Штуку привезли на вокзал в зеленом ящике без надписей. Это был молчаливый ящик. Военный ящик. Возвышаясь над головами, он плыл в пестрой толпе, как броневик по цветочной клумбе. Блинков-младший заметил его издалека и обрадовался, потому что ждал уже давно и в голову лезли мысли об авариях и автомобильных пробках.

Ящик приблизился, и стало видно, что его несут четверо рабочих в чистых синих комбинезонах. Лица у них были багровые от напряжения. Один, толстый, так вспотел, как будто его полили из шланга. Рядом шел папа с туго набитым экспедиционным рюкзачищем.

— Привет, Митек! Видал?! — Папа кивнул на ящик. Как будто его можно было не увидеть.

— Как она называется? — спросил Блинков-младший, подхватывая свой рюкзак.

— Пока что никак. На заводе предлагали «УПАЛ» — Универсальный Прибор Академика Лемехова, но Лемехов не одобрил. Вы бы, говорит, еще назвали «ПРОПАЛ» или «УШЕЛ И НЕ ВЕРНУЛСЯ».

— «ОПАЛ». Как драгоценный камень, — предложил Блинков-младший.

— А что, красиво, — согласился папа. — Надо только придумать, что значит «О»: «общий», «объединенный»…

— «Огромадный». И тяжеленный. Получается «ОТПАЛ», — подсказал толстый.

У двери вагона зевала разомлевшая от жары проводница. Ее пассажиры, наверное, все успели сесть: вагон был СВ, с двухместными купе, значит, и пассажиров немного.

Увидев компанию с ящиком, проводница закрыла рот и сделала неприступное лицо, означавшее: «Вы, конечно, не ко мне». А папа сделал приветливое лицо, означавшее: «Конечно, к вам!» Он был продуманно и даже с шиком одет для тайги. Брезентовые штаны широченные, чтобы не мешали при ходьбе. Солдатские ботинки разношенные, чтобы не натереть ноги. Куртка-энцефалитка, выгоревшая на солнце, в чем как раз и заключается шик, потому что по такой куртке сразу видно бывалого человека. Короче, папа здорово смахивал на нищего.

Проводница взяла у него билеты и стала разглядывать и вплотную, и на вытянутую руку, и на просвет. Рабочие с ящиком переминались с ноги на ногу. Митька подумал, что сейчас проводница попробует билеты на зуб, но вместо этого она спросила:

— Песни петь будете?

— А надо? — испугался папа.

— Не надо. У нас едут иностранцы, — веско сказала проводница.

— Хорошее дело, — на всякий случай одобрил папа. — Мы постараемся не петь. Потерпим.

— Знаю я вас, как вы потерпите, — сказала проводница. — Такие как садятся, так и начинают: «А я еду за туманом, за туманом».

— Нет, я еду на работу, на работу, — ответил папа.

Толстый шумно сдул повисшую на носу каплю нота и стал потихонечку наезжать на проводницу ребром ящика.

— А это, значит, ваш багаж? — спросила она.

— Да разве это багаж! — начал толстый.

Тон у него был слишком ласковый для человека, который держит на весу немаленький груз. Митька понял, что сейчас что-то будет.

— Мы для удовольствия таскаем на горбу два центнера. Воздухом дышим, — сладким голосом объяснил толстый и вдруг рявкнул: — А ну, брысь отсюда, тетка! Посторонись, а то ща ка-ак взорвется!

Проводница схватилась за поручни вагона и уперлась. Глаза у нее забегали, как маятник: с паны на военный ящик, с ящика на папу. И папа, и ящик были подозрительные.

— Не положено! — отрезала проводница. — Груз негабаритный, его надо было в багажный вагон.

— Деньги вымогает, — не смутился толстый. — Олег Николаевич, придется дать, а то поезд уйдет.

Услышав о деньгах, проводница по-настоящему испугалась. Хотят подкупить — значит, дело нечисто! Она быстро заперла дверь вагона ключом-трехгранкой и умчалась куда-то к вокзалу.

— Уж и пошутить нельзя, — буркнул толстый и дернулся бежать вдогонку. Но папа схватил его за руку:

— Не надо, только хуже сделаете. Пускай ведет начальство, разберемся.

Наступила тягостная пауза. Рабочие присели на корточки в тени ящика. Солнце палило невыносимо. Тень была короткая, и ее не хватало на всех.

В голове поезда металлически громыхнуло; через мгновение грохот раздался совсем рядом и вагон чуть сдвинулся. Затихая, грохот покатился дальше.

— Уже тепловоз прицепили, — забеспокоился толстый. — Ага, вон она бежит. Или не она?

Папа посмотрел на бегущего в очки, потом без очков и пожал плечами. А Блинков-младший уже разглядел, что человек с багажом, значит, пассажир. Он почти волоком тащил набитую сумку, чиркая ею по асфальту.

Человек подбежал и оказался девчонкой в джинсах и футболке. Кроме сумки, она несла тощий рюкзак с тьмой каких-то лишних, на Митькин взгляд, ремешков и лямок.

— Это третий вагон? Уф, чуть не опоздала! Господа, я сейчас сдохну! Помогите девушке! — шагов за десять закричала она, бросила свою сумку и побежала к двери, не сомневаясь, что сумку кто-нибудь подберет. На вид она была не старше Митьки.

«Девчонка как девчонка», — подумал он и пошел за сумкой.

«Ничего особенного», — решил, встретившись с ней глазами. Глаза у девчонки были зеленые в крапинку.

«Ну и что!» — сказал он себе, подтаскивая сумку к двери. Сумка оказалась тяжелая. Удивительно, как ее несла такая хрупкая девушка.

А хрупкая девушка уже узнала, что дверь заперта и проводница неизвестно где.

— Садимся через другой вагон! — скомандовала она Блинкову-младшему.

