, но всё же успели заметить, что пилот улыбается из своей кабины и машет кожаной перчаткой.

Я уже подумал, что теперь этот аэроплан сядет на землю отдохнуть, но он вдруг стал подниматься всё выше, и выше, и выше и, наконец, забрался так высоко, что стал похож на небольшую птицу.

— Сейчас, наверное, сделает «мёртвую петлю», — негромко сказал мой папа и угадал.

Аэроплан понёсся к земле носом вниз. Всё ниже, ниже, ниже… Потом, когда все уже опять готовы были испугаться, он перестал падать, выровнялся, начал задирать нос вверх, перекувырнулся в воздухе — сделал знаменитую «мёртвую петлю», снова выровнялся и, наконец, сел на землю, приземлился.

Все, конечно, опять громко захлопали, но тут затрещал другой аэроплан, взлетел, и зрители стали смотреть, что будет показывать второй пилот.

А мы с папой побежали к аэроплану папиного друга.

— Ну, — спросил меня папин друг, — понравилось?

Я кивнул:

— Очень!

— А сколько тебе лет? — спросил пилот.

— Четыре года и пять месяцев, — сказал я и показал ему свой возраст на пальцах.

— Ого! — удивился пилот. — Солидно!

А я уставился на него, как на какого-нибудь богатыря из сказки.

Пилот был одет во всё кожаное: кожаный шлем, кожаная куртка, кожаные перчатки, кожаные ботинки, а над ними до колен, похожие на бутылки, кожаные краги. Даже штаны на нём были кожаные.

— А катать желающих будешь? — спросил папа.

— Обязательно, — сказал пилот. — Только потом. Полетаю ещё немного, бензина станет поменьше, аэроплан полегче, тогда покатаю. А то, я смотрю, ты вырос очень большой и стал, пожалуй, чересчур тяжёлый!.. Сколько же мы с тобой не виделись?

— Целых десять лет, — вздохнул мой папа. Он, должно быть, действительно за это время сильно вырос и стал очень большой и тяжёлый: ростом метра два и весом килограммов сто.

— А вот сынишка у тебя ещё лёгонький, — сказал пилот и поднял меня высоко над головой. — Его бы я мог покатать хоть сейчас! Мне как раз не хватает килограммов двадцать добавочного груза.

Он опустил меня на землю и посмотрел на папу, папа — на него. Потом оба они посмотрели на меня, и пилот спросил:

— Ну как, хочешь помочь авиации?

Он, наверное, думал, что я испугаюсь летать, но я не испугался. То есть мне, конечно, было страшно, но я сделал смелое лицо и сказал:

— Очень хочу! — И на всякий случай добавил: — Пожалуйста!

Папа сам подсадил меня в кабину. Пилот пристегнул меня к сиденью специальными ремнями, чтобы я случайно не вывалился на лету из аэроплана.

У пилота даже нашёлся для меня настоящий кожаный шлем и настоящие очки, как у него самого. Теперь и я стал похож на настоящего пилота.

Мотор взревел, поднялся страшный ветер, и мы покатились по полю.

«Подумаешь! — подумал я, — едем, как будто на трамвае или автобусе. Ничего особенного».

Пилот помахал моему папе рукой, и я помахал моему папе рукой; пилот надвинул очки, и я надвинул очки. Аэроплан разогнался как следует, оторвался от земли, и мы стали подниматься всё выше и выше.

Теперь аэроплан перестал казаться мне похожим на трамвай или автобус. Люди внизу стали маленькими-маленькими, как муравьи, и я уже, конечно, не мог узнать среди них, где там мои мама и папа.

Тут пилот обернулся ко мне и спросил что-то, чего я не услышал за шумом мотора.

Он мог спросить меня:

— Нравится?

Или он мог спросить:

— Боишься?

Я не хотел обманывать пилота и покивал ему головой. Ведь это была правда — мне очень нравилось летать, хотя и было немножко страшно.

