Молодая продавщица даже не пыталась скрыть раздражения. Ну что это за покупатель? Одну куклу посмотрел, вторую, а теперь, видите ли, подавай ему ту, что на самой верхней полке. А потом повернется и уйдет, так ничего и не купив. У нее уже были такие.

Пожилой мужчина в добротных яловых сапогах и потертом ватнике, словно разгадав мысли девушки, доверительно ей сообщил:

— А ты не сердись, дочка. Будут и у тебя детки. Вот тогда ты поймешь, что такое куклу выбирать. Обещал я внучке куклу из района привезти. Самую лучшую, с закрывающимися глазами. Все магазины исходил, а куклы такой нет. Хочется выбрать какую ни на есть самую лучшую. Подай-ка, дочка, мне вон ту красавицу голубоглазую.

Продавщица подала куклу. Кукла понравилась покупателю. Льняные косы были заплетены голубыми ленточками, а большие голубые глаза смотрели на всех удивленно и радостно. Расплатившись, счастливый дед заторопился на автобусную станцию. Когда он пришел, его ожидало разочарование: всего за несколько минут перед этим ушел автобус, на котором он должен был ехать. Следующий отправлялся только через три часа. Напрасно его уговаривали подождать автобус. Амвросий Григорьевич решил по-своему: пошел пешком.

— Нам не впервой, — ответил, улыбнувшись, — пешком ходить. А там, смотришь, какая-нибудь попутная подберет.

Пройдя несколько километров, он начал жалеть о принятом решении. Ноги вязли в раскисшей глине, идти было очень неудобно, того и гляди упадешь. С каждым новым километром все труднее было вытаскивать из грязи уставшие ноги. А тут еще дождик снова заморосил. На беду и спрятаться негде — кругом поля. «И надо же было мне, старому пню, тащиться пешком», — ворчал про себя, прислушиваясь, как чавкают по грязи сапоги. А все почему? Не терпелось Аленке подарок показать. Увидеть, как восхищенно заблестят у внучки глазенки, как нетерпеливо протянет она свои маленькие ручки: деда, дай.

Вспомнив внучку, Григорий Амвросиевич растрогался. На душе как-то легче стало.

За спиной натужно затянул свою песню мотор. Старик обернулся. По дороге мчался грузовик. Из-под колес в обе стороны отлетали снопы брызг и грязи. Машину бросало из одной колеи в другую.

— Слава богу, попутная.

Рука потянулась вверх: подвези, сынок.

Машина мчалась, не снижая скорости. «Что он, шальной?» — мелькнула мысль. И в это время борт поравнявшегося грузовика неожиданно метнулся в сторону Амвросия Григорьевича. Он почувствовал резкий удар и упал на землю. Кукла выпала из рук и очутилась в канаве. Синевато-белые волосы испачкались в грязи, и только большие голубые глаза удивленно смотрели в небо. Падал густой безразличный дождь...

Дождь... Он пробивался сквозь брезентовую крышу милицейского газика и крупными каплями падал мне на колено. Я не мог отодвинуть ногу в сторону: в машине было очень тесно. На переднем сиденье, рядом с шофером, сидел следователь. На заднем теснились судмедэксперт, автоинспектор Гаевой и я — практикант следователя.

Осмотр проводили под мелким дождем. Прежде чем перестать, он успел основательно обработать следы, так что ни о каких отпечатках не могло быть и речи. Единственное, что осталось на раскисшей глине, — это след торможения автомашины, когда ее заносило влево. Пристроившись на сиденье и разложив на коленях планшет, я записывал со слов следователя данные об осмотре места происшествия. Мелкие капельки попадали на бумагу, отчего она расползалась под карандашом, а буквы становились размазанными. Мне уже второй раз приходилось начинать новый листок сначала.

— ГАЗ-51, — сообщил, не обращаясь ни к кому конкретно, автоинспектор.

— Вы в этом уверены? — В глубине души я был возмущен: как можно наугад определять марку автомашины?

— Если сомневаетесь, можно проверить.

Гаевой достал из чемодана металлическую рулетку и, наклонившись над колеей, замерил расстояние между колесами автомобиля. Потом подошел ко мне и, вытащив справочник, открыл его:

— Смотрите: ГАЗ-51, ширина колеи.

Цифры, указанные в справочнике, совпадали с теми, которые были при замере.

Пока мы проводили осмотр места происшествия, из ближнего села приехала автомашина. Труп погрузили и отправили на судебно-медицинскую экспертизу. Мы поехали в сельсовет.

Там нас уже ожидал участковый уполномоченный. Он успел разыскать двух колхозников, которые могли сообщить некоторые полезные сведения. Первым в комнату вошел подтянутый мужчина в шинели без погон, которая ладно сидела на нем.

— Я днем был дома, во дворе по хозяйству занимался. Смотрю, мчится по улице машина, груженная кирпичом. Я еще подумал: куда, дурак, гонит, так и в кювет недолго вскочить. Что успел заметить, спрашиваете? Машина ГАЗ-51, груженная доверху кирпичом. Кто сидел за рулем, не обратил внимания. Номер? Нет, не помню. За что же спасибо? Рассказал, что знал.

Вторым давал показания молодой паренек. Он очень смущался, поэтому путался и начинал рассказывать все сначала. В конце концов удалось привести его путаную речь в более или менее логичный рассказ.

Он на тракторе вывозил в поле удобрения. На обратном пути, когда до дороги оставалось метров триста, увидел, как машина догнала старика. Старик остановился и поднял руку. Шофер не снизил скорости. Когда машина поравнялась с пешеходом, ее резко занесло в сторону. Ударом кузова старик был сбит. Шофер открыл дверцу и, не сходя с подножки, оглянулся. Потом махнул рукой, сел в кабину и уехал. Когда трактор выбрался на дорогу, машина уже была далеко.

Виктор — так звали тракториста — успел заметить номер. Правда, он его не записал, не на чем было. Теперь он помнит только одну цифру: четверку. Когда он слез с трактора и наклонился над стариком, тот был уже мертв. Тогда Виктор поехал в село и из сельсовета позвонил в милицию. Больше он ничего сообщить не мог.

Следователь прочитал ему протокол допроса, дал подписать, и только Виктор хотел уйти, как в дверь постучали. Оказывается, возвратился тот, первый, в шинели.

— Знаете, я вспомнил номер, — сказал он. — Не весь, правда, но одну цифру. Всю дорогу думал об этом и уже возле самого дома вспомнил. Последняя цифра у него в номере была...

С волнением я ожидал, какую назовет он цифру. Ведь уже одну цифру нам сообщил Виктор. Теперь у нас будут две цифры из четырех... Последняя цифра в номере была четверка.

Опять четверка? Но Юрий Васильевич не показывал, что удивлен или очень обрадован. Он спокойно записал дополнительные показания, задал еще пару вопросов и отпустил свидетеля.

Гаевой на колхозной автомашине уехал по трассе искать машину с четверкой в номере, а мы вернулись в райотдел. Я никак не мог привыкнуть к спокойствию Юрия Васильевича. Случилось тяжкое преступление. Убит человек. Мне казалось, нужно принимать срочные меры, нужно что-то делать. Я, правда, не знал, что именно я делал бы на месте следователя, но во всяком случае не сидел бы спокойно в кабинете и рассматривал узоры на занавеске. Об этом, правда, в более вежливой форме, я сказал Юрию Васильевичу. Он даже не рассердился.

— Бесцельная возня делу не поможет. Мы сделали все, что возможно на первом этапе. Допросили всех известных пока нам свидетелей, направили на исследование труп, Гаевой уехал по трассе, и если преступник не скрылся далеко, то — можешь не сомневаться — он обязательно его разыщет.

Прошло несколько дней. Были проверены все автохозяйства в нашем районе, допрошено несколько десятков человек, но никаких новых сведений в деле не прибавилось. Уж очень неудачно сложились обстоятельства. Человек был сбит на дороге, по которой каждый день проезжали сотни автомашин. В довершение всего дождь полностью уничтожил следы.

Я был очень поражен, когда начальник райотдела вызвал Юрия Васильевича для доклада и, выслушав его соображения, начал отчитывать, словно именно он был виноват, что на месте происшествия не осталось никаких следов.

— Я согласен с вами, что дело сложное, — продолжал начальник, — но на то ведь вы и следователь, чтобы раскрыть его. Погиб человек. Мы обязаны найти виновника и привлечь его к ответственности. Идите, и чтоб завтра к обеду у меня на столе был детальный план дальнейших действий.

Я ожидал, что Юрий Васильевич начнет оправдываться, расскажет, сколько нами сделано за это короткое время. Но он только буркнул «ладно» и вышел из комнаты. У себя в кабинете он положил дело на стол и, усевшись в кресло, стал насвистывать какой-то веселый мотивчик.

— Ваши предложения, Аркадий? — спросил он как раз в тот момент, когда я хотел выразить ему свое сочувствие и откровенно заявить, что считаю начальника абсолютно неправым.

— Мои? — Я растерялся. — Какие могут быть еще предложения? По-моему, все, что можно, мы уже сделали.

— В таком случае, если я вас правильно понял, коллега, — Юрий Васильевич говорил с нескрываемой иронией, — вы предлагаете сидеть и ждать, когда преступник сам явится к нам? Если даже допустить на минуточку, что я согласен с вашим предложением, то остается еще наш уважаемый начальник, который, как вы сами могли убедиться, придерживается совершенно противоположного мнения. Он требует, чтобы дело было раскрыто, и как можно скорее. Нужно отдать справедливость, его требования вполне законны и ничего сверхъестественного в себе не содержат. Мы должны найти этого нахала, — окончил следователь совершенно серьезно.

— Но как?

— А вот как, этого я пока и сам еще не знаю. Но в том, что мы еще не все сделали, можете не сомневаться. Послушайте, Аркадий, а ведь мы, пожалуй, действительно можем это сделать. Как вы думаете, а?

— Но ведь вы не говорите, что именно мы можем сделать, Юрий Васильевич. Как же я могу...

— Да, да, вы правы, вы совершенно правы. Только дайте собраться с мыслями. А теперь слушайте...

...На следующий день Гаевой был послан в автоинспекцию области. Ему поручили выписать в картотеке адреса всех автомашин марки ГАЗ-51, у которых в номерах имеется цифра 4. Тем временем мы составили письмо всем руководителям автохозяйств, в котором просили направить нам копии путевых листов за 22, 23 и 24 сентября. Вместо адреса и номера машины был сделан прочерк. Эти данные должен был привезти нам Гаевой.

Начальнику наша идея понравилась.

— Вот видите, подумали и нашли выход. Только вот что меня смущает: почему вы решили, что машина должна быть обязательно в нашей области?

— Машина была загружена обыкновенным красным кирпичом. Кирпичные заводы есть в каждой области. Вряд ли кто будет гонять машину в другую область из-за тысячи штук кирпича. Так что процентов на девяносто это наша машина.

— Что ж, логично. Ну, а если это был левый рейс? Значит, в путевке он не будет отражен.

— Я об этом тоже думал. Машина не из нашего района, это уже проверено. Ближайший кирпичный завод в Ирпене. Значит, водителю, если бы он захотел провернуть левый рейс, пришлось бы составить фиктивную путевку или везти кирпич попутно. Тут мы ничего сделать не можем, нужно проверить.

— Во всяком случае, попробуйте. Я думаю, это даст положительный результат.

Гаевой вернулся через два дня. Автомашин ГАЗ-51 с четверкой в номере оказалось в области шестьсот восемьдесят одна.

— Юрий Васильевич, значит, мы будем писать шестьсот восемьдесят один запрос?

— Нет, Аркадий, немножко меньше. Во-первых, отнимите машины, которые есть в нашем районе: ведь мы их уже проверили. Во-вторых, в крупные гаражи, где по нескольку машин с четверками в номере, мы будем посылать только один запрос.

Несколько дней мы ожидали ответов. И вот появился первый:

Я был разочарован. Юрий Васильевич спокойно поставил в списке против этого номера красным карандашом галочку, а ответ положил в пустую папку.

— А вы думали, Аркадий, что так, сразу, первое письмо и раскроет нам тайну? Нет, так почти не бывает.

Я понимаю Юрия Васильевича. И все же разочарован. Вместо погони за убийцей, вместо обысков и допросов, очных ставок я сижу и распечатываю конверты, которых поступает с каждым днем все больше и больше. Читаю ответы и отмечаю галочкой очередные номера. Потом показываю письма Юрию Васильевичу, и мы вместе решаем, следует ли вызвать на допрос шофера или просто положить копию путевки в толстую папку.

— Как в бухгалтерии.

— А между прочим, коллега, — Юрий Васильевич всегда употреблял это выражение, когда хотел поддеть меня, — следователь в первую очередь должен быть хорошим бухгалтером.

Я молчу. У меня на этот счет свое мнение. Снова берусь за конверты. О чем только нам не сообщают. Машина с номером 43-32 оказывается катафалком, а 14-48 давно переделана в спецавтомобиль для заводки моторов. Уж очень нелепо выглядит тот факт, что мы проверяем такие машины, но...

Машина ГАЗ-51 номер 84-11 следовала 23 сентября по маршруту Ирпень — село Новая Басань. В графе «груз» указано — «кирпич». Она? Слишком просто пришло то, что мы ожидали с таким нетерпением. Теперь уже я, подражая Юрию Васильевичу, спокойно говорю:

— Ну, эта наверняка окажется не той машиной, которая нам нужна.

— Что ж, посмотрим, посмотрим, — напевает тот, выписывая повестку водителю.

В день, когда водитель Павлюк должен был явиться для объяснения, наш начальник дважды заходил к нам в кабинет, разумеется, по делу. И всякий раз, между прочим, спрашивал:

— Что, не приходил еще?

— Нет, пока не видно.

— Придет ли вообще?

— Придет. Если он не появится, то тем самым навлечет на себя подозрение. Поэтому в любом случае он придет: и если виноват, и если не виноват.

Стоило Павлюку появиться в нашем кабинете, как уже сразу, после первых нескольких фраз, выяснилось, что он не тот, кто нам нужен. В кабине с ним ехал молодцеватый майор, который добирался в село к своей матери, а в кузове на кирпиче сидели грузчики. Для соблюдения формальности мы вызвали всех троих, хотя никакой надобности перепроверять показания Павлюка не было. Пришлось извиняться.

— Ничего, товарищи. Только, можете не сомневаться, если бы что-нибудь случилось с нами по дороге, то я бы давно уже сообщил об этом сам. Ведь я коммунист, — сказал на прощание майор.

Снова пошла ответы, которые мы складывали в папку. Уже против большинства номеров стояли красные галочки, а нужной машины мы пока не нашли. Среди недели нас вызвал начальник:

— Можете познакомиться. Это результат вашей работы.

Он протянул нам три листка, вырванные из школьной тетрадки, густо исписанные мелким почерком с двух сторон. Это была жалоба на Юрия Васильевича, а значит, и на меня.

Родственники погибшего писали прокурору области и требовали наказать следователя, поскольку, по их мнению, он ведет следствие неправильно, укрывает виновного.

— Конечно, они сгустили краски, — продолжал начальник. — Хотя их чувства можно понять: погиб отец, брат. Ответ им я напишу сам. Но вы все-таки учтите: слишком долго мы ищем эту машину.

Когда мы вернулись в кабинет, я сказал:

— Юрий Васильевич, ну почему нас снова ругают? За что? Мы сделали все, что могли. Нужно ждать, когда придут последние путевые листы. И, в конце концов, бывают же преступления, которые невозможно раскрыть?

— Такой роскоши, Аркадий, мы себе позволить не можем. И ожидать мы тоже не имеем права. Наше дело наступать и наступать. Иначе — проигрыш. Почему, собственно говоря, мы должны ждать, когда придут все ответы? Я вчера окончил обвинительное заключение по цементному заводу и теперь более-менее свободен. Выбирайте автохозяйства, где больше всего «наших» машин, и завтра же мы туда с вами поедем.

В первой автоколонне, куда мы приехали на следующий день, нас постигла неудача. Учетчица заболела, а все путевые листы за прошлый месяц были закрыты у нее в шкафу. Пришлось заглянуть в соседнюю автоколонну. Автопарк № 14 занимался централизованными перевозками. Он насчитывал несколько сот грузовых автомобилей. Нам вместе с работниками конторы пришлось провозиться почти весь день, пока удалось выбрать путевые листы необходимых нам машин.

— Юрий Васильевич, смотрите, здесь указано...

— Спокойно, Аркадий. Прежде всего — выдержка. Дайте-ка сюда путевой лист, что вы там нашли?

В путевках автомашин КХА 41-42, 41-43, 41-44, 41-45, 41-46 было указано, что они 23 сентября перевозили кирпич из Ирпеня в село Новая Басань. Следовательно, все они ехали по дороге, на которой был обнаружен труп старика. Мы изъяли эти путевые листы и попросили заведующего гаражом передать шоферам, чтобы завтра утром они явились к нам для беседы.

Утром, не успели мы еще толком разложить свои бумаги, как в дверь кабинета осторожно постучались.

— Войдите.

В комнату вошел молодой парень лет двадцати пяти. Жесткие волосы, несмотря на то, что хозяин немало потратил времени, чтобы привести их в порядок, торчали во все стороны. Руки нервно теребили фуражку. Парень попросил разрешения сесть. Даже от меня не укрылось, что он волнуется.

— Ваша фамилия?

— Барков Анатолий. Машина 41-43.

— Где вы были 23 числа прошлого месяца?

— 23-го? Возил кирпич. С утра, значит, поехал на Ирпенский кирпичный завод. Там нагрузился и около 11 часов двинул на Новую Басань. Ехал через Гоголево. Привез кирпич в Новую. Разгрузился и к вечеру вернулся в гараж.

— Когда вы проезжали через Гоголево?

— Примерно часа в четыре — половине пятого.

— Это почему же так поздно? От Ирпеня до Гоголева максимум полтора часа езды. Вы можете объяснить это?

— Могу. У меня колесо спустило. Пока перемонтировал, пока поставил, вот время и прошло. Машина груженая.

— Вы встречали кого-нибудь по дороге после Гоголева?

— Нет, не встречал.

— Ну понятно, ведь у вас же скат спустил.

— Что вы, товарищ следователь, ко мне с этим скатом прицепились? — не выдержал Барков. — Что я, виноват, что он, проклятый, спустил? А если не верите мне, спросите у ребят.

— У каких ребят?

— Из колонны. Мы же все вместе ехали.

— Как вместе?

— Ну так. Я, Головин, значит, Саша, Иван Митрофанович и Кленков Володя.

— Почему вы сразу не сказали, что все вместе ехали?

— Вы меня об этом не спрашивали.

— Что ж, вы, пожалуй, правы. Значит, вы выехали с завода все вместе?

— Нет, не все. Лазебник раньше уехал.

— А какая у него машина?

— Газон, как у меня, 44-й.

— Ты хочешь сказать, 41-44?

— Ну да.

После беседы с Барковым мы вызвали Лазебника. В отличие от предыдущего свидетеля, он не волновался. Небольшой, плотненький, с довольно широкой лысиной, он держался спокойно, с достоинством. Как всякий солидный человек, отвечал спокойно, на все у него были готовы объяснения. Почему уехал, не дождавшись других? Пожалуйста. Он передовик производства, план выполняет на 130 процентов. А почему выполняет? Потому, что время бережет. Ехал на Новую Басань как обычно. Что значит — как обычно? Это значит, что ехал через Старые Пески. Почему через Пески, а не через Гоголево? Так это ж очень просто — дорога лучше, да и ближе вроде бы.

И все-таки в самом конце допроса Лазебник не выдержал своего спокойного тона. Когда наступила небольшая пауза, он встал и, бросив: «Ну, я пошел», торопливо направился к двери. По тому, как он старался поскорее избавиться от нашего общества, по тому, что забыл отметить повестку, мы почувствовали, что не так уж Лазебник спокоен, как хотел бы показать.

— Куда вы так торопитесь?

— Да ведь работа ждет.

— Ничего, вам придется несколько задержаться у нас.

После этой фразы Лазебник не скрывал больше своего раздражения и зло начал говорить о тех, кто отрывает занятых людей от дела и занимается не тем, чем надо. Пока я выслушивал сентенции возмущенного Лазебника, Юрий Васильевич успел сходить к начальнику и вернуться. Пригласив Лазебника и понятых, которые уже ожидали в коридоре, мы сели в машину и выехали в Новую Басань.