— Не могу. — Втайне гордясь, Митька показал на изобретение академика Лемехова. — У нас вон что. Это из-за нее проводница убежала. «Не полоожено-э!» — Проводницу он передразнил очень похоже. Самому понравилось.

— Смешно, — без улыбки оценила зеленоглазая и пошла к соседнему вагону. — Чего встал, помогай! Видишь, я вся на нервах!

Блинков-младший понес за ней сумку.

— А ты всегда в СВ ездишь? А я первый раз, — тараторила зеленоглазая, не давая ему ответить. — Красиво жить не запретишь — всю стипендию на билет грохнула, придется у Пашки денежков просить. Он теперь богатый, бортмехаником летает.

— А что у вас за фенька, игровой автомат?

— Нет, одно научное изобретение, — выдавил Митька, слыша, как предательски дрогнул его голос. Между ним и зеленоглазой разверзлась пропасть. Стипендия! Значит, она учится в институте.

А он только перешел в девятый. Зеленоглазая была старше, безнадежно старше — года на три, а то и на четыре! А Пашка, наверное, жених…

— Прикольный у тебя рюкзак. Лямок понашито, как у парашюта, — сказал он, чтобы поддержать разговор.

— Это и есть парашют, — ответила зеленоглазая, окончательно сразив Митьку.

— Такой маленький?

— Нормальный. Ты, наверное, видел по телику десантные парашюты, круглые, — они правда больше. А это — крыло весом в неполных четыре кило, — в рифму сказала она. — И запасной парашют я не беру.

— Почему? — спросил Блинков-младший, потрясенный отвагой парашютистки.

— Все равно запасной не успеешь раскрыть. Высоты не хватит. Я же прыгаю со скал, с мостов, с заводских труб. Это, между нами, запрещено: раз прыгнешь, потом от охраны бегаешь.

— Кстати, я Дима, — представился Блинков-младший.

— Кстати, я Лина. — Зеленоглазая перехватила у него сумку. — Шагай к своим. Вон пришел специалист по научным изобретениям.

В самом деле, вокруг ящика, почесывая лоб под фуражкой, ходил железнодорожник в разукрашенной блестящими железками форменной куртке. Наверно, бригадир проводников или начальник поезда. Рядом с победным видом стояла проводница.

Блинков-младший побрел к папе, влюбляясь быстро и неотвратимо. Лина — это Ангелина или Каролина? И так и этак звучало волнующе.

Обстановка рядом с ящиком накалялась. Подходя, Митька слышал, как толстый что-то сказал железнодорожнику и рабочие засмеялись.

— Маруся, верни им билеты! — бросил проводнице оскорбленный железнодорожник и повернулся на каблуках.

Папа кинулся к нему, доставая какие-то сложенные вчетверо бумаги. Одну он развернул и отдал железнодорожнику.

— Даже читать не стану! Положено сдавать в багаж! — упрямился железнодорожник, а сам уже запустил глаз в бумагу. Лиловая печать и подпись академика Лемехова немного его успокоили. — Марусь, это ж Лемехов! Секретный космический академик, — авторитетным тоном объяснил он проводнице, — который, помнишь, по телику чуть не выиграл миллион.

— Одним все, а другим ничего, — сварливо заметила Маруся.

— Так не выиграл же, — утешил ее железнодорожник и стал читать вслух: — «Изделие без на звания (описание прилагается)»… Это, Марусь, изделие без названия. Секретное. И описание прилагается, все честь честью. «Горючих, взрывчатых и радиоактивных веществ… не содержит». Слышь, Марусь, не содержит. «Может перевозиться всеми видами наземного транспорта». Всеми, Марусь!

Он с уважительным вздохом вернул бумаги папе и сказал:

— Я должен осмотреть.

— Осматривайте, раз должны, — согласился папа и строго посмотрел на толстого: — Без комментариев, пожалуйста.

— Молчу, — оскорбился толстый. — Открывайте, если охота. Ломайте уникальный прибор!

— Вот налетит пыли, тогда кто вам будет менять смазку на оптических осях?

— Не обращайте внимания, — сказал папа железнодорожнику. — Оптические оси не смазывают, они воображаемые.

Толстый отстегнул запоры на передней стенке ящика и открыл ее, как дверцу шкафа. Тут все и увидели штуку.

Она висела, не касаясь дна и крышки, на восьми пружинах: четырех снизу, четырех сверху. Высотой штука была с Митьку. Низ — как холодильник на маленьких колесиках, сверху шероховатый на вид черный шар чуть побольше самого большого арбуза. Блинков-младший немного разочаровался. Он думал, что известный на весь мир секретный академик изобрел что-нибудь покруче, как в кино: подмигивающие лампочки, экраны с вертящимися на них скёлетиками загадочных машин. А штука оказалась невзрачной: просто железный шкаф и шар. Такую не стали бы снимать в кино.

Железнодорожник сдвинул фуражку на лоб и почесал в затылке.

— Я понимаю, бандура секретная, — полушепотом сказал он папе. — Ну а между нами-то… Зачем она?

— Я бы назвал ее Измерителем Всего, — ответил папа. — Здесь… — Не касаясь черного шара, он осторожно погладил воздух над ним. — Здесь сотни датчиков. Они измеряют температуру, атмосферное давление и магнитное поле, улавливают космические лучи, запахи и звуки, определяют химический состав земли и воздуха. И все эти данные обрабатываются, чтобы найти между ними связи, пока что непонятные науке.

— А вы, значит, при ней? Вроде оператора? — с понимающим видом уточнил железнодорожник.

— Нет, — сказал папа, — я ботаник. Просто наша экспедиция уже две недели как уехала в тайгу. Там разные ученые, есть и ученики Лемехова.

А я работал в другом месте и сейчас их догоняю. Вот Лемехов меня и попросил…

Судя по всему, железнодорожник не особенно уважал ботаников. Но вошел в папино положение.

