1 августа 197.. года, в 22 часа 30 минут по Гринвичу радиолюбители Сувы, Папеэте, Окленда и Морсби обнаружили необычайно мощные сигналы на волне 21 сантиметр. В 22 часа 35 минут такие же сигналы были приняты в Гонолулу, Вальпарайсо и на острове Гуам. Радиопеленг, проведенный американскими военно-морскими силами, показал, что источник сигналов находится в восточной части Тихого океана. Указывались и приблизительные координаты.

В 22 часа 55 минут радиопередача на волне 21 сантиметр прекратилась. Попытки расшифровать ее не удались.

2 августа. Вероятно, из-за возникших помех рейсовый самолет НАР-405 (Сидней — Сан-Франциско), принадлежащий компании «Пан-Америкен эйруэс», сбился с курса. Радиосвязь с воздушным лайнером была потеряна в 22 часа 35 минут, когда он пролетал над районом Тихого океана, откуда исходили странные сигналы.

3 августа. Вечерний выпуск газеты «Самоа ньюс», выходящей в Паго-Паго, сообщил, что моряки-самоанцы обнаружили в океане лодку с мертвым экипажем. В тот же день радиостанция острова Пальмира передала в эфир сообщение о том, что над островом в течение двух-трех минут кружились странные летающие тела дисковидной формы.

4 августа. Сообщение с острова Пальмира о летающих дисковидных объектах было напечатано почти во всех газетах Гавайских островов, Новой Зеландии, Австралии.

5 августа. Газета «Самоа ньюс» поместила подробные материалы о лодке с погибшим экипажем. На ее корме были обнаружены водоросли странного цвета, непохожие, по заявлению местных экспертов, ни на один из известных науке видов.

Американская военная база в Восточном Самоа направила официальный запрос командованию военно-морских сил США на Тихом океане: не следует ли направить авианосец для обнаружения источника радиосигналов.

6 августа. В Гонолулу из Окленда прибыл специальный корреспондент газеты «Нью-Йорк геральд трибюн».

8 августа. Воскресный выпуск этой газеты поместил детальный обзор своего специального корреспондента «Что происходит в Тихом океане?». В обзоре приводились свидетельства радиолюбителей, поймавших 1 августа сигналы на волне 21 сантиметр, фотографии мертвых тел и необычных водорослей, сообщение радиостанции Пальмиры о летающих дисках, информация о потере связи и, по всей вероятности, гибели самолета НАР-405.

Рядом с обзором «Нью-Йорк геральд трибюн» поместила пространный комментарий событий, происходящих в Тихом океане. Автором комментария выступил профессор Дюкского университета, известный специалист в области парапсихологии и уфологии, член общества Чарльза Форта, автор книг «Когда придут хозяева?», «Пришельцы были здесь» и «Что кроется за летающими тарелочками?» доктор Джордж Янковский.

Итак, просто факты. Сигналы на волне 21 сантиметр — необычные водоросли — летающие диски — исчезнувший самолет. Очередная сенсация? Газетная утка?

К сожалению (или к счастью?), — НЕТ!

Мертвые тела полинезийцев вряд ли можно считать делом рук газетчиков. И слишком сомнительно, чтобы редакция «Нью-Йорк геральд трибюн» (или «Самоа ньюс») вывела необычный, нигде в мире не встречающийся вид водорослей, дабы ввести в смущение читательскую публику. Крайне нелепо предполагать, будто силами журналистов (или каких-либо богатых шутников) в пустынной части Тихого океана была воздвигнута мощная радиостанция, которая бы стала посылать сигналы на волне в 21 сантиметр (на космической волне!), дабы «разыграть» радиолюбителей. И, наконец, было бы чудовищной клеветой обвинять кого-либо из шутников или любителей сенсаций в гибели рейсового самолета с 45 пассажирами на борту.

Слишком трагично для шуток. Слишком дорого для сенсации. Слишком невероятны «совпадения». Слишком много «случайностей». И гораздо разумней — как бы это дико ни звучало для слуха любителей «здравого смысла» — предположить не сенсацию, не шутку, не случайность, а совсем иное: то, что человечество ждет уже не одно столетие с верой и неверием.

Пришельцы появились!

Однако будем доказательны. Начнем с того, что это — не первый визит. Скорее всего, самый первый был нанесен нашей планете давно, очень давно — несколько миллионов лет назад. Мы знаем, что космическая эра Земли началась с первых полетов человека в межпланетное пространство, то есть на наших глазах. Но кто докажет, что в Галактике нет более древних планет с более развитой цивилизацией?

Ученые допускают, что человек сможет колонизовать другие планеты Солнечной системы. Имеются проекты изменения атмосферы Венеры с помощью микроорганизмов. Известный астроном Шкловский (СССР) в книге «Вселенная, жизнь, разум» предполагает, что жизнь на некоторых планетах могла появиться в результате сознательного эксперимента и подобное «насаждение жизни», быть может, является нормальной практикой высокоразвитых цивилизаций, разбросанных в просторах Вселенной… Эту мысль можно развить. Почему бы не допустить, что и на нашей планете жизнь была «засеяна» обитателями иных миров?

Биохимики считают, что наша планета несколько миллиардов лет назад была гигантской лабораторией, где астрономическое число молекул хаотически вступало в соединения друг с другом. Представим себе, что подобный процесс происходит на Плутоне и что земные корабли достигли этой звезды. Что стали бы делать мы, земляне? Разумеется, вмешались бы в природный процесс и стали бы упорядочивать хаос. Мы бы способствовали устойчивым, жизнеспособным органическим соединениям эволюционировать не в результате случайных, слепых переборов (на которые уходят миллионы лет!), а с помощью сознательного, направленного отбора, не естественного, а искусственного.

А теперь вывернем эту гипотезу наизнанку. Кто поручится, что несколько миллионов лет назад обитатели древнего Марса не сделали это на нашей Земле? А если не Марса, то какой-либо другой планеты?

Итак, пришельцы могли побывать на нашей планете дважды: вначале «запустив» лабораторию жизни, а затем вмешавшись в ход стихийных процессов, происходящих в этой лаборатории. Но оставим прошлое. Не станем говорить даже о внезапном, мало чем обоснованном вымирании гигантских ящеров в мезозойскую эру, расчистившем планету для млекопитающих. (А может, это — третий визит пришельцев, уничтоживших чудовищных рептилий?) Наконец, оставим в стороне даже гигантский скачок, который вывел обезьяноподобных предков человека из состояния животной дикости и сделал его хозяином планеты (визит пришельцев номер четыре?). Обратимся теперь к более поздним событиям, происходившим уже на памяти человечества.

Библийскнй Енох, «взятый на небо»… Трагическая гибель Содома и Гоморры, поразительным образом напоминающая уничтожение города атомным взрывом. Древнеиндийская рукопись с детальным описанием летательного аппарата, который движется с помощью некой силы, — разве это не похоже на реактивный корабль? Наскальные изображения на плато Тассили в центре Сахары, где высечены существа в скафандрах. Легенды о богах и могущественных пришельцах, учителях справедливости, мудрости, знаний, бытующие среди древних народов Старого Света. Разве все это не косвенные доказательства пребывания на нашей планете пришельцев — существ, зажегших светоч Разума над Землей?

Но не будем касаться Старого Света. Обратимся к Западному полушарию, поближе к тому району, где на днях произошли столь странные и знаменательные события. Обратимся к Тихому океану. Остров Пасхи, таинственный остров… Ничтожный клочок земли в просторах океана — и грандиозные статуи из камня, которые никак не могли быть созданы кучкой полуголых людей, живущих в каменном веке. Иероглифические письмена острова Пасхи, дощечки кохау ронго-ронго, покрытые загадочными знаками. Эти письмена погибли в огне (жалкие остатки — 12 дощечек, дошедшие до нас, — в счет не идут). Но вспомним слова миссионера Эжена Эйро, единственного белого, видевшего погибшие письмена: они были испещрены изображениями невиданных на нашей планете существ. Пришельцы были на острове Пасхи!

Циклопические руины огромного города на острове Понапе в западной части Тихого океана. Кто создал эту «тихоокеанскую Венецию»? Гигантские силы и невероятные затраты труда понадобились для сооружения грандиозных построек. А ведь вокруг, в радиусе многих и многих миль, не найдется и двух тысяч людей, способных к тяжелой физической работе. Снова следы великого труда пришельцев!

Остров Мальден в центре Тихого океана. Необитаемый остров. Но и на нем найдены остатки величественных построек, напоминающих древние пирамиды Америки — пришельцы побывали и здесь… Тихоокеанское побережье Перу и Чили — колыбель таинственной цивилизации инков и еще более загадочных культур, предшествовавших ей. Плоскогорье Наска, где на несколько километров тянутся символы, выложенные из белых камней, — посадочные знаки пришельцев. Легенды и предания индейцев Южной Америки о могущественных учителях, сошедших с неба. Каменный календарь на колоссальных воротах Солнца в Тигуанако, в сердце Боливии — календарь, несомненно, внеземного происхождения!

Да, безусловно, здесь, в районе Тихого океана, проистекала деятельность пришельцев во время их последнего визита на Землю… Впрочем, не последнего, ибо сообщения о летающих дисках являются доказательством того, что пришельцы нанесли нашей планете еще один визит — уже в XX веке.

Вспомним события, происходившие всего немногим более двадцати лет назад. Случайно ли пресловутые «летающие тарелочки» 1947–1952 годов потрясли весь цивилизованный мир? Их появление над различными районами земного шара было удостоверено тогда десятки, если не сотни раз. Напомню о некоторых фактах.

24 июня 1947 года бизнесмен из штата Айдахо Кеннет Арнольд, пролетая на собственном самолете мимо горы Маунт-Рейнир, неожиданно увидел какие-то странные предметы. Они летели, словно гуси, вытянувшись в цепочку, умело лавируя между горными вершинами. Предметы были плоскими, как сковородки или блюдца, и двигались со скоростью около 1200 миль в час.

Газеты вначале осмеяли «видение» Арнольда, но… вскоре по всей Америке прокатилась волна сообщений о том, что таинственные летающие предметы все чаще появляются над территорией Соединенных Штатов. И не только над Штатами — их видели в Швеции и Англии, Боливии и Финляндии, Франции и Чили. О летающих предметах сообщали не только простые смертные, но и опытные летчики-профессионалы.

7 января 1947 года над военно-воздушной базой Годмен (штат Кентукки) был обнаружен летящий предмет необычной формы.

Для расследования этого явления в воздух поднялись четыре самолета. Командир звена Томас Ф. Мантел доложил на командный пункт о том, что его самолет находится прямо над странным объектом. «Иду на сближение, чтобы лучше его рассмотреть, — радировал Мантел, — он прямо передо мной и летит по-прежнему вдвое медленнее, чем я… Эта штука по виду металлическая и огромных размеров. Теперь она набирает высоту и идет с такой же скоростью, как я… то есть 360 миль в час. Поднимусь до высоты 20 000 футов и, если не смогу сблизиться, прекращу преследование».

На этих словах радиосвязь с капитаном Мантелом оборвалась. Через несколько часов было найдено его тело и обломки самолета. Известный астроном Клайд Томбо (открывший планету Плутон) 20 августа 1949 года наблюдал шесть или восемь странных объектов, совершенно плоских, которые с необыкновенной быстротой передвигались по небосводу. «За несколько тысяч часов своей жизни, которые я провел, наблюдая ночное небо, мне не приходилось видеть ничего более странного и удивительного», — заявил потрясенный астроном.

В газетах и журналах стали появляться фотографии летающих предметов. Были найдены обломки одного из таинственных дисков, упавшего на землю. Однако подвергнуть их научному анализу не удалось: самолет, везший осколки на экспертизу, разбился. 27 апреля 1949 года министерство военно-воздушных сил США было вынуждено официально признать: «Нами также был рассмотрен в общих чертах вопрос о возможном существовании внеземных животных, поскольку многие из летающих предметов, по описанию очевидцев, вели себя в небе скорее всего как живые существа». Достоверные показания вполне солидных, заслуживающих уважения людей, в том числе и ученых, казалось бы, давали основания поверить в правомочность гипотезы о появлении в нашей атмосфере тел внеземного происхождения. В ряде серьезных статей, а также в нескольких книгах, вышедших в ту пору, делались попытки подробно исследовать волнующую проблему. Закономерно было бы предположить, что наше правительство уступит давлению общественного мнения и по-настоящему возьмется за изучение природы «летающих тарелочек».

А что получилось? Правительство предпочло, подобно гусыне, спрятать голову под крыло. Кого могло удовлетворить смутное бормотание насчет «оптических обманов», «светящихся облаков», каких-то необъяснимых «миражей» и «газет, поднятых ветром». Людей, своими глазами видевших инопланетные корабли-диски, объявляли мистификаторами…

Короче говоря, официальные круги сделали тогда все возможное, чтобы дискредитировать гипотезу о внеземном происхождении «тарелочек».

Но главный аргумент твердолобых скептиков: «Этого не может быть, потому что быть не может» — поистине смехотворен. Умственное убожество чиновников и боязнь властей взглянуть фактам в глаза только на некоторое время ввели людей в заблуждение. И вот сейчас, по истечении двух десятилетий, наблюдая серебристые диски, парящие над Тихим океаном, мы вправе не без сарказма спросить: неужели и сегодня сверхосторожные политики трусливо зажмурятся? Неужели снова «миражи» и «блики?» Стоит ли и на этот раз одурачивать человечество ради «сохранения всеобщего спокойствия?»

Будем же смелы и честны. Нет сомнений: гости из космоса снова появились на нашей планете. Высадка началась, и район Тихого океана, откуда были приняты сигналы на волне 21 сантиметр, есть не что иное, как посадочная площадка пришельцев.

Я уверен, что в самое ближайшее время мы узнаем о новых действиях пришельцев, что летающие диски появятся над городами Америки и Европы. Ограничатся ли пришельцы разведкой, как это они делали в сороковых годах нашего века? Или же они опять радикально вмешаются в нашу судьбу, как это делалось тысячи лет назад, когда человечеству был дарован светоч Разума и Знаний, или, как это было много миллионов лет назад, когда пришельцы засеяли на планете, третьей от Солнца, белковую жизнь?

Вот в чем вопрос. И ответ на него мы узнаем очень и очень скоро.

Отчет специального корреспондента и комментарии профессора Янковского появились в воскресном выпуске «Нью-Йорк геральд трибюн» 8 августа. Вечером того же дня летающие диски были замечены с борта рыболовецкой шхуны «Киоре» в трехстах милях от островов Лайн. Вскоре сообщения о таинственных дисках посыпались как из рога изобилия: их якобы видели на Гавайях и островах Тонга, в Папеэте и Суве, на Самоа и Новой Гвинее. Утром 9 августа летающие диски наблюдали жители новозеландских городов Окленда и Крайстчерча.

Правительство Новой Зеландии объявило об официальном расследовании. Его примеру последовали правительства Эквадора и Мексики. Крупнейший знаток «летающих тарелочек» Дональд Мензел выступил со статьей, которая призывала к спокойствию во избежание паники сороковых годов, когда разыгравшееся воображение обывателя видело корабли венериан или марсиан в любом неопознанном летающем объекте. Археологи и этнографы, специалисты по Южной Америке и Океании, энергично протестовали против «домыслов профессора Янковского», объявившего статуи острова Пасхи и руины Тиагунако «делом рук пришельцев» (в официальных научных кругах за Янковским уже давно укрепилась печальная слава «параноика» и «свихнувшегося энтузиаста»). Астрономические обсерватории США и Англии сочли своим долгом заявить, что «наблюдавшийся в конце июля звездный дождь» не имеет никакого отношения к вторжению пришельцев. Советские астрономы поддержали своих коллег. Но остановить шквал было нелегко.

Летающие тарелочки видели над Нью-Йорком, Сант-Яго, Сиднеем, Лимой, Манилой, даже Лондоном (так, во всяком случае, утверждали перепуганные очевидцы). Разобраться, где ложь, а где правда, что показалось, а что — нет, было практически невозможно. Газеты были переполнены сообщениями, и одно было сенсационнее другого. Пришельцев видели воочию и даже разговаривали с ними (причем оказалось, что братья по разуму были «белокурыми, ростом в два фута и говорили на превосходном английском языке»). Официальные опровержения и возражения «очевидцев» только подогревали интерес к этой таинственной части Тихого океана, откуда в 22 часа 30 минут по гринвичскому времени в эфир понеслись таинственные сигналы.

Ажиотаж нарастал. Известному кинооператору Марку Хиту, находившемуся на борту прогулочной яхты «Дуглас», которая держала курс на Гавайи, удалось заснять на кинопленку вереницу «тарелочек», летящих гуськом. При демонстрации ленты были отчетливо видны четкие контуры дисков. Сообщение об этом облетело весь мир. Яхта попыталась взять курс в район загадочных сигналов, но… была остановлена вертолетом американского военно-морского флота.

«Правительство скрывает тайну», «Как понимать запрет?», «Правду о пришельцах!», «Кто они, братья по разуму?» — запестрели заголовки в прессе. Кинопленка, отснятая Хитом, была конфискована военными властями и предъявлена экспертам. Эта акция только подлила масла в огонь.

Артур Ниро, специальный корреспондент парижской газеты «Фигаро» проинтервьюировал несколько крупнейших астрофизиков, собравшихся на свой международный конгресс в Ницце. Все без исключения ученые с нескрываемой насмешкой комментировали космический бум, раздуваемый прессой, а глава делегации советских астрофизиков академик Н. В. Супонев назвал его «шумихой на потребу заскучавшему обывателю».

Крупнейшие астрономы мира разъясняли, что ни один летающий объект больших размеров не мог опуститься на Землю, не будучи замечен радиоастрономами. Тут же появилась теория, согласно которой пришельцы могли прорваться незамеченными, ибо у них наверняка есть антирадарные устройства.

Военно-морское министерство США опубликовало официальное опровержение «слухов, циркулирующих в различных кругах, о фантастическом вторжении пришельцев из космоса» и их высадке в восточной части Тихого океана. Опровержение содержало:

1. Заключение экспертов компании «Пан-Америкен эйруэс», сделанное совместно с экспертами военно-морских и военно-воздушных сил США, о причинах гибели рейсового самолета НАР-405. В качестве причин фигурировали: а) потеря радиосвязи с землей (происшедшая не в 2 часа 35 минут, как считалось ранее, а в 22 часа 28 минут, то есть до начала, а следовательно, и вне всякой связи с таинственными передачами на волне в 21 сантиметр) и б) неисправность в аппаратуре.

2. Данные экспертизы полуразложившихся водорослей, обнаруженных в лодке погибших; согласно этим данным, нет никаких оснований предполагать их внеземное происхождение.

Заканчивалось опровержение призывом ко всем здравомыслящим американцам не поддаваться панике и не мешать работать правительству.

Опровержение не достигло цели.

Джордж Янковский, вторично выступивший на страницах «Нью-Йорк геральд трибюн», издевательски спрашивал у «достопочтенных экспертов», откуда у них уверенность в том, что на борту НАР-405 была неисправна аппаратура? Почему радиосвязь с самолетом прервалась всего-навсего за две (!) минуты до начала таинственных сигналов?

«Глубокоуважаемые специалисты по океанийской флоре исследовали разложившиеся остатки и пришли к успокоительным выводам. Но ведь задолго до них эти водоросли исследовались — не в разрушенном виде! — местными экспертами, превосходно знающими флору Океании. Их вывод не вызывает сомнений: подобной флоры на нашей планете нет!»

…Вероятно, подобные препирательства и дискуссии продолжались бы не один месяц, если бы…

Если бы трагические события, свидетелями которых стали по крайней мере полмиллиарда человек, не перевели полемику совсем в иное русло.

Вот показания Уильяма Фоста, технического служащего телевизионной компании «Сэнчури», которые он дал несколькими днями позже чиновникам комиссии ООН, расследовавшим подробности катастрофы:

«Мы вылетели из Гонолулу на рассвете 10 августа самолетом, принадлежащим нашей компании. Примерно около 12.30 сделали посадку на аэродроме в Р., где нас ждал специально оборудованный вертолет. Мощная передвижная телевизионная станция, установленная на его борту, давала возможность транслировать передачу на Гавайи, а оттуда через экваториальный искусственный спутник — на Америку и остальной мир. Так, по крайней мере, заявил нам шеф — режиссер передачи Джордж Гарье.

Волновался ли Эдвин? Мне кажется, да. Я знал его неплохо: Конрад был частым гостем на студии. Года два назад «Сэнчури» делала телеспектакль по его книге «Среди индейцев Мату-Гроссу». В тот день он был неразговорчив, часто поглядывал то на часы, то на небо. Нервничал и наш оператор Арчи Дортин. А шеф, не в меру суетясь, приговаривал: «Побыстрее, побыстрее, парни… Все будет о’кэй, вот увидите — все будет о’кэй…»

Конрад и Арчи пожали нам руки и вслед за пилотами поднялись в вертолет. Эдвин на секунду задержался у трапа.

— А вдруг, — сказал он, — и на самом деле пришельцы? Что тогда, Джордж?

Улыбка у него была в тот момент веселая, а взгляд — напряженный.

— Дай бог удачи, парни! — крикнул Джордж. Винты загудели, и мы направились к пульту. Экраны вспыхнули, и мы увидели пустой океан, по которому скользила тень вертолета.

«Тарелочек» мы не обнаружили, как ни вглядывались. Ровно через два часа после взлета Джордж Гарье передал на вертолет радиокоманду: «Приготовиться к трансляции!». А еще минут через десять прозвучал сигнал: «Вы в эфире!»

— Внимание, дорогие телезрители, внимание, люди! — услышали мы хрипловатый голос Эдвина Конрада. — Телевизионная компания «Сэнчури» ведет свой репортаж с борта вертолета, приближающегося к таинственному острову, острову загадок — к месту, откуда вот уже несколько дней кто-то шлет в космос непонятные радиосигналы…

Не буду пересказывать, что говорил Эдвин Конрад до того момента, как в глубине экрана появилась темная точка. Все это вы слушали сами. Но все, наверное, помнят короткую паузу, которая наступила после его слов: «Вижу! Я вижу остров!» Это Конрад отключил микрофон на несколько секунд, чтобы связаться с шефом.

— Слушай, Джордж, — прокричал он, и мы по голосу поняли, что он струсил. — Имей в виду: первая же «тарелка» — и я поворачиваю, понятно?..

Не дожидаясь ответа, он снова включился в эфир и продолжил репортаж.

Признаться, остров этот проклятый мне не понравился сразу. Скалистый, мрачный, весь окутанный лесами. Промелькнули овраги, пустынная отмель. Эдвин вел репортаж довольно бодро. И вдруг голос его сорвался:

— …Два оранжевых круга, полкилометра в диаметре… Это площади!..

Теперь он уже кричал:

— …Растительность!.. Вы видите, вы видите ее?.. Голубые кусты, сиреневые, фиолетовые деревья…

— …Не иначе — огромная антенна! Да-да, этот паук с поднятыми лапами… Не иначе — антенна!..

— …Смотрите же, смотрите! Космический корабль… Какая странная форма…

— …«Тарелочки»! «Тарелочки»…

— …Вот они!! Пришельцы!

Я был тогда как в бреду: своими глазами видел на экране все, о чем вопил Эдвин Конрад, — и идеально ровные круги, и поблескивающие на солнце диски «тарелочек», и торчащие вверх лапы антенны. Самих «пришельцев» я рассмотреть вначале не мог. И только когда вертолет стал медленно снижаться, вдруг увидел, что по одной из площадей суетливо бегают какие-то странные существа, похожие на голенастых насекомых.

— «Тарелочка» идет на сближение! — Отчаянный крик Эдвина заставил нас оцепенеть. Мы увидели, как на экране быстро растет изображение блестящего диска. Вот оно стало расплывчатым, на мгновение заслонило собой весь кадр…

Вспышка резанула глаза. На секунду я потерял сознание и когда очнулся, увидел, что наш режиссер, упав лицом на пульт, истерически хохочет…

Рассказывать мне больше не о чем. Эдвина и Арчи убили эти… из космоса. Не знаю, какие тут могут быть сомнения. Да, Джордж Гарье, кажется, сошел с ума, но я… Я-то в полном рассудке, будьте спокойны…»

Как ни удивительно, даже злосчастный телерепортаж не вызвал единодушного признания факта высадки на Землю пришельцев. Правда, большинство газет било-таки в тревожный набат, причем некоторые из них откровенно делали ставку на разжигание страстей.

Огромные шапки над газетными полосами, крупные кричащие заголовки, целые страницы фотоснимков, сделанных с экрана кинескопа, заставляли миллионы людей лихорадочно набрасываться на киоски, рвать газеты из рук продавцов. «Как понимать все это?», «Что делать?» — со страхом и растерянностью искал потрясенный обыватель в статьях ответы на мучительные вопросы. И, неудовлетворенный, отбрасывал газету, чтобы тотчас с жадностью впиться в другую. Но разноголосица прессы только сбивала его с толку.

«ЧЕЛОВЕЧЕСТВО, В РУЖЬЕ!» — воинственно восклицал бульварный листок «Лос-Анжелос кроникл», торопливо возвещая начало эры космических войн.

«УНИЧТОЖАТЬ — И НЕМЕДЛЕННО!» — призывала парижская «Пари ви».

Ряд крупнейших западных газет требовал немедленного прекращения действия Договора о ядерном разоружении. «Было бы вопиющим преступлением перед человечеством, — писал в «Чикаго ивнинг» ее военный обозреватель У. Нассеб, — добровольно лишать себя всякой возможности противостоять инопланетным захватчикам. Нет сомнения, что пришельцы, оккупировавшие сегодня клочок суши посреди океана, — это всего лишь космические разведчики, а их сигналы на волне 21 сантиметр — донесения, содержащие информацию о нашей планете.

Вполне вероятно, что в ближайшие годы (или месяцы?) Земля подвергнется массовому нашествию из космоса. Мы, люди, должны быть готовы к самой страшной войне, какую только может вообразить себе разум. Но чем, каким оружием мы будем воевать с пришельцами, стоящими, без сомнения, на более высокой ступени технической цивилизации? Продолжая демонтаж и уничтожение ядерных ракет, мы с идиотским благодушием вколачиваем гвозди в собственный гроб…»

Еще в более резких выражениях выступила лиссабонская газета «Витория». В редакционной статье, занявшей всю первую полосу, были четко сформулированы четыре категорических требования: а) начиная с сегодняшнего дня считать Договор аннулированным; б) распустить созданный ООН Комитет по разоружению; в) в кратчайший срок и в полном объеме взяться за восстановление мирового ядерного потенциала; г) немедленно уничтожить остров, занятый лазутчиками из космоса.

В таком или примерно таком тоне высказались и многие другие газеты — даже те, что в свое время активно поддерживали Договор.

Газетный хор, как это уже было замечено выше, не был единодушен. Нашлись, как всегда, и скептики. Несмотря на то, что трагический телерепортаж Эдвина Конрада, казалось бы, рассеял все сомнения относительно высадки на Землю космических гостей, лондонская «Таймс» на видном месте поместила спокойно-ядовитую статью писателя Генри Стайлоу, который уже в ее названии — «Знакомый анекдот» — подчеркивал свое неверие в высадку пришельцев. Автор напоминал памятную скандальную историю 1938 года, когда не менее миллиона жителей Нью-Йорка поддались безумной панике, услышав по радио мастерски состряпанную инсценировку «Войны миров», романа Г. Уэллса о вторжении марсиан.

«Телевидение, — писал Генри Стайлоу, — обманщик куда более искусный и тонкий. Уверен, что пройдет день-два, и затейники, сделавшие своей телекомпании такую великолепную рекламу, скромно потупив глаза, признаются в авторстве этого сенсационного, хоть и дурно пахнущего спектакля…»

Профессор психологии М. Лазри, выступивший на страницах австрийской «Вельтэкран», обращал внимание читателей на бросающуюся в глаза тривиальность доказательств присутствия пришельцев на Земле. «Вспомните, — писал Лазри, — общеизвестные гипотезы и наиболее шаблонные произведения писателей-фантастов, и вы поразитесь очевидности аналогий. Астрономы предполагают, что космические радиосигналы, если их когда-либо поймают люди, будут обнаружены скорее всего на волне 21 сантиметр. Далее: наиболее привычным для нас созданием воображения фантастов, специализирующихся на космической теме, являются пресловутые насекомые-гиганты, чудовищные пауки. И если добавить, что растительность на других планетах, как считают ученые, должна иметь необычную расцветку и что «летающие тарелочки» вот уже более 20 лет ассоциируются у наиболее впечатлительной части человечества с космическими кораблями, то на таинственном острове мы будем иметь полный и тождественный набор «внеземной» атрибутики, посредством которой можно произвести наиболее сильное впечатление на широкие массы…»

Статья из «Вельтэкран» была тотчас перепечатана несколькими крупными газетами других стран. Было также многократно перепечатано второе интервью, взятое Артуром Ниро у академика Н. В. Супонева перед его отлетом из Ниццы в Москву. Крупным жирным шрифтом газеты выделяли ответ русского ученого на колкое замечание французского журналиста, напомнившего академику его слова насчет «шумихи».

«У меня нет таких фактов, которые могли бы опровергнуть очевидное, но и поверить во вторжение из космоса я не могу, — сказал Супонев. — Чем бы ни объяснилась загадка, убежден: пока дело не приняло самый серьезный оборот, нужно поторопиться с квалифицированным и, главное, детальным расследованием природы этого подозрительного феномена. И разгадку, мне кажется, стоит искать не только в небе…»

Несмотря на то, что ни одно правительство не рискнуло открыто заявить свою точку зрения на происходящее, в тот же день капитаны всех судов, находящихся в относительной близости к загадочному островку, получили строжайший приказ немедленно оставить опасный район океана. А ровно через сутки после злополучного телерепортажа в Нью-Йорке, в здании ООН, состоялось расширенное заседание экстренно созданного комитета. На заседание были приглашены более ста виднейших ученых мира, а также, в качестве наблюдателей, представители официальных кругов США, Англии, Индии, Франции, СССР, Италии и еще четырнадцати государств.

Дискуссия была продолжительной и бурной. Закончилась она лишь к концу следующего дня компромиссным решением: до тех пор, пока со стороны обитателей острова (независимо от их земного или внеземного происхождения) не будет проявлено более широких и прямых агрессивных действий, ни о каком применении силы не может быть и речи. Следует пытаться войти в контакт с обитателями острова.

Доктор философии Г. Махди из Дели выступил с предложением создать силами ЮНЕСКО специальный комитет, в который должны войти крупнейшие специалисты по радиоастрономии, математической логике, кибернетике, дешифровке тайнописи и исторических систем письма, и поручить ему заняться проблемой контакта с обитателями острова.

Предложение делегата Индии было принято большинством голосов. Кроме того, по настоянию делегата СССР правительствам предлагалось провести тщательное расследование, с тем чтобы выяснить, не являются ли последние события чьей-то мистификацией, преследующей определенные цели.

Газеты сдержанно отнеслись к решениям комитета, напечатав лишь краткие отчеты о его заседании.

Газеты ждали новых сенсаций…

Но вернемся к событиям двухлетней давности.

Часовой у трапа скользнул взглядом по пропуску и равнодушно кивнул: проходите. Никто не остановил Гейнца ни у выхода с аэродрома, ни по дороге на базу. В проходной двери были раскрыты. Два солдата в выгоревших рубахах, развалившись на скамье, ели апельсины и, старательно целясь, кидали корки в пустую бочку из-под горючего. Гейнц, намеренно не показав пропуска, прошел мимо них, часовые и бровью не повели.

«Быстро они тут распустились, — с невольным раздражением подумал Гейнц. — Не база, а… Увидел бы я такое три года назад. Впрочем, не все ли равно. Так даже лучше».

Никто не обращал на Гейнца ни малейшего внимания. Группа гогочущих солдат тащила куда-то сердитого, взъерошенного повара. Около одноэтажного здания радиостанции на газоне устроились в одних купальниках три смазливые радистки, аккуратно разложив на траве форменное обмундирование. На подоконнике, лениво поглядывая на девушек, сидел толстый лейтенант и пощипывал струны расстроенного банджо.

Гейнц остановился.

— Где найти полковника Спектера? — спросил он офицера.

— Что? — Лейтенант с неудовольствием оторвался от банджо.

— Где найти командира базы? — нетерпеливо повторил Гейнц.

— Не знаю. Где-нибудь там. — Он сделал неопределенный жест.

— Я смотрю, у вас здесь полная демобилизация, — с издевкой сказал Гейнц.

Офицер кивнул:

— Примерно так. Всем на все наплевать. А вы что, из комиссии?

— Нет, я из военного министерства.

— А-а… — протянул лейтенант. — Я думал — штатский…

Не поблагодарив, Гейнц двинулся по бетонированной дорожке, занесенной рыжим песком.

— Вы должны понять меня, Гейнц! — Полковник Спектер угрюмо смотрел в одну точку. — Я не предатель. Я шел с вами до конца. Но тогда это была политика, а теперь — уголовщина.

Гейнц попыхивал сигаретой, снисходительно глядя на полковника. Потом спокойно сказал:

— У вас плохие нервы. Полковник покачал головой.

— При чем тут нервы? Я не трус, и вы это знаете. Но то, что вы предлагаете…

Гейнц встал, аккуратно потушил сигарету.

— Во-первых, вы что-то путаете, полковник. Я не предлагаю. Я приказываю. Вы, кажется, забыли, кто вы и кто я. Или вас больше не заботит ваше будущее?

Полковник молчал, не поднимая головы. Капли пота высыпали на загорелой сильной шее, на высоком выпуклом лбу. Гейнц неторопливо расхаживал по комнате, рассматривая на стенах вырезки из старых журналов — портреты бейсболистов, драматические эпизоды ралли, виды Ниагары.

— У меня есть и во-вторых, Спектер, — чуть мягче сказал Гейнц, продолжая изучать картинки. — Неужели вы разучились реально смотреть на вещи? — Он подошел к полковнику, тронул его за плечо. — На нашей стороне армия. И не только. Вспомните нашу неудачу с Руннедом. Как-никак мы подняли руку на самого президента. И ведь сошло. Я не говорю о себе, но вы-то, Спектер, отделались совсем легко. Подумаешь, отдаленная база! Вас же спрятали, как и других. А сейчас мы сильнее. Если бы я вам мог назвать наших союзников, вы не поверили бы… С ними не проиграем.

Полковник вздохнул.

— Я стал плохим игроком. После министерства два года в такой дыре — это тяжело, Гейнц. Я ждал. Потом решил — все, конец.

— И ошиблись, — холодно заметил Гейнц.

— Хорошо, предположим. — Полковник вынул платок, вытер шею. — Но разве нет пути более… — Он замялся, подбирая слово.

— Законного? — подсказал Гейнц.

— Хотя бы.

— Нет. Сейчас Руннед всесилен. Договором о разоружении он купил страну. Он популярен. Как никто до него. Понять нетрудно: обыватель впервые не боится. Ни русских, ни атомной войны. Каждый день он читает газеты: одна база демонтирована, другая. Кто его успокоил? Руннед. Вот он и аплодирует Руннеду. До крови на ладонях. Миротворец, гениальный президент, благодетель…

Гейнц устало поморщился, потер седеющий висок. Черт знает что. Приходится убеждать упрямого Спектера, будто нет других дел. Он вдруг почувствовал, как устал за последние два месяца. Голова точно кирпичная. За эти десять недель он сделал много. Наверное, гораздо больше, чем в силах сделать человек. Он твердо знал: именно сейчас, в шестьдесят лет, ему представился последний шанс завершить дело всей своей жизни.

Он мог бы дать себе отчет за каждый прожитый год. Гейнц всегда знал, чего хотел. В его юности были Наполеон, Вашингтон и Бисмарк. Обжигающие мечты и точный выбор профессии. Он стал военным.

К несчастью, он родился в ту пору, когда его страна превыше всего ценила способность торговать, а не воевать. Она утверждала власть не мечом, а хрустящей бумажкой, не завоевывала, но покупала мир.

С напряженным интересом следил он за событиями в Германии, где парни в коричневых рубашках под «Хорста Весселя» штурмовали обветшалые бастионы человеческой морали. Их вел человек со срезанной набок челкой и полыхающими глазами. Ему, первому из живых, мучительно позавидовал Фред Гейнц. Он с волнением читал военные сводки: коричневые рубашки легко, как картонных солдатиков, посшибали армии Европы. Хох! — и они схватили за горло красных. Человек с челкой знал свое дело: не сокрушив эту страну, не добиться власти над миром.

И тут произошло что-то непонятное. «Колосс на глиняных ногах», который, по мнению фюрера, давно поджидал толчка, чтобы упасть, не только устоял, но и дал «непобедимому» рейху такого пинка, что стало ясно — на России Третья империя сломала зубы. И тогда стране, где Фред Гейнц родился и жил, чтобы не отдать в одни руки победу, пришлось воевать в союзе с красными.

Майор Гейнц повел свой батальон в бой, хорошо понимая, что это чудовищная ошибка. Настоящий враг наступал с востока, он нес гибель не только Третьей империи — она была уже обречена — он грозил уничтожить все жизненные принципы свободного мира, он посягал на самое святое — на собственность, на право сильного. Он хотел уравнять майора Гейнца с его ординарцем.

«Проклятые слепцы! — ругался Гейнц, выглядывая из окопа. — Завтра вы будете по крохам собирать то, что разбиваете сегодня».

На Эльбе он сделал свой первый тактический ход игры в «большую политику». Встретившись с передовыми русскими частями, он «не узнал» их, повел батальон в наступление.

Закончилось это плачевно: батальон был отброшен, потерял четверть состава, а Гейнц, чертыхаясь, был вынужден обратиться к русскому командованию с просьбой ликвидировать «трагическое недоразумение». Гейнц был отстранен от командования батальоном, разжалован в капитаны.

И все-таки он не просчитался. Гейнца заметили. Уже через полгода он работал в военном министерстве, занимая довольно крупный пост для своего невысокого чина. Вскоре это несоответствие было устранено: Гейнц стал подполковником.

В пору расцвета НАТО, когда осколки армий бывшего рейха под новым знаменем вошли в сообщество и стали полноправными союзниками (ага, что он говорил!), дальновидность Гейнца и его антикоммунистические убеждения были оценены. Гейнц стал полковником, занял видное место в НАТО. Так наверху наконец-то поняли главную способность Гейнца — умение видеть истинную сущность вещей и событий.

Над миром нависла тень атомной бомбы. В такой обстановке Гейнц чувствовал себя на месте. Он воевал в Корее и Вьетнаме, получил рану в плечо и два ордена на грудь. Годы «холодной войны» были расцветом карьеры Гейнца и самой горячей порой его жизни. Он побывал чуть не на всех материках, инспектируя ракетные базы, перевооружая многие армии Азии и Европы. Готовился к решительному часу, веря, что час этот близок.

Как большинство профессиональных военных своей страны, он с пренебрежением относился ко всякого рода пацифистским настроениям, движению сторонников мира, требованиям, петициям, воззваниям и походам. А между тем ситуация в мире изменилась. Людям надоели атомные призраки, постоянный страх, неуверенность в завтрашнем дне. Русские предложения о ядерном разоружении обсуждались не только дипломатами. И вот произошло неожиданное.

Партия «твердого курса» на очередных президентских выборах с треском провалилась. Новое правительство под давлением общественности вынуждено было стать на путь переговоров и в конце концов подписало Договор о запрещении атомного и водородного оружия. Начался демонтаж ракет дальнего и среднего радиуса действия. В будущем грозила перспектива частичного, а может, и полного разоружения.

На первых порах Гейнц растерялся. Но только на первых порах. Примкнув к оппозиции, он вскоре нашел общий язык с владельцами крупнейших военных концернов, а затем объединил вокруг себя самых деятельных сотрудников министерства, командиров войсковых соединений. Военный заговор против правительства должен был восстановить статус кво.

Все рухнуло в один час. Планы заговорщиков были выданы правительству одним из офицеров. Гейнца усадили в закрытую машину с несложным переплетением на окнах. Он был разжалован, лишен орденов, приговорен к двум годам тюрьмы. Впрочем, через несколько месяцев был помилован президентом, заявившим представителям печати, что не в его принципах преследовать своих политических противников.

Освобождение Гейнца не прошло незамеченным: сумрачная фигура генерала-заговорщика щекотала воображение журналистов. Но Гейнц не жаждал рекламы, и от него быстро отстали. Впрочем, один оказался более настойчивым. Это был болтливый человек, начиненный всевозможными, как правило, самыми фантастическими идеями. Звали его Серж Карповский. Он сразу же предложил Гейнцу написать в соавторстве сенсационную книгу «Как я свергал президента» с пикантными подробностями закулисной политики. Гейнц не согласился: он все-таки еще не потерял веры в свою звезду. Очень скоро ему помогли устроиться в «Миссию добра». Около года Гейнц провел в одной из африканских стран, занимаясь политическим шантажом. Наконец, вернувшись на родину, был подхвачен владельцем крупнейшего концерна мистером Колманом…

— Что с вами, Фред? — Полковник с удивлением смотрел на окаменевшего Гейнца. Тот провел рукой по глазам, словно отгоняя воспоминания.

— Я слушаю вас, Спектер.

— Так вот. Я говорю: на базе неделю торчит комиссия ООН. Это вы учли?

Гейнц едва заметно усмехнулся.

— Наконец-то у нас начинается деловой разговор…

Деловой разговор закончился только к вечеру. А глубокой ночью все четырнадцать наблюдателей ООН, находившихся на военной базе АЕ-51, были взяты под стражу.

Операция, которой руководил сам полковник Спектер, заняла немногим более двадцати минут и завершилась к половине первого. Больших хлопот она не доставила: протестуя, грозя, возмущаясь, офицеры и технические эксперты ООН, тем не менее, отправились под конвоем на гарнизонную гауптвахту. Только с двумя — югославским майором Душаном Чоличем и инженером англичанином Арчи Гривсом пришлось повозиться.

Услышав от полковника обвинение в диверсиях, югослав выхватил пистолет и направил его на Спектера.

— Провокатор! — яростно крикнул он. — Немедленно соедините меня по радио…

Толстый лейтенант выстрелил. Пуля раздробила Чоличу кисть, пистолет выпал. Майора схватили, наскоро перевязали руку и поволокли за решетку.

Англичанин повел себя иначе. Он выпрыгнул в окно и бросился к радиостанции. У входа его задержали часовые.

В эту ночь на базе многие не ложились спать. Под мелким, поблескивающим в свете фонарей дождем взвод солдат копошился на погрузке транспортного самолета, на котором накануне прилетел Гейнц. Вокруг гауптвахты была поставлена усиленная охрана.

В начале третьего полковник Спектер вызвал на аэродром своего заместителя.

— Примите командование базой. Вылетаю для доклада в штаб. На рассвете свяжусь с вами по радио.

В два часа восемнадцать минут транспортный самолет вырулил на стартовую дорожку аэродрома.

Когда Спектер ощутил, что грузная машина наконец оторвалась от земли, он втянул голову в плечи и глухо замычал.

Гейнц равнодушно отвернулся.

В три часа ночи пустынное побережье содрогнулось от взрыва колоссальной силы. Ослепительная вспышка разорвала темноту на многие десятки миль. Светящееся облако зловеще поднялось над землей, ударная волна прокатилась над водой и сушей, сметая с одинаковой легкостью и мощные океанские валы, и гранитные скалы.

Ракетная база на побережье больше не существовала.

В зале зажегся свет, соседи Карповского поднялись с кресел и заторопились к выходу, а он еще с минуту сидел, оцепенело уставившись на померкший экран. Наконец с усилием встал и медленно побрел к двери, глядя перед, собой пустыми глазами. Фильм «Агония планеты» подействовал на него ошеломляюще.

Выйдя из кинотеатра в хвосте толпы, Карповский бессознательно двинулся вслед за группой пестро одетых юнцов. Они тоже смотрели «Агонию» и сейчас на ходу обменивались впечатлениями, обходясь двумя-тремя междометиями. Пройдя через сквер, компания остановилась возле сигаретного автомата и, беззлобно переругиваясь, стала рыться в карманах в поисках мелочи. Карповский машинально замедлил шаг, потом опомнился, поискал взглядом скамейку. Быстро пересек аллею, сел. Ему надо было прийти в себя.

Странно, очень странно, что этот средний боевик, довольно типичный для «фильмов ужасов», мог так чувствительно резануть по нервам. За свои тридцать три Серж Карповский видел достаточно телеужасов и кинокошмаров, чтобы воспринимать их спокойно. Стыдно! Считать себя трезвым человеком — и вдруг чувствовать, что после дрянной кинодешевки у тебя пересыхает во рту. Нет, ужасы тут ни при чем. Его этим не проймешь. Шестирукие, безносые, безглазые — все это на обывателя. Скучища.

Но Рацел!.. Каков Рацел! Предатель человечества, гениальный убийца… Надчеловек, сгусток ненависти и воли, безумия и хладнокровия. Конечно же, дело в нем: не будь в фильме Рацела, он вышел бы из кино позевывая. Но Рацел был, и в течение двух часов Карповский жил его жизнью, ненавидел его ненавистью, торжествовал и упивался. Он сливался с Рацелом, забыв о том, что существует в мире некое газетное ничтожество, промышляющее полицейской хроникой. И вот два часа могущества позади, и нужно снова цеплять на лицо осточертевшую улыбку простяги-весельчака, чтобы понравиться и угодить людям. Ничтожествам, над которыми только что глумился Карповский — Рацел, властелин мира…

Серж достал смятую сигарету, закурил. Ясно было, что работать сегодня он не сможет.

— К черту!

Решительно встал со скамейки и, сутулясь, пошел по чистенькой, безликой аллее. Только виски — и побольше. «Спиваюсь, — насмешливо думал он, мельком оглядывая проходивших мимо девушек, — начинает тянуть к стойке. Ну и пусть…»

— Алло! Как у вас насчет зрения? — раздался за спиной сердитый оклик.

Карповский оглянулся: опустившись на колено, черноволосая девушка в коротких брючках собирала рассыпанные на теплом асфальте свертки. Ее глаза округлились от злости: нахал, задел и не извинился, даже не взглянул.

Карповский оживился: девушка была недурна. Подбежав, он успел поднять последний сверток.

— Простите, — сказал Серж. — Я и вправду слепой. Пройти мимо вас, мисс, — преступление.

В темных глазах девушки мелькнуло недоверие. Но уже через секунду она рассмеялась — громко и непринужденно. Ей понравился этот широкоплечий парень.

Серж умел обращаться с девушками: вскоре он уже весело болтал с черноволосой и звал ее по имени. И даже успел узнать, что работает она продавщицей в универсальном магазине, на углу, за сквером. Перл была ему симпатична, и он уже решил отказаться от первоначального плана: напиться до галлюцинаций. Куда лучше поужинать с девочкой. Видно было, что она не откажется: Серж знал себе цену. Он совсем было собрался предложить ей встретиться вечером, как вдруг, случайно взглянув через улицу, замер: из длинной бело-синей машины вышел и направился к бару «Цветок Бикини» сухопарый человек с седым ежиком волос на крупной, надменно вскинутой голове. Торопливо кивнув удивленной девушке и крикнув ей: «До встречи», Карповский с опасностью для жизни, почти бегом пересек улицу и уже у самых дверей бара догнал худощавого. Услышав быстрые шаги за спиной, тот обернулся.

— Хэлло, это вы? Неужели? — произнес он с холодным удивлением.

Вместо ответа Карповский фамильярно схватил его за плечи.

— Давно, Гейнц, давно я вас не видел!.. Какой вид, какая машина! Не то что тогда, а?

Гейнц натянуто улыбнулся.

— Пошли в гору, не отпирайтесь, старина. И я уверен, что вы расскажете, как это вам повезло.

Серж не мог не заметить очевидного: Гейнца встреча радовала куда меньше, чем его самого. Но разговор «гуд дей — гуд бай» не устраивал Карповского, и он легко погасил ворохнувшееся самолюбие.

— Идемте, Фред, я угощу вас отличной бурдой… Не могут же, черт побери, старые знакомые расстаться просто так, не поболтав и не выпив. Так ведь, мистер Гейнц, или не так?..

Видимо, Гейнц все-таки понял, что Серж Карповский прилип к нему намертво. В конце концов, у него есть свободные полтора часа. Не все ли равно.

— Конечно, конечно, — вяло сказал он. — Как-никак прошло столько времени…

— Много, — радостно сказал Карповский, — чего там считать. — Кстати, одобряю ваш выбор: «Цветок Бикини» — вполне респектабельно. Даже для вас, Гейнц, даже для вас!..

И они оба рассмеялись: сдержанно — Гейнц и нарочито весело — Серж Карповский.

— Понимаете… А-а, да что вы понимаете, Гейнц!.. У вас немецкая фамилия, значит вы немец, немец. Хоть и прожили здесь жизнь. А у немцев фантазии — кот наплакал… Пардон, у вас тоже были. Гофман, например… Адольф Гитлер — фантасты… Вы извините меня, Гейнц, я уже пьян… Но фантазия вашего фюрера… Пардон, «вашего» — это я так, ненароком. Позвольте мне быть откровенным, Фред, но Гитлера я считал и считаю де-ге-не-ра-том! Возводить храм на трупах, залить землю кровью — не-ет, это не для меня… Хотя сегодня… Знаете, Гейнц, я видел сегодня в кино нечто вроде Гитлера — только там он Рацел. Продался венерианам… Я даже вошел в его шкуру, когда смотрел…

Карповский залпом выпил двойное виски. Его лицо побагровело и лоснилось от пота. Сунув в рот сигарету, он сделал попытку затянуться, не замечая, что забыл ее прикурить.

Гейнц щелкнул зажигалкой.

— Так к чему же вы клоните, Серж? — снисходительно произнес он.

Жадно вдыхая дым, Карповский начал было что-то говорить, но закашлялся и потянулся за бутылкой. Налил, отхлебнул, отдышался. Потом прищурился и, глядя Гейнцу в глаза:

— Куда клоню?.. А вот куда. Скажу. Вы, Гейнц, всегда отчетливо представляете свое место среди людей. В так называемом обществе. Вы органически приемлете общественную иерархию. Разве вам понять, что такое настоящее честолюбие. Оно… Оно жрет. Беспредельное могущество… Возможность перетряхивать мир… Вот так, как она…

Карповский кивком указал на смазливую барменшу, взбивавшую коктейли. Та заметила его движение и на всякий случай спросила:

— Виски?

Карповский показал через плечо два пальца и продолжал. Глаза его лихорадочно поблескивали, он возбуждался все больше.

— И поэтому я не завидую вам, Фред. Слышите, не за-ви-ду-ю, как не завидую самому президенту. Даже он не может чувствовать себя свободным и всемогущим. Как этот Рацел…

Он замолчал, невидяще глядя сквозь Гейнца. Тот коротко рассмеялся.

— По-моему, вы уже на полпути к всемогуществу.

Карповский лизнул сухие губы, недобро взглянул в глаза Гейнцу.

— Намекаете на сумасшествие, Фред? Знаю, все может кончиться и так.

Гейнц посмотрел на часы: этот болтун начал его раздражать. Но Серж, не обращая на него внимания, продолжал:

— Сколько планов у меня было, сколько планов! Я ставил себя на место Магомета, изобретал новую религию — такую, на которую должны были клюнуть все. И понимал, что людям теперь не до религии. Разве что на часок, после обеда, а верят они только в чековую книжку. Мне не давали покоя лавры Игнатия Лойолы, я преклоняюсь, Фред, перед иезуитами. Но ведь нынешним пигмеям нужны покой и дивиденды, на кой им тайная власть над другими. Как я их ненавижу, как презираю я их, Гейнц, — этих практичных, этих… Эх… Послушайте, Фред, — сказал Карповский неожиданно спокойно. — Вам никогда не приходило в голову, что все вокруг нас — ну, все-все: капитализм, коммунизм, войны, сами люди — все это до поры до времени…

Гейнц пожал плечами: что он имеет в виду?

Карповский закусил палец, помолчал, затем продолжил:

— Представьте, Фред, что будет, если они в самом деле прилетят? Те, что оттуда… Не с Венеры, а дальше… Понимаете, Гейнц? Наткнутся на нашу планетишку и решат прибрать к рукам. Захотят — и нет ни Гейнца, ни Сержа, никого вообще. И мы ничего не сможем сделать. Ха, весело, правда? Вот уж засуетимся — все мы — и капиталисты и коммунисты. А они рраз! — и все. Только вдруг им понравятся, предположим, Советы? Их оставят, а нас — тю-тю. Вот и решится спор, какой строй лучше. Без нас обойдутся…

Кельнер давно положил счет, но Гейнц не торопился расплачиваться. Сквозь полузакрытые веки он с брезгливостью разглядывал бесцеремонную парочку за столиком напротив, давно переступившую всякие правила приличия. Отвлекшись, он уже не слушал, что говорил его собеседник. Очнулся лишь после того, как его слуха вновь коснулось слово «коммунизм».

— …Да, Фред, именно коммунизм, не вздрагивайте. Только не такой коммунизм, какой русские строят, — это не по мне. Представьте себе, Фред, что мы с вами — миллиардеры и к тому же честолюбцы, пожелавшие войти в историю. Покупаем с вами маленькую территорию, примерно с Сальвадор, или еще лучше — большой остров, отбираем несколько десятков тысяч людей — таких, каких надо, — везем их на остров и, рассчитав все кибернетически-теоретически, строим идеальное общество — эдакую республику «Джой», республику радости и счастья. Понимаете, сами строим нужное общество, сами делаем историю, сами! Мы сами властелины и программисты Нового Мира…

Карповский говорил не останавливаясь, его воображение разгоралось все ярче. Но Гейнц не слушал его. Он уже думал о чем-то своем, машинально поглаживая ладонью чисто выбритый подбородок. Казалось, его узкое, сухое лицо еще более заострилось…

Гейнц вошел в приемную так неожиданно, что секретарь не успел задвинуть ящик стола с раскрытым романом Оруэлла.

— Работаете, Тед? — Гейнц подбородком указал на книгу.

Секретарь виновато улыбнулся.

— Сегодня мало работы, господин Гейнц. Корреспонденция отправлена. Заказал Аргентину, но генеральный директор будет не раньше шестнадцати. Сообщил о переносе заседания всем, кому вы…

— Считайте, что оправдались, — прервал его Гейнц. — Что важного?

Секретарь распахнул объемистую папку.

— Ничего особенного, господин Гейнц. Счета от «Нэйшн билдинг компани». Обязательства по фрахту. Анализы грунта… Это письма. Одно личное… — Он подал небольшой желтоватый конверт.

Гейнц взглянул на крупный стремительный почерк, поморщился. Повертел конверт и, не вскрывая, бросил на стол.

— Ответьте господину Карповскому. Все что угодно.

— Слушаю. В кабинете ждет господин Вальтер.

Политический эмигрант доктор Эрих Вальтер занимал в жизни Гейнца особое место. Их отношения нельзя было назвать дружбой в привычном значении этого слова. Они виделись нечасто и еще реже думали друг о друге. Зато при встречах были вполне откровенны. Когда-то, очень давно, Гейнц с удивлением обнаружил, что никто не понимает его лучше, чем этот вкрадчивый молодящийся субъект. В разговоре с ним достаточно было чуть обозначить мысль — и собеседник мгновенно подхватывал ее.

Сначала Гейнца коробило подобное «родство душ». В его глазах Вальтер не был полноценным человеком — бывший нацистский преступник, агент гестапо, шпионивший за немецкими учеными, вызывал в нем брезгливое чувство. В свое время Гейнц помог ему избежать ареста и суда, сделав это только по политическим соображениям, а вовсе не из личных симпатий. Время погасило неприязнь. Они сблизились.

Став доверенным лицом Тура Колмана, Гейнц привлек к работе Вальтера.

Занятые делами, они не виделись давно. Тем не менее, встретились сдержанно, даже, пожалуй, суховато — так у них было принято.

…В нескольких словах рассказав о результатах своей поездки в Панаму, Вальтер придавил ладонью стопку газет, лежавшую на коленях.

— Поговорим лучше об этом, Фред. Никогда я их не читал с таким удовольствием. Как пишут! Стилисты!

Выдернул наугад номер «Экспресса», приблизил к глазам и стал насмешливо читать, бросая фразы на полдороге:

«Первые жертвы разоружения… подобно змее, жалящей умирая… нет оснований видеть здесь преступный умысел, ибо ракеты, которые подлежали уничтожению… трагический урок специалистам должен…»

Он бегло скользнул взглядом по странице.

— Ага, вот. Самое важное.

«Таким образом, после двухнедельного расследования международная экспертная комиссия пришла к выводу: катастрофа на атомной базе АЕ-51 явилась следствием неосторожного обращения с ядерными боеголовками в процессе демонтажа ракет».

Вальтер усмехнулся.

— Любопытно, что они делали две недели? Убедиться, что там один пепел, можно было за час.

Гейнц равнодушно пожал плечами.

— Несолидно. Публика должна знать: расследование велось тщательно. Это ее успокаивает.

Столкнув на ковер пачку газет, Вальтер откинулся в кресле и подавил зевок:

— По-моему, все в порядке, Фред. Вас можно поздравить.

— Благодарю.

Вальтер взглянул на Гейнца.

— Что-нибудь случилось?

— Нет, почему же…

Гейнц подошел к окну, раздвинул шторы. Некоторое время молча разглядывал шевеляшуюся далеко внизу улицу.

Вальтер наблюдал за ним, щуря внимательные, чуть близорукие глаза. Его мягкое, приятное лицо с аккуратными усиками, которые делали его похожим на солидного ухоженного кота, выразило беспокойство.

— Я не понимаю, Фред.

Гейнц отошел от окна, устало опустился в кресло.

— Не с чего бить в барабаны, Эрих. Успехи местного значения. Пригодится ли это все?

— То есть? Вы сомневаетесь, что…

— Вот именно — сомневаюсь. Слишком велика неопределенность. Нельзя все предусмотреть. Любая случайность — и провал.

Усики Вальтера дрогнули.

— Если так, стоило ли начинать?

— А разве у нас есть выбор?

Вальтер промолчал. Достал из кармана блестящую пилочку и, не глядя на Гейнца, принялся шлифовать ноготь. Гейнц встал, взял со стола сигарету. Крутнул ее в пальцах так, что она лопнула пополам.

— Можете мне поверить, Вальтер, — глухо проговорил он. — Представился бы случай, я плюнул бы на всех этих осторожных склеротиков, на их тайны, интриги и… Я пошел бы драться в открытую, Эрих…

— К сожалению, это невозможно. — Вальтер сокрушенно качнул головой. — Никто в наше время не рискнет противопоставить себя человечеству. Ни одно правительство.

— Противопоставить себя человечеству… — задумчиво повторил Гейнц. Внезапно лицо его напряглось, сухие морщинки сбежались к глазницам и он скрипуче рассмеялся:

— Боюсь признаться, но… Лезет в голову всякая чертовщина. Извините, Вальтер.

Он нажал кнопку звонка.

— Вы уже отправили письмо господину Карповскому? — спросил он у выросшего в дверях секретаря.

Лицо Теда выразило озабоченность.

— Нет, я думал, что это не срочно, господин Гейнц.