Дождей последнее время не было. Наш газик бойко пылил по проселочной дороге. Из Новой Басани мы направились в Ирпень по дороге через Гоголево. Когда автомашина уткнулась в ворота завода, спидометр показал, что мы проехали от Новой Басани 146 километров. Возвращались в Новую Басань через Старые Пески. По дороге, которую указал нам Лазебник. Когда проехали половину пути, стало ясно, что такой маршрут гораздо длиннее, не говоря уже о качестве дороги. Нам то и дело приходилось хвататься за края сидений, чтобы не удариться головой о крышу автомашины. В Новой Басани остановились прямо возле стройки, где сгружался кирпич. Все вышли размять затекшие от долгого сидения ноги. Лазебник упрямо молчал. Да и что ему оставалось говорить? Обратный путь оказался на 27 километров длиннее. На вопрос Юрия Васильевича, чем он это может объяснить, коротко ответил:

— Значит, ошибался.

Мы вернулись в райотдел. Пока Лазебник ожидал в коридоре, в кабинете начальника отдела решалась его судьба. Юрий Васильевич настаивал на немедленном аресте. Начальник возражал:

— То, что он ехал по дороге, которая оказалась длиннее и хуже, и то, что он обманул следователя, еще не доказывает его виновности.

Юрий Васильевич стоял на своем. К этому времени нам ответили все организации. Картина складывалась такая, что, кроме машины Лазебника и тех, которые ехали все вместе по дороге через Гоголево, ни одна машина с кирпичом не проезжала. Что касается Лазебника, то совпадали и время и груз. Юрий Васильевич обещал в течение двух дней представить более веские доказательства, но настаивал на том, чтобы ни в коем случае не отпускать Лазебника. В конце концов он уговорил начальника, и они пошли к прокурору. От прокурора Юрий Васильевич вернулся с санкцией на арест.

Узнав об этом, Лазебник зло сказал:

— Все равно не докажете, придется выпустить.

Эта фраза убедила меня в виновности Лазебника. Но для суда одной убежденности мало. Требуются веские доказательства.

Расчет Юрия Васильевича был прост. Не может быть, рассуждал он, чтобы никто не видел машину Лазебника в этот день во время следования из Гоголева в Новую Басань. Нужно только найти этого человека. Но как это сделать в самый короткий срок? Я предложил объявить по местному радио. Эта идея понравилась моему учителю.

В течение дня по району несколько раз передали сообщение о том, что 23 сентября на дороге возле села Гоголево автомашина ГАЗ-51, груженная кирпичом, сбила человека. Всех, кто мог сообщить какие-либо данные о машине и ее водителе, просили явиться к следователю.

После объявления прошел день. Но никто к нам не пришел, и никаких данных о водителе автомашины нам не принесли. Кажется, моя затея не удалась.

Через день позвонил прокурор района и попросил Юрия Васильевича зайти к нему с делом. Два дня прошло, и он хотел знать, какие собраны доказательства виновности Лазебника.

И вот именно в тот момент, когда Юрий Васильевич собрался уже идти к прокурору без веских доказательств, в кабинет зашла женщина в темно-сером полупальто.

— Извините, товарищ следователь. Я очень тороплюсь. У меня дочь заболела, я ее в больницу привезла. Я к вам по объявлению, что по радио передавали.

— Вам что-нибудь известно?

— Не знаю, тот это или не тот, только подвозил меня один шофер от хутора Красиловки.

— Где вы сели к нему?

— На развилке, как ехать с Гоголева на Новую Басань. Дождь как раз шел. Смотрю, по дороге с Гоголева машина едет. Я и попросила подвезти. Остановился. Только странный какой-то шофер. Они все, шофера, болтуны страсть какие, любят поговорить в дороге. А этот молчал. Даже отвечать не хотел. Только курил все. А деньги дала, не посмотрел, сколько, махнул рукой и уехал. Было это перед обедом.

— Как выглядел водитель, не могли бы вы его узнать?

— А почему же нет? Узнала бы. Он толстенький и лысый.

Когда ей в числе других показали Лазебника, она сразу опознала его.

Первое время Лазебник отрицал свою вину, но потом признался. Когда дело было окончено, показания свидетелей и обвиняемого были подтверждены другими фактами, Лазебника познакомили с материалами следствия. Подписав протокол об окончании следствия, он спросил у Юрия Васильевича:

— Скажите, как вы узнали, что старика сбил я? Ведь меня никто не видел на дороге. Вам все было известно, да?

— Ну конечно, — усмехнулся Юрий Васильевич. — С первого дня мы уже знали, что в номере вашей автомашины обязательно окажется четверка.

«Подожду до четверти девятого и уйду», — решил Игорь. Обычно такая медлительная, стрелка больших электрических часов двумя стремительными прыжками покрыла пятиминутное расстояние и остановилась у цифры 3.

«Раз сказал, надо уходить», — убеждал юноша сам себя и тут же находил оправдание своему поведению. Он намечал новые сроки, сам отлично понимая, что будет ожидать Алису до тех пор, пока не исчезнет последняя надежда.

«Пять троллейбусов — и конец», — решил парень.

Неудачи не ходят в одиночку. Казалось, все ополчилось против Игоря. Какое хамство! На площади Калинина очереди пассажиров всегда соперничают между собой — какая из них длиннее. А сейчас яркие нарядные машины с завидной торопливостью выскальзывали из-за угла.

Прямо против остановки улицу переходил толстый паренек в зеленом плаще. Только его еще не хватало! Теперь весь двор будет информирован, что Игорь кого-то ожидал. Хорошо, хоть увидел одного.

Славка подошел к нему и выпалил:

— Можешь не ждать, она не придет!

— Чеши, малый!

— Сам видел, на «Победе» какой-то очкарик увез.

— Честно?

— Говорю, сам видел! На твоем месте я б ей дал.

— Хромай отсюда, пока еще не дал, — не выдержал Игорь, наградив Славку ощутительным подзатыльником.

Во дворе «забивали» козла. Под могучими ударами столик стонал, шатался и еще глубже зарывался в землю.

— Грустишь, сосед? — выплыл из темноты мужчина лет тридцати, недавно поселившийся на одном этаже с Нестроевыми. — Плюнь ты на нее. У меня кореш есть. Свою «Волгу» имеет. По сменам работает. Как будет на второй, возьмем лимузин, подкатим к дому — сама прибежит.

«Славкина работа! Ну, подожди, толстяк! Я тебя научу держать язык за зубами», — разозлился Игорь. Он старался казаться спокойным. Только руки, не находя себе места, раскрывали и закрывали бесчисленные молнии серой кожаной курточки. Чтобы не выдать себя, Игорь согласился:

— Можно и покататься.

До начала работы оставалось всего полчаса. Но доцент сельскохозяйственного института Иван Васильевич Навроцкий не торопился. Он не спеша допил чай, тщательно расчесал перед зеркалом свои реденькие волосы, потом самодовольно оглядел себя и, оставшись удовлетворенным результатами осмотра, вышел из комнаты. По пути он успел выполнить традиционный ритуал: осведомиться о здоровье дочери и запечатлеть поцелуй на щеке своей чопорной супруги.

В хорошем настроении Иван Васильевич направился к гаражу, где его ожидала новенькая, недавно купленная «Волга». Да и как было не радоваться! Какую бы цель ни поставил Навроцкий перед собой, он достигал ее. Он хотел быть хорошо устроенным в жизни? Пожалуйста. У него интересная, хорошо оплачиваемая работа. В семье Навроцкого царили мир и взаимное уважение, жена просто боготворит его. Наконец, дочь Люда после окончания института осталась работать в Киеве. А недавно сбылась заветная мечта Ивана Васильевича — он купил «Волгу».

Сколько радости и тревоги было в семье! Да, да. Именно тревоги. Днем волновались, что любопытные мальчишки испортят блестящую поверхность автомашины или открутят какую-нибудь деталь, или, не дай боже, разобьют мячом стекло. А ночью члены семьи по очереди, как на посту, сидели у окна, караулили, чтобы никто не украл семейное сокровище. Дежурства продолжались до тех пор, пока Навроцкий не купил гараж у одного из жильцов, получившего квартиру в новом доме. Так что и последняя проблема была решена успешно.

Когда Иван Васильевич подошел к гаражу, он с испугом заметил, что большого зеленого замка, которым запирался гараж, на месте нет. Еще не веря обрушившемуся на него горю, Навроцкий дрожащей рукой распахнул дверь и охнул. В гараже машины не было...

Через два дня голубая «Волга» была разыскана. Она мирно стояла на улице Дмитриевской, прижавшись к одному из домов. Обрадованный доцент на розыске преступников не настаивал. В отделении милиции тоже большого значения делу не придали. Наверное, захотелось ребятам покататься на автомашине. Конечно, если рассуждать формально, преступление налицо. Но не сажать же за это ребят в тюрьму! А раз не сажать, то и возиться, разыскивать их нет никакого смысла...

Однако через неделю неизвестные «любители кататься» угнали грузовую автомашину ГАЗ-51, принадлежащую местному отделению «Интуриста». Водитель заехал к себе домой пообедать, а когда вышел на улицу, машины уже не было. В этот раз на машине разъезжали, пока хватило бензина. Потом сняли запасное колесо, забрали все инструменты, водительские права, а машину бросили в проходном дворе. Кроме того, в машине расплавился радиатор.

Надо было разыскать преступников. Расследование поручили мне, самому молодому следователю.

Ознакомившись с несколькими наспех написанными и небрежно сложенными в папку листками, которые на официальном языке громко именовались «делом», я недовольно покачал головой: сведений и данных для розыска преступников было чрезвычайно мало.

Машину доцента и гараж своевременно не осмотрели, считая инцидент исчерпанным. На грузовике «Интуриста» никаких следов обнаружить не удалось. Положение мое было, мягко выражаясь, не блестящим. В огромном городе с миллионным населением предстояло найти человека, а может быть, и нескольких человек, которые занимались угоном автомобилей. Опасность была не только в том, что машинам причинялся вред. На них могли совершать более серьезные преступления. Острой бритвой я затачивал один за другим карандаши, словно это нехитрое занятие доставляло мне удовольствие, а из головы не выходила одна и та же мысль: «С чего начать?»

Через три дня мне позвонил оперуполномоченный уголовного розыска Николай Лыгачев:

— Привет, Аркадий Владимирович! Только что сообщили: на Тургеневской этой ночью пытались угнать из гаража «Победу». Не имеешь желания поехать посмотреть? Может быть, это твои «подшефные» развлекаются? Я сейчас выезжаю, могу тебя захватить с собой.

— Спасибо, что сообщил, Коля. Сейчас иду, только сейф закрою.

Осмотр показал, что преступники с помощью куска водопроводной трубы сорвали замок на двери гаража и выкатили «Победу» на улицу. Труба валялась здесь же, неподалеку от дверей. Больше ничего возле гаража найти не удалось. Машину не угнали, так как не смогли завести мотор.

После осмотра гаража и машины я побеседовал со свидетелями, которых к этому времени успел разыскать Лыгачев.

Сторож промтоварного магазина Ракитин рассказал, что он видел, как примерно в двенадцать часов ночи из двора дома номер тридцать пять трое парней выкатили «Победу». Некоторое время они толкали ее, пытаясь завести, а потом бросили и ушли. Ракитин, человек пожилой, не смог рассмотреть этих людей, а может быть, просто не хотел рассказывать.

Более интересные сведения сообщил Грабарь, рабочий, проживающий в одном доме с Хворостцом, владельцем «Победы». Возвращаясь домой, он видел, как неизвестные толкали машину. Заметив Грабаря, они бросили ее и пошли ему навстречу. Двоих он не успел рассмотреть, так как они остались в тени забора, а вот третьего запомнил и утверждал, что при случае смог бы его узнать. Это был светловолосый парень лет двадцати, одетый в черные брюки и серую курточку с молниями.

Я дал задание разыскать светловолосого парня, рассказал о его приметах и местах, где он может появиться.

Алиса злилась на себя. Уже третью неделю Игорь не разговаривает с ней. Сначала Алиса думала, что все пройдет. Игорь добрый и слабохарактерный. Стоило ей надуться, как он всегда шел на мировую. Но теперь его не узнать. И зачем она тогда согласилась поехать кататься? Светка уговорила. А если говорить честно, хотелось похвастать перед подругой. Ждет? Пусть, мол, ждет. Все равно завтра будет за мной бегать. Но получилось по-другому. Игорь даже во дворе больше не показывается. Друзья с машинами появились, заезжают за ним.

Алиса решила сегодня же поговорить с ним. Раз виновата, значит, надо извиниться.

Автомобильный сигнал заставил ее вздрогнуть. За спиной раздался дружный смех. Смеялись в «Волге», которая неслышно подкатила к дому. Алиса возмущенно поджала губы и отошла в тень деревьев.

Нахалы! Особенно ее раздражала девчонка, развалившаяся на заднем сиденье машины. Она курила сигарету и высокомерно оглядывала прохожих. В воротах дома появился Игорь. Он на ходу натягивал пиджак.

— Хелоу, бой! — вылезая из машины, сказал неряшливый тип. — Сегодня твоя очередь сидеть за рулем.

— А может, ты сам сядешь? Мне что-то не хочется, — ломался Игорь.

— Так нечестно, старик. Сегодня ты вкалываешь, завтра — я.

— Ладно, — небрежно согласился Игорь.

Он заметил Алису. Вся эта комедия была затеяна для нее. «Пусть теперь жалеет», — зло радовался Игорь, которому не терпелось сесть за руль. Его только недавно научили водить автомашину.

Громко, чтобы слышала Алиса, Игорь спросил:

— Куда поедем? В «Москву» или «Метро»?

— В «Москву», котик, — пискнула девица.

В 12 часов ночи водителя такси Добровольского остановили три человека. Заглянув в окно дверцы, один из них попросил подвезти их к заводу. Два других, пытаясь закурить на ветру, негромко разговаривали и изредка ругались. Закурить так и не удалось. Добровольский немного поколебался и согласился.

Когда проезжали по улице Кулибина, сидевший рядом с водителем мужчина попросил остановить машину и начал готовить деньги, чтобы расплатиться за проезд. В этот момент второй ударил Добровольского по голове чем-то тяжелым. Шофер потерял сознание. Первый торопливо обшарил карманы его пиджака. Самый молодой, молча забившийся в угол заднего сиденья, пытался было что-то сказать, но его грубо оборвали:

— Заткнись!

Забрав выручку за смену, преступники выбросили из машины Добровольского, а сами уехали.

Очнулся Добровольский в траве под забором. Собравшись с силами, стал звать на помощь. Но его никто не слышал. Идти он не мог. При попытке подняться голова кружилась, начинало тошнить. Только через час случайный прохожий, заметив лежавшего человека, вызвал скорую помощь. Оттуда сообщили в милицию.

Машину Добровольского обнаружили утром разбитой. Разъезжая ночью, преступники налетели на столб. Покидая машину, они вывинтили часы и унесли их с собой. Видно было, что грабители обнаглели, считая себя неуловимыми. Но кольцо вокруг них сжималось все туже.

Приметы преступников, сообщенные Добровольским, были розданы работникам милиции и дружинникам. Стоянки такси и возможные районы появления находились под постоянным наблюдением.

Я запросил соседние районы города, не было ли у них подобных происшествий. Мне сообщили, что ребята из пионерского лагеря «Орленок», расположенного в лесу за Святошино, во время прогулки обнаружили брошенную в зарослях кустарника «Волгу». Она была покрыта пылью, на которой короткий летний дождь нарисовал свои безобидные узоры. Можно было предположить, что машина стоит здесь уже несколько дней. Во всяком случае, с последнего дождя. О своей находке ребята сообщили в милицию.

Вместе с работником уголовного розыска я тщательно осмотрел «Волгу». На полуспущенном стекле задней левой дверцы удалось обнаружить отпечатки пальцев. Доказательство, которое, как известно, так любят следователи и судьи. Правда, еще не был известен преступник, не было подозреваемого, у которого можно было бы проверить отпечатки пальцев. Но почему-то мне верилось, что пройдет еще несколько дней, ну, пусть неделя, две, и претендент на эту «должность» появится. Поэтому следы на дверце аккуратно сняли, была осмотрена вся земля вокруг машины. Но больше ничего не нашли.

В этом происшествии была одна любопытная деталь. Прошло больше недели, как угнали машину, а владелец «Волги» ЯЯ 10-12 о краже автомашины никому не сообщал и с просьбой о розыске не обращался. Пришлось нерадивого хозяина разыскать с помощью автоинспекции и вызвать к себе повесткой.

Немного ранее назначенного в повестке срока в дверь тихонько постучали. Я поднял голову. После второго стука в дверь вошла сухонькая, аккуратная старушка. Посмотрев на меня, она минуту помолчала, а потом, не называя своей фамилии и не ожидая приглашения, опустилась на стул. Отдышавшись, старушка заговорила. Она является соседкой гражданина Ворупаева и видела (разумеется, совершенно случайно) повестку с вызовом его к следователю. Поэтому она считает, что следователь поступил правильно. Только нужно было это сделать еще раньше. Ведь — только подумать! — все соседи знают, что «Волга» принадлежит не Ворупаеву, а какому-то жулику. Знают и молчат. Не хотят связываться. А ведь известно, что у Ворупаева никогда и денег таких не было, чтобы приобрести машину. Это только по документам она записана на него.

Я внимательно выслушал словоохотливую старушку и подробно записал ее показания.

После этого сообщения все становилось на свои места. Ворупаев, естественно, не мог знать о пропаже «Волги», а истинному владельцу не было смысла заявлять в милицию. Коль скоро он зарегистрировал свою машину на подставное лицо, он не хотел, чтобы в милиции знали об этом.

Явившись по повестке, Ворупаев не имел представления, по какому вопросу его вызвали. Когда его спросили, где находится автомашина, он ответил, что дал ее на время своему знакомому. Адрес знакомого он забыл, но уверен, что с машиной все в порядке, хотя в настоящее время и не знает, где она находится.

Объяснение было явно смехотворным. Человек отдал почти неизвестному свою машину и, несмотря на это, совершенно не интересуется ее судьбой. Как ни изворачивался Ворупаев, сколько ни вытирал он грязным платком обильно выступавший на висках пот, ему пришлось назвать фамилию своего товарища и вспомнить его адрес.

Истинным хозяином машины оказался скромный товаровед с оптовой базы. Откуда у него появились такие деньги, он объяснял очень туманно. Однако это не касалось дела об угоне автомобилей, а скорее вызывало необходимость завести дело о хищении товаров с оптовой базы.

Меня заинтересовали два момента. Во-первых, из «Волги» преступники похитили пиджак, шляпу и тридцать рублей денег. Во-вторых, проживал товаровед... по улице Дмитриевской, 41. Интерес к этой улице возрос после того, как однажды вечером ко мне зашел водитель из «Интуриста» и рассказал, что по почте ему прислали водительские права.

Осмотреть конверт и убедиться, что письмо отправлено из 18-го отделения связи, находившегося на Дмитриевской, большого труда и умения не требовало. Сомнений не было: искать нужно на Дмитриевской и прилегающих улицах.

На следующий день я доложил начальнику райотдела свой план. Его утвердили. Теперь в заданном районе каждую ночь патрулировали дружинники вместе с работниками милиции.

Было два часа ночи. Старшина Харченко и студент университета Василий Сидорко не спеша шли по улице Павловской. Они внимательно осматривали каждый подъезд, вслушивались в каждый шорох. В каждом встречном Сидорко старался разглядеть черты преступника, о котором говорили на инструктаже. Ему казалось, что именно он должен задержать парня в серой куртке.

Старшина не мешал ему. Много лет прошло с того дня, когда он, тогда еще только окончивший службу молодой сержант, получил первое самостоятельное задание. Ему тогда тоже в каждом звуке чудились шаги человека, а в каждом ночном прохожем он усматривал подозрительную личность. И только с годами пришли опыт и выдержка. Он научился узнавать преступников по неуверенной походке, по тревожно брошенному взгляду или чрезмерной наглости.