— Эх, ты, ботан, пестики-тычинки, угораздило же тебя! Это ж ответственность какая, — посочувствовал он. — Ладно, вези… Открывай, Маруся!

Проводница отперла дверь, и рабочие сразу же внесли ящик в вагон.

— Да, ученая бандура, — заметил железнодорожник, не подозревая, что дал штуке название.

Конечно, в будущем у нее появится другое, правильное и красивое. Но Митьке с папой понравилась «Ученая Бандура». Так ее и стали звать, иногда для краткости говоря просто «Бандура».

…А толстый на прощание дал папе ценный совет по уходу за Бандурой:

— Не забывайте сливать воду.

Купе было с мягкими диванчиками и без верхних полок. Билеты в такой вагон стоили вдвое дороже, чем в обычный. Платил за них Лемехов, думая не об удобстве папы с Митькой, а об удобстве Ученой Бандуры. Ее ящик занял все свободное пространство. Если бы Блинковы ехали в четырехместном купе, это могло не понравиться попутчикам. А главное, попутчики могли не понравиться Ученой Бандуре. Ни папа, ни сам академик не знали, как поведут себя в пути ее чуткие датчики. Не сломаются ли они от неловкого толчка или даже от сильного запаха. Поэтому ящик обходили боком, втянув живот и стараясь не дышать.

Устроив Бандуру, Блинков-младший повесил на шею полотенце и пошел умываться. Поезд набирал ход. За окнами проплывали городские дома, но выйти в Москве было уже невозможно, разве что сорвать стоп-кран. Значит, путешествие началось по-настоящему. С Линой.

Блинков-младший был одинок и свободен еще с прошлого вторника, когда засек свою Ирку в кино со спортсменом Костей по прозвищу Радистка Кэт. Теперь ничто не мешало ему бросить сердце под ноги зеленоглазой парашютистке. Правда, у Лины было два серьезных недостатка: возраст и Пашка. Подумав, Митька решил, что не так уж она безнадежна. Насчет возраста еще не доказано: Лина могла получать свою стипендию и в техникуме, а туда поступают после девятого класса. А Пашка в таком случае мог оказаться не женихом, а старшим братом.

В коридоре было пусто и удивительно тихо для мчащегося поезда. Из-под потолка дули прохладенные ветерки. За наглухо запертыми двойными рамами пронеслась загородная платформа; на ней толклись потные от жары люди. Блинков-младший прошелся из конца в конец вагона. Из-за дверей не доносилось ни звука. Вышел, дымя сигарой, старик в детских шортиках на лямках. Строго взглянул на Митьку и прошествовал в туалет с таким важным видом, как будто его там ждали с цветами и оркестром. Сразу видно, иностранец.

После старика туалет посетил, наверное, банкир в белой рубашке с коротким рукавом и при галстуке. Митьке стало неловко торчать в коридоре, он ушел к папе и взобрался с ногами на свой диванчик, оставив дверь купе приоткрытой.

— Ждешь? — подмигнул папа.

Митька независимо хмыкнул, но признался:

— Ага, жду.

— А Ира?

— Что Ира! Ира с Костиком в кино бегала, — поделился Митька.

— Со спортсменом?

— Со спортсменом, — вздохнул Митька. — «Костя мастер спё-ёрта, — передразнил он коварную Ирку. — Имею я право разок пройтись со знаменитостью, чтобы все смотрели?!» Как будто со знаменитостью не считается! Все равно что с обезьяной сфотографироваться.

— А ты как про это узнал? — спросил папа.

— Я тоже там был. С Ломакиной и Суворовой.

— А с ними не считается?

— Конечно, не считается. Трое — это компания. Втроем ходить можно. А двое — парочка!

— А ты, оказывается, человек строгих нравов, — заметил папа.

Митька заглянул ему за очки и понял: шутит. Хотя над чем тут шутить, если он, Дмитрий Олегович Блинков-младщий, и вправду такой. Предателей не терпит!.. Главное, потом Ирка с Костей уехали на мотоцикле, а во двор вернулись, только через час. Ясно: в парке целовались. Ничего, Дмитрий Олегович сразу же отомстил изменнице с Ломакиной и Суворовой. Зашел с ними в подъезд и отомстил.

— А Лина прыгает с парашютом. Со скал, с мостов и с заводских труб, — сообщил он, давая понять, что зеленоглазая — человек безусловно серьезный. Не то что Ирка.

— Ну, если с труб, тогда конечно, — поддержал его папа. — Тащи ее сюда, покажи Бандуру, расскажи про Черное Масло, что мне рассказывал.

— Думаешь, западет?

— А если не западет, играй мышцами и трави анекдоты.

Но Митька ждал напрасно. Вагон болтало на стрелках, дверь то и дело захлопывалась. Может быть, он проглядел зеленоглазую в один из таких моментов. Или она как села в соседний вагон, так в нем и осталась?

Ночью, когда поезд остановился на какой-то станции, Блинков-младший обнаружил, что Бандура в ящике тихонечко пощелкивает. Только тогда он спохватился, что на ней нет ни кнопки, ни чего-нибудь еще похожего на выключатель. Значит, Бандура была все время включена!

Папа сказал, что так и есть. Сейчас Бандура еще не вполне ученая. Она как врач, который только что изобрел градусник и не знает, какая температура нормальная для человека. Надо поставить градусник десятку здоровых людей, и тогда станет ясно, что норма — тридцать шесть и шесть, а тридцать семь — уже болезнь. Так и Бандура пока что собирает обычные данные из обычных мест: и температуру, и космические лучи, и все остальное.

Это и будет норма. Бандура сравнит ее с показаниями своих датчиков потом, когда окажется в необычном месте. А место, куда везли ее Митька с папой, было, возможно, самым необычным на всей Земле.