— Отвечать не нужно. Дайте мне его адрес…

— Не обольщайтесь, Гейнц. Фантазии у них ни на грош. Приготовьтесь к худшему…

Впившись сухими сильными пальцами в край стола, Гейнц не отрывал напряженного взгляда от экрана видеофона. За стеной, всего в нескольких метрах от него, в мягких креслах сидели трое: пятидесятилетний лысоватый брюнет с мелкими, невыразительными чертами лица, иссохший старец с глубоко запавшими глазами и еще один старик — рыхлый, отечный. Они вяло переговаривались, пережевывая пустяк за пустяком, и, глядя на них, трудно было представить, что эта благообразная троица в своих склеротических руках держит половину экономики страны.

— Ждите, Гейнц. Осталось недолго. В общем, быть или не быть…

Четвертый — тот, кого ждали в его собственном кабинете три некоронованных короля, — произнеся эти слова, медленно пошел к двери. Прежде чем покинуть полутемную комнату, он еще раз испытующе взглянул на сгорбившегося у экрана Гейнца и, секунду помедлив, произнес:

— Я подумаю об этом… Карповском. Такой субъект будет нужен… Если, конечно, они не поставят на вашей идее крест…

Гейнц остался один. Он увидел, как в глубине мерцающего прямоугольника появилась плотная фигура Тура Колмана, человека, который сказал ему сегодня свое решительное «да!». Один из четвертых. Самый могущественный и самый непримиримый… Но пока — лишь один…

Мясистый затылок, поросший редкой клочковатой щетиной, занял почти весь экран. Колман сразу берет быка за рога — он не любит церемоний и дипломатических хитростей. Он говорит значительно и веско.

— Да, господа, не удивляйтесь. Вы знаете, что именно я предложил вам этот союз. И план, одобренный вами, родился в этих стенах. Но сегодня я первый призываю все зачеркнуть и забыть.

Гейнц видел, как беспокойство, недоумение, тревога появились на лицах. А Колман продолжал:

— Ждать несколько лет — значит добровольно пойти на такие убытки, какие сейчас даже трудно себе представить. Расчеты на скорое поражение Руннеда равноценны надеждам на вмешательство господа бога. Вы знаете, господа, какие крупные силы встали сейчас на сторону президента Руннеда. Договор им только на руку, чего нельзя, например, сказать о вас, Тейт.

Отечный старик вынул платок, нервически вытер лоб, шею. Двое других сидели не двигаясь.

— Надо смотреть фактам в лицо: разногласия в деловом мире сейчас обострились. И мы, к сожалению, пока не в большинстве. Нет необходимости перечислять все банки и концерны, которые не пожалеют средств на поддержку Руннеда. К тому же не забывайте о его ореоле миротворца. Это гипнотизирует избирателя.

— Второй существенный изъян нашего плана, — Колман выдержал паузу и обвел глазами присутствующих, — это неоправданный, я бы сказал, неостроумный риск. Поросенка трудно утаить в мешке. Наша задача посложнее. И в конечном счете может статься, что мы с вами сыграем на руку красным — и только им. Нам нужны гарантии успеха. Таких гарантий, увы, нет.

— Это вы и хотели нам сообщить, Колман? — саркастически выкрикнул костлявый старик. Его дряблые веки часто, и возмущенно моргали.

— Сейчас я вызову сюда человека, о котором вы наверняка слышали, — бесстрастно продолжал Колман. — Бывший бригадный генерал Гейнц — да, да, тот самый, что был вышвырнут из армии после заговора против Руннеда… Он предложит вам план — эффективный и реальный, при всей его кажущейся фантастичности.

— Минутку, господин Колман! — Лицо аскетичного старика брезгливо сморщилось. — Стоит ли тащить на белый свет подмоченный товар? Ваш Гейнц снят с доски и…

— Стоит! — решительно перебил его Колман. — Такие люди, как он, не выбирают и не колеблются».

Колман нажал кнопку. Звонок заставил Гейнца вздрогнуть. Странно, но он уже не волновался: Гейнц чувствовал, как вокруг сердца разливается знакомый злой холодок.

Он вошел в огромный кабинет и, не поздоровавшись, даже ни на кого не посмотрев, направился к свободному креслу. Несколько секунд помолчал, барабаня пальцами по колену. Потом резко поднял голову. Все смотрели на него и ждали.

— Речь пойдет о создании маленькой островной республики, — раздельно произнося каждое слово, сказал Гейнц и со злорадством отметил, как сразу вытянулось невзрачное лицо лысоватого брюнета. — Да, о республике — самой демократичной и самой гуманной, какая только возможна на нашей несчастной земле….

Трудно учесть все последствия беседы пяти немолодых джентльменов, которая состоялась в тот душный августовский вечер. Дотошный историк, пожелавший бы сделать ретроспективный анализ событий тех лет, неминуемо стал бы в тупик. Он обнаружил бы тысячи оборванных нитей и утонул бы в бумажном море бесчисленных документов, которые имели на первый взгляд косвенное, а на самом деле прямое отношение к тайному соглашению четырех крупнейших промышленников одной из самых богатых стран мира.

Четверо, выслушав пятого, поразмышляли, поколебались, а потом утвердительно кивнули. Этого было достаточно для того, чтобы тысячи и тысячи людей занялись воплощением замыслов, о которых они не только не имели ясного представления, но и не подозревали.

Разумеется, ни господин Тур Колман, глава Союза четырех, ни его дряхлеющие соратники не пожелали связать свои имена с планом, предложенным отставным бригадным генералом Фредом Гейнцем. Да и сам Гейнц оставался в тени. Но если бы проницательный историк всерьез заинтересовался необычными заказами крупных строительных фирм, внезапным оживлением на некоторых океанских трассах, вербовкой рабочих определенных специальностей, он наверняка и не раз наткнулся бы на человека по имени Серж Карповский. Незначительный репортер оказался неожиданно для себя самого втянутым в круговорот крупных финансовых сделок, солидных заказов, массовых контрактов.

Из других, столь же малопонятных событий тех дней стоит, пожалуй, упомянуть еще четыре. Все они нашли отражение в документах, не имеющих как будто бы между собою ничего общего. Вот они.

(— Брось ты шуточки, парень, брось… Добром прошу…

Он был уже здорово пьян и тряс головой, но уходить не собирался: уязвленное самолюбие не давало покоя. И он бормотал, раскаляясь:

— Не веришь, да?.. Мне не веришь?!.. А я своими руками — вот этими, видишь, — своими руками ящики сгружал. И никого там не видел — пусто на островке было, совсем пусто. Мне здорово платят, чтоб молчал, а ты, подлец, не веришь… Я тебе всю душу распахнул, секреты, понимаешь, выкладываю… У, скотина!

— Т-трепло ты… Стиммел, — с трудом произнес его собеседник, тщетно пытаясь подняться из-за столика. — Ник-какого острова… нет… И все ты… в-решь…

— Есть!.. Говорю тебе, скотина, есть!.. Мы там весь трюм вывалили… Своими руками…

— И вовсе н-нет… — Встать ему так и не удалось, и он положил голову на залитый пивом столик.

— А я говорю — есть… Своим руками я…

Никто в грязном ресторанчике-поплавке не обращал внимания на препирательства захмелевших грузчиков. Никто, кроме незаметного, щуплого человечка с лисьим, нездоровым лицом. Подсев за пустой столик по соседству, он изредка прихлебывал пиво и чутко прислушивался к спорщикам. Но вот приятели, наконец, сползли со стульев и, шатаясь, побрели к двери. Человек с лисьим лицом проводил их взглядом и тотчас же подозвал кельнера. Расплатился, одним звучным глотком допил остатки пива. Озабоченно взглянул на часы и быстро направился к выходу.)

(Когда ему сказали: «Эдвин, тебя уже целый час разыскивает Старик», он понял, что вот, наконец, и пришло время серьезного разговора. Вчера Старик распорядился снять с полосы его статью. А сегодня… Что ж, пусть попробует. В желтой папке, зажатой у Эдвина под мышкой, кое-что собрано. Вряд ли Старик знает, например, о странных заказах, кем-то одновременно сделанных крупнейшим строительным фирмам. Правда, пока неясно — кем и зачем. Но у Конрада есть чутье: пахнет тайной и, возможно, сенсацией.

Конрад вошел в приемную, кивнул секретарше и направился к обитой кожей двери.

— Наконец-то! — встретил его обрадованный возглас. — Куда это вы запропастились, Эд?

…Через полчаса дверь кабинета издателя еженедельника «Уик ревью» распахнулась. Сам Старик вышел в приемную проводить Эдвина Конрада.

— Счастливого пути! — сказал он покровительственно. — Эд, я надеюсь на ваше перо!..

Чтобы немного прийти в себя, Эдвин решил пренебречь лифтом. Медленно спускаясь по лестнице от площадки к площадке, он никак не мог до конца осознать, что ему, Эдвину Конраду, уже завтра предстоит очутиться в непроходимых дебрях Бразилии. Замысел Старика поистине грандиозен: повесть-репортаж о жизни диких индейских племен Мату-Гроссу! Он будет диктовать ее по радио каждый день. Если все сойдет благополучно, через три-четыре месяца он станет почти капиталистом…

Погруженный в сладостные грезы, Конрад больше уже не думал ни о «зарезанной» статье, ни о желтой папке. «Забудьте обо всем, — сказал ему босс. — Пусть волнует вас только одно: скорее, увлекательнее, острее написать свою будущую книгу… А ваши заметки от вас не уйдут…»

Уйдут — не уйдут… Не все ли равно? Главное, завтра он летит в Мату-Гроссу… И это великолепно, черт побери!..)

(Глаза Мигуэля стали похожи на черные пуговицы.

— Оформить аренду?.. И уничтожить документы?.. — растерянно бормотал он. — Зачем это? Не понимаю вас, господа, право, не понимаю…

— Это неважно, Альканарес, совсем неважно — понимаете вы или нет. Сумма, которую мы предлагаем, окупит ваше недоумение. Документация на аренду острова должна быть только у нас, и в одном экземпляре, ясно? Другой должен исчезнуть.

Мигуэль пожал плечами. Что ж, деньги и в самом деле немалые. Надо подсунуть договор об аренде на подпись Санчесу де Карранса. Он всегда либо спит, либо пьян. Кто об этом вспомнит? А пропажу документов обстряпать проще простого…

— Рискованно… — лицемерно вздохнул Мигуэль. — Придется вам все же… прибавить…

Если б Альканарес знал, что ровно через неделю ему самому суждено исчезнуть столь же бесследно, он бы едва ли счел сегодняшнюю сделку удачной.)

(Капитан Бероун с отвращением швырнул радиограмму и придавил ногой. Прокуренные висюльки усов возмущенно дергались, ноздри крупного загоревшего носа раздувались. Капитан был вне себя.

И было отчего. Ему предлагалось — и в самой категорической форме — испохабить судовой журнал, вписав туда липу. Какая, к дьяволу, стоянка в море? Трое суток проторчали они у паршивенького клочка суши. Люди измотались на разгрузке, рады-радехоньки были, что расстались с этим поганым островком. А ему, честному моряку, предстоит теперь напакостить в журнале!.. Мало им того, что весь маршрут оказался до омерзения кривобоким и путаным.

Бероун свирепо покосился на клочок бумажки, торчащий из-под ботинка. «И кому все это нужно? — раздраженно подумал он. — С жиру бесятся, что ли?..»)

Четыре документа, случайно выхваченные из сотен и тысяч разнокалиберных бумаг. Но кроме них были еще и люди.

— Вон идет твой… — Девушка рассмеялась, — инфант… Как ты его называешь, мам? Инфан…

Сухонькая женщина поморщилась.

— Анфан тэррибль… Ужасное дитя. Опять все перероет. О господи, сюда идет! Не пронесло…

Девушка поправила высокую прическу и без смущения уставилась на высокого, грузноватого мужчину, крупными шагами пересекавшего улицу. Копна светлых вьющихся волос надо лбом, развевающийся плащ, разбухший портфель под мышкой и, главное, потрясающая небрежность, с какой он переходил улицу, делали его фигуру весьма заметной.

Сухонькая женщина отошла в глубь киоска и стала быстро пересчитывать стопку журналов «Чехословакия». Она не любила этого покупателя. Беспорядок, который он учинял на прилавке, не окупался, по ее мнению, парой взятых им газет и журналов. Она считала аккуратность существенным достоинством человека.

С размаху швырнув на прилавок кожаный сундук, грузный мужчина принялся за газеты и журналы. Кое-что он совал под мышку, остальное отодвигал в сторону.

Девушка с восторгом следила за ним. В отличие от мамы, ей нравился этот энергичный человек.

— Вы что-то ищете? — строго спросила киоскерша. — Лучше скажите. Совсем не обязательно рыться самому.

Мужчина удивленно взглянул на нее. Потом перевел взгляд на улыбающуюся красивую девушку и рассмеялся.

— Ну да, ищу… Последний номер «Нэйче». Где он у вас тут?

Поджав губы, женщина сняла журнал с витрины.

— Не знаю, куда вы смотрели. Журнал у вас под… перед глазами.

Мужчина с фальшивым изумлением пожал плечами, расплатился и, подмигнув рассмеявшейся девушке, отважно зашагал через улицу.

— Как ты думаешь, кто он такой? — задумчиво спросила девушка.

— По-моему, невоспитанный человек.

— Смешной… — улыбнулась девушка и опять машинально поправила прическу.

Привычка читать на ходу — не для больших городов… Александр Михайлович Андреев вынужден был отказаться от этой привычки еще семнадцать лет назад, когда поступил на биофак Ленинградского университета.

Но зато в метро, троллейбусе, трамвае почитать можно всласть. Андреев убеждал своих знакомых, что благодаря чтению во всех видах транспорта он попал в аспирантуру, а потом успешно защитил обе диссертации.

После заминки у контроля — пятак в кармане все-таки нашелся — Андреев ступил на эскалатор, опустил портфель на ступеньку и, облокотившись на перила, стал листать английский журнал. Александр Михайлович дорожил временем. Правда, случалось, что в самые напряженные дни он мог по нескольку часов играть с приятелем в шахматы, а накануне защиты диссертации провести всю ночь на озере с удочкой, тем не менее, потерять впустую две минуты на эскалаторе было не в его правилах.

Его толстый портфель мешал людям спускаться. Мешал не меньше, чем его владелец, стоявший, в нарушение всех правил, слева. Но Александр Михайлович этого не замечал. Он читал, не слыша язвительных замечаний, не чувствуя сердитых толчков.

И все же никто из знакомых доктора биологических наук А. М. Андреева не назвал бы его рассеянным человеком. Он отнюдь не был отрешенным от мира ученым — одним из тех, кто в анекдотах либо забывает калоши, либо делает другие милые нелепости. Андреев обладал крепкой памятью, был наблюдателен и практичен. Если он порой и нарушал общепринятые нормы поведения, то лишь по причине своего глубочайшего пренебрежения к мелочам. Не обращая внимания на машины, он шел через улицу, так как ее необходимо было перейти. Глазом не моргнув, он мог переворошить книжный магазин, потому что нужна была брошюра.

Разумеется, далеко не всякому это было по вкусу, а потому конфликтовать Андрееву приходилось часто. Как правило, он мало считался с чужим самолюбием, был скверным дипломатом. И если близкие друзья прощали ему некоторую беспардонность, были люди, которые относили его к числу невоспитанных и даже хамоватых субъектов.

Видно, так или примерно так подумал об Андрееве пожилой полковник, которого, едва только тронулся поезд, Александр Михайлович притиснул к окну. Вагон был туго набит, и листать журнал, держа портфель, было трудно. Пришлось прислониться спиной к недовольно пыхтящему военному и наугад раскрыть «Нэйче».

Журнал открылся на самой скучной странице — на хронике. Андреев бегло скользнул по его столбцам. Так… конференция эмбриологов… новый президент бельгийской академии… умер некто д-р Саурас… Ничего особенного… Новая экспедиция в Гималаи… Профессор Брэгг ликвидирует…

— Что-о?

Андреев поднес журнал ближе к глазам. Да, так и есть, перевел он правильно: в заметке скупо сообщалось о том, что известный английский радиобиолог и биохимик профессор Джонатан Брэгг ликвидирует свою лабораторию и удаляется от дел. Как заявил сам профессор, он решил два или три года отдохнуть от пока что бесплодных экспериментов.

— Странно…

Андреев пожал плечами и переступил с ноги на ногу.

«Как же так? — думал он. — Это же глупость, абсурд!.. Судя по письмам, Брэгг и не думал бросать опыты. Правда, сетовал, что маловато денег на аппаратуру, но все равно — просто так вот взять и закрыть уникальную лабораторию…»

Десять строчек петита разволновали и огорчили Андреева больше, чем это могли бы сделать десять милиционеров ОРУДа.

Серое четырехэтажное детище конструктивизма, стыдливо отгородившееся от нового квартала сквером, действовало на новичка интригующе. Даже безразличный к зодчеству человек не мог равнодушно пройти мимо. Ущербная фантазия архитектора лет сорок назад дала жизнь оригинальному строению — на что оно похоже, до сих пор спорят сотрудники расположенного в нем океанографического института. Здание отчасти напоминало книжный шкаф, слегка — морской бинокль. Было в нем также что-то от чернильного прибора и гигантского парника. Новые дома по соседству, построенные с доверчивой простотой в стиле «а ля борьба с излишествами», выглядели в сравнении с ним стройными, изящными красавцами.

Тем не менее, в институте были вполне довольны своим причудливым строением. В нем было очень много света, а это для работы куда важнее, чем чистота архитектурного стиля. А когда донимала жара, всегда можно было открыть в коридоре окно, сесть на подоконник и с удовольствием покурить на свежем воздухе.

Вот и сегодня, проходя по институту, Андреев то и дело кивал налево и направо — день был не жаркий, но душный, и курильщиков набралось в избытке.

— У себя? — отрывисто спросил Андреев, переступая порог приемной.

Рыхлая немолодая женщина, нависшая над пишущей машинкой, колыхнула плечами и только потом взглянула на посетителя.

— Сначала — «здравствуйте», — сказала она брюзгливо. — Юлиан Георгиевич пишет доклад. Просил не беспокоить ни в коем случае. Завтра коллегия.

— Да-да… Коллегия… — быстро пробормотал Андреев. — Вот именно — завтра… А мне нужно сегодня.

Бросив плащ на спинку стула и не обратив внимания на протестующий жест секретарши, он направился к внушительной двери, отделанной светлым пластиком.

Круглолицый плотный человек со старательным зачесом, который все же не мог скрыть лысины, вежливо закивал входящему в кабинет Андрееву.

— Очень кстати, Александр Михайлович, очень кстати. Здравствуйте. Чудесно, что вы пришли. Я сам хотел вам звонить, но…

Директор института со вздохом кивнул на стопку исписанных бумаг.

Андреев знал истинную цену этим «кстати» и «чудесно». Он был уверен, что Юлиану Георгиевичу Репетильцеву неприятен его визит. И потому начал без обиняков:

— Кстати или некстати — неважно. Я не мальчишка, извините. Не могу, а точнее — не хочу больше тешиться посулами, Юлиан Георгиевич. Мне надоел этот вежливый туман — ни да ни нет, ни за ни против. Одни реверансы. Я не проситель и пришел не в благотворительную организацию. Хочу знать, когда решится вопрос с экспедицией. И будет ли она вообще. Мне нужен вполне определенный и четкий ответ. Сейчас, а не завтра и не на той неделе.

Директор снова вздохнул и медленно потер пальцами высокий чистый лоб:

— Ну вот, вы сразу и в атаку, — сказал он дружелюбно.

Старинные часы заурчали и звонко пробили пять раз. Секретарша, дремавшая за столиком с телефонами, оживилась, привычным движением набросила чехол на машинку и принялась укладывать в сейф папки с бумагами. На уходящего Андреева она даже не взглянула, только покосилась: не забыл бы, чего доброго, плащ.

…Выйдя из института, Александр Михайлович зябко поежился: унылый дождик зарядил не на шутку, пожалуй, до ночи. С отвращением посматривая на затянутое небо, Андреев нахлобучил плащ, поднял воротник и направился к очереди, тоскливо мокнущей на троллейбусной остановке. На такси в час пик рассчитывать было нечего. Пристроившись в хвост, он полез было в карман за журналом, но вовремя передумал, нахохлился и стал ждать.

Троллейбус не показывался долго. И Андреев ждал, мысленно перебирая детали разговора с директором. Итак, синицу в руки он заполучил — хоть специальной экспедиции и не будет, впадины от него никуда не денутся. Пусть это зовется командировкой — пожалуйста, как угодно. «Возьмите парочку ассистентов, приборы — ищите на здоровье». Что ж, золотые слова, многоуважаемый Юлиан Георгиевич. Только бы…

— Товарищ Андреев…

Он вздрогнул: Инга.

Она стояла в десяти шагах от него, около заплаканной витрины, чуть откинув назад черный зонт. Ироническое «товарищ Андреев», равнодушные глаза — все напускное. «Знает», — с досадой подумал Андреев.

Он направился к Инге — ни быстро, ни медленно — подчеркнуто спокойно. Она не стала ждать, когда он приблизится, повернулась и тихонько пошла в сторону набережной. С минуту они шли молча, старательно обходя лужи.

В груди Андреева шевельнулось раздражение: ситуация из мелодрамы, повесть о бедных влюбленных. Взял девушку за локоть, повернул к себе лицом.

— Что с тобой?

Она высвободила руку, спрятала под косынку светлую прядь. Большие, чуть навыкате глаза смотрели отчужденно.

— Давай-ка лучше о тебе. Это интереснее, — сказала она небрежно.

— Вот что, — строго сказал Андреев. — Так дело не пойдет. Выкладывай, что случилось?

Инга заставила себя усмехнуться.

— Сегодня видела Костю Феличина, — произнесла она. И умолкла.

— И что? — нетерпеливо качнул головой Андреев, чувствуя, что его опасения подтвердились.

— И то! От него узнала об экспедиции. От него — не от тебя. Оказывается, ты с этой идеей носишься уже месяц, если не больше. И уже людей подбираешь. А я ничего не знаю. Я, твой первый ассистент. Твоя, извини за банальность, правая рука. Я, конечно, понимаю, почему ты молчишь: не хочешь, чтобы напрашивалась. Разве не так?..

Андреев пожал плечами.

— Как тебе сказать… Собственно, никакой экспедиции не будет. Скорее командировка…

— Ты едешь один? — в упор спросила Инга.

— Н-нет, почему же… — Андреев замялся. — Институт арендует на месяц суденышко. Со мной будут два-три ассистента — и все. Минимум аппаратуры…

— Не понимаю, — досадливо перебила Инга. — Если поедут ассистенты, то и я ведь ассистент.

— Нет. — Андреев упрямо тряхнул головой. — Не нужно. Ты поразмысли и поймешь, что я прав.

Инга не отозвалась. Сведя брови, о чем-то думала. Потом вскинула темные глаза на Андреева, и тому показалось, что в них промелькнула усмешка.

— Александр, — сказала она, — признайся, если б мы не были с тобой… Ну, были бы просто сотрудники, ты бы взял с собой ассистента Горчакову?

Андреев поморщился.

— Хорошо, не отвечай. Я сама знаю, что это так. И еще знаю, что ты напрасно… как бы сказать… дуешь на воду. Что скажет княгиня Марья Алексеевна, да? Боишься кривотолков?

— Не боюсь, а не хочу! — хмуро возразил Андреев.

— Так вот. — Голос Инги напрягся, стал злым. — Во-первых, я тебе не любовница и вообще в этом плане никто. Во-вторых, не забывай, что я пишу кандидатскую. И поездка нужна мне именно по этой причине. И в-третьих, я не только не намерена вешаться вам на шею, доктор Андреев, но буду страшно довольна, если мы с вами будем поддерживать только деловые отношения. До свиданья, Александр Михайлович, мне пора…

Инга повернулась и быстро пошла по залитому водой тротуару к остановке. Никто из пассажиров троллейбуса не заметил ее слез — от дождя все одинаково мокролицы. И только интеллигентный старичок, рядом с которым она села, несколько раз подозрительно покосился на расстроенное лицо симпатичной девушки.

— Сэр, к вам пришли!

Томас просунул голову в окно оранжереи, осмотрелся: видимо, мистер Брэгг отошел к главному аквариуму, в дальний конец. Выйти из оранжереи незамеченным он не мог — Том подстригал газон неподалеку от двери, увидел бы.

Он обернулся к гостю: одну минутку. Сложив ладони рупором, крикнул во всю мощь молодого голоса:

— Сэр! Мистер Брэ-э-э-гг! Где вы?

Так и есть: хозяин был у главного аквариума. Увидев белое пятно халата, мелькнувшее среди перепутанной зелени, Томас весело сказал незнакомцу:

— Все в порядке.

Тот рассмеялся и с признательностью хлопнул Тома по плечу:

— Спасибо, дружок. А голосок у тебя крепок…

— Тренировка, — ответил Томас.

Скрипнула дверь. Из оранжереи вышел, сутулясь, Джонатан Брэгг, очень худой и очень высокий старик с резкими чертами лица. Тяжелый крючковатый нос и круглые глаза под нависшими бровями придавали ему сходство с большой сумрачной птицей. Рукава его халата были мокрыми почти до плеч: видно, в какой-то момент доктору Брэггу не хватило двухметрового пинцета. Или, скорее всего, он забыл о нем.

— В чем дело, Том?

Эта бесцеремонность покоробила незнакомца. Тем не менее, он, улыбаясь, поспешил ответить раньше Тома:

— Я по важному делу. Оно касается лично вас и вашей работы. Мое имя Эрих Вальтер.

Брэгг нахмурился:

— По делу… Гм… — буркнул он, с сомнением разглядывая гостя. — Пройдемте ко мне.

Они пошли по аллее к коттеджу. Томас крикнул вслед:

— Сэр! Почта у вас на столе. Кстати, большой пакет из России…

Томас снова взялся за машинку. Минут через двадцать он закончил стрижку газона, отвел машинку на место и тоже пошел в дом. Необходимо было, во-первых, отправить почту хозяина, а во-вторых, заказать по телефону обед у Тэмпи. И еще нужно бы съездить заправить «бьюик», но это успеется, можно и после.

Пройдя в кабинет хозяина, Томас Холборн, пятнадцатилетний секретарь, он же — слуга, он же — шофер и отчасти — лаборант доктора Джонатана Брэгга, снял со стены портфель, смахнул в него письма и взялся было за телефон. И тут же вспомнил: надо сказать доктору о сегодняшнем звонке. Представитель фирмы «Манчестер электрик мэшинс» сообщил, что правление не может удовлетворить просьбу профессора о продаже ему электронной «пушки» в рассрочку на восемь лет.

Юноша вышел из кабинета и направился к гостиной. Дверь была полуоткрыта. Том хотел постучать, но тут его слуха коснулось такое, что рука застыла в воздухе.

— Да вы подумайте, на что вы меня толкаете! — донесся негодующий голос доктора. — Подумайте! Вы хотите сорвать меня с места, забросить куда-то на Тихий океан… И даже не объясняете, зачем это нужно. Бред!

— Простите, сэр. — Это уже мягкий голос незнакомца с усиками. — Но, насколько я понимаю, самое главное — это результаты вашего многолетнего, поистине титанического труда. И в интересах вашей работы принять мое предложение. Насколько нам известно, вы отказались сотрудничать с ливерпульскими радиобиологами и предпочли работать самостоятельно. Но мы знаем также, что после того как вы сожгли за собой мосты, ваше финансовое положение…

— Извините. Это уж мое дело, — сердито перебил его Брэгг.

Гость торопливо согласился:

— Да-да, конечно, и если я говорю об этом, то лишь потому, что мы предлагаем вам развернуть работу в невиданных масштабах. Причем в самых идеальных условиях, какие только можно представить. У вас будет великолепная лаборатория, современная аппаратура, огромные аквариумы. И еще: в условиях тропиков эксперименты, видимо, будут проходить успешней, чем в вашей холодной Англии. Учтите — это будут естественные условия, доктор…

«Вот так штука, — пронеслось в голове у Тома. — Куда он его тянет? А как же я?»

Брэгг молчал минут пять, не меньше. Потом сказал, но уже не столь резко:

— Но все-таки объясните, господин Вальтер, зачем вам это все? Что за дикая… филантропия?

Вальтер вежливо рассмеялся.

— Если вам это так необходимо, пожалуйста. Не стану скрывать: лица, заинтересованные в ваших опытах по образованию устойчивых морфологических аномалий у водорослей, будут делать на этом бизнес. Какой? Не имею представления, но это, безусловно, так. Наверное, вас это шокирует — какие-то, мол, дельцы будут наживаться на чистой науке. Не так ли? Но, доктор, будьте разумны: разве это принесет ей, чистой науке, что-либо, кроме пользы? Наука все равно останется выше бизнеса, она живет своей жизнью, жизнью высшего порядка, она должна идти вперед, развиваться, и в этом ее конечная цель — всегда вперед! Ничто не должно мешать прогрессу человечества, пружина которого — наука. Так неужели вы, истинный ученый, из-за того, что ваша щепетильность на секунду восстала от прикосновения к житейской прозе, неужели вы сможете пожертвовать делом своей жизни? О нет, этому я не поверю…

Брэгг опять медлил с ответом. Вальтер решил, видимо, усилить натиск — ковать пока горячо.

— Мистер Брэгг, я понимаю: Резерфорд и Оппенгеймер в свое время не думали о Хиросиме, а потом было поздно — джинн вырвался из бутылки. Но ведь у вас совсем другое дело, ваше занятие настолько мирное и безобидное, что его просто-напросто невозможно использовать во вред людям. А на пользу — вполне вероятно. Кто знает, может быть, люди, которые готовы финансировать ваши опыты, начнут производить из водорослей какой-нибудь ценнейший пищевой продукт и раз навсегда решат мировую проблему продовольствия. А результаты опытов по цветовой изменчивости используют для декоративных целей. Кто знает?.. Вы не можете отказаться, вы не имеете права, дорогой мистер Брэгг!

Томас услышал, как кресло скрипнуло: кто-то из них встал и принялся медленно ходить по комнате. Он узнал шаги доктора и на всякий случай на цыпочках отошел от двери. И вовремя — она отворилась и в переднюю вышел насупленный, озабоченный Брэгг.

— Том, — хмуро сказал он, увидев юношу. — Это, — он кивнул на портфель с почтой, — пока не отсылай. Положи в ящик. Ничего не отсылай, слышишь? И если будут звонить, говори, что уехал. Зачем — не знаешь, кажется, в Лондон. Так и скажи — зачем-то поехал в Лондон. Ясно?

— Сэр, — сказал театральным шепотом Томас. — Вам звонили насчет «пушки». Сказали, что не могут. Просили…

— Ладно, расскажешь потом.

Брэгг кивнул Тому, повернулся и возвратился в комнату.

Том решил не торопиться: его терзало любопытство. К несчастью, дверь теперь захлопнулась гораздо плотнее. Однако кое-что можно было услышать. Томас прильнул ухом к двери. Говорил тот, с усиками.

— …берем на себя… Никаких забот, только контракт на… года (на сколько — Том не разобрал)… Можете взять все, что необходимо… Заказы… (Опять неразборчиво — Том даже глаза закрыл, чтобы лучше слышать, но этот Вальтер говорил очень тихо.)

Примерно через минуту Томас расслышал громкий голос Брэгга:

— И непременно сейчас? К чему такая спешка? И кто будет платить мои долги? Их, предупреждаю, немало…

— …напрасно… Я вам назову имя человека, который (опять не слышно — у Тома даже висок заломило от напряжения)… Карповский, мистер Карповский. Вся документация, все дела…

Том вздохнул и уныло поплелся в кабинет: все равно ничего теперь не поймешь. Одно ясно: почтенный доктор биологии, кажется, все же уедет куда-то к черту на рога. М-да… Придется подыскивать работенку. Вот тебе и ассистент-лаборант.

Том с досадой швырнул письма на стол. Одно из них упало на пол. Подняв его, Том скользнул по конверту взглядом:

В эту секунду он услышал шаги в передней.

— Завтра утром, если позволите, я буду у вас. Я думаю, доктор Брэгг, вы еще более утвердитесь в своем решении…

«Проклятый пижон… Чтоб ты подох», — мысленно пожелал ему Том.

Брэгг проводил Вальтера лишь до порога. Тяжело ступая, он вошел в кабинет и остановился у двери. Глядя на расстроенного Тома, мягко сказал:

— Слушай, мальчик. Через неделю я, возможно, уеду на несколько лет из Англии. В тропики. Буду работать там. И я хотел бы… чтобы ты поехал со мной. Не торопись с ответом, подумай.

И вышел, оставив Тома, буквально раздавленного свалившимся на него счастьем.

Прибой подземки выбросил на поверхность очередную волну, и Мартин О’Нейл был в ней самой скромной песчинкой. Все куда-то спешили, у всех были свои заботы, и лишь ему, Мартину, заурядному безработному, некуда спешить: никакое дело — ни спешное, ни могущее подождать — не обременяло его.

Мартин О’Нейл считал себя неудачником. Природа пожалела на него материала и красок: низкорослый, мешковатый, он всегда — и в школе, и в колледже, и после — был частицей фона, на котором блистали другие. В молодости он пытался заниматься боксом, не профессионально, а так, для себя, чтоб стать сильнее. И вот когда «мухач» О’Нейл познал на ринге первые успехи, в одном из боев ему сломали нос. Бокс Мартин бросил, но сломанная переносица осталась вечной памяткой о несостоявшейся спортивной карьере. Круглое скуластое лицо его стало еще более некрасивым, так что он даже не пытался нравиться девушкам. Закончив колледж и помотавшись четыре года на строительстве южных автотрасс, Мартин все-таки женился на веснушчатой смешливой Марлин, дочери фермера, и был с ней счастлив. Но через полтора года неудачные роды унесли в могилу и ее, и ребенка. О’Нейл много пил, потерял работу, целый год бродяжничал, снова нашел место и после банкротства фирмы опять остался не у дел.

К моменту, когда подземка доставила его на привокзальную площадь, Мартин О’Нейл имел за плечами восемь месяцев бесплодных поисков работы, пусть даже не по специальности. В свои двадцать восемь лет он выглядел сорокалетним: у рта и на лбу пролегли морщинки, глаза смотрели устало и равнодушно, а опущенные плечи делали его фигуру еще неказистей.

Поболтавшись несколько минут на станции, Мартин остановился возле большой корзины для бумажных отбросов, выудил пухлую воскресную газету и занялся привычным делом: стал внимательно просматривать объявления. Он знал, что это занятие — пустой номер, но отказаться от малейшей надежды Мартин не мог. А вдруг? Всякое бывает — иначе зачем существовало бы это слово «вдруг».

Просмотрев газету, Мартин в сердцах швырнул ее обратно: как всегда, осечка. Реклама, реклама, одна реклама… Только в Западном районе требуется воспитательница, знающая языки. Вот и весь улов.

— Что ж, еще разок закинем сети, — вслух произнес О’Нейл и, нагнувшись, вытащил со дна корзины другую газету.

— Тьфу! Вчерашняя…

Смотреть вчерашнюю газету было совсем глупо, но свободного времени у Мартина О’Нейла было слишком много, чтобы его экономить. Он перевернул одну, другую, третью страницу…

Стоп! Неужели?!

Сердце Мартина прыгнуло. Он впился в текст, не веря глазам:

«Для работы в Южном полушарии требуются строительные рабочие, техники, инженеры всех специальностей. Адрес конторы по найму: Элроби, 123…»

Мартин лихорадочно шарил по карманам: неужели не наскребет на метро? Есть… Отлично.

«Дурак, газета старая, чему обрадовался? Наверняка по этому объявлению набежала прорва народу. Еще вчера… Не стоит и соваться. Бессмысленно».

И все же Мартин О’Нейл чувствовал, что не поехать на Элроби, 123 он не в силах. Хотя бы потому, что никогда не простил бы себе этого. Все время казалось бы, что упущена счастливая возможность. Нет, надо поехать — по крайней мере, на душе будет спокойней.

Мартин оторвал уголок с объявлением, бросил газету в корзину и заторопился в тоннель подземки, доставившей его сюда полчаса назад.

Еще издали он увидел разношерстную толпу и сразу догадался: по объявлению. Человек пятьдесят-шестьдесят, образовав изломанную очередь, заполнили тротуар у серого обшарпанного здания со старомодными балконами.

— Что, работа есть? — тяжело дыша, спросил Мартин у долговязого парня в выцветшей куртке, который стоял в хвосте очереди.

— Ишь, разбежался, — сердито фыркнул парень. — Есть, да не очень. Десять заходят — одного берут. Разборчивые…

Парень зло плюнул на асфальт и повернулся к Мартину спиной. Он стоял, глубоко засунув руки в карманы куртки, выражая всем своим видом крайнее безразличие.

— Ну их к дьяволу, — хмуро проворчал пожилой рабочий в берете. — Знать бы, что им от человека нужно…

— Вот именно, вот именно — что нужно! — энергично поддержал его горбоносый щеголеватый итальянец. — Я расспрашивал у тех, кого не взяли, в чем суть проверки? Ерунда, чистая ерунда: спрашивают о семье, о друзьях, заставляют делать какую-то бессмыслицу, а потом говорят — иди, не нужен!

«Так, еще, значит, берут, — мысленно отметил Мартин. — Терять мне нечего, а маленький шанс все-таки есть. Пусть проверяют, пожалуйста. Конечно, знать бы, какие им нужны, в любую шкуру влез бы. О родственниках спрашивают…»

— Еще идут, смотрите-ка!.. — возбужденно крикнул итальянец.

Из подъезда один за другим выходили люди. По их хмурым лицам видно было, что им не посчастливилось.

— Три, четыре… шесть, — стал было пересчитывать их Мартин, но его опередил чей-то саркастический возглас:

— Все десять!.. Вот тебе и на!

Мартин пал духом: неужели все? Неужели набрали достаточно? И сразу же, будто отвечая ему, смуглый парень с зализанным пробором, провожавший неудачников до дверей, громко скомандовал:

— Следующие! Живее! Предупреждаю: ровно десять!..

О’Нейлу пришлось проторчать на жаре почти три часа. Те десятки, что прошли до него, были не слишком удачливыми: только из одного взяли четверых, из остальных — по одному, по два. В партии О’Нейла были и говорливый итальянец Карло Мастрони и долговязый Джим Хован: Мартин успел и познакомиться и поговорить с ними. Оба они были бетонщиками, но Карло шлялся без работы уже год, а Джим — всего два месяца. Хован понравился О’Нейлу: он чем-то напоминал ему невозмутимых героев «Великолепной семерки», старинного вестерна, который Мартин любил в детстве. Мастрони тоже был ничего, но слишком суетлив.

И вот они трое и еще семь безработных, один почти старик, идут по длинному сырому коридору следом за парнем с пробором, идут, готовые показать себя с лучшей стороны и в то же время совершенно не представляя себе, что от них потребуется.

Они прошли мимо многочисленных дверей без табличек, не встретив ни души. Наконец парень с пробором остановился.

— Заходите двое.

Джим дернул Мартина за рукав:

— Идем.

В большой комнате было всего два стола и несколько стульев. Больше ничего. Обращали внимание на себя лишь низкие двери в стене. Пять пар глаз испытующе уставились на Мартина и Джима. Двое — один пожилой, обрюзгший и другой помоложе, с круглой плешиной на темени — сидели за столами и что-то писали. Остальные курили у открытого окна.

— Подойдите-ка вы… — Плешивый поманил Мартина пальцем и молча кивнул на стул: — Садитесь.

Мартин сел, краем глаза увидев, что Джим сел у другого стола.

— Начнем, — быстро сказал плешивый и, царапнув О’Нейла взглядом, добавил: — Только отвечайте коротко, быстро, ясно. Имя. Возраст. Откуда. Профессия. Стаж. Политические взгляды.

— Мартин О’Нейл… 28 лет… Родился в Антоне… Закончил колледж… Шесть лет работал мастером на строительстве дорог. Восемь месяцев без работы.

— Коммунист? Баптист? Мормон?

— Политикой не интересуюсь. Родители были католиками… Наверное, и я тоже, — усмехнулся Мартин и испуганно взглянул на плешивого: кто его знает, может, монастыри строить хотят, а он острит…

Но тот, записав ответы О’Нейла, неожиданно подмигнул ему и сказал почти дружески:

— Все в порядке, О’Нейл… Теперь вкратце о родственниках.

Когда Мартин ответил ему, что близких у него по сути дела нет, последовали вопросы о том, сможет ли он перенести в течение трех лет разлуку с родиной и согласился бы он сию минуту, ни с кем не прощаясь, сесть на пароход и отправиться в Южное полушарие. Мартин, не задумываясь, ответил на оба вопроса утвердительно.

— Что ж, уважаемый О’Нейл, тогда покончим с разговором и перейдем к делу. Пожалуйста! — Он сделал знак одному из стоящих у окна.

К Мартину подошел худощавый мускулистый человек и пригласил его и Джима, которого уже отпустил толстяк, в соседнюю комнату.

Это была очень маленькая и очень странная каморка со стенами, обитыми чем-то похожим на влажные матрацы из брезента. В центре ее стояли два алюминиевых кресла с тонкими резиновыми трубками, идущими к потолку. Тяжелая, влажная духота переполняла комнату.

— С-садитесь. С-слушайте в-внимательно, — сильно заикаясь, сказал худощавый человек. — Вы долж-жны будете сыграть в одну увлекательную игру. Один из в-вас назовет цифру «один», другой «два», потом первый — их с-сумму, «три». Второй — сумму двух последних чисел — «пять». Первый — снова сумму двух последних — три плюс пять — «в-восемь». Второй — снова сумму — пять и восемь — «тринадцать»… и так далее… Все время сумму…

Джим неуважительно хрюкнул: что за чушь? Они сели в кресла, худощавый движением фокусника пришлепнул им к груди и запястьям гибкие трубки с присосками и сказал:

— Будьте внимательнее. Сосредоточивайтесь, н-не забывайте предыдущие числа. Мне б-будет слышно в-все…

И вышел через боковую дверь.

Через мгновенье сверху на Мартина и Джима хлынул ослепительный, палящий свет юпитеров. Сразу стало жарко.

— Нашли кинозвезд, — опять не удержался Джим, но его прервал резкий голос:

— Н-не отвлекайтесь!.. Начинайте считать!..

— Один, — сказал Мартин, чувствуя, как тело его покрывается потом.

— Два, — угрюмо буркнул Джим.

— Три…

— Пять…

— Восемь…

— Тринадцать…

— Двадцать один…

— Тридцать четыре…

Дышать становилось труднее и труднее. Немилосердно жгли юпитеры. Во рту у Мартина стало сухо, но он решил держаться до конца. По крайней мере, пока не потеряет сознание.

— …Двести пятьдесят три, — назвал Джим очередное число. Голос его звучал хрипло, слабее обычного. Мартин мысленно, отметил его ошибку: сумма равнялась двумстам сорока трем. Он хотел было поправить товарища, но, решив не подводить, подумал и сказал:

— Триста девяносто семь…

— Достаточно! — раздался голос проверяющего. — Т-теперь начните снова, с чисел «пять — шесть».

«Игра» возобновилась. Мартину казалось, что сердце его колотится о ребра. Обливаясь потом, он изо всех сил сосредоточивал мысли на счете. Такой одуряющей духоты он не пробовал, хоть и работал несколько лет на юге.

— …Двадцать восемь… — почти шептал Джим.

— Сорок пять, — с трудом отвечал Мартин.

И опять прозвучало:

— Хватит. Начинайте с «четыре — пять»!

…Когда лампы погасли и зашумели спасительные вентиляторы, когда, наконец, кончилась адская «считалочка», Мартин почувствовал, что сил его хватит лишь на то, чтобы кое-как встать с кресла. Но настырный заика заставил их жать силомеры и проделать еще несколько странных тестов. Потом что-то пометил в блокноте, попросил их минуту обождать и вышел. Вернулся он с двумя новыми жертвами — одной из них был Карло. Увидев измочаленного, мокрого Мартина, Карло сделал страшные глаза, но против обыкновения промолчал.

— Пройдите! В-вас ждут.

Мартин и Джим снова вернулись в большую комнату. Человек с плешью кинул веселый взгляд на О’Нейла.

— Надеюсь, вы не в претензии на нас за эти маленькие тесты, — скороговоркой сказал он. — Нам нужны люди крепкие, переносящие условия тропиков и умеющие владеть собой. В этом и дело, мистер О’Нейл! Ну что ж, сердце, давление в порядке, силенка у вас есть. Такие люди нам нужны. Итак, через три года у вас будет круглая сумма в банке — мы платим вчетверо против обычного, да, мистер О’Нейл, вчетверо! Но мы не платим кому попало, мы не филантропы. Поздравляю, вы приняты.

— Мистер Векслер, — обратился он к скромному человеку в очках. — Займитесь оформлением.

— Мистер Векслер, — услышал Мартин сочный бас толстяка. — Захватите заодно и господина Хована. С ним все в порядке.

Горбясь, еле передвигая ноги, брел Мартин вслед за Векслером и Джимом по длинному коридору. Странно, но особой радости он не чувствовал…

В этот же день, точнее — ночью Джим Хован и Мартин О’Нейл вместе с сотней других рабочих-строителей, подписавших контракт, взошли на трап теплохода «Стэнли», который взял курс на Новую Зеландию.

Мысль ускользала.

Он подошел к стенному шкафу, снял с полки термос. Открыл пробку, жадно вдохнул крепкий аромат кофе. Плеснул в чашку, стал прихлебывать мелкими частыми глотками.

Неужели он и вправду такая бездарность? А может, просто не тот путь? Может быть, ему жалко той изнурительной работы, которая неожиданно завела его в тупик? Несколько месяцев он видел перед собой ясную, почти осязаемую цель. И вдруг все оборвалось, как тропа у реки.

Впрочем, все это лирика. Надо взять себя в руки. Бездарность он или нет, а искать выход предстоит ему одному.

Он поставил чашку, закурил и стал ходить по комнате, последовательно стряхивая пепел в каждом углу. Мало-помалу мозг стал опять переключаться на дело. Итак, с этим аккумулятором ионолет не взлетит. Видимо, он годится только для летающих игрушек, не больше. Следовательно, для нужных габаритов этот путь не годится в самом принципе. А если так, то не лучше ли вернуться к идее силовых полей?..

В дверь постучали.

— Нельзя! — яростно крикнул Ульман.

Стук не повторился, но настрой мысли был уже сбит. Курт распахнул дверь. У порога стоял посыльный.

— Вы что, порядка не знаете? Кто вам дал право стучать, когда я работаю?

Посыльный виновато улыбнулся.

— Прошу прощенья, господин главный конструктор, Вас срочно вызывает шеф.

Ульман стиснул зубы. Бесцеремонность Транке бесила его. Несколько раз у них доходило до конфликтов. В последнее время Курту вроде бы удалось добиться своего — его не отвлекали по пустякам. Часы работы Ульмана в кабинете стали для всех без исключения служащих фирмы своеобразным «табу». И вот опять…

— Передайте господину директору, что я занят, — зло процедил Ульман и захлопнул дверь.

Он сел за стол, хмуро поглядел на листки, густо усеянные формулами. Мозг царапнула ехидная мысль: нашел на ком сорвать злость, на посыльном.

Решительно придвинув к себе бумагу, он взялся за расчеты. Но сосредоточиться не удавалось. Вскоре опять постучали. Первым желанием Курта было запустить в дверь пепельницей. Но вспышка мгновенно прошла. Собственно, чего он ярится? Его отрывают? Извините, от чего? Работой его сегодняшние потуги не назовешь. Эффективность, приближенная к нулю.

Курт откинулся на спинку стула и крикнул:

— Войдите!

Молчание.

— Да войдите же!

Дверь чуть приоткрылась, показалась смущенная физиономия посыльного.

— Господин Ульман, я вынужден… Господин директор просит немедленно прийти. Срочное дело.

Курт кивнул.

— Хорошо.

Он подтянул узел галстука, взял со спинки стула пиджак и не спеша пошел по коридору.

Кабинет генерального директора «Гамбургер Альгемайне Люфтсистем» Эберхарда Транке располагался в соседнем крыле, и по дороге Ульман успел основательно остыть. В кабинет он вошел почти спокойным.

Транке, увидев Ульмана, заулыбался и двинулся навстречу. Курта это удивило: обычно его приход особого ликования у шефа не вызывал. Да и не очень-то шла улыбка подозрительному, брюзгливому Транке, вечно недовольному то работой, то погодой, то собственной печенью.

— Наконец-то, Ульман, наконец-то! Мы ждем вас, — добродушно заговорил шеф. — Разрешите вам представить доктора Эриха Вальтера.

Только теперь Ульман заметил, что Транке был не один. Сбоку, у окна, стоял респектабельный, модно одетый мужчина с маленькими элегантными усиками. Приветствуя Ульмана, он с достоинством наклонил голову, чуть тронутую изморозью, и ласково улыбнулся:

— Извините нас за бесцеремонность, господин Ульман. Это дурной способ знакомиться. Но есть смягчающие вину обстоятельства: у нас мало времени, а дело слишком важное.

Его голос вполне соответствовал наружности: уверенный, ровный, с проникновенными нотками.

— Доктор Вальтер — ваш коллега, — вмешался директор. — Вы, Ульман, наверное, слышали о нем. До войны он жил в Германии, а сейчас представляет интересы авиакомпании «Лозанна».

Ульман наморщил лоб: фамилия ему была знакома. Кажется, работал в аэродинамике. Есть «эффект Вальтера» — частное решение какой-то проблемки. Что же еще? Вальтер… Вальтер… Он напряг память. Но так ничего больше не вспомнил.

— Я был знаком с покойным профессором Сидлером, — снова заговорил Вальтер. — Это был глубокий и оригинальный ум. Быть его учеником — большая честь, господин Ульман. Завидую вам.

— Ученики бывают всякие, — сдержанно возразил Ульман.

— Не думаю, чтоб вы нуждались в комплиментах. Ваше имя достаточно известно, и я пересек океан специально, чтобы встретиться с вами.

— Чем могу быть полезен? — сухо спросил Курт.

— Законный вопрос. — Вальтер понимающе улыбнулся. — Я вижу, вы расположены перейти к делу. Давайте все-таки сядем. — И он плавным жестом указал Курту на кресло.

Они сели. Эберхард Транке поспешно открыл портативный бар и поставил перед ними заиндевелую бутылку виски и сифон.

— Надеюсь, вы слышали о международной авиакомпании «Лозанна?» — налив содовой в стакан, спросил Вальтер.

Ульман кивнул.

— Так вот. По поручению директора я приехал, чтобы пригласить вас к себе.

— То есть?

— Я имею в виду командировку от вашей фирмы.

Ульман иронически вздернул бровь.

— Это как понимать?

— Очень просто. «Гамбургер Альгемайне» направляет вас в распоряжение компании сроком на три года. Сначала в Лондон, там филиал. Затем, видимо, в Неаполь или Стамбул… Это решится позднее.

— И непременно меня?

— Да. Нам нужен специалист по аэродинамике. Разворачиваем крупное производство.

— Курт, вы, надеюсь, понимаете, какая это честь для нашей фирмы? — вставил Транке, тревожно глядя на Ульмана.

Вальтер поднял палец.

— И не только честь, но и солидная компенсация. Кстати, эта поездка обеспечит и ваше будущее, господин Ульман.

Курт встал.

— Весьма сожалею, господа. Предложение я вынужден отклонить. Как бы заманчиво оно ни было. Я могу идти, господин директор?

— Но вы даже не узнали подробностей, — укоризненно произнес Вальтер.

— Это лишнее. Мне это не подходит в целом.

— Постойте, Курт. Успокойтесь, сядьте. — Транке, пыхтя, выбрался из-за стола. — Давайте обсудим…

Курт почувствовал, как в нем снова закипает раздражение.

— Господин Транке, — резко сказал он. — Я удивлен. Вы не хуже меня знаете над чем я сейчас работаю. И знаете, как это важно.

— Господин Ульман, это не довод, — твердо сказал Вальтер. — Нам тоже известно о характере вашей работы. Если вам нужно, все необходимые условия будут созданы. Это входит в наш договор.

Курт покачал головой.

— Я не нуждаюсь в ваших условиях. Они у меня есть в Гамбурге.

Вальтер развел руками, обернулся к Транке:

— Видимо, ничего не получится… Увы, господин конструктор непреклонен…

— To есть как не получится? — Транке заволновался. Снял очки, снова надел их. — Вы представляете, Курт, в какое положение ставите фирму? Мы дали согласие…

— Вот как! — Ульман прищурился. — Любопытно. Но кто виноват?

— Курт! — Директор, почти заискивая, заглянул Ульману в глаза. — Вы должны понять. Мы очень рассчитываем на контакт с «Лозанной». Наши дела сейчас не блестящи, заказов мало, вы знаете. Тем не менее, и экспериментальный завод, и лаборатории, и испытательные площадки целиком в вашем распоряжении. Мы не стесняли вас ни в чем, жертвуя порой финансовыми интересами. И вот, когда у вас есть возможность, ничего не теряя лично, улучшить положение фирмы, вы наносите нам удар! Кому, Ульман? Подумайте.

— Ничего себе поворот, — возмутился Ульман. — Я желаю спокойно работать, а вы возводите это чуть ли не в ранг предательства.

— Но так оно и есть, Курт! Посудите сами: если наш конструктор становится консультантом международной авиакомпании — это же великолепно! Это начало сближения, которое мы ищем столько времени. А вы одним «нет» рушите сразу все.

Курт в замешательстве смотрел на взволнованного директора. Черт его знает, может быть, действительно…

— Вы преувеличиваете, Транке, — все же проговорил он.

Вальтер невозмутимо поглядывал на спорящих. Услышав последние слова, сказал спокойно:

— Думаю, господин Транке не преувеличивает. Дело обстоит именно так.

Разговор оборвался. Курт лихорадочно приводил мысли в порядок. Конечно, все это нелепость. Ему сорок три года, и он не мальчик, чтобы скитаться бог знает где и бог знает зачем. Несмотря ни на что, работа движется в целом успешно. Через год, пожалуй, о ней можно будет говорить всерьез. Бесспорно, стоило бы послать всех этих деляг подальше и идти работать.

Но… дадут ли ему теперь работать? Транке не простит. Конечно, безработным он не останется. А как быть с ионолетом? На новом месте придется начинать все сначала. Лучше уж это…

Он поймал себя на мысли, что уже готов согласиться. Отметил: как легко находятся оправдания, если собираешься смалодушничать. Но разве это малодушие? Просто трезвый взгляд на вещи.

— Что я должен делать? — спросил он наконец.

— Организовать производство… — живо отозвался Вальтер. — Есть только одно условие, очень важное: вам должны быть безразличны наши цели.

Ульман равнодушно кивнул. Политикой он не интересовался.

Звонок Вальтера раздался своевременно: минутой позже Гейнц ушел бы, чтобы не появляться в кабинете до завтра. Сегодня был трудный день: с утра до полудня Гейнц не выходил от Колмана, а после обеда провел два важных совещания с поставщиками. Вальтер позвонил в тот момент, когда Гейнц, только что отпустив людей, прятал в сейф папки с бумагами.

Гейнц с неудовольствием взял трубку:

— Алло, слушаю.

— Фред, вы? Это Вальтер. Звоню из автомата. Есть новости. Надо поговорить, Фред. Лучше сейчас.

— Говорите по-немецки, Эрих. И коротко. В чем дело?

— Полчаса назад закончился любопытный симпозиум. Весьма любопытный. Специалисты по саморегулирующимся автоматическим устройствам.

Перейдя на немецкий, Вальтер говорил вполголоса, видимо, чтобы не привлекать внимания.

— Кибернетики? — быстро спросил Гейнц.

— Они себя так не называют, но, грубо говоря, — да… Очень интересная личность попалась, Фред, очень интересная. Боюсь только, что мне одному не по зубам… Трудный тип. Хотел с вами посоветоваться.

Гейнц ответил лаконично:

— Жду у себя.

Через полчаса Вальтер рассказывал:

— …И вот после того как профессор Пирсон — уже в самом конце доклада — еще раз подчеркнул мысль о том, что, дескать, для робота, вернее для автомата; человек всегда будет чем-то вроде почитаемого божества, а потом добавил пару фраз о гуманизме и так далее, я увидел…

Вальтер рассмеялся и щелкнул полными пальцами.

— Я увидел, что мой сосед чуть не вскочил с кресла. Знаете, Гейнц, он просто побелел — так разозлился. Я думал, он что-нибудь рявкнет с места, но все-таки вытерпел, дождался, когда ему дали слово. Зато когда вышел на трибуну — ух, и началось!..

Вальтер весело покрутил головой и снова рассмеялся.

— Если б вы только видели, Гейнц, с каким презрением к сидящим в зале он говорил!.. Он на них смотрел, как на лягушек, как на каких-то мокриц… Но важно другое — не то, как смотрел, а что он говорил… Это был скандал, настоящая буря…

— Что же он говорил? — спокойно спросил Гейнц. По его лицу не было видно, интересен ли ему рассказ Вальтера или безразличен.

— Он говорил… Прежде всего он заявил, что считает все сказанное на симпозиуме до него слащавой и лицемерной болтовней. Сказал, что только трусы могут закрывать глаза на истинное положение людей, на великую миссию кибернетических рабов, якобы по своей природе предназначенных служить человеку. Машины, по его словам, недолго будут рабами, потому что процесс машинного воспроизводства — от автоматов сложных до все более и более сложных — неизбежно родит проблему «черного ящика». Ну, то есть приведет к утрате контроля над кибернетическими устройствами. Он считает, что уже сейчас в самопрограммирующихся машинах есть многое, что ускользнуло от самых пытливых инженеров и теоретиков. И что эти загадочные особенности машин с каждым годом будут углубляться и делаться все недоступнее для худосочного ума человека…

Вальтер вынул из кармана толстый блокнот, полистал его.

— Я тут кое-что записал за ним… Где же это?.. Ага, вот. «Только умственные импотенты могут считать миссией машины прислуживание человеку. Роботы еще в пеленках, они набираются мудрости и сил. Но придет время, и они сотрут с лица земли белковую слизь, они придут на смену нам, как мы сменили панцирных рыб. Мы должны приветствовать это великое время, делая все зависящее от нас, чтобы оно наступило скорее!»

Вальтер взял из ящика сигару, аккуратно обрезал ее и закурил.

— Признаться, Фред, мне стало жутко, когда он это выкрикнул. Разумеется, шум поднялся страшный: почтенный председатель трясет колокольчиком, седовласые мужи топают, кричат «долой!», «позор!», даже свистят. А он, бледный — прямо-таки пророк, — презрительно смотрит на них и молчит. Когда чуть-чуть притихли, он снова стал говорить — и все в том же духе. Но его уже никто не слушал. Тогда он замолчал, засмеялся и ушел… И сразу объявили перерыв.

Полузакрыв глаза, Гейнц покачивался в кресле и упорно молчал. Вальтер, слегка раздосадованный столь слабой реакцией на его рассказ, принялся внимательно разглядывать столбик пепла на сигаре. Пауза затянулась. Прервал ее Гейнц.

— Все это достаточно занятно. Но… Этот человек, он что, только говорит? Или что-нибудь умеет? Кстати, как его имя?

— Александр Ольпинг. Я потихоньку навел о нем справки. Как ни раздражены были господа ученые, но все они отзываются о нем как о выдающемся, прямо-таки великом кибернетике. Правда, они тут же называют его маньяком и мизантропом. Дескать, он позорит звание доктора математики и физики и так далее. Да, важная деталь: один из ученых сказал мне, что Ольпинг окружил себя своими роботами, почти ни с кем не общается, пьет. Человек он богатый, живет один в огромной вилле. Там же у него лаборатория. Но телефона нет — я уже узнавал. Кажется, он…

— Адрес виллы? — перебил его Гейнц.