Наш самолёт качало, как будто он ехал по неровной дороге. Что-то в нём скрипело, трещало, но пилот впереди меня был совсем спокоен, и я тоже успокоился.

А внизу, на земле, в это время происходило вот что (это уже потом рассказывали мои родители). Папа как ни в чём не бывало подошёл к зрителям, которые стояли задрав головы вверх, и как ни в чём не бывало стал рядом с мамой.

— Какая всё-таки прелесть этот аэроплан! — воскликнула мама.

— Да, — согласился папа.

— Как он плавно летит! — сказала мама. — Просто плывёт по воздуху!

— Да, — опять сказал папа и почему-то вздохнул.

Тут мама только на одну секундочку оторвала глаза от аэроплана и посмотрела вниз, туда, где возле папиного колена должен был стоять я.

— А где наш сын? — улыбнулась мама. Она подумала, что я прячусь за папой. — Где же он?

— Там, — сказал папа как можно спокойнее.

— Где? — Мама ещё ничего не поняла, но улыбаться уже перестала.

— Там, — как можно спокойнее повторил папа и показал на небо.

— Не пугай меня, пожалуйста, — попросила мама. — Серьёзно, где он?

— Летает.

Хотя папа очень волновался, он постарался сказать «летает» так, как будто это было «гуляет», совсем спокойно.

Теперь папа и мама волновались вместе.

— По-моему, — сказала мама, — этот аэроплан летает слишком быстро.

— Так только кажется, — успокоил её папа. — По-моему, он летает нормально.

— Не знаю, — сказала мама, — но, по-моему, ему уже пора спускаться.

Тут аэроплан, как будто услышал маму, пошёл на снижение и скоро сел невдалеке.

Наверное, ни мама, ни папа ещё никогда в своей жизни не бегали так быстро.

Пилот даже не успел спрыгнуть на землю, а мои мама и папа уже вытащили меня из аэроплана.

Они меня тискали, целовали, вертели, осматривали, как будто не видели уже целый год.

Они так крепко вцепились в меня, что от них невозможно было вырваться, и тогда я закричал что было сил:

— Минуточку!!!

Услышав это, мама и папа даже застыли от удивления, а я спокойно снял кожаный шлем с очками, отдал их пилоту и сказал:

— Большое спасибо за полёт.

— Это тебе спасибо, — сказал пилот. — Моему аэроплану как раз не хватало такого смелого мальчика килограммов около двадцати. Давай твою руку, ты очень помог нашей авиации. Спасибо!

Однажды, когда я был уже вполне большой и учился в первом классе, у меня заболел живот.

Дежурный учитель очень удивился, почему это вдруг я перестал носиться как пуля, а сел прямо на пол посредине школьного коридора и сижу.

— А ну-ка поднимайся сейчас же! — сказал он.

Я попробовал.

— Ой! — вскрикнул я и стал белый как мел.

Тут учитель тоже стал белый как мел и остановил двух мальчиков из второго класса — Юлика и Валерика. Оба они носили очки, на переменах не бегали как угорелые, не кричали, а спокойно прогуливались и беседовали о разном.

— А ну-ка, хлопцы, помогите солдату! — сказал учитель, и они втроём потащили меня к школьному врачу.

Мне очень понравилось, что учитель назвал меня солдатом, и я тут же придумал про себя, что ранен в бою с врагами.

— Возможно, это аппендицит, — сказал доктор и вызвал по телефону «скорую помощь».

Когда меня понесли на носилках вниз, вся школа сбежалась смотреть.

Ну я, конечно, тут же придумал, что все они — и ученики и учителя — прибежали проводить меня, своего защитника.

Только нянечка из школьного гардероба не знала, в чём дело, и, когда меня проносили мимо неё, проворчала:

— Допрыгался один, доигрался!..

Наша «скорая помощь» летела по городу как ветер, и все другие машины уступали ей дорогу, а она пронзительно гудела: «Дорогу! Дорогу!!! Я спасаю раненого гер-р-р-о-я-я-я!!!» — и пролетала на красные светофоры.