Поэтому Харченко понимал паренька. А тот так внимательно, напряженно всматривался, что не сразу. заметил, как их обогнала «Волга». Проехав метров пятьсот, она остановилась. Из машины вышел мужчина с чемоданом и скрылся в парадном многоэтажного дома. Патрулю это показалось подозрительным. Но когда они подбежали к дому, «Волга», ехидно подмигнув красными огоньками стоп-сигнала, укатила. Старшина успел запомнить номер машины — ЯЯ 22-23. Потом он вместе с дружинником зашел в парадное и обследовал все лестничные площадки, вплоть до последнего этажа. В пустом парадном гулко раздавались их шаги. Никого не было. За дверями квартир, как и положено ночью, мирно спали жильцы. Постояв в раздумье на площадке третьего этажа, Харченко решил: «В конце концов это мог быть командировочный, приехавший ночным поездом. Он, наверное, давно уже разделся и улегся в свою кровать спать, а мы все ищем его. Уж не от парня ли мне передалась подозрительность?»

Но на следующий день выяснилось, что подозрения были не напрасны. В райотдел поступило заявление, что в ночь их дежурства была угнана «Волга» ЯЯ 22-23. В автомашине лежал чемодан с бельем, полученным из прачечной. Хозяин в заявлении подробно перечислял все вещи: три простыни, три пододеяльника (новых), четыре наволочки, пять рубах, шесть пар белья, четыре полотенца. Он даже приложил к заявлению квитанцию из прачечной. К вечеру машину обнаружили. Но чемодана в ней не было.

Итак, адрес одного из преступников был известен. Он проживал на Павловской, в доме 12, во втором подъезде. Если не проживал, то, во всяком случае, у него там имелись знакомые. Но в подъезде было 25 квартир. В какой же из них искать преступника?

На оперативном совещании решили, что проверкой квартир будет заниматься Лыгачев.

Через три дня Лыгачев зашел ко мне и заявил, что из лиц, проживающих во втором подъезде по улице Павловской, 12, в краже автомобиля участия никто не принимал.

Я растерялся. Лыгачев не любил высказывать мнения наперед, не обдумав. На совещаниях он больше отмалчивался, но если уж говорил, то всегда коротко, по сути и очень толково. Если Лыгачев утверждал, что преступник в двенадцатом номере не проживает, значит, у него были серьезные основания. Лыгачев спокойно смотрел на меня. Я не выдержал, вскочил со стула и стал расхаживать по кабинету, то и дело ударяясь об угол стола или ручку сейфа. Мне хотелось, чтобы прав был старшина, это давало возможность раскрыть преступление. Ведь Харченко и Сидорко видели, как человек с чемоданом вошел именно в этот дом. Трудно допустить, чтобы оба ошиблись.

Лыгачев продолжал стоять на своем. Он проверил все личные дела, побывал на работе у каждого из мужчин, проживающих во втором подъезде, беседовал с десятками людей. В результате у него сложилось мнение: ни один из тех, кого он проверял, не способен на преступление. Это честные люди, и подозревать их нет никаких оснований.

Я чувствовал, что возможность раскрыть преступление упущена. Мне не хотелось в это верить. Я снова обратился к Лыгачеву:

— Давайте еще раз, Николай Васильевич, посмотрим списки жильцов по квартирам.

— Посмотреть можно, — согласился Лыгачев. — Только это ничего не даст. Я уже их третий день смотрю.

Когда очередь подошла к шестой квартире, он доложил:

— Чернова Раиса Фроловна, кассирша гастронома. Живет одна. К краже никакого отношения не имеет. — И вдруг спохватился: — Подожди, Аркадий Владимирович, как же это я маху дал! Ведь мужчина с чемоданом мог зайти в квартиру Черновой. Понимаешь? — И, смутившись окончательно, добавил: — Ты только ребятам ничего не говори, смеяться будут. А результаты завтра утром я доложу.

«Никогда не предполагал, что Лыгачев может дать такой ляп, — оставшись один, подумал я. — Впрочем, чему удивляться? Самый опытный, знающий человек иногда делает промахи, непростительные и для новичка. Хотя следователям, как хирургам, ошибаться не положено».

Утром Николай рассказал, что после дополнительной проверки появились интересные детали. К Черновой часто заходит молодой человек. Правда, в лицо его никто не видел, так как приходит он обычно поздно вечером и старается на глаза соседям не попадаться. Когда уходит — неизвестно.

За квартирой Черновой решили установить наблюдение. Взяли под контроль и магазин, в котором она работала: молодой человек мог прийти к ней и на работу.

Пока оперативные работники ожидали появления поклонника Черновой, произошло еще одно событие, которое ускорило развязку.

Водитель такси Халымов выехал на линию из гаража с опозданием. К одиннадцати часам он успел отвезти только одного пассажира и теперь возвращался на стоянку. Его остановил невысокий плотный мужчина в мятом костюме.

— Отвези, друг, в Святошино, не пожалеешь, — дыхнул он на водителя водочным перегаром.

Халымов согласился. В это время из парадного вышли еще двое и быстро вскочили в машину. Как ни старались они быть незамеченными, но своей поспешностью привлекли внимание работника милиции. Задержать такси он не успел, но номер через несколько минут был известен постам автоинспекции.

Возле самой городской черты дежурил автоинспектор Юрченко. Получив распоряжение задержать и проверить такси ЩБ 29-24, он вышел на трассу и стал ожидать. Автомашины катили одна за одной, а нужная все не появлялась.

«Волга» шла на большой скорости. Водитель явно нарушал правила уличного движения. Юрченко издали дал жезлом знак остановиться, но сидящий за рулем скорость не снижал и останавливаться, по-видимому, не собирался. Юрченко вышел на середину проезжей части дороги. «Волга» мчала прямо на него, помигивая красным огоньком. Отскочив в последний момент в сторону, автоинспектор успел заметить, что в машине сидят не четыре человека, как указывалось в сообщении, а только три. «Может быть, не она?» — мелькнула мысль у Юрченко. Но номер машины подтверждал: «Волга» 29-24 уходила в направлении Житомира.

Взревел мотор милицейского мотоцикла, и Юрченко начал преследовать автомашину. Дорога на Житомир взбиралась на холмы, опускалась в низину и уходила все дальше. Когда мотоцикл вылетал на вершину холма, Юрченко видел, как внизу по асфальтированной ленте мчит «Волга». В такие моменты он мог разглядеть, как судорожно сжимает баранку сидящий за рулем мужчина и как беспокойно вертят головами двое на заднем сиденье. Но потом «Волга» исчезала за возвышенностью, и Юрченко начинал волноваться. Он успокаивался только тогда, когда впереди снова появлялся знакомый номер. На какую-то долю секунды пришла мысль: а где же четвертый? Но она уступила место главной — догнать, во что бы то ни стало догнать машину.

Юрченко не мог знать, что произошло с четвертым.

Когда машина выехала из города, сидевший за водителем высокий блондин схватил его за горло и стал душить. Мужчина в мятом костюме схватился за руль. «Волга» продолжала двигаться, но Халымов постепенно терял сознание. Когда он перестал сопротивляться, блондин, перегнувшись через спинку переднего сиденья, обшарил, его карманы и забрал все деньги. После этого он открыл дверцу машины. Вдвоем они выкинули Халымова из машины. Теперь их осталось в машине трое. И все трое во что бы то ни стало хотели уйти от ответственности. Ради этого они готовы были пойти на все.

Преследование продолжалось. Временами Юрченко прислушивался, как натруженно ревел перегревшийся мотор мотоцикла. Он знал: еще несколько минут такой гонки, и мотор может отказать. Удивительно, как он тянул до сих пор.

На одном из крутых подъемов водитель «Волги» не успел вовремя переключить передачу, и машина стала резко терять скорость. Этого было достаточно, чтобы Юрченко успел выскочить вперед и развернуть мотоцикл поперек дороги.

«Волга» надвигалась с бешеной скоростью. Автоинспектор едва успел соскочить с сиденья. В это же мгновение машина на полном ходу врезалась в мотоцикл и отбросила его далеко в сторону. От резкого удара загорелся бензобак. Горящий мотоцикл сбил с ног автоинспектора. Все это произошло в считанные доли секунды.

Юрченко попытался приподняться и почувствовал, что левая нога не подчиняется ему. В голове звенело, клонило ко сну, руки стали какими-то ватными, непослушными. А «Волга» с преступниками уходила. Стоило столько гнаться, чтобы упустить. Было обидно. Собрав последние силы, он достал из кобуры пистолет и стал целиться. В слабых руках ствол пистолета раскачивался из стороны в сторону, мушка плясала. Выбрав момент, Юрченко выстрелил вслед уходящей машине. Может быть, слишком дрожали руки, может быть, пуля прошла сквозь кузов, но факт был налицо: машина продолжала двигаться. Преступникам удалось уйти. Юрченко зло посмотрел вслед машине. Но что это? Она, кажется, замедляет движение? Кажется... Юрченко в изнеможении опустил голову...

Из Житомира в Киев ехал автобус с рабочими. Водитель автобуса видел, как автоинспектор пытался перекрыть путь «Волге». Слышали в автобусе и выстрел. Все поняли, что в машине опасные преступники. Ведь из-за пустяков никто бы стрелять не стал.

Подождав, когда «Волга» приблизится, водитель развернул автобус поперек дороги. Путь был закрыт. Расстояние между автобусом и «Волгой» исчислялось в десятках метров. Его едва-едва хватило, чтобы мчавшаяся со стокилометровой скоростью машина, взвизгнув тормозами, остановилась. От резкого толчка кузов занесло на бровку шоссе.

Из автобуса выскочили пассажиры и тесным кольцом окружили машину.

— А ну, вылазь, — спокойно и сурово сказал пожилой рабочий.

Преступники в машине о чем-то совещались. Неожиданно открылась передняя дверца. Сидевший за рулем «мятый костюм» прыжком выскочил из машины.

— Отойди, порежу! — В руке у него блеснуло лезвие финского ножа.

Но кольцо рабочих не дрогнуло. Они стояли спокойно, касаясь плечом плеча. Преступник замер на месте, не решаясь применить нож. Потом стал медленно отступать назад, пока не уперся спиной в машину. Так он и стоял, растерянный, испуганный и поникший.

— Брось нож, — резко, как команду, выкрикнул кто-то.

Преступник покорно выпустил его из руки. Звякнув об асфальт, нож отлетел в сторону. Двое рабочих подошли и взяли бандита за руки. Он сделал попытку освободиться, рванулся, но, почувствовав, как до хруста сжали его крепкие руки, ойкнул и затих. Остальные сдались без сопротивления.

В этот же день на квартире Черновой был произведен обыск. В кладовке обнаружили чемодан с бельем, а в шкафу мирно висел пиджак, похищенный из автомобиля.

Как выяснилось, Самборский и Човпа, ранее судимые, один за кражу государственного имущества, а другой за хулиганство, встретились после отбытия наказания. Под влияние Човпы попал его сосед по квартире 18-летний Игорь Нестроев. Все началось с того, что Човпа предложил ему покататься на машине «друга». Игорю нравилось приезжать к знакомым девушкам на «Волге», возить их за город. Потом пошли выпивки, рестораны. Так Игорь совершил свое первое преступление. Ему-то и принадлежали отпечатки пальцев на стекле «Волги».

В магазине «Одежда» было людно. Особенно много покупателей толпилось возле отдела меховых изделий, рассматривая только что привезенные импортные шубы. Несмотря на то, что они стоили немало, у прилавка мгновенно образовалась очередь. Состояла она преимущественно из женщин. В море женских платков, шляпок и причудливых причесок заметно выделялся высокий молодой блондин, единственный мужчина в очереди.

Стоял он молча, в разговоры не вступал. Сосредоточенное выражение лица свидетельствовало, что блондин чем-то обеспокоен. Вскоре причина его волнения выяснилась. Когда девушка стала выписывать ему чек для оплаты шубы, он протянул ей справку на оформление рассрочки.

— Вы что, не видите объявления? Шубы в рассрочку не отпускаются. Ясно?

— Извините меня, — пробормотал парень смущенно. Ему, видимо, было очень неловко, что он задерживает очередь. — У меня нет денег, чтобы сразу заплатить.

— Если нет денег, не покупайте шубу, — отрезала продавщица и зло бросила: — Гражданин, так вам выписывать чек или нет?

Парень смутился еще больше. Он уже хотел было уйти, но потом решился обратиться к строгой девушке вторично:

— Понимаете, моя жена давно мечтала о такой шубе. Сегодня ровно год, как мы расписались. Вот я и хотел подарить ей шубу, да денег не хватает.

Парень говорил тихо, видимо, не рассчитывая на успех, а скорее извиняясь за свою просьбу. Строгая девушка как-то враз подобрела. Она, правда, не могла разрешить этот вопрос, но согласилась пойти вместе с блондином к заведующему отделом.

— Василий Васильевич, как смотрите, может, сделаем для него исключение?

Блондин стоял тут же и смущенно краснел. Заведующий отделом, симпатичный старичок, для порядка пробормотал что-то о том, кому попадет за нарушение инструкции, но после всего добавил: «Все мы были молодоженами» — и оформить рассрочку разрешил.

Обрадованный молодожен поблагодарил его и побежал оформлять документы. Его поджидала еще одна трудность. Оказалось, что стоимость шубы больше той суммы, на которую ему можно оформить кредит. Но когда девушка из мехового отдела рассказала историю блондина, ему пошли навстречу и здесь. Многие вспомнили свою молодость. Не у всех она прошла счастливо и в достатке. У людей постарше она пришлась как раз на войну. А тогда было не до шуб. Поэтому хотелось, чтобы у этого смущенного паренька все было хорошо.

— Пусть это будет подарком вашей жене от всех женщин нашего магазина, — торжественно произнесла седая женщина-кассир, вручая ему документ на выдачу шубы.

Получив шубу, блондин выскочил из магазина.

— Ишь, как к жене торопится, — с завистью вздохнул кто-то из продавщиц. — Да оно и понятно. Молодожен!

Прошло два месяца. Проверяя в конце квартала погашение рассрочек, в магазине обнаружили, что симпатичный парень еще не внес ни одного платежа. Все вспомнили, как он волновался, а потом радовался, получив шубу. Посмеявшись, решили подождать еще месяц, а затем написать письмо.

Месяц прошел, а Крижевский так и не появлялся. Написали письмо домой. Результат тот же. Написали по месту работы.

Через три дня в магазин пришел мужчина небольшого роста, с румянцем во всю щеку. Румяный толстяк был явно возмущен. Мало того, что магазин по ошибке написал ему письмо на дом. Первый раз он только посмеялся с женой, но теперь ему не до смеха. Что это за шутки — писать письмо такого содержания на работу? Он конструктор завода и не позволит подрывать свой авторитет. Он будет жаловаться.

Когда инженер успокоился, удалось выяснить, что его фамилия Крижевский, а имя, отчество, домашний адрес и место работы полностью совпадают с указанными в рассрочке. Но шубы он никогда не покупал и магазину ничего не был должен.

Работники отдела и сами видели, что низенький толстяк совершенно не похож на высокого молодого блондина, купившего шубу. Пришлось перед инженером извиниться.

Дирекция магазина обратилась в милицию. Довольно быстро удалось установить, что Крижевский четыре месяца назад потерял свой паспорт. Это случилось на юге, во время отпуска. Крижевский написал заявление в паспортный стол и в установленном порядке получил новый паспорт.

Было ясно, что жулик воспользовался паспортом Крижевского.

Вскоре по адресу Крижевского и на работу стали поступать одно за другим письма с напоминанием уплатить рассрочки. Магазин электротоваров извещал его, что он еще не внес ни одного платежа за радиокомбайн «Харьков». Директор мебельного магазина № 11 любезно напоминал о необходимости выплатить задолженность за приобретенный ковер. Центральный универмаг строго, по-деловому сообщал сумму долга и меры, которые он собирается предпринимать в случае неуплаты.

Крижевский уже не ходил оправдываться в магазин. Каждый новый документ он относил теперь ко мне.

Румянец давно уже покинул толстые щеки Крижевского. Он стал злым и раздражительным. Иногда ему приходили в голову нелепые мысли: а что, если следователь не сумеет найти этого афериста и придется за все рассрочки платить ему? А платить следовало немало. Всего на его имя было оформлено шестнадцать рассрочек на общую сумму три тысячи пятьсот рублей. Если учесть, что 25 процентов уплачено, то оставалось еще более двух тысяч пятисот рублей.

Я понимал, что мне придется иметь дело с крупным аферистом. Человек, который мог сразу потратить около тысячи рублей, безусловно, имел много денег и мог часто менять место жительства.

Искать «молодожена» было трудно. Прошло почти полгода, и продавцы магазина, да и то не все, помнили только, что это был высокий блондин и что он очень смущался.

Я чувствовал себя даже как-то неловко, когда говорил с Лыгачевым о розыске «молодожена». По таким приметам найти нужного человека почти невозможно. Оставалась надежда на счастливый случай. Но, как известно, в следственной практике на случай надеяться нельзя. Приходилось рассчитывать на собственный опыт и упорство.

Запросили управление вещевого рынка: не встречались ли случаи массовой продажи новых вещей. Ответ пришел отрицательный. Как и следовало ожидать, преступник понимал, что продажа большого количества новых вещей может привлечь к нему внимание.

Оставались скупочные и комиссионные магазины. На совещании с оперативными работниками мы обсудили план дальнейших действий. Сначала думали проверить только скупочные магазины. Мол, преступник понесет вещи туда, потому что деньги выплачивают сразу, не дожидаясь реализации вещей. Но потом решили проверять и скупочные, и комиссионные. Пусть на это уйдет, больше времени, но зато увеличатся шансы на успех.

В городском отделе торговли мне предоставили адреса всех интересующих меня магазинов. Каждый день я вместе с оперативными работниками проверял несколько магазинов. Работа была скучная, требующая максимума внимания. Ведь не было известно, в какой точно день «молодожен» сдал вещи в скупку. Можно было только предполагать, что вскоре после покупки. Поэтому пришлось просмотреть сотни квитанций за целый месяц.

Когда были проверены все магазины, выяснилось, что в этот период сдавали вещи несколько Крижевских. Но все они после проверки из дальнейших планов были исключены.

Казалось, что преступление раскрыть не удастся. Единственная, более вероятная, возможность была использована, но результатов не дала. Напрасными оказались и дежурства в магазинах. «Молодожен» больше не появлялся. Либо он не собирался в ближайшее время рисковать вообще, либо выжидал удобного момента. У свидетелей в памяти стирались детали, да и возможность опознания «молодожена» становилась менее вероятной.

На очередном оперативном совещании Лыгачев высказал предположение, что вещи могли быть сданы не по паспорту Крижевского, а на какую-нибудь другую фамилию.

— Умница ты, Лыгачев, — усмехнулся Карачан. — Очень правильно говоришь. Конечно, вещи сдали по другому паспорту. Но как ты узнаешь фамилию? «Молодожен» подскажет, что ли?

Но Лыгачев не сдавался. Он предложил свой метод. Проверить заново все квитанции. Но теперь искать не фамилии, а вещи, полученные «молодоженом» по рассрочкам. Лыгачев рассуждал правильно. У «молодожена» не могло быть много сообщников. А раз так, то вещи сдавали один-два человека. Значит, их фамилии должны повторяться в квитанциях. Поэтому следует выписывать фамилии граждан, сдавших ковры, радиокомбайны, стиральные машины и другие вещи. Фамилии, которые будут повторяться, выписать и проверить.

Снова приходилось проделывать ту же кропотливую работу. Снова перелистывались сотни квитанций, просматривались десятки книг.

Вскоре выяснилось, что гражданка Брусиловская Виктория Сигизмундовна, проживающая в г. Львове, по улице Репина, 19, сдала за несколько дней в скупочные магазины массу различных вещей, у которых была одна общая особенность: все они упоминались в списке предметов, полученных Крижевским по рассрочкам.

Мы с Лыгачевым срочно вылетели во Львов. Работники львовского управления милиции оказали нам помощь. Было установлено, что Брусиловская уже полгода как выписалась из Львова и выехала в неизвестном направлении. Пришлось возвращаться домой ни с чем.

Можно было бы сложить оружие. Ведь казалось, что все возможное и зависящее от меня, следователя, сделано. И все же я не хотел признавать себя побежденным.

Розыски Брусиловской продолжались. В разные города писались запросы, давались отдельные поручения, собирались необходимые сведения.

И вот настал долгожданный для меня день. Я получил сообщение, что Брусиловская Виктория Сигизмундовна проживает в городе Одессе, где, кстати, имеет собственную дачу и собственную «Волгу». Получив санкцию на обыск, я срочно выехал в Одессу.