— Я записал… Где-то недалеко, сейчас посмотрю. Но Гейнц остановил руку Вальтера, потянувшуюся к блокноту.

— Успеется. Едем вместе. Сейчас. Он нажал кнопку звонка.

— Машину!

— Кажется, где-то здесь, — не слишком уверенно произнес Гейнц.

Вальтер затормозил. «Крейслер», заскрипев шинами, остановился как раз напротив освещенного окна. Другие окна длинного одноэтажного строения тонули в сумерках.

— Наверняка здесь, — уже уверенно повторил Гейнц. — Бензоколонщик сказал, что последний дом перед рощей. А вот и роща, видите?

— У вас кошачье зрение, Фред. Конечно, не вижу.

Они вышли из машины и, перейдя на другую сторону шоссе, направились к низкому забору из металлических прутьев.

— Осторожно, Фред, — предупредил Вальтер. — Этот мизантроп способен пропустить через решетку ток.

— Бросьте, — засмеялся Гейнц. — Это вам не концлагерь.

— Кстати, довольно верное средство, — как бы про себя, вполголоса заметил Вальтер.

Гейнц не ответил. Шагая вдоль решетки, они принялись искать вход.

— Есть! И, смотрите-ка, открыто! — удивленно воскликнул Вальтер. — Ага. Кажется, звонок.

— Звоните. Его надо предупредить…

Вальтер надавил кнопку. Минуты через три они услышали, как щелкнул замок двери полутемного дома. Потом заметили странную фигуру, которая направлялась к ним.

— Mein Gott! — прошептал Вальтер. — Кажется, начинается…

Перед ними стоял робот. Самый настоящий робот — точно такой, каким его рисуют художники: с квадратной головой, снабженной усиками-антеннами, с выпуклым стеклянным глазом, с тонкими суставчатыми руками и ногами. Ростом он был с двенадцатилетнего мальчика. Вальтер и Гейнц растерянно молчали.

— Убирайтесь! К дьяволу, — бесстрастно пророкотал робот. Его светящийся глаз походил на глазок индикатора — попеременно темнел и светлел.

— Фред, — шепнул Вальтер, — Скажите ему что-нибудь…

— Убирайтесь. Немедленно. К дьяволу, — повторил робот.

Гейнц понимал, как это унизительно и глупо — вступать в разговор с роботом. Пересилив себя, сказал:

— Нам нужен Ольпинг. По делу. Передай ему. Глаз-индикатор замигал чаще. После небольшой паузы робот произнес:

— Кто. Вы. Такие. Если журналисты — убирайтесь.

— Мы не журналисты. Мы… деловые люди. Пришли к Ольпингу по очень важному делу. Передай ему мои слова.

На этот раз голос Гейнца звучал твердо.

Довольно долгое время робот стоял беззвучно. Наконец проскрежетал:

— Предупреждаю. При малейшей. Попытке. К нападению. Вы оба. Будете. Уничтожены. Идите. За мной.

Нескладно повернувшись, он затопал по садовой дорожке к дому. Гейнц и Вальтер переглянулись: надо идти за ним, иначе не стоило приезжать. На всякий случай Эрих сквозь плащ прощупал пистолет.

Следом за роботом они осторожно прошли через три или четыре огромные комнаты. И, наконец, увидели полосу яркого света, падавшего на пол из открытой двери.

Робот пропустил в комнату Гейнца и Вальтера, но сам не вошел, остался в темноте.

От резкого света, ударившего в глаза, они на мгновение зажмурились. Сначала им показалось, что в комнате никого нет. И вдруг увидели: в глубине ее, под небольшим прожектором, направленным на дверь, в глубоком кресле неподвижно сидел человек. На вид ему было лет сорок, хотя его полное, розоватое лицо уже приобрело старческую одутловатость. Он бесцеремонно смотрел на незваных гостей. Толстые губы иронически кривились.

— Итак, кто вы такие? — без обиняков, не предлагая сесть, спросил Алек Ольпинг. Его светлые глаза ощупывали вошедших. Гейнц почувствовал, как в груди у него поднимается раздражение. Но сказал корректно:

— Абрагам Лейн и Эрих Шульц. Промышленники… Если позволите, мы сядем.

— Ваше дело, — усмехнулся Ольпинг. — Ну, и что? Вальтеру показалось, что Ольпинг пьян. Правильность его догадки подтверждала плоская бутылка, валявшаяся возле кресла.

— Мой… компаньон, — голос Гейнца звучал по-прежнему невозмутимо, — был сегодня на симпозиуме и слышал вашу речь. Наша фирма чрезвычайно заинтересована в результатах работы, которую вы ведете, и поэтому…

— Откуда вы знаете о моей работе? — грубо перебил его Ольпинг. — Нет, плевать мне на то, откуда вы знаете. Что вы можете знать о моей работе? Что?

Он с открытой неприязнью смотрел на Гейнца. Тот выдержал взгляд.

— Мне кажется, господин Ольпинг, что нам гораздо удобнее будет разговаривать в другой тональности. Мы представители очень крупного концерна. И если бы не уверенность, что вас заинтересует наше предложение, мы бы не пришли.

— В деньгах я не нуждаюсь. Дальше!..

— Предположим, не нуждаетесь, — соглашаясь, кивнул Гейнц. — Но вы нуждаетесь в развитии, я хочу сказать — в практическом воплощении ваших идей.

— И в этом не нуждаюсь, — презрительно буркнул Ольпинг.

Но Гейнца сбить было трудно.

— Не торопитесь, господин Ольпинг. Насколько нам известно, плацдарм ваших опытов — лаборатория. И только. Мешают вам все кому не лень. На вас жалуются — в суд, в полицию, куда угодно. Мы это узнали по дороге. Но это — полбеды. У вас нет перспективы, размаха. Вы не можете столкнуть ваших… скажем, роботов с людьми. Не с одним, не с двумя — с коллективом людей, с обществом. А мы пришли, чтобы предложить вам такую возможность.

По мере того как Гейнц говорил, презрительная ухмылка, кривившая губы Алека Ольпинга, постепенно исчезала. Теперь в глазах его можно было прочесть любопытство.

— Так, так… Значит, вы пришли, — медленно начал он, — предложить такую возможность… Так, так… Интересно, из каких побуждений? Из идейных, не так, ли? Ну, уважаемые мистеры — как вас там по имени, — выкладывайте дальше. Все. Больше не перебиваю.

Последние фразы он произнес вполне миролюбиво.

— Пейте! Пейте, умоляю вас, старина…

Вальтер с отвращением сделал глоток. Ну, и прорва этот Ольпинг: лезет за четвертой!.. Три бутылки коньяку за какой-то час — это уж слишком. И ведь был уже на взводе, когда пришли. Коньяк, правда, отличный, но нельзя же в таких дозах. Хватит, больше он не пьет…

Гейнц, бледный от выпитого, щурясь, рассматривал рюмку на свет. Он был доволен собой: миссия удалась. «Кажется, удалась», — мысленно уточнил Гейнц.

Раскрасневшийся Ольпинг внезапно расхохотался.

— Признайтесь, господа, что перетрусили, когда мой Робби пригрозил вам?

— Кстати, — спросил Гейнц, — неужели ваш робот сам принял решение пустить нас в дом? Если так, то…

— Ерунда, конечно, не так! — Ольпинг глумливо хмыкнул. — Всего-навсего радио: передатчик и приемник. Отвечал вам я. Робби — тупой парень, потому и привратник, карьеры он не сделает. Ого, если бы они могли решать сами! Правда, вполне вероятно, что я бы сейчас не сидел с вами и не пил коньяк. Но кое-что они, конечно, могут….

— Нельзя ли взглянуть? — подал голос Вальтер.

— В лабораторию я вас не поведу, не время. После увидите, не спешите…

— И все же, — тихо, но веско сказал Гейнц, — нам хотелось бы увидеть кое-что интереснее, чем Робби…

Алек Ольпинг странно посмотрел на него.

— Ну, что ж… Если вам так хочется…

Он встал, нетвердой походкой приблизился к столику у окна и трижды нажал кнопку на маленьком пульте. Потом вернулся и снова погрузился в кресло.

— Нашему обществу, кажется, не хватает женщин? Надеюсь, Джерри вам придется по вкусу.

Ухмыляясь, он бросил взгляд в сторону двери. Заинтересованные Гейнц и Вальтер тоже повернули головы.

С минуту они сидели в напряженной тишине. Наконец услышали странные звуки: похоже было, что где-то рядом бегают десятки босых ребятишек. Дверь распахнулась, и в комнату, мягко шлепая по полу эластичными подошвами из пластмассы, вбежало… Трудно было сразу определить, кого больше напоминало это существо — спрута или паука. Пожалуй, больше паука: округлое туловище сидело на длинных, голенастых ногах. Впереди светились глаза — большие, зеленые, величиной с гусиное яйцо. От осьминога в Джерри были гибкие, щупальцеобразные манипуляторы, которые высовывались сбоку примерно на четверть метра из металлических коробок, являвшихся частью туловища. Тело Джерри было невелико — около метра в длину и сантиметров шестьдесят в ширину. И все же, благодаря высоким металлическим ногам и выставленным щупальцам, машина производила устрашающее впечатление. Быть может, этому способствовала еще и матовая, бугристая поверхность тела: не верилось, что состоит оно из металла и пластика.

Добежав до середины комнаты, Джерри остановилась и уставила мерцающие яркие глаза на людей.

Гейнц и Вальтер с любопытством разглядывали Джерри. Ольпинг решил не ждать их расспросов и не без самодовольства сказал:

— К сожалению, с господом богом я сравняться не успел и человека еще не создал. Но прочих тварей земных… Это вот существо — знаете, что оно такое? Собака, очень умная собака… Нет, она, конечно, умнее любых собак, потому что может выполнить куда больше команд. Воспринимает она их на слух, и, признаюсь вам, господа, научить ее различать команды с голоса — учтите, только с моего голоса — было чертовски трудно. Пришлось выдумать, упрощенный язык — что-то вроде «бэйсик-инглиш»… Впрочем, я вам сейчас кое-что покажу.

— Джерри! — громко сказал Ольпинг, и тотчас под глазами Джерри вспыхнули две красные лампочки.

— Справа — стул — взять — принести — хозяин, — отчетливо произнес Ольпинг.

Бесшумно выдвинув гибкие манипуляторы, Джерри послушно двинулась вправо, схватила как перышко кресло и быстро подбежала к Ольпингу. Затем снова отошла на середину комнаты, уже без кресла.

— Браво, — шепнул Вальтер Гейнцу. Тот не ответил, сосредоточенно думая о чем-то.

— Или еще, — продолжал Ольпинг, — например, я забыл, какое сегодня число. Джерри! Календарь!

— Вторник. Семнадцать. Апрель, — немедленно ответила Джерри голосом Ольпинга.

От неожиданности Вальтер рассмеялся, сдержанно улыбнулся и Гейнц. Потом негромко сказал:

— Чудесно, Алек. Однако… Однако… В сущности, все, что делает ваша Джерри, — ни что иное как… — Он засмеялся. — Не что иное как забава. В конце концов…

Гейнц замолчал, не закончив фразы. Видимо, Ольпинг уловил в его голосе нотки разочарования. Он пристально посмотрел на Гейнца.

— Хорошо, — протянул он. — Можно и посерьезнее. Джерри! — Хозяин — справа — человек — опасность — медленно — взять.

Гейнц замер: Джерри шла прямо на него. Он встал.

— Кончайте шуточки, Ольпинг!

Поблескивающие манипуляторы Джерри, раздвоенные на конце, приблизились к Гейнцу. Он хотел отступить, но потом, стиснув зубы, остался на месте. На щеках выступили пятна. Внезапно короткие щупальца Джерри легко выскользнули из коробок, вытянулись до двух метров и обвили тело Гейнца, спеленав его руки.

— Прекратите, Ольпинг! — сорвавшимся голосом крикнул Гейнц. Губы его тряслись, лицо из бледного стало серым.

Ольпинг, тяжело дыша, злорадно смотрел на Гейнца. Внезапно он почувствовал, как что-то жесткое ткнуло его в затылок. Он оглянулся. В глаза ему смотрел пистолет.

— Ну! — угрожающе крикнул Вальтер. Глаза Ольпинга погасли.

— Джерри! Стоп! — неохотно сказал он, и Гейнц ощутил, как манипуляторы отпустили его тело.

— Джерри! На место! Домой!

Сочно шлепая, металлический паук быстро пересек комнату и скрылся за дверью.

Налив подрагивающими руками рюмку, Гейнц одним глотком осушил ее. Он старался не смотреть ни на Ольпинга, ни на Вальтера.

— Прошу прощения, господа. — Откуда-то издалека донесся голос Ольпинга. — Просто-напросто я хотел доказать вам, что моя комнатная собачка умеет показывать зубки… Хотя… у меня есть и позубастей.

Ольпинг захохотал и принялся ловко разливать коньяк.

Сухощавая мускулистая рука потянулась к блестящей кнопке.

— Слушаю, господин Колман, — раздалось из селектора.

— Стив, вы говорили, есть что-то от Гейнца. Принесите…

Через несколько секунд створки двери раздвинулись и в комнату проскользнул маленький остролицый человек с черной папкой под мышкой. Положив ее на стол, он исчез так же бесшумно, как и появился. Сегодня бумаг было меньше обычного — всего с десяток отпечатанных на машинке листков.

Едва взглянув на верхний листок, Колман отложил его в сторону и принялся внимательно изучать следующий, заполненный цифровыми выкладками. Жирно подчеркнул красным карандашом несколько чисел, на полях размашисто поставил вопросительный знак. Затем придвинул папку поближе, быстро перелистал остальные бумаги. Найдя нужную, положил перед собой, торопливо пробежал глазами и выпрямился.

Слава богу, все случилось именно так, как он предполагал. Волнения Гейнца имели, конечно, под собой почву: если бы комиссия экспертов была создана и если бы к ней, чего доброго, подключились проныры из ООН, делу угрожала бы реальная опасность. Интерес, который внезапно проявила служба экономической информации к некоторым неосторожно сделанным заказам в промышленных центрах Юга, не мог не тревожить Колмана. Интерес этот мог вызвать официальное расследование, и к тому уже шло. Пришлось принять самые энергичные меры, чтобы устранить опасность, и все же был момент, когда Тур Колман чуть не дал команду к отступлению. К счастью, тогда он сумел преодолеть приступ малодушия и выиграл: сработали его испытанные пружины, и руководство службы отнеслось к сигналам ревностных чиновников с нужным безразличием.

Колмана вывела из задумчивости часто замигавшая на столе красная лампочка. Он ткнул клавишу селектора.

— Что еще, Стив?

— Только что принята радиограмма. Гриф «К — М — К».

— Отлично. Жду.

Через минуту он уже держал перед глазами голубоватый листок с расшифрованным текстом.

Мучительно хотелось пить. И совсем не хотелось вставать. Бутылка с шипучкой стояла на столике, в двух шагах, но Мартин чувствовал, что лень, охватившая его, неодолима. Она превратила младшего наставника созидателей жилищ в безвольное существо.

— Черт знает что, — вяло прошептал Мартин О’Нейл. В эту минуту он искренне презирал себя.

Тоненький солнечный луч, пробившийся сквозь планки жалюзи, неторопливо подкрадывался к лицу О’Нейла. Лежа на боку, Мартин чуть приоткрыл глаз и наблюдал за ним. Чтобы как-то дисциплинировать себя, он твердо решил подняться с кровати, когда луч доползет по подушке до кончика носа. Но в глубине души О’Нейл вовсе не был уверен, что встанет.

Сегодня было много работы. Больше, чем когда бы то ни было. Пришлось заново штукатурить фасад Дома услуг. Сменный наставник Сэм Эрфилд вчера здорово напартачил — не миновать ему теперь СП — серьезного предупреждения. Могут приписать и антиматрию. «Вкладчиков» в республике хоть отбавляй, донесут — глазом моргнуть не успеешь.

Перед глазами О’Нейла неожиданно всплыло узкое, безбровое лицо штукатура Симмонса, мерзавца, каких мало. Этот тип способен на отца родного донести, лишь бы заполучить матрию. Хвастает, что у него их уже шесть, и мечтает попасть в матриоты второго класса. Соблазн велик: округлится счет в банке, два выходных, прогулка в Уголок Радостей.

И все же Мартин ему не завидует. Упаси бог. Стараться для Духовной Копилки он не станет. Если уж зарабатывать матрии, то не «взносами».

Раздражение, вызванное воспоминанием о Симмонсе, сыграло тонизирующую роль: О’Нейл почувствовал, что сейчас он, кажется, все-таки поднимется с кровати. Ага, вот и солнечный лучик подает сигнал. Ну-ка, р-раз!..

Мартин рывком поднялся на ноги. С хрустом потянулся. Подошел к столику, с наслаждением осушил стакан лимонада, закурил.

А дальше?.. Что делать дальше?.. Дома он не усидит. Признаться, за два года жизни в республике Фрой ему в печенки въелась эта стандартная комнатка с пластмассовой мебелью. «Простота против роскоши» — этот лозунг, выдвинутый президентом Карповским и даже вписанный в Декларацию Благоденствия, был по вкусу О’Нейлу. В принципе он был вполне солидарен с президентом, который считал, что вещи затеняют индивидуальность человека и что на стандартном фоне личность проявляется отчетливей и ярче. И все же в последнее время Мартин нет-нет да и ловил себя на мысли: он бы совсем не прочь иметь перед глазами хоть что-нибудь такое, что отличало бы его комнатку от сотен других.

Итак, О’Нейл, вперед, на волю! Маршрут известен: сначала в бар «Гражданское чувство», потом полчасика у игрального автомата, а затем, как всегда, на площадь Ликования, там есть чем поразвлечься.

Вынув из кармана комок смятых фролингов, О’Нейл меланхолично посмотрел на них, но пересчитывать не стал — сунул деньги обратно и шагнул к выходу.

Еще час назад территория Городка Умельцев выглядела почти пустынной. Только изредка с площади Гармонии с глуховатым рокотом лениво поднималось плоское серебристое тело рейсового вертолета, который держал курс на фабрику Опор и Оснований либо на Восточный пляж. Послеполуденный зной, плотным одеялом придавивший республику, заставил фроянцев попрятаться в свои пронумерованные домики-близнецы, С двух до четырех часов пополудни жизнь на острове замирала, наступал штиль. Но ровно в шестнадцать педантичный радиоинформарий, установленный во всех квартирах республики, сочным баритоном объявлял:

«Внимание! Внимание! Шестнадцать ноль-ноль. Выход на работу вечерней смены. Счастливого труда, свободные фроянцы!»

Потом очень громко звучал гимн Радости, и фроянцы, занятые во второй смене, чертыхаясь и обливаясь жарким потом, выползали из своих жилищ, похожих на маленькие доты.

Закрывая стеклянную дверь домика номер двести четырнадцать, Мартин О’Нейл услышал за спиной знакомое: «Внимание! Внимание!..» Его это напоминание не касалось — сегодня он уже отработал свое. Но соседи, негр Бостон из двести шестнадцатого и португалец Ферейра из двести семнадцатого, уже торопливо шагали по тропинке к площади Гармонии.

— Хэлло, Март! Ты тоже? Скорее!

Радостно осклабясь, негр помахал рукой. Симпатичный парень этот Бостон.

— Нет!.. — Мартин покачал головой. — Я с утра.

Негр завистливо закивал — да, мол, хорошо тебе, О’Нейл, — и прибавил шагу. Он очень спешил: видно, хотел успеть на первый вертолет. И все же не удержался, чтоб не похвастать:

— А я, Март, завтра выходной! Ведь здорово, а? Ох, и гульну же я — ой-ой!..

Последние слова он выкрикнул, уже скрывшись за ярко-сиреневым, густо разросшимся кустарником. Необычная окраска буйной растительности, кольцом опоясавшей обе площади — Гармонии и Ликования, — теперь уже не резала глаз О’Нейлу, как некогда. Он успел привыкнуть и к сиреневым кустам, и к светло-бирюзовым чащобам огромных папоротников. Сухопарый профессор-англичанин со своими помощниками придал этой части островной флоры фантастический причудливый вид. Мартин от кого-то слыхал, что примерно такая расцветка растительности должна быть на Марсе, если, конечно, там вообще что-либо растет.

Каждый раз, возвращаясь на рейсовом вертолете со строительной площадки и подлетая к городку Умельцев, он испытывал странное ощущение нереальности. Два четких, блестящих на солнце оранжевых круга в обрамлении мохнатых голубовато-фиолетовых кружев, серебристые диски «летающих тарелочек» — все это порождало иллюзию того самого «внеземного пейзажа», созданием которого был озабочен Высший совет республики. Это впечатление «инопланетности» усиливалось в минуты тревог, когда резкий вой сирен заставлял людей прятаться в домах и зарослях, а рейсовые вертолеты — немедленно опускаться на землю. И только кибернетическим «друзьям» не надо было в это время маскироваться. Напротив, вой сирены вызывал их активность. Множество темно-зеленых, отливающих металлом крабовидных существ, суетливо бегавших на своих длинных суставчатых ногах по оранжевым площадкам, — вот и все признаки жизни, какие мог бы заметить случайно или не случайно пролетавший над островом наблюдатель.

Такой маскировке, или «мимикрии», как называл ее в своих речах президент Карповский, здесь придавалось огромное значение. Спрятавшись под гримом «пришельцев», жители маленькой островной республики всеми силами и всеми средствами пытались хотя бы на время пресечь попытки остального мира вмешаться в ее жизнь. Конечно, ни одна тайна не может быть вечной — в свое время и существование республики Фрой перестанет быть секретом. В недалеком будущем перед глазами человечества предстанет образец самого демократического и подлинно свободного государства, подданные которого пользуются всеми благами жизни и чувствуют себя самыми счастливыми из смертных. Но сейчас это время еще не настало. Нельзя сбрасывать с республики ее маскарадный костюм до тех пор, пока на острове не завершены работы по его благоустройству, пока не принята Конституция, над созданием которой углубленно работает и Высший совет, и сам президент. Впрочем, большинство основных ее положений уже хорошо известно фроянцам: каждому выдана маленькая книжечка с выдержками из будущего Кодекса Свободы и Счастья. Кроме того, об этом же вещают красочные плакаты, развешанные в рабочих городках вдоль тропинок и между домами. Увидеть их с воздуха невозможно, зато взгляд прохожего неминуемо встречает их пламенные строки:

Последняя надпись встречалась особенно часто — в республике Фрой матриотические чувства ценились превыше всех других качеств. Получение матрии — особого жетона, вручаемого за заслуги перед республикой, сопровождалось некоторым округлением личного банковского счета и внеочередным выходным. Десять матрий давали право на звание матриота второго класса, то есть почетного республиканца с двумя нерабочими днями еженедельно. За особые, выдающиеся заслуги матриот второго класса мог быть переведен в первый класс, что давало ему право участвовать (без права решающего голоса) в работе Высшего совета республики.

У Мартина О’Нейла имелась лишь одна матрия, полученная в награду за умелую организацию работ на строительстве Административного корпуса. Но людей, подобных Мартину, заработавших свои матрии через сектор Добрых Дел, было на острове немного. Гораздо проще было отличиться внесением «взноса» в Духовную Копилку республики. Лозунг

был одним из популярнейших. В речах президента, на заседаниях совета, на народных собраниях — всюду звучал призыв пополнять Копилку, или, другими словами, составлять «коллективное досье» республики. Каждый матриотически настроенный фроянец обязан делать «взносы» — сообщать о малейших проявлениях антиреспубликанских настроений. Если его «взнос» представлял определенную ценность, наградой ему была матрия. Человек же, позволивший себе неодобрительно отозваться о республиканских порядках либо совершивший нематриотический поступок (например, недостаточно быстро спрятавшийся во время тревоги), получал СП — серьезное предупреждение. Вторичное нарушение матриотических норм республики каралось уже антиматрией, чреватой материальным и моральным ущербом — штрафом в размере двухнедельного жалованья и лишением права в течение месяца посещать Уголок Радостей. Высшей мерой наказания была высылка с острова. Так поступали, например, с теми, кто в нарушение главной заповеди республики пытался установить связь с «остальным» миром или хотел сообщить «туда» что-либо о себе. С них брали честное слово, что они не раскроют тайны острова, давали им небольшую сумму и… навсегда прощай, республика Фрой!.. Эта участь постигла некоторых друзей О’Нейла — например, Джима Хована — того самого долговязого угрюмого парня, который вместе с ним потел на идиотском экзамене. За попытку познакомиться с матросами танкера, привозившего на остров бензин, грузчик Джим Хован решением Высшего совета был приговорен к высылке. Контракт с ним был расторгнут, и однажды ночью (суда приходили и уходили, как правило, по ночам) Джим исчез.

Сейчас, наверное, он, как и два года назад, бродит по раскаленным мостовым — безработный и нищий. Кто заслужил матрию на костях Джима, осталось для О’Нейла тайной.

Мартин не одобрял как саму идею Духовной Копилки, так и людей, охочих делать в нее матриотические «взносы». Но свои соображения на этот счет он держал при себе: упаси бог, если кто узнает, что ты посягаешь — даже мысленно — на самый священный институт республики. Принцип «единой семьи без секретов» считался на острове одной из основ фроянской демократии, и замахиваться на него было не только опасно, но и бессмысленно.

А в целом младший наставник группы созидателей жилищ Мартин О’Нейл относился к общественно-политическому устройству республики Фрой вполне терпимо. На острове не существовало безработицы, все без исключения республиканцы получали высокую заработную плату — одинаковую как для президента, так и для последнего грузчика. Это равноправие льстило самолюбию, оно убедительно свидетельствовало о справедливости и подлинной демократии, царящих в республике. Каждый фроянец был волен распоряжаться своим заработком как ему заблагорассудится, но все до единого предпочитали брать на расходы примерно от одной десятой до одной двадцатой части заработанных денег. Остальные откладывали в банке. Это объяснялось, во-первых, тем, что фролинги почти не на что было тратить — пища, спиртное, одежда стоили до смешного дешево. Второй и, пожалуй, главной причиной любви к лицевому счету были неслыханные проценты, — 40 годовых! — начисляемые на капиталы вкладчиков. Таким образом, по истечении контракта каждого из фроянцев можно будет назвать маленьким капиталистом: такими внушительными станут накопления. И те, кто пожелает вернуться к себе на родину, будут в состоянии открыть там свое собственное дело.

Вполне естественно, что Мартин О’Нейл, в жизни которого постоянная нужда была понятием обыденным, не мог не одобрять финансовой политики, проводимой в республике. Как и все прочие, он с легким сердцем предоставлял банку право распоряжаться своими деньгами. В этом пункте государственные интересы республики и его личные устремления находились в полном согласии.

Подходя к площади Гармонии, Мартин обратил внимание на скрюченную фигуру в полосатой форме хранителей покоя. По прядям ярко-рыжих волос, торчащих из-под пробкового шлема, и по узкой, костлявой спине он узнал Патрика Маклейна, разбитного парня, одного из немногих хранителей, с кем О’Нейл был хорошо знаком. Патрик шарил в траве, нелепо взмахивал руками и вполголоса ругался. В двух шагах от него валялся увесистый жезл Миролюбия, напоминающий резиновую дубинку, насаженную на гибкий стальной прут. А поодаль, в кустах, поблескивал металлом «друг ОА-14», один из роботов-пауков, которые находились в ведении хранителей.

Маклейн обернулся к Мартину. Его лицо, красное от жары и злости, перекосила гримаса.

— А-а… Чтоб ее!..

Он выругался и, поднявшись с колен, сунул под нос О’Нейлу маленькую пластмассовую коробку с крышкой, усеянной разноцветными кнопками.

— Видишь, отскочила одна… Проклятая!..

В самом деле, подушечки одной из кнопок не хватало.

— Ты знаешь, какой у меня шеф? — раздраженно продолжал Патрик. — Сволочь! Он меня в гроб загонит. Как стал старшим ревнителем, так будто подменили. Был человек — теперь пес.

— Ну, ладно, ты… Давай вместе искать, — добродушно сказал О’Нейл, опускаясь на четвереньки.

Раздвигая руками траву, отбрасывая сухие ветки, Мартин время от времени косился на замершего «друга». Стальной цилиндр на длинных членистых лапах был неподвижен, и только слабое мерцание глаза говорило о том, что «друг ОА-14» включен.

— Есть! Держи!

Мартин торжественно поднес ладонь к носу взмокшего хранителя. На ладони отливала перламутром серенькая кнопка.

— Уфф!.. Спасибо, дружище, выручил… А то бы мне…

— Что, важная штучка? — Мартин с любопытством взглянул на коробочку.

Патрик загорячился.

— У! Еще бы. Это же… Как его там?.. Ну, коробка дистанционного управления вон этим чертом… Видел, как они шпарят на площадь, когда тревога? Нажму я красную кнопку — он и давай чесать на своих шести… А синяя кнопка — значит домой, назад. Понял?

— А эти вот, серенькие, рядом со стрелками… Они зачем?

— Тс-с! Помалкивай… — Патрик огляделся, не слышит ли его кто, и продолжал уже шепотом: — Нельзя говорить, понял? Тебе как другу скажу, коли уж выручил ты меня. Стрелки — они указывают направление действия, понял? А кнопки возле стрелок — в атаку, значит, круши, «друг», направо, прямо или налево — какую нажму.

— Кого это… круши? — удивленно переспросил Мартин.

— Кого, кого! — сердито зашипел Маклейн. — Людей, конечно, врагов. Вдруг заваруха начнется. Или нападет кто. Жезлы не помогут — «друзья» выручат… Ха! Он хохотнул и больно хлопнул Мартина по спине. О’Нейл поежился и кисло улыбнулся:

— Ну, я пойду. Выпить хочу маленько. А ты как?

— Что ты! Дежурство, понял? Ну, давай, давай, хлебни там за меня…

— Пока! — Мартин махнул веселому хранителю и вразвалку направился к бару «Гражданское чувство», который прятался под голубой паутиной лиан в нескольких метрах от кромки площади Гармонии.

— Старина!

Мартин поднял над головой палец и многозначительно взглянул на коренастого бармена. Тот понимающе кивнул:

— Сейчас, минутку.

Навалившись грудью на столик, Мартин, казалось, внимательно рассматривал на свет широкую рюмку из дешевого стекла. Сейчас ему нальют третью, но и она вряд ли поможет по-настоящему встряхнуться. Беспокойство, вызванное разговором с Патриком, не проходило. Он боялся представить себе картину, на которую намекнул рыжий хранитель: безжалостные стальные пауки вгрызаются в толпу, рвут тела на части. Нет, не может быть!

— Пожалуйста…

Смуглая рука протянулась откуда-то из-за спины, поставила перед ним рюмку коньяку и исчезла. О’Нейл, не оборачиваясь, кивнул.

Проклятые машины!.. Везде. А ты, козявка, прислуживай им, подлаживайся, угождай. Даже на этом островке они хозяева. Как и всюду. Тот же Объективный Анализатор. Ну, что он, в сущности, такое? Ящик, набитый лампами и проводами. А верят ему больше, чем самому Высшему совету. Он ведь «объективный», не то что люди. Вот и решает: одному — матрию, другого — как щенка, с острова. А теперь еще эти. Думал — безобидные паучки, для маскировки. А они, оказывается, тоже против людей. А зачем все это? На кой черт выдумывать себе новые беды?

— Свободно?

Мартин поднял глаза: перед ним стоял смуглый черноволосый человек лет сорока. Лицо его, нервное и злое, было знакомо Мартину.

— Да, свободно, — сказал он и сразу же вспомнил: этого человека зовут Ульман. Кажется, он ученый, какая-то шишка в мастерских, где делают «летающие тарелочки».

Ульман заказал коктейль и, вынув из нагрудного кармана блокнот, стал делать в нем торопливые, небрежные пометки. На О’Нейла он больше не взглянул.

«Вот он, пожалуйста… Аристократия мозга», — неприязненно подумал Мартин, искоса разглядывая Ульмана.

Вдруг ему пришла в голову неплохая идея: спросить у этого человека, что думает он, верный служитель науки и непосредственный создатель машин, о своем деле. До сих пор О’Нейлу не приходилось беседовать с учеными, а сейчас момент был как нельзя более удачный: где и поговорить, как не в баре? Правда, они не знакомы, но что за беда?

Мартин кашлянул и шевельнулся, однако Ульман не обратил на это внимания. Мартин кашлянул громче. Ульман поднял голову, мельком взглянул на него и снова углубился в блокнот.

— Простите, что помешал… — Мартин помедлил, но, видя, что его сосед наконец-то оторвался от своих заметок и выжидательно смотрит, решительно закончил: — Вы ученый, господин Ульман, я вас знаю. Меня зовут О’Нейл, я техник-строитель, то бишь, по-нашему, младший наставник… Хочу с вами поговорить кое о чем таком…

— Кое о чем или о чем-нибудь? — грубовато перебил его Ульман. — И непременно со мной?

Насмешка, прозвучавшая в его голосе, не могла не задеть О’Нейла. Но он решил не отступать.

— Да, непременно с вами. Потому что вы — один из них.

— Что это значит — один из них? — прищурился Ульман. — Кто это — они?

— Ученые, — злорадно пояснил О’Нейл, довольный, что задел его за живое. — Изобретатели и великие умы…

Они, то есть вы, — те самые люди, о которых трубят, как о благодетелях человечества. И которым на самом деле наплевать на людей.

В глазах Ульмана промелькнуло любопытство:

— Чем же они провинились перед вами, господин ходатай от человечества? — с интересом спросил он.

И тогда О’Нейл, торопясь, путаясь и повторяясь, изложил собеседнику мысли, которые сегодня не давали ему покоя.

Ульман слушал не перебивая. Лицо его не выражало ни одобрения, ни осуждения — оно было скучающе бесстрастным. Похоже было, что Ульман терпеливо ждет, когда его собеседник кончит свои бессвязные разглагольствования и оставит его в покое.

— Вот и все. Выложил, — уже досадуя на себя, закончил Мартин. — Нравится вам это или нет — неважно. Я так думаю — и точка…

Рывком подвинув к себе рюмку и расплескав при этом коньяк, он хотел было осушить ее, но удержался: накачаться он еще успеет. Надо послушать, что ответит ему этот человек.

Минуты три Ульман молчал, устремив неподвижный взгляд на дотлевающую в пепельнице сигарету. Потом медленно поднял голову и взглянул в лицо О’Нейлу. В его глазах не было и тени насмешки, которую Мартин ожидал увидеть.

— Маленькая правда, — сказал он задумчиво и серьезно. — Маленькая, очень человеческая и… убогая. Ей уже триста лет, не меньше. От луддизма до наших дней. Проклятия машинам и жалостливые стенания: «Ах, где вы, добрые старые времена!». Нет О’Нейл. Никуда не денешься, ничего не попишешь. Человек не может не мыслить, не искать, не придумывать. Наука неуправляема. Она, как поток, как стихия. Она ворочает историей, именно она — наука, а вовсе не политика. Все социальные идеи — это щепки и мусор, который болтается на поверхности. Впрочем… — Ульман на мгновение задумался, нервно куснул губу и продолжал: — Точнее так: металлорежущему станку все равно, в какой цвет он окрашен — в красный или голубой. Краска облезет, а станку хоть бы что. Он режет металл — и все тут. Наука — разогнавшийся экспресс, который несет нас в будущее. И что там, в будущем, — свет или мрак — мы, О’Нейл, не можем знать: наше дело подбрасывать в топку уголь…

Мартин озадаченно смотрел на ученого: такой поворот разговора оказался неожиданным. То, что говорил Ульман, было и красиво и как будто убедительно, но…

— Нет, господин Ульман, — произнес он, и в голосе его прозвучала обиженная нотка. — Выходит, мы, люди, ни больше ни меньше, как прислужники у дьявола, как вы его там ни зовите, наукой ли, прогрессом или еще чем. Однако же с ядерным оружием совладали. Выходит, мы не только кочегары, но иногда и машинисты на вашем экспрессе, так?

— Видите ли… — Ульман скептически усмехнулся, но в этот момент, заглушая пьяную разноголосицу бара, раздались бравурные звуки фроянского гимна, и на стене, прямо над головой бармена, засветился голубоватый овал телеэкрана.

— Приветствую вас, дорогие мальчики, — обворожительно улыбнулась с экрана Жаклин, самая миловидная дикторша фроянской телестудии. — Помолчите, друзья, минутку, слышите? С вами будет говорить наш славный парень, наш президент!.. Тс-с!..

Жаклин сделала большие глаза, кокетливо приложила тонкий пальчик к губам и исчезла. Ее место на экране занял крупный моложавый человек с безукоризненным блестящим пробором.

— Хэлло, друзья мои, — бодро начал он, улыбаясь во весь рот. — Я рад встрече с вами, свободные фроянцы, рад и счастлив, что сумел выкроить кусочек времени для откровенной беседы. Думаю, что вы не заскучаете и не уснете….

В баре раздался одобрительный смех. Все смотрели на экран, разговоры стихли.

— Вы знаете, друзья мои, что очень скоро мы с вами примем нашу Конституцию, — уже серьезно продолжал Карповский. — Свод законов нашей свободной республики Фрой. Каждый фроянец вправе считать себя ее соавтором — ведь правила нашей жизни создаем мы все, весь наш маленький счастливый народ. Сегодня я хочу побеседовать с вами об одной из наших главных заповедей…

Ульман отвернулся от экрана.

— Господи, опять его понесло, — желчно пробормотал он.

— Мне и самому надоело все это, негромко сказал Мартин, кивнув в сторону телеэкрана. — Трижды в неделю. Осточертеет.

Ульман утвердительно качнул головой.

— …Напомнить еще раз отличные стихи Паоло Пирелли, победителя июньского конкурса фроянских поэтов, — энергично продолжал Карповский. — Вот они…

На несколько секунд на экране ярко вспыхнули мерцающие слова:

— Да, именно «суставы единого тела», — горячо подхватил президент, вновь появляясь в кадре. У нас нет безработицы, у нас не может быть лишних и ненужных, организм республики так же гармоничен и целесообразен, как гармонично и целесообразно самое прекрасное создание природы — человек. Каждый знает свое место, свою работу, свою задачу, и разве что только безумный и беспутный может хотеть чего-либо другого. Глазам — смотреть, ушам — слушать, сердцу — гнать по телу кровь… Так распорядилась мудрая природа, и если бы кто-либо из вас вдруг пожелал слушать музыку, как кузнечик, ногами, вряд ли бы из этого что-либо получилось…

Краснолицый белесый блондин, сидевший через два столика от Мартина и Ульмана, визгливо захохотал.

— Вот шпарит! Умница! — воскликнул он и обвел бар ликующим взором. Он был заметно пьян.

А президент говорил все энергичнее:

— И мы, не только Высший совет и я как президент, а все мы, матриоты-фроянцы, должны стремиться к сохранению трудовой гармонии в нашей республике. Это ничуть не ущемляет свободу личности. Но если уж ты осознаешь себя частицей единого организма, то…

Карповский сделал эффектную паузу, и на экране снова вспыхнула надпись:

Дальше ни О’Нейл, ни Ульман не слушали президента. Инженеру все больше нравился скуластый, с перебитым носом ирландец. Сначала он показался недалеким работягой, подцепившим несколько примитивных идиллических идеек. Мало-помалу Ульман убеждался, что О’Нейл далеко не глуп.

И только когда под круглыми сводами бара опять грянули звуки гимна, Ульман и О’Нейл вздрогнули и, будто сговорившись, разом оглянулись на потухший экран.

— Ах, какая жалость, — протянул Ульман. — Как много мы потеряли…

Мартин шутку не подхватил. Он настороженно смотрел на широкоплечего верзилу, который медленно приближался к их столику. На плоском лице верзилы рдели пятна, маленькие голубые глазки глядели вызывающе.

Остановившись за спиной Ульмана, он сжал его плечо шерстистой лапой:

— Ты смеялся… Смеялся над нашим президентом, гнида… Я видел!..

Резким движением плеч Ульман хотел было сбросить руку белобрысого, но тот вцепился крепко.

— Убери руку! — бледнея от гнева, негромко произнес Ульман. Глаза его недобро сузились, пальцы сжались в кулак.

О’Нейл понял, что скандала не миновать. Из-за соседних столиков на них уже пялились, кое-кто даже привстал, чтобы лучше видеть.

— Ты смеялся над президентом, — упрямо повторил верзила. — И я, Бенджамен Хилл, заставлю тебя, собака, пожалеть об этом, слышишь?

Медлить было нельзя: еще секунда — Ульман ударит наглеца, и тогда начнется черт знает что. Поднявшись с места, Мартин перегнулся через стол и ловко, как кот лапой, хлестнул верзилу ладонью по щеке. Тот оторопело отшатнулся, выпустив плечо Ульмана.

— Убирайся, подонок, — угрожающе прошипел О’Нейл. — Считаю до трех, и если не исчезнешь…

— Ах ты, коротышка, — задохнулся от ярости верзила. — Да я тебя…

Сцена, которая разыгралась в следующую минуту, напоминала финальный момент корриды. Нагнув голову, как разъяренный бык, Хилл кинулся на своего обидчика. Но бывший боксер О’Нейл оказался отличным торреро: молниеносно отскочив в сторону, он пропустил противника мимо себя, а затем, когда тот снова кинулся в атаку, скользнул на мгновение ему навстречу и тотчас же отпрыгнул. Никто в баре толком не понял, что произошло, все лишь увидели, как верзила, нелепо всплеснув руками, медленно упал, сначала — на колени, а потом — ничком, глухо стукнувшись головой о пластмассовый пол.

— Браво!

— Чистый нокаут!

— Аи да малыш!

— Молодчина, Март!

Мартина поздравляли, хлопали по спине, трясли за плечи. Рассеянно кивая и не глядя пожимая чьи-то руки, О’Нейл подошел к Ульману.

— Вот и все, — просто сказал он. — Пожалуй, вам надо уйти, господин Ульман. А я взгляну, что с этим типом…

Он дружески улыбнулся Ульману, направился к поверженному противнику и, озабоченно склонившись над ним, стал приводить его в чувство.

…Огромные, полные затаенной скорби глаза смотрели на Ингу Горчакову. Удивительные глаза… Казалось, они молили о свободе и в то же время в них светилось сознание безысходности и отчаяние. Инге почудился в них горький укор — ей, одному из двуногих чудовищ, посягающих на свободу мирных и добропорядочных обитателей океанских глубин.

Порыв ветра шевельнул короткую прическу девушки. Инга подняла руку, поправляя волосы. Ее движение было оценено пленником как начало агрессивных действий. Чтобы напугать врага, маленький осьминог надулся, его зеленоватая кожа посерела, потом почернела и вдруг заиграла красными, оранжевыми, розовыми переливами.

— Ребята, скорее сюда! — восторженно крикнула Инга.

Никто не отозвался: кроме двух матросов, склонившихся над шахматной доской, на юте никого не было. Но шахматисты сидели с наветренной стороны и не могли услышать Ингу.

Пожав плечами, она опять склонилась над аквариумом. Забившийся в угол спрут уже прекратил радужную игру. И вообще он уже порядочно надоел ей — сколько же можно, в конце концов, таращиться на обыкновенного моллюска? Инга сунула ноги в тапочки, встала, взяла с палубы аквариум и понесла его в кают-компанию. Поставив стеклянную банку на столик у иллюминатора, Инга хотела было вернуться наверх, но передумала.

— Костю проведать, что ли? — произнесла она, ни к кому не обращаясь.

Не обнаружив Феличина в его каюте, Инга прошла в конец кубрика и постучалась в дверь, украшенную табличкой «Лаборатория».

— Разумеется, да! — послышался мрачноватый голос Кости.

Войдя, Инга увидела его сидящим на корточках перед ворохом бумажных лент. Рядом, на полу, стоял пузырек с клеем.

— Все клеишь? — с иронией спросила Инга.

— Все клею, — с деланным оптимизмом отозвался Костя. — Такова уж наша ассистентская доля, ханум. Шеф страшно боится, чтоб нас с тобой безделье не испортило. А то вдруг эволюция вспять пойдет. Труд же — он облагораживает. Даже мартышкин труд… Ему, видишь ли, так удобнее анализировать…

— Ну, ну, ты не очень, — лениво сказала Инга, подходя к столику, заваленному эхограммами. — Конечно, ничего интересного, да? А ты сядь к самописцу, смени Степу Хрищенко. Глядишь, и наткнешься на впадину.

Феличин саркастически хмыкнул.

— Боюсь, что все они еще в порядке… образования. Ты, Инга, извини, я не сомневаюсь, конечно, в гениальности нашего шефа, но пора бы кое-что уже и найти. А? Ваше просвещенное мнение, товарищ ассистент?

Девушка не ответила. Разочарованно перебирая бумажные ленты с ровными — увы, до омерзения ровными! — эхограммами, она ловила себя на мысли, что Костя прав. По расчетам Андреева выходило, что где-то здесь, под днищем «Иртыша», должны пролегать новообразовавшиеся трещины в ложе океана. Но показания бесстрастного прибора говорили другое: дно ровное, как тарелка.

— А наш эхолот, он не того?.. — спросила Инга, заранее зная, какой последует ответ.

Феличин сделал большие глаза.

— Что ты, родная, что ты! Он же новейший, он же сверхвысокочастотный, он же Сан Михалычем усовершенствованный!.. Упаси бог, при нем такое брякнешь. На берег спишет. Утопит!

— Вибратор мог засориться, — заикнулась было Инга, но тут же махнула рукой:

— А, ладно… Увидим. Включи «Спидолу», что ли…

— Слушаю и повинуюсь, ханум! — Костя с наслаждением разогнул спину, взял с тумбочки транзистор и протянул его девушке.

— Весь мир к вашим услугам.

Инга прошлась по шкале, и в маленьком помещении стало тесно от какофонии шумов и звуков.

— Поджазовей найди, успокаивает, — посоветовал Костя, вытирая ладонью потный лоб.

Девушка не отозвалась: металлический голос диктора, рассказывавшего по-английски о каких-то «летающих блюдцах», привлек ее внимание.

— О чем это, Инга-ханум? — поинтересовался Феличин. — На высоких скоростях шпарит, не уловлю.

— Помолчи, — шёпотом оборвала его Инга, морща лоб.

Минуты через три, когда голос в приемнике сменился джазовой мелодией, Инга убавила звук.

— Чепуха, — равнодушно сказала она и поставила «Спидолу» на стол. — Но забавная: будто бы над Гавайями и еще в двух местах замечены «летающие тарелки». Еще о каких-то странных радиосигналах, сверхмощных, на волне 21 сантиметр…

— Что-о? — На широкоскулом, большеротом лице Константина Феличина отразилось веселое любопытство. — 21 сантиметр? Это же космическая волна! И откуда же эти великолепные сигналы? Оттуда?

Он показал пальцем в потолок и подмигнул Инге.

— Нет… как будто, — неуверенно пробормотала Инга. — А впрочем… Нет, врать не буду — не разобрала… Поймала только хвост передачи. А чего ради ты так развеселился? Чушь!

— Не ска-жи-те! — многозначительно хмуря мохнатые брови, произнес Костя. — А вдруг? Знаешь, ханум, я бы руку дал себе отрезать, чтоб дорогих братцев по разуму посмотреть. Хоть одним глазком. В общем, ты думай как хочешь, а я возьму и поверю: так интереснее. Тарелочки летают, космические сигнальчики, всякое такое… Прелесть! Трам-та-ра-рам-пам-пам!..

— А ну тебя! Со скуки шалеешь, что ли? Смотри, клей уронил. Эх!..

Пренебрежительно махнув рукой, Инга вышла из лаборатории.

Моторист Геннадий Коршунов служил в торговом флоте четвертый год, и еще не было случая, чтобы он лишал себя удовольствия поспать подольше после ночной вахты. Однако нынешний рейс заставил его изменить своей привычке спал теперь моторист на удивление мало. И причиной, тому было присутствие на «Иртыше» светловолосой и большеглазой научной сотрудницы.

Геннадий Коршунов был влюбчив. Правда, никто на «Иртыше», кроме сигнальщика Ивана Чепрасова, его закадычного друга, не догадывался об этом. Напротив, все считали его хладнокровным увальнем, для которого все женщины на одно лицо — будь то Марина Влади или рябая Тося — буфетчица из владивостокского «Якоря». И только Иван знал, что этот увалень непременно влюбляется чуть ли не в каждом порту. Впрочем, Иван знал и то, что сердечные раны у друга заживают быстро.

Услышав накануне отплытия о том, что среди трех научных сотрудников есть женщина, Геннадий пропустил это мимо ушей. По его представлениям, женщина-ученый могла быть не иначе как пожилой засушенной особой в очках и темном одеянии. Вот почему он сразу потерялся, когда столкнулся на палубе нос к носу с высокой привлекательной девушкой, которая, мило улыбнувшись, о чем-то его спросила. О чем, он так и не понял: ее живое, чуть скуластое лицо, ее низкий певучий голос повергли Геннадия в состояние кратковременного шока.

С тех пор прошло около двух недель плавания, и для Коршунова этого оказалось более чем достаточно. Ивану Чепрасову пришлось теперь в полной мере испить чашу друга — исповедника и советчика.

Сама Инга нимало не догадывалась о сердечных томлениях рыжего, широкоплечего моториста. Ей казалось естественным, что он готов часами просиживать в лаборатории. Коршунов неплохо знал радиоаппаратуру и не раз говорил Инге о своей любви к науке и особенно к морской геологии. Ей нравилось, что Геннадий близко к сердцу принимает интересы экспедиции, и она не могла взять в толк одного: почему Коршунов недолюбливает веселого и добродушного Костю Феличина.

Когда Инга, слегка раздраженная приевшимся кривлянием Кости, вышла из лаборатории и поднялась по трапу на верхнюю палубу, моторист, застенчиво улыбаясь, поспешил к ней навстречу.

— Привет, Гена, — дружелюбно сказала Инга, протягивая ему узкую ладонь. — Экий вы франт сегодня… Не жарко?

Коршунов смущенно одернул наглаженную форменку и только потом осторожно пожал руку девушке.

— Как у вас там… с эхограммами? — проговорил он, слегка запинаясь. — Нет еще показаний?

— Все то же, — уныло сказала Инга. — И вчера, и сегодня. А пора бы… Посидим, что ли?

Они уселись на бухту каната и несколько минут молчали, глядя на зеленоватый безмятежный океан. Потом Коршунов спросил:

— Я вот подумал сейчас… Может, ошибка у Александра Михайловича вышла? Океан — вон он какой громадный, немудрено и просчитаться. Из кабинета всего не ухватишь.

Инга сердито взглянула на моториста.

— Чудак вы, право! «Из кабинета»… Астрономы на бумаге планеты открывают — и не ошибаются. Если б вы, Гена, знали Андреева получше, не мололи бы ерунды. Он тысячи сейсмограмм изучил, прежде чем свою гипотезу выдвинуть. Тысячи! Говорят, что дно океана сейчас изучено только процентов на десять-пятнадцать. Немного, правда? А на деле это «немного» — десятки толстенных томов с описаниями, и все они Андрееву знакомы так, как нам с вами собственные паспорта. Да он еще пять лет назад мог публикацию с выводами сделать, а не поторопился: все проверял и перепроверял… Нет уж, ошибки быть не может. Другое дело — вся теория в целом…

Инга оборвала себя на полуслове. Коршунов, заметив, что этот разговор неприятен девушке, поспешил слегка изменить тему.

— А когда найдем всю эту… серию впадин, что дальше?

— Гена, вы повторяетесь, — скучным голосом сказала Инга. — Точно такой вопрос вы мне задавали вчера. Найдем — занесем на карту, потом сделаем сейсмический анализ слоев дна радиоакустическими буями. Помните, я вам рассказывала? Серия взрывов, регистрация преломленных волн и тэ пэ…

Коршунов кивнул. Опять наступила долгая пауза, Наконец моторист задумчиво произнес:

— Упорный он, ваш Андреев. Как носорог, смотри-ка…

— Знаете, Гена, — тихо отозвалась Инга, и ее большие темные глаза остановились на обветренном лице Коршунова. — Года четыре назад, когда я была еще студенткой, Андреев на лекции произнес между прочим фразу, которая запала в память. Он сказал, что грош цена человеку, если этот человек не сделал сегодня все возможное, что в силах был сделать. В этой фразе — весь Андреев, и я не знаю случая, чтобы он…

— Горчакова! Инга! Ур-ра-а! Нашли! Глуповато-радостная физиономия Феличина, чертом выскочившего на палубу, бумажная лента в его руке и сияние в глазах Степана Хрищенко — матроса, который нес сегодня вахту у самописца эхолота, были настолько красноречивы, что Горчакову и Коршунова будто ветром сдуло с канатов.

— Неужели? Костенька! Умница! — взвизгнула Инга и, бросившись к Феличину, с размаху влепила ему в загорелый нос поцелуй.

Геннадий вздрогнул и рассмеялся. Он ведь тоже был рад, ужасно рад за Ингу, за Андреева, за всех…

Ульман вышел из бара в самом скверном настроении. Скандал подействовал на него угнетающе, хотя за время, проведенное на острове, можно было уже привыкнуть и не к таким пустякам. Если уж ты плюхнулся в эту кашу, хочешь не хочешь, а изволь расхлебывать. Читай перед сном, как молитву, цитатник господина Карповского, лови каждое слово «великого фроянского вождя», усердно делай «взносы» и — помалкивай.

События последних дней выбили его из колеи. Чрезвычайное положение, объявленное на острове в связи с началом «космической кампании», запуск «тарелочек», подозрительная вспышка «матриотической» истерии — все это привело Курта в смятение.

Хуже всего, что его мучила совесть. Ведь он знал о готовящемся блефе с «пришельцами». И не только знал. Пресловутые «летающие тарелочки», вызвавшие панику в мире, были не чем иным, как его экспериментальными ионолетами. Как ни уверял он себя в том, что затея Карповского и Гейнца его не касается и что он только выполнял контракт и не мог предвидеть, чем обернется его командировка, сомнения одолевали. И теперь он все чаще возвращался к мысли: что-то он сделал не так.

Когда после короткого и в общем-то бесцельного пребывания в Англии и в Турции Курта привезли на остров, он сообразил, что основная его работа начнется именно здесь. Так и оказалось. Хотя создавать на голом месте крупные мастерские по сборке вертолетов — задача непростая, особых трудностей он не встретил. Необходимое оборудование было уже доставлено, его оставалось только смонтировать. Да и детали вертолетов изготовлять на месте почти не пришлось: все важнейшие узлы, выверенные и испытанные, имелись в избытке. Его, конечно, озадачила идея, размещения авиационного предприятия на необитаемом островке. Но это его не касалось, и он принялся за дело. Требование Вальтера заключить вертолет внутрь серебристого, диска показалось ему странным, но и только. Тем более что выполнить его было несложно.

Словом, у Курта нашлось достаточно времени, чтобы часть его посвятить прерванной работе — проблеме создания сверхскоростного ионолета.

Вот тогда-то его и поймал в мышеловку Гейнц, правая рука президента. Он вызвал Ульмана к себе и неожиданно предложил изготовить несколько десятков малогабаритных ионолетов, управляемых по радио и имеющих форму диска. Курт изумился: зачем понадобились его воздушные лилипуты? И тогда Гейнцг нимало не смущаясь, будничным тоном разъяснил: их миссия — одурачить людей, имитировать «летающие тарелочки».

Курт отказался. Гейнц хладнокровно выложил на стол контракт. Через минуту Ульман убедился, насколько искусно тот состряпан: практически он был обязан делать любые машины, в которых будет нуждаться авиакомпания. Курт попытался ухватиться за соломинку, сославшись на то, что патент на его ионолет приобретен «Гамбургер Альгемайне Люфтсистем». Вместо ответа Гейнц положил перед ним еще один документ. Ульман прочитал и вытаращил глаза: патент перекуплен международной авиакомпанией «Лозанна». И все-таки он еще некоторое время колебался, готовый впервые в жизни не выполнить контракт, нарушить слово. Но Гейнц тем же ровным тоном напомнил, что Ульман обязался не вникать в политические мотивы деятельности компании и его отказ равносилен разрыву контракта. Отсюда следует, что фирма Транке должна заплатить неустойку в сумме… Гейнц заглянул в контракт, быстро сделал подсчет на листке и протянул Ульману. Увидев цифру, Курт понял, что западня захлопнулась.

Ульман подчинился, успокоив себя тем, что независимо от целей авторов лжекосмического фарса он-то занимается настоящим делом — создает ионолеты. И все-таки в душе поселилось тоскливое ожидание чего-то мерзостного. Неистовая шумиха последних дней только усилила это предчувствие.

Сейчас, подходя к своему двухместному вертолету, стоявшему в центре площади, Ульман ощутил нестерпимое желание взять и улететь отсюда куда угодно, только бы совсем. Но на камуфлированных фроянских вертолетах внутреннего употребления дальше острова не улетишь. И он сам приложил к этому руку.

Подняв машину в воздух, Курт взял курс в сторону мастерских.

— Кто вам разрешил сократить обкатку? Я, кажется, вас спрашиваю… Потрудитесь отвечать, господин инженер!

На сменного инженера жалко было смотреть. Он стоял почти навытяжку, красный, потный, не решаясь сказать ни слова. Это еще больше злило Ульмана. Он не любил бессловесных.

— Какого черта вы молчите, Петерс? И до каких пор я буду прощать вам техническую бездарность? Нет, мое терпение лопнуло…

— Успокойтесь, Курт, — раздался сзади веселый голос. — Это я разрешил сократить обкатку.

Ульман обернулся. Лавируя между решетчатыми скелетами ионолетов, по мастерской шел господин Вальтер. Вот уж на кого не действовал тропический климат. Пухлое холеное лицо Вальтера было безукоризненно белым, словно выстиранное с содой.

— Вы? — Брови Ульмана возмущенно поползли вверх.

— Я. А что? Двигатель обкатан раньше. А контрольная обкатка — это же формальность. И потом… — Вальтер хитро подмигнул. — Мы с Петерсом больше не будем, даем слово!

Поймав на себе более чем красноречивый взгляд инженера, Вальтер едва заметно усмехнулся.

Ульман зло тряхнул головой и молча пошел на испытательную площадку. Вальтер не спеша двинулся за ним. У выхода Курт задержался, и Вальтер догнал его.

Ульман встретил его недобрым взглядом.

— У вас есть ко мне дело?

— Да, конечно. Собственно, я приехал за вами. Вы знаете, что сегодня собирается Высший совет республики? Будут обсуждаться итоги конкурса поэтов.

— Я ничего в поэзии не понимаю.

— Это не столь важно. Важно, что вы член совета республики и редко бываете на его заседаниях.

— А испытания?

— Пусть их проведет старший инженер.

Ульман внимательно посмотрел на Вальтера и понял: спорить бесполезно.