Доктор в больнице пощупал мой живот и сказал:

— Аппендицит. Надо оперировать.

Меня тут же раздели, помыли в ванне и, чистого, в больничной пижаме, привезли на каталке в большую белую комнату — палату.

Я огляделся. В палате, кроме моей, стояло ещё три кровати, покрашенные в белый цвет. На этих кроватях лежали разные мальчики.

В углу у дверей лежал Серёжа.

Ему уже исполнилось целых десять лет, и он учился в четвёртом классе. Серёже пять дней тому назад сделали операцию — вырезали его аппендикс, и он выздоравливал — бродил целыми днями по палатам с шахматами под мышкой и искал, с кем бы поиграть.

Он уже обыграл всех ребят, у которых ещё не вырезали аппендикс, всех, у которых его уже вырезали, и теперь ему очень хотелось сразиться с главным доктором, но у того никогда не было ни одной свободной минутки, он всё время вырезал у ребят аппендиксы.

Аппендикс — это такой совершенно ненужный отросток у одной из кишок. Если он не болит, то его и не надо трогать, а уж если заболит, то лучше его удалить, а то он может доставить человеку много неприятностей.

В углу у окна лежал другой мальчик — Вова. Этому Вове было всего два года, ему тоже уже три дня, как удалили аппендикс. Теперь он должен был немножко полежать спокойно, но он всё время вертелся на своей кроватке и громко смеялся, такой уж у него был весёлый характер.

Доктор позволил Вовиной маме сидеть рядом со своим сыном, потому что Вова был ещё маленький, а его мама жила в этом же городе, недалеко от больницы, и ещё потому, что никто, кроме этой мамы, не мог успокоить этого весёлого Вову.

Мама кормила Вову, умывала его и старалась, чтобы он не слишком шалил.

А ещё в нашей палате в другом углу, у другого окна, лежал другой мальчик — Саша. Ему через два дня тоже должны были вырезать аппендикс. А мне через четыре.

Саше, как и Вове, было всего два года, но возле него не сидела его мама, потому что она жила далеко от нашего города, в колхозе, и там у неё ещё была Сашина сестричка, совсем маленькая.

Саша очень скучал без мамы, ведь ему было всего два года. Он тихонечко плакал и звал:

— Мама-а-а… ма-а-а-ма-а-а…

Тогда однажды я решил подойти к нему.

— Ну, здравствуй, орёл! — весело сказал я, как мне обычно по утрам говорил мой папа.

— Да, — сказал Саша и перестал на секундочку плакать. Слово «здравствуй» он ещё не умел говорить.

— Хочешь? — спросил я и протянул ему конфетку.

— Дай, — сказал Саша, съел конфету и приготовился опять плакать, но я быстренько протянул ему вторую конфету.

Он съел и её, я — третью, он и третью съел и совсем забыл, что хотел плакать. Тогда я ему сделал из бумаги голубя, который замечательно летал; потом тоже из бумаги сделал такую птицу, которая могла махать крыльями, если её дёргали за хвост; потом, когда Саша оторвал птице хвост, я его научил пускать солнечный зайчик, и он пускал его, пока не зашло солнце.

Но тут принесли ужин, и нянечка попросила меня:

— Помоги нам, пожалуйста, покормить маленького.

И я стал Сашу кормить.

Я смотрел, как Вовина мама кормит Вову, и делал точно так же: она набирала неполную ложечку, и я набирал неполную ложечку; Вовина мама ждала, пока её Вова прожуёт всё до конца, и я ждал, пока мой Саша всё прожуёт; Вовина мама вытирала рот своему сыну, а я вытирал Саше.

Потом я перестелил своему Саше постель, уложил его поудобнее, а потом… потом Вовина мама тихонечко запела своему сыну колыбельную песню, а я не мог, потому что все детские колыбельные песни уже забыл.