Таможенник снял крышку, и оттуда полезли маленькие… черные… — Блинков-младший потянул паузу и взвыл замогильным голосом: — ПИЯВКИ!!!

Зеленоглазая Лина охнула, и он усилил напор:

— Это было самое страшное оружие на Земле — ЧЕРНОЕ МАСЛО!!!

Оружия и масла она не испугалась. Митька ввел поправку и налег на пиявок:

— Вообще оно жидкое, вроде машинного. Но когда чует человека, разбивается на капли, капли сливаются в колбаски, колбаски начинают извиваться, поднимают свои маленькие острые головки… И превращаются в ПИЯВОК! — Привстав, Митька навис над зеленоглазой. Раскрытый ящик с Бандурой мешал свесить ноги с диванчика. Они с Линой сидели по-турецки, прикасаясь коленками, и это было приятно.

— Полегче, а то мне кошмары будут сниться, — счастливым голосом попросила Лина.

Да, играть перед ней мышцами и травить анекдоты не пришлось. Она оценила не по годам развитый ум Дмитрия Олеговича Блинкова-младшего. Не то что Ирка, от которой только и слышишь: «Ну и серый ты, Митек! Гоголя не читал». Что Митьке Гоголь, что Гоголю Митька?!

В купе с задернутой для таинственности плотной шторой слабо горел ночничок. Черный матовый шар Бандуры в открытом ящике совсем не отражал света. Он выглядел как дыра в пространстве, переход в параллельные миры. Зеленоглазая таяла.

— Пиявки залезают под кожу и там шныряют, быстро, как змейки, — безжалостно продолжал Митька.

— И внедряются в шишковидную железу, — внес научное уточнение папа.

— Само собой, в нее. Куда ж еще? — усмехнулся Митька. Без папы было бы лучше, но что делать. Не просить же родного отца постоять в коридоре.

— А зачем в железу? — дрожащим голосом спросила зеленоглазая.

— Тогда ты попадаешь под контроль инопланетного разума, — объяснил Митька, — и внутри тебя начинает расти монстр с когтями. Потом он тебя разрывает и выходит наружу.

— Знаю, видела, — разочаровалась Лина. — Гэг номер девяносто два.

— Что? — не понял Митька.

— Все фильмы сделаны из маленьких сюжетов — гэгов. К примеру, машина упала в пропасть — гэг. Или не упала, но сползает потихоньку — тоже гэг. Фильмов много, а гэгов мало, сотен пять. Мой дедушка об этом узнал от одного режиссера и не поверил, стал проверять. Полгода смотрел по телику все подряд и записывал гэги. А теперь говорит, что может написать любой сценарий.

— Скажем, в американских фильмах если кто-то кому-то рассказывает про детство, то через минуту начнется любовь.

— Черное Масло — не кино, — печально сказал Митька и в доказательство похлопал Бандуру по теплому боку. — Знаешь, кто изобрел эту штуку? Космический академик Лемехов. А знаешь, где первый раз нашли Черное Масло? У реки Подкаменная Тунгуска. Там взорвался инопланетный звездолет. Давно, лет сто назад. Теперь спроси, куда мы едем.

— Туда? — прошептала Лина.

— Ага, в поселок Ванавара. Академик мне, конечно, всего не говорит, но, думаю, Бандура должна там найти Черное Масло, — сообщил Митька, немного покривив душой. Академик вообще ничего ему не говорил. Он даже не знал, что Дмитрий Олегович Блинков-младший есть на свете.

Лина смотрела на папу:

— Олег Николаевич, это правда?

В полутьме блестели стекла папиных очков. Блинков-младший прикрыл глаза и послал мысленный импульс: «Скажи, что правда, скажи, что правда». Про шишковидную железу папа вставил очень к месту, не испортил рассказ единственному сыну.

— Это одна из версий, — со вздохом сказал папа.

Зеленоглазая не отстала:

— Что «это»? Про академика, про звездолет или про Черное Масло?

Папа развел руками, мол, извини, сын, и ответил:

— Мы за тем и едем, чтобы узнать правду. Ты вообще слышала о Тунгусском метеорите?

— Краем уха, — загадочно улыбнулась зеленоглазая. Митьке она сама показалась инопланетянкой.

— Тогда я расскажу вкратце, — сказал папа…

Утром 30 июня 1908 года над тайгой в шестидесяти четырех километрах к северу от поселка Ванавара прогремел взрыв ужасающей силы. На тысячу километров вокруг слышались раскаты грома. В считаные секунды взрыв повалил восемьдесят миллионов деревьев на пространстве в две тысячи квадратных километров. Чудовищный жар растопил вечную мерзлоту, и в реках поднялась вода, а болота превратились в озера. Местные жители эвенки были уверены, что на Землю сошел бог Агды. Они видели, как по небу на столбе пламени пролетало жилище бога — огромная яранда. Как вспыхивала тайга, дымилась земля и светились камни, как вырывало с корнями вековые деревья, а потом к небу поднялось облако, похожее на гриб.

Взрывная волна обогнула весь земной шар. В ту ночь над Россией плыли невиданные серебристые облака и было светло, как днем.

Еще раньше загадочное небесное тело заметили парижские астрономы. По их расчетам, оно должно было упасть в пустыне Гоби. Но вместо этого развернулось и полетело в обратную сторону, как будто им управлял пилот. Скорость у него была раза в четыре меньше, чем у свободно падающего метеорита.

Многие уверены, что тогда над тайгой взорвалась атомная бомба или атомный двигатель космического корабля. Но бомбу сделали американцы только тридцать семь лет спустя, а таких космических кораблей нет до сих пор. В 1908 году говорили о полете огненного змея, о конце света, о взрыве нескольких шаровых молний, о необычном землетрясении…

С тех пор набралось около ста десяти гипотез, и среди них много «инопланетных». Некоторые уже устарели. Например, сегодня уже никто не думает, что к нам прилетали марсиане или еенерианцы. Считают, что пришельцы были из других солнечных систем или из параллельных миров. Но все это недоказуемо. Главная загадка Тунгусского метеорита в том, что его нет. На месте взрыва не нашли ни одного осколка. А искали у Ванавары многие очень серьезные ученые. Сергей Павлович Королев, конструктор наших первых космических кораблей, отправлял туда экспедицию на вертолетах.