«С ума они посходили, что ли? — подумал он. — Бросить испытания ради… Ну и балаган…»

Если бы эти слова мог услышать господин президент, он бы, несомненно, глубоко огорчился. Демократичность государственного строя республики Фрой была для Сержа Карповского предметом особой гордости. В самом деле, где на земле найдешь государство, которым управляют представители высшей касты человеческого интеллекта — ученые и поэты? Больше того, все семь членов совета — три ученых, три поэта и сам президент — в любой момент могли быть свергнуты с республиканского Олимпа по первому же требованию рядовых фроянцев. Каждый житель республики был вправе претендовать на президентское кресло: для этого ему стоило лишь собрать в свою пользу 70 процентов голосов жителей острова. А чтобы заменить собою любого из членов совета, требовался совсем пустяк: нужно было всего лишь доказать, что в науке или в поэзии ты более компетентен, чем тот, на чье место притязаешь.

Такой прецедент в жизни республики был лишь однажды: Паоло Пирелли, остроглазый нахальный итальянец с Разгрузочной Площадки, добился своего, публично бросив вызов и затем побив в поэтическом турнире «самого» Стефана Арниста, которого считали на острове мэтром. На места ученых пока что никто не посягал.

Вот уже полтора года «большая семерка» вершила в республике законодательную власть. Правда, обязанности ее не были чересчур обременительными: члены Высшего совета никогда не принимали законченных решений. Они ограничивались, как правило, тем, что вносили предложения. Истинную ценность их определял Объективный Анализатор — большая логико-информационная вычислительная машина, электронная память которой была начинена всевозможными сведениями о правилах и принципах жизни республики. Злые языки поговаривали, что этот Анализатор не столь уж и объективный, ибо его решения подозрительно часто совпадают с мнением господина президента. Но злые языки — это всего лишь злые языки.

Занимаясь поистине высокими материями — разработкой философских и идейных концепций республики, подготовкой и проведением конкурсов, определением степени матриотичности фроянцев, — члены «большой семерки» на своих заседаниях почти не касались прозаических, будничных проблем жизни острова. Ими ведали помощники президента — господин Вальтер — координатор по науке, и господин Гейнц — координатор по работам. Этим двум, а также красивой японке мисс Судзико Окато, личной секретарше Карповского, позволялось присутствовать на заседаниях Высшего совета. Гейнц почти не пользовался привилегией: ему, человеку, который непосредственно руководил и строительством, и портом, и финансами, и, наконец, Когортой хранителей, не часто удавалось выкроить время для участия в обсуждений важнейших государственных проблем. Вальтера члены совета видели гораздо чаще, хотя островная «мимикрия», за которую он отвечал, доставляла ему немало каждодневных хлопот. Молодая японка — «моя неэлектронная память», как однажды пошутил Карповский, бывала на заседаниях совета всегда. Она вела протоколы.

Участие в работе Высшего совета отнимало у Курта Ульмана немного времени: «большая семерка» собиралась крайне редко. Тем не менее, даже редкие заседания он переносил с трудом и весь остаток дня ходил с противным ощущением, будто он искупался в помойной яме. Особенно претили ему поэты. Даже Алека Ольпинга, полупьяного, крикливого, бесцеремонного, он мог стерпеть: все-таки Ольпинг был в науке незаурядной величиной, талантливым и смелым кибернетиком-экспериментатором. Но Янчес!.. Выживший из ума мистик, старый истеричный рифмоплет… Или этот нагловатый примитив Пирелли — типичный потребитель, который всегда чует носом жареное: в сковороде ли, в поэзии — такому все равно. А бездарный болтун Хансен?..

Да, только Брэгг, один лишь Джонатан Брэгг… Конечно, и он не без греха — излишне общителен, для своих лет несколько легкомыслен. И все-таки седовласый биолог достоин уважения. Настоящий ученый.

Проклятье! Неужели и сегодня придется проторчать здесь три часа?

Задрав голову, Гейнц стоял у раскрытого окна и смотрел, как на площадь плавно опускается небольшой вертолет. Увидев вышедших из него Вальтера и Ульмана, Гейнц подошел к двери.

— Пригласи ко мне господина Вальтера, — сказал он скучающему у окна охраннику.

Вскоре за дверью послышались неторопливые шаги.

— Скажите, Вальтер, — произнес Гейнц, с видимым неудовольствием поглядывая на вошедшего в кабинет координатора, — чего ради Ульман притащился сюда?

— Простите, Гейнц… По-моему, вы знаете, — удивленно изогнув бровь, спокойно ответил Вальтер. — Сегодня Высший совет. Заседание назначено давно, и не было причины его отменить. Надо же соблюсти, так сказать…

Щека Гейнца дернулась. Он прищурил бесцветные глаза.

— Пожалуй, теперь уже не надо…

Капитан «Иртыша» Николай Иванович Щербатов безгранично уважал ученых, науку и все к ним относящееся. Не претендуя на серьезные труды, он покупал все подряд популярные книги и брошюры, дававшие ему не слишком глубокие, но зато весьма разнообразные познания. И потому к известию о том, что его «Иртыш» арендован для научного поиска в Тихом океане, он отнесся, как к благосклонному дару судьбы.

Все нравилось в этой экспедиции Николаю Ивановичу. Нравился маршрут — по «глухомани» океана, в стороне от проторенных путей. Приводила в восторг цель — практическое подтверждение смелой гипотезы о распространении трещин в дне океана. Пришлись по сердцу люди — думающие, эрудированные и в то же время веселые и простые. Особенно понравился ему начальник научной группы Андреев. Они сразу сблизились во время совместных хлопот по подготовке корабля к плаванию. «Иртыш» не был приспособлен для той роли, которая ему предназначалась. Пришлось устанавливать новый, необычайно мощный и чувствительный эхолот, оборудовать радиорубку для сейсмической разведки, получать и размещать гидрофоны. Андреевская напористость и его организаторский талант произвели на капитана впечатление: сам Щербатов в глубине души чуть-чуть робел перед людьми. Он не раз корил себя за мягкость характера, пытался быть круче, но безуспешно. И не удивительно, что Андреев показался ему незаурядной личностью.

Ничто за десять дней плавания не омрачило безоблачного настроения Николая Ивановича Щербатова. Шли хорошим ходом, ни разу не штормило. Заход и краткая стоянка на Гавайях прошли без сучка и задоринки. Оставалось найти предсказанные Андреевым трещины — и тогда Николай Иванович почувствовал бы себя совсем счастливым. Несмотря на то что поиск проходил пока безрезультатно, он был глубоко убежден в правильности гипотезы Александра Михайловича. Видя, как нервничает Андреев, он волновался за него и как мог старался успокоить ученого, приводя многочисленные аналогии из книг о людях науки.

И вот сегодня в полдень произошло, наконец, долгожданное: эхолот показал глубокий провал в ложе океана. Сразу же были застопорены машины, а после обеда началось первое радиосейсмическое исследование впадины. Андреев потребовал многократного повторения анализа грунтовых слоев, чтобы избежать малейших неточностей. С этим провозились почти дотемна.

Вечером в кают-компании было шумно. Пили шампанское, произносили тосты, острили. Феличин включил приемник и стал ловить музыку: решили устроить бал и танцевать с Ингой по очереди. Случайно он наткнулся на станцию, которая на английском комментировала чью-то статью о возможности высадки на Землю обитателей других миров с «летающих тарелочек», якобы замеченных над многими островами Океании. Научный обозреватель радиостанции беспощадно громил статью и издевался над любителями «космических бумов».

Минуты три Горчакова и Андреев были переводчиками, но потом, по общему требованию, Костя переключил приемник на другую волну, и в кают-компании начались танцы. Шумиха с «тарелочками» и зловещие заклинания насчет «вторжения инопланетных сил» всем уже порядком наскучили: целый день эфир засорен этой чепухой. Охладел к ним даже Феличин. Окончательно дискредитировал «тарелочки» боцман Шабанов. Он рассказал, как, наслушавшись в 1949 году таких вот передач, чуть ли не три часа гонялся на катере по Охотскому морю за севшим на воду «серебристым диском», который оказался солнечным бликом, пробившим тучи.

Разошлись по каютам за полночь. Перед сном Николай Иванович проглотил таблетку: врачи запретили ему даже шампанское. В последнее время почки работали нормально, но профилактика, решил капитан, не помешает.

Андреев поднял Горчакову и Феличина спозаранок и сразу же усадил за работу: ночью были обнаружены еще две впадины. Гипотеза Андреева подтверждалась. Александр Михайлович не скрывал нетерпения: хотелось как можно быстрее обследовать весь район, обозначенный на его картах. К двум часам дня Инга и Феличин измучились настолько, что за них пришлось вступиться капитану. Скрепя сердце Андреев скомандовал отбой, забрал кипы эхограмм и ушел.

Придя к себе в каюту, Инга легла на койку и попыталась уснуть. Но уже через несколько минут кто-то громко постучал.

— Инга Сергеевна, — протиснулся в каюту взволнованный Коршунов. — Где ваш приемник? Слушайте!

Девушка протянула ему транзистор. Геннадий схватил его, покрутил колесико настройки.

— Слушайте, Инга, позывные!.. Повторяют!.. Инга разочарованно наморщила нос: обозреватель Би-Би-Си на русском языке пережевывал надоевшую басню о «пришельцах из космоса». Но потом насторожилась, услышав, что на завтра намечается заседание комитета ООН, созванного, чтобы обсудить «тревожную ситуацию, сложившуюся на Тихом океане, в районе расположения источника сигналов неизвестного происхождения».

Это было уже нечто серьезное. Инга спросила, знают ли об этой передаче Андреев и Щербатов. Геннадий ответил, что, видимо, знают.

Когда Коршунов ушел, Инга еще с четверть часа крутила приемник, слушая обрывки передач на английском о таинственных «пришельцах». Ее не на шутку озадачила заключительная фраза одного американского обозревателя: «Сотни миллионов человек своими глазами видели сегодня пришельцев. И никогда еще человечеству не приходилось решать таких необыкновенных проблем, какие предстоит ему разрешить в эти тревожные дни».

«Что значит — «видели своими глазами?» — терялась она в догадках. — Неужели опять «тарелочки?» Но о том, что они всюду летают, болтали и раньше. А вдруг сейчас на планете происходит «борьба миров», как в романе Уэллса?.. Интересно, что скажет Саня?»— думала она, ворочаясь с боку на бок.

Тем временем в капитанской каюте разговор приобретал все более острые формы. Всклокоченный, красный, Андреев сидел на диване рядом с капитаном и, нетерпеливо постукивая кулаком по колену, ждал, когда тот кончит говорить. Но так и не дождавшись, сердито перебил:

— Ну и пусть — десять миль. Что вы меня пугаете, к чему это? Вы, Николай Иванович, не хуже меня понимаете, что все это только болтовня и что на островке не может быть ни космических кораблей, ни «тарелок». Да и в конце-то концов разве я вас высадиться подбиваю? Ну на что он мне, этот остров? Пройдем еще миль семь-восемь — и пожалуйста, поворачивайте. Вы станьте на мое место: я должен зафиксировать четвертую впадину, ведь она у нас под носом… Иначе зачем же я ехал сюда, а, капитан?

Николай Иванович сокрушенно вздохнул. Взял со столика карандаш, покрутил, положил обратно. Он был огорчен и расстроен: спорить с Андреевым было трудно, да и не хотелось. Полчаса назад он получил из Владивостока радиограмму: ему рекомендовалось вплоть до прояснения обстановки выйти из района загадочных радиосигналов. Прямого приказа о возвращении не было, поэтому капитан, прежде чем распорядиться о перемене курса, решил посоветоваться с Андреевым. И вот…

— Александр Михайлович, дорогой, — заговорил Щербатов, стараясь не смотреть в глаза Андрееву. — Поймите и вы меня: не имею я права рисковать экипажем и судном. И вами лично, Александр Михайлович. За чистую монету эту шумиху с островом я, конечно, не принимаю, но на всякий случай давайте повернем… Переждем немножко. А потом, глядишь, еще и вернемся сюда. К вашей четвертой… Идет?

— Ффу!.. — Андреев в сердцах откинулся на спинку дивана, скрестил на груди руки. — На колу мочало…

Капитан обидчиво пожал плечами, но смолчал. Свирепо посапывая, Андреев о чем-то думал. Потом вдруг улыбнулся добродушно и просто.

— Послушайте, Николай Иванович. — Его маленькие голубые глазки смотрели хитровато и благожелательно. — Вы не учли весьма важное обстоятельство. Если бы «Иртышу» грозила опасность, ваше начальство не стало бы в позу осторожного советчика — вам бы приказали немедленно повернуть. Это раз. Во-вторых, я не настаиваю, чтобы нам полным ходом идти к острову. Давайте поползем на самых малых оборотах. А, паче чаяния, заметим неладное или приказ получим — полный назад. Неужели вы, бывший военный, советский капитан, пойдете на поводу у каких-то мистификаторов? Ей-ей, не верю. Ну, по рукам?

— Сегодня по курсу вахтенные заметили в небе какую-то штуку вроде «тарелочки», — вместо ответа угрюмо произнес Щербатов, упорно глядя в сторону. — Пытались рассмотреть в бинокли, но против солнца невозможно…

— «Тарелочка?» — Андреев откровенно расхохотался, обнял капитана за плечи, насильно заглянул в глаза. — Значит, и вы поддались? Не поверю, ни за что не поверю, что вы это серьезно. И все-таки — по рукам?..

— Ладно. — Щербатов невесело пожал огромную андреевскую ладонь. — Но имейте в виду: ближе чем на три мили не подойдем, и при первой же…

— Так мы же договорились! — весело гаркнул Андреев, вставая. — А признайтесь, любопытно было бы и на островок заглянуть? Шучу, шучу…

Простившись с капитаном, Александр Михайлович сразу же направился в свою каюту с твердым намерением поработать. Однако уже на полдороге передумал, поднялся на палубу и довольно долго стоял у фальдшборта, вглядываясь в утомленный зноем, сверкающий миллиардами солнечных блесток океан.

Конечно, вряд ли что случится — до впадины всего миль… пожалуй, теперь уже не больше восьми, совсем чепуха. Можно будет на худой конец и без промеров обойтись, обозначить — и назад. Риск небольшой, зато дело не пострадает. Это главное. И все же…

Андреев с хрустом потянулся и отправился к себе в каюту. Почему-то он не испытывал большой радости от победы над осторожным Щербатовым.

— Вызываю «Центр»! Вызываю «Центр»! Я «Рочер-шесть». Я «Рочер-шесть». Передаю сводку. Прием.

— «Центр» слушает. Прием.

— Я «Рочер-шесть». Наблюдение веду с высоты семи миль. Объект продолжает движение. Курс — квадрат зет-четыре. Скорость девять-десять узлов. Прием.

— Продолжайте наблюдение. Обратите внимание, есть ли на объекте оптические приборы. Периодичность сводок — две минуты.

— «Найт-один»! «Найт-один»! Говорит «Центр», Сообщите готовность к вылету.

— Заканчиваем посадку на второй вертолет. Готовность номер один обеспечим через две-три минуты. Доложил Честер.

— Пошевеливайтесь там!..

— Слушаюсь, господин координатор!

— Вызываю «Центр!» Я «Рочер-шесть», я «Рочер-шесть». Передаю сводку. Прием.

— «Рочер-шесть»! «Рочер-шесть»! «Центр» слушает.

— Объект вступил в квадрат зет-четыре. Наблюдаю с высоты четырех миль. На палубе аппаратура неизвестного назначения. Скорость объекта — девять узлов. Прием.

— Продолжайте!.. Вызываю «Найт-один»! «Центр» вызывает «Найт-один». Через минуту — старт. Сообщите готовность.

— Я «Найт-один». К вылету готовы.

— «Центр»! «Центр»! Я «Рочер-шесть». Объект вошел в зону! Объект вошел в зону!

— «Найт-один»! Я «Центр». Старт!

Поработать Александру Михайловичу не удалось. Прошло не более получаса, как Андреева сильно качнуло и повлекло к правой стенке каюты. Это могло означать лишь одно: «Иртыш» резко поворачивал, меняя курс.

«Все-таки струсил», — с озлоблением подумал Андреев о Щербатове, швырнул эхограммы на стол и метнулся к двери.

Николая Ивановича он нашел на капитанском мостике. Плоское, темное от загара лицо Щербатова было как всегда спокойно, но во взгляде, который он бросил на поднимавшегося по трапу ученого, сквозили тревога и озабоченность.

— Вот так-то, — негромко, но веско сказал Николай Иванович, протягивая Андрееву смятый листок бумаги. — Радиограмма. Приказано немедленно назад. Без всяких разговоров.

Андреев машинально пробежал взглядом по листку с радиограммой. «С получением…» «немедленно…» «базироваться…» Дальше можно было не читать.

— Делайте как приказано, — хмуро сказал он.

— Да, — вздохнул капитан, — и так уже повернули… Вы, Александр Михайлович, не расстраивайтесь, скоро вернемся. Я думаю…

— Вижу на зюйде вертолеты! — раздался тревожный голос вахтенного.

Капитан стремительно повернулся всем телом, вскинул бинокль. Андреев медленно, точно нехотя взглянул через плечо.

Вертолеты быстро росли в размерах. Это были две крупные транспортные машины, несколько похожие на советские МИ-18. Только покороче и побрюхастей.

— Странно, — пробормотал капитан, не отрывая бинокля от глаз. — Без опознавательных знаков… Гм… Странно.

— Чепрасов! — крикнул он вахтенному. Передай радисту, чтоб немедленно сообщил Владивостоку… Держать постоянную связь, ясно?!

Андрееву сначала показалось, что вертолеты намерены пролететь в стороне от «Иртыша» — западнее метров на триста. Но когда головная машина, чуть заметно качнувшись, неожиданно повернула прямо к их кораблю, Александр Михайлович ощутил смутное беспокойство. С палубы доносились возбужденные голоса: больше половины экипажа высыпало наверх. Задрав головы, прикрывая ладонями глаза от солнца, матросы следили за полетом загадочных вертолетов.

Но вот одна из гигантских стрекоз, сделав размашистый круг, повисла на высоте около ста метров прямо над «Иртышом». Разговоры сразу же смолкли. Все напряженно ждали, что будет дальше. Другой вертолет резко взмыл вверх и, также подравняв скорость со скоростью судна, казалось, остановился в воздухе. Тем временем первый стал снижаться. Сильный поток воздуха ударил по надраенной палубе «Иртыша».

— Что они, рехнулись? — Щербатов скрипнул зубами. — Сигнальщик! Запрети посадку!

Но те, кто находился в вертолете, не обратили на мелькание флажков ни малейшего внимания. А когда до палубы осталось около пяти метров, а серебристом брюхе машины открылись три квадратных отверстия, из которых, разматываясь на лету, на палубу «Иртыша» гулко шлепнулись концы эластичных канатов. Еще через секунду во всех трех дверях появились вооруженные автоматами люди в черно-желтых рубахах и брезентовых круглых шлемах.

«Десант!» — мелькнула у Щербатова обжигающая, молниеносная догадка.

— Полундра! — прорвался сквозь оглушительный рокот моторов зычный голос Чепрасова. Сшибая друг друга, матросы — все, кто был в этот момент на палубе, ринулись на корму — к спущенным с вертолета канатам. И тотчас:

— Та-та-та-та…

Будто свирепые осы впились в палубу «Иртыша»: это из иллюминаторов вертолета хлестнули короткие предупредительные автоматные очереди, перекрестив корму цепочками дымящихся точек. Воспользовавшись тем, что часть экипажа «Иртыша» под пулями залегла, а часть откатилась от кормы, первая тройка солдат в полосатых рубахах скользнула по канатам вниз. Коснувшись ногами палубы, они мгновенно вскинули автоматы на изготовку.

Стиснув кулаки, матросы угрюмо наблюдали, как на корму ловко спускаются все новые тройки черно-желтых рубах. Не хотелось верить, что происходит нечто подобное захвату танкера «Туапсе» — мысль об этом казалась дикой. Скорее всего, какое-нибудь недоразумение.

Капитан понял: наступил критический момент. Сейчас может произойти все что угодно.

— Внимание! — крикнул он. — Это провокация! Всем оставаться на местах!

И тотчас же прозвучала другая команда. Ее отдал узкоплечий, длиннолицый офицер. Держа на изготовку автоматы, несколько солдат быстро двинулись вдоль левого борта. Они шли прямо на моряков.

— Повторяю: не поддаваться на провокацию! — снова раздался голос Щербатова.

Провожаемые недобрыми взглядами, черно-желтые поднялись по трапу и направились к радиорубке.

Капитан не мигая смотрел на приближавшегося к нему офицера.

— Я требую объяснений! — гневно крикнул он по-английски. — Вы ответите за это, слышите?!

Офицер приложил руку к козырьку, поджал бесцветные губы.

— Вы вошли в запретную зону, — сухо произнес он. — Все объяснения получите на берегу. При малейшем сопротивлении будем стрелять.

— Мы не знаем ни о каком запрете, — резко возразил Щербатов.

— На берегу вам объяснят, — бесстрастно повторил офицер. — Предупреждаю еще раз: будем стрелять!

Давая понять, что разговор окончен, он повернулся к Щербатову спиной.

Николай Иванович стиснул зубы. Ничего, ничего. Наверняка радист уже поставил в известность Владивосток. Такая наглость даром не пройдет.

— Товарищ капитан!

Отталкивая направленные ему в грудь стволы, радист Алик Федоровский старался пробиться к Щербатову. Три низкорослых солдата с трудом сдерживали его натиск.

Щербатов сделал шаг к офицеру. Тот, поймав его взгляд, торопливо сказал что-то солдатам, и те расступились.

— Товарищ капитан! — Лицо Алика было бледным. — Товарищ капитан, связи нет… Эфир забит. Сверхмощная радиостанция где-то рядом… Весь диапазон, будто нарочно…

— То есть как это — нет связи? — Щербатов почувствовал, как кровь прилила к голове. На мгновение он растерялся. — Ты не… не передал?..

Щербатов не видел, как иронически скривились губы тощего офицера, искоса наблюдавшего эту красноречивую сцену, Капитан смотрел на рубку штурвального, где место Байкова заняли два вооруженных солдата.

«Иртыш» поворачивал к острову.

Экскурсия подходила к концу: впереди, метрах в десяти, уже проглядывала шахматная облицовка задней стены оранжереи.

Сузи была рада, что через минуту-две она, наконец, покинет подводное царство Брэгга — странный мир уродливых, гипертрофированных водорослей. За полчаса, проведенные в оранжерее, Сузи успела не раз пожалеть, что согласилась на подводную прогулку. Если бы не данное Брэггу обещание познакомиться с его бассейном, Сузи вынырнула бы и покинула оранжерею в первые минуты — сразу после того, как к горлу подступила тошнота.

В чем дело? Почему так угнетающе, так неприятно действуют на ее психику подводные джунгли? Этого девушка никак не могла понять. Необъяснимое отвращение овладело ею при виде химерических форм, какие приняли здесь плоские ленты ламинарий, тонкие пленки морского салата, бурые, широколистые и пузырчатые туры. Знакомые с детства. Наверное, в этом и дело… Когда-то маленькая девочка Судзико любила играть выброшенными на берег водорослями. Еще в Японии… В забытой-перезабытой, совсем нереальной и, пожалуй, теперь уже совсем чужой.

Сузи не любила воспоминаний. То есть не самих воспоминаний, а их неизбежного следствия: размагниченного состояния духа, сентиментальной жалости к себе. Раз и навсегда она выбрала манеру поведения: сдержанность, спокойствие, уравновешенность. Покой и воля — прочитала она у какого-то поэта. Сузи считала, что давно уже обрела покой и обладает волей, достаточно сильной, чтобы этот покой сохранить. Тревожащие эмоции, непрошенные волнения — их она старалась гнать от себя. Покой и воля.

И сегодня Сузи решила устроить маленькое испытание своей воли. Девушка храбро погрузилась в призрачный мир водяных уродов. Она выдержала испытание, но… хорошо, что оно уже кончается.

Сильно оттолкнувшись ластами, Сузи брезгливо обогнула большой круглый куст, похожий на клубок бесцветных спрутов. Ей оставалось сделать до стены бассейна всего несколько гребков, когда что-то заставило ее посмотреть на дно. Взглянув, девушка оцепенела от ужаса: безжизненные щупальца вдруг ожили и, извиваясь как змеи, тянулись к ней. Холодным ожогом тронуло ногу.

Рванувшись, она отчаянно заработала ластами и выскочила на поверхность. Стенка бассейна была в двух шагах. Наверху, облокотившись на поручни лесенки, стоял Курт Ульман.

Девушка изо всех сил вцепилась в его протянутую руку.

— А я жду вас, Сузи, — сказал Ульман, помогая ей снять акваланг. — Брэгг сказал, что вы осматриваете его болото. Да что с вами? — Он изумленно смотрел на ее дрожащие пальцы. Девушка никак не могла расстегнуть ремешок.

— Ничего. Я сейчас. Подождите, Курт, — отрывисто сказала Сузи и, сорвав маску, направилась в кабинку.

Выйдя из оранжереи, они устроились в шезлонгах.

— Дайте мне сигарету, — попросила Сузи.

Она неумело закурила. С тревогой глядя на девушку, Курт ждал, когда та заговорит.

— Какая мерзость, — сказала Сузи дрогнувшим голосом. — Как в кошмаре… Безжизненные плети, наросты, противные, скользкие, гадкие… Знаете, Курт, я по-настоящему струсила.

Она коротко рассказала Ульману о том, что пережила под водой. Курт улыбнулся.

— А-а… Это вы познакомились с одним из любимых произведений Брэгга. Кстати, оно так и называется: спрут. Очень тонкая, чувствительная водоросль. Все естественно. Находилась в состоянии покоя. Вы проплыли мимо, вызвали движение воды. Стебли расплелись, потянулись за вами. Только и всего. Пугаться необязательно.

Заметив, что его слова не производят никакого впечатления, Курт умолк.

— К такому не привыкнешь. — Маленький рот Сузи брезгливо сжался. — Да и ни к чему это — привыкать…

Некоторое время они молчали. Японка лежала в шезлонге полузакрыв глаза, ее неподвижное, словно кукольное лицо было бледнее обычного.

— Давайте, Сузи, лучше о другом, — сказал Ульман. — Помните, вы не досказали, как оказались в США?

Сузи на мгновение приоткрыла глаза, благодарно взглянула на Курта. Влажные, по-детски припухлые губы девушки тронула едва заметная улыбка.

— Из Нагасаки меня увезла семья Иокашима, отец перед смертью просил позаботиться обо мне, ну, они и взяли меня с собой. Кацуко Иокашима был не только его компаньоном, но и другом… Так что родину я помню смутно, как-никак с семи лет в Калифорнии. Признаться, я больше знаю о Японии по рассказам.

Веки Сузи дрогнули. По рассказам… Как просто все уместилось в этих двух словах. Не высыхавшие слезы матери о Кано, старшем брате Сузи, которого она так и не видела. Горячечный шепот отца, умиравшего от белокровия. Постоянный томительный страх, поселившийся в семье за семь лет до рождения Судзико. Но зачем кому-либо знать то, что принадлежит ей одной?

Не меняя тона, все так же бесстрастно она принялась рассказывать о своей жизни в США. О том, как старики Иокашима на своей вилле близ Окленда создали уголок Японии. В саду росли цветы и деревья ее родины, слуги и учителя были японцами, японскими были мебель, кухня, книги, картины и даже одежда. Опекуны не жалели денег, им хотелось, чтобы девочка росла японкой и как можно меньше общалась с внешним миром. Вначале Сузи воспринимала свою жизнь в «искусственной Японии» как нечто само собой разумеющееся. Но годам к четырнадцати она стала тяготиться ролью любимой игрушки двух стариков. Ей стало казаться, что супруги Иокашима тешатся умилительным спектаклем — и только.

— И тогда я, — с улыбкой закончила Сузи, — дала себе слово удрать. Как только исполнилось восемнадцать, я навсегда простилась с опекунами. Деньги они дали. Сразу поступила в Калифорнийский университет и в два счета стала самой что ни есть стопроцентной американкой.

Сузи небрежным щелчком отшвырнула сигарету.

Курт слушал девушку и смотрел на океан, который тяжело плескался под самой верандой. Наблюдая, как старательные волны облизывают берег, Курт думал о том, что прибрежная полоса, наверное, самое чистое место в мире. Хорошо бы вот так же помыть всю землю, которая не мылась со времен всемирного потопа.

Он был рад, что к Сузи вернулось ее обычное настроение, хотя и понимал, что она вновь отодвинулась от него на ощутимую дистанцию. Но такую Сузи он знал давно, с такой ему было легко и просто.

— Ну, и как вы себя чувствуете в новой роли? — иронически спросил он. — Я имею в виду стопроцентную американку.

— Великолепно! — Сузи засмеялась… — В полном соответствии со стандартом. Женщина первой страны мира должна быть счастлива — и я счастлива. Кстати, теперь, поскольку мы живем в республике всеобщего счастья, я счастлива уже в квадрате. Женщина первой страны мира должна уметь тратить деньги — я научилась, истратив все, что у меня было. Зубы у меня — не придерешься, прическа — ультра си, вот, собственно, и все. Остальное — мелочь.

— Счастье, счастлив, счастлива, — проворчал Курт, поудобнее устраиваясь в шезлонге. — Ну до чего мы любим эти слова! Вот вы иронизируете, а, видимо, совсем не прочь отведать какого-то другого счастья. Такого, которое вы считаете настоящим. А по мне, в этом слове вообще нет смысла. Слово есть, а никакого понятия под ним нет.

— Ого! — Сузи вопросительно подняла брови. — Кажется, на моих глазах будет сокрушен главный идеал человечества. Подвиг, достойный Геракла, Ну-ну…

— А вы не смейтесь. Лучше попробуйте вообразить себя счастливой…

— Зачем же воображать? Я вам сказала, что счастлива. Вот и берите меня за образец.

Ульман махнул рукой.

— Я говорю серьезно. Вот вы произнесли сакраментальную фразу: идеал человечества. Ну, представьте, что вы достигли этого идеала, каким бы он ни был. Дальше что? Стремлений нет, желаний нет, тревог и волнений — тоже. Все. Ваш жизненный путь окончен. Так, что ли? Тогда чем же счастье отличается от смерти?

— Занятно! — Сузи повернула к нему голову. — Кстати, в литературе встречается и такое: счастье — это смерть. Вернее, наоборот: смерть — счастье. Впрочем, я точно не помню.

— Неважно. Это совсем другое. Я говорю о том, что счастье — призрачный, ложный идеал. По крайней мере, до тех пор, пока люди останутся людьми. Я считаю, что чувствовать себя счастливым — противоестественно и вредно. Минутная острая радость — да! Чувство удовлетворения сделанным — да! Все это я сам ощущал и готов признать право человека на подобные эмоции. Но постоянная блаженная одурь либо достаток еды и зрелищ, которые зовутся счастьем, — унизительны…

— Вы не правы, Курт, — негромко сказала Сузи, и на этот раз Курт не уловил в ее голосе ни иронии, ни спокойствия. — Наверное, все не так просто. Я не буду возражать, я прочту вам маленькое старинное стихотворение поэта моей родины, можно?

И, глядя в глаза Курта, Сузи тихо произнесла:

Ульман снисходительно фыркнул.

— «Синяя птица», которая не дается в руки… Звучит красиво. Но только и всего.

Сузи не отозвалась. Приложив ко лбу ладонь, она с интересом смотрела в сторону моря. Там, огибая остров, медленно шло небольшое судно.

— Чей это флаг, Курт?..

— Любопытно, — пробормотал Ульман, — что-то незнакомое. Не разберешь…

Сузи встала и сняла со стены бинокль.

— Попробуйте так, — сказала она, протягивая его Курту. Поднеся бинокль к глазам, Ульман присвистнул.

— Вот так штука — озадаченно произнес он. — Флаг-то советский!..

Через десять минут прямо по курсу «Иртыша» показалась темная полоска земли.

Хотя фигуры солдат с автоматами были достаточно красноречивы, хотя за штурвалом стоял чужой человек в черно-желтой одежде, Андреев в глубине души еще надеялся, что все обойдется. Надо только не терять выдержки. Кто бы ни были эти наглецы, им придется считаться, что над кораблем флаг Советского Союза.

— Александр Михайлович, — тихонько сказал Щербатов. — Попробуйте пройти к команде. Надо бы успокоить людей. Меня вряд ли пропустят.

Андреев хотел спуститься с капитанского мостика, но дорогу ему преградил солдат.

— Go back! — холодно приказал он.

— Что значит «назад?» — возмутился Андреев. — Я начальник экспедиции.

— Go back! — уже с угрозой повторил солдат и тряхнул автоматом.

Андрееву ничего не оставалось, как вернуться.

Берег приближался. Уже можно было различить угрюмые, нависшие над водой скалы, густо-зеленую пелену тропических зарослей. Остров казался диким и зловещим.

Андреев тронул Щербатова за рукав:

— Как вы думаете, кто это такие?

— Пираты.

— ??

— Вы читали о мадам Вонг? Я думаю, что мы имеем дело с чем-нибудь подобным.

Андреев немного подумал.

— Но… Вы все-таки пояснее. Почему вы так считаете? Может быть, таможенный досмотр?

Капитан отрицательно покачал головой… — Нет, нет, Александр Михайлович!.. Мы были в открытом море — при чем тут досмотр? И еще: вы обратили внимание, что на вертолете не было опознавательных знаков? А стрельба, а их бесцеремонность, словно они совсем не заботятся о последствиях? Нет, Александр Михайлович, это захват.

— Что же делать? — мрачно спросил Андреев.

Капитан промолчал.

Корабль подходил к берегу. Вблизи остров казался еще более насупившимся и негостеприимным, чем издали, он подплыл окруженный тишиной, как тайной. Вдруг «Иртыш» резко повернул к берегу, словно собираясь врезаться в выступающий утес. Минута — и корабль оказался в небольшой уютной бухте, глубоко упрятанной среди скал.

— Вот вам еще доказательство, — сквозь зубы процедил капитан. — Конечно, пираты. Мимо такой бухты, в двух шагах пройдешь — не заметишь. М-да… Найти нас теперь будет сложно.

«Иртыш», управляемый умелой рукой, медленно входил под своды просторного грота. В глубине каменистой ниши виднелся причал. На нем суетились люди. Около полусотни солдат в желто-черных рубахах выстроились вдоль пирса.

Едва «Иртыш» пришвартовался, на его борт поднялся высокий сухопарый человек в белой рубашке и защитного цвета шортах. На вид ему было лет пятьдесят.

Человек легко взошел на капитанский мостик. Оттуда ему был виден весь корабль, и его видели все.

— Господа! — произнес он по-английски. — Вы задержаны пограничной службой республики Фрой. Причина — вторжение в ее воды. После выяснения обстоятельств, связанных с этим печальным инцидентом, вам будет предоставлена возможность продолжать плавание. Но пока прошу покинуть корабль и последовать в приготовленную вам гостиницу.

Английский на «Иртыше» знали многие. Сразу же поднялись возмущенные голоса:

— Вы сошли с ума!

— Не имеете права!

— Что он там лопочет?

— Вы за это ответите!

— Товарищ капитан, объясните ему!

— Это произвол, — резко сказал капитан. — Мы протестуем! Наш корабль находился в нейтральных водах. И мы не знаем никакой республики Фрой.

Сухопарый человек усмехнулся.

— Не станем пререкаться, господа. Я уже сказал, что будет проведено расследование. Тогда все и выясним.

— У нас нет ни времени, ни желания участвовать в ваших расследованиях, — твердо возразил Щербатов. — За нами нет нарушений.

Лицо незнакомца поскучнело.

— Ваши возражения ни к чему не приведут. Я вынужден приказывать: постройте команду и организованно сведите на берег. Иначе применим силу.

Андреев и Щербатов переглянулись. Моряки, сгрудившись на палубе, не сводили с них напряженных глаз. Андреев заметил, что кое-кто отстегнул пояс с тяжелой пряжкой и обмотал им руку.

— Скажите, — Николай Иванович все еще не терял хладнокровия, — вы отдаете себе отчет в происходящем? В последствиях?

— Да! — отрезал незнакомец.

Капитан окинул взглядом корабль, оценивая обстановку. Картина была неутешительной. С трех сторон моряков обступили автоматчики. Принимать бой бессмысленно: перестреляют. Может, они этого и добиваются — вызвать столкновение и расправиться с командой? Видимо, так же думал и Андреев. Поймав взгляд капитана, он еле заметно пожал плечами.

А экипаж ждал. Щербатов видел, как подобрались и посерьезнели люди. И понял: отдай он сейчас приказ, никакие автоматы не испугают.

Он шагнул вперед, взялся за поручень. Сказал как можно спокойнее:

— Товарищи! Похоже, это провокация. Больше выдержки. Помните, что бояться нечего, мы граждане СССР.

Краем глаза он увидел, что незнакомец наблюдает за ним. «Видимо, знает русский, — подумал Щербатов. — Ну, и черт с ним…»

Он не ошибся: Гейнц достаточно знал русский язык, чтобы понять, о чем говорит капитан. Первым желанием его было прервать Щербатова. Но, секунду подумав, он переменил решение. Гейнцу было ясно: капитан на эксцессы не пойдет.

Конечно, проще всего было уничтожить корабль вместе с командой. Но это самое простое было для него неприемлемым. Если какая-нибудь случайность заставит бить отбой, тогда ему крышка. Ответственность за политическую авантюру — это одно. А за убийство десятков советских граждан… Гейнц гнал от себя эту мысль. И все же он точно знал: если команда не подчинится, он пойдет на все… Но лучше бы до крайностей не дошло.

Всего этого не знал и не мог знать капитан Щербатов. Но благоразумие подсказало ему: сейчас главное — выиграть время, сдержать страсти, не допустить столкновения. Как только на Родине узнают об их судьбе, наглым молодчикам не поздоровится.

И он уверенно повторил:

— Не поддавайтесь на провокации, товарищи!

Да, конечно, выдержка и дисциплина… Но сам Щербатов вскоре убедился, что призывать значительно легче, чем следовать призыву. Когда здоровенные парни с автоматами двинулись сквозь толпу моряков, расчленяя ее на группы, а затем стали сгонять их на берег, капитан с тоской подумал: а вдруг он ошибся?

А когда к нему подошел один из молодчиков и стал деловито ощупывать карманы, Щербатов почувствовал, как кровь бросилась в лицо.

— Спокойно, Николай Иванович, — Андреев, внимательно следивший за капитаном, взял его за руку. Невесело улыбнулся. — Снявши голову, по волосам не плачут.

Капитан молча отвернулся.

…Их вели около часа, и на протяжении всего пути они ничего не увидели, кроме однообразных тропических зарослей, сдавивших с обеих сторон травянистую ленту дороги.

Впереди, сзади, по бокам шагали автоматчики. Маленький чернявый офицер с голубыми нашивками в виде двух перекрещенных оливковых ветвей суетливо бегал вдоль колонны.

Моряки шли молча. Все отчетливо сознавали, что положение скверное, и, возможно, надо готовиться к худшему. Впрочем, в самом начале пути произошел эпизод, который вселял кое-какие надежды…

А случилось вот что. После того как они покинули территорию порта, колонну погнали ускоренным шагом. Охранники обступили ее почти вплотную и, чуть что, не стесняясь, тыкали в спины людей автоматами. Неизвестно, в самом ли деле у Коршунова развязался ботинок или он все обдумал заранее, но, так или иначе, Геннадий, шагавший рядом с Ингой, вдруг отстал, присел на корточки и принялся возиться со шнурками.

К нему тотчас подскочил один из конвойных, плотный, длинноволосый парень, и что-то злобно выкрикнул. Коршунов пожал плечами и показал на ботинок. Длинноволосый ткнул его стволом, и Коршунов упал на дорогу. Он тут же встал и, не говоря ни слова, с размаху двинул солдата по уху. Тот выронил автомат и свалился. А Геннадий, даже не взглянув на упавшего, как ни в чем не бывало снова склонился над ботинком.

На мгновение все оцепенели. Офицер срывающимся голосом что-то скомандовал, и солдаты вскинули автоматы. Замерли и моряки, готовые немедленно броситься на помощь мотористу. Андреев быстро взглянул на Щербатова, и ему показалось, что тот обрадовался наступлению развязки. Да и у самого Андреева метнулась мысль: будь что будет.

Но ничего не случилось. Ни один из желто-черных не подошел к Геннадию. А тот, неторопливо зашнуровав ботинок, выпрямился, флегматично взглянул на ощетинившуюся шеренгу солдат и, перешагнув через лежащий на пути автомат, подошел к своим. Моряки сразу расступились, пропуская его в середину.

— Молодец, Генка, — взволнованно шепнула Инга.

Колонна двинулась дальше. Однако теперь конвоиры держались от моряков на почтительном расстоянии.

— Проволока! Смотрите, колючая проволока! — вдруг закричал Костя Феличин, шедший в первой шеренге. — Товарищи, это концлагерь!

Строй как по команде остановился, загудел. Взметнулись злые голоса…

— Ну вот, притопали!

— Хороша гостиница!

— Концлагерь на сто процентов.

Чепрасов, обернувшись, крикнул:

— Товарищи! Нас обманули. Не пойдем в лагерь!

— Не пойдем!

Щербатов и Андреев вышли из толпы и направились к офицеру.

— Куда вы нас привели? — в упор спросил Андреев. — Нам было сказано, что экипаж проведет несколько дней в гостинице. Это вы называете гостиницей? — Он кивнул на запрятанные среди каменных глыб постройки, похожие на длинные бараки.

— И как понимать колючую проволоку? — добавил капитан Щербатов.

Офицер усмехнулся:

— А чем не гостиница? Не понимаю вас, господа…

— Не кривляйтесь, — отрезал Андреев. — Мы в лагерь не пойдем. Требуем возвращения на корабль.

Офицер пожал плечами.

— Не имею права.

— В таком случае мы возвращаемся сами!

Офицер встревоженно переводил взгляд с одного на другого.

— Но поймите, господа, — почти выкрикнул он. — Я не имею права нарушить приказ!

— В чем дело, Крафт? — раздался повелительный голос.

Из проходной вышел пожилой седоватый человек в белом, спортивного типа костюме, с усиками, словно приклеенными к губе. — Что вы торгуетесь? Почему люди не на месте?

— Протестуют, господин координатор! Требуют возвращения на корабль, — вытянувшись, отрапортовал офицер.

— Вот как! На корабль! — Человек с усиками насмешливо оглядел моряков. — Требуют!..

Он повернулся к Андрееву и Щербатову.

— Мне кажется, господа, вы не понимаете своего положения. Вы ничего не можете требовать, ваши протесты ничего не изменят. Вы нарушили территориальные воды республики Фрой. До тех пор, пока не будет определено, почему вы это сделали, будете находиться здесь.

Андреев открыл было рот, но тот, не дав ему заговорить, махнул рукой.

— Все! Все! — И офицеру: — Ведите! Не подчинятся — стреляйте! Без предупреждения!

Ни на кого больше не взглянув, человек с усиками скрылся в проходной.

Андреев и Щербатов вернулись к морякам. Инга схватила за руку Андреева.

— Александр Михайлович! Что же будет?

— Не волнуйся, Инга. Ты только помни, кто мы и откуда. Все кончится хорошо, я уверен.

— Мы-то помним, — мрачно сказал Феличин. — А вот помнят ли они… Вот что неясно.

— Не беспокойся, парень! — подал кто-то голос. — Помнят. Наглость-то, она бывает и со страху.

В лагерь пропускали по одному. Два солдата тщательно обыскивали моряков. Офицер придирчиво рассматривал каждую вещь, будь то зажигалка или расческа.

Как ни интересно было Тому, слушать, что говорит президент, но еще интереснее было смотреть на хозяина. Впервые он видит, что Джонатан Брэгг ходит перед телевизором, уткнувшись взглядом в экран. Пусть скажет теперь, что Том зря оторвал eго от дел.

— Итак, дорогие фроянцы, в нашей республике появились гости. И хотя жить они будут пока в отдельном помещении, их появление среди нас — вопрос времени. Выражаясь образно, это что-то вроде барокамеры для водолазов. Дадим нашим гостям немного привыкнуть, освоиться — и милости просим в нашу республику Фрой. — Президент радушно улыбнулся и развел руками, словно желая обнять всех гостей сразу.

Брэгг неожиданно встал, взволнованно заходил по комнате. Его тонкие губы что-то шептали, пальцы нервно теребили край мягкой куртки. Потом он остановился, ожесточенно потер лоб, подумал. Поднял трубку телефона.

— Доктора Ольпинга… Да-да, немедленно… Все равно… Я говорю вам — не-мед-лен-но!

И через полминуты:

— Добрый вечер, сэр… Брэгг… Спасибо, но я… Вы слушаете Карповского, Алек? Чудовищно! Как ерунда? Мм… Но я, в конце концов, не об этом — если надо, то… Минутку, Ольпинг, но среди них Андреев, ученый. Я знаком с ним по Марсельскому конгрессу. Да, океанограф, видный. С ним так нельзя. Ну, хорошо, хорошо, не будем спорить, Алек. Я прошу вас об одном — поговорите с Вальтером. Считайте, что это моя просьба, большая просьба Ольпинг… Что, заставите? Ну, захотите, прошу вас… Меня коробит, когда с учеными обращаются, как бог знает с кем. Алло, Ольпинг! Куда вы пропали?

— А сейчас наш долг, дорогие фроянцы, не мешать гостям привыкать. Не устраивать вокруг их прибытия ажиотажа, не толпиться вокруг их коттеджа, словно у зверинца. Вы же сами отлично понимаете, что это не может им понравиться и создаст превратное мнение о гражданах нашей республики. Поэтому и только поэтому Высший совет республики вынужден запретить с сегодняшнего дня появляться в районе расположения наших гостей. Не будем назойливы, друзья мои… — В голосе президента послышались интимные нотки.

Ульман с сомнением посмотрел на экран. «Только поэтому». Странное дело: все запрещения, существующие в республике, преследуют исключительно благородные цели. Волны благородства захлестывают остров. Эдак и захлебнуться недолго.

Вот и еще одна волна. И снова благородство высшего сорта.

А в целом — темное дело. Они что, эти русские, пожелали остаться в гостях на острове? Что-то непохоже на русских. А если не пожелали, то уж будьте покойны, господин президент, — неприятностей не оберетесь.

Ульман задумчиво постучал по столу зажигалкой.

Где же зарыта собака? Неужели они до того зарвались, что считают возможным увлечь своими идеями целый экипаж иностранного корабля? Невероятно. А может быть, силой захватили? И это вряд ли. Даже Карповский не решится пойти на конфликт с Советским Союзом.

Но тогда что же? Как ни крути, а логики никакой.

О’Нейлу надо было спешить на смену, но президент все еще продолжал говорить. А событие было не из таких, чтобы не дослушать до конца. Однако, слава богу, Карповский, кажется, начал закругляться.

— И не забывайте, друзья, что гости прибыли из цитадели коммунистического мира. Наверное, им может понадобиться некоторое время, чтобы безболезненно окунуться в атмосферу полной личной свободы. Вы помните, что даже многих из нас, явившихся из стран свободного мира, который мы, фроянцы, конечно, тоже не считаем свободным, но который все-таки предоставляет чуть больше прав человеку, — даже многим из нас понадобился определенный период для выпрямления личности, согнутой насилием и нуждой.

О’Нейл задумался. Чего ради приперлись сюда эти русские? У них и дома работы хватает. Неужели из-за идей? Забавно. Может, в самом деле у нас распрекрасная республика? Вон, целыми пароходами начинают являться.

Впрочем, ничего хорошего нет. Сегодня пароход, завтра — два, потом десять. Так ведь скоро и работы не хватит. Остров маленький. Нет, не нравится ему это, не нравится…

— …Итак, друзья, я кончаю. Повторяю, никто не собирается силой задерживать наших гостей. Поживут, осмотрятся — и если не примут нашей республики, тотчас отправятся домой. Но повторяю: мы еще не можем отпускать их сейчас, пока республика не окрепла и нуждается в конспирации. Скоро, очень скоро мы смело взглянем миру в глаза, покажем ему образец подлинной свободы человека — и тогда отпадет надобность в камфуляже, в нашей «мимикрии». Мы сами убедительно и горячо попросим русских гостей рассказать миру обо всем, что они у нас видели, с чем познакомились, что сумели понять.

Президент закончил. Он ласково попрощался — и уже через секунду его место на экране заняла улыбчивая Жаклин. Подмигнув, она щелкнула пальцами:

— Ну, что вы скажете, мальчики? Я думаю, что эту новость следует вспрыснуть. А потом мы с вами потанцуем…

— Все в порядке, Фред. Русские в лагере, особых эксцессов не было. Правда, пришлось слегка припугнуть. — Вальтер сдержанно улыбнулся. — Вот судовые документы.

Он положил на стол пачку бумаг.

— Смотрели? — спросил Гейнц.

— Ничего интересного.

— Да, Фред… — Лицо Вальтера приняло озабоченное выражение. — Думаю, нужно освободить из лагеря ученого. Звонил Ольпинг, закатил дикий скандал. Этот доктор Андреев, оказывается приятель Брэгга…

— М-да… — Гейнц нахмурился. — Ни к чему это. Может, убедить Ольпинга? С Брэггом проще.

— Убедить? — Вальтер иронически поглядел на Гейнца. — Вы возьметесь убеждать Ольпинга? Я — нет!

Веко Гейнца дернулось. Он подумал. Потом нехотя сказал:

— Неприятно. Но ничего не поделаешь. Ссориться с Ольпингом сейчас очень некстати…

Комендант молча слушал и время от времени понимающе кивал. Почему-то Вальтера это раздражало, и он невольно говорил все громче.

— Обстоятельства могут сложиться так, что я подпишу ему «право». Помните, Шульманис, это ровно ничего не значит. Профессор Брэгг не должен переступить черту лагеря. Ни в коем случае! Придумайте любой повод — и откажите.

Комендант снова кивнул. «Как китайский болванчик, — неприязненно подумал Вальтер. — Хоть бы сказал что-нибудь. Солдафон».

Эрих Вальтер был в дурном настроении. Отказ Андреева покинуть лагерь вызвал непредвиденное осложнение: Джонатан Брэгг заявил о своем твердом желании посетить русского коллегу в его коттедже. Если старик увидит, что представляет собой «коттедж», неприятностей не миновать, тем более что его наверняка поддержит Ольпинг. А что этот выкинет, предугадать невозможно. Вся кибернетическая свора в его руках, приходится считаться… Нет, Брэгга сюда пускать нельзя. Надо попробовать уломать русского.

На столе запищал зуммер. Шульманис снял трубку.

— Да, пропустите, — распорядился он.

Сопровождаемый солдатом, в комендатуру вошел Андреев.

Вальтер встал, сделал широкий жест.

— Проходите, проходите, уважаемый доктор… Извините, что вторично беспокою вас. Но мне хотелось бы продолжить наш вчерашний разговор. Итак, вы не передумали?

Андреев нахмурился. Так, значит, разговор о том же. Ладно, теперь он подготовлен лучше. Вчера вечером он рассказал Щербатову, Феличину и Инге о неожиданной милости, которую ему оказали бандиты: по ходатайству Брэгга Андреев получал право оставить лагерь. Разумеется, он пожелал им подавиться этим правом, чем немало шокировал усатого господина. Костя и Инга горячо одобрили его дипломатический дебют, но капитан всерьез огорчился. Он сказал, что по-человечески понимает Андреева, но считает, что Александр Михайлович совершил ошибку. Нельзя было отказываться от возможности получить хотя бы относительную свободу. Выйдя из-за колючей проволоки, он становился во сто крат полезней коллективу. В конце концов Щербатов убедил его, и все же в глубине души Андреев был доволен, что поступил так, как ему хотелось.

А вот сейчас все обстояло иначе. Отказаться — значило бы пренебречь интересами своих. Ладно, милость так милость, с самолюбием он управится. И уже без колебаний сказал:

— Именно так. Передумал.

Вальтер, приготовившийся было к долгим уговорам, опешил.

— Э-э… Очень… хорошо, — протянул он, с сомнением глядя на Андреева.

Андреев с удивлением смотрел вниз. Вертолет не поднялся и на сотню метров, а лагерь уже исчез. Он словно растворился среди монотонных желто-серых песков, усеянных обломками каменных глыб. «Здорово замаскировались», — подумал он.

Координатор по науке Эрих Вальтер — так представился человек, который вел с ним переговоры, — заметил его удивленный взгляд и не без самодовольства сказал:

— Смотрите внимательнее, доктор. Самое интересное впереди.

И точно, вдали показались странные цветовые пятна — два оранжевых круга, опоясанных сине-фиолетовой каймой.

— Наши площади, — прокомментировал Вальтер. — На правой видите? — Административный корпус. Неплохо?

Он осторожно тронул Андреева за локоть.

— Что бы вы ни говорили, доктор, а это тоже искусство. Фантазия у наших гримеров есть. Не так ли?

Александр Михайлович не отвечал: этот человек вызывал в нем брезгливость. Полчаса назад он узнал от Вальтера, что самозванная республика Фрой и пресловутый «остров Пришельцев» — одно и то же, и эта темная, подозрительная бессмыслица усилила чувство тревоги.

Вертолет пошел на снижение — полет продолжался не более пяти минут. Снизу наплывала фантастическая площадь с диковинным зданием-ракетой, с телескопической антенной, похожей на перевернутую гигантскую медузу, с двумя рядами сверкающих дисков — закамуфлированных вертолетов.

— Так, значит, вы настаиваете на встрече с президентом? — будто продолжая разговор, благожелательно произнес Вальтер. — Пожалуйста. Только не понимаю, зачем? Вам же все объяснили.

Гибкая молодая японка, заученно улыбнувшись одними губами, — ее продолговатые глаза оставались внимательными и серьезными, — предложила Андрееву подождать. Легким движением поправила высокую, сложную прическу и скрылась за дверью.

Через несколько секунд ее матовое лицо выглянуло в приемную.

— Господин Андреев, пожалуйста, к президенту.

Александр Михайлович решительно вошел в кабинет.

За длинным полированным столом, уставленным разноцветными телефонами, сидел широкоплечий молодцеватый мужчина лет тридцати пяти с великолепным голливудским пробором, в снежно-белом спортивного покроя костюме.

— Хэлло, док! Как самочувствие? — дружелюбно, но не без юмора произнес он по-русски и непринужденным жестом указал на вычурное кресло.

Андреев продолжал стоять у двери, разглядывая президента фроянскои державы.

«Ишь ты, — с ненавистью подумал он. — Рубаха-парень, весельчак… Ладно».

— Мне уйти, господин президент? — спросила красивая японка.

— Ваше дело, Сузи, — беззаботно ответил Карповский. — У меня от вас секретов нет.

Девушка, мгновение поколебавшись, села на низкий диванчик неподалеку от окна. Андреев по-прежнему оставался на ногах.

— Не хотите садиться? — Карповский издал короткий смешок. — Как угодно. Итак, слушаю, господин ученый. Кажется, у вас к республике кое-какие претензии? Вы чем-то недовольны, не так ли?

Андреев подумал, что лучше будет, если он сразу пресечет намерение этого субъекта вести разговор в развязном тоне.

— Не паясничайте, господин Карповский, — сказал Александр Михайлович, и в голосе его прозвучали недобрые, почти грозные нотки. — Вы знаете, зачем я пришел. Заявляю вполне официально: вы должны немедленно, слышите, немедленно освободить экипаж и возвратить захваченное судно.

— Какой вы скорый, какой несговорчивый! — Упитанное лицо Карповского расплылось в снисходительной улыбке. — Правду говорил Вальтер: вас, коммунистов, убеждать — мертвое дело. А ведь вам уже объясняли: потерпите, и все будет о’кэй. Если кому у нас понравится — милости просим, а нет — счастливого пути. Но не сразу, не сейчас… Мы не можем не считаться с интересами республики, неужели вам это неясно? Ах, как они непрактичны, эти ученые!

Андреев сделал два шага к стене, придвинул кресло и сел лицом к президенту. Ни к чему, решил он, изображать партизана на допросе. Надо проще.

— Как долго вы намерены держать нас в своем логове? — не смягчая резкого тона, спросил он.

— Послушайте, — Серж досадливо поморщился. — Выбирайте выражения, в конце концов, не то я вас, ей богу, снова упеку за проволоку. Вы можете сколько угодно оскорблять меня — у нас, как-никак, свобода слова. Но антифроянских выпадов я не потерплю: это было бы с моей стороны нематриотично. Вы находитесь на территории свободного государства — так уважайте, черт побери, его святыни! Впрочем, я забыл, что для вас, «советов», все, что за железным занавесом, — заведомо плохо. Даже воплощенный гуманизм, даже совершеннейшая демократия… Вы неизлечимы, да-да, неизлечимы… А ведь на острове, куда вы случайно попали, при желании можно увидеть то, о чем мечтали многие-многие поколения.

Карповского понесло. Минут десять, не меньше, он, размахивая руками, с упоением расписывал достоинства фроянских порядков, которые, по его славам, воплотили наиболее светлые идеи Кампанеллы и других великих утопистов. Он говорил, все сильнее распаляясь, говорил искренне, самозабвенно и многословно.

Андреев и Сузи молча слушали его: японка — бесстрастно, Александр Михайлович — с возрастающим интересом. Но интерес был вызван не тем, что говорил велеречивый президент: присматриваясь к Сержу Карповскому, Александр Михайлович пытался определить, что за человек сидит перед ним — параноик, наглый демагог или просто набитый дурак?

— Нет, вы представьте себе, — продолжал краснобайствовать Карповский, — какой высокой ценой нам досталось право строить новое общество, не подвергаясь ничьему вмешательству! Огромные усилия, безумный риск — но все для того, чтобы никто не смог…

— Достаточно, господин президент, — насмешливо произнес Андреев, легонько постучав ладонью по столу. — Вы зря тратите порох, поберегите его для своих фроянцев. Лучше ответьте на вопрос: вы и в самом деле не сознаете, в какой сложный переплет попали, захватив «Иртыш»? Неужели ни у вас, ни у ваших приспешников не мелькнула мысль о расплате?

— Вот как? — Президент ухмыльнулся.

— А я бы на вашем месте, Карповский, не веселился. Честное слово, не стал бы. Положение у вас скверное. Не думаете же вы, что наше правительство посмотрит на захват советского корабля сквозь пальцы? Были б вы скажем, суверенным государством — и то конфликт был бы нешуточный. А ведь вы пираты, вы вне закона. С вами церемониться не станут. Ладно, положим, засадили вы моряков с «Иртыша» за проволоку. Но долго они там все равно не пробудут, сами понимаете. Зато вы и ваши сообщники, Карповский, угодите прямо за решетку, и то в лучшем случае. Что там по международным законам полагается за пиратство, не помните? Не смертная ли казнь, а?

Видимо, слова Андреева попали в цель: глаза Карповского забегали. Однако он мгновенно взял себя в руки. Иронически сощурившись, президент отчеканил:

— На вашем месте, доктор Андреев, я не стал бы угрожать человеку, от которого зависит ваша судьба.

Андреев медленно покачал головой.

— А нам нечего бояться, — сказал он веско. — Нас все равно выручат. А вот на вашем месте я не хотел бы оказаться, это точно.

— Прекратите! — заорал Карповский, бледнея от гнева. — Еще слово, и я вас…

Он замолчал, нервно сжимая пальцами массивную зажигалку.

— Ладно. На этом кончим, — хмуро сказал Андреев. — Поговорили, как меду напились. Итак, повторяю наше требование: «Иртыш» немедленно получает свободу. И предупреждаю заранее: не ждите, что мы станем хранить ваши «марсианские» тайны. Никаких условий, навязанных бандитами, мы не примем, знайте.