Но тут я вспомнил одну песню, которую больше всего любил мой папа. Правда, она совсем не была колыбельной, а даже наоборот:

Конечно, эту песню надо было петь громко-громко, но я пел её тихонечко, поэтому она получилась совсем как колыбельная, и Саша уснул.

На другое утро, когда к мальчику Вове пришла его мама, Саше, наверное, очень захотелось, чтобы и рядом с ним сидела его мама.

Он потянул меня за руку и вдруг сказал:

— Мама…

Я немножко удивился, ведь я всё-таки был мальчик, но с той минуты он меня по-другому и не называл: «мама» и «мама».

«Мама, дай! Мама, на! Мама, иди…»

Теперь, когда он только начинал хныкать, я говорил:

— Саша, не плачь, мама здесь!

И он тут же успокаивался.

Назавтра Саше сделали операцию. Когда его привезли в нашу палату, он ещё спал, это ему дали такое специальное сонное лекарство — наркоз.

А когда он наконец проснулся, первым, кого он увидел перед собой, был я.

— Мама! — обрадовался он и улыбнулся.

Весь день я ухаживал за ним, выдавливал ему в стакан апельсин и поил соком, умывал, показывал разные фокусы и книжки с картинками, следил, чтобы он не слишком кувыркался в своей кроватке, а он всё время называл меня мамой и совсем не скучал со мной.

А ещё на другой день сделали операцию и мне. Как её делали, я, конечно, не помню, потому что мне тоже дали наркоз и я спал.

Проснулся я уже в своей палате. Сначала увидел лампочку над головой, потом стену, а потом кто-то меня погладил по щеке, и я увидел… Сашу. Он стоял босиком рядом с моей кроватью, трогал меня своей ладошкой и приговаривал:

— Мама… мама… мама…

И я тогда решил, когда я вырасту большой и у меня будет сын, я обязательно назову его Сашей. Только тогда я, конечно, буду не мамой, а папой.

Конечно, каждому мальчишке и каждой девчонке очень хочется объехать вокруг всего земного шара и всё осмотреть.

Ветер надувает паруса, и ты плывёшь себе по разным морям и океанам, или скачешь верхом на коне, или взбираешься на высоченные горы под самые облака к вечным снегам…

Ты видишь невиданных животных, удивительных птиц, ты храбро сражаешься с разбойниками и пиратами, дружишь с настоящим индейцем, которого зовут Талькав…

Тебя уносит в когтях огромная птица кондор, и наконец ты спасаешь своего отважного отца, капитана Гранта, который томится на необитаемом острове посреди бурного океана…

И вот так получилось, что, когда мне исполнилось двенадцать лет, я отправился именно в такое путешествие.

Правда, я не обогнул весь земной шар, но оказалось, что наша страна такая огромная, что в ней можно найти места, которые точь-в-точь похожи и на Африку, и на Австралию, и на Америку, и на любую другую землю.

Как же я попал в такое путешествие? А очень просто: меня пригласили сниматься в кино. Я должен был изображать отважного английского мальчика Роберта Гранта из книги знаменитого французского писателя Жюля Верна «Дети капитана Гранта».

Это была замечательная толстая книга с картинками. Ну, сначала я, конечно, рассмотрел все картинки, и мне очень захотелось узнать, что стало с кораблём, который попал в бурю, или как спаслись путешественники от извержения вулкана, как они потом победили крокодилов, и… я прочёл эту толстенную книгу от первой страницы до последней. Пока я читал, мне даже казалось, что я сам совершаю это удивительное путешествие.

И тут меня позвали на киностудию, где снимают кинокартины, знакомиться с кинорежиссёром.

Сейчас, когда я уже вырос и сам стал кинорежиссёром, я узнал, что режиссёр в кино — самый главный человек: он учит актёров, как им надо играть, он говорит оператору, как ему надо снимать, композитору — как сочинять музыку, гримёру — как гримировать артистов.