Вместе с двумя сотрудниками местного уголовного розыска я отправился на дачу Брусиловской. На даче никого не было. Пришлось ожидать.

Около двух часов дня к воротам подкатила бирюзовая «Волга». За рулем сидела молодая красивая женщина. Она не спеша вышла из машины, открыла ворота и так же не спеша загнала машину во двор.

Мы направились к дому. Брусиловская увидела нас и на ступеньках веранды остановилась. Тяжелые ярко-рыжие волосы ее были уложены в замысловатую модную прическу, длинные ресницы подчеркивали и без того большие синие глаза. Стройную, чуть располневшую фигуру облегало дорогое платье.

Брусиловская почему-то вызвала у меня раздражение. Уж слишком яркой помадой были накрашены большие чувственные губы, слишком узким было платье, подчеркивающее пышные бедра, а глубокое декольте открывало плечи и грудь немного больше, чем того требовала мода и допускало приличие.

Несомненно, Брусиловская хорошо знала о впечатлении, которое она производила на мужчин. На ее лице появилась игривая усмешка.

— Вы ко мне?

Усмешка моментально пропала, стоило мне предъявить свое удостоверение и санкцию на обыск. В голосе женщины появились злые, раздражительные нотки. Лицо стало надменным.

— На какие деньги приобретены дача и «Волга»? — переспросила она и вызывающе ответила: — Подарил муж — художник.

Документы свидетельствовали, что это именно так.

В это время на дорожке, ведущей к даче, появился высокий блондин. Это был Шпак Григорий Сергеевич — муж Брусиловской. Поняв, что в доме работники милиции, он заулыбался и покраснел. Я сразу узнал эту застенчивую улыбку. Именно таким я представлял себе его: нахальным и трусливым.

А Шпак постоял несколько минут посреди комнаты и растерянно обратился к жене:

— Я же тебе говорил, что все равно найдут.

— Дурак! Слюнтяй, губы сразу распустил! — из красивого ротика Брусиловской вылетали грязные, отвратительные ругательства. Успокоившись, она тут же, при всех, стала переодеваться. На мой вопросительный взгляд отрезала:

— Не волнуйтесь, вас соблазнять не собираюсь! Просто хочу одеться потеплее. В камере всегда бывает холодно.

— Это вам скорее надо волноваться, а не мне. Чары ваши, пани Брусиловская, не на всех действуют.

На первом же допросе Шпак рассказал все. Как собирался быть художником, поступил в художественный институт. Как впервые встретил в Одессе Брусиловскую. Это произошло на пляже. Каждый день появлялась ока здесь в сопровождении двух пожилых мужчин.

Застенчивый Григорий только издали смотрел на нее. Но опытная женщина сразу приметила восхищенного юношу. Однажды она появилась на пляже одна. Сказала, что он ей тоже нравится. (О том, что ее пожилых поклонников арестовала милиция, Брусиловская умолчала.) Григорий был ослеплен. Впервые в жизни он встретился с такой красивой женщиной и стал близок с ней.

В то время Шпаку удалось продать свою первую и единственную картину. Он пригласил Брусиловскую в ресторан. Григорий гордился собой и самодовольно отмечал, что их появление не осталось незамеченным. Большинство мужчин с нескрываемым интересом смотрели на Викторию. Нужно отдать ей должное, она держалась с достоинством. Ее широкие яркие губы были надменно подобраны, в глазах застыло равнодушие и презрение к окружающим. И только когда к ней обращался Григорий, Виктория буквально менялась.

Каждый вечер он проводил с ней в ресторане. Утром они шли к морю и отдыхали весь день. Ему нравилось выполнять ее мелкие желания: бегать за мороженым, приносить в купальной шапочке морскую воду и медленно поливать ее тело. Нравилось просто молча лежать и смотреть на море, находить в нем все новые оттенки, ощущать игривые, добродушные удары его ленивых лап.

Все было хорошо, пока не кончились деньги. Виктория спросила, что они будут делать дальше. Она не может голодать. Григорий не видел выхода из создавшегося положения. Тогда она пригрозила, что бросит его, если он не достанет деньги.

Как расстаться с Викторией? Григорий не мог представить, что эти холеные, нежные руки не будут больше обнимать его, что не будет больше посещения ресторанов и ласки, без которой он теперь не мыслил своего существования. Слабовольный вообще, да еще ослепленный любовью, он на коленях молил свою богиню не покидать его. Он обещал продать часы, фотоаппарат. В ответ Брусиловская рассмеялась:

— Часы! Фотоаппарат! Эх, ты! А жизнь свою ради меня отдашь?

В тот момент Григорий был готов на все. Но она оказалась практичной. Она потребовала взамен жизни от Григория дачу и «Волгу». За это Брусиловская соглашалась стать его женой.

А вскоре представился случай. Они нашли на пляже паспорт. Он хотел сдать его в милицию, но Брусиловская не разрешила. Она предложила ему заменить фотографию и подделать печать в паспорте. По этому паспорту Григорий должен был взять вещи в рассрочку.

Первую вещь взяли недорогую. Сошло. Взяли вторую. Тоже удачно. А дальше пошло одно за другим. Теперь они уже искали и покупали чужие паспорта. Шпак подделывал штампы и печати, менял фотографии, получал по поддельным паспортам вещи, а Брусиловская сдавала их в скупочный магазин. Ходкие товары продавали случайным покупателям. За какие-нибудь полгода они объехали весь Советский Союз. В каких только городах они не побывали! За это время «заработали» около тридцати тысяч рублей.

Как всякий слабовольный человек, Шпак видел причину всех своих несчастий в ком угодно, но не в себе. В данном случае он винил Брусиловскую.

— Да, нажились здорово, — соглашался Шпак. — А ведь все потому, что верили мне. Особенно когда узнавали, что я молодожен. И знаете, почему у меня так естественно все получалось? Думаете, талант, способности? Ни черта подобного! Я ведь тогда действительно был молодоженом. Виктория в то время согласилась расписаться в загсе. Думал, счастье свое нашел. Только слишком дорого пришлось мне заплатить за свое счастье.

— Беда не в том, что дорого, а в том, что не той монетой платил, — ответил я, подписывая протокол допроса.

Когда по ночному городу прошуршат последние троллейбусы и свечки каштанов засыпают, осыпанные лунным серебром, в тени уставших за день деревьев еще долго стоят притихшие парочки, стоят не шелохнувшись, как бы боясь спугнуть тишину.

Есть еще одна, не менее многочисленная, хотя и более прозаическая категория граждан, которым приходится не спать всю ночь, — это ночные сторожа.

Скучно быть ночным сторожем. Всю ночь приходится быть одному. До двенадцати легче: люди по городу ходят, транспорт движется, да и время как будто быстрее идет. А с полуночи город засыпает. До самого утра сторож один остается.

Спасаясь от одиночества, сторож магазина Мария Кондратьевна Сиденко частенько навещала тетю Дашу, которая дежурила здесь же, напротив, в строительно-монтажном управлении. Подруги обменивались новостями, и Сиденко возвращалась на свой пост. А через час-другой тетя Даша навещала ее с ответным визитом. Так и проходила ночь.

В вечер, о котором идет речь, Сиденко с особым нетерпением ждала, когда появится возможность сбегать к подруге. Ей очень уж не терпелось поделиться с тетей Дашей своей семейной новостью.

Сережа, парень, который ухаживал за ее дочерью, уезжал в Сибирь на новостройку. Вчера он пришел к ним домой и самым официальным образом сделал Кате предложение выйти за него замуж. Конечно, парень он неплохой, работящий, скромный. Но как отпустить дочку в Сибирь?

Мария Кондратьевна чувствовала, что отпустить Катю все равно придется, что они уже твердо решили ехать вдвоем и теперь спрашивают у нее разрешения только для виду. Она и сама понимала, что возражать не было никакого смысла, но хотелось, чтобы кто-нибудь уговаривал, убеждал ее. Вот поэтому-то так не терпелось увидеть тетю Дашу.

В здании напротив свет горел в двух окнах: на первом этаже, где дежурила тетя Даша, и на втором этаже. Сиденко никак не могла догадаться, кто так долго работает в управлении. Вот уже и двенадцать пробило на городских часах, а какой-то сотрудник продолжал упорно трудиться.

Наконец, не выдержав, в половине первого решилась забежать на минутку в управление. Входная дверь была открыта. «Что это себе Даша думает?» — мелькнула мысль у Марии Кондратьевны.

В комнате, где обычно сидела тетя Даша, было пусто. На столе стояли чайник и кружка. Дарья Афанасьевна любила попивать чаек во время дежурства. Подождав ее минут пять, Мария Кондратьевна решила подняться на второй этаж.

В темный коридор сквозь приоткрытую дверь вырывался пучок света. Сиденко осторожно заглянула в щелку. В кабинете было тихо. Она открыла дверь. За барьером, перегораживающим кабинет, возле сейфа в луже крови лежала тетя Даша. Она лежала ничком, уткнувшись лицом в пол. Растрепанные седые волосы слиплись от крови. В затылке зияла огромная рана, очерченная белеющим надломом черепа.

Вне себя от ужаса Мария Кондратьевна закричала и выбежала из дома. Обезумев от страха, она бежала по пустынным улицам. А куда и зачем, не соображала. Только встретив случайного прохожего, сумела выговорить:

— Там женщину убили...

Прохожий оказался человеком хладнокровным и рассудительным. Из ближайшего автомата он позвонил дежурному милиции и вместе с Сиденко дождался приезда оперативной группы. Обоим предложили присутствовать при осмотре места происшествия.

Судебно-медицинский эксперт констатировал, что смерть наступила 2—3 часа назад. Тут же, в комнате, обнаружили лом, которым было совершено убийство. Боковая стенка массивного сейфа была вспорота. В образовавшееся отверстие могла свободно проникнуть рука взрослого человека. Денег в сейфе не было.

Пока я тщательно осматривал и записывал в протокол каждый предмет в комнате, оперативные работники милиции установили фамилию начальника управления, его адрес. Через час еще полностью не проснувшийся и не понимающий, в чем дело, начальник строительного управления перешагнул порог бухгалтерии.

Картина убийства настолько потрясла его, что он не сразу смог дать показания. По его словам, когда он уходил из управления, в помещении оставались, кроме тети Даши, главный бухгалтер и кассир. Это было около шести часов. Начальник рассказал также, что покойная была человеком осторожным и всегда закрывала дверь, когда оставалась одна. Она ни за что не открыла бы дверь незнакомому человеку. Он тут же добавил, что главбух и кассир люди порядочные и что он категорически отвергает мысль о причастности их к такому страшному преступлению.

Домашнего телефона у главного бухгалтера не было, поэтому, уточнив адрес, за ним послали оперативного работника на машине. Вернувшись через полчаса, сотрудник сообщил, что главбух домой после работы не возвращался. Он предупредил жену, что, возможно, задержится на именинах у приятеля. Это могло быть и правдой, и заранее продуманным ходом преступника, желающего на первых порах запутать следы.

Услышав о сообщении оперативного сотрудника, начальник стройуправления побледнел, но все-таки продолжал настаивать на своем.

Я связался с дежурным по городу, договорился, чтобы за кассиром срочно послали группу, а сам продолжал осмотр комнаты. На трубе парового отопления я заметил свежие следы автогенной сварки.

— Давно у вас работали с автогенным аппаратом? — спросил я начальника.

— Недавно. Еще вчера здесь был рабочий.

— До которого часа он работал?

— Сказать точно не могу. Когда я уходил, он еще работал. Поэтому-то бухгалтер с кассиром и задержались, ждали, когда он окончит исправлять отопление в комнате.

— Почему же вы об этом сразу не сказали? Ведь я у вас спрашивал, кто оставался в помещении после вашего ухода. Вы тогда ответили: бухгалтер и кассир.

— Понимаете, растерялся. И потом мне почему-то казалось, что вы спрашиваете о сотрудниках нашего учреждения. А этот рабочий просто выпал у меня из виду.

— И последний вопрос: уносил ли рабочий автогенный аппарат после работы с собой?

— Нет? Оставлял здесь.

Я закончил писать протокол, встал и подошел к окну. За стеклом, погруженные в темноту, смутно проступали контуры предметов. Вот так и с делом. Ничего ясного. Одни туманные предположения.

Первое. После ухода рабочего бухгалтер и кассир открыли сейф, забрали деньги, а потом с целью навести подозрения на рабочего создали видимость взлома. В это время в кабинет зашла тетя Даша. Застигнутые на месте преступления, они убили ее.

Второе предположение основывалось на том, что раньше ушли бухгалтер и кассир. Рабочий, оставшись один, взломал сейф. Дальше — все как и в первом варианте.

Мог быть и третий вариант: убийство и ограбление совершили неизвестные лица. Однако он вызывал много возражений. Во-первых, тетя Даша не открыла бы постороннему дверь, а следов взлома на двери не было. Во-вторых, если бы она и пустила их в помещение, то, очевидно, они убили бы ее на первом этаже. А проще всего — связали бы. Кроме того, неизвестные не могли знать, что в сейфе в это время есть деньги.

Я отдавал предпочтение первому предположению. Ведь начальник сам заявил, что бухгалтер и кассир не могли уйти домой раньше рабочего. Опросить сейчас рабочего не удастся, потому что фамилию его может подсказать лишь бригадир, выписавший наряд на работу. Придется ждать утра.

Время шло, а товарищей, выехавших за кассиром, все еще не было. Что ни говори, факт тоже не из приятных. Дорога была каждая минута. Преступник, настоящий, а не вымышленный, зная, что убийство будет обнаружено не позднее утра, примет все меры, чтобы скрыть следы и очутиться как можно дальше.

Наконец вернулась оперативная группа. Старший группы доложил, что кассир дома. У него ночевал и бухгалтер. Допросить их не удалось, потому что они были пьяны. Не помог даже нашатырь. Они морщились, бессознательно таращили мутные глаза и ни одного связного слова не могли произнести. Пришлось оставить их в покое до тех пор, пока они не проспятся.

Ровно в девять часов я был в ремконторе, где узнал фамилию рабочего и его домашний адрес. Харламенко — так звали рабочего — сегодня не явился ни в контору, ни в стройуправление. Мы с работником милиции выехали по адресу, хотя и не надеялись, что застанем Харламенко дома. Но даже если его и не будет дома, рассуждал я, может быть, удастся обнаружить какие-либо следы на одежде, на предметах домашнего обихода.

Мы подъехали к общежитию. В длинном коридоре, пересекавшем весь этаж, встретили женщину. На вопрос, где живет Харламенко, она указала на одну из многочисленных дверей, расположенных по обе стороны коридора. Я постучал в дверь. Молчание. Снова постучал, уже сильнее. От резкого толчка дверь медленно приоткрылась. Она была не заперта. Неужели ушел?

Мы быстро зашли в комнату. Это была комната холостяка, причем неаккуратного. На стульях висели скомканные рубашки, брюки. Немытая посуда и остатки пищи грудились на давно немытом столе. У стены на кровати спал, уткнувшись лицом в подушку, Харламенко.

Когда его разбудили, он бессмысленно оглядел всех и, очевидно, вспомнив события минувшей ночи, стал каким-то вялым и безразличным. Во время обыска у него из кармана брюк была извлечена пачка ассигнаций, свернутая в комок. Когда я осторожно положил ее на стол, она распалась на две части. Все купюры, за исключением трех нижних, были пережжены пополам.

Харламенко, не отрываясь, долго смотрел на стопку денег, не представляющих никакой ценности. Прошло пять минут. Он молчал. Потом вдруг дико захохотал и бросился на кровать. Несколько минут он рыдал и смеялся в истерике, а затем затих.

В ходе следствия Харламенко вины своей не отрицал и рассказал историю, своей жизни.

Отец его был мастером на все руки: и слесарем, и плотником, и часы починить мог. Со всего поселка, где они жили, к нему шли с заказами: тому замок починить, тому ведро запаять, а третьему раму в окне заменить. Зарабатывал хорошо. Домик собственный себе купил, сад завел. А потом и на сберкнижку стал откладывать.

И появилась у него мечта: скопить сто тысяч.

Как только наступал вечер и семья собиралась вместе, только и разговоров было о том, что он сделает, когда заветная сумма соберется. Сам не заметил, как скупым стал, каждую копейку берег.

Только не суждено было корыстолюбивым мечтам сбыться. Умер отец, и осталось после него на книжке двадцать три тысячи с небольшим. Вскоре и мать скончалась. Тяжело было Харламенко жить в отцовском доме одному, без отца, без матери. Все напоминало родных. Продал он тогда дом за тридцать четыре тысячи и переехал жить в город.

И тут вдруг до него дошло, что он теперь обладатель пятидесяти семи тысяч и что до заветной сотни не, так уж и далеко. А что, если попробовать?

— Работал я, не жалея сил, — рассказывал Харламенко, уставившись в пол, словно вспоминая. — Спросите в конторе кого угодно. Любой скажет: от работы не отказывался. Вкалывал что надо. И зарабатывал неплохо. Потихоньку перевалило за шестой десяток. Вот тут оно и произошло...

Когда в бухгалтерии отопление чинил, видел, как кассир из банка вернулся и деньги в сейф положил. А потом говорит бухгалтеру: «Ехал, и руки дрожали. Не дай бог, что случится. За всю жизнь не рассчитаешься. Шутка сказать, зарплата для всего стройуправления». А бухгалтер ему отвечает: «Зря волновался, Кому это в голову придет, что в таком портфеле двести четырнадцать тысяч лежит».

Я как услыхал, голова кругом пошла. Двести четырнадцать тысяч! Отец, можно сказать, жизнь свою сгубил, я сколько лет себе во всем отказывал. Семьи даже не было. Все расходов лишних боялся. И чего добился! А тут — сразу двести четырнадцать тысяч!

Эта мысль не давала мне покоя. Работать больше не мог. В обеденный перерыв сбегал в столовую напротив, перекусил кое-как (не до еды было) и быстрей назад. Я еще не знал, что сделаю, но попросил у начальника разрешения остаться вечером поработать. Хочу, мол, скорее кончить и на другой объект переходить. Он мне разрешил. Но приказал кассиру не уходить, пока я работу не закончу.

Вот этого я никак не ожидал. Но делать было нечего. Продолжал у батареи возиться. А кассир и бухгалтер (тоже остался) за мной по пятам ходили. Кассир именинником в тот день был, к гостям торопился. А бухгалтер его ожидал.

Ходит кассир, волнуется и все к бухгалтеру обращается, но так, чтобы я слышал: «Понимаешь, гостей на девять часов пригласил. А нам еще электричкой добираться сколько. Да после восьми электричка отправляется только через час. Ну никак не успеем».

Провозился я до половины девятого, а потом и говорю: «Мне работы на полчаса осталось. Можете идти. Я вот только инструменты соберу и тоже домой».

Кассир поколебался немного, а потом махнул рукой и ушел. Перед уходом сторожиху предупредил, чтобы за мной дверь закрыла. Подождал я немного и резанул автогеном по сейфу. Потом лом в ход пустил. Потом... А потом вам все известно...

За этим занятием тетя Даша и застала Харламенко. Он ей пригрозил, но пожилая женщина не испугалась бандита. Она прямо заявила, что вызовет милицию. Тогда он догнал ее и ударил ломом по голове. Тетя Даша упала, обливаясь кровью.

Этим же ломом Харламенко сделал дыру в стенке сейфа.

В спешке он просунул руку в сейф и достал первую пачку денег. Сунув их в карман, полез за второй.

Напрасно жадные пальцы лихорадочно царапали дно и стальные стены сейфа. Денег больше не было. Надо было уходить.

Всю дорогу до дома Харламенко, по его словам, пытался угадать, сколько денег у него в кармане. Он боялся достать их и пересчитать, боялся узнать цену человеческой жизни.

Ошеломленный тем, что долгожданных денег нет, он пришел домой и, не думая о необходимости скрываться, забылся в полуобморочном сне.

— А куда девались остальные деньги? — спросил я.

Харламенко не мог ответить на этот вопрос. На него ответил кассир, протрезвевший после сна. Выяснилось, что за те полчаса, которые Харламенко провел в столовой, представители стройучастков успели получить деньги для раздачи рабочим. В сейфе осталась одна пачка.

Представьте себя на месте председателя колхоза. В хозяйстве не хватает кормов. Засилосовали в свое время недостаточно, а сено в этом году выгорело. Конечно, до весны дотянуть как-нибудь удастся, но о высоких надоях молока говорить не приходится.