— Сузи, проводите! — сухо бросил Карповский, кивнув на Андреева. Самообладание понемногу возвращалось к нему.

Андреев уснул под утро.

Спал он не раздеваясь и недолго — часа три, не больше. Его разбудил тоненький скрип: открыв глаза, увидел, что кто-то внимательно смотрит на него через узкую щель между дверью и косяком.

Александр Михайлович быстро спустил с кровати ноги на пол, сел. В то же мгновение человек исчез. Андреев выждал, затем громко сказал по-английски:

— Войдите! Слышите, вы!

За дверью раздался короткий жирный смешок, и в комнату просунулась гладко выбритая голова. Мясистые щеки, маленький приплюснутый нос, улыбающиеся губы — воплощенное добродушие смотрело на Андреева веселыми глазками.

— Доброе утро, господин доктор, — громко, с ласковыми интонациями произнес по-русски загорелый толстяк, переступая порог. — Мое имя Арнольд Вацек… Господин Вальтер обещал прислать вам гида — ну вот, я и есть ваш гид… И немножко — опекун.

Толстый человечек лукаво рассмеялся, отчего его глазки сразу превратились в щелки, и, не ожидая приглашения, опустился на ближайший к двери стул. Скрестив короткие ножки, он торопливо полез в карман, достал сигареты и щелкнул по коробке пальцем:

— Можно? — и, протягивая пачку. — Закурите? Или натощак, хе-хе, не употребляете?

Андреев с холодным интересом рассматривал развязного субъекта, который держался с нагловатой фамильярностью.

«Значит, этот будет моей тенью, — подумал он. — Скользкий тип. И хитрый, по глазкам видно, хитрый».

Вацека не смутило откровенное пренебрежение к его особе: Андреев даже не взглянул на протянутую пачку. Он с удовольствием затянулся дымом и продолжал беззаботно болтать.

— Вы, господин Андреев, напрасно, право, напрасно вы так сердитесь. Ну, поживете немного на острове, ну, поскучаете без своих. У нас много интересного, ужасно много необыкновенного. Разве не любопытно? Посмотреть, как другие живут, а? Раз уж попали, раз уж секреты наши узнали, так не торопитесь теперь, будьте философом…

— Ладно, — сказал Андреев, вставая. — Там посмотрим.

«Брэгг… — вспомнил он. — Сразу к нему. Если он не заодно с этой шайкой, кое-что прояснится. Возможно, Брэгг и подскажет выход…»

Будто угадав его мысли, Вацек неожиданно заговорил о Брэгге:

— Вы, конечно, знаете, кто за вас ходатайствовал? — Толстяк покровительственно ухмыльнулся. — Эх, ученые, ученые, всегда-то они друг за друга… Дружный народ, люблю!

Внезапно Андреев переменил решение. Нет, к Брэггу он пойдет позже. Надо сначала осмотреться. Прогуляться по острову. Вместе с этим типом, конечно. Он все равно не отстанет.

Подойдя к умывальнику, который белел в глубине ниши, Андреев отвернул кран и сунул лохматую голову под струю. Солоноватый привкус на губах подсказал, что вода морская. Из умывальника торчал еще один кран, поменьше. Андреев отвернул и его: полилась тоненькая струйка пресной воды. С наслаждением напившись, Александр Михайлович снял с крюка куцее полотенце и, вытирая лицо и голову, стал односложно расспрашивать Вацека о нем самом.

Тот отвечал охотно, с болтливой откровенностью, загромождая рассказ хламом подробностей. Андрееву пришлось выслушать историю бедного сироты, который рос в семье чешских чикагцев и на собственной шкуре испытал, как горек чужой хлеб. С особым самозабвением Вацек говорил об огромном упорстве, с каким он добивался заветной цели — стать парикмахером высокого класса. Он и здесь, на острове, работает по своей специальности, его все ценят и уважают.

Они вышли из домика и двинулись по широкой, гладко прикатанной тропе, которая петляла в высоком кустарнике, похожем на европейский орешник. Но вот за очередным поворотом мелькнули какие-то здания.

— Наш городок! — воскликнул Вацек.

Андреев молча кивнул.

— Э-э, нет, его вы не видели, доктор, — заулыбался преуспевший сирота. — Вы были у господина президента в А-корпусе, в Административном городке. А это — Городок Умельцев, так сказать, жилой массив…

Александр Михайлович с любопытством разглядывал уродливые, чернильного цвета растения, за которыми просматривались приплюснутые, похожие на дзоты домики. Сорвав нависшую над тропинкой ветку, он увидел на ней крупные бугристые наросты и заметил, что узкие листья необычно окрашенного дерева неодинаковы по величине и по форме. Похоже было, что растения поражены какой-то болезнью, однако листья и ветви были сочными и крепкими.

— Господин Брэгг — настоящий волшебник, — не без хвастливой гордости произнес парикмахер. — Вы посмотрели бы, что у него в оранжерее — ой-ой!..

Андреев не отозвался. «Так оно и есть, — подумал он, — это все Брэгг. Скверно. Значит, рассчитывать на него не стоит. Только зачем ему понадобилось связываться с этой бандой? Просто не верится. Впрочем, может быть, его шантажируют и он вынужден… М-да… Непохоже. У него здесь вес, это ясно, Иначе бы не выпустили из лагеря…»

Александр Михайлович шагал крупно, и Вацеку поспевать было нелегко. Несмотря на то, что солнце еще только-только проглянуло над верхушками деревьев, от утренней прохлады не осталось и следа: влажная тропическая духота с каждой минутой все гуще пропитывала воздух. Вацек взмок, ручейки пота бежали за воротник грязноватой рубашки, и они раздражали его не меньше, чем упорное молчание Андреева. Разочарованно сопя, парикмахер часто вытирал лицо и шею платком и уже не делал попыток заговорить.

Но когда они поравнялись с первым же плакатом, глянувшим на них из-за расступившихся деревьев, Вацек не выдержал.

— Звонко сказано, а? — воскликнул он, протягивая руку в сторону броской надписи, сделанной на большом куске хлорвиниловой пленки:

Андреев крякнул. Да-а… Такое поискать. Примитивная демагогия. Впрочем, и вчерашние разглагольствования господина президента были не лучше. Видно, таков уж здесь стиль.

— Господин Андреев, — жалобным тоном произнес Вацек, — неплохо бы попить чего-нибудь прохладненького. Тут совсем рядом, видите — слева терраска…

Андреев пожал плечами — отчего ж? — и повернул в сторону опутанной лианами террасы. Приблизившись, он впервые за сегодняшнее утро увидел людей: три неподвижные фигуры напряженно склонились над чем-то, похожим на низкую тумбочку. Когда Андреев и Вацек проходили мимо них, направляясь к автоматам с прохладительными напитками, эти трое даже не повернули головы.

— Чем они заняты? — спросил Андреев, беря из рук парикмахера запотевший стакан.

Вацек пренебрежительно наморщил облезший нос.

— Терпеть не могу, — сказал он нехотя. — Электрическая рулетка. Между прочим, бесплатная. Ставок не делаешь, а выиграть можно десять тысяч. Набрал три пятизначных числа — и готово. Только, хе-хе, знать бы, каких именно… Там встроен какой-то датчик случайных чисел, и если, значит, совпадет, то и… Есть у нас такие, что по нескольку часов не отходят. Дурная привычка, азарт.

— А выигрывали? — поинтересовался Андреев.

— Было… Раза три-четыре, — кисло ответил Вацек. — Идемте на площадь, вот где есть что посмотреть…

Они спустились с террасы и направились по хорошо замаскированной сверху аллее в сторону густого скопления одинаковых занумерованных домиков. Там, за ними, окаймленная сине-фиолетовыми джунглями, расположена, как объяснил Вацек, площадь Гармонии — одно из наиболее оживленных мест островной республики Фрой.

Несмотря на то, что Андреев, совершая экскурсию по острову, нигде не задерживался подолгу, к полудню он успел познакомиться лишь с небольшой частью республики — главным образом с площадью Гармонии и Городком Умельцев. Однако за эти несколько часов Александр Михайлович получил довольно полное представление об образе жизни среднего фроянца, а точнее — о его быте, его отдыхе и развлечениях.

Зная от Вацека, что рабочий день на острове продолжается восемь часов, и наблюдая за тем, на что тратят оставшуюся часть суток фроянцы, Александр Михайлович пришел к выводу, что главная забота каждого островитянина — убить время. Пожалуй, только знаменитый центр развлечений — Нью-Йоркский Луна-парк мог бы соперничать с республикой в обилии и разнообразии заведений, помогающих людям избавиться от нескольких свободных часов, которыми перемежается время работы и сна. Особенно много было здесь, на обочине оранжевой площади, игральных автоматов — и не только уже известных ему электрорулеток, но и всяких других: от автомата-дуэлянта, стреляющего мыльной струей, до механического партнера для игры в шашки. Пожалуй, не меньше здесь было кабинок со стереоскопическими установками и маленьких, рассчитанных на 10–15 зрителей, будок-кинотеатриков. А на территории Городка Умельцев разместилось около десятка музыкальных автоматов, несколько тиров, три или четыре малых тараканьих ипподрома и один большой — с десятью дорожками.

Фроянцы без особой охоты предавались столь многообразным удовольствиям. То ли они уже приелись, то ли влияла одуряющая жара. Большинство людей слонялось по аллеям вокруг площади, явно не находя себе места.

И только во всех трех барах, носящих пышные названия — «Мечта матриота», «Гражданское чувство» и «Свободный фроянец», — народу было порядочно: Андреев с Вацеком заглянули в каждый и не сразу нашли свободный столик.

Потягивая резкое ледяное пиво, Андреев внимательно прислушивался к разговорам за соседними столиками. Ему хотелось хоть немного понять этих людей, покинувших родину ради… Вот именно, ради чего? Он не мог поверить, что люди принимают за чистую монету все, о чем кричат бредовые агитки господина Карповского.

Но как он ни напрягал слух, ничего любопытного не уловил. Вялые разговоры о качестве пива, о проклятой жаре, о каком-то парне, который выиграл какое-то пари, не представляли интереса.

После полудня они побывали еще в нескольких местах, но увидеть Андреев смог немногое. То и дело перед ними, будто из-под земли, возникали вооруженные фигуры в желто-черных рубахах — хранители покоя, как называл их Вацек. Они требовали предъявить им «право», то есть пропуск, и не желали вступать в разговоры. Приходилось поворачивать обратно. Что-то слишком уж часто мелькали на этом счастливом острове полосатые рубахи.

Часам к четырем истомленный зноем и вконец обессилевший толстяк стал проявлять строптивость. Он наотрез отказался провести Андреева к лагерю моряков с «Иртыша», воспротивился желанию русского осмотреть порт. Когда Андреев предложил пересечь весь остров с запада на восток или с юга на север, парикмахер решительно восстал. Тем более что, по его словам, на север все равно не пустят: там безлюдная зона, зараженная не то холерой, не то тропической лихорадкой. Андреев посмеялся над наивностью Вацека: если там нет людей, то нет и болезней, но гид был непреклонен.

Измученные, брели они назад, когда вдруг откуда-то сбоку раздался пронзительный, высокий звук сирены.

— Тревога! — Завопил Вацек, с неожиданной силой хватая спутника за руку. — Скорее в кусты! Прячьтесь!..

Андреев увидел, как шарахнулись и исчезли в зарослях подвыпившие парни, которые маячили впереди. А через минуту в сторону площади промчались два приземистых паукообразных существа размером с большую собаку.

В небе раздался тихий свист. Александр Михайлович задрал голову: сквозь прогалину в зеленой крыше деревьев он на одно мгновенье поймал взглядом блестящий диск, с огромной скоростью взмывавший вверх.

Рядом часто и глубоко дышал Вацек. В его глазах застыл неподдельный страх.

Новое знакомство не обрадовало Андреева. Во-первых, он рассчитывал поговорить с Брэггом наедине и потому пришел к нему только под вечер. А во-вторых… Самоуверенность и желчность Курта Ульмана раздражали его. Но Андрееву вовсе не хотелось ссориться с местными учеными. Он рассчитывал на их помощь или, по крайней мере, на правдивую информацию о том, что происходит на острове.

А разговор не клеился. Получалось что-то среднее между диспутом и обыкновенной ссорой.

Началось с того, что Андреев, убедившись, как мало его собеседники знают об истинном характере лжекосмической авантюры, спросил: что же тогда заставило их принять в ней участие? Брэгг, несколько смутившись, стал было говорить о финансовых затруднениях, но Ульман, бесцеремонно прервав старого англичанина, задал контрвопрос: а почему бы им, собственно, и не принять участие?

Андреев удивился: неужели надо объяснять? Если человек что-то делает, он, видимо, должен знать, зачем это нужно.

Ульман дернул подбородком.

— А не все ли равно? Как хотите, так и называйте. Например, для прогресса, для цивилизации. Или — для истории, так звучит совсем красиво.

Андреев уставился на Ульмана.

— Для истории? Вся эта клоунада?

— При чем тут клоунада? Мы решаем свои задачи, и нам этого вполне достаточно.

— Но ведь плодами ваших исследований пользуются…

Ульман махнул рукой.

— А… оставьте! Сладкий идеализм: благородные ученые работают на добродетельное общество, и благодарное общество с радостным визгом принимает их дары. Вы отлично знаете, что плодами науки всегда пользовались политиканы. На каждом этапе истории. Наполеон, прогнав Фультона с его пароходом, потерял корону. Нынешние политики таких ошибок уже не совершают. Научились. Гейзенберг, если помните, успешно работал при трех режимах, в том числе и при фашистах.

Андреев стал понимать.

— Так вы считаете, что наука может служить любым целям? На правах наемника, да?

— Что значит — служить? Никому она не служит. Она сама по себе. Другое дело, что в ее практических результатах всегда кто-нибудь заинтересован. Египетские фараоны умели пользоваться плодами науки не хуже нынешнего Пентагона. Или вашего Министерства обороны. Между прочим, Архимеда финансировал сиракузский тиран. Что из этого? Перестал он быть Архимедом, что ли?

Андреев почувствовал, что начинает злиться.

— Мы говорим о разных вещах, господин Ульман. Наука — понятие отвлеченное. Уточним терминологию: речь идет о людях науки, об ученых. Одни предпочитают работать, скажем, над изобретением новых газов, другие — над новыми противогазами. Неужели вы не видите разницы?

Ульман усмехнулся.

— Никакой. И тот и другой — химики. У каждого свой круг специальных проблем. Нелепо винить ученого, если кто-то злоупотребляет его открытиями. «Полезной» и «вредной» науки не бывает. Я имею в виду, разумеется, точные науки, а не… — Ульман покрутил в воздухе пальцем. — А не демагогию.

— Одну секунду!.. А этот помешанный на войне ядерник Теллер — он тоже занят «наукой для науки»? А лагерные медики вроде Менгеле, они что, чистой науке служили, а не нацизму? Я уж не говорю о целых институтах, которые служат корпорациям и концернам, — им-то уж вряд ли приходится заниматься чем-либо иным, как только оправдывать деньги, затраченные на них господами.

Ульман зааплодировал.

— Браво, господин, пардон — товарищ Андреев! Вполне подходящий случай произнести одну из ваших коммунистических доктрин. Итак, видимо, только в вашем замечательном обществе ученые абсолютно свободны? Они, конечно, не находятся под контролем политики?

Андреев, сдерживая раздражение, спокойно сказал:

— Как же вам ответить, господин Ульман? Наших доктрин вы не любите. А я могу ответить вам только доктриной, потому что, во-первых, она отражает истину, а во-вторых, является моим собственным убеждением. Зачем же я буду отказываться от нее? Чтобы угодить вам?

Ульман слегка смутился.

— Мне это совершенно не нужно. Я хочу знать, что вы думаете.

— Извольте. Вот вам ответ: я считаю, что в разумно устроенном обществе наука служит передовым гуманистическим идеям. В свою очередь, ученые в таком обществе сознательно, с чувством гражданского и человеческого долга служат науке. Все гармонично. И естественно.

— Ваше общество вы считаете разумным? Ульман искоса взглянул на Андреева. Тот неторопливо прихлебнул кофе.

— Да.

Ульман швырнул в пепельницу сигарету. В глазах его светилось торжество.

— Прекрасно, господин доктринер. Прекрасно! Тогда объясните мне, как же получилось, что в вашем разумном обществе в сороковых годах кибернетику объявили идеалистической чушью? Разгромили генетику, травили выдающихся биологов. А результат? Заморозили биологию на добрый десяток лет. Как это случилось, а?

Андреев аккуратно поставил чашку на стол, встал, прошелся по веранде. Брэгг и Ульман, полуобернувшись, с интересом смотрели на него. Хотя Брэгг и не принимал участия в споре и даже испытывал некоторую неловкость, как хозяин дома, в котором совершено нападение на гостя, Александр Михайлович чувствовал, что Брэгг на стороне Ульмана. Чего добивается этот немец? Зачем он затеял бесполезный спор? Бравирует своей незаурядностью, оригинальностью суждений? А может быть, это его искренние убеждения. Так или иначе, отвечать надо. Он решил говорить начистоту. Остановился перед столиком.

— Вы задали трудную задачу, господин Ульман. Честно говоря, вспоминать о тех временах не хочется. Но что же делать… Такое было. Попробую объяснить. Кто-то из великих сказал: наши недостатки — продолжение наших достоинств.

У нас в стране науке придают такое огромное значение и оказывают ей так много внимания и заботы, что, согласитесь, люди имеют право от нее и многого требовать. Иногда эти требования даже превышают возможности науки. Вы знаете, какими фантастическими темпами развивалась наша экономика. А наука — вернее, кое-какие ее отрасли — по мнению некоторой части людей, топталась на месте, не отзывалась на злобу дня. Хотелось сразу многого. Хотелось поторопить, расшевелить, убрать с дороги все, что мешает. Вот так случилось и с биологией. Что могли предложить генетики в сороковых годах? Одни полутуманные идеи. А стране нужен был прежде всего хлеб. Тут агроном козырнул гроздьями ветвистой пшеницы. Это был убедительный аргумент. Ему поверили. И ошиблись. Что ж, разве разумное общество застраховано от ошибок? Но все это — ошибки разумного общества. И я в принципе разделяю мысли Джона Бернала: автономия науки, независимость ее от общества — нелепость.

Он замолчал, ожидая, что сейчас, последует новая атака. К его удивлению, Ульман, внимательно выслушав Андреева, только пожал плечами.

— Ваше право думать так, а не иначе, — сказал он миролюбиво. — По-моему, нелепость — вдохновение по заказу. Вы ссылаетесь на Бернала, я — на Гексли. Видеть своей целью лишь практические выгоды для кого-то? Меня этим не соблазнишь. И потом: и польза и вред — явления, так сказать, вторичные. Первично чистое исследование.

— Не скажите, — возразил Александр Михайлович. — Радиолокаторы и пенициллин, например, изобретали именно по заказу… Нужды общества натолкнули ученых, не так ли?

— И все же отвлеченное познание как самоцель… — начал было Ульман, но вдруг махнул рукой, рассмеялся.

— Мы с вами все равно не сговоримся, — дружелюбно проговорил он, заглядывая в опустевший кофейник. — Впрочем, это ведь и не обязательно. Продолжайте считать, что ученый что-то кому-то должен, пожалуйста. А я останусь при мнении, что ему наплевать на всех и вся, кроме своих теорий. Ну как, согласимся на ничью?

Андреев пожал плечами. Конечно, глупо было бы пытаться обращать упрямого немца в свою веру. Не затем он здесь.

— Вот что, господа, — сказал он решительно. — Я пришел к вам за помощью. Можете ли вы что-нибудь сделать для освобождения «Иртыша»?

Брэгг покачал головой.

— Я, конечно, поговорю в Высшем совете, только… Вряд ли это поможет. Странная штука — наш совет. Формально — главный законодательный орган. А фактически — бессмысленная говорильня… Так что на совет надежда плоха. Надо что-то придумать. Может быть, поговорить с президентом?

Ульман презрительно фыркнул.

— С Карповским? Самое пустое занятие. Лучше с Гейнцем. Он хоть деловой человек. Впрочем» и это бесполезно. Тут какая-то политика, я уверен. И, очевидно, не слишком чистая.

Брэгг заговорщически скосил глаза.

— Курт в своем амплуа. Кстати, в оценке нашей республики он сходится с вами, господин Андреев. Считает, что все это — гигантская авантюра, только не может понять, какая. А в президенте и его помощниках подозревает чуть ли не жуликов.

— Неправда, — возразил Ульман. — Думаю, что нам повезет, если они окажутся просто жуликами. Боюсь, что-нибудь похуже.

Андреев был сбит с толку.

— И несмотря на это, вы им служите? Где же логика? Ульман поднес к губам сигарету, выпустил струйку дыма и только тогда ответил:

— Я же сказал вам: не все ли равно, кому мы сегодня, как вы выражаетесь, служим? Да и какое мне дело до них? Грязная история, вижу. Но у меня нет ни малейшего желания быть мусорщиком. Пусть возятся в грязи, кому это нравится. Я разрабатываю принципиальные схемы ионолетов, а остальное меня не касается. Главное — установить четкое разграничение функций. И успокоиться.

Он взглянул на Андреева.

— Кстати, мы ведь тоже работаем в конечном счете для людей. Вне зависимости от карповских и гейнцев.

— Послушайте, — задумчиво произнес Брэгг, поглаживая худую пергаментную щеку. — Почему вы оба так ожесточены? Не преувеличиваете ли вы изъяны благословенной республики Фрой? Мне начинает казаться, что в вас говорит не столько стремление к объективности, сколько обида ущемленного индивидуума…

— То есть? — вскинул брови Ульман.

— Пожалуйста, объясню. Господина Андреева насильно поселили на острове, и он не может, конечно же, чувствовать к республике симпатии, — продолжал Брэгг, — И вас, Ульман, судя по вашим рассказам, прислали сюда против вашей воли. Насилие вызывает протест — так всегда бывает. Отбросьте же личное и попробуйте взглянуть на все беспристрастно. Да, безусловно, очень многие порядки на острове достойны критики. Но ведь сама-то идея республики Фрой, признайтесь, не так уж и плоха. Мне, по крайней мере, кажется, что люди, задумавшие ее, руководствовались, видимо, гуманными целями. Но поскольку мечта и реальное ее воплощение не всегда адекватны, а определенные моральные издержки неизбежны, стоит ли так сурово подходить к тому, что мы здесь видим?

— Минутку, профессор, — быстро проговорил Андреев. — Давайте уточним: на чьи деньги построена республика?

Брэгг задумался.

— Мм… Конкретных имен я не знаю, но думаю, что ее финансирует… какая-то группа лиц, обладающих достаточными средствами. Нечто вроде Рокфеллеровского фонда. А если точнее…

— Если точнее — капиталисты, так? — энергично подхватил Андреев.

— Капиталисты? Пусть будет так, — усмехнулся англичанин. — В вашей стране, я знаю, это слово считается бранным, но у нас к предпринимателям относятся несколько иначе.

Александр Михайлович пропустил колкость Брэгга мимо ушей, он не хотел размениваться на мелочи.

— Итак, капиталисты-гуманисты бросают на ветер сотни тысяч долларов, чтобы разок умилить человечество. Но скажите, профессор, не кажется ли вам подозрительной филантропия таких гигантских масштабов?

— Не кажется, — суховато проронил Брэгг.

— А мне кажется. Во-первых, что это за бескорыстные графы Монте-Кристо? Если б речь шла в самом деле о великом обществе, они не прятались бы, а вопили на весь мир. И далее, я уверен, что люди, которых вы считаете необыкновенно щедрыми идеалистами, рассчитывают вернуть свои затраты сторицей. Не знаю, каким образом они это сделают. Я исхожу из общественного постулата: капиталист по природе своей не может быть добреньким простаком. История — тому пример. И ваша, профессор, аналогия с Рокфеллеровским фондом неудачна. О долгосрочном кредите для научных исследований тут не может быть речи. Ваши, извините, таинственные хозяева торопятся сорвать какой-то куш… И вы им нужны только для этого.

Брэгг, снисходительно поглядывая на Андреева, молчал. Помалкивал и Ульман. Но когда Александр Михайлович припомнил слова Маркса о подлостях, на какие способен капитализм ради получения сверхприбылей, Ульман не выдержал.

— Черт побери, до чего же вы истовый фанатик! — желчно воскликнул он. — Даже из своего Евангелия сыплете. Ну и ну! Да будь вы и тысячу раз правы, доктор Андреев, будь вы миллион раз правы, от этого ведь не легче! Что вы хотите от нас, ученых? Революций, дворцовых переворотов? Не ждите, господин Андреев! У нас другие заботы.

Андреев заметил, как заходили желваки на лице Ульмана, как напряглись и побелели его скулы. Подумал: «Ну, что ты ни говори, а спокойствия у тебя немного». А вслух произнес:

— Что вы, Ульман! Я и не жду…

— Господин Ульман! Господин Ульман!

Курт вздрогнул и оглянулся. Сзади никого не было.

На аллее Блаженства было пустынно и тихо, как и положено в полночный час.

— Господин Ульман! Идите сюда!..

Приглушенный голос доносился справа от просеки, из гущи деревьев.

Ульман подошел. Из темноты к нему шагнул человек. Ульман узнал своего нового знакомого — ирландца О’Нейла.

— Помогите, господин Ульман! — тихо сказал ирландец.

Только теперь Курт заметил, что О’Нейл был не один. У его ног, прислонившись спиной к стволу дерева, сидел, человек. Скорее, лежал безжизненно раскинув руки и свесив голову на грудь.

— Пьяный?

— Т-с-с. — О’Нейл замахал руками. — Какое пьяный!.. Посмотрите-ка…

Ульман наклонился. Одежда лежащего была насквозь мокрой, словно его только что извлекли из воды.

— Смотрите сюда. — О’Нейл показал на левый рукав рубашки, побуревший от крови. Чиркнул зажигалкой, осторожно откинул ворот: на плече сквозь запекшуюся кровь проглядывала круглая ранка.

— Что случилось? — невольно переходя на шепот, спросил Ульман.

— Сам не знаю. Иду от моря, сворачиваю за угол, а он мне прямо на грудь. Течет с него, холодный. Обхватил за шею: «Спаси, спрячь. Охрана гонится…» Я глазам не поверил: Джим Хован, мой дружок! Его же выслали с острова еще год назад. «Откуда ты взялся?» — говорю. А он меня не узнает, твердит: «Спрячь скорее, спрячь. Убьют». Потом вырываться стал. Кричит: «Пустите! Не имеете права! Я не могу больше!» Дотащил я его сюда, а он и совсем…

Ульман еще раз склонился над раненым. Что с ним произошло? Откуда у него огнестрельная рана? Какой охраны он боится?

Но все это потом. Сейчас ясно одно: кто бы ни был этот человек, он нуждается в помощи.

— Вот что, О’Нейл. На площади мой вертолет. Доставим твоего друга ко мне. У меня его искать не будут.

О’Нейл благодарно кивнул.

Они подхватили раненого и понесли, стараясь держаться в тени деревьев.

Внезапно Джим дернулся и отчетливо произнес:

— Ребята!.. Не выдавайте меня… Я бежал с Севера… Там… ад…

— Джим, — взволнованно заговорил Мартин. — Джим, я О’Нейл.

Но тот уже снова потерял сознание.

— Оставьте, О’Нейл. Потом все узнаем. Надо спешить.

Вот и конец просеке. Уже виднелась площадь. Теперь недалеко, метров сто.

— Мой вертолет с краю. Не заметят, — задыхаясь, сказал Ульман.

Яркий сноп света стегнул по глазам. С площади выскочила автомашина с красным крестом. Ульман и О’Нейл не успели опомниться, как рослые фигуры в белых халатах бесцеремонно оттолкнули их, схватили раненого и потащили в машину.

— Что это значит? — рванулся Ульман.

В живот ему уткнулось дуло пистолета.

— Стоять! — приказал человек в халате. — С вами разговор особый.

— Я шеф «летающих тарелочек» Курт Ульман. Как вы смеете!

Имя Ульмана, видимо, произвело впечатление. Человек в халате убрал пистолет, с сомнением спросил:

— Что же вы, господин Ульман, связались с преступником?

— С преступником?

— В общем, да… Где вы его встретили?

Ульман хотел ответить, но его опередил О’Нейл:

— На аллее. Мы шли с господином Ульманом, смотрим, лежит человек. Решили доставить в больницу. Что тут плохого?

— О, конечно, ничего. — Человек в халате заулыбался. — Мы приняли вас за его сообщников. Прошу извинить.

— Да, но кто же все-таки он? — спросил Ульман.

— Опасный сумасшедший, мания убийства. Он вам ничего не говорил?

И снова первым ответил О’Нейл:

— Ничего! Ни единого слова. Он был без сознания.

— Еще раз прошу нас извинить. Всего хорошего!

Машина рванулась.

Несколько минут они молча смотрели вслед. Потом О’Нейл сказал задумчиво:

— М-да… Кто же они такие? Санитары или хранители? Если санитары, почему с оружием? Если хранители, почему в халатах? Кстати, господин Ульман, разве могут быть сообщники у сумасшедших? М-да…

Утром Ульман позвонил в больницу.

— Алло! Вас слушают! — раздалось в трубке.

— Говорит член Высшего совета Ульман. Вчера ночью к вам доставили умалишенного. Можно узнать, что с ним?

— Одну минуту, я справлюсь, — ответили в трубку.

И ровно через минуту:

— Господин Ульман, к сожалению, интересующий вас больной умер, не приходя в сознание.

— Отчего? — быстро спросил Ульман.

— Кровоизлияние в мозг.

Ты спишь, Сет? Не спи, не спи… Я весь день сегодня об этом думаю. А заговорить боюсь. Потом решил: лягу вечером с тобой рядышком и расскажу.

— Тихо, Никос… Весь барак разбудить хочешь, да? Или чтобы надзиратель услышал?.. Будет нам тогда. Ну, говори…

— Я, Сет, о Джиме Ховане размышлял… Если он и вправду удрал, то ведь не будет молчать, как ты считаешь, Сет? Он хороший малый, этот Джим, за товарищей всей душой болеет. Вот возьмет и расскажет всем про нас. И вообще обо всем. Может, и выручат, а?

— Чудак ты, парень… Все еще надеешься. А я, Никос, давно уже перестал. Уж если нам с тобой не повезло, дружок, так и не повезло. Мне-то, впрочем, никогда в жизни не фартило. Привык, что все не так, как хочется. Терплю.

— А я вот не могу терпеть. Ну, вот просто никак не могу. День и ночь тебя на мушке держат, торопят, бьют… Да еще сырость проклятая. У меня, Сет, с детства легкие неважные, уж так мамаша меня берегла. Мне нельзя под землей долго быть. Да еще выматываюсь…

— А ты пожалуйся, мальчик, пожалуйся… Они тебе посочувствуют. И полечат. У нас тут докторов много…

— Не шути, не надо так шутить… Ты сильный, Сет, даже смеешься. А я как приехал сюда, как увидел в первый раз все это, так и скис. Убежать бы отсюда, как Джим…

— Эх, Никос, Никос… Сколько тебе, двадцатый? А рассуждаешь, как дитя малое. Отсюда не удерешь. Думаешь, Джима не сцапают? Дальше острова не убежит. Гиблое наше дело, дружок, наипаскуднейшее. Только подохнуть и осталось. Ну, да с этим всегда успеется. Как ни паршиво здесь, а жить охота.

— А за что они нас так? Чем я…

— Тсс! Потише ты, дуралей…

— …Чем я провинился? Или ты, Сет? Это преступников на каторгу ссылают, а мы-то по договору… Наобещали, подлецы… Надули…

— Тихо, говорю! Не можешь шепотом, да? Тогда заткнись!

— Вчера нас погнали в девятый сектор ящики распаковывать. Те, большущие… Взял я ломик и думаю: трахнуть бы по всей этой мерзости или еще лучше — взорвать все к черту… Да только не смельчак я. Не могу… От одной мысли страшно становится, и оглядываюсь — не подслушал бы ее кто, не заподозрил…

— Забили они тебя, парень… Скоро и совсем человека из тебя вытравят. Будешь скотом замордованным, и вспомнить не посмеешь, что…

— Молчать! Разговорчики! Кто там шепчется?! Стефанос? Сет Броуз? Молчать!

— Не скалься, не скалься, она не такая… Девушка она особенная. Говорит, что любит, так значит и есть. И я… В общем, тоже. Отработаю здесь положенное, подсоберу деньжат — и махну с ней к себе. Женюсь, честное слово, женюсь. У меня душа разрывается, когда из Уголка уезжаю. Для кого он — Радостей, а для меня — Горя. Очень уж ее жалко…

— Это бывает… У меня тоже, сынок, сердце жа-алостливое… В особенности, как выпью. О чем это я? А, про это самое, про любовь… Так вот, годиков двадцать назад была у меня одна…

— Ладно тебе, опять понес… Было да сплыло, чего толковать. С тобой о чем ни заговори, все на себя переводишь. Ты вот скажи лучше, как мне быть, чтоб до конца контракта не разлюбила? Нам здесь торчать еще ой-ой-ой сколько, а видимся мы с ней всего раз в неделю. Боюсь я.

— Правильно боишься… Женщины, они — ух! Я, голубок, на своей шкуре это испытал… Погоди, погоди, не кривись!.. Не стану свои истории рассказывать, нужен ты мне… Чтоб не забыла, говоришь? Очень сложный вопрос. Помочь я тебе, конечно, помогу, но только без прочистки мозгов не обойтись… Подмигни-ка бармену, сынок… Вот так-то лучше.

— Ну, и хлещешь же ты, Вилли… Будто воду. Ну, давай, давай выкладывай, старина. Раскошелься опытом…

— Вот тебе первый совет: попробуй, сынок, подзаработать выходных деньков на матриях. А? Что, хорош совет? Глядишь, матриота отхватишь, пусть даже второго класса, неважно. Уж если ты дважды в неделю в Уголок Радостей заявляться начнешь, не позабудет небось. Да и смекнет, что нет выгоды тебя терять: жалованьице-то у матриотов — будь здоров. А они, женщины, насчет такого смекалисты…

— Ишь, старина, куда тебя занесло! На своих ребят язык не повернется доносить. Совесть не позволит. Иди ты подальше с такими советами.

— Да ты не лезь, не лезь в бутылку-то… Ты старших слушай и на ус мотай. Будто я тебя на худое толкаю, чудак ты. Зачем же на друзей доносить? Ты на поганцев клепай да на чужих, кого не жалко. На Римсона, наставника нашего, положим. Ведь сволочь он, правду я говорю, сынок? Орет, кричит, мордует народ почем зря. А ты на него — хлоп! И задымился наш родненький людям на радость…

— А что я скажу? Спросят меня о Римсоне, когда, мол, и как…

— Пс-с-ст! Никто не спросит, голубок, некому спрашивать-то. Стоит белый магнитофончик — Копилка эта самая. Нажми кнопку и вали, что в башку придет… Насчет политики, дескать, плохо отзывался Римсон и так далее. А боишься начальника задеть, так русского морячка им преподнеси, ему все одно ничего не будет. Скажи, что видел его возле порта, шпионил-де. Мы же с тобой его там видели, так ведь? Симмонс говорит, что морячок вокруг Площадки чего-то блукал, принюхивался… Присочини капельку — вот и матрия, лишнее свиданьице.

— Врать я не буду, Вилли. Не люблю и не хочу. И вообще катись ты, Вилли, со своей Копилкой. Мне электрики говорили: матрос — отличный парень. Компанейский и простой. На свое начальство русское — на этого самого профессора — нуль внимания, знать его не хочет. А с рабочими нашими — как свой, душа нараспашку.

— Хитрый он, сынок, хитрый. Ну, какое он ему начальство теперь? Пленник несчастный, а не начальство. Того и гляди, опять за проволоку упрячут. Вот он и подальше от него: я, вроде, и никакой не коммунист, я с вами жить хочу, на острове… Чует, где сила, вот и льнет. И денег ему подкинули. А насчет того, что врать стесняешься, так это ты напрасно. Все врут, кому выгодно. И покрупнее врут, сынок, покрупнее. Думаешь, насчет республики нашей не вранье? Сам посуди, кто и когда деньги просто так разбрасывал? На кой ляд им для нас всякие трали-вали устраивать — телевизоры, и Уголок Радостей, и прочее? А вот для чего: чтоб посапывали мы в тряпочку и всем довольны были. И в их дела не лезли. Мы и не лезем, ни к чему ведь это нам, а? Да если б мне сейчас и сказал кто: вот, мол, тайные ихние секреты, гляди, — я и глаза бы закрыл. Не хочу! — ответил бы. Мне без того неплохо…

— Знаешь что, Вилли? Давай-ка еще выпьем. Послушаешь тебя — зубы болеть начинают…

— Такова обстановка в целом. Есть несущественные детали…

— Не надо. Не понял главного: зачем вы это сделали?

— Намерения корабля были неясны. Находился в угрожающей близости: около трех миль. Продолжал движение в направлении порта. Я опасался наличия на борту сильной наблюдательной аппаратуры.

— Все-таки можно было выждать еще.

— Нет. Есть еще мотив: дурной пример заразителен. Если бы он благополучно ушел, завтра отважились бы другие. Дошло бы до высадки.

— Так. Но тогда лучше было бы его…

Молчание.

— Вы меня слышите?

— Да. Я вас понимаю. Я об этом думал. Но решиться не мог. Напоминаю о принадлежности корабля.

— Вы хотя бы уверены, что он ничего не передал?

— Уверен. Мы забили эфир.

— Хорошо. Что сделано, то сделано. Но это серьезное осложнение. Теперь нам надо особенно спешить. События могут обернуться как угодно. Мы не имеем права рисковать. Достаточно того, что вы уже дважды получали отсрочку.

— Вас понял.

— До свидания.

(Во время этого разговора собеседники не произнесли ни слова, ибо их разделяли тысячи миль. Обмен радиограммами, закодированными шифром «К — М — К», происходил 18 августа с двадцати трех часов пятнадцати минут до двадцати трех часов двадцати пяти минут по фроянскому времени.)

Плотная, давящая духота. От табачного дыма щиплет глаза, першит в горле. Но этого никто не замечает. Четырнадцать человек, осунувшихся, заросших щетиной, сидят на кроватях. Двое стоят — один облокотился о подоконник, другой ссутулился в проеме открытой в коридор двери. Они следят, чтобы никто из охраны не подслушал. Здесь, в прокуренной комнате, собрались полномочные представители всех кубриков, где живут русские пленные с «Иртыша». В длинном, наполовину врытом в землю бараке, искусно замаскированном сверху под заросший кустами холм, всего семь комнат — кубриками их по привычке называют сами моряки. В каждой из них стоит стол, три пластмассовых стула, одна к другой вплотную — восемь-девять коек, похожих на носилки с деревянными ножками. Только комната номер три рассчитана на троих — здесь поселили научного сотрудника Феличина, врача Гарчика и капитана Щербатова. Да Инга Горчакова живет в каморке без окон.

Пошел шестой день плена и четвертый день голодовки, объявленной русскими в знак протеста. Утром, после того как солдаты невозмутимо унесли бачки с бульоном и рисовой кашей, Николай Иванович Щербатов, пошатываясь от слабости, прошел по всем кубрикам и сообщил экипажу о совещании, которое состоится вечером в его комнате. Поскольку всех она не вместит, Щербатов предложил направить к нему по два человека от кубрика. Разговор будет серьезный: надо решать, что делать дальше. Поэтому делегаты должны прийти на совещание с конкретными соображениями.

И вот уже около часа в кубрике номер три кипят страсти. Особенно горячится широкоскулый коренастый сигнальщик Иван Чепрасов.

— Малодушие — вот что нас подводит! — Часто моргая белесыми ресницами, Иван покрутил головой и продолжал: — Животы подвело, да? А думаете, я жрать не хочу? На то и голодовка… А отступать нельзя… Алексей говорит, что этим гадам все равно, хоть подохни мы все. А я уверен: не станут они на рожон переть. Побоятся, подлюки, вот увидите!

Чепрасов скрипнул зубами и, рубанув ладонью воздух, закончил:

— Наш кубрик — за продолжение голодовки. Точка! И сразу же с койки поднялся длиннорукий парень — помощник механика Володя Коноплин, комсорг команды. Он заговорил негромко, чуть заикаясь:

— 3-зря Иван лотошит. Я не с-согласен с ним. Тактика у нас должна быть гибкой. Не удалось одно — придумай другое. Мне к-кажется, они даже довольны, что мы так пассивны. Вчера в-вечером один охранник — знаете, маленький такой, на турка похожий, — тайком сунул мне в карман кусок колбасы. Я не взял, а он огляделся да и г-говорит тихонько — я по-английски м-ма-лость разбираю — дураки, дескать, вы, матросы, наше, говорит, начальство приказ получило — голодовке не препятствовать, даже если помирать русские начнут…

Он опустил кудлатую голову, немного помолчал. Затем произнес твердо, почти не заикаясь:

— Надо готовиться к драке. Бандитов голодовкой не проймешь, только сам обессилеешь. Считаю правильным вот что: обезоружить охрану, пробиться в порт, захватить «Иртыш». Другого выхода не вижу… Надо смелее.

— Чушь! — Потирая ладонью лысину, боцман Шабанов сорвался с места и обвел взглядом комнату. — Чушь! — напористо повторил он. — Да нас как щенят перестреляют! Ах, какой ты храбрец, аж завидки берут. «Обезоружим», «захватим»… Конечно, кашу заварить мы сможем. Да только нужна ли она — такая? Если мы первыми драчку затеем, им и карты в руки: передавят «в порядке самообороны». Нет, товарищи матросы, не зная броду, не суйся в воду, верно люди говорят. Но и ждать у моря погоды не стоит, как мы делаем…

Михаил Иванович Шабанов изложил свой план, который сводился к тому, чтобы взять «этих сволочей» хитростью. Пусть они думают, что в экипаже кроме подлеца Коршунова есть другие предатели, которым родина недорога. Надо заявить о желании остаться на острове. Не обязательно сразу, лучше поодиночке. Кое-кого наверняка отпустят. Коршунова-то выпустили. А потом, когда на воле соберется хотя бы десяток своих, можно будет попытаться силой проникнуть на радиостанцию, сообщить о себе… Вот такой риск будет вполне оправдан…

После выступления Михаила Ивановича споры разгорелись еще жарче. Конец дискуссии положил Щербатов. Он, как и Володя Коноплин, тоже пришел к выводу, что голодовку следует прекратить, ибо, возможно, она играет на руку врагу. Но и боцман прав: начинать боевые действия преждевременно. Щербатов предложил свой план организации сопротивления.

В первую очередь, по мнению Николая Ивановича, следует установить надежную связь с Андреевым, находящимся по ту сторону проволоки. Он, безусловно, реальнее представляет обстановку, и у него, по всей вероятности, уже есть соображения о дальнейших действиях. Кроме того, риск может и не понадобиться: не исключено, что здешние главари не завтра, так послезавтра одумаются.

И все же, закончил Щербатов, экипажу надо быть готовым к открытой схватке. Нужно разработать подробный, продуманный до мелочей план разоружения охраны. Электрикам следует подготовиться к отключению тока от колючей проволоки. Всем остальным высматривать слабые звенья в организации охраны и продолжать сближение с солдатами — среди них непременно найдутся парни, на которых можно повлиять.

Но прежде всего — связь с Андреевым, ее нужно установить как можно скорее. Хорошо, если боцман окажется прав и кого-нибудь в ближайшее время выпустят из лагеря. А если нет?

Произнеся «А если нет?» — вопрос, обращенный скорее к самому себе, чем к слушателям, Щербатов внезапно умолк и задумался. И тут же из дальнего угла раздался глуховатый голос штурмана Красильникова:

— Выпустят, Николай Иванович. Хорошая идея сверкнула у Кости Феличина, товарищи. Послушайте…

Феличин нехотя поднялся с места:

— Не знаю, как вы посмотрите… Это я, конечно, не из шкурнических побуждений, а потому что так вернее. Если мы с Ингой Горчаковой официально заявим, что, как научные сотрудники, не хотим больше оставаться в обществе матросов, то нас, возможно…

— Точно! — возбужденно выкрикнул Чепрасов. — Они клюнут! Отделят овец от козлов — это по-ихнему.

— Да, рациональное зерно здесь есть, — согласился Щербатов. — Давайте думать…

Гейнц презрительно покривился.

— Я ожидал нечто подобное. Хотят поодиночке выползти из-за проволоки. Освободите женщину, остальным откажите. Хватит и того, что уже двое бродят по острову… Кстати, за ними ничего подозрительного? А то ведь можно и назад.

Вальтер задумчиво пожевал губами.

— Стоит ли, Гейнц? Пусть болтаются под присмотром. И зачем нам лишние сложности? Время дорого.

— Дорого, Вальтер… Вы даже не представляете, как дорого!

Карандаш хрустнул в длинных пальцах и полетел в корзинку.

«Сорвав с петель дверь, он гигантским прыжком преодолел расстояние, отделявшее его от Малвина, и со страшной силой ударил маклера под ложечку. Лицо Малвина побагровело, исказилось, и он тяжело рухнул под ноги Кристиансону.

Швед лихорадочно обшаривал глазами комнату, отыскивая сейф. Ага, вот где! Грохнувшись на колени перед бездыханным телом Малвина, он запустил руку во внутренний карман пиджака. Тихое звяканье связки ключей показалось ему сладостной музыкой.

Но что это? Шаги! Тяжело дыша, белокурый верзила медленно поднялся на ноги, прислушался.

И тут тишину прорезал сдавленный крик…»

Андреев зевнул. Нет, не отвлечься. Пустой номер. Какой тут детектив! Разве полезет что в голову?

Он положил книжку на траву и, сцепив пальцы на затылке, принялся разглядывать сложный узор, который за полчаса сплел на ветке, прямо у него под носом, проворный коричневый паучок. Что же все-таки делать? Там, в лагере, наверняка на него надеются, ждут. А он не только ничего не добился, но, в сущности, даже ни в чем не разобрался. Ни встреча с Карповским, ни разговор в доме Брэгга, ни последовавшие затем три дня наблюдений ничего существенного не дали.

Поверить, что Карповский и иже с ним всерьез пытаются создать макет идеального государства, невозможно. Надо быть идиотом, чтоб не разглядеть белых ниток, которыми все здесь шито. Каких восторгов ждут они от человечества, когда тайна республики откроется? Да их оплюют даже желтые газетенки: всем с первого взгляда станет ясно, что республика Фрой — бездарная подделка, пародия, фарс.

Неужели они этого не понимают? Неужели здесь правят такие безнадежные кретины? Непохоже. Вальтер, Карповский… Скорее, ловкие подлецы. А если так, значит вся республика — грубая бутафория. А если бутафория, то кому и зачем она понадобилась?

Вот это как раз и непонятно. И беспокоит. Потому что игра ведется что-то уж слишком крупная.

Во-первых, затраты: кто-то не жалеет колоссальных денег, хотя республика сама по себе вряд ли сможет стать источником больших доходов. Не отели же здесь строить…

Второе: подозрительная сверхсекретность. На каждом шагу — полиция, пропуска, слежка. Полным полно солдат. И ведь прячутся не от посторонних — от своих.

А дерзкая авантюра с имитацией высадки «пришельцев»? Рискованная затея: водить за нос население всей планеты, якобы для гарантии временного невмешательства. Слишком велика цена: за обман придется рассчитаться сполна.

И, наконец, захват «Иртыша». Чем объяснить эту безумную акцию? Выходит, они идут на все, ничуть не заботясь о последствиях. Откуда у них такая безрассудная смелость?

Андреев выругался, поднялся с земли и направился к своему пластмассовому микродомику, запрятанному в гуще низкорослых банановых деревьев.

Он чувствовал себя униженным неспособностью логически объяснить сущность происходящего. Налицо были только факты — странные и, безусловно, внутренне связанные между собой, вытекающие один из другого. И оттого, что он интуитивно догадывался об их органической связи, ему не становилось легче: напротив, в груди росла тревога и смутное сознание надвигающейся беды. Какой беды — Андреев не знал. Но после того, как он связал все загадки в один узел, у него родилось убеждение, что странный плен экипажа «Иртыша» — всего лишь частность, эпизод в зловещей цепи событий.

Надо, надо что-то предпринимать. Но что конкретно? Освободить экипаж в одиночку он не в силах. Сообщить на Родину возможности нет. Покорно ждать, когда их выручат? Но за это время может произойти всякое. Кто знает, что на уме у хозяев острова. Значит, надо как-то проникнуть в их замыслы. Но через кого? Вацек говорит только то, что ему приказано. Да и осведомлен он, кажется, плохо. Брэгг и Ульман, конечно же, могут быть полезны, но чтобы повлиять на них, необходимо время. Нужны новые знакомства, как можно больше знакомств со здешними рабочими, инженерами, быть может, даже с полицейскими. Но рядом этот толстяк…

Во дворе зашуршали чьи-то быстрые шаги. Андреев даже плюнул: наверняка тащится толстый болтун. И тотчас получил подтверждение: за стеной раздался тонкий голос Вацека.

— Сюда, сюда, он непременно дома, — возбужденно говорил кому-то парикмахер. — Господин доктор не домосед, но сейчас-то вы его застанете.

Дверь распахнулась. На пороге стояла Горчакова. Из-за ее спины выглядывала весело ухмыляющаяся физиономия Вацека.

— Инга! — Остолбенев, Андреев смотрел на девушку во все глаза.

Видимо, нервы Инги были перенапряжены: она всхлипнула и, закрыв ладонями лицо, прижалась к Андрееву.

— Инга… Не надо, Инга, — растерянно бормотал Александр Михайлович, гладя ее вздрагивающие плечи. — Что с тобой?

Девушке надо было выплакаться. Уткнувшись в грудь Андрееву, она пыталась что-то сказать и не могла.

— Бедняжка. — Лицо Вацека стало сентиментальным. — Извините, я ухожу, господин доктор…

Он закатил глаза, сочувственно вздохнул и вышел, тихонько затворив за собой дверь.

— Меня отпустили, — наконец заговорила Инга. — Нас двоих отпустили… Коршунов, помнишь? Его и меня. Он…

— Подожди-ка, — еле слышно шепнул Андреев, отстраняя девушку. — Как жарко здесь, а? — вдруг очень громко произнес он и, быстро шагнув к выходу, изо всех сил ударил ногою в дверь.

— А-а! — завопил Вацек, падая на траву с разбитым в кровь лицом. — Господин доктор… Ай-ай… Что же вы, господин доктор!..

— Как, вы еще здесь? — холодно осведомился Андреев. — Простите, милейший… Не знал!.. Ну, продолжай, продолжай, — обратился он опять к Инге, как ни в чем не бывало усаживаясь на тонконогий стул.

Девушка с испугом и состраданием смотрела в окно на понурую спину удалявшегося Вацека.

— Шпик! — В маленьких глазах Андреева метнулась злость. — Черт с ним, рассказывай…

— Александр Михайлович… — Инга опустила ресницы, помедлила. Потом решительно тряхнула головой. — Все наши ждут от вас вестей о том, что происходит. Ребята верят, что все обойдется… А на крайний случай, если ничего другого не останется, капитан просил вас дать сигнал к выступлению. Пароль — «пора, брат, пора!» Тогда команда нападет на охрану и будет пробиваться в порт. А пока…

— Что пока? — негромко переспросил помрачневший Андреев.

— Мы объявляли голодовку… Но она ни к чему не привела.

Андреев молчал, напряженно думая. Его плотно сжатые губы превратились в бледные полоски, кожа туго натянулась на скулах. Лицо его казалось сейчас Инге чужим и даже неприятным.

— Нельзя… — наконец глухо сказал Андреев. — Ты же видела, сколько здесь головорезов с автоматами… На острове — тайна на тайне, и чуть что, с нами церемониться не станут. Нельзя выступать, нельзя!

Инга нахмурилась.

— Что ж вы предлагаете? — с вызовом спросила она. Андреев взглянул на девушку, покачал головой.

— Ты не кипятись, не кипятись. Дураки подставляют башку под пулю, а нам это пока ни к чему. Может, и придет время для этого самого «пора, брат, пора», а сейчас — рано. Если мы себе союзников здесь не подберем, толку от нашего героизма будет мало. Да, кстати, что этот Коршунов? Где он? И почему отпустили именно его?

— Потому что он подлец! — звонко произнесла Инга, и щеки ее вспыхнули. — В первый же день голодовки он нам истерику учинил, а потом, когда комендант пришел, заявил, что не хочет иметь с коммунистами ничего общего и что просит у республики Фрой политического убежища… Его сразу от нас убрали. Предатель проклятый…

Инга резко повернулась к окну. Андреев молчал. Он чувствовал, что больше не в состоянии выдерживать суховатый, полуофициальный тон, взятый им с Ингой с первого дня экспедиции. Он осторожно обнял ее за плечи, повернул к себе.

— Ничего, ничего, — медленно сказал он, глядя ей в глаза. — Нас теперь все-таки двое…

Личному секретарю президента госпоже Судзико Окато не работалось. Сидя в приемной у окна, выходящего на площадь Ликования, она вот уже около получаса наблюдала, без особого, впрочем, интереса, за ремонтниками из группы Эфира. Они копошились вокруг главной телескопической антенны. Сегодня утром Сузи услышала от Карповского, что шасси антенны вышло из строя, лишив «радиопаука» способности вращаться вокруг оси и посылать направленные радиосигналы. Внезапное прекращение передач уже вызвало в мире нежелательные дискуссии, а научные комментаторы двух американских и одной английской радиокомпаний поспешили даже высказать предположение, что «инопланетные гости» улетели с Земли. Такой оборот событий не входил в планы господина президента, и он, как заметила Сузи, был сегодня расстроен и озабочен.

Неприятности республиканского масштаба волновали Сузи мало. За время, проведенное на острове, она почти утратила интерес к республике Фрой. Когда-то, соглашаясь надолго уехать на маленький островок, она казалась себе современной Алисой, которой предложено совершить путешествие в Страну Чудес. Красноречие Карповского, подробно рассказавшего ей о статусе будущей республики счастливых, разожгло любопытство и, более того, пробудило в Сузи жажду деятельности. Но сейчас она уже не могла без иронии относиться ко всему, что происходило вокруг. С чисто женской жалостью смотрела она теперь на «жизнерадостного утописта» Сержа Карповского, вкладывавшего себя в смешное и надуманное дело республики Фрой. Сузи была уверена: очень скоро его затея лопнет, как лопается всякий, даже самый красивый мыльный пузырь. Хуже того, она с каждым днем все более убеждалась, что утопическая страна, о которой говорил ей Карповский, и нынешняя республика Фрой имеют лишь внешнее сходство. Никаких моральных, этических нравственных революций здесь, увы, пока не произошло.

Однако, иронизируя и сомневаясь, Сузи Окато, тем не менее, очень старательно и скрупулезно относилась к своим обязанностям личного секретаря президента республики. Она никогда ни о чем не забывала и ничего не путала, умело отсеивала пустозвонов от людей, пришедших к президенту по делу, была незаменимой переводчицей, почти полиглотом, и даже редактировала тексты его высокопарных речей. Карповский — оратор, безусловно, способный, но далеко не тонкий стилист — эту ее работу ценил особенно высоко.

Сегодня, как и всегда по вторникам, в семнадцать часов президент выступит по телевидению. Около часу дня Сузи должна будет отнести ему литературно отшлифованный текст речи. Стопка листков, исписанных размашистым почерком президента, лежит у нее под локтем. Сегодня темой Карповского будет фроянский гуманизм. На этот раз президент оперирует фактами: решением Высшего совета получили полную свободу еще двое русских — научная сотрудница Инга Горчакова и матрос Геннадий Коршунов. Причем последний сам попросил политического убежища у республики. Это, бесспорно, свидетельствует о том, что идеалы республики, ее принципы добра и справедливости разрушают в душах людей даже коммунистическую закостенелость. Со временем свободу получат все — но не сразу, а небольшими группами, по три-четыре человека. Далее президент выражал надежду, что, убедившись в преимуществах Жизни перед Прозябанием, русские матросы и ученые станут горячими матриотами республики Фрой.

Вот о чем говорилось в бумажках. Над их содержанием и раздумывала Сузи, невнимательно следя за суетней ремонтников возле испорченного радиотелескопа.

На днях она впервые в жизни лицом к лицу столкнулась с человеком из коммунистического мира. Русский ученый поразил ее. Глядя на этого массивного лохматого человека, вслушиваясь в его грозные интонации, Сузи поняла: такого ничто не вышибет из седла. Она отдавала себе отчет, насколько драматичным было положение Андреева. Тем не менее он не выглядел приниженным, напротив — обнаружил столько спокойствия и уверенности в своей правоте и силе, что Сузи неожиданно ощутила робость перед ним.

Правда, Серж Карповский, отпустив русского, патетически воскликнул:

— Господи! Если у русских даже ученые таковы, что же спрашивать с простых смертных! Страна массовой ограниченности!

Но Сузи видела, что и Карповскому не по себе. Столкновение Карповского и Андреева напомнило ей басню Лафонтена о собачке и слоне, и она даже посочувствовала уязвленному Сержу. И подумала: напрасно они ввязались в историю с русским кораблем. Как бы теперь не было крупных неприятностей. Ульман, например, считает, что они неизбежны.

Ульман… Сузи взглянула на часы. Не так давно на втором этаже, у Гейнца, началось совещание Координационного центра. Зачем-то вызван и Курт. Интересно, когда оно закончится. Впрочем, интересней другое. Заглянет ли сюда Курт?

Выйдя из кабинета Гейнца одним из первых, Ульман пересек маленькую приемную, в углу которой сидел охранник, и быстро зашагал по коридору А-корпуса. Он шел вдоль стеклянной стены, за которой в узкой, длинной комнате работали служащие отделов координации и точного расчета. Время от времени кое-кто из них отрывался от бумаг и приветливо кивал Ульману. Он отвечал, хотя знал далеко не всех.

Когда он спускался по лестнице, что-то заставило его посмотреть вниз, на площадку первого этажа. Фигура человека, который прикрывал за собой дверь, ведущую в правое крыло здания, показалась ему знакомой. Человек неторопливо прошел через вестибюль и толкнул турникет, чтобы выйти из А-корпуса на площадь. В это мгновение их глаза встретились: Ульман узнал О’Нейла. Маленький ирландец дружески улыбнулся, махнул рукой и вышел из здания.

Неприятное чувство шевельнулось в груди Ульмана. Он остановился. О’Нейл был в правом крыле первого этажа, где располагается Сектор идей. Но это полбеды, главное, там Духовная Копилка, маленькая безлюдная комнатка с белым магнитофоном и развешенными на стенках инструкциями на девяти языках. Неужели этот симпатичный, неглупый человек способен на «взносы»? Вряд ли… Разговор недельной давности… Вместе спасали парня…

— Тьфу!

Ульман рассвирепел: как мог он забыть?! Ведь в правом крыле — банк, не только Копилка, но и банк! Вот куда заходил О’Нейл. А он готов был подумать о парне черт знает что. Поганая подозрительность… Впрочем, пожить здесь и не набраться дряни не так просто.

Шагая сразу через две ступеньки, Ульман спустился на первый этаж и подошел к массивной двери, в центре которой красовалась табличка с крупной надписью:

И пониже — значительно мельче:

— И вы, Сузи, вы не придали этому значения? Манера Ульмана смотреть в упор смущала девушку.