— И Королев ничего не нашел? — спросил Блинков-младший.

— И Королев. Будем надеяться на нашу Бандуру. Для нее найти иголку в стоге сена — детская задачка. А пока, — заключил папа, — каждый верит во что хочет. Кто в корабль пришельцев, кто даже во взрыв комариной тучи. Лично мне нравится гипотеза, что метеорит был из льда и при взрыве испарился. Но тогда встает вопрос, как он смог повернуть в полете. Возможно, было два метеорита, летевших в разные стороны.

— Про комариную тучу ты серьезно? — удивился Блинков-младший.

— Я бы скорее поверил, что там взорвался болотный газ. Но и комары, наверное, могли. Взрывается же иногда мука на мельницах. Авторы этой гипотезы подсчитали, что для взрыва такой силы комариная туча должна быть в пять кубических километров.

Блинков-младший попытался представить эту неимоверную тучу, эти миллионы и миллиарды комаров. Они заняли бы не дом и не двор, а целый квартал, да еще и в высоту километра полтора.

— Не верю, — сказал он. — Столько комаров нет на всей Земле.

— Прилетишь в Ванавару — поверишь! — пообещала Лина.

— А ты там была? — спросил Митька немного свысока, потому что он-то скоро будет в Ванаваре, а Лина — вряд ли. Это дикий угол, край света. Туда добираются только искатели Тунгусского метеорита.

— Нет, просто слышала. Говорят, у самого аэродрома в Ванаваре начинается тайга и перед посадкой самолета надо разгонять с летного поля медведей. Это вы такие герои, а я дальше Красноярска не была, — опустив глаза, призналась Лина.

— Ты тоже смелая, с парашютом прыгаешь, — подбодрил ее Блинков-младший.

— Да, а пиявок боюсь! И Черного Масла. Оно мне теперь сниться будет.

— Спи спокойно, — сказала папа. — Бред собачий это Черное Масло. Думаешь, откуда Митька его взял?

— Откуда?

Папа сверкал очками и улыбался.

— Из «Секретных материалов», — признался Блинков-младший. — У меня эти серии записаны на видик. Но я знаешь что думаю? Американцы не из пальца все высосали. Им что-то известно!

Лина опять смотрела на него завороженными глазами.

— Еще бы! — согласилась она. — Американцам известно больше всех. Они давным-давно сбили «летающую тарелку»!

— Тьфу ты, — расстроился папа. — Я вам рассказываю серьезные вещи, а вы — «летающие тарелки». Не хватало только баек про зеленых человечков.

— Они серые! — в один голос сказали Митька и Лина.

— Ну да! Ловят американских домохозяек и вставляют им железки в нос.

Митька и Лина переглянулись и закивали. Именно так и поступают серые инопланетяне: ловят и вставляют.

— Железки видны на рентгеновских снимках, это научный факт, — сказала Лина.

— Их показывают по телику, — подхватил Блинков-младший.

— А вынуть нельзя, — добавила Лина. — Надо подождать, пока домохозяйки сами умрут от старости. Их уже целый клуб с такими железками.

— Снимаются в передачах, пишут книжки, как пришельцы их похитили. А жуликов без железок к себе не принимают! — закончил Блинков-младший.

Папа расстроился еще сильнее и пообещал:

— Митек, я тебе запрещу телевизор смотреть!

— Ну и пожалуйста, — насупился Блинков-младший. — Правду не скроешь!

Папа оживился:

— Правду? А ну-ка, скажи, лучший сыщик из всех девятиклассников, как отличить правду от лжи?

Блинков-младший мысленно застонал. Конечно, папа хотел представить его повыгоднее, но «девятиклассника»-то зачем сказал?!

— А почему лучший сыщик? — спросила Лина. То, что Митька девятиклассник, ее, кажется, не разочаровало.

— Не люблю хвастаться, — ответил Блинков-младший и с надеждой посмотрел на папу.

Но папа не стал рассказывать о тонких и опасных расследованиях единственного сына.

— Я задал вопрос, — напомнил он. — Не увиливай.

Блинков-младший усмехнулся:

— Как отличить правду от вранья? Элементарно, Ватсон. Допрашиваешь подозреваемого и все записываешь, потом допрашиваешь свидетелей…

— Допустим, фильм про Черное Масло и есть запись допроса, — перебил папа. — Дальше.

— Нет, — покачал головой Митька, — если фильм, то это будет запись следственного эксперимента. Как будто агенты Малдер и Скалли вышли на место преступления и показали все, как было.

Следственный эксперимент еще лучше допроса, там сразу видно, когда человек врет. Спросишь его: «А потом вы куда пошли?» Он говорит: «На дорогу». — «А где дорога?» Он показывает: «Там».

Идешь и видишь, что дороги там нет. Или есть — значит, он правду говорит.

— Дорогу ты из кино вспомнил? В лесу, да? Асфальтовую? — въедливым голосом уточнил папа.

Лина хихикнула.

— Из кино, — буркнул Блинков-младший. — А в чем дело?

— Там нет дороги, Митек, — сказал папа.

— Ни одной? — не поверил Блинков-младший.

— Асфальтовой — ни одной на сотни километров вокруг, — подтвердил папа. — От Ванавары до места взрыва трое суток хода по тропе Кулика. Это не птица, а фамилия — Леонид Кулик, первый ученый, который начал всерьез искать метеорит. Но тропы там тоже нет. Тропа Кулика — просто направление, путь по болотам и тайге.