И вот однажды в кабинет председателя колхоза заходит незнакомый человек в фуфайке-ватнике, в ватных брюках и старых кирзовых сапогах. Учтите, приходит он сам, совершенно добровольно. Его не надо разыскивать, не надо упрашивать. Человек приходит и заявляет, что может достать для вашего колхоза самые лучшие корма.

Вы смотрите на него подозрительно. Думаете: «Ах ты спекулянт треклятый! Нашел время, когда подкатить со своим предложением. Корма, может быть, у тебя действительно хороши, но и сдерешь ты за них наверняка немалые денежки».

Но оказывается, что вы поспешили с выводами и люди гораздо лучше, чем мы о них думаем. Человек, зовут которого Борис Зиновьевич, не имеет к спекуляции совершенно никакого отношения. Скорее даже наоборот. Оказывается, он всей душой болеет за наши общие интересы и считает повышение продуктивности сельского хозяйства своим кровным делом. Он согласен работать без командировочных, без квартирных и даже без оплаты за проезд!

У вас снова возникает подозрение. Нет, нет! Не волнуйтесь, даром он работать не собирается. Вообще-то у Бориса Зиновьевича характер такой, что он мог бы работать и бесплатно, но ведь надо кормить семью. Поэтому за все хлопоты он согласен получать по рублю с тонны доставленного корма. А корм он предлагает действительно хороший. Жом! И цена что ни на есть сверхтвердая — 30 копеек тонна. (Вот вам и спекулянт!) Скажите, вы бы на месте председателя колхоза отказались от такого заманчивого предложения? Конечно, нет.

Не отказался от него и Василий Гордеевич Хоменко, председатель колхоза «Украина». Не только не отказался, а не знал, как отблагодарить этого замечательного человека. Даже договор с ним заключил по всей форме. Надо прямо сказать: насчет договора это Борис Зиновьевич ему подсказал. Но разве дело в том, кто подсказал! Главное, что все сделано по закону, на договорных началах.

В договоре высокие договаривающиеся стороны обязывались: Борис Зиновьевич Срибный — доставать колхозу «Украина» жом в неограниченном количестве по цене 30 копеек тонна, колхоз «Украина» со своей стороны — уплачивать гр. Срибному Б. З. за все его труды по 1 рублю с тонны доставленного корма.

Договор скрепили подписями, а председатель колхоза для верности поставил круглую печать правления колхоза.

Началась для Василия Гордеевича райская жизнь. Корм больше не беспокоил его. Нужен жом — пожалуйста! Стоит только написать бумажку: «Колхоз «Украина» просит отпустить 200 тонн жома» — и поставить печать.

А Срибный сам знал, что необходимо делать дальше. Он на несколько дней терялся где-то в длинных, полных папиросного дыма коридорах всевозможных «снабсбытпостачей». А когда Борис Зиновьевич появлялся снова, у него в руках была уже другая бумажка, подписанная ответственным лицом и адресованная директору паточного завода:

Дальше все происходило чрезвычайно просто. Срибный ехал на завод, находил сверхплановые запасы, находил свободные товарные вагоны и отправлял колхозу телеграмму: сколько перечислить денег и куда за жом и вагоны. И все это по твердым государственным ценам.

Незаменимый был человек этот Борис Зиновьевич. Смущала только одна деталь. Стоило вместо Срибного послать председателю колхоза другого человека, как выяснялось, что жом — это отходы сахарной свеклы, что отходы эти нигде не планируются и что завод не может отпустить колхозу «Украина» даже 10 тонн жома ввиду его отсутствия.

Эта деталь настолько смущала районных работников ОБХСС, что они предприняли попытку проверить деятельность Срибного. Проверка, к сожалению, была поверхностной и ничего не вскрыла. Получал заготовитель, как и было указано в договоре, по рублю за тонну жома. Больше ни копейки! В среднем выплачивали ему в колхозе 100—160 рублей в месяц. Если учесть, что в эту сумму входили расходы по разъездам, то зарабатывал он не так уж много.

Что же касается умения проталкивать бумажки и доставать наряды, так не привлекать же человека только за это, тем более, что достает он корм не для себя, а для колхоза. После этой проверки Срибного оставили в покое.

Но вскоре пришло письмо от группы колхозников. В нем сообщалось о незаконных махинациях кладовщика и бухгалтера колхоза «Украина». Возмущенные колхозники требовали привлечь к ответственности жуликов, которые продали две тонны муки, а деньги забрали себе.

Поскольку в письме говорилось, что председатель колхоза покрывает бухгалтера и кладовщика, прокурор поручил проверку мне. Прибыв в село, я застал Василия Гордеевича у себя в кабинете. Узнав, по какому поводу я приехал, он тут же рассказал все сам.

Действительно, случай, о котором говорилось в письме колхозников, имел место. С ведома председателя колхоза был составлен акт о том, что во время просушивания и перелопачивания муки в амбаре № 2 естественная убыль составила две тонны. Эти две тонны муки были погружены на машину и отвезены в другую область. В воскресенье на колхозном рынке кладовщик продал муку. Деньги, вырученные от продажи муки, кассир выслал Срибному в счет оплаты за доставку очередной партии жома.

Хоменко понимал, что поступил незаконно, и клялся, что это не повторится. Свой поступок он оправдывал единственно тем, что Срибному срочно нужны были деньги, а в кассе колхоза их не было. В подтверждение своих слов Василий Гордеевич вызвал бухгалтера и предложил ему принести телеграмму, в которой Срибный требовал срочно выслать 200 рублей. В противном случае, как указывалось в телеграмме, получение жома будет невозможным.

В действиях председателя колхоза, бухгалтера и кладовщика были явные нарушения закона и все формальные признаки преступления. Но следовало учесть, что деньги не были присвоены, а использованы для оплаты за доставку жома. Меня интересовал больше вопрос: зачем Срибному понадобились деньги? Почему именно 200 рублей? И в какой мере это могло влиять на отправку жома? Договорившись с Хоменко, что наш разговор не будет предан огласке, я вместе с ним вышел из правления. Он пригласил меня обедать к себе домой, но я отказался, и мы пошли в буфет, который пристроился через дорогу, недалеко от правления.

Когда мы сели за стол, Хоменко обратил мое внимание на старика, сидевшего недалеко от нас. Он был в замусоленной фуфайке, давно не бритый. Когда к нему подошла официантка, старик заказал только чай. В свертке, который лежал перед ним, было несколько кусочков вареной колбасы и два ломтика черного хлеба. Старик бережно положил колбасу на хлеб, осторожно откусил, придерживая рукой так, чтобы крошки не падали на стол, и медленно стал жевать, запивая чаем.

— Вот это и есть Срибный, — сказал Хоменко, указывая на старика.

Я никак не ожидал, что в таком пожилом человеке может быть столько энергии. Как бы угадав мои мысли, председатель добавил:

— Вы не смотрите, что он так выглядит. На самом деле ему всего пятьдесят лет. А дел столько за день сделает, что и двум молодым не управиться.

Так вот вы какой, Борис Зиновьевич! В маленьких хитрых глазках за внешней робостью и угодливостью нет-нет да и вспыхнет презрительная насмешка. Правда, она мгновенно исчезает. Но я успел ее заметить. Да, с таким нелегко будет справиться. «У него на все найдется вполне приличное объяснение», — подумал я и тут же поймал себя на том, что уже заранее считаю его своим обвиняемым.

Вернувшись в прокуратуру, я сделал несколько запросов в города, где бывал Срибный. Когда через несколько дней пришли ответы, я показал их прокурору и сразу получил санкцию на обыск.

Жил Срибный в общей квартире с большим коридором. Когда мы зашли вместе с участковым и понятым, то первое, что попалось нам на глаза, был холодильник, на котором висела уже знакомая мне фуфайка. Один из жильцов, приглашенный в качестве понятого, подтвердил, что и первое и второе принадлежит Срибному.

Дверь нам открыл сам хозяин, который и пригласил нас в комнату. То, что предстало перед нашими глазами, поразило не только меня, но и соседей, уже много лет проживающих в одной квартире со Срибным. В небольшой 16-метровой комнате тесно жались друг к другу буфет, тахта, деревянная кровать и два платяных шкафа из дорогого полированного дерева. Между ними умудрились втиснуться тумбочки, на которых гордо возвышались телевизор «Рубин» и радиоприемник «Эстония», Посреди комнаты стояли стол и стулья. Под столом на полу лежал большой ковер.

Вообще обилие ковров удивило меня. Зачем их столько в одной комнате? Они не создавали уюта. Да к этому хозяин, очевидно, и не стремился. Это был один из способов помещения денег. Деньги! Об этом кричало все в комнате, где вещи теснились, как люди в трамвае. Деньги господствовали здесь, они подавляли даже своего обладателя. Кроме ковра под столом, имелся еще один, поменьше, китайский, лежавший перед кроватью. Третий нашел себе место на тахте, а два других висели на стене: один над кроватью, другой над тахтой, закрывая нишу в стене. Когда его отдернули, оказалось, что в нише стоят еще три свернутых ковра.

И этот человек при мне ел самую дешевую колбасу с черствым хлебом!

Встречаются такие субъекты, которые, имея огромные сбережения, всю жизнь отказывают себе во всем, чтобы скопить еще больше. Такие люди, если только их можно назвать людьми, не замечают, что обкрадывают сами себя. Страсть к наживе становится единственным жизненным идеалом и постепенно превращает их в психически неполноценных людей.

Срибный был не из таких. В колхозной чайной или буфете он давился куском черствого хлеба, чтобы вызвать у колхозников чувство сострадания к себе. Хотел предстать пред людским оком жалким старичком. Кстати, и не брился он именно с этой целью.

Дома же Борис Зиновьевич не отказывал себе ни в чем. В правом отделении буфета стояли вина и водка. Как видно, Срибный знал в них толк. Он пил не что попадется под руку, а что душа пожелает. В зависимости от настроения его душа желала то водки с перцем, то столичной, а то вдруг ежевичной настойки или спотыкача. Принимала душа также и старку, зверобой, зубровку, коньяк. Иногда, видимо, ей хотелось массандровского муската, мадеры или хорошего сухого вина.

В холодильнике «в полной боевой готовности» находились разнообразные закуски.

Борис Зиновьевич любил не только хорошо поесть, но и хорошо одеться. В одном шкафу хранились вещи его жены. Жена Срибного, сухая тридцатилетняя дама, испуганно рассматривала меня и понятых, кутаясь в дорогой халат. Иногда она переводила взгляд на мужа и вопросительно смотрела, как бы стараясь узнать, чем все это может кончиться. Ей казалось, что она делает это незаметно. А из шкафа понятые доставали десятки платьев, шерстяных кофточек, блузок и юбок. Извлечены были на свет два габардиновых макинтоша, два демисезонных пальто, две шубы. Нижнее отделение было забито обувью. Каких только фасонов здесь не было!

Не уступал своей жене в нарядах и Борис Зиновьевич. Во втором шкафу висели макинтош, два демисезонных пальто и зимнее пальто. Но что это за пальто! С виду обыкновенное зимнее пальто из ратина с лисьим воротником. Но внутри оно было подшито целой беличьей шубой. Наверняка оно грело лучше ватной фуфайки, хотя Срибный предпочитал даже зимой ходить в последней.

— Интересно, сколько может стоить такое пальто? — спросил я у Срибного.

— Право не помню, — спокойно ответил он. — Рублей двести, не больше.

Присутствующий при этом понятой не выдержал:

— Хотел бы я знать, где продаются такие пальто на двести рублей.

— А вы поищите, — отрезал Срибный.

В этом же шкафу висело восемь различных костюмов. К каждому из них имелись и туфли такого же цвета. А когда из-под кровати достали большие круглые коробки, там оказалось восемь велюровых шляп под цвет костюмов. Любопытно, что за кожаную подкладку каждой шляпы была заложена ассигнация достоинством в десять рублей. Чтобы не выйти гулять без денег, как объяснил Срибный.

— Вы что же, после прогулки прятали в шляпу очередную купюру или просто никогда не тратили этих? — задал вопрос участковый.

— А они мне не мешали, — уклонился от ответа хозяин шляп.

В том, что деньги не мешали Срибному, мы имели возможность убедиться во время обыска не раз. В небольшой женской сумочке, с которой его жена ходила на базар, скромно лежали 300 рублей.

— Для чего вам столько денег брать на базар?

— Так, на всякий случай, — был ответ.

Всего у Срибного было обнаружено и описано вещей более чем на двадцать тысяч. Даже не верилось, что все они могли поместиться в такой небольшой комнате.

Пораженный нагромождением вещей и ценностей, старичок-понятой, сосед по квартире, высказал вслух то, о чем подумали мы с участковым:

— Вещь — она человеку радость должна приносить. И жизнь дана человеку для радости. А чему тут радоваться, ежели, к примеру, я свой костюм надеть боюсь и на люди в нем выйти не могу. Ни к чему все это. Глупость одна.

Срибный ничего не ответил. Я предложил ему пойти со мной в прокуратуру для допроса. Он молча стал надевать один из костюмов и пальто.

— А почему бы вам не надеть свою любимую фуфайку? — спросил я. — Ведь вы так не любили расставаться с ней.

— Теперь это ни к чему. Вас все равно не проведешь.

Ответ Срибного насторожил меня. Что-то слишком рано начинает он признавать себя побежденным. Да и сам тон не убеждал меня. Не смирения, а злобы был полон этот коммерсант. И это ему не удалось скрыть. Я попросил внести фуфайку и начал ее ощупывать. Что-то захрустело. Когда вскрыли подкладку, там обнаружили три аккредитива на сумму 1800 рублей. Срибный ничего не сказал, только ниже опустил голову. Так вот почему он не любил расставаться с ватником! Кстати, на одном из аккредитивов карандашом легонько были записаны адреса друзей Срибного, с которыми он был связан.

В процессе расследования было установлено, что Срибный занимался коммерческим посредничеством. Он заключил договоры с тридцатью пятью колхозами разных областей на поставку им жома.

Из колхозных касс выплатили коммерсанту за год более сорока тысяч рублей.

Срибный признался, что часть из них ушла на взятки за внеочередное получение вагонов, директору паточного завода и еще одному скромному работнику из учреждения с загадочным названием «Сбытпостач».

За кругленькую сумму этот работник шел к управляющему или заместителю и, ссылаясь на просьбу колхоза, просил подписать письмо директору завода об отпуске жома при наличии сверхплановых запасов.

Так матерые жулики, спекулируя интересами колхозов и государства, вытягивали из колхозных касс огромные деньги. А ответственное лицо считало, что помогает колхозам.

Узнав, что Срибный арестован, скромный служащий и крупный взяточник, испугавшись ответственности, умер от инфаркта.

Остальные были осуждены и получили по заслугам.

Я познакомился с ним совершенно случайно. Редактор газеты предложил мне дать небольшую информацию о республиканском совещании лучших участковых уполномоченных милиции. Председательствующий объявил, что слово предоставляется отличнику милиции лейтенанту Хвощану. На трибуну поднялся небольшой плотный человек в милицейской форме. Я ожидал, что он начнет рассказывать о том, как он задержал опасных преступников или распутал хитро замаскированное хищение народного добра. Но лейтенант говорил о совершенно прозаических, на мой взгляд, вещах: о работе народных дружин, о заседаниях товарищеских судов, о помощи нештатных работников милиции.

— Интересно, по какому принципу его признали одним из лучших? — обратился я к сидевшему рядом моложавому полковнику милиции. — Он, если я не ошибаюсь, не совершил ничего особенного.

— У вас несколько неправильное представление о работе милиции. — В голосе полковника звучали нотки покровительственного поучения. — Многие, к сожалению, считают, что дело милиции только в том и заключается, чтобы ловить жуликов да воров и сажать их в тюрьму. Но это правильно только наполовину. Главная наша задача — предотвратить преступление, уберечь человека от тюрьмы. Так вот у этого лейтенанта на участке уже три года как не совершено ни одного серьезного преступления. Да вы побеседуйте с ним самим, ему есть о чем рассказать.

Через несколько дней я отправился в село, где жил Хвощан. Добрался туда я только вечером.

Укутанное сумерками Рожное готовилось ко сну. В мягкой колыбели из густой луговой травы сонно бормотала неглубокая Песчанка. Недалеко от речки светилось два окошка. В этом доме живет участковый. Мне его показали сразу. Оставив вещи в небольшой чистенькой колхозной гостинице, я решил заглянуть к Хвощану. Только удобно ли?

— Удобно, удобно, — успокоила меня хозяйка гостиницы. — Да вы его только вечером и застанете. Днем все по селам да по бригадам ездит.

Михаил Тарасович встретил меня приветливо. Он только что уложил спать своих малышей — Толю и Васю. Мы разговорились.

— Вы не жалеете, что бросили школу? Ведь работа педагога тоже интересная и нужная.

— Нет, не жалею. Я работу свою люблю. Да, собственно, я как был воспитателем, так и остался. Только воспитанники немного повзрослее пошли. Вы знаете, когда я оканчивал школу милиции, сколько у нас разговоров на эту тему было! Куда идти? Большинство стремилось попасть в уголовный розыск. Еще бы! Даже когда в разговоре произносятся слова «уголовный розыск», они звучат чуточку таинственно и как-то солидно.

А вот я пошел в участковые. Шестой год работаю — и не жалею. Вы спрашиваете, приходилось ли мне лично задерживать преступников? Конечно, приходилось, только было это примерно года четыре назад.

...Грязное ругательство тяжело повисло в чайной. Как часто бывает у пьяных людей, друзья, пять минут назад мирно потягивавшие водку из граненых стаканов и говорившие один другому «ты», в одно мгновение стали смертельными врагами. В глазах горела пьяная ненависть. Вот уже взлетел в воздух тяжелый кулак, раздался надсадный, звериный вопль, и началась драка. Блеснуло лезвие ножа — и недавние собутыльники расстались... Одного увезла скорая помощь, другого — милицейская машина.

На следующий день протрезвевший Харченко со страхом смотрел на следователя. От пьяного разгула не осталось и следа. Единственное, что его волновало, — жив ли Кравец. Харченко то просил разрешения поговорить с главным врачом больницы, то рвался повидать Кравца, а услыхав от следователя, что это невозможно, жалобно скулил:

— Скажите, товарищ следователь, а он не умрет? Это правда?

Харченко виновным себя признал, но на остальные вопросы следователя отвечал, что ничего не помнит, так как был очень пьян. Вызванная на допрос буфетчица утверждала, что отпускала в одни руки только сто граммов водки и для Харченко исключения не делала. Да и другие посетителя чайной подтвердили, что он пришел уже изрядно выпившим. Однако сам обвиняемый наотрез отказался указать, где он пил до чайной.

— Я виноват, меня и наказывайте, — упрямо твердил он одно и то же. — А люди здесь ни при чем. Зачем я их впутывать буду в неприятности? Они же не могли знать, что я Григория ножом пырну. А мне, дураку, наука. Не умеешь пить — не пей.

У следователя по этому поводу было свое мнение. Он вызвал участкового и предложил ему разобраться, кто в Рожном торгует самогоном. К тому времени Хвощан и сам стал замечать, что в последнее время много по селу пьяных ходит. А зайдешь в колхозную чайную, так там человек шесть-семь сидит, не больше. В чем же дело?

Пошел в магазин, поговорил с продавцом. Там тоже изменений никаких нет. Водки покупают мало, как и раньше.

Село Рожное считалось в районе тихим. В нем почти не бывало преступлений. А если изредка и случалось происшествие, то настолько незначительное, что участковый сам в нем разбирался. Пьяные драки, особенно с поножовщиной, здесь были большой редкостью.

Но вот в последнее время участились случаи хулиганства, стала молодежь на танцах появляться в пьяном виде. После кино возникали драки. Окончилось все случаем с Кравцом.

Хвощан обслуживал Рожное уже второй год. Большинство жителей он знал по имени и отчеству. Многим в свое время помог найти правильный путь, дал дельный совет и поэтому пользовался среди колхозников авторитетом.

Он мысленно прикинул, кто бы мог заниматься самогоноварением. Перебрал, казалось бы, всех жителей села, а толку никакого. Может быть, Хомич? Он вернулся недавно из заключения. Отбывал наказание за кражу колхозного зерна. Неужто наука не пошла впрок? Ведь совсем недавно Хомич, встретив его в сельсовете, сам завел разговор о том, что он теперь многое понял и решил честно трудиться. Правда, в колхоз на работу он выходит редко. Ссылается на плохое здоровье и желание отдохнуть после заключения.