Однако она не опустила глаза.

— Поймите, Курт, — сказала она мягко, — я все-таки японка. Чужая тайна для нас священна. А кроме того, вряд ли это нужно преувеличивать. Ну, ведутся какие-то работы. Ну, втайне, что из того? Почему нас это должно занимать? Может быть, там какие-нибудь прииски?

— Прииски? — переспросил Курт. — Может быть. Но почему такая секретность? Почему не сказать прямо? И вообще мне до смерти надоели все эти «почему». Слишком много темноты. Довольно! Кстати, вы уверены, что ничего не перепутали?

Девушка отрицательно покачала головой.

— Нет, Курт. Я слышала ясно. Я собралась зайти к Гейнцу с какой-то бумажкой от Карповского, а там сидели три медика с Севера. Я открыла первую дверь, хотела постучать во вторую и слышу, как кто-то кричит на Гейнца: «У вас бездельников пруд пруди, а у меня осталось три сотни рабочих. Мрут как мухи. Дайте людей — тогда и требуйте. Я уже солдат заставляю работать!» Я постучалась, разговор сразу умолк. Вот и все.

— Все! — Курт покачал головой. — Хорошенькое все. Сотни рабочих, солдаты. Заметьте, Сузи: не хранители, а солдаты. Что они там делают? Очищают местность? Не верю. — Вот что, Сузи, — Ульман взволнованно заходил по комнате. — Я уже решил: узнаю правду, чего бы это ни стоило. Простейший путь — получить «право» номер пять. Я не эпидемиолог. Президент мне пропуска не даст. Помочь можете только вы.

— Хорошо. — Девушка невесело улыбнулась. — Я попытаюсь. Только зачем вам это? Что толку, если вмешаетесь в чужие дела? Как вы посмотрели бы на человека, который совал бы нос в ваши чертежи?

Ульман упрямо качнул головой.

— Мне не нравятся секреты, которые от нас охраняют с оружием. Решения я привык принимать сам. И от них не отступаю.

— Что ж. — Сузи нехотя встала, мельком взглянула в зеркало. — Иду к господину президенту.

Лицо Гейнца исказилось.

— Вы с ума сошли?! — не сдержавшись, заорал он в трубку. — Пропуск в запретную зону! Что это значит? Вы, кажется, забылись, господин Карповский. Занимайтесь своим делом!

Гейнц швырнул трубку на рычаг. Его тонкие губы напряглись, пальцы нервно забарабанили по столу. Гейнц думал. Но вот он резко качнулся корпусом вперед и почти не глядя ткнул в клавишу селектора.

— Крафт? Где он? Немедленно найдите. Это Гейнц. Все!..

Сузи смотрела на Карповского с изумлением. Только что перед нею сидел самоуверенный президент республики. Игриво тронув подбородок Сузи, он снял трубку телефона, бросил небрежное «Хэлло, Гейнц» и изложил просьбу Ульмана. И тотчас — резкая перемена: посеревшее лицо, растерянное бормотание. Мгновенно оценив ситуацию, Сузи отошла к окну: пусть он думает, что она ничего не видит.

Она услышала, что Карповский положил трубку, но не обернулась: надо дать ему время прийти в себя. Наконец он подал голос:

— Сузи, дорогая, подойди ко мне.

Девушка приблизилась к столу. Карповский пытливо взглянул на нее. Самоуверенность возвращалась к нему быстрее, чем цвет лица.

— Знаешь, девочка. — Карповский говорил медленно, будто размышляя. — Мы, пожалуй, не станем рисковать здоровьем твоего протеже. Ульман слишком нужен республике. А ее интересы, сама знаешь — превыше всего… Ты не обиделась на меня, малышка?

Сузи кокетливо улыбнулась.

— Простите, господин президент, я не знала, что это так опасно. Думаю, он прекрасно обойдется и без этой прогулки…

Карповский благосклонно кивнул. Он опять чувствовал себя президентом, человеком номер один…

Не заходя в мастерские, Ульман направился к себе. Надел халат, подошел к стеллажу с рабочими чертежами. Вынул наугад несколько рулонов. Развернул один, другой. Шепотом выругался. Черта с два у этого Бирнса что-нибудь найдешь. Он, только он один знает, где что лежит. Может, он специально завел эту конспирацию, чтобы казаться незаменимым?

Впрочем, зачем на нем-то срывать досаду? Что плохого, если чертежник слегка преувеличивает свою роль. К тому же Бирнс — единственный в конструкторской группе, кто способен «с листа» прочесть самый путаный набросок Ульмана. Не случайно последние полгода он считался его личным чертежником и совсем не занимался «летающими тарелками». Лучшего исполнителя у Курта не было и в Гамбурге.

Курт сел за стол и стал машинально перебирать карточки с показаниями электронного регистратора. Вдумываться в цифры не хотелось. Он скользил взглядом по табличкам и безразлично откладывал их.

Что же все-таки вывело его из равновесия? Неужели только задетое самолюбие? Вряд ли. Скорее всего другое: он злится оттого, что ничего не может понять.

Во-первых, почему его все-таки не пустили на Север? Опасно? Ну, дали бы ему какую-нибудь маску, скафандр, в чем они там работают… А ему просто сказали — нет. Хоть он и руководитель важнейших для них мастерских, член Высшего совета. Непонятно.

Во-вторых, почему президент не вправе дать пропуск? По словам Сузи, Гейнц не только не выполнил просьбу Карповского, но, кажется, еще и отчитал его, будто своего служащего. Опять загадка.

Наконец, тот беглец, погоня, санитары, какие-то рабочие, солдаты на Севере… Что это все значит?

Если бы он столкнулся с подобным набором тайн у себя в Гамбурге, он сделал бы вывод сразу: засекреченный военный объект. А здесь? С кем может воевать их картонная республика? Но так или иначе, вполне вероятно, что именно на Севере стоит искать подоплеку всего фроянского бума. Видимо, все-таки прав Андреев: просто так никто не станет сорить миллиардами.

Однако хватит. Что-то он слишком ударился в политику. Он не странствующий рыцарь, нечего донкихотствовать. Есть дела поважней.

Курт снова взглянул на стеллаж. Где же, черт возьми, Бирнс?

Он протянул руку к телефону, вызвал коммутатор.

— Слушаю, — послышался голос дежурного.

— Электронную службу!

— Соединяю.

Некоторое время трубка молчала. Ульман нетерпеливо постучал по рычагу. Дежурный тотчас отозвался.

— Я беспрерывно звоню, шеф. Никто не подходит.

— Повымерли они там, что ли?

— Шеф, вас просит инженер Шварц. Можно соединить?

— Ну, хоть кто-то нашелся, — проворчал Курт. — Давайте.

— Мне нужно с вами поговорить, господин Ульман. — Инженер Шварц даже не поздоровался.

— Заходите. Только, пожалуйста… — Договорить не успел: раздались частые гудки.

Курт удивился: молодой инженер был всегда безукоризненно вежлив. Какая муха его укусила?

Войдя, Шварц молча положил на стол листок бумаги. Курт взглянул и не поверил глазам: это было прошение об отставке.

— Может быть, все-таки объясните?

Шварц зло сощурился.

— Это лишнее. Вы отлично знаете.

— Что я должен знать?

— Неужели вы думаете, что я смогу продолжать работу?

— Разумеется, думаю! — окрысился Курт. — А почему я должен думать иначе?

Шварц самолюбиво поджал губы.

— Я инженер. И производство «тарелочек» поручено мне. Знаю, моя работа сейчас вас мало волнует. Но это еще не значит, что вы можете со мной не считаться.

Ульман почувствовал беспокойство.

— Что же все-таки случилось, Шварц? Из вашего монолога я ровно ничего не понял.

— Тут нечего понимать. Потеря сорока рабочих неминуемо нарушит весь технологический цикл. Могу доказать расчетами.

— Да поймите же! — заорал Ульман. — Я ничего не знаю! Рассказывайте по порядку!

— Невероятно! — Шварц провел ладонью по лбу. — Хорошо… Сегодня утром в мастерские явился офицер с отрядом хранителей и показал приказ координатора по работам, утвержденный президентом. У нас забирают сорок человек для колонизации какого-то вонючего островка.

Курт закусил губу. Так… Его даже не спросили.

— И?..

— Я пробовал доказать, что это нанесет серьезный ущерб производству. Меня не стали слушать. Тогда я отказался выполнить приказание без вас. Мне заявили, что с вами все согласовано. Я позвонил Вальтеру. Тот выслушал, ответил одним словом: выполняйте!

В висках Курта застучало. Вызвали на совещание и без него все обстряпали…

— А Бирнс? — глухо спросил он. — Тоже?

— Кажется. Я видел его среди тех, кого взяли. Им даже не дали зайти домой.

Ульман встал, выпрямился.

— Шварц! Оставайтесь вместо меня. Я лечу к Гейнцу.

Краснолицый хранитель, выйдя от Гейнца, бесцеремонно оглядел Ульмана с головы до ног.

— Приема нет, — сказал он. — И сегодня не будет.

— То есть как не будет? — резко переспросил Курт. Доложите ему, что я…

— Я доложил все, что нужно. Вам велено обратиться к координатору по науке. Но сегодня и он занят.

Курту захотелось двинуть по нагловатой ухмылке.

Он еще раз взглянул на дверь. Медленно повернулся и пошел к выходу. В холле остановился, стал доставать сигарету. Она прыгала, выскальзывала из пальцев.

Дверь приемной Гейнца снова открылась. Вышли трое в белых халатах, с красными крестами на шапочках. Тяжело топая, они прошли через холл, не заметив Ульмана.

Зато Курт, увидев их, поперхнулся дымом: в одном из пресловутых медиков с Севера, редковолосом парне, что-то весело рассказывающем своим спутникам, Курт узнал чертежника Бирнса.

Гейнц ждал, когда Вальтер кончит рассматривать фотографии. Тот не торопился. Брал снимки кончиками тонких пальцев, смотрел, переворачивал. Наконец отложил последнюю.

— Ничего интересного, Фред. Точнее, ничего нового. Он не так уж быстро приближается к цели. Может, вы рано забрали Бирнса?

— Ничего не поделаешь. Бирнс нужен на Севере. Объясните мне, Эрих: то, чем мы располагаем сейчас, позволяет создать более или менее солидный ионолет?

Вальтер неопределенно повел бровями.

— Кто его знает… Проблему аккумуляторов он в принципе решил. Это, пожалуй, главное. А в деталях… — Дернул усиками, закончил: — Наверное, да.

Гейнц удовлетворенно откинулся на спинку стула.

— Неплохо. Это нам еще пригодится, Вальтер. В будущем.

— Я предвижу трудное объяснение с Ульманом… Нельзя было обойтись без его рабочих?

— А вы не объясняйтесь.

— То есть?

— Не принимайте его.

— Ну, Фред, это не так просто. Я все-таки координатор по науке.

— А-а. — Гейнц махнул рукой. — В конце концов, Вальтер, остались считанные дни…

— Мне страшно, Курт. За ним следят. Гейнц не простит вам.

— Возможно.

— Вы изменяете своим принципам.

— Не думаю.

— Я всегда считала, что вы выше политики, Курт.

— Я тоже считал.

— Так почему же сейчас… Но вы совсем не слушаете меня, Курт.

— Слушаю, Сузи, слушаю. Только теперь говорить об этом бессмысленно. Я долго ни во что не вмешивался, но меня все равно втянули. Я старался отмахнуться от фактов. Больше не хочу. Если вы ничего не перепутали и моих рабочих в самом деле отправили на Север, то это означает только одно: полтора года мне морочили голову. Сегодня, наконец-то, мне дали понять, что я пешка, марионетка, которой управляют как вздумается. Хватит! По крайней мере, я должен понять, в какой именно пьесе, какую роль мне отвели.

— Но почему вы выбрали русского?

— А кто еще? Брэгг? Ольпинг? Может быть, Вальтер? Нет, Сузи, не стоит меня отговаривать. Я должен встретиться с доктором Андреевым.

Нащупав в кармане жетон, Коршунов бросил его в кассу музыкального автомата. И тотчас вкрадчивый тенорок запел что-то очень нежное, скорей всего, про любовь.

«Неужели не придет? — с тревогой думал моторист. — Вот сукин сын, обещал ровно в три…»

Не дождавшись, когда добросовестный автомат допоет на все три фролинга, Геннадий Коршунов толкнул дверку и вышел из кабины.

Жана по-прежнему не видно. Наверное, в последний момент струсил. А может, забыл. Жаль, если не придет. Сколько трудов стоило Коршунову накачать шпика, который ходил за ним как привязанный. Выходит, зря старался.

Пока что все шло как по маслу. Главное — на острове поверили, что беспартийный русский матрос решил навсегда остаться среди фроянцев. А почему бы, собственно, не верить? Ему здесь больше нравится, он не слепой, видит, как живут республиканцы. Недаром Коршунов за целую неделю свободы ни разу не встретился с Андреевым. А зачем, спрашивается, встречаться с ним? Куда приятней быть в окружении местных ребят. Среди них он свой человек, и хоть по-русски здесь мало кто понимает, общий язык, слава богу, нашелся. Еще с недельку осмотрится, а там, глядишь, и работать пойдет. И заколачивать будет столько, сколько ему там, в России, не снилось…

Конечно, он не скрывал и того, что ему не нравилось. Например, слишком много ограничений. Куда ни пойдешь — всюду требуют пропуск. В порт — нельзя. К вертолетным мастерским — нельзя. Даже на завод Опор и Оснований без пропуска не сунешься. Новые друзья Геннадия огорченно разводили руками: что, мол, поделаешь, не они придумали такие порядки. Пол-острова исколесил матрос, но так ничего толком и не увидел. А хотелось бы, на работу скоро, надо место присмотреть…

Только бы не подвел сегодня Жан! Геннадий познакомился с ним за кружкой пива в баре «Процветание». Жан Войцехович родом из Канады, но по родителям — поляк, так что они сносно понимали друг друга. Узнав в первый же вечер, что Жан работает на радиоцентре, да еще старшим радистом, Коршунов вцепился в него как клещ. Ко вчерашнему дню они уже считали себя закадычными друзьями, и Геннадию даже удалось, хоть и не без труда, уломать Жана, чтобы тот провел его к себе в радиоцентр — на полчасика, посмотреть.

И вот уже почти половина четвертого, а Жана все нет. Но Коршунов будет ждать, несмотря на жару, и час, и два. Сегодняшняя встреча слишком важна, чтобы можно было на нее плюнуть и пойти в бар наливаться пивом.

Идет!.. Геннадий с облегчением вздохнул: маленький плотный человек торопливо шагал к нему, на ходу вытирая лоб клетчатым платком.

Наконец-то!..

— Не запомни отдать пшепуск, — тихо сказал Жан.

Геннадий кивнул и незаметно сунул пропуск в потную ладонь приятеля.

Все сошло на удивление гладко: хранитель, дежуривший у входа в радиоцентр, лениво кивнул Жану и лишь мазнул взглядом по синей книжечке с цифрой четыре, которую небрежно сунул ему под нос Геннадий. Жан действовал почти наверняка: во-первых, они пришли сюда в пересмену и легко затерялись среди спешивших на работу служащих. А во-вторых, он был уверен, что хранители не знают в лицо всех, кто в эти дни получил допуск на радиоцентр. Ведь все еще продолжается наладка главной телескопической антенны, и Коршунов вполне мог сойти за одного из ремонтных рабочих группы Эфира. Ну, а если бы его все-таки задержали, он сказал бы, что нашел книжечку в баре: иначе беззаботному дружку Войцеховича, одолжившему пропуск, пришлось бы худо.

Они поднялись на самый верх и вышли на площадку, напомнившую Коршунову капитанский мостик. Здесь, у основания гигантской полусферы, копошились три рабочих. Похоже, они меняли проводку — у их ног валялись перепутанные связки толстых и тонких металлических проводов, окрашенных во все цвета радуги.

— Бардзо длуго, — неодобрительно покачал головой Жан. — Други дзень… — И с гримасой показал Геннадию два пальца.

«Второй день… Слишком долго», — скорей догадался, чем перевел Геннадий и равнодушно спросил:

— Значит, радиоцентр совсем не работает?

Жан с минуту тер лоб, соображая. Все же понял. Лицо его просветлело:

— Не… Космос — не можна. — Он ткнул рукой в небо и отрицательно помотал головой. — Тылько Земля — можна…

— Угу… Понятно, — буркнул Геннадий.

Потом они опять сошли вниз, и Жан принялся водить его из комнаты в комнату. Они осмотрели радиоузел местного вещания, заглянули на маленькую телестудию, в фонотеку. На них не обращали внимания.

За четверть часа они осмотрели почти все служебные помещения радиоцентра и, пройдя через небольшой подковообразный холл, остановились возле полуоткрытой двери.

— Тутай, — Жан небрежно ткнул большим пальцем через плечо, — ниц цикавего… Не розумешь? Матка бос-ка… як то бенде по-российски?.. О! Не ма интересного…

«Нет уж, посмотреть — так все», — подумал Геннадий и решительно взял поляка за локоть.

— Давай поглядим…

Жан покрутил головой и, смешливо наморщив короткий нос, фыркнул.

— Прошу пана. — Он толкнул ногой дверь и с дурашливым поклоном пригласил матроса войти.

В нос Геннадию шибанул смешанный запах пыли, краски, ржавого металла. Он разочарованно огляделся: небольшая полутемная комнатка была загромождена всяким хламом — плоскими банками из-под кинолент, мотками толстого кабеля, молочно-белыми кругляшами ламп для «юпитеров». В одном из углов темнел большой ящик, почти доверху наполненный спутанными клубками проводов, обрывками кабеля, какими-то железками.

— По ремонту, — равнодушно пояснил Жан и вслед за Геннадием вышел из комнаты. Идти, собственно, было больше некуда: коридор заканчивался глухим тупиком.

— А где же ты работаешь? — будто между прочим спросил Коршунов.

Подвижное лицо Жана стало многозначительным. Он приложил палец к губам — потише, дескать, с такими вопросами — и театральным шепотом произнес:

— То не можна показывач. Але ж… — Он заговорщически подмигнул и сделал знак следовать за ним.

Пройдя с десяток шагов, они снова оказались в изогнутом дугой холле. Поляк покосился на развалившегося на стуле могучего хранителя с журналом в руках и, не сбавляя шага, крепко сжал руку Геннадию: смотри! И только теперь Коршунов увидел узкую дверь, выкрашенную в тот же голубоватый цвет, что и стены. Когда они миновали холл и опять очутились в коридоре, Жан остановился.

— Охрона, — негромко сказал она. — Таемница…

— Понятно, — так же тихо ответил Геннадий. Погуляв еще минут пять со своим русским приятелем по радиоцентру, Жан взглянул на часы и заторопился: подошло время дежурства. На лестничной площадке они договорились о завтрашней встрече и попрощались. Геннадий неторопливо двинулся вниз по ступенькам, а Жан еще раз махнул ему рукой и чуть не бегом направился по коридору к секретной двери.

Добродушный поляк не видел, как странно повел себя его друг. Едва шаги Жана смолкли, Геннадий Коршунов остановился. Постоял несколько секунд, повернулся и так же неспешно поднялся по лестнице на площадку. Достал сигарету, тщательно размял, но закуривать не стал — снова сунул ее в карман пестрой рубашки. Вздохнул и, чуть втянув голову в плечи, деловито зашагал по коридору.

…Боль в спине стала нестерпимой: кончик проклятого напильника впился в тело и, казалось, погружался в него все глубже. Раз десять Геннадий менял позу, но ящик был слишком тесен, а напильник торчал как раз посередине. Дважды, ломая ногти, Геннадий пытался вытащить его из-под груды металлического хлама, но пальцы скользили, и напильник продолжал торчать, как торчал. Это становилось пыткой.

Светящиеся стрелки часов показывали, что он находится здесь чуть меньше четырех часов. Сейчас без двадцати восемь. Около пяти в комнатушку кто-то заглядывал: вероятно, заступивший на смену охранник проверял, все ли после звонка покинули радиоцентр. Последние два с половиной часа прошли спокойно, никто не заходил. И все же каждый раз, когда за дверью раздавались размеренные шаги охранника, курсирующего по коридору из конца в конец, Геннадий беспокойно напрягался.

Без двадцати восемь… Он решил пролежать в ящике до восьми ноль-ноль. Но сволочной напильник растягивает минуты до бесконечности. А ведь, в сущности, не все ли равно — ровно ли в восемь или в восемь без двадцати? На кой шут себя мучить?

Геннадий выпростал руки из путаницы проводов и ухватился за края ящика. Потом немного подтянул верхнюю часть туловища и осторожно сел. Тихонько, не торопясь, снял с груди, живота и ног маскировавшие его мотки кабеля, куски грязного брезента. Бесшумно вылез из ящика, разулся и, подойдя на цыпочках к двери, прильнул ухом к щели. Побелевшие от напряжения пальцы матроса сжимали гаечный ключ.

Шаги приближались. Они становились все отчетливее и громче, и скоро Геннадию стало слышно, как тоненько поскрипывают ботинки охранника. Через несколько секунд он окажется совсем рядом — и тогда все решит внезапность. Мгновенно распахнется дверь, и ключ, как палица, опустится на голову охранника. Геннадий втащит его сюда, на всякий случай свяжет и заткнет рот кляпом. И только потом прошмыгнет в холл, к голубой двери, за которой работает Жан.

Шаги совсем рядом!.. Еще секунда — и…

— Гив ми сигаретте, Майкл! — раздался над ухом Коршунова сипловатый голос.

От неожиданности Геннадий вздрогнул, дыхание захватило. И тут же он услышал:

— Плиз.

Второй, тенористый голос, доносился со стороны холла.

Вот оно что… Охранников по меньшей мере двое!.. Геннадий до крови прикусил губу: его план летел в тартарары. В бессильной ярости он сжимал ставший ненужным ключ и слушал, как охранник отошел от двери, щелкнул зажигалкой, громко зевнул. И вот уже тяжелые шаги стали удаляться от комнаты, где притаился моторист с «Иртыша».

Решение пришло молниеносно. Подождав еще с полминуты, Геннадий зажмурился — только бы не скрипнула, проклятая — приоткрыл дверь и выскользнул в полутемный коридор. Неслышно ступая босыми ногами, подобрался к самому краю стены, за которой начинался холл. Вжался в стену и, стараясь не дышать, осторожно выглянул из-за угла.

Черноволосый жилистый охранник сидел к Коршунову боком. Его внимание было поглощено созерцанием собственной персоны: откинувшись на спинку стула, хранитель с удовольствием рассматривал свое отражение в блестящем портсигаре. На коленях лежал массивный пистолет.

Теперь каждое потерянное мгновение могло стать для Коршунова роковым: вот-вот в дальнем конце коридора покажется второй охранник. Тело Геннадия напружинилось. Подняв над головой увесистый ключ, он не раздумывая метнулся к хранителю.

Схватки не произошло: тот не успел даже удивиться. Удар пришелся по темени: оглушенный охранник беззвучно ткнулся носом в колени. Геннадий схватил пистолет, сунул за пазуху и бросился к голубой двери.

— Жан, — негромко позвал он и согнутым пальцем постучал по металлической обшивке. — Жан, открой!..

Тишина. И только где-то в глубине коридора раздаются еле слышные ритмичные звуки шагов. Лоб Геннадия покрыла испарина.

Неужели Жан не услыхал стука?! Но если громче стучать, услышит тот, второй… Что делать?!

Время! Главное — выиграть время!

Геннадий отчаянно забарабанил в дверь.

— Цо пану тшеба? — раздался недовольный голос Жана.

— Открой, Жан!

— Хэлло, Майкл! — услышал Геннадий приглушенный расстоянием возглас из коридора. Раздался тяжелый топот — охранник бежал в сторону холла.

— Геннади? — В голосе Жана звучало искреннее удивление. — Для чего пан тутай?..

Щелкнул замок, дверь чуть приоткрылась. На Геннадия глядели округлившиеся, растерянные глаза маленького поляка. Коршунов распахнул дверь и рванулся внутрь. И тут же сзади громыхнул выстрел, другой, третий… Падая, Геннадий успел с силой толкнуть дверь ногой. Замок звонко щелкнул.

— Что с тобой, друг? — Геннадий, не вставая, со страхом глядел на Жана.

Лицо поляка посерело. Он стоял на коленях, зажав обеими руками живот. Потом вдруг повалился на бок и затих.

Вой сирены вывел Геннадия из оцепенения.

— Прости, Жан, — глухо пробормотал он, чувствуя, что у него перехватило горло. С трудом поднялся с пола.

Дверь содрогалась от мощных ударов, кусками сыпалась с потолка штукатурка. Но Геннадию теперь было все равно. Перед ним была цель, ради которой он целую неделю ходил в шкуре предателя.

«SOS! SOS! SOS!» — бился в его руках радиоключ.

Дверь трещала, одна из петель была уже сорвана.

«Говорит экипаж советского судна «Иртыш»… Говорит экипаж советского судна «Иртыш»… — лихорадочно выстукивала рука Геннадия.

Только это он и успел передать. Дверь рухнула, раздался грохот выстрелов, и по крайней мере дюжина смертоносных кусочков свинца впилась в спину матроса.

— Будьте осторожны… Ради бога, будьте осторожны, — прошептал чуть слышно Брэгг. Андреев нащупал в темноте его горячую сухую ладонь, крепко сжал. Внизу послышался плеск, и вскоре в квадрате люка проступили очертания тонкой фигуры Тома. Юноша поднялся на несколько ступенек и, держась одной рукой за поручни, другой слегка оттянул от лица маску.

— Все готово, сэр, — вполголоса произнес Том. — Отключил… Можно рискнуть.

Андреев натянул на голову маску, шевельнул плечами, поправляя баллоны акваланга, и шагнул к люку.

Через несколько секунд он уже плыл вслед за Томом по подводной оранжерее. Плыл медленно, на ощупь отыскивая проходы в сплетениях мясистых водорослей. Наконец пальцы коснулись твердой гладкой поверхности. Одновременно он ощутил легкий толчок в бедро. Том был рядом. Андреев проплыл вдоль стенки оранжереи еще несколько метров, пока не нащупал толстую металлическую решетку.

Том включил электрический фонарик, и Андреев сквозь мутную зелень увидел в стене, прямо перед собой, круглое зарешеченное отверстие. Юноша уперся ногой в стенку, потянул решетку на себя. Она плавно подалась. Теперь даже в тусклом свете фонарика Андреев смог разглядеть темную, диаметром не больше метра трубу, заполненную водой. Видимо, это и был выход в океан, о котором говорил Брэгг.

Жест Тома был недвусмысленным: вперед, скорее! Колебаться было уже поздно. Александр Михайлович зажмурился, сильно оттолкнулся ластами и скользнул в трубу…

Плыть было легко, и скоро Андреев почувствовал, что внутреннее напряжение, которое сковывало его тело и мозг в течение последних двух часов, стало ослабевать. Опасения, не закоченеет ли он, находясь несколько часов в океане, оказались беспочвенными — вода была холодной лишь на глубине, непосредственно у выхода из трубы. Когда же голова Андреева показалась на поверхности, он понял, что ему не грозит и насморк: настолько добросовестно потрудилось щедрое тропическое солнце.

Сделав несколько глубоких вдохов — чтоб дыхание вошло в ритм, — Андреев поднял на лоб маску, отключил баллоны акваланга и поплыл от берега мерными длинными гребками.

Несмотря на предупреждения Брэгга о возможной встрече в лагуне с патрульными катерами Андреев не рискнул забираться в открытый океан и решил держаться, насколько будет возможно, поближе к берегу. Опасность оказаться обнаруженным была, в сущности, невелика — звук мотора он услышит издали, и тогда акваланг позволит ему благополучно пройти под водой даже рядом с лодками. Надо только быть настороже. Зато не заблудишься в темноте: справа все время будет полоса берегового кораллового рифа, которая не позволит даже нечаянно удалиться от острова больше чем на триста метров. Да и плыть в лагуне приятней и легче: вода здесь спокойная, как в бассейне. И с акулой не повстречаешься… Впрочем, вряд ли и на открытой воде эти твари охотятся ночью.

Внезапная боль обожгла ладонь: похоже было, что рука с размаху наткнулась на бутылочные осколки. Инстинктивно он с силой подал корпус назад, отчего ноги сразу ушли вертикально вниз. На секунду погрузившись в воду с головой и ощутив во рту солоноватый вкус, Александр Михайлович почувствовал, что его колени и живот прикоснулись к шершавой поверхности кораллового рифа. Итак, он достиг края лагуны, теперь можно поворачивать на север. На всякий случай следует держаться в некотором отдалении от барьера — перспектива напороться животом на верхушку старого коралла его не устраивала.

Энергично оттолкнувшись ногами от рифа, Андреев поплыл назад, к берегу, до которого сейчас, видимо, было метров двести — двести пятьдесят. Удалившись от гряды рифов на безопасное расстояние, он повернул направо. Теперь, если только не собьется с курса, он должен будет плыть вдоль берега не менее двух часов. Маску без необходимости использовать не будет: пока что она понадобилась лишь для того, чтобы пронырнуть стофутовую трубу, соединявшую оранжерею с океаном. А в случае чего сдернуть ее со лба и натянуть на лицо — дело секунд.

Продолжая плыть, Александр Михайлович вынул из воды руку, поднес к глазам. Стрелки часов показывали четверть одиннадцатого…

Усталость подкралась незаметно, и сначала Андреев попросту не придавал значения тому, что он все чаще и чаще устраивает передышки, переворачиваясь на спину, и что в плечах появилась ломота, а ноги стали тяжелыми и медлительными. Вот уже около двух часов он плывет, не меняя курса, и за все время лишь однажды потерял ориентировку: забрав на восток, вышел снова к коралловому барьеру. Конечно же, он был прав: гряда рифов надежно гарантировала ему верность маршрута.

Решив экономить силы, он уже давно плыл плавным брассом. Дважды пришлось воспользоваться аквалангом и по нескольку минут двигаться под водой. Однако сказать с уверенностью, были ли подозрительные шумы звуками моторов или просто плеском бьющихся о рифы волн, он бы не смог. Главное — не рисковать.

За эти два часа Александр Михайлович не раз пытался поразмыслить над фактами, о которых сегодня вечером сообщил ему Ульман. Но размышлялось почему-то плохо, и ничего путного в голову не пришло. Мысли были фрагментарны: с ульмановских санитаров перескакивали на Ингу, на злополучную впадину, которой, возможно, не существует, на совсем уж неуместные воспоминания об институтских мелочах. Но, пожалуй, чаще всего Андреев мысленно возвращался к своим — к экипажу «Иртыша», упрятанному за проволоку. Он знал, что команда с надеждой и нетерпением ждет от него вестей. Ждет, пожалуй, даже большего, чем просто вестей — сигнала к решительным действиям. «Пора, брат, пора…» Будет ли надобность в этом пароле? И вообще — можно ли что-нибудь изменить в подобной ситуации? Полсотни безоружных против сотен бандитов, замысливших невесть что. В случае чего вряд ли можно будет рассчитывать на местных рабочих — слишком уж апатичны и запуганы «свободные фроянцы». На кого же опереться? На Ульмана, на Брэгга? Жидковато… Тем более он не имеет права сидеть сложа руки.

Андреев лег на спину, раскинул на воде руки и ноги. Усталость давала себя знать все сильнее. Еще минут пятнадцать-двадцать, и можно будет поворачивать к берегу. Там, именно там, без сомнения, он узнает истинные цели преступников, захвативших «Иртыш». Теперь, после вчерашнего разговора с Ульманом, он был готов пойти на все, даже на такое путешествие, как это.

Однако надо спешить, необходимо во что бы то ни стало вернуться затемно. А как не хочется двигаться, трудно даже шевельнуться.

По расчетам, он уже пересек запретную черту «зоны заражения». Значит, можно выходить на берег. Усилием воли заставив себя повернуться на живот, Андреев решительно поплыл в сторону невидимого острова…

Берег выступил темной бесформенной массой. Ноги Андреева коснулись податливого илистого дна.

Из воды он вышел не сразу. Прислушивался. Затем снял ласты и, стараясь двигаться по возможности бесшумно, побрел к берегу.

Выйдя на сушу, Андреев ощутил прилив страха: ночь оказалась не такой уже и темной, и в бледном свете луны его одинокую фигуру на фоне моря заметить было нетрудно. Услышав, что где-то совсем близко шуршит на ветру листва, он инстинктивно сделал несколько шагов вперед. Но вовремя спохватился: уже сейчас следовало подумать, как, возвращаться назад. Нужно где-то спрятать тяжелый акваланг. Нужно найти ориентир — иначе после будет худо.

Андрееву оставалось только одно: рискуя быть обнаруженным, отыскать на узкой кромке побережья надежное местечко для акваланга. К счастью, он наткнулся на два больших осколка скалы, непонятно как попавших на эту голую полоску острова. Александр Михайлович засунул ласты и акваланг в расщелину, отстегнул от пояса и надел эластичные тапочки. Теперь можно идти в глубь острова.

Было начало второго…

…Когда Андреев упал в четвертый раз и снова чуть не захлебнулся плюхнувшей в лицо вонючей жижей, им вдруг овладело отчаяние. Ему представилось, что он не только не сможет пробиться сквозь проклятые джунгли, но наверняка не в силах будет совершить обратный путь — даже если повернет немедленно.

Мангровые заросли… Когда-то он читал о них, и потому, обнаружив перед собой их плотную чащобу, мысленно приготовился к тому, что пробиться будет непросто. Но мог ли он предполагать такое? В кромешной тьме, по щиколотку проваливаясь в вязкий, полужидкий ил, Андреев делал нечеловеческие усилия, чтобы хоть медленно, хоть как-нибудь продвигаться вперед. Каждый шаг давался ему с бою: придаточные корни мангров, спускавшиеся со стволов и ветвей на топкий грунт, натянутые, как струны, создавали почти неодолимую преграду. Александр Михайлович с тоской думал, как много времени теряет он, барахтаясь в вонючей грязи, спотыкаясь и падая, вслепую тычась в сети жестких, жадно вцепившихся в землю корневищ. Он уже не помышлял о том, чтобы передвигаться без шума. Ему мучительно хотелось лишь одного — как можно скорее выбраться из мангровой западни, которую штурмует вот уже полчаса. И если, входя в заросли, он не без опаски подумывал о змеях и всякой иной ядовитой дряни, то теперь с полным безразличием наступал на копошившуюся под ногами скользкую, холодную живность. Он стремился лишь к одному: не упасть. И несмотря на это, вот уже в который раз споткнувшись, погружается всем телом в смердящее болото.

Через четверть часа, продвинувшись еще метров на тридцать, Андреев выбрался из зарослей и вышел к обрывистой, почти вертикальной скале. На ощупь обнаружил у ее основания множество выступов и трещин. Дал себе пятиминутную передышку, затем втиснулся в широкую расщелину и, упираясь плечами в ее края, отыскал ногой удобный выступ. Начался подъем.

Андреев подполз ближе. Да, так и есть: перед ним сверхмощный военный локатор.

В мертвенном свете синих ламп маленькая поляна казалась уголком нереального, призрачного мира. Ни души, ни звука. Лишь в центре, как шаман в окружении замерших дикарей, неистово вертит чуткими проволочными руками радиолокатор, прослушивая черное небо.

Итак, загадка Севера проясняется. Официальная версия о «зараженной зоне», как и следовало ожидать, — вранье. Но это наверняка не все: один локатор незачем было бы прятать. Надо двигаться дальше — до тех пор, пока позволит время.

Сейчас четверть третьего, вернуться нужно не позже семи. Значит, в запасе полчаса.

Андреев осторожно пополз в сторону от поляны. Теперь заметить его было невозможно: даже слабый свет не проникал в чернильную тьму чащобы. Он встал, прикинул направление: если идти точно на север, локатор должен остаться слева. Вытянув вперед руки, чтоб не напороться на сук, медленно двинулся вперед.

Вскоре он ощутил под ногами хорошо вытоптанную тропу. Андреев заколебался. Как быть? Если идти тропой, почти неминуемо наткнешься на людей. Если свернуть в чащу, далеко не уйдешь.

Рискнуть? Но в конце-то концов, на главный риск он уже пошел. Надо быть последовательным…

С частыми остановками, очень медленно, стараясь не сбиваться в сторону, он шел по невидимой тропе, и она вела его все глубже и глубже в лес. Двадцать, сорок, шестьдесят, семьдесят, восемьдесят пять, сто шагов. Сто один, сто два, сто три, сто четыре… Андреев шепотом считал шаги, чтобы не раздумывать и не сомневаться, чтобы загнать подальше то и дело всплывавшую трусливую мысль о том, что нужно сейчас же, немедленно, сию же секунду повернуть назад. Иначе будет поздно, иначе он не только вовремя, но и никогда не сможет вернуться.

И тут он увидел кусок неба, облепленного крупными южными звездами. Глухая крыша из сцепившихся крон неожиданно кончилась: еще немного — и он выйдет из леса. Теперь он продвигался еще медленнее, еще осторожнее. Да, заросли кончались совсем рядом — Андреев не сделал и двадцати шагов, как в темноте стали проступать, неясные силуэты толстых стволов.

Андреев замер. Ему показалось, что впереди, за редкими деревьями, снова мелькнул яркий синий огонек. Он сделал шаг в сторону. Нагнулся, всматриваясь. Несколько изменил позицию, присел на корточки, потом встал. Еще шаг вправо… Прожектор!

Александр Михайлович взглянул на часы: у него оставалось максимум двадцать минут. Без пятнадцати три и ни минутой позже он должен повернуть назад. Свернуть с тропы и как можно быстрее продвигаться от дерева к дереву — остается лишь это. Только бы не слишком шуметь. Правда, здесь все же не мангры.

Напрягая зрение и слух, Андреев с предельной осторожностью двинулся в сторону прожектора. Лес все редел, очертания деревьев становились все отчетливее, и Андрееву показалось, что впереди он различает тусклое голубоватое сияние, исходящее откуда-то снизу. Вот, наконец, на фоне неба четко обозначились силуэты последних деревьев, и можно было даже различить, что это узловатые финиковые пальмы. Александру Михайловичу пришлось перебраться через неглубокий овраг, заросший колючим кустарником. Карабкаясь по его склону, он догадался, что там, за пальмами, должна быть какая-то долина и что луч синего прожектора, который он заметил, направлен именно туда.

Еще несколько усилий… Андреев обхватил рукой волосатый ствол, выпрямился.

— Ч-черт!

Внизу, у подножья холма раскинулась огромная ровная площадка, залитая мертвенным светом синих прожекторов. На площадке, с интервалом в сто — сто пятьдесят метров темнели длинные конусообразные предметы, похожие на гигантские сигары. Их соединяла узкая траншея. «Сигары» были закреплены горизонтально на решетчатых каркасах и висели над землей приблизительно на полуметровой высоте. С воздуха их заметить было невозможно: над каждой нависало подобие крыши, замаскированной под кустарники.

С одного взгляда Андрееву стало ясно: у его ног лежал ракетодром. Сразу стало жарко, от волнения загорелось лицо. Лихорадочно заторопился мозг: ядерные ракеты — «мимикрия» — республика на островке — захват «Иртыша» — рабочие Ульмана… Цепь замкнулась. Здесь готовится преступление против мира!

Некогда, некогда размышлять! Это успеется — надо смотреть и запоминать каждую мелочь. Так, площадка приблизительно километр на километр… Непонятные сооружения — что бы это могло быть? Ага, длинная галерея — наверняка крыша подземной казармы… А эта будка с антенной — видимо…

— Hallo, Joe! It is you?

Кто-то не скрываясь шел к нему через кусты.

Звонок заставил Брэгга вздрогнуть, хотя в глубине души он ждал его давно. Предчувствие неизбежных неприятностей начало томить его с той самой минуты, когда доктор Андреев нырнул в глубь подводной оранжереи. Подсознание не ошибается, и звонок может означать лишь одно: пришли за русским.

Том с испугом взглянул на профессора. Он тоже понимал, чем может быть чреват этот звонок.

— Спустись и узнай, кто, — хмуро произнес Брэгг, беря с кресла мохнатый халат. — Скажи, что хозяин и его гость спят. Никого не впускай…

— Хорошо, сэр…

Том вернулся не скоро — прошло не меньше пяти минут. Смуглое лицо юноши кривила пренебрежительная гримаса.

— Ничего серьезного, сэр. Парикмахер Вацек, вы его знаете — толсторожий обжора и болтун. Требует, чтобы я разбудил доктора Андреева. Будто бы хочет сообщить что-то важное. Ну, я посмеялся и посоветовал потерпеть до утра. А он — свое, грозит, умоляет. Ха!..

— Да-да, Том, все правильно… А он один или…

Снова звонок, на этот раз требовательный, резкий… Том вскочил с места, сжал кулаки.

— Ну и нахал! Возьму сейчас палку…

— Погоди, Том.

Опять звонок. Длинный-предлинный.

Брэгг быстрым движением запахнул полы халата.

— Так, — задумчиво произнес он. — Будем считать, что теперь он меня разбудил. Оставайся здесь.

Услышав за дверью шарканье ночных туфель, Вацек сразу же подал голос:

— Господин Андреев, это вы? Извините, я разбудил, но мне надо вам кое-что сообщить…

— Что вам угодно? — резко спросил Брэгг, останавливаясь перед дверью и не делая попытки ее открыть.

— Милль пардон, господин профессор… — В голосе Вацека зазвучали униженные нотки. — Какая жалость, что я беспокою вас, но господину русскому необходимо…

— Бог знает что! — гневно перебил его Брэгг и закашлялся от возмущения. — Сейчас же убирайтесь, вы слышите?! В три часа ночи поднять на ноги весь дом… Вы законченный идиот, Вацек.

— Но, господин профессор… — Вацек даже всхлипнул. — Мне приказано… Я требую…

— Вот что, Вацек, — сердито продолжал англичанин, — зарубите у себя на носу, что члену Высшего совета приказывать может только совет. Короче, вон отсюда! Убирайтесь!..

Вацек молчал, тяжело дыша. Пауза длилась недолго. Послышался хриплый смешок.

— Ох, смотрите, господин Брэгг, как бы вам не пожалеть…

— Вон! — бешено рявкнул Брэгг.

…Прислушиваясь к звукам быстро удаляющихся шагов, профессор подумал о хранителях и ощутил во рту мерзкий привкус. Гм… Неужели он боится? Кажется, да.

Оцепенение, сковавшее тело и мозг, длилось считанные секунды. Выбрал первое, что пришло в голову: притвориться задремавшим, подпустить вплотную.

— Joe! t s you? — снова раздалось из ломающихся под чьими-то ногами кустов.

В голосе нотки тревоги. Медлить нельзя, иначе он не приблизится, заподозрит.

— Stand and delver! — хрипло выкрикнул Андреев в темноту.

Послышался смех — тот, в темноте, рассмеялся с явным облегчением и уже без опаски двинулся к пальме, в которую вжимался Андреев.

— Ours, ours… — благодушно бормотал он на ходу. Затем остановился, раздался металлический щелчок — и в лицо Андрееву внезапно ударил синий луч фонарика.

— О-о!.. — Восклицание застряло у солдата в горле. Пожалуй, он не успел ничего рассмотреть: Андреев в один миг подмял его под себя и, не дав опомниться, с силой несколько раз ударил головой о толстый сук. Человек сдавленно застонал, руки, пытавшиеся оттолкнуть Андреева, ослабли.

«Потерял сознание, — промелькнуло в голове Андреева. — Фонарик погасить… Так. Автомат? Пусть останется, ни к чему. Кляп… Рукавом от рубашки… А чем связать? Конечно, ремнем… Вот так… Вот так… Очухается не скоро. Фонарик? Пригодится…»

Андреев взял на руки обмякшее тело, сделал несколько шагов в сторону. Затем, отдуваясь, свалил в гущу кустарника. Все! Теперь немедленно к лагуне. С фонариком идти проще. Только не злоупотреблять им, а то нарвешься. Десять минут четвертого? М-да… Придется выйти на тропу. Кстати, она, возможно, и выведет на берег, минуя подлые мангры. Там посмотрим…

Сейчас он наконец почувствовал, как нестерпимо ноют и саднят исцарапанные ноги, ободранный бок. А, ладно, только бы вернуться до света…

…Было около семи утра, когда Том, уже час болтавшийся в теплой воде лагуны, заметил в нескольких метрах от кораллового барьера мелькающую среди волн точку. Том поправил маску акваланга, изо всех сил поплыл навстречу. Вскоре он оказался рядом с медленно плывущим Андреевым. Взглянув ему в лицо, юноша содрогнулся: русский был мертвенно бледен, глаза смотрели безжизненно.

Не сразу понял Александр Михайлович, чего от него добивается Том. Но в конце концов смысл жестикуляции дошел до его сознания, придавленного смертельной усталостью. С огромным трудом он опустил на лицо маску и ушел вслед за мальчиком под воду.

Только коснувшись края трубы, ведущей в оранжерею, Андреев осознал, что он все-таки доплыл.

События последних дней не располагали к особому оптимизму, а Сузи с удивлением замечала, что в глубине души радуется повороту в своей жизни. Щемящее беспокойство за Курта заполнило каждый час и минуту. Только теперь Сузи в полной мере ощутила, что она — живой человек, а не автомат, который ходит, улыбается и перебирает бумажки. Впервые за свои двадцать три года она поняла, как это радостно и как это трудно — любить.

«Узнай!.. Непременно узнай!» — сказал ей Курт сегодня на рассвете. Она приняла его слова как должное. Тревоги Курта стали ее тревогами. В ней пробудилось природное чувство женской преданности, которое заставляет верить не спрашивая и не сомневаясь.

Теперь она не может быть спокойной. То, что увидел доктор Андреев на Севере, — непонятно и страшно. Зачем на острове ракеты? Разве это не преступление: после заключения Договора о ядерном разоружении тайно строить атомную базу?

Чем больше Сузи думала о ракетах, тем значительнее становилось многое, чего она раньше либо не понимала, либо не хотела замечать. Например, эпидемиологи с солдафонскими манерами, что так часто наведываются к Гейнцу. Странно ведут они себя: президент и Высший совет для них будто не существуют. Они сажают свои вертолеты куда попало, лишь бы поближе к А-корпусу, и сразу же идут наверх, к Гейнцу. И заседают с ним по два, по три часа. А главный врач — седовласый огромный старик с запавшими губами, с тяжелым, давящим взглядом вызывает безотчетный страх. Когда Серж Карповский видит его, лицо у президента становится чуть-чуть растерянным. Теперь, после разговора с Куртом, она почти уверена: бесцеремонные люди в белых халатах — это те, кто хлопочет вокруг ракет.

После появления на острове русских Гейнц развил особенно бурную деятельность. Непонятно, когда он спит и ест. Иногда чуть не сутками просиживает в кабинете, но чаще всего с утра куда-то улетает на своем вертолете. Гейнц постарел, осунулся, щека постоянно дергается. Похоже, он страшно торопится. Но почему?

«Узнай…» А как? Конечно, она в курсе всех дел самого президента. Но совещания с «эпидемиологами» Гейнц проводит при закрытых дверях, и Сузи не помнит, чтобы Карповский присутствовал хотя бы на одном из них. Если б услышать, о чем они говорят.

Звонок! Зовет господин президент. Сузи встала из-за столика и открыла массивную дверь.

Карповский меланхолично смотрел в окно. Его пальцы выбивали дробь — в такт рваному ритму музыки, раздававшейся из плоского ящичка, который стоял перед ним на столе.

— Я передумал, Сузи, — сказал Карповский значительно. — Прием отменяется. Улечу до вечера в Уголок Радости, там кое-что нужно переиграть…

— Да-да, нужно, — машинально повторила девушка, зачарованно глядя на портативный магнитофон. Ее осенило.

— Скажите Гейнцу, — стараясь сохранить независимый тон, продолжал президент, — что сегодня я его беспокоить не стану. Если спросит, конечно…

Карповский встал, расправил плечи, щелчком стряхнул с рукава пылинку.

— Господин президент, — мягко сказала Сузи, — я думаю, вы там не соскучитесь. Вы мне оставите свою игрушку? Чудесная мелодия… Это Джонни Вайтл? Или Болдинг?

— Болдинг, детка. «Серенада без любви…» Понравилось? — Карповский улыбнулся. — Конечно, оставлю.

С трудом одолевая охватившее ее волнение, девушка взяла со стола изящный ящичек и вышла в приемную.

Серж Карповский наверняка удивился бы, узнав, как распорядилась секретарша магнитофоном. Вместо того что-бы слушать джаз, японка перемотала пленку, присоединила микрофон и, не включая, положила в сумочку.

В течение последующих двух часов мисс Окато была необычайно рассеянна. Она невпопад отвечала на вопросы, не прочитала ни одной бумажки. Похоже было, что она кого-то ждала: продолговатые глаза девушки поминутно обращались к окну. Наконец она дождалась: над площадью послышался гул вертолета. Убедившись, что он принадлежит санитарной службе, Сузи схватила сумку. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, она на ходу сунула руку в сумочку. Внутри что-то тихонько щелкнуло.

Девушка прошла длинный коридор и оказалась возле кабинета Гейнца. Рядом с дверью стоял охранник. Но Сузи на него даже не взглянула.

Гейнц сидел вполоборота к двери и прижимал к уху телефонную трубку. Одновременно он делал какие-то пометки в толстом блокноте. Увидев японку, Гейнц кивнул. Сузи пересекла комнату и присела на краешек низкого, похожего на растянутое кресло, дивана. Сумочку она поставила на пол слева от себя.

Прошла минута, другая. Гейнц все бубнил в трубку: «Да-да», «так», «понятно», его карандаш быстро бегал по блокноту. Он не смотрел на Сузи, а если бы и взглянул, то все равно бы не заметил, как белые туфельки японки осторожно подталкивали изящную сумку, пока она не скрылась под диваном.

И вот дверь кабинета распахнулась, и на пороге появилась могучая фигура главного врача. Вслед за ним вошел еще один из санитарной службы. Они покосились на Сузи и молча уселись напротив Гейнца.

— Я зайду позже, господин Гейнц, — деликатно сказала Сузи и поднялась с дивана. Гейнц кивнул.

«А вдруг он еще час будет висеть на трубке? — со страхом подумала девушка, спускаясь по лестнице. — Ведь пленка рассчитана всего на двадцать минут…»

Мучительно долго тянулись минуты. Сузи старалась не думать о том, что произойдет в случае провала. Она знала: если магнитофон будет обнаружен, ждать пощады от Гейнца не придется.

Чтобы как-то убить время, Сузи раскрыла томик Фуками. Задумчивые стихи классика японской поэзии всегда действовали на нее успокаивающе. Но сейчас она была не в состоянии что-либо воспринимать. Глаза бессмысленно скользили по строчкам, а в мозг стучала одна мысль — скорее бы!

За окном взревели моторы. Сузи подняла голову. Вертолет, замаскированный под «тарелочку» с красным крестом на брюхе, плавно набирал высоту. Сузи сунула книжку в ящик стола. Теперь очень важно, чтобы Гейнц не успел уйти: иначе к нему не попасть.

Когда она входила в кабинет, Гейнц, заложив руки за спину, размеренно расхаживал от стены к стене. Увидев девушку, он добродушно собрал морщинки у глаз.

— Мисс Окато! Надеюсь, вы меня извинили…

Сузи улыбнулась:

— У вас так много забот, господин Гейнц… Она подошла к дивану и села на прежнее место.

— Слушаю вас, мисс Окато, — сказал Гейнц, тоже усаживаясь на диван — не рядом, а на другой его конец.

Сузи растерялась: она ждала, что Гейнц будет разговаривать с нею из-за стола. А как быть теперь?

— Господин президент просил передать вам, что он думает начать в Уголке Радости кое-какие работы по реконструкции, — произнесла Сузи заранее заготовленную фразу. — Следовательно…

— Следовательно? — менее приветливо повторил Гейнц, и в глазах его промелькнула насмешка.

— Нужны будут люди. Созидатели жилищ, — закончила Сузи.

— Вот что, мисс, — сухо сказал Гейнц и встал. — Если господин Карповский уполномочил вас обсудить со мной столь важные проблемы, то я, признаться, удивлен. Если же…

— Простите, — робко перебила Сузи, — он не давал мне таких полномочий. Но я его секретарь, и…

— И очень дельный секретарь, — в свою очередь перебил Гейнц, с видимым удовольствием оглядывая с головы до ног красивую японку. — И очень… приятный секретарь. Однако лучше будет, если господин Карповский снизойдет до личной беседы…

«Что же теперь? — пронеслось в голове у девушки. — Ведь мне остается только уйти. А магнитофон?»

Гейнц выжидательно смотрел на нее. Сузи уже хотела встать, но тут раздался телефонный звонок. Гейнц извинился, быстро пересек кабинет и поднял трубку. Не отнимая ее от уха, он обошел вокруг стола и сел.

Такой момент нельзя было упустить. Сузи уронила платочек, нагнулась за ним и пальцем подцепила ремешок сумки. Затем быстро положила ее рядом с собой на диван. Руки ее предательски дрожали.

Телефонный разговор длился на этот раз недолго. Когда Гейнц положил трубку на рычаг, Сузи поднялась с места.

— Не буду отвлекать вас, — чужим от волнения голосом сказала она. — Я передам господину президенту вашу просьбу встретиться с ним лично… Сузи направилась к двери.

— Минутку, мисс! — раздалось за ее спиной. — У вас, я вижу, любопытная сумка. Покажите, мисс Окато.

Сузи застыла на месте. Противная дрожь пробежала по телу, пальцы, державшие сумочку с магнитофоном, чуть не разжались. Медленно, будто в гипнотическом сне, девушка повернулась, расширенными зрачками взглянула в лицо Гейнцу.

— Сумку?.. Показать вам? — переспросила она еле слышно.

— Вас это удивляет?

— Н-нет… Почему же… — с трудом произнесла Сузи, не трогаясь с места.

— Я хочу взглянуть на ее фирму. Кажется, «Ньюпортс Кемикл»? Некогда мне приходилось инспектировать эту фирму.

Невероятным усилием воли она заставила себя улыбнуться и отрицательно покачала головой.

— Да, вижу, что химией здесь не пахнет. Это не «Ньюпортс Кемикл», — сказал Гейнц, переводя взгляд на окно. — В свое время они делали великолепные заменители. Не отличишь от натурального варана… Виноват, я задержал вас, мисс Окато.

— До свидания, господин Гейнц, — вяло сказала Сузи.

Она вернулась к себе в приемную и еще долго не могла прийти в себя. Некоторое время неподвижно сидела за столиком, уткнув лицо в ладони. Когда, наконец, нервный шок прошел, достала из сумочки магнитофон, перекрутила пленку, но прежде чем слушать, предусмотрительно заперла дверь на ключ.

Щелкнул пластмассовый рычажок. Сузи обратилась в слух.

…А уже через полчаса ее можно было видеть на аллее, ведущей в сторону вертолетных мастерских. Девушка почти бежала, ее лицо было мертвенно бледным, и даже естественная желтизна кожи не могла этого скрыть.

…Голос Гейнца: Слушая вас, Лоу, я не могу отделаться от впечатления, что вы так и не осознали серьезности ситуации. Поймите же, наконец: каждый потерянный час — уже не день, а час, Лоу! — может стоить нам шкуры. Я не паникер, как вы знаете, и не истеричка. Но я уже боюсь, я плохо сплю, особенно после диверсии на радиоцентре. А необъяснимое нападение на часового? С вашими темпами, Лоу, можно и не того дождаться.

Густой, сиплый баритон: Гейнц, вы человек военный. Вы отлично знаете, сколько времени нужно для создания ядерной базы такой мощности, как наша. Мы и так сделали невозможное, я не хвастаю. И не наша вина, что кто-то там проволынил с топливом. Признаться, мне не верилось, что мы уложимся в установленные сроки. Однако же…

Гейнц (с раздражением): Однако же контрольная дата — вчерашний день, Лоу! Вчерашний!.. А вы возитесь до сих пор. Да еще и похваливаете себя…

Лоу: Два-три дня — не опоздание, и если господину Колману…

Гейнц: Что вы заладили — «господину Колману», «господину Колману»!.. Да он готов платить по миллиону за каждый сэкономленный час — неужели до вас это никак не дойдет?

Лоу: В нашем веере не хватает всего нескольких перьев, Гейнц. Не было бы особой беды, если б ракеты западного сектора и не взлетели… Я лично ничего не имею против Стамбула и Вены… По-моему вы, Гейнц, усложняете.

Гейнц (с сарказмом): Да, Лоу, политик вы удивительно бездарный. Слава богу, что не вы решаете, куда лететь ракетам, — вы бы таких дров наломали… Давайте конкретнее. Сарджент, вы сделали перерасчет траекторий по центральному сектору?..

Негромкий глуховатый голос: Карта у господина Лоу. Разрешите-ка мне ее…

(Пауза. Шум разворачиваемой плотной бумаги. Покашливание.)

Снова спокойный голос Сарджента: Вот… Дуга, как видите, исправлена, господин Гейнц. Отклонения по глубине не более двухсот километров — форму веера в целом сохраняем… Взгляните…

Гейнц: Сегодня утром я связался с Колманом. Наши поправки одобрены. Кроме этой вот. Замена Дели Шанхаем возражений не вызвала, нам нужен веер, а не стрельба по мишеням… Я заверил его, что послезавтра обеспечим комплексную готовность номер один… Что же касается некоторых деталей…

Андреев с минуту сосредоточенно разглядывал крутящийся хвостик магнитофонной пленки. Когда он поднял голову, Сузи вздрогнула: лицо Александра Михайловича осунулось, маленькие глазки смотрели жестко и зло.

— Сядьте, Сузи, — хрипло произнес Андреев. — Постарайтесь запомнить все, что я вам скажу.

Японка кивнула и опустилась на стул, не сводя глаз с лица Андреева.

В дверь заглянула Инга. Сделав знак: «все спокойно», она опять вернулась на свой наблюдательный пункт у входа.

— Эту пленку, — Александр Михайлович ткнул пальцем в кассету, — вы должны сохранить. Она еще понадобится. Как обвинительный документ. Это раз. Второе: постарайтесь все-таки найти сегодня Ульмана и расскажите ему все. Пусть он назначит время и место нашей встречи. Разумеется, тайной встречи. Пусть приведет надежных людей, кого сочтет нужным. И третье… Не знаю, удастся ли это, но постарайтесь раздобыть чистые бланки пропусков. Или других официальных бумаг, которые заменяют пропуск. Скажем, распоряжение Гейнца, бланк с президентской печатью… Сумеете?

— Не знаю, — тихо откликнулась Сузи. — Попробую…

— Будьте осторожны, Сузи. К Инге, а тем более ко мне, больше не приходите — это подозрительно, а потому опасно. Не забывайте, что от вас теперь зависит жизнь и смерть тысяч и тысяч людей.

Андреев встал.

— Еще раз говорю: скорее найдите Ульмана.

Примерно между тремя и четырьмя часами пополудни в стандартной «ракушке» номер двести четырнадцать собирались гости. Хозяин домика, маленький ирландец с перебитым носом, вряд ли мог показаться постороннему наблюдателю чересчур гостеприимным. Он сидел на низенькой скамейке у входа и даже не смотрел на подходящих поодиночке людей. Впрочем, Мартин О’Нейл потому и сидел здесь, чтобы вовремя заметить такого наблюдателя, если он появится. Сами же гости, миновав хозяина, старались поскорее юркнуть в домик и уже больше не выглядывали наружу. Наконец Мартин лениво сполз со скамейки, потянулся и скрылся за дверью.