Ну, киношникам необязательно все снимать, как было, — промямлил Блинков-младший. Он понимал, что спор проигран.

— Вот именно! — безжалостно сказал папа. — Можно снять сибирскую тайгу в Америке, можно сляпать на компьютере пиявок из Черного Масла, можно наврать, что русские запускают этих пиявок под кожу людям…

Блинков-младший с укором посмотрел на папу. Нашел время воспитывать! Сейчас опять скажет: «Тебе не противно смотреть фильмы, в которых русских изображают подлецами?»

— А я знаю стихи про Тунгусский метеорит, — пришла на помощь зеленоглазая. — Прочитать?

— Еще бы! Обожаю стихи! — соврал Блинков-младший и приготовился терпеть. Стихи все же лучше, чем воспитательные разговоры.

— Центр паденья, — объявила Лина.

Лина замолчала. Стучали колеса, покачивался вагон, таинственно чернел шар Бандуры. Блинков-младший поймал себя на том, что рот у него разинут и язык вывалился. Стихи были так себе. Что он, стихов не знает? «Я вас любил, любовь еще, быть может…» или «У попа была собака». А эти даже без рифмы. И не про любовь. Были бы про любовь, тогда понятно, девчонкам про любовь нравится. А так — непонятно. Зачем Лина учила наизусть эту географию: пошла к востоку, пошла к югу?

— Ты сама сочинила! Это про тебя! — догадался Митька. — А говорила-то! «Вы такие герои, а я дальше Красноярска не была!..»

Лина спрятала глаза и как ни в чем не бывало объяснила:

— Хушмо, или еще говорят Хушма, — это речка.

— Знаю, — остыл Блинков-младший. — Притоки Подкаменной Тунгуски Кимчу и Хушмо. Над ними и рвануло. На высоте пять тире десять километров. Мы тоже кое-что перед отъездом почитали.

В купе без стука зашла проводница Маруся, увидела, что ящик с Ученой Бандурой открыт, и на всякий случай отступила за порог.

— Чай будете? — спросила она, сверля Бандуру глазами. — А почему в темноте сидите?

— Будем. Нам так нравится, — по порядку ответил папа.

— Почему нравится? Вампиры вы, что ли? Солнца боитесь?

— Нет, мы истории рассказываем. Садитесь, — подвинулся папа.

— У меня работа, — отказалась Маруся. — Щас чаю вам принесу.

Она без всякой необходимости достала горсть мелочи, рассыпала и стала собирать, заглядывая Бандуре под колесики.

У Маруси были сложные отношения с изобретением академика Лемехова. С одной стороны, она боялась Бандуру. С другой — считала своим долгом за ней приглядывать. Собрав мелочь, она встала в дверях на безопасном расстоянии от Бандуры и спросила:

— Вот вы ученый, хотя и ботаник. Как считаете, погода сама портится или потому что спутники запускают?

Папа вздохнул и стал отвечать. Маруся не слушала. Ей просто хотелось понаблюдать за подозрительной Бандурой.

Лина заскучала и ушла к себе. Митьку не позвала, да он и не пошел бы, потому что стеснялся Лининой соседки. В купе с ней ехала сморщенная маленькая японка лет, наверное, ста. Она смешно разговаривала: «Рина», «Врадивосток» вместо «Лина» и «Владивосток» и угощала всех серебристыми пилюльками, уверяя, что из-за них и прожила так долго. Но была совсем дряхлая. Блинков-младший боялся дышать с ней одним воздухом. А то невзначай кашлянешь и заразишь старушку чем-нибудь безвредным для молодежи и смертельно опасным для столетних японок.

Папа из вежливости отвечал на Марусины вопросы, Маруся зевала в ладошку. А Блинков-младший думал про Лину, про столетнюю японку и опять про Лину, про ее стихотворение. «Лежащая щетина бурелома…» Сказано, как нарисовано: сразу видишь сломанные кусты, ветки, деревья, и все повалены в одну сторону. Как щетина у щетки.

И тут до него дошло.

— Пап, — спросил он, перебив лекцию о бобовых растениях, которую Маруся все равно не слушала. — Пап, а сколько могут пролежать поваленные деревья?

— Смотря какой они породы, какой там климат… — обстоятельно начал папа. — Если ты про те деревья, которые повалил метеорит, то Кулик почти двадцать лет спустя их еще видел и фотографировал. Но уже к середине века картины сплошного вывала не наблюдалось.

— А по-человечески? — попросил Митька.

— Что-то сгнило, что-то сгорело в лесных пожарах. А отдельные стволы лежат до сих пор, но вокруг уже вырос новый лес.

Отдельные стволы были не из Лининого стихотворения. Это не «щетина бурелома». А РАЗ ЛИНА ВИДЕЛА БУРЕЛОМ, ТО ЛЕТ ЕЙ ДОЛЖНО БЫТЬ НЕ МЕНЬШЕ, ЧЕМ СТАРОЙ ЯПОНКЕ!!!

Блинков-младший вспомнил неземные, ярко-зеленые в крапинку глаза парашютистки и уже всерьез подумал, что Лина — инопланетянка.

Папе он, конечно, ничего не сказал. Зачем? Чтобы опять выслушивать: «Это бред собачий», «Я тебе запрещу телевизор смотреть»?! Нет, союзников у Блинкова-младшего не будет. Разоблачать подозрительную Лину придется одному.

Нужно было придумать какое-то испытание для зеленоглазой. Но как его придумать, если Митька ничего не знал о Лининой расе! Может, они живут тысячу лет, поэтому Лина и выглядит как девчонка. А может, она биоробот, и внутри нее прячется серый монстр с хоботком. Или она земная девчонка с черной пиявкой в шишковидной железе.

А Лина, видно, сообразив, что проговорилась, не показывала носа из своего купе. Блинков-младший утешал себя тем, что времени еще навалом: поезд идет до Красноярска трое суток. Правда, больше суток уже прошло.