Только доктору режиссёр, если заболеет, никогда ничего не советует и не указывает, доктор сам знает, кого как лечить.

Так вот, посмотрел на меня этот режиссёр и сказал:

— Ну, здравствуй, старик!

Мне стало смешно: какой же я старик?! Но я ничего не сказал, а только ответил:

— Здравствуйте!

— Молодец! — сказал режиссёр, хотя я ещё ничего особенного не сделал. — Ну, расскажи нам что-нибудь о себе.

— А что? — спросил я.

— Что-нибудь интересное… Ну, например, сколько тебе лет?

— Двенадцать.

— Прекрасно! — обрадовался режиссёр. — Хочешь быть Робертом?

— Хочу, — сказал я, а сам подумал: «Как же я могу стать Робертом?»

— Отлично! — похвалил режиссёр. — Роберт был храбрый мальчик, а ты храбрый?

— Не знаю, — честно сказал я, потому что был не очень храбрый, а обманывать не хотел.

И тут наступило самое страшное.

— Ты верхом на лошади скакать умеешь? — спросил режиссёр.

А я не умел.

Правда, у бабушки в деревне летом, когда боронили поле, нам, мальчишкам, разрешали посидеть на лошади. Она шла так медленно и спокойно, что на ней в это время можно было даже спать.

Но если я сейчас скажу, что не умею, меня не возьмут сниматься в роли Роберта Гранта. Что делать?

— Ну, — повторил режиссёр, — умеешь?

Тут я покраснел сам не знаю как, тихо сказал неправду:

— Умею…

— Чудесно! — закричал режиссёр. — Молодец! Мы как раз ищем такого отважного мальчика! Ты, наверное, и плавать умеешь?

Тут я покраснел ещё больше, но уж очень мне хотелось стать Робертом, и я опять сказал неправду:

— Умею…

— Великолепно! — И режиссёр обнял меня. — Поздравляю! С этой минуты ты — Роберт!

И начались съёмки знаменитого фильма «Дети капитана Гранта».

Ну, с верховой ездой мне просто повезло. В горах на Кавказе, куда мы приехали, я случайно познакомился с одним дядей, который превосходно умел скакать на коне, потому что когда-то был красноармейцем в Первой Конной армии Будённого.

Этому бывшему кавалеристу я честно признался, что никогда ещё не скакал на лошади.

— Да… — вздохнул он и задумался. Как же нам исправить твою неправду?.. — Он посмотрел на меня внимательно, подумал ещё немного и решил: — Ну, не беда! Сегодня ночью, как только взойдёт луна, я приведу двух осёдланных лошадей.

Попробую тебя немного научить, чтобы ты и вправду мог скакать на коне. Только правдой можно исправить неправду.

Всю ночь Александр Лукич Птушко — так звали того дядю — учил меня сидеть в седле. Сначала мы ездили не быстро, потом — порезвее, а уже совсем под утро скакали во всю прыть.

А когда на другой день в костюме Роберта Гранта я проскакал перед киноаппаратом, режиссёр прокричал мне вслед сразу все свои любимые слова:

— Прекрасно! Отлично! Молодец!

Так я исправил свою первую неправду. Но оставалась ещё одна неправда: ведь я же сказал, что умею плавать.

В горах, где я скакал на лошади, не было такой воды, где бы я мог научиться плавать, но я каждое утро уходил подальше, ложился животом на траву и махал руками, как будто плыву. На траве у меня получалось очень здорово, а как получится на воде?..

А может, всё-таки пойти к режиссёру и честно сказать: «Я не умею плавать»?

Но мне было стыдно, что я и тут обманул его, и тогда я решил, что поплыву во что бы то ни стало и исправлю свою вторую неправду, ведь сумел же я научиться скакать на лошади!