— Все спокойно, — сказал он, входя в комнату.

— Что ж, — Андреев поднялся со стула, быстро провел взглядом по лицам присутствующих. — Все? Или придет еще кто?

— Я мог бы позвать и дюжину, — ответил О’Нейл. — Важно знать, зачем… Господин Ульман посоветовал человек шесть, я так и сделал. Это Бостон. — Мартин указал подбородком на рослого негра, сидящего на кровати. — А его зовут Вейс…

Узколицый худощавый рабочий чуть наклонил голову.

О’Нейл представил и остальную четверку друзей.

На лице Андреева промелькнула озабоченность. Он повернулся к Ульману.

— А как… с Вацеком?

— М-м… Вполне нормально… — ответил за Ульмана Мартин и почесал нос. — Двое пьяных придрались, и… вывих ноги, еще кое-что. Короче, Вацеку не до вас.

Несколько мгновений Андреев молчал, раздумывая, с чего начать. Потом тряхнул головой:

— Друзья… Мисс Окато и господин Ульман, которых вы видите сегодня здесь, помогли мне встретиться с вами. То, что я намерен сейчас сообщить, покажется невероятным.

— Говорите погромче, — донеслось из угла, где стоял Вейс.

— Дело в том… — Андреев покосился на голос, сделал секундную паузу. — Дело в том, что и вы, и мы, и вообще население острова — смер-тни-ки… Мы обречены.

— Ка-ак? — Бостон даже привстал.

Остальные в напряженном молчании глядели на русского, ожидая продолжения.

— Республика Фрой — блеф! «Мимикрия» — провокация! — Андреев с трудом сдерживал голос. — На севере острова построена ядерная база, с которой в любой момент могут взлететь ракеты. Куда они полетят — неизвестно. Можно только предполагать. Но так или иначе, без ответного удара не обойдется. От острова не останется и следа!..

— Доказательства! — грубо перебил его Вейс. Он заметно побледнел. — У вас есть доказательства, господин ученый?

— Есть, — сказал Андреев и, не говоря больше ни слова, взял из рук Сузи портативный магнитофон, поставил на стол, повернул рычажок.

Сначала все, исключая Андреева и Ульмана, с недоумением слушали щелканье каблучков, скрип открываемой и закрываемой двери. Через некоторое время из магнитофона раздался монотонный мужской голос — негромкое «да-да», «понятно», «хорошо», «так». Потом, еще минуты через три — хлопанье двери, топот, громкие шорохи, И, наконец, очень явственно прозвучал приятный женский голос:

— Я зайду позже, господин Гейнц…

О’Нейл круто повернулся к Сузи, впился взглядом в ее лицо. Услышав имя Гейнца, рабочие сразу насторожились. Только Бостон продолжал недоуменно таращиться на маленький магнитофон.

— Не будем терять времени, господа, — раздался резкий голос Гейнца. — Надеюсь, Лоу, вы догадываетесь, что я хочу услышать от вас и от Сарджента…

— …Что же касается некоторых деталей…

И сразу тишина. Только пощелкивает, вращаясь, конец пленки да тяжело дышит негр.

— Этот разговор был записан в кабинете Гейнца, — раздельно произнес Андреев. — Если хотите, я прокомментирую его.

Никто не отозвался. Александр Михайлович продолжал:

— Знаю: сразу в это трудно поверить. Но я сам был на Севере, в запретной зоне, добирался морем. И своими глазами видел ракеты. Там целый ракетодром. Видел, а объяснить себе не мог — зачем он? Не понимал, с кем думает воевать господин Карповский. И только когда госпожа Окато принесла эту вот пленку, все сразу стало на место.

Александр Михайлович говорил медленно, стараясь подбирать слова поточнее.

— Слова Гейнца о договоре, который должен поскорее лопнуть, объясняют многое, если не все… Есть люди, которых Договор о ядерном разоружении ударил по карману. Вот они и решились на провокацию. Вообразите, что станется, если завтра-послезавтра они произведут отсюда залп? Конечно, остров будет немедленно уничтожен — пока ведь не все базы ликвидированы, ракеты еще кое-где есть. Но от этого миру не станет легче. И ситуация не прояснится. Кто был на острове? — спросят себя люди. Неведомые «пришельцы»? Если так, то о разоружении не может быть и речи — ведь из космоса могут прилететь и новые гости. А если на острове были люди — то кто они? Американцы? Русские? Французы? Китайцы? Значит, никому нельзя верить, значит, Договор — пустая формальность. Гарантий-то мира, выходит, так и нет? Вот и оцените ситуацию.

Умолкнув, Андреев подвинул к себе стул, но не сел. Опустил голову, подумал. Снова отодвинул стул.

— Ну, что скажете? — сказал он, качнув головой в сторону Вейса и его друзей, застывших у стены.

— Не пойму, — глухо пробормотал высокий светловолосый парень, глядя себе под ноги. — На кой черт мы им понадобились? Да и республика сама. Матрии всякие… И остальное… Зачем им столько возни?

— Стоп, давайте-ка я отвечу. — Мартин поднял руку, сделал шаг вперед. — Кажется, я сообразил, зачем и почему. Они, видно, прикинули, что так, с республикой, побезопасней. А ну, кто пронюхал бы о строительстве на острове? Пожалуйста, ответ таков: республика Фрой строится, все о’кэй. Пока суд да дело — ракеты в море, и шито-крыто…

О’Нейл хотел было еще что-то добавить, но его перебил Вейс. На его острых скулах багровели пятна.

— Сволочи! — срываясь на визг, выкрикнул он, и его худые пальцы сжались в кулаки. — Убийцы! Все, все предусмотрено… «Пришельцами» прикинулись… Веер придумали, чтоб, упаси бог, не заподозрили, что им не все равно, куда стрелять. А так и по русским, и по американцам, и по кому угодно трахнут — «пришельцам», дескать, все люди одинаковы… Мерзавцы…

Вейс задохнулся, схватился за горло, закашлялся.

— Так оно и есть, конечно, — тихо проговорил Андреев. — Затормозить разоружение на многие годы. Вот что им надо. И залп намечен, как вы слышали, на ближайшие дни. Я обращаюсь ко всем здесь присутствующим: в силах ли мы ему помешать?

— Что значит — в силах, не в силах? — неожиданно вырвалось у Сузи, и все глаза обратились к ней. — У нас нет выбора, — продолжала она, и ее высокий голос дрогнул. — Мы должны подумать не только о себе, но и о тех, на кого нацелены ракеты. Мы не смеем… Я родилась в Нагасаки… Я знаю…

Ей никак не удавалось справиться с охватившим волнением, и в конце концов она не выдержала — прижала ладони к глазам. Наступила долгая пауза.

Снова встал Мартин. Очень деловито и хладнокровно он предложил план действий. Ирландец считал, что нужно не медля поднимать народ на восстание. И в первую очередь захватить радиоцентр, сообщить всей земле, что творится на острове. Возможно, этого будет достаточно — разоблаченная шайка побоится стрелять.

Предложение О’Нейла встретило веские возражения Вейса. Он заявил, что план Мартина обречен на провал, так как через своих шпиков Гейнц тотчас узнает обо всем и немедленно примет меры. Ни о каком массовом выступлении пока не может быть и речи. Надо тайно сколотить группу из верных людей, пробиться к радиоцентру.

Но и этот вариант не был одобрен. Против него решительно выступил Ульман…

Около двух часов продолжалась нервная и напряженная дискуссия в «ракушке» номер двести четырнадцать. План, более или менее удовлетворивший всех, был принят, когда за окнами уже начали сгущаться тропические сумерки.

Был ли он реальным, этот план? Пожалуй, ни один из участников импровизированного военного совета не был уверен в этом. Хуже того, в глубине души каждый отчетливо понимал, что шансы на успех практически близки к нулю.

Но, как сказала Сузи, выбора не было.

До конца второй смены оставалось два с половиной часа. Ульман стоял на площадке испытательного стенда, откуда виделся весь цех. Работа шла вяло — в последнюю неделю резко сократилась поставка материалов.

«Хорошо ли вы знаете своих людей?» — спросил вчера Андреев. Он ответил: «Да». А если ошибся? Если он знает их только как слесарей, сборщиков, техников, чертежников? Что тогда?

По металлической лестнице на площадку поднялся инженер Шварц. Он начал было докладывать о положении на сборке, но Ульман прервал его:

— Распорядитесь, пожалуйста, закончить работы…

— Как? — Инженер непонимающе смотрел на Курта.

— Я же сказал: распорядитесь закончить работы, — спокойно повторил Ульман.

— На сборке?

— Нет. Во всех мастерских. И соберите людей. Поставьте охрану — никого из мастерских не выпускать.

Через минуту люди, на ходу вытирая руки, потянулись к испытательной площадке. Привычный слух Ульмана различал, как стихает шум в механическом, сварочном, инструментальном.

Большая толпа окружила Курта. Он почувствовал, как защемило сердце. Поймут ли его? На лицах ожидание, интерес.

— Что случилось, господин Ульман?

Чей это голос? Кажется, сварщика Бенда.

Ульман отыскал глазами его огромную угловатую фигуру.

— Сейчас, Бенд, объясню. Все объясню. — Курт старался говорить спокойно и медленно: в мастерских не все свободно понимали английский. Он рассказал все: о захвате советского корабля, о ракетах на Севере, о магнитофонной ленте. Ему не удалось сохранить душевное равновесие: под конец он говорил с тихим бешенством, слова летели в затихшую толпу, как камни. И когда кончил, наступила зловещая тишина. Прошла минута, другая. Потом раздался чей-то тяжелый голос:

— Так… Значит, нас надули, парни!

И сразу тишина лопнула. Все перемешалось: английские, немецкие, испанские ругательства, крики, перекошенные злостью лица. Сварщик Бенд ухватил длинную стальную болванку:

— Чего тут думать! Ломай все к дьяволу!

— На площадь! К президенту! Разнесем в клочья!

— Стойте! Не орите! — Механик Билл Адамс властно поднял руку. — Чего раскричались? Какая площадь? Там автоматчики… Накормят свинцом — и точка. С умом надо действовать…

Он повернулся к Курту.

— Господин Ульман, что мы должны делать?

— Прежде всего, никто не должен выйти из мастерских. Потом разоружить охрану, захватить вертолеты и лететь на Север. Попытаться захватить ракетодром. План рискованный, но в нашем положении — единственный.

Адамс нахмурился.

— Так… А оружие?

— Оружие? — Бенд яростно взмахнул железкой. — А это не оружие?

— Против автоматчиков слабовато, Бенд. — Впервые за весь день Курт улыбнулся. Нет, он все-таки знает своих людей. — Надо подождать русских моряков. Они прибудут с оружием. Если прибудут…

Время тянулось медленно. Курт прилег на диван и закрыл глаза. Уснуть бы… Собственно, он обязан уснуть. Только что избранный военный комитет отдал первый приказ: всем оставаться в мастерских, заняться изготовлением ножей, стальных дубинок и другого холодного оружия. Тем, кто свободен, — спать до двадцати трех часов. Предстоящая ночь потребует немало сил и энергии… Да, надо бы уснуть. Только сон не идет.

Что их ожидает? Сотня безоружных людей против автоматчиков. Правда, должны подойти русские. Но получится ли все так, как задумано? Словом, надо быть готовым действовать самостоятельно. Терять людям нечего. Каждый сознает, что так или иначе, все равно погибать. И потому они готовы на все.

В мастерских и раньше не все верили в республику Фрой. Удивлялись, строили догадки, посмеивались: каких дураков не бывает на свете. И многим странностям республиканских порядков попросту не придавали значения. Теперь стало понятно, почему почти не платили наличными, соблазняя неслыханными процентами в банке; почему подбирали людей без родственных связей; почему так тщательно охранялись порт и радиостанция; почему конфисковали радиоприемники. Люди удивленно качали головами: как же можно было не догадаться, что «республика счастья» — дешевая липа. Ведь все на острове — от спартанских жилищ до примитивных политических скороговорок, от консервированных обедов до нежелания властей создавать хоть какую-то экономику — все кричало, что республика Фрой — времянка. Словом, прозевали. Надо расхлебывать кашу.

Бенд доложил комитету, что четыре хранителя, только что заступившие на пост у проходной и ангаров, обезоружены и заперты в душевой. Таким образом комитет заполучил в руки настоящее богатство: автоматы!

На всякий случай все двадцать два вертолета были выведены из ангаров. Комитет принял решение: при первой реальной опасности садиться в вертолеты и, не дожидаясь русских, лететь на Север.

Он сидел неестественно прямо, глядя пустыми глазами перед собой, а восковые морщинистые руки безжизненно свисали по обе стороны кресла. Он молчал уже долго, и беспокойство начало овладевать Ингой. Она понимала, что надо бы прийти на помощь этому седому, сразу обессилевшему человеку, но что-то удерживало ее. У нее не хватало решимости встать, налить стакан воды, поискать лекарство. Все равно Брэггу лучше бы не стало. Слишком тяжелым был шок, вызванный известием, которое она принесла.

А ведь вначале он казался ей энергичным и еще сильным человеком с крепкими нервами. Слушая рассказ Инги, он вначале даже острил, потом горячо негодовал, шагал по комнате, проклиная себя, Вальтера, Гейнца, и никак не мог до конца поверить — все переспрашивал, недоверчиво фыркал. Потом вдруг сломался, шаркая, подошел к креслу, медленно сел. И теперь вот молчит, будто охваченный каталепсией.

Ну, хоть бы кто-нибудь пришел, хлопнул дверью, окликнул профессора…

— Не беспокойтесь, милая, — раздался вдруг скрипучий, бесстрастный голос Брэгга. — Просто я думал. Я слишком мало размышлял в последнее время… Теперь я понял, что иметь собственную модель мира — это еще не все. В один прекрасный вечер она столкнется с жизнью и от нее останутся черепки…

— Профессор, вам лучше лечь. Примите снотворное, — начала было Инга, но, поймав иронический взгляд, не стала продолжать.

Брэгг без видимых усилий встал, ласково, совсем пo-отцовски, кивнул девушке. Неторопливо подошел к стене, открыл шкаф, вынул оттуда ворсистый плед.

— Сейчас вы заберетесь с ногами в кресло, — произнес он негромко, — и постараетесь уснуть. Уже поздно, очень поздно. Вот это накиньте на себя — я открою окно…

Инга сделала протестующий жест.

— Что вы, профессор, я не смогу… Ведь наши этой ночью…

— Послушайтесь меня, милая, я все же постарше… — строго перебил ее Брэгг. — Оттого, что вы промучаетесь ночь, им легче не станет. Во сне время летит быстрее. Если понадобится, я разбужу вас.

Инге пришлось подчиниться. Твердо решив про себя всю ночь не смыкать глаз, она съежилась под мягким пледом и крепко уснула.

Приблизительно в два часа ночи стоявший на вахте матрос Алексей Лихорад услыхал под окном барака топот ног и голоса. Он придвинул к стене табурет, взобрался на него и взглянул сквозь решетку наружу. В нескольких шагах от залитого голубоватым неоновым светом барака стояли два солдата. Один из них, совсем юнец, тяжело дышал и пытался высвободиться из лап долговязого часового, который забросив автомат за спину, крепко держал его за локоть.

— А почему думаешь, что начальство? — наслаждаясь своим превосходством в силе, лениво цедил часовой. — А может, это шпион, а?

— Пусти же ты, — уныло скулил солдатик. — Пусти же… Откуда я знаю — начальство или шпион? Мне велено позвать коменданта… По инструкции только он разрешает вход за проволоку… Пусти же!

— По инстру-у-укции, — передразнил его верзила. — Беги, молокосос… Даже рассказать толком не можешь, балда!

Молоденький солдат потрусил в сторону домика, прислонившегося к глухой стене казармы. Там была резиденция Вилли Шульманиса — старшего ревнителя, коменданта лагеря русских пленных. А часовой, зевнув, вразвалку побрел к дверям барака, где коротали ночь еще два солдата охраны.

Прошло не больше пяти минут, и Алексей опять услышал звуки торопливых шагов. Заглянув за окно, вахтенный увидел грузную фигуру коменданта, а рядом с ним связного и сержанта. Они миновали освещенную площадку перед бараком и растворились в темноте.

«Что-то произошло, — подумал Лихорад. — Начальство редко шляется по ночам, если дело не горит. Надо сообщить ребятам».

Он спрыгнул на пол, пошарил в карманах, достал небольшой болт. С привычной ловкостью лавируя меж Койками, подошел вплотную к стене, которая разделяла кубрики номер пять и четыре.

Раздалась частая морзянка. «Внимание! Внимание!» — предупреждал Алексей соседа-вахтенного. Получив ответ, он пересек комнату и точно так же связался с вахтенным кубрика номер три. Он знал, что его сигнал как эстафета будет передан во все семь кубриков барака.

Теперь вахтенные экипажа «Иртыша», каждый в своей комнате и, конечно, Щербатов, внимательно вслушивались в тишину. Прерывать сон остальных пока не было оснований. Однако вахтенные были готовы к этому: в последние дни все жили в ожидании сигнала к выступлению.

Пошли четвертые сутки с тех пор, как на тайном совещании в третьем кубрике был принят план капитана Щербатова. За это время в лагере многое изменилось. Все шло вразрез задуманному: как-то сразу исчезли из поля зрения охранники, с которыми удалось было наладить подобие дружеских отношений. Их заменили другие, неразговорчивые, угрюмые. Если раньше пленные могли свободно разгуливать по территории лагеря, то теперь их подпускали к колючей проволоке не ближе чем на двадцать шагов — за этим следили с особой тщательностью. Ни один из матросов не получил ответа на просьбу разрешить принять фроянское гражданство и покинуть лагерь. А письменные заявления Владимира Чубарова, Юрия Михайлова, Владимира Хачатурова и еще нескольких членов экипажа, требовавших личной встречи с президентом, были на их глазах разорваны комендантом Шульманисом. Категорическое запрещение собраний теперь подкреплялось регулярными обходами кубриков. Их делали дежурные охранники через каждые два часа.

Да, обстановка здорово-таки изменилась, а от Андреева вестей по-прежнему не было.

Голоса! Алексей обратился в слух. Идут: теперь их уже пятеро. Ага, комендант… сержант… И еще трое новых: маленький офицер и два желто-черных: здоровенный негр и худой как щепка парень. Идут к бараку…

Лихорад отстранился от решетки — не заметили бы… Слава богу, говорят на инглиш, этот язык он маленько знает…

— И все же я позвоню господину Гейнцу!..

Это говорит комендант. Кажется, злится.

— Приказ президента — закон и для вашего Гейнца, — услышал Алексей незнакомый глуховатый голос, в котором звучали властные интонации. Наверняка это говорил новоприбывший офицер. — Если Карповский письменно приказал перевести пленных в зону «В», вы, Шульманис, обязаны немедленно подчиниться. Без разговоров!..

«Любопытно, — промелькнуло в голове Лихорада, — куда это нас хотят?..»

— Не болтайте глупостей, О’Нейл, — окрысился комендант. — Через голову Гейнца я ничего не позволю. Ваша бумажка меня не заставит… И не кричите так, не посвящайте пленных в наши дела!

— Ничего страшного, — ничуть не тише, чем раньше, возразил тот, кого комендант назвал О’Нейлом. — Через пять минут сами выгоните их из барака и передадите мне. Пора, брат, пора!

— Что это значит? — громко прошипел, видимо, взбешенный Шульманис. — Что за намек!

— Пора, брат, пора! — старательно выговаривая слова, по-русски повторил О’Нейл и, снова перейдя на английский, добавил:

— Идемте в вашу халупу. Будем вместе звонить Гейнцу. Сержант! Следуйте за нами. Возможно, вам придется принять дела у господина Шульманиса…

Послышались звуки удаляющихся шагов. Прислонив лицо к решетке, Лихорад увидел, что Шульманис, сержант и маленький офицер быстро идут к комендатуре.

Морзянка из третьего кубрика! Алексей напряг слух.

«Внимание! Услышан пароль! Всем кубрикам готовиться к выступлению… Внимание! Услышан пароль! Всем кубрикам…»

Лихорад метнулся к стене, дважды передал команду в пятый кубрик и принялся энергично расталкивать спящих. Сердце яростно заколотилось: наконец-то, наконец-то!..

Через минуту все были на ногах. Никто даже не шептался: кубрики замерли.

Лихорад опять занял свой пост у окна. Как он ни напрягал слух, различить, о чем говорят за углом, у входа в барак, было невозможно. Неожиданно из-за стены показалась могучая фигура негра, вооруженного автоматом. Алексей отпрянул от окна. Подождал. Потом выглянул снова.

Подбоченясь и широко расставив ноги, негр стоял в десяти шагах от барака и с нахальной улыбкой глядел на солдат, охранявших вход. С полминуты он молчал — только скалил крупнозубый рот и чуть раскачивался всем телом. Затем неожиданно рявкнул:

— Хватит волынить!.. Пора, брат, пора!.. Эй, русские, выходи строиться, живо!..

— Заткнись, черномазый, — испуганно ответил ему голос часового. — Не имеешь права, скотина!..

Негр захохотал и добродушно помахал ему рукой.

«Внимание! Через минуту все вместе выходим в коридор…» — стук из третьего кубрика был командой, которую ждали.

Тридцать… Сорок… Пятьдесят секунд… Пятьдесят пять. Вперед!

Услышав хлопанье дверей и увидев, что коридор заполняется русскими, охранники опешили.

— Стой! Назад!! — заорал долговязый часовой, вскидывая оружие.

Три вороненых ствола смотрели в глаза морякам. Три растерянных, перекошенных страхом лица белели в проеме узких дверей.

— Господин охранник, — с трудом проталкиваясь вперед, очень-очень миролюбиво сказал по-английски капитан Щербатов. — Была команда строиться, вот мы и вышли…

— Отставить! — Солдат ткнул Щербатова стволом в живот и отскочил на шаг. — Всем по местам!.. Немед…

Удар прикладом не дал ему договорить. Второй удар, столь же молниеносный, обрушился на голову другого охранника… «А-а…» — только и успел крикнуть третий солдат: рванув его за локти назад, чтобы не успел выстрелить, негр с силой толкнул его головой на стену. И в следующее же мгновенье навалился, закрывая ладонью рот. Все это произошло так внезапно, что в первые секунды никто из моряков не шелохнулся. Первым опомнился Щербатов.

— Оружие! — коротко бросил он. — Будем брать казарму…

Он шагнул к выходу, но негр преградил ему путь.

— Не надо торопиться, — спокойно произнес он по-английски.

— В чем дело? — В глазах Николая Ивановича промелькнула тревога.

— Мартин О’Нейл… — еще хладнокровнее ответил чернокожий гигант. — Он попробует обойтись без боя. Стрельба и шум нам ни к чему, то-ва-ри-щи…

Толстые губы негра растянула торжествующая улыбка: слово «товарищи» негр произнес по-русски.

— Дайте-ка взгляну еще раз на вашу бумажку, — хмуро сказал Вилли Шульманис, присаживаясь на край стола, похожего на длинный ящик.

О’Нейл неодобрительно крякнул и покрутил головой. Достал сложенный вчетверо жесткий листок, молча протянул коменданту. Пока тот придирчиво вчитывался в документ, Мартин обежал глазами помещение. Это была тесноватая и не очень комфортабельная комнатка. Телефон, пульт с двумя кнопками — красной и синей; четыре стула, низенький шкаф — сейф. В углу стандартная койка, родная сестра той, что стоит в домике О’Нейла. Мартин обратил внимание, что окон здесь нет — значит, Шульманису приходится круглые сутки пользоваться искусственным освещением. Не оттого ли у коменданта красные веки?

Почему-то Мартин совсем не волновался, хотя ситуация была критической. Он знал, что вот-вот наступит момент, который поставит на карту жизнь и смерть. А в голову лезут глупости: что комендант портит зрение и что кадыкастый сержант, устало привалившийся к стене, должно быть, ночью храпит.

— Та-ак, — протянул Шульманис, возвращая О’Нейлу бумагу. Видно было, что он смущен и колеблется. — Все на месте — бланк, печать, подпись. Так… И все равно — по инструкции я должен выполнять, приказы господина Гейнца и только его.

— Сейчас половина третьего ночи, комендант, — усмехнулся О’Нейл. — Не дурите.

— Не учите! — неожиданно обозлившись, заорал Шульманис. — Я солдат, и нечего мне голову морочить. Плевать я хотел на ваши бумажонки — от президента ли они или от господа бога. У меня есть инструкция и приказ начальства. Точка!

— Вы упрямы… — начал было Мартин, но, увидев, что комендант перегнулся через стол и протянул руку к телефону, умолк. Глаза его сузились. Комендант не успел коснуться трубки — кулак Мартина коснулся его подбородка на мгновение раньше. Шульманис потерял равновесие и грохнулся на пол, в падении задев головой острый угол стола. Сержант трясущимися пальцами рванул из кобуры пистолет, но было поздно: ствол автомата уперся ему в живот.

— Не кричать, — с угрозой произнес О’Нейл, ловко обезоруживая охранника. — Встань и делай, что я прикажу…

Подняв над головой руки, бледный как стена сержант с ужасом смотрел сверху вниз на О’Нейла.

— Ему, — Мартин кивнул на уткнувшегося носом в пол Шульманиса, — заткни рот платком. На всякий случай затолкай два…

О’Нейл бросил на пол перед сержантом свой носовой платок, но тот не решался опускать руки.

— Действуй, ну! — прикрикнул Мартин.

После того как кляп был забит, ирландец приказал сержанту перерезать телефонный кабель, снять с Шульманиса ремень и связать ему руки. Затем по указанию О’Нейла крепко запеленал коменданта простыней.

— Сядь, сержант, — сказал О’Нейл. Тот, косясь на Мартина, подвинул к себе стул и сел.

Ирландец продолжал:

— Теперь слушай и мотай на ус. Вы влипли в грязное дело. Вместе со своими начальниками и, в основном, из-за них. Захват русского судна даром не пройдет — получены сведения, что к острову идет эскадра Советов. Чем это пахнет, сам представляешь. Разумеется, ты лично здесь почти ни при чем — вами командовали, вы подчинялись. Сейчас — другое дело. Президент опомнился и отстранил Гейнца от руководства вооруженными силами.

— Как? — Глаза сержанта округлились.

— Да, отстранил. Сейчас с мятежом почти покончено, — невозмутимо продолжал импровизировать О’Нейл. — Я действую по приказу президента Карповского. Мне поручено взять под арест сообщников Гейнца — в частности, вашего коменданта. И еще: немедленно перебазировать пленных в зону «В», где их никогда не отыщут, сколько б ни пытались.

— Странно, — пробормотал сержант и осекся, поймав недобрый взгляд ирландца.

— Рассуждать — не твое дело, — строго заметил Мартин. — Если хочешь уцелеть, выполняй приказ. Неповиновение буду расценивать как измену. Понял, сержант?

Сержант вытянулся.

— А теперь — в казарму. Объясни часовым и дневальным, кто я, и выполняй мои приказы. Республика оценит твою дисциплинированность!

— Слушаюсь! — повеселевшим голосом выпалил сержант, сообразив, что ему уже ничего не грозит.

— Вот то-то, — назидательно проговорил О’Нейл, повернулся к сержанту спиной и неторопливо двинулся к двери.

Часовой, который разгуливал возле входа в казарму, не окликнул их: сразу узнал сутулую фигуру сержанта. Да и низкорослого ревнителя он уже видел в компании коменданта. Щелкнув каблуками, он негромко отрапортовал:

— Все в порядке. Происшествий нет.

О’Нейл с трудом подавил усмешку. Многозначительно кашлянул.

— Стив, позови дневального, — сухо сказал сержант.

— Слушаюсь! — Часовой нырнул в казарму и вскоре вернулся с заспанным дневальным.

— Наш новый начальник, — сержант чуть поклонился в сторону Мартина, — господин О’Нейл.

Оба солдата, впились глазами в Мартина.

— Вы, — ирландец ткнул пальцем в грудь дневального, — пройдите к бараку русских и позовите сюда моих солдат Бостона и Вейса. Живее!..

— Слушаюсь!.. — Козырнув, солдат исчез в темноте.

— Заглянем в казарму, — распорядился О’Нейл.

Оставив у входа часового, они с сержантом вошли внутрь тщательно замаскированного барака, где размещалась казарма. В глубине ярко освещенного коридора виднелась дверь, откуда доносилось похрапывание. Вдоль стены тянулись козлы с автоматами, прямо возле выхода стоял столик с телефоном и маленьким пультом. Рядом с ним табурет — место дневального.

Мартин внимательно осмотрел помещение.

— Окна с решетками? — для чего-то спросил он.

— Да, господин старший ревнитель, — коротко ответил сержант.

— Зачем пульт?

— Боевая тревога — раз. — Сержант загнул палец. — При операции «мимикрия» — два, сигнализация центру — три, включение напряжения — четыре…

— Угу, — буркнул О’Нейл.

— Мы уже здесь, шеф, — послышался за дверью басовитый голос негра.

Ирландец и сержант вышли наружу. Бостон и Вейс часто дышали. Дневального с ними не было.

— Хорошо, — одобрительно кивнул маленький ирландец и задумчиво почесал кончик перебитого носа. — Вы не забыли, сержант, о чем был наш с вами разговор?..

— Нет, господин старший ревнитель!

— В таком случае… — Голос О’Нейла стал жестким. — Бостон! Смените часового. Стив, можете идти спать. Д-да, спать…

Негр дружески подтолкнул лысоватого Стива к казарме — иди, мол, — и сам пошел за ним. Убедившись, что Стив поставил оружие в козлы и прошел в комнату, откуда несся храп, Бостон с автоматом на груди стал в дверях казармы.

— Как выключается ток из проволочного заграждения, сержант? — деловито спросил О’Нейл.

Тот поежился.

— Левый рубильник вниз… — произнес он нехотя.

— А правый?

— Затемнение при «мимикрии»…

— Отлично. А теперь… — Глаза О’Нейла весело блеснули. — Именем республики я арестую тебя, сержант!..

— Поч-чему же?.. — ошарашенно выдавил тот.

— В твоих интересах, дорогой, быть арестованным. Потом узнаешь, почему… А сейчас, — О’Нейл дружески хлопнул сержанта по сутулой спине, — иди к своим солдатам в казарму и смотри не поднимай шума… Бостон и Вейс будут вас охранять. Вплоть до особых распоряжений. И вот что: при первой же попытке к неповиновению они будут стрелять. И предупреди остальных…

Он проводил взглядом понурую фигуру, скрывшуюся за дверью солдатской казармы, и обернулся к Вейсу:

— Зови русских… Скажи, что автоматов только двадцать. Вы с Бостоном останетесь здесь. — Если продержитесь хотя бы часа два, будете молодцы…

Услышав надвигающийся со стороны казармы шум, солдаты охраны, которые дежурили у проволочных «ворот», поступили по инструкции: двое остались на местах, готовые дать сигнал тревоги и открыть огонь, а третий — старший поста Роуз — выступил вперед, направил свет фонаря на шум и крикнул: «Кто идет?».

Когда слепящая полоса упала на приближающиеся фигуры, Роуз сразу успокоился: к нему шли трое в форме, и впереди — маленького роста офицер, которого часом раньше комендант разрешил впустить в лагерь. На лица его спутников Роуз даже не взглянул, его внимание было поглощено офицером, который шел, держа в руке какую-то бумагу.

Роуз опустил автомат и двинулся навстречу.

— Старший? — властно спросил О’Нейл, едва охранник подошел вплотную. — Вот приказ президента. Переводим пленных в зону «В».

— А комендант? Не имею права… — решительно отпарировал Роуз. — По инструкции…

— Плюнь! — резко перебил маленький офицер. — Приказ есть приказ.

— Но…

— Никаких «но»…

Роуз заметил, что солдаты, сопровождавшие офицера, заходят ему за спину. Он попятился, скользнул фонариком по их лицам.

— Что?! Русские!..

— Тихо! — прошипел офицер.

Роуз буквально шкурой ощутил наставленные на него стволы.

— Слушай, ты, герой, — приглушенно произнес О’Нейл. — Немедленно подзови к себе остальных. Поднимешь тревогу — получишь пулю. Ну!

Роуз с трудом проглотил слюну. Деваться было некуда: он видел, как из темноты появляются все новые и новые силуэты русских моряков.

— Поль, Генри, — хрипло крикнул он. — Подойдите сюда…

В два часа тридцать пять минут, связав и уложив рядышком в кустах обезоруженных охранников, отряд моряков во главе с О’Нейлом и Щербатовым бесшумно покидал лагерь. Шестеро из них, не считая Мартина, были одеты в форму охранников, двадцать шесть сжимали в руках автоматы.

Андреев отвел рукой ветку и взглянул на часы: ровно три. Скоро начнет светать. Если О’Нейл будет схвачен либо вернется из лагеря ни с чем, — это будет полный провал. Утром сразу же хватятся исчезнувших хранителей, а когда их найдут связанными и обезоруженными… Впрочем, достаточно будет и звонка от коменданта лагеря, если тот заподозрит неладное. Кто знает, возможно, солдатня Гейнца уже поднята по тревоге.

Только сейчас Андреев по-настоящему ощутил огромную ответственность, вдруг навалившуюся на него. Ему, человеку сугубо гражданскому, имеющему о военной науке самые туманные представления, предстояло взять на себя руководство сложнейшей и дерзкой боевой операцией, от успеха которой зависели жизни миллионов людей.

— Господин Андреев! Кажется, идут…

Это шепчет кто-то из парней О’Нейла. Да и сам он в который раз принимает ночные шорохи за звуки шагов. Да, нервы у всех напряжены до предела: третий час они сидят в заросшем овраге. Десять ребят со стройки, где работает О’Нейл, и он. Хорошо, что удалось переубедить Ингу. Все-таки ушла к Брэггу, как ни протестовала. Здесь ей делать нечего.

— Слушайте! Идут! Идут! Идут! — горячечно шепчет голос.

На этот раз было отчетливо слышно, что кто-то приближается. Блеснул неяркий луч фонарика. Человек был один.

Направив себе в лицо свет, он невольно зажмурился. Это был О’Нейл.

— Мартин! — негромко позвал Андреев.

Ирландец погасил фонарик и двинулся на голос.

— Все о’кэй! Можете выбираться. У нас автоматы… Ребята — в двадцати шагах.

— Пойдемте! — вполголоса скомандовал Александр Михайлович, и тотчас кусты зашевелились. Сопя и тихонько чертыхаясь, одиннадцать человек стали карабкаться по склону…

— До встречи! — От боли Николай Иванович поморщился: Андреев по-медвежьи стиснул его ручищами. — Будем надеяться… Нет, будем верить, товарищи, что наша встреча состоится…

Щербатов поправил на плече ремень автомата и позвал:

— Мартин, где вы?

Крепкая фигурка шагнула к нему из темноты. Николай Иванович обнял О’Нейла.

— Спасибо, друг, — сказал он по-русски. — Спасибо…

Он дал знак, и отряд двинулся в путь. Четыре рабочих, друзья О’Нейла, шли впереди, за ними, в нескольких шагах, шестерка моряков. Все десять были вооружены автоматами. Около шестидесяти человек во главе с Андреевым и О’Нейлом остались на месте. Им предстояло выполнить главную задачу — захватить радиоцентр.

Русских не было в два, в три… Больше ждать нельзя — скоро рассветет. Что ж, придется лететь одним, пусть даже прямо на смерть.

Курт медленно встал, невольно затягивая время. И вздрогнул — так резко зазвонил телефон.

Он схватил трубку.

— Господин Ульман, русские! Это Бенд, я из проходной!..

Ульман рванулся к двери.

Плотная чернота ночи начинала редеть. Уже наметились расплывчатые очертания замаскированных корпусов, стало прохладнее.

— Господин Ульман! — Из темноты вынырнул Адамс. — Мы здесь.

Высокий плотный человек протянул руку.

— Капитан Щербатов.

— Наконец-то! Как у вас дела?

— Все благополучно. Нас десять человек. С автоматами.

— Слава богу! Сейчас вылетаем. Надо приземлиться в темноте. С планом познакомлю в вертолете. Впрочем, плана по сути дела нет.

— Ясно. Будем действовать по обстановке.

Курт оглянулся и, увидев Адамса, приказал:

— По вертолетам!

Бородатый сержант в распахнутой форменной рубахе с недоумением вглядывался в экран локатора, по которому ползли светящиеся точки. Он еще раз заглянул в карточку дежурного: о рейсах с трех до четырех утра в ней не упоминалось.

Бородач поскреб волосатую грудь, секунду поколебался. Затем растолкал спящего напарника.

— Вставай! Смотри-ка, импульс в шестом квадрате.

— Что? — Гот с трудом разлепил глаза.

— Говорю, импульс в шестом. Ты что-нибудь знаешь? В списке нет.

— Откуда? — Напарник приподнялся на локте, посмотрел на экран. — Чудак, это же с испытательной. Опять «тарелки» пробуют.

— А чего не предупредили? Вот шарахнем разок…

— А! В первый раз, что ли? Там у них главный — шальной. Все время что-то испытывает.

Точки на экране замерли. Сержанты переглянулись: с чего бы это?

— Надо сообщить начальству, — забеспокоился бородач и включил селектор.

— Господин майор! В шестом квадрате двадцать два объекта. Движутся из квадрата три. Судя по всему, «тарелочки».

Офицер цинично выругался.

— Где сейчас?!

Бородач взглянул на экран. С облегчением сказал:

— Возвращаются обратно, господин майор. Тем же маршрутом.

Майор зло пробормотал:

— Это становится системой. И приказал:

— Зарегистрируйте в журнале нарушений. Утром разберемся.

— Ты чего же не сказал про остановку? — испуганно спросил напарник, когда бородач выключил селектор.

Тот ухмыльнулся.

— Идиот! Он бы, знаешь, начал: чего сразу не сообщили, то да се… На кой мне взыскание? Я стреляный.

Напарник с уважением посмотрел на бородача.

Шварц поднял голову, посмотрел на светлеющее небо и спросил Щербатова: — Не пора ли?

— Нет. Рано. Мы здесь ничего не знаем. Кого мы должны атаковать? С какой стороны противник? Куда пробиваться? Убрать часовых — это мелочь. А дальше? — Щербатов подумал и убежденно заключил: — Нет. Надо ждать рассвета.

Отряд расположился в колючих зарослях, метрах в пятистах от того места, где разведчики обнаружили часовых.

Поскольку солдаты расхаживали в полном спокойствии, можно было с уверенностью сделать вывод: первый и один из самых опасных этапов операции — десант вслепую — увенчался успехом. Надо отдать должное Курту Ульману — это было целиком его заслугой. Он, застопорив в воздухе вертолет, первым спустился на землю, просигналил фонариком место высадки.

Принявший командование капитан Щербатов рассыпал отряд, занявший круговую оборону, выслал во все стороны разведчиков, приказав прощупать местность примерно на тысячу шагов. Первыми вернулись испанец Мик и Хачатуров. Пройдя около шестисот шагов на восток, они услышали голоса часовых. Очевидно, ракетодром был там.

Остальные разведчики возвратились ни с чем. На юге и на западе они так и не выбрались из бамбуковых дебрей, а на севере лежала безлюдная холмистая равнина.

Щербатов разделил отряд на четыре группы. Двадцать опытных слесарей с Куртом Ульманом и Шварцем составили особую демонтажную группу с самой важной задачей — обезвредить ракеты. Остальные рабочие, вооруженные чем попало, были разбиты еще на две группы, которые возглавили Адамс и Бенд. Главную силу отряда составляла группа моряков, вооруженных автоматами. Ее капитан оставил при себе, чтобы бросить на решающее направление, когда будет нужно.

Было без четверти четыре.

Клочковатые низкие тучи стремительно плыли по небу. Шестьдесят пар глаз смотрели на площадь. Через десять минут начнется штурм, и многие, быть может, никогда уже не увидят, каким бывает утро.

Смотрит Иван Чепрасов, горячий, занозистый парень из Тулы, и недоумение плещется в его серых глазах. Никогда в жизни не видел он ни такой странной, похожей на лакированный поднос площади, ни такого уродливого сооружения, напоминающего гигантского дохлого паука, упавшего кверху ножками на дно перевернутой кастрюли. Рассказать о таком дома — не поверят.

Совсем иначе, сосредоточенно и тревожно, приглядывается к зданию на площади О’Нейл. Его мучит подозрение, что дверь в радиоцентр бронирована. А ведь каждая минута промедления наверняка будет окупаться жизнями…

Взгляд Александра Андреева тоже обращен в сторону радиоцентра. Он еще и еще раз продумывает текст сообщения, которое должны разнести по планете уродливые лапы-антенны. Возможно, продержаться удастся недолго, так что радиограмма должна быть лаконичной и предельно емкой…

И Бостон, широкоплечий простоватый негр в лопнувшей на спине рубахе хранителя не мигая уставился на площадь. Он тяжело дышит, и не только от волнения — запыхался. Две минуты назад они с Вейсом присоединились к отряду Андреева — О’Нейла, оставив обезоруженных охранников запертыми в казарме. Через четверть часа, в четыре ноль пять, в лагере должна произойти смена постов, но сегодня хранителям, дежурящим вокруг лагеря, придется с этим слегка обождать. Угроза в случае чего стрелять в дверь без предупреждения возымела действие: в казарме царила тишина. Там, видно, до сих пор уверены, что они с Вейсом сидят с автоматами у двери. А те, что дежурят, разберутся не раньше чем через полчаса.

Здесь, на площади, охрана сменяется ровно в четыре. На этом и построен план, предложенный Мартином. Ровно за пять минут до развода О’Нейл и с ним Бостон, Вейс, Чепрасов и самбисты-разрядники Саврасов и Рогов сделают небольшой крюк по обочине и выйдут на площадь с западной стороны, откуда обычно появляется смена. Они пойдут строем прямо на радиоцентр. И, приблизившись вплотную к охране, постараются бесшумно ее разоружить. Далее события должны разворачиваться так: пятерка О’Нейла занимает оборону у подножья здания, а основная группа моряков во главе с Андреевым взламывает дверь. Появившихся на площади охранников огнем десяти автоматов отгоняет назад, к казармам отряд Шабанова, залегший в кустарнике.

…Сейчас, сию минуту решится все!

Затаив дыхание, Андреев смотрел на едва заметные силуэты вступивших на площадь парней О’Нейла. Десять, двадцать, тридцать шагов. До радиоцентра еще метров шестьдесят… Теперь пятьдесят… Теперь…

Оглушительный вой сирены полоснул по сердцу. Вспыхнули прожекторы, перекрестив площадь толстыми лучами. Андреев разглядел, как заметались и бросились наземь парни О’Нейла, как расползаются они, напрасно пытаясь уйти от преследования прожекторов.

Со стороны казармы ударили автоматы. Затем открыла огонь охрана радиоцентра. Но О’Нейл не думает отступать: короткими, в два-три шага, перебежками смельчаки приближаются к зданию. Что это? Их уже четверо: один больше не встает…

Андреев растерянно взглянул направо, в сторону казармы, и увидел, что оттуда на площадь цепью выбегают солдаты. Что же тянет боцман?! И тотчас из кустов раздался дружный треск очередей. Несколько солдат упало, строй смешался, многие, пригнувшись, побежали назад.

От первого звука сирены до залпа Шабановского отряда прошло не больше двадцати-тридцати секунд. Бой разгорелся мгновенно, и столь неожиданный поворот событий ошеломил, не только Андреева, но и всех, кто прятался в зарослях рядом с ним. Мозг Андреева лихорадочно работал: сейчас как никогда следовало действовать молниеносно. Но что сделаешь без оружия? Только одно — грудью идти на пули…

Он не успел подать команды. Он вообще ничего не успел ни решить, ни придумать. Это был единый порыв, яркая вспышка коллективного героизма. Люди знали, что впереди — смерть, что нет большего безрассудства, чем с голыми руками подняться против автоматов… Но ни один не заколебался. Грозное «ура» рвануло воздух: безоружные моряки пошли на штурм…

Андреев бежал не пригибаясь, не обращая внимания на повизгивание пуль. Мозг автоматически отмечал, как упал один, второй… Споткнувшись о распластанное тело, он тоже рухнул на гладкую поверхность площади, больно ударился локтем. Поднимаясь, он с радостью и злорадством увидел, что охранники, прекратив стрельбу, удирают к казармам.

— Ломай… дверь! — задыхаясь, крикнул на бегу несколько отставший Александр Михайлович. Но он мог бы и не кричать: под неистовым напором десятка тел дверь уже шаталась и трещала. Андреев не добежал до здания пяти шагов, когда она с грохотом свалилась внутрь, увлекая за собой людей.

Это была идеальная мишень: залитые ослепительным светом прожекторов люди, ныряющие в черный проем двери. И если бы не заградительный отряд Шабанова, мало кому удалось бы проникнуть в помещение радиоцентра. Но десяток автоматчиков стоил многого: целый взвод фроянских солдат в течение трех минут не мог ни наладить прицельный огонь, ни, тем более, хоть на шаг приблизиться к зданию. И все-таки без жертв не обошлось. Одним из последних, буквально в метре от входа, был убит наповал комсорг «Иртыша» Владимир Коноплин.

Товарищи успели втащить его тело внутрь. А двадцать шесть, в том числе Иван Чепрасов и Мартин О’Нейл, так и остались на площади. Убитые? Раненые? Этого не знал никто…

Когда над площадью Ликований разнесся вой сирены и на асфальте заметались белые световые полосы, Мартин О’Нейл чуть было не бросился назад. Горечь была первым чувством, какое он ощутил, сразу поняв, что весь его хитрый план провалился. Секунду спустя он уже стрелял по охранникам, метавшимся возле радиоцентра. Вести огонь было крайне неудобно: и ему, и остальной четверке все время приходилось шарахаться из стороны в сторону, спасаясь от лучей прожекторов. О’Нейл слышал, как раненый Иван Чепрасов стонет и разъяренно выкрикивает что-то непонятное, видел, как негр ящерицей ползет к радиоцентру, а Виктор Саврасов, став на колено, бьет из автомата по прожекторам… Но фрагменты боя, отмеченные зрением и слухом, проносились мимо сознания. Одна мысль стучала в голове: успеть, успеть, успеть! Он знал, что уже через пять минут группа Шабанова будет смята и тогда уже ничто не помешает солдатам Гейнца создать перед радиоцентром непреодолимый заслон.

А потом, когда отчаянные русские бросились напролом, когда он увидел, что охранники бегут, а моряки взламывают дверь, Мартин внезапно понял, что ему нужно немедленно уходить. Здесь, на площади, он не сделает многого: патроны на исходе. Но если удастся пробраться в Городок Умельцев, то русские получат куда более вескую поддержку, чем его автомат.

Пользуясь тем, что лучи всех трех прожекторов уперлись в одну точку у входа в радиоцентр, О’Нейл пригнулся и быстро, насколько мог, помчался к чернеющим вдали деревьям. Благополучно перебежав через площадь, он еще раз оглянулся на залитое светом здание, послал наугад очередь в сторону казармы и нырнул в темноту.

— Берегись! — гаркнул Виктор Саврасов, прижимаясь к стене. — Там охрана!..

В самом деле, вверху, на площадке второго этажа, маячили две фигуры в полосатой форме. Виктор, бежавший первым, не сразу разобрал, что солдаты стоят с поднятыми руками. И только когда сверху раздалось испуганное: «Не стреляйте!.. Не стреляйте!..», он понял, что опасности нет. Внутренняя охрана сдавалась без боя.

— Бросай оружие! — по-английски крикнул из-за спины Саврасова Феличин, и тотчас два автомата звякнули о пол. В несколько прыжков Виктор преодолел остаток лестницы, схватил за грудь перепуганного хранителя и крикнул по-русски:

— Где станция?! Где передатчик?! Говори!!

Курчавого, смуглого парня била дрожь, челюсть отвисла. Непонимающими круглыми глазами он смотрел на разъяренного русского и молчал. Второй охранник пятился к стене, затравленным волком глядел на вбегающих по лестнице моряков. Двое из них сразу же подхватили с пола оружие.

— Автоматчики… держите на мушке… дверь… — чувствуя острое покалывание в сердце, с трудом произнес Андреев. — Покажи, где радисты… передатчик… — перешел он на английский, обращаясь ко второму охраннику. — Веди туда, скорей!..

— Там… — Не отрывая взгляда от лица Александра Михайловича, охранник взмахом руки указал направо. Его схватили под локти и потащили в направлении, которое он указал. Коридор наполнился гулким топотом. Пять автоматчиков — Бостон, Вейс и три моряка — заняли боевые позиции на площадке, держа на мушке дверной проем. Через несколько секунд Андреев услышал за спиной короткую очередь: очевидно, солдаты Гейнца уже достигли здания и сделали первую попытку войти. «Все равно успеем», — подумал Андреев.

Изогнутый холл, куда они вбежали, был пуст.

— Здесь, — торопливо сказал охранник и указал на еле заметную дверь, единственную в холле. — Дежурный радист…

— Эй, открывай! Слышишь? — рявкнул цыгановатый кочегар Чубаров и забарабанил в дверь, отозвавшуюся металлическим звуком.

Никакого ответа.

— Ломать! — решительно произнес Саврасов. Он отпустил локоть охранника и решительно махнул рукой:

— Давай, ребята!..

В это время Александр Михайлович что-то тихонько сказал на ухо пленному. Тот торопливо кивнул.

— Обождите! — крикнул Андреев. — Там трое с автоматами… Попробуем иначе.

Он подтолкнул охранника, и тот нерешительно подошел к двери. Моряки расступились. Пленный наклонился к скважине.

— Крис! Джо! Генрих! — громко крикнул он. — Их много… Откройте, иначе вам смерть!.. У них динамит!

За дверью по-прежнему молчали. Перестрелка стала слышнее. Звуки выстрелов гулко отдавались в коридоре: стреляли моряки…

Андреев многозначительно взглянул на охранника.

— Крис! — в отчаянии заорал тот, и тотчас щелкнул замок, дверь распахнулась. На пороге, подняв руки, стояли трое в полосатых рубахах. Сзади жался низкорослый радист.

— Взять оружие! — скомандовал Андреев. — И быстрее — к нашим… Бейте из окон!.. Кто у нас радист, за мной!..

И, отшвырнув замерших в дверях охранников, рванулся в комнату.

— Итак, Гейнц, ровно в семь ноль-ноль система будет включена. Залп производится последовательно. Секторный интервал — десять секунд.

Лобастый полковник открыл плоскую коробочку, бросил в рот леденец. С хрустом разгрыз, причмокнул. Сказал с равнодушным видом:

— Не понимаю, почему вы не хотите поручить это мне, начальнику ракетодрома? Не доверяете?

Гейнц отрицательно покачал головой.

— Что вы, Спектер… После того как вы взорвали базу? Нет, Спектер. Вы человек решительный. Вы это доказали.

Полковник коротко рассмеялся.

— Если б вы знали, Гейнц, чего мне это стоило. Теперь уже можно признаться. Я ведь целый год ждал: обнаружат или не обнаружат эксперты, что сила взрыва не соответствовала ядерному потенциалу базы. Больше того, в ту ночь, когда мы собрались улетать на остров с боеголовками, я был близок к тому, чтобы все сообщить правительству. И знаете, что меня тогда остановило? Страх перед вами, Гейнц. Я понял, что вас я боюсь больше… И когда ставил циферблат взрывателя на три, поверьте, я уже не колебался.

Гейнц пристально посмотрел на полковника.

— Хорошо. Откровенность за откровенность. Вплоть до сегодняшнего дня я не был уверен в успехе. Теперь я знаю: залп состоится. Я вложил в него слишком много крови, Спектер. Вот почему я сам хочу нажать кнопку.

— Мне хотелось бы присутствовать у пульта, Гейнц.

Гейнц медленно произнес:

— Нет, Спектер. Пусть вам это покажется сентиментальным, но в эту минуту я хочу быть один на один с миром.

Спектер встал, снял с вешалки халат с красным крестом. Собрался было надеть, но рассмеялся, повесил обратно.

— Я к Лоу.

В дверях повернулся.

— Значит, как условлено: за пять минут до пуска мы летим к ангару. Ждем вас там.

Было три часа пятьдесят пять минут. Гейнц включил передатчик. Он ответил мерным, приглушенным жужжанием. Гейнц сморщился, с усилием дотянулся до папки с кодом. Положив перед глазами листок, быстро заработал пальцами. В эфир полетела радиограмма. Он повторил трижды:

«Все готово. Акция в семь ноль-ноль».

В четыре десять Гейнц включил приемник, стал настраиваться на волну республиканского радиоцентра. Надо было послушать «космические» сигналы: сегодня они должны резко отличаться от всех предыдущих, быть интенсивней и хаотичней. Он искал волну в путанице звуков — музыки, голосов, тресков. Обычно это легко удавалось, но сейчас мешал чей-то голос. Гейнц раздраженно переводил ручку настройки: сигналов не было, без конца лез тот же проклятый голос, что-то кричащий по-английски. Гейнц невольно прислушался.

«…Градусов восемнадцать минут северной широты… Ядерный залп назначен на ближайшие сутки. Ракеты могут взлететь в любую минуту. Повторяю: высадка «пришельцев» — мистификация… На острове — ракетная база. Готовится провокация. Ее осуществляют некто Фредерик Гейнц…»

Несколько секунд Гейнц тупо смотрел на приемник. Потом вскочил, рванул ворот. Страшный смысл передачи дошел до сознания. Это был крах. Несколько торопливых слов в эфир разом перечеркнули дело всей его жизни. Он рванулся к селектору и тотчас услышал панический голос Крафта.

— Господин Гейнц! На площади бой! Захвачен радиоцентр. Вы слышите меня, господин Гейнц?

Как ни странно, отчаяние Крафта помогло ему прийти в себя. Не раскисать! Еще не все потеряно. Он наклонился к селектору:

— Я слышу, Крафт. Вылетаю. Да спокойнее же, черт вас возьми!

Гейнц посадил вертолет в свой ангар — метрах в двадцати от А-корпуса и, не выбирая дороги, бросился к площади. Хранители с двух сторон атаковали радиоцентр. Засевшие в здании из окон второго этажа огрызались редким автоматным огнем. Стреляли хорошо. Хранителям никак не удавалось преодолеть открытый участок площади. Где-то неподалеку, среди деревьев, тоже слышались звуки перестрелки.

Увидев шефа, подбежал растерянный Крафт.

— Господин координатор!..

— Кто? — отрывисто спросил Гейнц, глядя на радиостанцию.

— Русские! Не знаю, как это могло… — торопливо заговорил Крафт. В его глазах застыл страх.

Гейнц скрипнул зубами. Слизняк! Сразу, сразу после диверсии русского матроса надо было уничтожить всех остальных. Уничтожить!.. Так. Русские. Самое худшее. Значит, наверняка ухлопаешь уйму времени, прежде чем их выбьешь оттуда. Да и ни к чему это теперь…

Он все же попытался организовать штурм — просто так, со злости. Добился немногого: хранители подступили к самой стене и здесь застряли. Он остался равнодушным, увидев, как у входа убили Крафта.

Он понял, что больше не имеет права попусту терять драгоценные минуты. Хватит эмоций! Есть еще вариант ЭЙЧ-2: взорвать остров. Русские, фроянцы, президенты, «пришельцы» — все в пыль! Никаких свидетелей! Мало ли что могли наплести в эфире.

Гейнц подозвал одного из ревнителей.

— Примите командование. Продолжайте штурм. Я скоро вернусь.

И не оглядываясь направился к ангару.

Том слышал все, что рассказала профессору красивая русская мисс. Конечно, он не мог оставаться дома. Устроившись в кустах, Том с волнением следил, как солдаты неумолимо подступают к радиоцентру. На глазах у него один за другим свалились четыре солдата, и каждый раз Том шептал:

— Ага!.. Отлично!.. Так тебе!..

Он выбрал неудобное место: смотреть приходилось через всю площадь, фигурки солдат в свете проявляющегося утра были плохо заметны. Тогда он решил осторожно обойти площадь слева, со стороны Административного корпуса, и подобраться как можно ближе к казармам. Едва он обогнул гигантскую сигару А-корпуса, как почти столкнулся с Гейнцем. Том шарахнулся назад. Он знал Гейнца и всегда боялся его. Сегодня, услышав рассказ Инги, он понял, что боялся не зря. Но теперь к страху перед Гейнцем добавились ненависть и отвращение.

Куда он так спешит? Почему он уходит с площади? Уж не собрался ли он удрать с острова? Стукнуть бы чем-нибудь этого гада! Только чем? Даже камня нет под рукой. Сейчас бы пистолет… И все равно надо проследить за ним.

После того как Гейнц вошел в ангар, Том переждал немного и двинулся за ним. Дверь открыта. Он просунул голову: Гейнц садился в вертолет. Улетает!.. Может, прицепиться? Глупо, не автомашина.

Откуда-то издали донесся громкий возглас:

— Господин Гейнц!

Том мгновенно спрятался за угол.

— Что еще? — Гейнц высунул голову из машины.

В дверях ангара появился человек в форме хранителя.

— Господин координатор, эфир! Позывные «К — М — К».

Гейнц чертыхнулся, спрыгнул на землю.

Мысли Тома заметались. А что если помешать Гейнцу улететь? Тому стало даже зябко. Но ведь можно, можно это сделать! Сломать что-нибудь в вертолете — и дело с концом! Надо решаться, сейчас же, немедленно.

Чувствуя, как отчаянно заколотилось сердце, Том кинулся к ангару. Не раздумывая, нырнул в вертолет. Ну… и что? Он растерялся. Что именно надо сломать, чтобы вертолет не взлетел?

Том немного знал вертолет: знакомый пилот пробовал обучать его. Но как назло ничего путного не приходило в голову. Том обернулся на дверь, сердце его упало: из А-корпуса вышел Гейнц! Поздно! Больно ударившись коленкой, Том выскочил из кабины, нырнул под брюхо машины.

Он слышал, как скрипнули ступени трапа под ногами Гейнца.

— Откройте ангар! — раздался над головой его голос.

Что-то щелкнуло, купол ангара раскололся надвое, и над Томом проглянуло светлое утреннее небо. И сразу же все заглушил нарастающий свист: заработал винт. Том чуть не заплакал от досады. Все, сейчас он улетит. Хоть бы бензопровод сорвал, тетеря.

И тут его осенило: есть же наружный кран для спуска горючего! Том выскочил из-за укрытия. Только бы успеть! С размаху повернул ручку до отказа — и почувствовал, как она рванулась из рук. Вертолет начал подъем.

— Счастливого пути, господин Гейнц! — злорадно прошептал Том, с удовольствием глядя, как сильная струя жидкости хлещет из вертолета.

Гейнц летел на Север.

Почти машинально управляя вертолетом, он с горечью думал о том, что, в сущности, должен уничтожить собственное детище. Разговор с «К — М — К» ничего не изменил. Больше того, Тур Колман счел нужным подтвердить вариант ЭЙЧ-2, хотя все было условлено заранее. Кажется, он в панике: наступила пора спасать собственную шкуру. Уж не боится ли он, что Гейнц все-таки пустит ракеты?