Они с папой доели московскую курицу и сыграли в города. Папа больше знал, зато у Митьки был прием: он все время называл города с окончанием на «к». Папа ему: «Караганда», а Митька: «Актюбинск», папа: «Копенгаген», а Митька опять: «Новосибирск». Когда папа проиграл, Митька посмотрел на часы, и оказалось, что и вторые сутки, считай, кончаются: осталось два-три вечерних часа, а ночью с Линой не поговоришь.

Пересилив себя, Митька заглянул в Линино купе и сразу получил серебристую пилюльку от японки.

Старушка рассказывала, как искала своего сына, который был солдатом японской Квантунской армии и в августе 1945 года попал в плен к нашим.

Сначала она просто ждала, как другие матери. Потом к другим матерям вернулись сыновья, а к ней — нет. Она стала писать письма в Россию, но ей не отвечали. После войны прошло десять лет. Старушка уже тогда была немолода. Она поняла, что ждать придется долго, и стала пить серебристые пилюльки долголетия и учить русский язык, чтобы все в России понимали ее письма.

Это была трогательная и ужасно длинная история. Старушка помнила, кажется, всех, кому писала за прошедшие годы, помнила, кто не ответил, а кто ответил и как. Весь этот бесконечный список она выгружала на Лину с Митькой деловито и безжалостно, как бомбардировщик.

Митька затосковал. А Лине совсем не надоело, она еще и переспрашивала, если что-то не разобрала:

— «Кручёв» — это кто?

— Это Кручёв, ваш травный правитерь. Он быр рысый, — объясняла старушка, улыбаясь в тридцать два фарфоровых зуба. Митьке она сказала: — Рюбрю мородёз. С Риной я сама мородею!

Через час Митькино терпение лопнуло. Он сделал вид, что вспомнил об одном деле, и ушел.

Интересная получалась картина.

Девчонка нашла себе подружку — столетнюю японку.

Она прыгает с парашютом и преспокойно бежала по перрону с сумкой, которую он, Д.О. Блинков-младший, далеко не слабак, потом еле протащил двадцать шагов.

Она интересуется Тунгусским метеоритом, на который наплевать девятьсот девяносто девяти людям из тысячи. И Митьке было наплевать, пока папа не взял его в экспедицию.

Она видела бурелом, которого никто не видел уже лет пятьдесят.

А самой этой девчонке от силы восемнадцать (Митька все-таки надеялся, что поменьше). Или она только так выглядит?

Всякое бывало в жизни лучшего сыщика из всех восьмиклассников (теперь уже из всех девятиклассников, поскольку он перешел в девятый). Ловил террористов и музейных воров, выводил на чистую воду наркоторговцев; в джунглях Венесуэлы охотился с самодельным копьем и убегал от хищников. Но сейчас зашел в тупик. Кто она, Лина, — человеческая девчонка со странностями или… Блинков-младший жалел, что нельзя подключиться к Бандуре и посмотреть, какого она мнения о Лине. Ведь ее датчики отмечают все, что происходит вокруг. Когда Бандура вернется к академику Лемехову, он расшифрует ее записи. Вот будет обидно, если академик скажет: «Странный попутчик ехал с вами в поезде. У него два сердца, а в пупке радиолокатор».

Прошли вторые сутки пути и день третьих. Ночь вычеркнула еще восемь часов. С утра Блинков-младший слонялся по коридору или сидел в своем купе, оставив дверь приоткрытой. Зеленоглазая проходила мимо то с полотенцем в руках, то с чаем для себя и для японки. Поговорить не удалось. Один раз Митька начал: «Уже Сибирь, а жарко», Лина усмехнулась: «А ты снега ждал?» — и разговор увял, не успев начаться.

Митька совсем запутался. То жалел, что даже не попытался поцеловаться с Линой. То представлял, что ей сто лет и она инопланетянка. Он тянется к ней губами, тянется и вдруг видит, что зубы у Лины фарфоровые, как у японки, а язык черный и по-змеиному раздвоенный.

Приближался Красноярск. Дальше надо было лететь самолетом, а сначала, разумеется, доехать до аэропорта. Блинков-младший хотел позвать с собой Лину: мол, зачем тебе трястись в автобусе, когда мы повезем Бандуру на машине. Лина не сказала, куда едет, но стишок про центр паденья подсказывал, что и она добиралась до Ванавары. Митька решил глаз с нее не спускать.

Но купе Лины и японки было заперто. Позже Блинков-младший увидел, как они появились из тамбура — наверное, ходили в вагон-ресторан. Зеленоглазая придерживала старушку под локоток. Митьке она сказала, что зайдет.

Он ждал, пока папа вдруг не объявил, что пора выносить госпожу Бандуру в тамбур. С ящиком она весила килограммов двести, поэтому тащить ее вдвоем даже не пытались. Вынесли сначала пустой ящик, потом рюкзаки. Проходя мимо Лининого купе, Митька нарочно старался задеть дверь. Ноль внимания!

Последние пятнадцать минут съела Бандура, которая цеплялась колесиками за ковровую дорожку на полу. Когда ее дотолкали до тамбура, поезд уже остановился, надо было выгружаться.

Оставив папу на перроне, Блинков-младший забежал к Лине. Дверь ее купе была приоткрыта, старая японка стояла у окна с видом фрекен Бок, тоскующей по Карлсону.

— Где Лина? — глупо спросил Блинков-младший, хотя уже видел, что в купе нет ее вещей.

— Сошра, — печально ответила японка. — А я успера ее порюбить…

Зеленоглазая вышла через другой вагон!