Я учился плавать всё время. Ну, например, чищу над раковиной зубы и фыркаю, будто плыву; стою под душем, а сам машу руками, как будто переплываю речку; мама соберётся купать меня в ванне, а я и тут стараюсь не сидеть спокойно, а плыть.

— Пожалуйста, не балуйся, — говорит мама. Она же не знает, что я хочу исправить свою неправду.

Даже ночью мне снилось, что я плыву через море. Берегов не видно, свищет ветер, вздымаются огромные волны, а я плыву себе спокойненько да ещё пою песню из нашего фильма:

Но утром я вспоминал, что всё ещё не умею плавать, и снова начинал тренироваться.

А потом мы приехали к морю, и мне стало страшно. Море оказалось даже больше, чем в том моём сне.

Довольно далеко от берега, прямо из воды, торчало большое, ветвистое дерево. Оно было не настоящее, его построили специально для съёмок нашего фильма. На ветвях этого дерева должны были спасаться путешественники, которые попали в наводнение.

Тут я совсем растерялся: ведь завтра мы должны будем вплавь добраться до этого дерева, а я ещё не знал, умею ли плавать, ведь я ещё не пробовал.

Я так волновался, что даже плохо спал в ту ночь. А когда утром проснулся, решил рассказать всю правду. Но перед съёмкой все так торопились, что даже не могли меня хорошенько выслушать.

Я догнал режиссёра.

— Владимир Петрович, я хочу вам сказать…

Но он не дал мне договорить, крикнул:

— Потом, потом!.. — и убежал куда-то.

Что же мне было делать?..

— Тётя Надя, — сказал я костюмерше, которая одевала меня в костюм Роберта, — я не умею плавать.

Но она как раз в эту секунду надевала на меня рубашку и слова «НЕ» не расслышала, ей показалось, что я сказал: «Тётя Надя, я умею плавать!» — и она похвалила меня:

— Молодец, ты у нас всё умеешь, настоящий Роберт!

Не успел я опомниться, как меня уже посадили в лодку и повезли на глубокое место к дереву.

— Скорее, скорее! — кричали с берега, потому что надо было успеть всё снять, пока солнце не ушло за тучи.

Я ещё хотел сказать старику лодочнику, что совсем не умею плавать, но он оказался глухой.

А в это самое время режиссёр закричал в рупор:

— Мотор! Начали! Роберт, прыгай!

И я… прыгнул.

Я прыгнул потому, что началась съёмка.

Я прыгнул потому, что Роберт, был храбрый мальчик.

Я прыгнул потому, что не хотел, чтобы меня считали обманщиком.

Как только я оказался в воде, мои руки сами заработали как бешеные, а от ног полетели невероятные брызги. И вдруг я понял, что… плыву. Плыву! Плыву!!!

— Молодец! — закричал режиссёр в свой блестящий рупор. — А теперь заворачивай к дереву! Плыви к дереву!

Когда съёмки окончились, все стали пожимать мне мою мокрую руку, а режиссёр сказал:

— Превосходно, прекрасно, великолепно! Оказывается, ты плаваешь просто как рыба! Ну, что ты мне тогда хотел сказать?

«Говорить или не говорить?» — подумал я и сказал:

— Я вам хотел сказать правду, что раньше говорил неправду.

— Не понял. — Режиссёр поднял брови.

— Я не умею плавать, — честно признался я.

— Но это же неправда! — удивился режиссёр. — Ты плаваешь, как дельфин!

Тут я чуть не заплакал от досады:

— Нет, это правда, что раньше я вам сказал неправду! Потому что только теперь моя неправда стала правдой, честное слово! И честное слово, я вам сейчас говорю правду, что тогда сказал неправду!..

— Всё понятно, — сказал режиссёр, но, кажется, ничего не понял. — Иди грейся, ты замёрз и весь дрожишь. — И он крикнул своим помощникам: — А ну-ка закутайте нашего Роберта потеплее и напоите этого героя горячим какао! Он честно сдержал своё слово — и на коне скачет прекрасно, и плавает великолепно!