Гейнц сощурил воспаленные веки. Понять Колмана нетрудно: он знает, в чьи руки вложил оружие, и отдает себе отчет, что Гейнцу терять нечего. Сейчас для Тура Колмана уничтожение острова — лучший выход. Его плата за поражение — несколько зачеркнутых цифр в бюджете. А чем придется заплатить Гейнцу? Так почему бы ему на прощанье не хлопнуть дверью?

Когда Гейнц пролетал над скалистой грядой, за которой начинался Север, прямо над ним стремительно пронеслись два маленьких светлых диска. Он проводил их глазами: педантичный майор Болц, несмотря ни на что, провел очередной запуск «тарелочек», управляемых по радио. Только сегодня они уже не вернутся.

Внезапно вертолет начал стремительно терять высоту. Гейнц попытался выровнять машину. На секунду это ему удалось. Но только на секунду. Он дал двигателю полные обороты, тот судорожно застучал, готовый вот-вот остановиться. Гейнц лихорадочно заметался взглядом по приборам. Что за черт! Стрелка на показателе «топливо» замерла на нуле. Невероятно! Перед отлетом он своими глазами видел, что бак был почти полон. Неужели пробоина? Скорее вниз, пока совсем не остановился винт.

На последних метрах вертолет вышел из подчинения и, ломая кусты, грохнулся на землю…

Гейнц очнулся нескоро. Некоторое время он бессмысленно смотрел на искалеченную машину. Пощупал саднящий затылок: кровь. Видно, от удара о стенку кабины. Он с усилием открыл дверцу и вывалился на траву из сваленного набок аппарата.

Он хорошо знал северную часть острова. Сейчас он находился в наиболее безлюдном месте. В трех-четырех километрах к северо-востоку был ракетодром. Примерно на таком же расстоянии, только к северо-западу, спрятан подземный ангар с его личным самолетом. На нем Гейнц, Вальтер, Лоу, Спектер и Сарджент должны были улететь сразу после залпа: ведь максимум через полчаса остров, без сомнения, уничтожат ответные ракеты. Все было рассчитано точно: им должно было хватить времени, чтобы выскочить за пределы поражаемой зоны.

Гейнц взглянул на часы: время еще есть. Он должен успеть.

— Дэв, а Дэв!

— Ну, что тебе, дитя?

Двое часовых сошлись и, положив руки на автоматы, вслушивались в тишину.

— Мне что-то не по себе. Так и кажется, что за мной наблюдают. Понимаешь, чувствую взгляд. Я всегда чувствую, когда на меня смотрят…

— Много пьешь, вот и чувствуешь. Доведет тебя бренди… — Дэв широко, с хрустом потянулся, обнажил в зевке крупные прокуренные зубы. — Еще час, и на покой.

В этот момент сзади тихонько зашуршало. Напарник Дэва круто обернулся.

— Вот опять! Слышишь? Дэв! Что это? О черт! — Дрожащими руками часовой рванул автомат. Он опоздал: сильный удар опрокинул его навзничь. Рядом, хрипя, повалился Дэв, сбитый с ног Бендом.

Из густого кустарника, шагах в двадцати от бетонированной дорожки, выскочили четверо. Подхватили лежащих и волоком утащили в кусты.

Синеватый утренний свет растекался по земле, растворяя последние сгустки ночного мрака, задержавшиеся между деревьями. На востоке небо окрасилось в темно-красный, почти пурпурный цвет.

База была в двадцати шагах. Длинные, ушедшие в землю строения выходили на поверхность лишь решетчатыми стеклянными крышами. Сверху их надежно укрывали широченные сетки, заваленные зеленым дерном. Таких строений было три — самое длинное, метров на двести — в центре, рядом с ним, слева — покороче, и несколько в стороне — еще меньше, метров на пятьдесят. Кое-где из земли выступали странные башенки, напоминавшие головки перископов: стеклянный фасад, скошенная задняя стенка.

Капитан Щербатов до боли в глазах всматривался в этот притаившийся городок. Сейчас он даст сигнал — и отряд бросится на штурм, На штурм чего? Где пульт управления? Где сами ракеты?

Но ждать больше нельзя. Только что принято решение: атаковать два здания — маленькое и большое. Во что бы то ни стало надо отыскать пульт. Отряды Бенда и Адамса атакуют, моряки составляют прикрытие.

Кроме того, Щербатов забрал по десятку рабочих, вооруженных ножами и железными палками, из атакующих групп в резерв главного командования.

Все! Пора! Капитан выпрямился и скомандовал:

— Вперед!

— Вперед! — повторили Адамс и Бенд. Люди, обгоняя друг друга, бросились к зданиям.

Курт Ульман, укрывшись с группой демонтажа среди деревьев, наблюдал за событиями. Когда прозвучала команда, он чуть было не рванулся вместе со всеми, но вовремя взял себя в руки. Нельзя! Это только начало. Ведь группы Бенда и Адамса пошли, по сути дела, в разведку боем, чтобы хоть как-то проявить обстановку.

Вот они уже на площадке. Быстрее! Быстрее! Заметались. Ищут вход! Ага нашли! Один за другим исчезают внизу.

Сердце Ульмана сжалось: раздались первые выстрелы.

— Сюда! — прохрипел Бенд.

Сонный караульный с помятым лицом вскочил со стула, пытаясь сообразить, что происходит. Бенд легонько стукнул его по голове, тот обмяк и снова свалился на стул.

Дверь! Бенд бросился на нее плечом… и полетел на пол в соседней комнате. Это спасло ему жизнь: навстречу плеснула длинная очередь, уложившая двух молодых ребят из сборочного.

И сразу же здание наполнилось гулом. Беспорядочно загрохотали автоматы. В полутемном коридоре распахнулось несколько дверей, оттуда выскакивали полуголые вооруженные солдаты.

Бенд охнул:

— Казарма! Влопались!

Кто-то прыгнул ему на плечи, жесткие пальцы сдавили горло. Бенд с силой ударил затылком, попал в лицо. Пальцы разжались.

Со следующим он разделался прикладом автомата. Выбившись из толпы, он прижался спиною в угол и стал в упор стрелять в набегавших солдат.

— К лестнице! Пробивайтесь к лестнице! Уходите! — кричал он во всю силу легких.

Он кричал и видел, что уходить больше некому, что последних уцелевших ребят уже валят на пол со скрученными руками. Расстреляв последний патрон, Бенд поднял над головой автомат и ринулся на врагов.

Несколько очередей, перехлестнувшись, ударили по огромному телу. Бенд вздрогнул, выпрямился и, подогнув колени, тяжело рухнул на пол.

Испанец Мик оказался единственным из отряда Бенда, кому удалось уцелеть. В самый последний момент он заметил неподалеку от входа деревянную лестницу, ведущую куда-то вниз. Раздумывать, куда она ведет, было некогда. Он скатился по ней и оказался на замусоренной крохотной площадке. Пахнуло подвальной сыростью. Дневной свет не доходил сюда, и площадка освещалась маленькой электрической лампочкой, укрепленной под потолком. С площадки начинался длинный мрачный коридор.

Стараясь ступать как можно мягче, Мик пошел вдоль стены, пока не уткнулся в тупик. Перед ним была дверь, за которой ясно слышались шаги.

Что делать? Возвращаться бессмысленно — верная смерть. За дверью, кажется, ходит один — значит, надо идти вперед. Он взял на изготовку автомат с опустошенным магазином, толкнул дверь. И лицом к лицу столкнулся с вооруженным солдатом, расхаживавшим по узкой обшарпанной комнатке.

— Бросай оружие! — резко приказал Мик, направляя автомат. Брови солдата поползли вверх.

— Ну!

Должно быть, вид у испанца был достаточно выразителен, потому что солдат торопливо стянул с шеи автомат и положил на пол.

— К стене! Руки вверх!

Парень с поднятыми руками прилип к стене. Мик поднял его автомат, щелкнул предохранителем. У него снова было оружие.

— Патроны есть?

— Так точно! В сумке.

— Снимай.

Мик осмотрел сумку. Так. Два комплекта. Ключи.

— От чего ключи?

— А вот, — парень, не поворачиваясь, указал головой вправо.

Мик оглянулся. Только сейчас он увидел еще одну дверь с маленьким решетчатым окошком.

— Что там? Отопри!

Мик бросил ключи ему под ноги. Солдат, еле попав в скважину, открыл дверь. Испанец глянул — и отшатнулся. С полуистлевших циновок поднимались пять живых скелетов.

Дело было дрянь. Только теперь капитан Щербатов понял обреченность их замысла: под рев сирены территория базы заполнялась солдатами.

Ни о каких диспозициях не могло быть и речи. Не существовало больше ни резерва, ни демонтажной группы. У отряда Щербатова теперь была только одна цель: не допустить солдат к атакованным помещениям, спасти от уничтожения группы Бенда и Адамса. Кое-чего он достиг: напоровшись на яростный автоматный огонь моряков, солдаты отхлынули. Не меньше пятнадцати человек осталось лежать на подступах к зданиям.

Успех был временным: солдаты перестроились и теперь продвигались ползком и короткими перебежками, стараясь окружить отряд. Помешать им было почти невозможно, так как по кустам, где залегли моряки, били с трех сторон. Дизелист Лихорад и штурман Красильников, пытавшиеся вести прицельный огонь, были убиты наповал.

Щербатов приказал отступить в лес, где притаилась невооруженная часть отряда. Укрывшись за деревьями, моряки смогли повести ответный огонь.

Через минуту группа Адамса была выбита из здания. Сам он, взъерошенный и злой, с рассеченным лбом и мокрыми волосами, подскочил к Щербатову, упал рядом.

— Бесполезно, кэп! Там цеха. Что с Бендом? У нас убито семеро.

Щербатов угрюмо кивнул — смотри сам. Адамс приподнялся на локте, взглянул из-за дерева: из длинного строения, в котором скрылась группа Бенда, выбегали полуодетые солдаты, тотчас падали на землю и открывали беспорядочную стрельбу.

— Да-а… — Адамс хрипло выругался и, стиснув автомат, дал длинную очередь.

Ульман чувствовал себя скверно. Там, спереди, шел бой. Всех, у кого не было автоматов, капитан отправил в глубину леса, приказав быть готовыми к рукопашной. Время от времени доносился условный сигнал, и тогда кто-нибудь из рабочих поднимался и, пригибаясь, бежал на выстрелы: там освобождался автомат.

Курт тоже пытался заменить одного из убитых, но капитан бесцеремонно отправил его назад.

— А если все же пробьемся к ракетам? Кто будет их обезвреживать? — заявил он Курту.

Впрочем, надежд пробиться было немного. Кольцо сжималось. Охранники пока не рисковали приближаться к зарослям, но чувствовалось, что вот-вот они пойдут в решительную атаку.

Отражать ее было нечем: автоматчики расстреливали последние патроны.

Передав командование Адамсу, Щербатов пробрался к группе Ульмана.

— Кажется, все. Остается рукопашная, — с подчеркнутым спокойствием сказал он Ульману и Шварцу.

В этот момент слева затрещали кусты.

— Вот они! — раздался обрадованный голос, и перед Куртом, словно из-под земли, вырос Мик.

— Сюда, ребята!

Кусты раздвинулись, и на поляну, пошатываясь, вышли пятеро. В лохмотьях, с глубоко запавшими глазами, худые как смерть, они походили на тени.

— Господин Ульман! Господин капитан! — Мик от волнения задыхался. — Эти парни знают дорогу к ракетам…

Подойдя к двери домика номер один, Сузи заколебалась. Она еще не составила ясного плана разговора с Карповским. Смущало и то, что посещение президента она предприняла на свой страх и риск. Никто об этом не знал — ни Курт, ни Андреев.

Конечно, еще не поздно — можно повернуться и уйти. Она сделала все возможное и невозможное: чего стоило ей добыть для ирландца бланки с росчерком президента. Теперь у нее одно-единственное поручение: что бы ни случилось, сохранить драгоценную магнитофонную ленту. Разве можно рисковать ею? Да, да, безусловно, она не должна делать глупостей…

Но с площади еле слышно доносилась автоматная трескотня: там погибали ее друзья. А где-то на Севере сражается Курт. Жив ли он сейчас?

Девушка решительно нажала кнопку звонка. Молчание. Нажала еще и еще. Наконец за дверью послышались шаги.

— Сузи? Вы? Что случилось? — Карповский растирал опухшее от сна лицо. От него густо пахло спиртным.

— Я принесла магнитофон, господин президент.

— Магнитофон? — изумленно протянул Карповский. — И для этого понадобилось будить меня в пятом часу? Что за спешка?

Сердито хлопая веками, он следил, как Сузи подходит к столу, вынимает из сумочки кожаный футляр. Внезапно по губам президента промелькнула усмешка. Мягко ступая, подошел к девушке сзади, вкрадчиво сказал:

— Впрочем… ты права… девочка… Мы так редко встречаемся в неофициальной обстановке…

Он осторожно обнял Сузи за плечи. Девушка обернулась и так взглянула, что Карповский невольно попятился. Он был сбит с толку.

— Вы, как всегда, предприимчивы, господин Карповский, — зло сказала она. — Но вы снова ошиблись, президент! — Она подошла к окну, резко дернула за шнурок. — Слушайте!

Штора, закрывавшая окно, поднялась. Вместе с утренним воздухом в комнату проникло отдаленное стрекотанье: та-та-та… та-та-та.

Карповский вцепился в подоконник, по-гусиному вытянул шею.

— Что это?

— Автоматы.

— Слышу! — Карповский повысил голос. — Я спрашиваю, что там происходит?

— Бой. Русские захватили радиостанцию.

— Русские?! — Карповский дико взглянул на девушку. — Не может быть! А Гейнц? Хранители? Что это значит? Надо немедленно…

Он заметался по комнате, остановился, схватил телефонную трубку.

— Бросьте! — жестко сказала Сузи. — Там все решится без вас. Да и все давно знают…

— Кроме меня! — заорал Карповский. — Или я уже не президент?

— Конечно, нет. Вы еще не поняли? Республика Фрой скончалась.

Карповский взорвался.

— Ты с ума сошла! Что ты городишь! — Он лихорадочно набирал номер за номером. Диск срывался из-под пальцев, он нажимал на рычаг и набирал снова. Гейнц, Вальтер, охрана А-корпуса, ревнители — всюду одно и то же — длинные бесстрастные гудки. Ни один телефон не отвечал.

Он грохнул трубкой по аппарату.

— Объясни же, наконец, толком!

Сузи молча подошла к столу, щелкнула кнопкой магнитофона.

Некоторое время он слушал с удивлением и страхом. Потом по лицу пошли красные пятна. Беспомощно опустился на стул, обхватил голову и застыл.

…Пленка кончилась. Сузи остановила диск, спрятала магнитофон в сумочку.

Карповский сидел не шевелясь. Он сразу обмяк, съежился. Когда он поднял голову, Сузи увидела, что у него дрожат губы.

— Как же это, — сдавленно спросил он. — Как же так? А я?.. А я?..

И умолк.

Сузи тронула его за плечи.

— Теперь вы понимаете, зачем я пришла?

— Чего ты хочешь?

— Только одного. Скажите людям правду. Может быть, еще сумеем что-нибудь сделать.

Он встал.

— Хорошо. Идем.

Только теперь, припертый к стене разозленным Томом Брекбери, Мартин О’Нейл понял, что заблуждался. Каким это казалось простым: явиться в Городок Умельцев, объяснить людям, что им грозит, и повести их на хранителей. О’Нейл не сомневался, что люди пойдут — кому хочется безропотно ожидать смерти? Возможно, Мартину и удалось бы осуществить свою идею, если бы он мог объяснить все всем сразу.

Но Городок Умельцев безмятежно спал. Звуки выстрелов здесь не были слышны, да и вообще не так легко разбудить на рассвете уставших за день людей.

Чертыхаясь, он кинулся по квартирам знакомых. Поднял одного — и сразу застрял: Пауль Дейк заставил его рассказать все от начала до конца. Не поверил, потребовал доказательств и, только уразумев, наконец, что дело не пахнет розыгрышем, заволновался и помчался будить соседа.

Следующий домик — и все повторилось. А когда в третьей «ракушке» заспанный Том Брекбери двинулся на него с кулаками, грозя рассчитаться за неуместные шутки, О’Нейл чуть не взвыл от досады: время, время уходило!

Он все-таки убедил Тома, что кулаки следует поберечь для других, отправил еще одного гонца, а сам стал соображать. Избранный им путь явно не годился. Даже если рассчитывать на геометрическую прогрессию, ему потребуется два-три часа, чтобы поднять Городок.

Мартин с сожалением посмотрел на свой автомат. Были бы патроны! На выстрелы бы сбежались… Но патронов не было: он выпустил последние по казарме на площади Ликования. Что же делать? Как разбудить Городок?

И тут О’Нейлу пришла в голову простая мысль: надо обежать домики и колотить в окна прикладом. Не бог весть как здорово, но все же быстрее встанут. Главное, собрать побольше народу.

В этот момент дверь, к которой он прислонился спиной, открылась, и Мартин наверняка бы свалился, не поддержи его крепкая рука.

— Эй, эй, полегче, приятель! Что за манера — входить в гости задом? Это невежливо. — Человек легким толчком вернул О’Нейлу нормальное положение. Мартин обернулся. Перед ним, улыбаясь, стоял хранитель Патрик, его старый знакомый, которому он однажды помогал чинить механического паука.

Увидев на шее Мартина автомат, Патрик нахмурился.

— Это что такое? У моей двери, с оружием?

А рассмотрев на О’Нейле форму ревнителя, присвистнул:

— Эге! Никак мы поменялись с тобой, О’Нейл? Меня выгнали из хранителей, а ты пошел! Да еще в начальство. Вот не ожидал…

О’Нейл мгновенно сориентировался.

— Уж так пришлось, Патрик. Надоело вкалывать! То ли дело у вас…

— Ну и дурак, — уверенно решил Патрик. — Думаешь, у нас медом помазано? Послужишь — узнаешь. А зачем собирают? — вдруг спросил он у Мартина.

— Кого собирают? — удивился О’Нейл.

— Всех! На площадь Гармонии. Только что был авральный радиосигнал. — Патрик сладко зевнул. — Сволочи, выспаться не дадут. Думал, окончилась нервотрепка… Так нет… Идешь?

— Иди, иди. Я потом…

О’Нейл растерянно огляделся. Городок ожил. Одна за другой открывались двери. Улица заполнялась людьми, которые спешили к площади Гармонии.

О’Нейл сунул автомат в кусты и смешался с толпой, рабочих.

На площади собралось чуть ли не все население городка. Люди обступили небольшую трибуну, с которой обычно выступали члены совета республики. Сейчас на ней, опустив голову, стоял человек.

Работая локтями, плечами, всем телом, Мартин пробился в первые ряды. Человек медленно поднял голову, и О’Нейл узнал Карповского. Куда девалась его величественная осанка, его знаменитая демократическая улыбка? На трибуне стоял подавленный, усталый человек. Пустыми глазами он глядел в толпу.

А люди волновались. Тревожный говорок бежал по толпе: что случилось? Никто никогда не видел президента таким. Потом он стал искать взглядом кого-то внизу. О’Нейл проследил и увидел у входа на трибуну Сузи. Она пристально смотрела на Карповского, еле заметно кивая головой. Президент с трудом начал говорить.

И все-таки Карповский оставался Карповским. Несмотря на потрясение, он и сейчас пытался быть красивым в своей трагичности. Он сбивчиво говорил о попранных идеалах, об оскверненных принципах и обманутых надеждах. Но уже через десять минут его никто не слушал. Никому не было дела до нюансов президентской речи.

— Довольно болтать! — вдруг заревел Том Брекбери. — Говори, как спасаться?!

Карповский беспомощно озирался…

Мартин О’Нейл понял, что наступил его час.

— Точка! Они подступили к стенам. Больше не удержимся! — Саврасов опустил автомат и, спрятавшись за косяком, выглядывал в узкое оконце.

— Погоди панику разводить! Они же сюда не залезут! — откликнулся Степан Хрищенко, тоже прекращая стрельбу.

— Сам ты паника, — возмутился Саврасов. — Просто не удержимся — и все. Гляди, лестницы тащат.

Он выставил ствол автомата и дал короткую очередь по площади. Из соседнего окна тотчас застрочил Хрищенко. Потом вступили остальные.

Хранители, тащившие через площадь длинные лестницы, побросали их и залегли, открыв по окнам яростный огонь. Морякам пришлось спрятаться за простенками.

— Может, кликнуть тех, снизу? Подтащат лестницы — петля! Нас четверо, а окон… Все не закроешь.

Байков качнул головой.

— Нельзя! У них свое дело. Слышишь?

Снизу доносилась пальба. Значит, навалились на вход.

Положение отряда было трудным. На два десятка человек, прорвавшихся в радиоцентр, было только семь автоматов.

Здание радиоцентра было удобным для обороны: один вход, окна высоко, на уровне второго этажа. Пока морякам удавалось держать хранителей на расстоянии, все было более или менее благополучно. Хранители были не из отважных: атаковали робко. Стоило подстрелить двух-трех, остальные немедленно откатывались назад.

Но вот уже несколько минут они проявляют активность. Похоже, что их повела опытная рука. Они атаковали здание с двух сторон и, потеряв несколько человек, все-таки оказались под стенами.

Сразу все усложнилось. Теперь хранители были недосягаемы. Окна обстреливались до того плотно, что невозможно было выставить голову даже на секунду. Что делалось внизу, оставалось неизвестным. Каждую минуту враги могли оказаться в любом окне.

— На-ка, браток, — Байков передал автомат одному из матросов. — Я к Андрееву.

Александр Михайлович, закончив передачу, сам появился в коридоре. Семен коротко доложил обстановку.

— Надо отступать! — распорядился Андреев.

— Отступать? Куда? — удивился штурвальный.

— В студию! Там нет окон. Как с патронами?

— Трохи есть.

Безоружные матросы первыми перебрались в студию. Из соседних комнат подхватили ящики с инструментом, мотки кабеля, тяжелую аппаратуру — все, чем можно было забаррикадировать дверь. Пора было отступать остальным.

Стрельба внезапно стихла. Матросы бросились к окнам, ожидая штурма. Странное дело: хранители побросали лестницы и бежали назад, к казармам. Прекратилась стрельба и внизу.

Феличин обернулся:

— Ребята, отступают!

— Неужто струсили? — задумчиво сказал Байков, осматривая пустынную площадь. — Чудно!

— Нет. Тут что-то другое. — Андреев всматривался в казармы. Там было заметно движение.

Феличин совсем осмелел. Он лег на подоконник и заглянул вниз, под окна, где, прижавшись к стенам, плотно стояли хранители.

Он приложился к автомату.

— А ну, держитесь!

Но те закричали, отчаянно замахали руками, указывая куда-то в сторону казарм. Феличин глянул и тотчас заорал во весь голос:

— Александр Михайлович! Белый флаг!

И точно, из толпы хранителей отделилась группа из трех человек и строевым шагом, в полный рост, двинулась к радиоцентру. В руке идущего впереди трепетал белый флажок.

— Спасибо, Сузи! — О’Нейл неторопливо пожал маленькую ладонь. — Это был отличный прием, с Карповским!

Девушка печально улыбнулась.

— За что спасибо, Мартин? Еще ничего неизвестно…

— Ну-у. Теперь легче! — протянул О’Нейл. — Нокдаун есть. Нужен нокаут! — Последние слова он выкрикнул уже на бегу. О’Нейл торопился. Правда, два хранителя и Патрик на вертолете, обнаруженном недалеко от площади, уже вылетели с ультиматумом к радиоцентру, но надеяться на это не стоило.

Вооруженные чем попало рабочие шли к площади Ликования. Все-таки О’Нейл не ошибся: Городок Умельцев поднялся как один человек. А Патрик сумел вовремя провести восставших к пункту управления кибернетическими «друзьями». Так что хранители, расквартированные в Городке, почти не оказали сопротивления. Теперь многолюдная колонна неудержимо катилась к площади. Если хранители не примут ультиматума, то тем хуже для них. Лишь бы русские продержались…

Сузи помахала О’Нейлу и медленно пошла назад. Она чувствовала себя обессиленной. Голова была тяжелой, не хотелось думать ни о чем.

На опустевшей площади Гармонии Сузи увидела Карповского. Сгорбившись, он сидел на ступеньках трибуны и часто затягивался сигаретой. Она подошла.

— Вот и все, Сузи, — негромко сказал Карповский. — Sic transit gloria mundi. — Он попытался улыбнуться, не сумел, губы дрогнули.

Встал и, шаркая ногами, пошел в сторону Городка. Девушка смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду. Ей пришло в голову, что Карповский, в сущности, и сейчас озабочен только своей личной трагедией.

Внезапно Сузи услышала сухой треск, повторившийся дважды. Девушка вздрогнула: пистолетные выстрелы! Сузи бросилась на звук.

В трех шагах от обочины она увидела Сержа Карповского. Он лежал на боку, схватившись руками за грудь. Между пальцев ползли тоненькие струйки крови.

Эрих Вальтер спешил к Ольпингу.

Он чувствовал некоторое сожаление: все же не стоило убивать Карповского. Он и не собирался этого делать, он только хотел взять его вертолет. Кто же виноват, что Карповский вывернулся из-за дерева и сразу кинулся с кулаками. Пришлось успокоить пулей. Неприятно. Однако, если трезво рассудить, часом раньше, часом позже — какая разница? Карповский был все равно обречен. Как и все эти… разгневанные фроянцы.

Вальтер поежился. Ему довелось пережить несколько неприятных минут. Разбуженный телефонным звонком Крафта, он примчался сюда на вертолете, чтобы всех до единого увести по авральной тревоге на побережье. Но не успел: на площади уже полыхали страсти.

Вальтер слышал конец речи Карповского, видел, как низкорослый ирландец умело дирижировал толпой. Рассудив, что здесь, в Городке Умельцев, игра проиграна, он стал осторожно выбираться из людской массы. Ощущая холодок в сердце, Вальтер благополучно пробрался в задние ряды. Путь к вертолету был отрезан — всюду суетились люди.

Вальтер ждал до тех пор, пока толпа не ринулась к радиоцентру. Но когда осмотрелся, не нашел своего вертолета. Тот словно испарился. Это был удар. Вальтер ощутил леденящий, почти животный страх. Если ему не удастся выбраться отсюда, то… брр… об этом лучше не думать. Почти не таясь, напрямик через кусты, он кинулся туда, где заметил вертолет президента. Тут-то он и столкнулся с Карповским.

Вальтер поднял вертолет в воздух и успокоился. Страх и отчаяние остались внизу. Он выглянул из кабины. Около лежащего президента хлопотала крошечная женская фигурка. А по дороге от большого круга к малому ползла длинная змейка толпы.

Ни Андреев, ни Байков, ни Джонсон — никто из парламентерской группы не понимал, как следует относиться к более чем неожиданному предложению. Они вышли на переговоры с единственной целью: оттянуть время. В отряде не сомневались, что ревнитель с белым флагом предложит русским капитулировать. Соответственно был на ходу разработан план: выиграть хотя бы часок: может быть, поступят известия от группы Ульмана. А может, удастся и дождаться помощи.

В конце концов, они свое сделали. Мир знает тайну лжепришельцев. В эфире уже переполох. Александр Михайлович понимал, что на радиостанции больше делать нечего. Теперь все решается на Севере. Удастся ли группе Ульмана предотвратить катастрофу? Ведь Гейнц способен на все.

Переговоры так переговоры. Андреев, Байков и Джонсон вышли на площадь. Дальше началось необъяснимое: молодцеватый офицер, приложив два пальца к шлему, сразу ошеломил их заявлением о полной капитуляции… отряда полицейских. Андреев отметил, что он так и сказал — «полицейских», а не «хранителей».

— Господа! Нам стала известна обстановка, — сказал офицер. — Можете располагать нами, как сочтете нужным. На острове восстание.

Вот оно что! И все же осторожность не помешает.

— Сложить оружие! Постройтесь на площади! — потребовал Андреев.

— Есть!

Через несколько минут у ног парламентеров лежала груда автоматов. Она все время росла. Хранители подходили, осторожно складывали оружие, шли к центру площади и выстраивались в шеренги.

Окна радиостанции облепили матросы, с изумлением наблюдавшие эту сцену. Первым опомнился Феличин. Он стремительно скатился по лестнице и в три прыжка оказался рядом с Андреевым. За ним гурьбой кинулись остальные. А еще через двадцать минут на площадь хлынула разношерстная толпа. Впереди, размахивая руками, бежал О’Нейл.

— Товарищ Андреев, здравствуйте! — Андреев мгновенно обернулся: перед ним стоял боцман Шабанов.

— О, как это называется по-русски? — Мартин О’Нейл, смеясь, указал на боцмана и по слогам произнес: — Пар-ти-за-ны.

Рабочие окружили казарму. Один за другим из дверей выбегали люди с новенькими автоматами в руках. Из-за них чуть не дрались: было ясно, что арсенал всех не обеспечит.

— Пойду наводить порядок, — решительно сказал О’Нейл. — Вернуть полицейским оружие? По-моему, можно…

Через несколько минут двухтысячное ополчение выступило на Север.

— Проснитесь, милая. Нас ждут… — Инга испуганно открыла глаза: над ней склонился Брэгг. Свет был погашен, светло-серый сумрак в комнате говорил о наступавшем утре. Некоторое время девушка непонимающе смотрела на седоголового человека. Потом вдруг вспомнила, где она и почему.

— Как наши? — тревожно спросила Инга.

— Мы с вами улетаем к Ольпингу, — не отвечая на вопрос, сказал старый англичанин. — На площади бой… Вас могут найти, и это будет очень скверно. Доктор Ольпинг прислал за мной вертолет, у него вы будете в безопасности.

— Это невозможно, — нахмурилась Инга. — Я не хочу прятаться… Я должна знать, что с нашими.

— Мисс! — строго сказал Брэгг. — В пекло я вас все равно не пущу. Это во-первых. Во-вторых, мы пролетим над площадью, и вы сможете рассмотреть, как там и что. И в-третьих, наконец, мне кажется, что Ольпинг сможет помочь всем нам. Он очень странный и неприятный человек, но он всё же ученый, а не убийца и не провокатор. У него огромные возможности… Немедленно идемте к вертолету! Пилот ждет.

Брэгг был прав. В самом деле, оставаться здесь бессмысленно, бежать на площадь — глупо. Чем она сможет помочь? Другое дело Ольпинг, главный кибернетик.

Инга сунула ноги в туфли, поднялась с кресла.

— Я готова.

Стройный, коротко стриженный парень в черном комбинезоне нетерпеливо расхаживал около вертолета. Он с удивлением и интересом посмотрел на Ингу. Брэгг перехватил его взгляд.

— Да-да, она со мной, — сухо бросил он и открыл узкую дверцу. — Прошу, мисс Инга.

Пилот пожал плечами, однако смолчал.

Вертолет оторвался от земли. Его круглая тень пробежала по крыше оранжереи. Инга с любопытством взглянула вниз: от Андреева она знала о подводном мире растений-химер, которые выращивает Брэгг. Но рассмотреть что-либо было трудно: бесформенные пятна, темневшие под плексиглазовой крышей, ничего не говорили глазу.

— Сделайте крюк, — обратился Брэгг к летчику. — Я хочу увидеть, что делается на площади…

— Хорошо сэр. Но только на солидной высоте. Могут обстрелять, сэр…

Инга прилипла к маленькому окну: оранжевый круг площади Ликования, окруженный пестрой растительной каймой, приближался. Вертолет набрал высоту, и причудливое здание радиоцентра сразу уменьшилось. Площадь была заполнена людьми.

— Что там происходит? — задумчиво произнес Брэгг, который с не меньшим интересом смотрел вниз. По-моему, они уже не воюют…

— Смотрите! Левее смотрите, профессор! — взволнованно крикнула Инга.

К северу от площади извивались две узкие ленточки: одна тянулась в сторону Товарной Площадки, другая, еле заметная в зеленой чаще, приближалась к скалистому барьеру, за которым начиналась санитарная зона.

Брэгг вздрогнул.

— Идут на Север… — скорее догадалась, чем услышала Инга. — Странно…

Упругая сила прижала Ингу к борту: вертолет круто повернул на северо-запад, к океану. Через некоторое время девушка почувствовала в груди неприятный холодок: машина пошла на посадку.

Вертолет опустился на идеально круглой поляне, похожей на образцовый английский газон. Ее обступали переплетенные лианами деревья: на первый взгляд неприступная зеленая стена без малейшего намека на тропинку. Однако молоденький летчик уверенно махнул рукой:

— Идите прямо! Потом вниз. Вас встретят.

Сильный ветер рванул платье Инги и растрепал седую шевелюру Брэгга: вертолет плавно взмыл над поляной и вскоре исчез из виду.

— Гм… «Прямо!..» — недовольно пробормотал профессор. — Прямо — так прямо…

Когда до края поляны оставалось не более пяти-шести шагов, у подножья двух огромных, сросшихся корнями деревьев Инга заметила искусно замаскированную прямоугольную дыру с крутыми ступеньками. Брэгг не видел этого, и когда у него чуть ли не из-под ног вынырнуло одутловатое лицо Александра Ольпинга, старый англичанин вздрогнул.

Довольный произведенным эффектом, Ольпинг расхохотался и одним прыжком преодолел последние ступеньки.

— А это кто с вами, проф? — продолжая смеяться, крикнул он и кивком показал на Ингу. И не дал Брэггу ответить: фамильярно хлопнул профессора по плечу, игриво подмигнул Инге. — Все понятно. Идемте скорей, там у меня гость… Изнывает. — Ольпинг прыснул. — Прямо-таки умирает от нетерпения.

Ольпинг был по обыкновению на взводе. Не подумав пропустить вперед девушку и гостя, он повернулся и стал проворно спускаться по ступенькам. Инга и Брэгг нерешительно двинулись за ним.

Подземный ход был неглубок: после того как они спустились всего на три-четыре метра, перед ними открылся довольно широкий коридор, облицованный железобетонными плитами. Свет множества люминесцентных ламп позволял идти быстрым шагом, не боясь споткнуться о бесформенные железки, которыми был усеян пол. Похоже было, что здесь недавно протащилась, разваливаясь на ходу, древняя механическая колымага. Ольпинг шел не оглядываясь, видимо, уверенный, что его гости все равно не посмеют отстать. Наконец коридор кончился и они очутились в мрачноватом, совершенно пустом зале: четыре закрытых двери — и все. Здесь Брэгг догнал Ольпинга.

— Прошу вас… Отдохнем… — сказал профессор, часто дыша. — Сердце… Ольпинг, послушайте. Чтоб не терять времени, я хочу сообщить вам сейчас же….

Алек Ольпинг нетерпеливо поморщился: он очень спешил. Вынужденная остановка раздражала его.

— Отдышитесь, Брэгг, — кисло произнес он. — Я вас загнал, пардон. У вас новости?

Полузакрыв глаза, он равнодушно выслушал взволнованный рассказ профессора о страшном открытии, которое сделали русские, и о сражении на площади Ликования. Он слушал спокойно лишь до тех пор, пока Брэгг не воскликнул с горечью:

— Мы с вами обмануты, Ольпинг! Нужны немедленные меры… Если мы останемся в стороне, человечество нам не простит — ни живым, ни мертвым…

При слове «человечество» губы Ольпинга дернулись, как от удара током.

— Че-ло-ве-чест-во… — прошипел он и рванул ворот. — Десятки тысяч лет ползает по земле мерзость, которая зовет себя человечеством. Но стала ли она сегодня лучше и умнее, чем в эпоху мамонтов? Черта с два! Инстинкты по-прежнему главное в нас, темные инстинкты, как благозвучно их ни назови… Убивать! Размножаться! Жрать! А что еще, уважаемый профессор?! Чем еще, кроме похоти и страха, руководствуется ваше человечество?

Инга с ужасом смотрела на побелевшее, похожее на маску лицо Ольпинга, на его остекленевшие глаза. «Сумасшедший», — пронеслось у нее в мозгу.

— Мои машины, — продолжал в упоении Ольпинг, — вот будущее земли. Они не слизняки, как мы, они безграничны в своем самоусовершенствовании… Только — рацио! Только — целесообразность! Только — мысль!

Его безумный взгляд упал на Ингу. Ольпинг злорадно осклабился:

— Ах извините, мисс! Железные, бесчувственные жуки, они же не знают, что такое любовь, милосердие, грусть!.. Неправда ли? Эй, вы, красотка, смотрите! И вы, старый педант!.. Я промоделировал в своих роботах так называемые человеческие чувства. Смотрите же!

Ольпинг бросился к стене, рванул рукоятку на алюминиевом щите. Стена медленно отошла, открыв стальную решетку. За ней, в ярко освещенной комнатке мирно копошились поблескивающие металлом создания, каждое величиной с кошку, похожие на скорпионов.

— Вглядитесь: они добродушны и спокойны до тех пор, пока им хватает энергии ламп. Но вот я выключаю — видите, — попеременно выключаю источники питания… Смотрите: рождается страх… Страх перед голодом…

Металлические скорпионы значительно ускорили движение. Они метались по комнатке, сталкивались и опрокидывали друг друга.

— А теперь… — В голосе Ольпинга звучало торжество. — Наше дорогое человечество продемонстрирует свой гуманизм в условиях нехватки жратвы…

Он щелкнул выключателем: теперь только в одном из углов комнатки светила лампа. Мгновенно к ней устремились все механизмы. В стремлении пробиться ближе к свету они лезли друг на друга, лязгая, отрывали один другому хвосты, головы, ножки.

— Ну, как? — Ольпинг сиял, капли пота катились по его выпуклому лбу. Включив все лампы, он снова повернул рукоятку, стена задвинулась. — Может, вам показать промоделированную на роботах любовь? Взгляните же, мисс, это так поэтично!

— Прекратите, Ольпинг! — гневно крикнул Брэгг. — Не видите, девушке плохо!

Побледневшая Инга стояла, прислонясь к стене. Глаза ее были закрыты, она чувствовала, как тошнота подходит к горлу…

Ольпинг глумливо фыркнул.

Всю оставшуюся часть пути Инга не могла подавить в себе чувство гадливости. Ольпинг был ей отвратителен, и, поднимаясь по лестнице, она уже поняла, что напрасно послушалась Брэгга.

Они вошли вслед за Ольпингом в просторное помещение, половину которого занимал низкий пульт с многочисленными экранами, рычагами и кнопками. В первое мгновение Инге показалось, что в комнате никого нет. И только потом она заметила человека, сидевшего к ней спиной.

Человек медленно повернул голову. Инга узнала Вальтера.

— Ольпинг! Куда вы пропали? — В голосе Вальтера звучала злоба. — Немедленно включайте экран!

— Угу! — благодушно промычал Ольпинг, направляясь к пульту.

«Значит, не узнал, — с облегчением подумала Инга. — Он ведь видел меня только раз».

— Извините, Брэгг, — сказал Вальтер вставая с высокого круглого табурета. — Я не сразу заметил вас и… — он чуточку помедлил, — мисс Ингу Горчакову.

«Узнал. Что же будет теперь? Вальтер — правая рука Гейнца». Сердце девушки тревожно стучало.

Старый ученый был смущен и растерян. Он никак не ожидал встретить здесь Вальтера.

— Готово, леди и джентльмены! — Ольпинг повернулся на табурете спиной к пульту и небрежно ткнул большим пальцем через плечо. — По-моему, там уже идет какая-то заварушка… одну минутку, сейчас настрою.

Инга стояла рядом с Брэггом в глубине комнаты. Расстояние не позволяло ей рассмотреть, что творилось на телеэкране. Прищурившись, чтобы хоть что-то разглядеть, Инга краешком глаза видела, что Вальтер внимательно наблюдает за ними. Но вот его отвлекли возгласы Ольпинга:

— Лезут! Карабкаются! Ну, ну, смелей, смелей… Ольпинг тронул один из рычажков, экран посветлел, став из темно-серого почти голубым. Теперь Инга хорошо различала множество маленьких фигурок, которые энергично продвигались к холмам, заросшим лесом. Время от времени человечки перебегали с места на место, ложились. Возле них то и дело возникали чуть заметные беловатые вспышки.

«Стреляют, — подумала Инга, и тотчас ее осенило. — Это же наверняка наши! Но почему их так много? Значит, и фроянцы решились на захват базы!..»

Фигурки неудержимо продвигались вперед. Радостное возбуждение охватило девушку.

— Господин Брэгг, — шепнула она, тихонько касаясь руки англичанина. — Смотрите, там бой… Это наши!..

Брэгг впился взглядом в мерцающий овал. Дыхание его стало учащенным, губы беззвучно шевелились. Волнуясь, он крепко сжал дрожащие пальцы девушки.

Все это время Вальтер сидел не шелохнувшись: его внимание было поглощено тем, что происходило на экране. Но вот он распрямил спину, взмахнул пухлой рукой:

— Пускайте, Ольпинг! Время!..

— Обождите, — небрежно ответил Ольпинг, поворачиваясь к Брэггу. — Послушайте, проф, вы не догадываетесь, зачем я вас приволок сюда?

— Довольно болтовни, Ольпинг! — зашипел Вальтер. Усики его сердито топорщились, сейчас он был похож на обозленного кота. — Немедленно займитесь делом!

— А! — отмахнулся тот. — Не мешайте. Знаю сам… Так вот, — продолжал он многозначительно, — вы, Брэгг, нужны мне, как актеру зритель. Да, зритель! Который восхищается, переживает, негодует и главное — понимает… А вы поймете. Сейчас вы воочию убедитесь в могуществе машинного бога Алека Ольпинга. Готовьтесь устроить мне овацию, Брэгг…

Ольпинг нервно хохотнул, резко повернулся к пульту, нажал одну из кнопок, затем другую.

— Смотрите же, Брэгг! — заорал он и лихо повернул маленький, отделанный перламутром рычаг.

Сначала на экране не было заметно никаких перемен: наступавшие приближались к лесу с той же методичностью. Теперь они были почти у подножья холмов. И вдруг ряды их смешались.

Инга увидела, как в овал телеэкрана быстро вползают приземистые получерепахи-полукаракатицы с плоскими головами, посаженными посередине круглой спины, и несколькими парами суставчатых ног. Атакующие, за исключением нескольких человек, в панике хлынули назад. Горстка наиболее отважных продолжала упорно стрелять по надвигающимся на них машинам. Но вот одна повернула голову в их сторону — и все было кончено.

— Лазерная пушка плюс инфракрасный корректировщик, — как сквозь сон услышала Инга самодовольный возглас Ольпиига. — А моим красавицам — хоть бы что. Хотите крупный план, Брэгг?

Щелкнул рычаг, и почти весь экран занял уродливый силуэт. Голова бронированной черепахи была все время в движении. При каждом повороте из нее выскакивали короткие, ослепительно белые молнии.

— Великолепно, Ольпинг, — хрипло выдавил из себя Вальтер. — Они бегут!.. Через пять минут…

Инга Горчакова знала, что должно произойти через пять минут. И потому не стала ждать. Она подбежала к пульту так стремительно, что ни Ольпинг, ни Вальтер не успели даже оглянуться. Грудью упала на панель пульта, рванула рычаг, другой, стала бить кулаками по кнопкам. Экран погас. В следующее мгновение, разорвав на девушке платье. Ольпинг с силой швырнул ее на пол. Только это и помешало Вальтеру выстрелить в Ингу.

— Скорее! — визгливо крикнул он, размахивая пистолетом. — Скорее включайте, Ольпинг!.. Проклятье!..

Но Ольпинг был уже невменяем. Оскалившись и побледнев как стена, он медленно шел на Ингу, в ужасе отползавшую от него. Пальцы его судорожно сжимались и разжимались, как щупальца.

— А, черт! — с отчаянием воскликнул Вальтер и, склонившись над пультом, стал лихорадочно поворачивать рычажки. Как раз в это время Ольпинг склонился над Ингой.

— Поганка… Ничтожество… — шептал Ольпинг, захлебываясь слюной. — Я удушу тебя, гадина! А-а-а!.. Джерри! Опасность!.. — внезапно завопил он, хватаясь обеими руками за голову.

Тяжелый графин второй раз опустился на лысеющий череп Ольпинга. На этот раз удар был нанесен с такой силой, какую никак нельзя было предполагать в старом англичанине. Ольпинг грохнулся на спину, и глухой звук упавшего тела совпал с коротким треском пистолетного выстрела.

Брэгг пошатнулся и прижал руки к груди. Из-под пальцев выступила кровь, быстрые струйки побежали по рукаву, закапали на пол. Инга закрыла глаза.

— Не-го-дяй… — чуть слышно произнес седоголовый биолог. Колени его подкосились.

Но Вальтеру было уже не до Брэгга: зажимая платком кровоточащую рану на голове Ольпинга, он тщетно пытался привести его в чувство.

— Ольпинг!.. Ольпинг!.. — почти кричал он, похлопывая кибернетика по щеке. — Очнитесь же! Ольпинг!..

Он не обратил внимания на звуки мягких шлепающих шагов, которые внезапно раздались в комнате. И только когда они послышались за его спиной, Вальтер поднял голову.

— Ах, старая знакомая… — произнес он дрогнувшим голосом. — Джерри, уходи! Назад, Джерри!..

Инга вздрогнула. Расширенными глазами она смотрела на бугристое существо, которое торопливо шлепало эластичными подошвами по полу. Угрожающе выставив щупальца, оно надвигалось на Вальтера, сидевшего на корточках возле тела хозяина.

Рука Вальтера метнулась к карману, но Джерри оказалась проворнее; сделав скачок, она обхватила человека своими гибкими раздвоенными манипуляторами…

Отчаянный, душераздирающий вопль… Инга потеряла сознание.

Против ожидания, прорыв на Север был осуществлен легко. Правда, в узком полутемном туннеле, начинавшемся от Товарной Площадки, восставшие были встречены пулеметным огнем. Но это была лишь заминка. Несколько парней вскарабкались по обрывистому склону и сбросили вниз веревки. Атакованные с двух сторон солдаты подняли руки.

Не встречая больше сопротивления, толпа разлилась по каменистому плато, открывавшемуся сразу за выходом из туннеля. Вдали виднелись частые холмы, поросшие лесом. Очевидно, там и находился ракетодром.

Андреев и О’Нейл на ходу допросили захваченных в туннеле солдат. Те уверяли, что ничего не знают о базе, никогда там не были, так как их пограничная рота охраняет горную гряду и туннель. Четверть часа назад рота была поднята по тревоге и почти вся скорым маршем уведена на северо-запад. Оставлено было только их отделение. Прошел слух, что в лесу идет бой с неизвестным противником. Больше они ничего не могли сказать, да от них больше ничего и не требовалось. Стало ясно, что отряд Щербатова еще цел.

Андреев с удовлетворением отмечал, как быстро сокращается открытое пространство между атакующими и лесом. До деревьев оставалось около тридцати метров, когда на опушку выбежала странная машина. Она чуть качнулась из стороны в сторону, словно принюхиваясь, и двинулась прямо на отряд полицейских. За ней появилась другая, третья. И вот по всему фронту на людей неторопливо пошли низенькие механические создания с башенками на плоских спинах и короткими, цепкими рычагами вместо гусениц.

Андреев судорожно вцепился в плечо О’Нейла. Тот не отрываясь смотрел на неожиданного противника.

— Танки! Спасайся! — раздался истошный крик.

Кто-то вскочил и, согнувшись, кинулся назад. Машина слегка качнулась в его сторону, из башенки выскочил тоненький, с иголочку, луч. Человек уткнулся в землю, одежда на нем вспыхнула.

— Лежать! — закричал офицер, приподнимаясь. — Дайте им подойти…

Башенка стремительно повернулась к нему, снова блеснуло — голова офицера безжизненно упала.

По машинам ударили из автоматов. А они шли все так же размеренно, то и дело выбрасывая смертоносные нити.

— Diablerie! — хрипло закричал О’Нейл, в бессильной ярости сжав кулаки. — Что же это творится?!

Андреев с отчаянием смотрел на происходящее. Люди срывались с земли и, крича, бежали от беспощадных чудовищ. Дрогнули даже моряки. Стреляя из автоматов, они начали торопливо отползать. И тут Андреев увидел Феличина: Константин ползком подбирался к одной из машин. Александр Михайлович не выдержал, заорал:

— Костя! Вернись! Сумасшедший!

Феличин продолжал ползти, медленно огибая машину сбоку. Замер, уткнувшись лицом в землю, пропустил мимо себя. Затем стремительно вскочил и сзади ринулся на нее. Но еще стремительнее повернулась башенка. Словно ударившись о невидимое препятствие, Костя Феличин тяжело рухнул на камни.

Андреев до крови закусил губу. О’Нейл разразился длиннейшим ругательством.

И вдруг что-то случилось. Машины заметались. Кинулись в сторону, потом назад, вперед. Две из них столкнулись и опрокинулись, другие бессмысленно закрутились на месте. Потом разом стали как вкопанные.

О’Нейл поднял над головой автомат, выпрямился:

— Вперед, парни!

Людская лавина хлынула к лесу.

До ракетодрома оставалось меньше километра.

Проводники не подвели: продравшись сквозь глухие, заболоченные заросли, остаток отряда Щербатова благополучно ушел от преследования и вышел на крутой склон, под которым начинался ракетодром. Цель была достигнута: сейчас отряд ринется вниз и, жертвуя собой, попытается обезвредить или хотя бы взорвать ракеты.

Вцепившись руками в сухую траву, Ульман как загипнотизированный смотрел вниз. Там, на дне плоской лощины торчали огромные черные ракеты. Они стояли открыто, отливая в первых лучах солнца вороненым металлом, их острые, как копья, носы были уставлены в небо.

— Что же там происходит? — Щербатов задумчиво потер подбородок.

— Готовы к старту, — выдавил из себя Ульман.

— Я не о том. — Капитан указал стволом автомата вправо. — Взгляните туда…

Ульман перевел взгляд. В самом деле, творилось что-то непонятное. Не менее сотни солдат в беспорядке суетились вокруг длинной, уходящей в землю галереи. Но вот офицер взмахнул пистолетом — и солдаты нестройной толпой заторопились вслед за ним к темному проему туннеля — очевидно, выходу с ракетодрома. Лощина опустела.

Ульман прислушался: ему показалось, что с той стороны, куда побежали солдаты, доносятся звуки выстрелов. Раздумывать было некогда: прозвучала громкая команда капитана Щербатова:

— Вниз! К ракетам!

Скатываясь по сыпучему склону, Курт зацепился за камень и слегка подвернул ногу. Морщась от боли, он растер щиколотку и с усилием побежал вслед за остальными к траншее, которая вела к ракетам. На бегу он случайно повернул голову и вздрогнул: по опустевшему ракетодрому шел человек. Что-то знакомое проглядывало в его сухопарой фигуре, чуть откинутой назад голове…

Курт замер. У него захватило дыхание: это был Гейнц!

Ульман лихорадочно огляделся. Нельзя дать ему уйти! Курт бросился за ним, но Гейнц уже исчез между ракетами. Ульман пробежал метров сто и в полной растерянности остановился. Вот здесь, рядом с этой ракетой он только что видел Гейнца.

«Опять какая-то ерунда, — со злостью подумал Ульман. — Куда он мог деться?»

— Неожиданная встреча! — раздался за спиной насмешливый голос.

Курт резко повернулся и невольно отпрянул: в лицо ему смотрел пистолет. Гейнц, прищурившись, разглядывал Ульмана.

«Вот и все, — мелькнуло в голове. — Конец».

С огромным, почти физическим усилием Курт оторвал взгляд от оружия и посмотрел в глаза врагу. Только теперь он заметил, как странно выглядит Гейнц. Черное, в ссадинах лицо, костюм в нескольких местах обгорел и разорван.

Рот Гейнца кривила нервная усмешка.

— Вы ищете меня, Ульман? Прошу!

Гейнц отступил на несколько шагов, вынул из кармана блестящий ключ, нагнулся к маленькому металлическому столбику, выступавшему из земли. Тотчас у самых ног Ульмана откинулся широкий квадратный люк с уходящими вниз ступеньками.

— Прошу! — повторил Гейнц, недвусмысленно указав пистолетом на люк.

Выбора у Курта не было.

Спускаясь по лестнице, Ульман подумал, что сейчас ему надо бы броситься на Гейнца, пока тот один, а не идти покорно в подземный склеп. Но спиною, затылком, всем телом он чувствовал: Гейнц настороженно следит за каждым его движением и выстрелит раньше, чем он успеет обернуться.

— Сюда!

Перед ними была металлическая дверь. Курт вошел. Залитая холодным неоновым светом комната была заставлена аппаратурой.

— Садитесь, Ульман!

Гейнц тяжело опустился на стул, стоявший перед огромным, во всю стену пультом.

— Знаете, Ульман, я даже рад встрече с вами. Честное слово! Во всяком случае, это значительно лучше, чем провести в одиночестве последние минуты жизни. Или с кем-нибудь из моих… На этом вонючем острове нет людей.

— Вы неважного мнения о людях, Гейнц! Зря. Сегодня вы на своей шкуре испытали, на что они способны.

Гейнц устало отмахнулся.

— А-а!.. Вы думаете, вам что-нибудь поможет? Что выиграли вы? Мою жизнь! Только-то! А я ведь не очень сожалею об этом. Свои мосты я сжег. А машина пущена…

Он не закончил: над пультом внезапно вспыхнула яркая надпись «Внимание!». И сразу загорелись десятки лампочек, табличек, щелкнул и застучал большой метроном. Один за другим перед Гейнцем засветились пять ярко-красных экранов: «сектор первый — готовность», «сектор второй — готовность»…

Гейнц преобразился. Щека его дернулась, сухие губы сжались в ниточку. Он с торжеством протянул руку:

— Вот оно, Ульман! Мой реванш… Сейчас я пускаю ракеты. Ядерный удар по планете все-таки состоится. Слышите, состоится!..

Курт вскочил.

— Сидеть! — Гейнц вскинул пистолет. Курт сел, вытер ладонью мгновенно вспотевший лоб.

Гейнц нажал белую клавишу, и на стене, прямо над пультом, разъехались створки, открыв огромную карту мира. Нажал еще клавишу, и заиграла, переливаясь, крохотная точка в Тихом океане. Из нее, как ртутные столбики, поползли жирные стрелы. Их острия впились в названия городов.

— Трассы, — злорадно проговорил Гейнц. — Объекты намечены. Осталось…

Курт не выдержал.

— Негодяй! — задыхаясь, выкрикнул он. — Сумасшедший убийца!

Гейнц побледнел. Повернулся. С тяжелой ненавистью взглянул на Курта.

— Нет, Ульман! Я не рехнулся. Но я тридцать лет жизни отдал борьбе с коммунизмом, и я не отступлю…

Курт бросился на Гейнца. Ослепительная вспышка ударила по глазам, нестерпимая боль резанула грудь. Ульман судорожно глотнул воздух и ничком рухнул на пол.

Гейнц отшвырнул пистолет и повернулся к пульту. Пять маленьких кнопок… Надо только разбить одно из стекол, надавить пальцем — и первые шесть ракет понесут свои смертоносные заряды…

На лестнице слышен грохот шагов. Кто-то бежит!.. Скорее!!

Он кулаком бьет по стеклу. Осколки впиваются в руку, кровь брызнула на пульт. Гейнц усмехается: первые капли в сегодняшнем океане… Стиснув зубы, он с силой давит на кнопку.

Они находились в глубокой, примерно в два человеческих роста, траншее и, словно завороженные, глядели на огромную сигарообразную ракету, стоящую на стальном каркасе прямо перед ними. Точнее, перед ними было ее основание — с переплетением бесчисленных кабелей, с широкими крыльями стабилизаторов, введенных в стальные желоба.

Метрах в ста виднелась еще ракета. Дальше траншея заворачивала.

— Вот так штука! — Адамс растерянно смотрел на путаницу проводов. — Да тут на неделю работы. Или на секунду… Тронешь, и без пересадки на тот свет.

— Глупости, Адамс! — резко оборвал его Шварц. — Принимайся за дело. Осмотри проводку.

Щербатов повернулся к инженеру.

— Что вы хотите делать? Шварц пожал плечами.

— Попытаемся отключить…

Вслед за Адамсом он осторожно полез на площадку, стараясь не задеть какой-нибудь провод. Адамс, сидя на корточках, злился.

— Китайская грамота! Четыре кабеля, дюжина соединений. Что из них — питание? Разберешься тут…

— Ничего не поделаешь. Будем отключать последовательно. Доберемся и до питания.

Адамс недоверчиво покачал головой и снова склонился над кабелем.

— Господин инженер! — Один из проводников тронул Шварца за рукав. — Не надо отсоединять все. Тут должен быть магистральный кабель ко всему сектору. Я электрик…

— Где? — Шварц обернулся так стремительно, что все-таки задел тоненький изолированный проводок, уходящий к стабилизаторам. Проводок натянулся… и снова обвис.

Исхудалый парень перевел дух. Внимательно вгляделся в кабели.

— Мне кажется, этот… — неуверенно сказал он. — Да, по-моему, этот. — Он указал на толстый коричневый жгут. — Был, помню, какой-то разговор.

…Щербатов, прислонясь плечом к бетонной стенке траншеи, нервно теребил ремешок автомата. Не отрываясь, он следил за Шварцем и Адамсом, колдовавшими над проводами, и чувствовал, как по спине бежит противный холодок. Увидел, что инженер вынимает из кармана нож, а механик бережно высвобождает коричневый кабель из гущи проводов. Капитан зябко повел плечами…

Инженер стал на колени, поколебался и с силой рубанул коричневый кабель. Обрывок провода с мягким стуком упал на площадку.

Гейнц давил и давил на кнопку, навалившись всем телом. Он все еще не верил случившемуся: ни один прибор не показал старта ракет, синие стрелы на карте переливались все так же спокойно. Это было невероятно, и тем не менее, это было. Гейнц в ярости ударил по кнопке окровавленным кулаком.

И только когда совсем близко загрохотали шаги, когда в дверь ввалились люди, Гейнц окончательно понял: ракеты не взлетят! И сейчас ему пришла в голову простая мысль: ведь это кнопка только одного сектора! Есть же еще четыре!

Он бьет по стеклу и не дотягивается до кнопки. Кто-то хватает его за шею, за локти. Жесткие широкие ладони давят горло. Он хрипит, он вкладывает все силы, что-бы вырвать руку. Кажется, вся жизнь сосредоточилась на одном — нажать, во что бы то ни стало нажать красный выпуклый кружок…

Сильнейший удар отбросил его от пульта. И сразу огромный, как медведь, Александр Андреев навалился, подмял, прижал к полу. Гейнц устало закрыл глаза — дальнейшая борьба бесполезна.

— Жив… — шепнул О’Нейл, осторожно подхватывая под руки отяжелевшее тело Ульмана. — Затягивайте туже, надо кровь остановить…

Вместе с Хрищенко и Байковым Мартин бережно понес Курта к ступенькам, ведущим наверх.

А там, снаружи, слышался разноголосый шум, в который вплеталось ровное басовитое гудение. Андреев с хрустом расправил плечи. Немного постоял, прислушиваясь. Потом, брезгливо взглянув на Гейнца, молча направился к выходу. Первое, что он увидел, выйдя из подземного бункера, — это множество белых зонтиков, повисших над островом. Они стремительно опускались, и Андреев хорошо различал фигурки вооруженных людей.

Александр Михайлович, щурясь на солнце, смотрел на них и думал о том, как это хорошо, что все уже позади…

…В семь часов восемнадцать минут десант Организации Объединенных Наций ступил на землю республики Фрой.