Хвощан решил понаблюдать за Хомичем. Только у самого времени в обрез. В этом деле ему взялись помогать дружинники. Прошла неделя. Результаты наблюдения оказались довольно интересными. Как только наступал вечер, у Хомича собирались гости, в основном мужчины. Приходили они трезвые, а вот выходили частенько покачиваясь. А иногда и женщина, забежавшая к нему на минутку, возвращалась подозрительно располневшей. Под широким платком или накидкой угадывались очертания бутылки.

Но стоило поговорить с любым из навещавших Хомича, и тот клялся, что самогонки и в глаза не видел, а если и выпил малость, то, конечно же, «московской».

Оставалось поймать самогонщика с поличным. Но тот был осторожен. Как только Хвощан появлялся в селе, Хомич держался на виду, заглядывал даже в клуб.

Во вторник, когда участковый находился в другом селе, его вызвали к телефону в сельсовет. Говорил Вася Христич, колхозный шофер, активный член дружины:

— Приезжайте поскорей, Михаил Тарасович! Гонит, гад! — взволнованно кричал в трубку парнишка. — Я бы сам за ним проследил, да у меня рейс срочный, зерно везу. Едва успел к вам дозвониться.

Через два часа Хвощан вместе с понятыми входил во двор Хомича. Бочку с закваской удалось обнаружить без особого труда. Хомич ее и не прятал. Она стояла рядом с самогонным аппаратом, который работал на полный ход.

Показания Хомич давал спокойно. Он утверждал, что самогон выгнал для своих нужд, чтобы отметить день рождения, что сделал это впервые, ранее самогон никому не продавал. При этом где-то в глубине хитрых, бегающих глаз пряталась ухмылочка. Может быть, и не так все это, но попробуй, мол, докажи.

Хвощан продолжал обыск. Когда он попросил открыть сундук, Хомич даже улыбнулся:

— Зря стараетесь, товарищ лейтенант. Самогона у меня больше нет. А в сундуке только мука. Смотрите не запачкайтесь.

Хвощан молча открыл сундук. Легкое белое облачко поднялось в комнате. Сундук действительно был до краев заполнен мукой. Хомич торжествующе смотрел на участкового. Когда же тот опустил руку в муку, Хомич безразлично отвернулся, рассматривая узор на скатерти.

Одну за другой Хвощан достал из муки три четверти с самогоном. Теперь Хомич не мог утверждать, что занимается самогоноварением впервые. Он это отлично понимал. Ему не было больше смысла разыгрывать из себя простачка, и он стал самим собой. Маленькие глазки перестали беспокойно бегать и от этого сразу стали еще меньше и злее. Смотрели они теперь настороженно и внимательно. Если раньше их обладатель мог отделаться денежным штрафом, то теперь его ожидала уголовная ответственность. Такая перспектива, видимо, не нравилась Хомичу, и об этом красноречиво говорил его взгляд.

Когда же с чердака достали еще несколько, бутылей самогона, а потом и несколько мешков зерна, стало понятно, что Хомич не только любитель варить самогон, но еще и любитель варить его из колхозного зерна. На своем участке Хомич зерна не сеял, а на трудодни в колхозе его еще не выдавали.

Закончив обыск, Хвощан составил протокол, отлил самогона в бутылку и запечатал, чтобы передать на анализ в лабораторию. Понятой пошел в правление колхоза за машиной. Нужно было отвезти зерно.

Пока в правлении искали машину, Хвощан со вторым понятым вылили остальной самогон и закваску в яму и начали разбирать самогонный аппарат. По частям вынесли его во двор, где уже лежали мешки с ворованным зерном. Только хотел участковый переломать пополам медную трубку, как на крыльце дома появился Хомич. В руках он держал охотничье ружье.

— Отдай трубку, — хриплым от волнения голосом выкрикнул он, обращаясь к участковому, — а то стрелять буду!

В подтверждение угрозы звонко щелкнули один за другим курки. Хвощан медленно повернулся в сторону Хомича, соображая, как ему поступить. Выхватить пистолет не успеешь: Хомич нажмет на курок быстрее. Выполнить требование преступника? Нет! Об этом не может быть и речи. Хвощан решил сделать вид, что не обращает внимания на угрозу Хомича. Может, тот побоится выстрелить.

Все эти мысли пронеслись за какую-то долю секунды, пока он поворачивался к крыльцу. А лицо оставалось невозмутимо спокойным.

Не говоря ни слова, Хвощан согнул трубку о колено. И в ту же минуту раздался выстрел. Участковый упал. Ему удивительно повезло. Второпях преступник не проверил патрон, и тот оказался неплотно закрученным. Дробь попала в лицо, в грудь, в колено, пробила кожу, кое-где задела кость, но участковый остался жив.

Усилием воли Хвощан заставил себя сохранить самообладание. Не в силах приподняться, он лежа достал из кобуры пистолет. А когда Хомич, намереваясь скрыться от ответственности, выскочил на крыльцо, он услышал тот же спокойный голос:

— Руки вверх! Стрелять буду!

От неожиданности он выпустил ружье, и руки сами медленно поползли вверх. Так он и продолжал стоять, испуганно следя за дулом пистолета. А оно, сначала замершее на месте, постепенно начинало покачиваться. Кровь текла из многочисленных ран Хвощана, силы покидали его с каждой минутой.

Но вот раздался автомобильный гудок, ко двору Хомича подъехал колхозный автомобиль. Люди бережно положили участкового на разложенное сено, и машина осторожно двинулась к больнице.

Через несколько месяцев Хвощан снова появился на улицах села Рожное. Он шел спокойно, уверенно, отвечая на приветствия знакомых. Козырек его новой фуражки пускал во все стороны игривых зайчиков. А старую участковый бережет и показывает только близким друзьям. И когда смотришь на фуражку, в которой дробинки сделали более 20 маленьких дырочек, не верится, что рядом с тобой сидит ее обладатель. Веселый, пожалуй, даже добродушный человек, со спокойными открытыми глазами. Правда, левый все время немного щурится — остался след от дробинки. Случай с фуражкой — это не единственное, о чем он может рассказать, хотя должность у него самая спокойная. Участковый уполномоченный. Или просто участковый!

Небольшой листок серой папиросной бумаги извещал, что заключенная Жанна Васильевна Балюк этапирована в тюрьму и со вчерашнего числа значится за мной.

Это извещение меня не обрадовало. Дело в том, что по делам, которые находились в моем производстве, обвиняемой с такой фамилией не было, и я ее не разыскивал. Здесь, очевидно, была ошибка. Я приготовил на имя начальника тюрьмы письмо об этом. Оставалось подписать его у прокурора.

Петр Онуфриевич, прокурор района, прочитал письмо, поставил лишнюю, на мой взгляд, запятую и отложил его в сторону.

— Балюк... Балюк... — задумчиво произнес он. Видимо, фамилия была знакома ему. — Постой, да ведь это же она скрылась лет десять назад. Тебя тогда еще у нас не было. Значит, разыскали ее все-таки. Что ж, вызывай завтра на допрос. Предварительно хорошенько ознакомься с делом...

Из материалов пожелтевшего, запыленного дела я узнал, что лет десять назад...

Впрочем, обо всем, что случилось десять лет назад, можно узнать из рассказа самой Балюк:

— После окончания торговой школы меня направили работать завмагом в село Тарасовку. Это только в направлении было написано «завмаг». На самом деле в маленьком магазине, продававшем все — от школьных тетрадок до селедки и керосина, — работал один человек, который был и продавцом, и экспедитором, и грузчиком.

Мне это даже понравилось. В молодости всегда тянешься к самостоятельности, а мне-то ведь было тогда всего 24 года.

Что вы смотрите на меня? — женщина грустно улыбнулась. — Не похоже, что мне когда-то было 24 года?

Что я мог ответить? В материалах дела сохранилась ее фотография. Круглолицая, полная девушка с кудряшками весело и беззаботно смотрела на мир. А передо мной на стуле сидела седая пожилая женщина. На вид ей можно было дать лет пятьдесят, а то и больше. Выцветшие, слезящиеся глаза, редкие гнилые зубы. В теплый летний день она была одета в ватник и тяжелые яловые сапоги.

Балюк продолжала:

— В Тарасовке меня любили. По крайней мере, мне так казалось. Тому ситцу отпущу в долг, тому водки... Да и сама... Молодая, глупая была, а подсказать никто не подсказал. Прибудет хороший товар, я себе туфли новые, отрез на платье. А деньги как? Не беда, мол, в получку расплачусь. Приходит получка — и то купить хочется, и это. Так и быть, думаю, отдам в следующую. Вот так и пошло...

Через год перед ревизией прикинула я, подсчитала, а у меня товаров на шесть тысяч рублей не хватает. Опустилась я на ящик, спокойная-спокойная, даже страшно. Готовь, думаю, Жанна Васильевна, сухари. И тихо так в магазине, а на душе пустота какая-то, и все безразлично мне. Я ведь даже представления о тюрьме не имела, какая она, а тут, пожалуйста, садитесь!

Незадолго перед тем указ вышел. Не разбиралась я в статьях ваших, только знала, что за растрату 25 лет положено. Только подумать! 25 лет — это вся жизнь!..

Собрала я выручку за неделю, вещи получше и уехала. Вы мне поверьте, гражданин следователь, я себе той минуты простить не могу. Что мне за эти 12 лет пережить пришлось — врагу своему не пожелаю.

Куда ехать, я не раздумывала. Есть у меня тетка в Средней Азии, с Отечественной войны там осталась. Вот к ней и решила махнуть. Еду в поезде, и все мне кажется, что пассажиры на меня внимание обращают, будто догадываются. Со страху ни есть, ни пить не могла. На одной станции решила книжку купить, чтобы время незаметней шло. Я до этого книг мало читала, все как-то некогда было. Схватила первую попавшуюся — и назад в вагон. Надо же было так случиться, чтобы книжка та о шпионах и жуликах оказалась. Тут только я и узнала, как преступников ловят. Прочла я в книжке, что в первую очередь всех родственников проверяют. Мне казалось, что никто не догадается, куда я уехала. А тут сомнения взяли: вдруг меня там уже ожидают? Деваться-то некуда.

Вышла я на первой станции и поехала обратно. С того времени и начала бродить по белу свету. Только где-нибудь на работу устроюсь, а у меня паспорт требуют. Я все выдумывала истории разные жалостливые. Но надолго этого не хватало. Месяца два-три подержат, а там и расставаться пора.

Что я с тех пор пережила, вам не понять. Издергалась, нервная стала какая-то. Увижу, идет мне навстречу работник милиции в форме, так и кажется, что меня арестовывать. До того дошло, что начали по ночам кошмары сниться... Будто иду по улице, навстречу милиционер. Хочу его обойти, а он становится все больше и больше, всю улицу занимает. Околыш красный, как огонь, горит, а он смеется: «Ну что, сбежала от нас, Жанна Васильевна? От нас не убежишь!» Да как захохочет. Дома, стены рушатся, а кирпичи на меня падают. Закричу диким голосом и проснусь вся в холодном поту. А потом всю ночь от страха заснуть не могу.

И так меня эти кошмары измучили, что попала я в психиатрическую больницу. Теперь даже вспоминать стыдно. А тогда рада была. Здесь-то уж, думаю, не найдут. Успокоилась я, пропали страхи, и меня выписали. Выздоровели вы, говорят. А где там выздоровела. Только вышла из больницы — все снова началось. Увижу милиционера и давай бежать, глаза страшные станут, бегу, не знаю куда. Люди внимание обращать стали.

Успокоюсь, приду в себя и думаю: «Нельзя так. Сама себя выдать могу». Пришла мне в голову одна мысль. Да такая, что лучше бы она и не приходила никогда.

Продала я вещички, какие были, собрала денег, купила ружье охотничье, патронов, одежду теплую и ушла в тайгу...

Трудно человеку одному в тайге. До этого случая я и ружья в руках никогда не держала. А тут все самой пришлось делать. Начну рубить, а топор тяжелый — руки опускаются. Брошу все и плачу. Наплачусь и снова работать. Сделала шалаш — обрадовалась. Есть теперь где в непогоду спрятаться. Вскорости и первый дождь пошел. Как ударил проливной, на целые сутки. Шалаш мой через час протекать стал. А потом побежали с веток ручейки, словно душ. Промокла я насквозь, только о себе не думала. Мне бы продукты спасти, чтобы сухими остались. Впереди ведь целый год, а денег у меня ни копейки, все потратила.

Упала я прямо на мешок с продуктами и плачу, бога прошу, чтобы сжалился, чтобы дождь прекратил. Я и раньше в бога не верила, а тут совсем изверилась. Уж как я его просила! Если бы был господь бог, он бы меня пожалел. Только не услышал он меня.

Простудилась я во время дождя. Подняться сил не было, так и пролежала в шалаше три дня, вся мокрая. Как огнем вся пылала, а позвать некого, и помочь некому. Как выжила, сама не знаю. Видно, жить очень хотелось.

Так началась моя жизнь в тайге. Правда, и жизнью это назвать нельзя. Так, существование. Научилась я охотиться, понемножку и мясо появляться стало. Шалаш шкурками выложила, теплее стало.

Только вот с зубами у меня плохо было. Луку, чесноку мало взяла, овощей не догадалась хоть сушеных взять. Ягоды дикие ела. Один раз чуть не отравилась.

Потом пушнину собирать стала. Раз в год в селенье появлялась. Сдавала шкурки, покупала порох, дробь, соль, муку и снова в лес. На человека перестала походить. В бане настоящей семь лет не была, пока в тюрьму не попала. От дыма глаза слезиться стали. А может быть, и не от дыма...

Тоска меня брала. Как наступит вечер зимний, разгуляется метель, сидишь одна в шалаше, слова сказать некому. Все уж думано, передумано. А мысли все лезут и лезут...

Где-то люди сейчас за столом сидят, чай пьют. Или нет — в кино пошли, в театр. А сколько ты, Жанна, раз в театре была? Два раза. Это за всю-то жизнь!

Сколько раз убеждала себя добровольно явиться. Уже все решу, в райцентр приеду, к милиции подойду, а увижу человека в форме — бегу, куда глаза глядят. Только в тайге и прихожу в себя.

Женщина замолчала, вытирая навернувшиеся слезы. Успокоившись, она продолжала:

— Привыкла я к тайге, даже забыла, что есть какая-то другая, настоящая жизнь.

Только жизнь сама о себе напомнила. Километрах в двух от меня разбили свой лагерь геологи. Палатки поставили, видно, надолго обосновались. Значит, думаю, и меня скоро увидят. Расспросы пойдут: кто такая, почему одна в тайге?

Решила я искать другие места. Пошла в селение шкурки сдать, чтобы запасы на дорогу сделать. Пришла в магазин, что надо, купила, когда вижу: идет по направлению ко мне лейтенант милиции. Нет, думаю, не за мной он. Просто кажется по привычке. А лейтенант все ближе и ближе подходит. Не выдержала я. Только повернулась уходить, слышу за спиной спокойный голос: «Куда же убегаете, Жанна Васильевна? Хватит, поди, набегались».

Разыскали-таки меня. Зря только в тайге мучилась. И такая меня злость взяла на самое себя, что свою жизнь погубила. Села прямо на пол и расплакалась. Заплакала, и как-то легче на душе стало, спокойнее.

Вину свою я признаю полностью, гражданин следователь. Только я уже себя сама наказала, жизнь исковеркала...

Балюк замолкла.

Молчал и я. Передо мной сидел человек, который так безжалостно отобрал сам у себя лучшие годы своей жизни. Но как сказать ей, что еще семь лет назад государство простило ее, что еще семь лет назад следователь вынес постановление о прекращении дела, что эти долгие семь лет мучений в тайге она перенесла совершенно напрасно!

Сколько нового, интересного произошло за эти годы в стране! Без нее уехали на целину комсомольцы, не было ее и среди девушек, которые собирались на строительство Братской ГЭС, не знала она и о многих других событиях большой жизни. У каждого за эти годы были свои успехи, свои удачи, победы, свои праздники. Были дни, которые стали праздником для всего народа, для всего человечества. И ради этого стоило жить!

Люди рождались, росли, совершали подвиги. Они любили, у них появлялись семьи. А она пряталась в лесу, как зверь, укрывшийся в своем логове. Ей тоже было двадцать пять лет. Но ничьи уста не шептали ей слов любви. Не узнала она и счастья материнства. Жизнь, как курьерский экспресс, проносилась мимо, мелькая яркими огнями, а она стояла в стороне и смотрела на проходящий поезд.

Хватит ли у нее силы воли и смелости догнать этот поезд, вскочить хотя бы на площадку последнего вагона? Хватит ли у нее сил перенести мое сообщение?

Чтобы неожиданное известие не сломило Балюк, я постарался постепенно подготовить ее к мысли о возможном освобождении. И все же, когда она узнала, что семь лет в тайге были проведены зря, то не выдержала и потеряла сознание.

После нашего разговора Балюк еще два дня пробыла в тюрьме. Это может прозвучать парадоксально, но тюрьма ей заменила дом. Здесь, впервые после семи лет скитаний, она спала на чистой простыне, слушала радио и читала газеты. Здесь, впервые за двенадцать лет, она спала спокойно, так как не надо было больше ни от кого прятаться.

Получив через два дня от родных деньги, Балюк пришла ко мне прощаться.

— Спасибо вам, товарищ следователь, за все. Я... поверьте мне... я еще стану человеком...

Она повернулась и, опустив голову, пошла к выходу. В длинном пустом коридоре гулко раздавались шаги ее тяжелых сапог. Через открытую дверь в коридор ворвался солнечный луч и засверкал на белой стене ярким пятном. И чем ближе подходила она к этому яркому пятну, тем больше расправлялись ее плечи, тем решительнее становились ее шаги, тем выше поднимала она голову.

Жанна Васильевна Балюк возвращалась к жизни.

В кабинет забежала вечно улыбающаяся Валя. Она работает у нас курьером уже год, но никак не может расстаться со своей привычкой постоянно улыбаться. Это, очевидно, очень грустно, когда человеку предлагают не улыбаться. Но, согласитесь, в нашем деле улыбка, к сожалению, не всегда уместна. Приходит человек и сообщает, что его родственник покончил жизнь самоубийством, а его встречают обворожительной улыбкой. Или приносит она повестку жене обвиняемого и вся светится той необъяснимой радостью, которая навещает нас только в семнадцатилетнем возрасте.

Вот и сейчас. Ворвалась без стука:

— Аркадий Владимирович, можете радоваться! Тут о вашем деле напечатано.

Бросила газету и убежала. Ищу где. На последней страничке сообщение оканчивается словами:

Газета тихо опускается на стол. Приведен в исполнение... Радости у меня нет. Нет того знакомого ощущения удовлетворенности, которое обычно появляется после удачно расследованного дела.

Совсем недавно этот человек сидел передо мной вот на этом самом стуле, за этим столом. Я напрягал все свое умение, чтобы доказать его виновность, а он, естественно, старался убедить меня в противоположном. Противник он был опытный и упрямый, но в нашем поединке победил я. Победил, а вот радости нет.

Мне даже трудно объяснить, в чем дело. Ни я, ни суд не допустили ошибки. Человек, которого больше нет, совершил столько преступлений, что заслуживает самой тяжкой кары. Так почему же я, снова и снова возвращаясь к каждому допросу, оцениваю каждое доказательство, анализирую каждое свое действие? Почему это все мне в голову лезет? И надо было этой хохотушке так некстати подсунуть мне газету! Не могу продолжать работу. Пойду пройдусь. Тем более, что до обеденного перерыва осталось совсем немного.

На улице жара, хотя уже сентябрь. Липкий пот начинает образовывать на спине неприятные ручейки. Куда спрятаться? Может, в парк? Стараюсь найти защиту в тени спокойных великанов, уверенно раскинувших свои зеленые руки. Солнце здесь жжет не так, зато пыль прямо-таки доводит до бешенства. Она мелкой сетью повисла в воздухе, пробралась за воротник, трещит на зубах. Нагретый воздух словно задремал под солнцем. Никакого движения. И от этого становится еще жарче.

Впрочем, в тот день было, пожалуй, горячее. В тот день аккуратный Николай впервые поцарапал синий бок оперативной машины. На повороте не сбавил скорости, а когда тормознул, машину занесло в сторону. Она слегка качнулась и, словно легонько оттолкнувшись от забора, жадно набросилась на очередной километр.

Тогда этого никто не заметил. Не до того было. Редкое и страшное преступление совершили в нашем районе. Сожгли женщину. Живьем. И не ночью, не тайком, а в открытом поле, днем, почти на глазах у людей. Вопросы возникали, казалось, только для того, чтобы уступить место новым. За что? Почему именно сожгли? Как хватило жестокости на такое дело? И, конечно же, кто? Кто?

Среди нас новичков не было. И я, и Николай Лыгачев, старший «опер» уголовного розыска, и Виктор — все мы отлично понимали, что заранее искать ответы на эти вопросы нельзя, что только после осмотра следов преступления и опроса свидетелей мы сможем наметить первые версии, набросать наметки будущих планов. А пока надо разговаривать о чем-нибудь постороннем, чтоб приехать на место происшествия без заранее сложившегося мнения.

И тем не менее мы молчали. Просто не хватало силы воли заставить себя открыть рот и выдавить какое-либо слово, не связанное с делом.

Нырнув в небольшой овражек, машина ворвалась в аллею тополей, которая прямой стрелой вытянулась в направлении села. Николай нажал на акселератор до предела. Стрелка спидометра качнулась вправо, и деревья сомкнулись еще плотней. Вот уже показались первые дома. У крайнего столпились люди, ждут нас. От толпы отделился участковый уполномоченный Таран и пошел нам навстречу. Обычно такой степенный и неторопливый, он заметно волнуется.

Машина останавливается. Я открываю дверцу и сразу успокаиваюсь. Сомнения, вопросы, догадки — все это осталось там, на дороге. Иначе нельзя. Начинается расследование...

Глаза внимательно ощупывают каждый бугорок, каждую кочку, любой предмет, лежащий вблизи места преступления. Многочисленные следы людей, побывавших ранее нас. Как найти среди них тот, нужный? Медленными кругами, которые становятся все меньше и меньше, приближаемся к месту, где лежит труп обгоревшей женщины, прибросанный землей: попытка сбить огонь. Но помощь пришла поздно. Волосы, платье, кожа — все обгорело. Ноги подобраны, а обгоревшие черные руки вытянуты вперед, словно пытаются защитить лицо от жаркого пламени. Впрочем, одна из женщин оценила это по-своему:

— Смотри-ка, всю жизнь милостыню просила и теперь, сердешная, руки протягивает, подаяния просит.

— Так вы знаете, кто эта женщина?

— А кто ж ее не знает? Это Марийка-пьянычка.

— Мария. А фамилия?

— Не знаю. Да ее по фамилии никто и не знал. Марийка-пьянычка, и все. Наверно, не было у нее фамилии.

И все-таки нашлись в селе люди, которые вспомнили фамилию Марийки, а заодно и историю ее неудавшейся жизни.

Не было такой девушки в селе, которая б прошла мимо Игната Бела́я, не потупив глаза и не зардевшись ярким румянцем. А он шел, высокий, немного грузноватый, шел и добродушно посмеивался, не замечая, как загораются жаркие костры на щеках сельских девчат. А если какая-нибудь, самая бойкая, приглашала в кино или в клуб на танцы, степенно благодарил и обещал пойти в следующий раз.

Все стало понятно, когда он к досаде многих матерей, включая и его мать, привез в дом невесту из соседней Хотяновки — маленькую, задумчивую Марийку, тихую и незаметную. И хотя все считали, что она не пара Игнату, жили они счастливо и дружно. Игнат успевал и в школу сходить, где он преподавал в старших классах, и по дому все сделать. А вечером выходил в сад, брал свою молодую жену на руки и носил.

Марийка светилась какой-то елейной радостью, осторожно прижимаясь к могучей широкой груди и все еще не веря в свое счастье. Она никак не могла понять, почему Игнат полюбил ее, а не кого-нибудь из тех девчат-красавиц, первых певуний, которые есть в каждом селе. Сама же, будучи по характеру застенчивой и слабовольной, считала любовь Игната большим и незаслуженным счастьем. Поэтому боготворила его как могла.

«Игнат сказал», «Игнат сделает», «Как Игнат скажет», «Посоветуюсь с Игнатом», — отвечала она на любое предложение, на любой вопрос, заранее считая решение Игната наиболее правильным.

И когда Игнат пришел и сказал, что вещи собирать не надо, что они никуда не поедут из села и не такие уж немцы страшные, как о них рассказывают, она не возражала. Если говорить правду, она даже обрадовалась, что не придется расставаться с большим уютным домом, с хозяйством и десятками тех мелких предметов, которые незаметны в обыденной жизни и с которыми тем не менее жалко расставаться. Если бы знала Мария, какое горе ожидает ее...

Как только в село вошли немцы, два мотоциклиста подкатили к дому Белая. Напрасно Игнат притворялся простаком, утверждая, что он беспартийный, простой колхозник. Видно, кто-то уже успел донести. Немцы увели Игната. А через несколько дней, так ничего и не добившись от него, повесили на площади, прицепив на грудь табличку «Партизан».

Марийка на площадь не ходила. Не пустили соседи. Ее отвели к бабке Горпине, так она и сидела там. День, другой, третий. Не плакала. Смотрела в одну точку в угол на большой кованый сундук и молчала. Горе обрушилось неожиданно, лишив возможности рассуждать. Марийка никак не могла поверить, что большого добродушного Игната больше нет. Нет ее Игната, ласкового, все знающего, все умеющего, для которого не было никаких трудностей. И все-таки Игната не стало. А вместе с ним рухнуло привычное представление о мире. Мира, в котором она жила до сих пор, больше не было, потому что он, собственно, весь вмещался в великане-блондине с руками крестьянина и умными глазами учителя.

— С ума, никак, сошла девка, — решила бабка Горпина. — А если еще не сошла, то непременно сойдет.

И нашла бабка лекарство, которое, по ее мнению, могло спасти от горя.

— Выпей рюмочку, Мария, может, легче станет.

— Спасибо, не хочу. Да и не пила я никогда раньше. Не могу.

— А ты выпей. За упокой души выпей. Так надо. Чтобы ему в земле легче лежалось.

Выпила Марийка рюмочку самогона, скривилась и заплакала, забилась в истерике. Горе стало каким-то не таким большим. Слабость разлилась по телу и тепло. Выпила еще рюмочку, и еще спокойнее стало. Все такое безразличное нет ни счастья, ни горя, только слабость и тепло, да еще лампа кружится. И чего она кружится, не поймешь. Даже смешно. Нет чтобы на столе стоять, она все по хате кружится.

Так и пошло. Первое время бабка Горпина уговаривала, от горя лечила. А потом втянулась, сама просить стала. Дальше — больше. Другие встречали горе грудью. Боролись, ненавидели, мстили. А она не вынесла его тяжести, надломилась, не смогла распрямиться. И кружила по хате лампа, и в такт ей притоптывала неуверенной ногой пьяненькая Марийка.

Вот уже и война прошла.

— Мария, хватит водку пить, пора делом заниматься, в хозяйстве каждые руки нужны, — говорили ей.

— А для кого мне работать, для кого стараться? Да и зачем? Заходите лучше в гости, выпьем, поговорим.

День-два поработает, а потом пьет неделями, в поле не видно. Сначала жалели. Потом стали презирать. И все равно кто-нибудь сжалится, поднесет шкалик. А ей больше и не нужно. Постепенно перестали называть по фамилии, а все Марийка да Марийка. Так и пошло — Марийка-пьянычка.

Если эта история в какой-то мере давала объяснение моральному падению Марии Белай, то большой ясности в дело она не внесла. Скорее наоборот. Такой человек, как Мария, никому зла причинить не мог, никому не мешал, и тем более непонятной становилась жестокость, с которой расправились с ней.

Осмотр места происшествия ничего особенного не дал. К месту, где горела Белай, сбежалось много людей, они затоптали почти все следы. Удалось найти только свежий окурок, да еще недалеко на дороге был виден четкий отпечаток велосипедного колеса. Мы посоветовались, что с ним делать. Решили на всякий случай закрепить. Сделали гипсовый отпечаток, сфотографировали. А дальше?

Но когда мы пришли в кабинет председателя сельсовета, выяснилось, что дальше есть что делать.

Пока я и Николай осматривали место происшествия и составляли протокол, Виктор и Таран установили, кто первый заметил, как горит Марийка. Тут же, возле здания, на скамеечке сидела девушка, которая первая видела, как все началось.

Было около двенадцати часов дня. Солнце стояло высоко в зените и немилосердно жгло. Катя Пилипенко вместе с другими женщинами работала на огородах. Она как раз ожидала свою подругу, поэтому часто посматривала на дорогу. На дороге появился велосипедист. Может, почтальон почту везет? Нет, вроде не почтальон. Самого хорошо видно, а кто — узнать нельзя. Велосипедист остановился, положил велосипед, а сам над чем-то наклонился. Потом сел на велосипед и быстро поехал в село. Не успел он отъехать и десяти метров, как над тем местом, где он остановился, взвилось пламя.

— Ой, лыхо! Девчата, хлеб горит! — крикнула Катя подругам. Все бросили работу и побежали к огню. Вскоре они увидели, что горит женщина. Охваченная огнем, она пыталась приподняться, но тут факелом вспыхнули волосы, и она рухнула на землю. Когда к ней подбежали, она уже была мертва. Это была Мария Белай.

Итак, был неизвестный велосипедист, был след, оставленный его велосипедом, и окурок, по всей вероятности, оставленный тоже им. Для начала этого было достаточно. Оставалось отыскать велосипедиста. Каждый из нас поделился своими соображениями. Предложения, одобренные всеми, включались в план действий. Постепенно белый листок бумаги покрылся рядами однообразных полосок, которые отличались порядковыми номерами.

В селе около 500 велосипедистов. Не проверять же всех подряд! Надо искать человека, которому Белай причинила или могла причинить какую-нибудь неприятность. Одновременно мы пытались собрать сведения о преступнике.

Решили обойти все дома, которые находились вблизи места убийства. В двух крайних, расположенных на самой околице, никого из взрослых не было, все ушли на работу. В третьем мы застали дома Оксану Хораль. Николай стал расспрашивать ее, кто проезжал мимо дома в двенадцать часов дня, то есть тогда, когда совершилось преступление. Оксана совершенно спокойно заявила, что примерно в это время мимо нее проехал Иван Хоменко. Ехал он на велосипеде с поля в село.

Показания Оксаны были настолько важны, что сразу даже не верилось. Но Оксана твердо стояла на своем. Нет, она не ошиблась: мимо проехал дядько Иван.

Когда мы вернулись в сельсовет, нас уже ожидал Виктор.

— Ребята, могу вам доложить. У Марийки был только один враг, который имел основания ей мстить. В свое время она сожгла ему сарай. Напилась пьяная и с папиросой легла на сено. Тогда сгорели корова, свинья и поросенок. Теперь он ответил ей тем же. Его зовут...

— Спокойно, Витя. Не надо паники, только не падай. Его зовут Иван Хоменко. Да?

— Так вы уже знаете? А я думал вас удивить. Но все-таки, доложу вам, фигура колоритная. Бывший полицейский и староста, осужденный за измену Родине, позже амнистированный и снова осужденный, уже за кражу колхозного леса. Ну, что вы скажете?

— Не плохо. Но ты не расстраивайся. Тебе еще представится возможность поразить наше общество, — едко заметил Николай Лыгачев. — А пока, скажу вам честно, ребята, не нравится мне такое совпадение. Матерый волк, дважды судимый, днем, на глазах у односельчан лихо подъезжает на велосипеде к жертве и сжигает ее, как в хорошем гангстерском фильме, а потом садится на велосипед и самым аккуратным образом оставляет следы для гражданина следователя. Однако этого ему мало. Чтоб мы не ошиблись, он продолжает раскатывать на глазах у изумленных односельчан. Согласитесь, не похоже, чтоб так действовал опытный преступник.

Что ж, Николай был прав. Уж слишком неосторожно действовал убийца. А Иван Хоменко, судя по тем данным, которые добыл Виктор, никак не мог считаться новичком в этом деле.

— Добавьте ко всему, — Лыгачев минуту интригующе помолчал, — что с этой самой женщиной он мог уже сто раз расправиться вечером, ночью, когда и где угодно. Ведь она частенько валялась пьяная где-нибудь в канаве.

Николай говорил вполне логично. Но, с другой стороны, были точные показания Оксаны Хораль. Сомнения решили просто. Слепок следа велосипедной покрышки с места происшествия и велосипед, который Виктор изъял у Хоменко, отправили на экспертизу. Пока решался вопрос, за Хоменко установили постоянное наблюдение. Ответ пришел быстрый и категоричный: след на месте убийства Белай оставлен не велосипедом, представленным для исследования, а каким-то другим.

Заключение экспертизы было для нас неожиданным. Чего греха таить, мы уже считали это дело раскрытым. И вдруг оказывается, что ничего подобного. Выходит, Оксана ошиблась? Беседуем с ней вторично. Но она продолжает стоять на своем:

— Что хотите, делайте, а то был Иван Хоменко. А если вам мои показания не подходят, то не вызывайте меня больше. У меня и по хозяйству дел достаточно.

Положение складывалось довольно запутанное. С одной стороны, показания свидетеля, которому не было основания не верить, подтверждали виновность Хоменко. С другой стороны, заключение эксперта, построенное на объективных научных данных, утверждало противоположное. Вот и попробуй выбрать, кому отдать предпочтение. Арестовывать Хоменко или нет? Если не виноват человек, то нельзя. А если виноват?

Утром следующего дня ко мне в кабинет зашел Петро Хворостец:

— Извините меня, товарищ следователь, что я вас беспокою.

— Пожалуйста, пожалуйста. Что у вас?

— Так что когда велосипед можно будет забрать?

— Какой велосипед?

— Да тот, что у меня Иван взял. Пришел и просит: дай, говорит, Петро, велосипед, на ферму съездить надо. А то у меня, говорит, камера спустила. Я дал. Он день не везет, другой. Я встретил жену его, спрашиваю: где велосипед? Она отвечает: нету, милиция забрала.

— А когда Хоменко просил у вас велосипед?

— Так что числа не скажу, знаю только, что на второй день, как Марийку спалили.

Что ж, ход был не плохой. А в том, что это был ход, у меня не оставалось сомнений. Велосипеды в селах не регистрируют. Сказал, что его велосипед, значит, его. Поди проверь. Но Виктор тоже хорош, не мог проверить хозяйство как следует, схватил, что под руки подсунули, и обрадовался. Но ругаться некогда. Я вызвал автомобиль, позвонил Виктору, и мы срочно выехали в село. Скорее к Хоменко. Только бы не успел спрятать настоящий, тот, который, без сомнения, оставил свои следы в поле. Нам повезло. Велосипед нашли в сене на чердаке сарая. И нашел его тот же Гусев.

Теперь экспертиза подтвердила показания Хораль. А немного позже пришел ответ из судебно-медицинской экспертизы. Группа крови Хоменко совпадала с группой крови человека, курившего окурок, найденный возле трупа Белай. Дело в том, что крови на окурке не было, но была слюна. Судебные медики давно уже научились определять групповую принадлежность крови человека по его слюне. Круг замкнулся. В тот же день Хоменко был арестован.

Вот тогда и началась основная борьба за каждое слово, за каждую страницу показаний. Нет, Хоменко не хотел признавать себя побежденным. Он использовал малейшую возможность, неточность и, чего греха таить, малейшую оплошность следствия. Но с каждым днем ему становилось все труднее опровергать факты, собранные нашей группой. И вот настал день...

— Скажите, Хоменко, в день убийства Белай вы встретили в поле возле села женщину из села Гоголево?

— Да, встречал. Мы с ней шли в село.

— Но эта женщина утверждает, что показывала вам на лежавшую у дороги Марию и предлагала оказать ей помощь.

— Что ж, было и такое.

— Вы ответили, что это известная пьяница, и ничего с ней не станется, не сдохнет.

— Не согласен. Я сказал, что она известная пьяница и это не в первый раз с ней случается, так что ничего с ней не произойдет. Такое говорил.

— Значит, придя в село, вы уже знали, что в поле лежит пьяная, без сознания, Мария?

— Выходит, знал.

— Давайте уточним. Выходит, знал или все-таки действительно знал?

— Ну, знал.

— Как же получилось, что спустя два часа вы снова оказались возле Белай?

— Я решил отвезти сетку на пасеку. Отвез сетку, закурил с пасечником и поехал в село. На обратном пути, проезжая мимо Белай, остановился.

— И что сделали?

— Положил велосипед, подошел к ней, тронул ее. Она была пьяная. Выругался и поехал в село.

— А зачем вы подходили к ней?

— Хотел посмотреть, нужна ли помощь.

— Нескладно получается. Утром вам предлагали помочь Белай, вы отказались, не видя в этом необходимости. А через два часа у вас так изменилось мнение, что решили проверить. Почему?

— Изменил — и все. Что я, не имею права менять свое мнение? У нас же свобода совести. Правильно я говорю, гражданин следователь?

— Зря иронизируете. Свое мнение можете менять как хотите. Это ваше право. Вы даже можете не отвечать на вопросы.

— Ну зачем же? Мне нравится с вами разговаривать. Спрашивайте, я буду отвечать.

В голосе Хоменко была нескрываемая издевка. Но я, сохраняя спокойствие, продолжал допрос, как будто не замечая его вызывающего тона.

— Около двенадцати часов по дороге, возле которой лежала Белай, никто, кроме вас, не проезжал.

— Раз вы говорите, значит, не проезжал.

— Перестаньте паясничать! Это я вам говорю. Что же касается того, проезжал ли кто или нет; так это установлено материалами дела, с которыми вы познакомитесь.

— Если установлено, то зачем вы меня спрашиваете?

— Потому что после того, как вы отъехали от Белай, она загорелась. Результат вам известен. Сам собою напрашивается вывод, что подожгли вы и, следовательно, виновник ее смерти вы.

— Я не поджигал ее.

— А как же она могла загореться?

— Случайно.

— Но, кроме вас, возле нее никого не было. О какой случайности вы говорите?

— Сейчас поясню. Когда я наклонился над Марийкой, то выругался и окурок выпал у меня изо рта. Тогда я не придал этому значения. Теперь думаю, что она могла повернуться набок и загореться от окурка.

— Но свидетели утверждают, что вы успели отъехать всего десять метров, как она вспыхнула огнем. От папиросы так сразу не загорится никакая материя.

— Не знаю. Я пояснил, как мог. Ваше дело верить мне или нет.

— Ваша жена, соседи на допросе показали, что вы раньше никогда не курили. Почему вы попросили закурить у пасечника?

— Жена! Жена! Много она понимает, дура старая. Поменьше бы болтала. А закурил просто так, захотелось.

— Скажите, почему вы повезли на пасеку сетку?

— Она не нужна была.

— Но ведь вы ее взяли у пасечника всего за несколько дней до убийства. Просили вы ее на месяц. Почему же она вдруг оказалась ненужной?

— Передумал.

— Неубедительно.

— Ваше дело.

— Да, это мое дело. И я вам могу сказать, как все произошло. Женщина показала вам Белай. Вы поехали домой, взяли порох и спички. Потом поехали на пасеку и отдали сетку. Вы уже тогда готовили объяснение, на всякий случай. Чтобы иметь какой-то вариант, вы закурили, обложили Марию порохом и подожгли. Чтобы запутать следствие, вы подсунули нашему работнику велосипед Петра Хворостца. Ну что же, ход сам по себе хитрый. Но это была ваша первая ошибка. Как только выяснилось, что вы специально подменили велосипед, стало понятно, что вы виноваты. Иначе для чего весь этот маскарад? Есть у вас ко мне вопросы?

— Есть, — прохрипел Хоменко. — Скажи мне, скажи, если ты все знаешь, за что же я ее сжег? Ведь не за сарай же? Такое объяснение, по вашим же словам, суд не примет. Так ведь, гражданин следователь? А без мотива дело в суд направлять нельзя.

— Да, но вы не учли одно обстоятельство. Вчера мне прислали копию приговора военного трибунала, осудившего вас на двадцать пять лет. Вы обвинялись в измене Родине, в том, что выдавали фашистам коммунистов и партизан. В частности, это вы выдали Игната Белая, не так ли, господин староста?

— Я за это отсидел десять лет.

— И решили, что ваши дела забыли? Что уже нет ни одного человека, который бы напомнил вам о вашем чудовищном прошлом? А получилось, что такие люди остались. Осталась Марийка. Та самая Марийка, которой вы каждый день подносили стакан самогона, потому что боялись, а вдруг она отрезвеет и спросит вас — вы знаете, о чем. Вы встречали ее по нескольку раз в день и каждый раз беспокоились. Нет-нет, в вас говорила не совесть, а скорее страх. Вы боялись, что она расскажет всем, кто предал ее мужа. Вот нервы у вас и сдали. Вы решили разделаться с этим живым доказательством, если так можно выразиться, а заодно и отомстить за свой страх. Устраивает вас такое объяснение?

— Нет, не устраивает.

Хоменко вскочил со стула. Губы нервно тряслись и стали белыми от злости.

— Бей, бей, чего стоишь? Добивай меня, гад! Ненавижу вас! Чистенькие, культурные. Мы с такими, как ты, не панькались.

Опомнившись, замолчал, сожалея, что не сдержался и сказал больше, чем хотел. Он опустился на стул. Плечи поникли. Итак, Хоменко потерпел поражение. Продолжать допрос не имело смысла. Я вызвал конвой и попросил увести его в камеру.

Но на другой день все началось сначала. Он требовал очной ставки, дополнительной экспертизы. Просил затребовать многочисленные справки, которые не имели никакого отношения к делу. Выполнение каждого нового требования только подтверждало его виновность. Понимая всю бесцельность сопротивления, Хоменко дерзил, но упорно не желал признать себя виновным в умышленном убийстве, упрямо отстаивая неубедительную версию неосторожного поджога.

...Его нет. Приговор приведен в исполнение. Суд согласился с моими выводами, заключениями судебных экспертов, показаниями свидетелей. Почему же это справедливое решение не радует меня? Я снова и снова возвращаюсь к прошедшим допросам, пристально проверяю все доказательства. Ведь мне не жаль Хоменко. Он получил свое.

Крупная капля дождя, ударившись, расплескалась по лбу и стекает к моему глазу. Только теперь я замечаю, что дождь идет давно. Мелкие дружные капли разрисовывают землю маленькими точечками, словно вяжут свои узоры. Эти первые капли — предвестницы большого дождя, но и они очищают воздух от пыли. Дышится легко. Прохладный воздух приятно обволакивает уставшее от жары тело, Я становлюсь под густое дерево. Вокруг все настойчивее деловито стучит труженик-дождь. Он торопится напоить землю, растения, смыть с земли грязь. Я радуюсь этому очищающему дождю. Я шепчу ему: лей, лей.

Пусть земля будет чистой.

Тяжело топая по асфальту, я бежал по улице, спускавшейся к станции метро. «Десять минут до станции, три минуты на эскалатор, — лихорадочно подсчитывал я, — можно успеть. Фу-у-ух!»

Только вчера я как комсорг проводил с Владимиром «политбеседу» по поводу его опозданий на работу. А тот еще огрызался: «Ладно, сколько можно говорить одно и то же! Что я, специально опаздываю? Получилось так. Вроде с тобой такого не бывает». И вот сегодня сам опаздываю.

В кармане пиджака обнаружил пятак. Минута выиграна, не надо стоять в очереди. Щелкнул автомат, принимая монету. Еще не загорелось табло, а я уже прыгал по движущимся ступенькам. Дежурная девушка сонным голосом предупредила:

— Гражданин, бегать по эскалатору запрещается.

— Опаздываю, — показал я на часы, пробегая мимо нее.

На остановку «Вокзальная» электричка метро прибыла на минуту раньше. Теперь успею.

Я вскочил в последний вагон и, устроившись возле окна, закрыл глаза. Хотелось спать. Вот уже третью ночь капризничает ребенок, и я не высыпаюсь. Всю ночь приходится убаюкивать его. Под утро забываюсь тяжелым сном, а потом подхватываюсь и сломя голову бегу на электричку...

Спустя тридцать минут я вышел из электропоезда и, усиленно протирая глаза, побрел на работу.

В небольшом кабинете было тепло и тихо. Затянутые шторами окна пропускали мягкий свет, и он медленно разливался по комнате.

Выложил из сейфа дела, просмотрел план работы. Составление планов, да еще на каждый день, было для меня, пожалуй, самым неприятным занятием. Я даже когда-то считал, что хороший следователь может обойтись без шпаргалок и запомнить все, что нужно. Увы, сама жизнь убедила меня, что я неправ, и что этот «бюрократический» документ для следователя просто необходим.

Поморгав сонными глазами, я начал читать план:

«День-середнячок», — решил я и, заправив в машинку два чистых бланка постановления, начал печатать.

Страшно болела голова. Пальцы двигались необычно медленно, с трудом отыскивая нужную букву. Как все-таки хочется спать! Медленно, словно створки шлюза, соединились ресницы, и сразу же перед глазами замелькали ступеньки эскалатора...

Ударившись лбом о валик машинки, я проснулся. Скотство! И почему так устроено, что человек должен спать каждые сутки? Только время зря тратится.

В дверь постучали.

— Войдите.

В комнату проскользнула женщина. К ее ногам испуганно жалась маленькая девочка. Это жена обвиняемого Греся с дочкой. Каждый день эта женщина появляется здесь, в кабинете, и пытается убедить меня в том, что ее муж не совершал преступления. Ха! Это при таких-то доказательствах, какие есть в деле!

Вылинявшие от слез голубые глаза женщины просительно смотрели на меня. Одной рукой она гладила головку девочки, пальцы другой бессмысленно теребили пуговицу жакета. Опущенные плечи придавали всей фигуре смиренный вид. «На чувства бьет, хитрюга», — подумал я и как можно строже сказал:

— Ну что вы ко мне ходите каждый день! Ваш муж виноват. Он украл машину картошки и сбил человека. За это ему придется отвечать. Понятно?

Женщина испуганно замигала глазами и, рванув на себе жакетку, высоким пронзительным голосом затянула:

— Ой, прошу вас, гражданин следователь, не сиротите деточку. Ой, ее ж батько ни в чем не виноватый. Посадите уж лучше меня, несчастную, только отпустите Петра!

Девочка всхлипнула. Во мне закипало раздражение. Сказывалась бессонная ночь.

— Да перестаньте же. — Я вышел из-за стола. — Идите лучше домой!

Женщина, сделав шаг вперед, упала на колени, пытаясь поцеловать мне руку.

— Богом прошу. Детками вашими заклинаю. Не виноват он. Отпустите его домой. Я вам за это век благодарна буду.

Я отскочил в сторону. Припадочная, что ли? Разве нормальный человек может себе такое позволить? Дать бы ей по одному месту, чтобы на коленях не ползала. Я не мог больше сдерживать себя и закричал:

— Встаньте сейчас же! Слышите? И немедленно прекратите истерику! Иначе я вас... в милицию посажу! Ну? Тихо!

Окрик подействовал на женщину. Она поднялась, поправила съехавшую на бок косынку и начала медленно пятиться к двери. Но возле двери она снова упала на четвереньки и, причитая, поползла ко мне. Ее глаза, эти чистые озерца слез, казалось, кричали: «Посмотри! Разве мы можем лгать? Поверь человеку!»

Пока я изучающе рассматривал женщину, пока принимал решение, как поступить, она умолкла и поднялась.

А вдруг она права? Не может же она так притворяться! Если она уверена в его невиновности, значит, у нее есть какие-то неизвестные мне факты? Может, она просто не умеет доказать?

На первом допросе она заявила, что в ночь совершения кражи ее муж никуда из дому не выходил. Она упорно продолжала настаивать на своем, хотя все факты были против ее мужа.

Петр Гресь работал в колхозе шофером. В одну из ночей из колхозных кагатов было украдено около двух тонн картошки. След автомашины привел к дому Греся. От дома он, петляя улицами, дотянулся до шоссе и оборвался у дороги. По отпечаткам установили, что это была автомашина, на которой работал Петр. Кроме того, соседка видела, как Гресь рано утром приезжал к себе домой.

Днем машину Греся нашли в Киеве на Печерском рынке, но уже без картошки. Около трех часов в вытрезвителе разыскали пьяного Греся. Денег при нем не было.

Гресь свою вину отрицал и давать показания отказался. Дело в том, что лицо, признавшее себя виновным в краже картошки, автоматически признало бы свою виновность в убийстве.

В ту ночь на автостраде Чернигов — Киев грузовой автомашиной был сбит велосипедист, который вскоре от ран скончался. При осмотре машины Греся на переднем буфере нашли краску с крыла велосипеда и несколько синих ниточек.

«Все доказано, и нечего тут рассуждать», — решил я, перебрав в уме все обстоятельства дела. Но тут же спохватился: не торопись! А если прав не ты, а она? Невиновный человек пойдет в тюрьму. Если, как утверждает жена Греся, у них плохие отношения с соседями, то Хмелько могла оговорить своего врага. Могла! Мог преступник, желая отвести от себя подозрения, на машине Греся проехать мимо его дома? Мог. Наконец, мог Гресь по случайному совпадению в этот день утром уехать в город? Мог.

«Так кому же верить? Хмелько или женщине, которая сейчас сидит передо мной?»

Я подошел к окну. Маленькая серебристая елочка, совсем как ребенок, устроилась под защитой крепкого клена. Неожиданно резко я повернулся к женщине. На меня все с той же ясностью смотрели ее глаза.

— Поверьте мне, то ж святая правда, — только и сказала.

«Да, пожалуй, не врет. Не может человек с такими глазами врать. Не имеет права!» — размышлял я. Собственно говоря, если подходить формально, то у меня есть все основания предать Греся суду. Но ведь совесть никогда не даст спокойно спать, если сейчас, пока не поздно, не рассеять свои сомнения.

В учебниках сказано, что оценка доказательств лежит на следователе. Он должен сам подумать и определить, чему стоит верить, чему нельзя. В учебнике все просто и понятно. А вот попробуй определить, верить ей или нет?

— Подождите в коридоре, — сказал я женщине, как будто без нее было легче решать вопрос.

Неужели десятки мелких и крупных жуликов, которые прошли через мои руки, которые сидели вот на этом стуле и пытались перехитрить меня, — неужели они сумели поколебать веру в человека?

Что ж, придется проверить все материалы еще раз, а Греся освободить из-под стражи. Раз у меня есть сомнения, я не имею права держать его в камере.

Я заготовил бланк постановления и пошел к прокурору. Прокурора замещал тихий, всегда о чем-то думающий Иван Пантелеймонович Рак. Он согласился со мной:

— Конечно, дорогой. Зачем рисковать? В крайнем случае, до суда Гресь спокойно проживет на подписке.

Но перед тем как отдать постановление в милицию, я все же захотел еще раз поговорить с Гресем. Когда его доставили в кабинет, он опустился на стул и в ожидании вопросов молчал.

«Чудак-человек! Даже не догадывается, что через полчаса будет на свободе», — добродушно подумал я, а вслух спросил обычным голосом:

— Ну что, Петро, снова молчать будем или, может, поговорим?

Гресь поднял голову, осмотрелся, словно в этом кабинете был впервые. Несколько мгновений он еще колебался, а потом быстро, боясь передумать, швырнул признание:

— Поговорим. Молчать больше не могу. Пусть расстреляют, пусть делают что хотят, я больше не могу молчать. Ох, не знал я, не знал, во что обойдется мне колхозная картошка. Я свою б всю отдал, чтобы ту ночь проклятую вернуть...

От неожиданности я даже растеряйся. Вот те на! Дрожащей рукой я записывал косые неразборчивые строчки показаний, почти не вдумываясь в их содержание. На уточнение вопросов у меня уже не было сил.

Записав признание Греся, я дал ему расписаться и вызвал конвой.

Арестованного увели, а я долго не мог прийти в себя. Как сидел за столом, так и застыл. Первая мысль была: «Пронесло! Что б я потом сказал? Как объяснил, почему выпустил преступника? Поверил человеку... А если не верить людям, то как тогда жить, работать?»

Позвонил дежурный по райотделу:

— Титаренко, будешь сегодня работать с Сасиковым? А то мы его отправлять собираемся.

— Давай приводи ко мне, предъявлю обвинение — и больше он мне не нужен.

Дело не представляло особого интереса. Четыре пьяных парня обокрали магазин. Их задержали, большинство товаров найдено. Осталось оформить до конца материалы и передать дело в суд.

Я допрашивал Сасикова и автоматически заполнял графы протокола:

— Год рождения?

— 1941-й.

— Партийность?

— Член ВЛКСМ.

— Место работы?

Сасиков пожал плечами, усмехнулся и неуверенно пояснил:

— Как вам правильно сказать... Шахтер — вроде не шахтер, забойщиком был на руднике. Минеральную соль под землей добывали. Чего удивляетесь? Трудяга в магазин полез? Я и сам никак не привыкну, что стал «гражданином». Раньше все Гришей звали, товарищем. А теперь вот — тюрьма.

— А ты думал, тебя по головке погладят?

— Ничего я не думал. Если бы думал, то такого бы не сделал.

— Все так говорят.

У меня где-то глубоко в душе шевельнулось раздражение. Еще один нашелся. Сейчас начнет уговаривать. «Что делал — не помню, как случилось — не знаю, простите, больше не буду». Знаем мы таких. Воровать мастера, а отвечать так все бедненькие, разнесчастные. Ну, ничего, милый, можешь говорить сколько хочешь. Ты у меня свое получишь. С меня на сегодня хватит экспериментов!

Уловив настроение следователя, разговорившийся было Григорий снова замкнулся.

— Что ж ты замолчал?

— А чего говорить? Говори, не говори — конец один. В тюрьму попал — на волю не вернешься. Был бы человек, а статью вы всегда найдете.

— Ты брось чепуху болтать.

— Чего брось? Вы что, не такой, как все? Расскажи вам — все равно не поверите.

— Почему ты так думаешь?

— А вы прямо скажите, поверите или нет?

— Смотря что расскажешь.

— Вы мне сразу скажите, поверите или нет. Иначе разговаривать нет смысла. Если вам надо, запишите — виноват, показания подтверждаю.

— Давай договоримся так: начинай рассказывать. Если что-нибудь у меня вызовет сомнения, я тебя остановлю и спрошу.

— Годится. С чего начинать?

— С самого начала.

— Ну, жил, как говорится, с женой и дочкой. Второй год пошел. Зарабатывал неплохо. Хорошо, можно сказать, зарабатывал. Рублей 250—300 в месяц. Правда, деньги зря не давали. Вкалывал что надо. Идешь домой, ноги еле волочишь. Комнату мне дали в прошлом году. Мебель купил, мотоцикл. Ребята меня уважали. Ну ладно, чего там говорить. Что было, то прошло. Решил я к матери поехать. Валюшка, жена, дома осталась с дочкой. Заболела малая. Встретили меня дома хорошо, как полагается. Несколько дней выпивали на радостях. То родственники к нам, то мы к родственникам. А в тот вечер встретил я хлопца знакомого, вместе в школу ходили. С ним дружки. Решили встречу, как говорится, отметить. Деньги у меня были. Взяли литр водки, консервы. Потом пошли к Виктору, там еще самогон пили. Дальше ничего не помню. Вы не верите, думаете, выкручиваюсь? Я вам честное комсомольское... — Григорий запнулся, понимая, что не имеет права на это слово. — Здоровьем дочки клянусь, все из головы вылетело, где были, что делали, не знаю. Только помню, в глазах темнота, а потом огни яркие. Свету много. Потом меня кто-то по голове ударил. Только совсем не больно. Я еще подумал: за что? Ребята рассказали, что это я на ступеньках магазина споткнулся и о дверную ручку ударился. Еще помню, мешок нес. Вырвал у Виктора и никому не отдавал, сам всю дорогу так и нес. Проснулись утром на сеновале. Смотрю, хлопцы вещи делят: материю, костюмы. Спрашиваю, в чем дело, — улыбаются. Когда рассказали, сначала не поверил, а потом противно стало. Понял, что честь свою навсегда загубил.

— Но, раз понял, нужно было прийти и нам все рассказать.

— Не мог! Не хотел жену с дочкой позорить... Я отказывался от ворованного, так мне ножом пригрозили: не возьмешь — порежем. Да еще в милицию, говорят, донесем. Дал мне Виктор семнадцать ручных часов и велел сматываться домой.

— Где же часы?

— У продавщицы. Я их в тряпку завязал все и положил в сарае на дрова. Думаю, будет брать дрова, заметит.

— Да-а-а. Молчит что-то она. А может, ты где-нибудь в другом месте положил? — усмехнулся я. — Давай уж выкладывай до конца — раз правду, так правду.

— Вы мне не верите? — воскликнул Григорий.

Я молчал. Что я мог ответить ему? Всего несколько часов назад я поверил женщине — и ошибся. Теперь другой пытается убедить меня в своей правоте. Продавщицу вчера допрашивал. О часах ничего не говорила. Хитрит парень. А послушать, так действительно поверить можно.

Григорий встал и медленно подошел к окну. Руки машинально, как кусок жести, сгибали и разгибали козырек фуражки.

— Вы мне поверьте. Для меня это все. Я виноват и свое получу. Но пусть жена и ребята знают, что не брал я ворованного, что не пользовался ни одной копеечкой... Поедемте к Буцанихе, я покажу, где положил часы.

— Что это даст? Если бы они там лежали, она заявила бы нам об этом.

— Ну поедемте, прошу вас. Вот посмотрите, мы найдем часы.

Я колебался. «А что если поездка только предлог, чтобы попробовать сбежать по дороге? Зачем мне рисковать? Виновным себя он признает, а за часы отработает в колонии». Вот это подленькое рассуждение и придало мне решимости. Нет, совесть мне не позволит отмахнуться от просьбы этого парня.

Договорившись с начальником милиции, я вместе с Сасиковым выехал в село.

На месте Сасиков уверенно показал, как он шел огородами к дому Буцан, как отодрал доску в заборе, где положил мешочек с часами. На дровах мешочка не было.

— Вы посмотрите на его бесстыжую морду! Сам украл, а на других свернуть хочет! — возмущалась продавщица. — Да как он может такое говорить! Товарищ следователь, не было здесь часов! Врет все, ворюга.

Григорий, тяжело дыша, в упор смотрел на продавщицу, пытаясь поймать ее взгляд. Но та упорно отводила глаза в сторону.

«Нет, пожалуй, парень не врет. Что-то уж больно раскричалась она, и все на сарай напирает, а о доме молчит», — подумал я, а вслух сказал:

— Ну, а теперь давайте заглянем в хату.

— А в хату зачем? — растерялась хозяйка, и я понял: часы в доме.

— Водичкой угостите с дороги, если ничего другого не найдется.

— Пожалуйста, пожалуйста, — смущенно лепетала Буцан, стараясь проскочить в дом первой. — Только дайте прибрать немного, а то перед такими гостями неловко.

— Ничего, ничего, мы вас извиним.

Когда пришли понятые, я начал обыск. Хозяйка пробовала возмущаться, но потом затихла и с напряжением следила за каждым моим шагом. Когда я миновал угол, в котором висели иконы, Буцан, как мне показалось, стала немножко спокойнее. Я специально не посмотрел на иконы.

«Интересно, неужели снова ошибся? — думал я. — День сплошных ошибок. Кошмар какой-то. Часы должны быть за иконой».

Только осмотрев всю комнату, я снова вернулся к этому углу.

— Вы же там смотрели! — вырвалось у Буцан.

— Ничего, посмотрим еще раз.

Так и есть! Я вытащил небольшой узелочек. За столом плакала хозяйка.

Обратно ехали веселее. Григорий разговорился. Он рассказывал о своей жене, о работе. Расставаясь, я подал ему руку.

— Ты сегодня сделал первый шаг по пути к дому. Постарайся пройти этот путь быстрее.

— Спасибо вам за то, что поверили. Знаете, мне теперь как-то легче.

В кабинете на столе лежала записка:

План на день был выполнен. Можно ехать домой.

В электричке я еще раз перебрал события дня. Хорошо, что не сорвался. Может, теперь парень действительно станет на правильный путь. Жаль, опоздал на купание сына.

За окном тянулись темные ряды елей. Редкие фонари на полустанках кивали поезду, торопившемуся в город.