В аэропорту с непонятным названием «Черемшанка» папа ушел, а Митька остался караулить вещи. Со скуки он стал читать расписание полетов и сделал неприятное открытие: самолет в Ванавару взлетел пять минут назад, следующий будет через неделю. Эх, знать бы раньше! В одной только пельменной Митька с папой потеряли полчаса. Водитель их подбил: «Настоящие сибирские пельмени, а не ваши московские хрящи в туалетной бумаге…» Лина, Лина! Вот куда ты спешила. Сейчас уже летишь в Ванавару… Стало еще обиднее. Знала и не сказала! С досады Митька стукнул кулаком по ящику, и Бандура отозвалась скрипом пружин. Да, это был еще один поступок зеленоглазой, необъяснимый для девчонки, которая читала тебе стихи и слушала твои истории. А по-инопланетянски, подумал Митька, Линии поступок очень правильный. Теперь Ученая Бандура, которая должна разгадать загадку Тунгусского взрыва, на неделю застряла в Красноярске. А за неделю многое может с лучиться…

Любовь шофера к пельменям сейчас казалась подозрительной. Его «Газель» была на привокзальной площади одна среди автобусов и легковушек. Лине ничего не стоило сообразить, какую машину наймет папа для Бандуры, и подговорить водителя не торопиться в аэропорт. Соврала что-нибудь. «Хочу пошутить (разыграть, отомстить)». Зачем? А зачем она вообще оказалась в поезде?

Блинков-младший сел на рюкзаки, прислонившись спиной к ящику с Бандурой, и стал заново вспоминать каждый час короткого знакомства с зеленоглазой.

Вот она прибегает на перрон, швыряет свою сумку: помогите, я устала… Фигушки! На самом деле это способ познакомиться.

Минуты ей хватает, чтобы закинуть удочку: «Парашютистка! С мостов и заводских труб! Без запасного парашюта!»

Почти сутки Лина выжидает. Тонкий расчет! Дмитрий Олегович Блинков-младший, лучший сыщик и все такое, уже заглотнул наживку с крючком. Немного внимания дурачку — и он тащит ее в свое купе и выбалтывает все, что знает о Бандуре. Лина задает папе парочку уточняющих вопросов и, проверяя попутчиков, говорит им пароль — стихотворение. «На перевале я, разбив второй свой сухопутный лагерь…» Раз второй, значит, у стихотворения есть начало. Посвященные в тайну подхватили бы: «А первый мы разбили там-то, там-то…»

Но Митька с папой не понимают зеленоглазую.

Они обычные люди. А Лина — правнучка тех, кто прилетел на Тунгусском «метеорите». Пришельцы давно рассеялись среди нас. Их стало так много, что не все друг друга знают. А с родным звездолетом их связывают стихи. Если отбросить слова про давно сгнивший бурелом, останутся координаты: «К северу от речки Хушмо есть Великая котловина, а в середине у нее „центр паденья“, то есть болото, под которым скрыт звездолет».

Это была сто одиннадцатая гипотеза Тунгусского взрыва, которую Блинков-младший придумал только что.

Как справедливо заметил папа, главная загадка метеорита в том, что его нет. Если он был из льда и при взрыве испарился, то почему поворачивал в воздухе, как звездолет? А если это был звездолет пришельцев, то почему после взрыва не нашли осколков?

А ЕСЛИ ЗВЕЗДОЛЕТ И НЕ ДУМАЛ ВЗРЫВАТЬСЯ?!

Откуда и зачем он прилетел, мы не знаем. Но раз пришельцы решили садиться не в кипящие газовые океаны Венеры и не в ледяные пустыни Марса, значит, они похожи на нас. Им тоже нужны для жизни воздух и вода.

А садиться пришлось без разведки. Скорее всего звездолет терпел бедствие. Выбирая безлюдное место, пилот направил его в раскаленные пески пустыни Гоби. Но вскоре компьютер нашел место получше, и пилот изменил курс. В реве пламени звездолет проносился над железной дорогой, над реками, по которым плавали лодки. Пилот тянул к горной котловине меж двух рек. Он понимал, что его маневр замечен. Люди будут искать странный метеорит.

Достигнув избранного места, звездолет направил к земле дюзы своих атомных двигателей и дал форсаж. Пилот знал, что делал. Невыносимый жар растопил вечную мерзлоту, и звездолет канул в болото. Трясина сомкнулась над ним, укрыв от любопытных глаз.

Созданный для полетов в безвоздушном пространстве, защищенный броней от метеоритных атак, звездолет не пострадал от болотной жижи. На борту было все, что нужно для жизни. Космические скафандры служили пришельцам не хуже, чем водолазные. В них можно было выйти из. корабля для ремонта и разведки.

Кочующие в тех местах эвенки — племя таежных охотников и оленеводов — встречали пришельцев дружелюбно и без страха, думая, что те из посланной на поиски метеорита экспедиции[1]. А пришельцы с приятным изумлением обнаружили, что эвенки люди как люди, не серые и не зеленые, и не собираются вставлять им в нос Железки или запускать под кожу пиявок.

Время шло, пришельцы все дальше уходили от своего корабля и обживались среди людей. Почему они не улетели? На этот вопрос могла бы. ответить Лина. Сейчас она мчится к своим, чтобы предупредить их о Бандуре, которой ничего не стоит найти звездолет…

Если Митька прав, то назревают крупные события и надо любой ценой попасть в Ванавару не через неделю, а как можно скорее.

Вернулся довольный, ни о чем не подозревающий папа. Он издалека махал рукой и улыбался. За ним, катя низкую грузовую тележку на роликах, шел мрачный парень в замасленном до блеска комбинезоне. Ни слова не говоря, парень завел клыки тележки под ящик с Бандурой, что-то нажал, и ящик приподнялся. Так же молча он потащил Бандуру в каком-то одному ему известном направлении. Блинков-младший и папа разобрали рюкзаки.

— В камеру хранения? — спросил Митька.

— Нет, на самолет.

— Он же улетел, — удивился Митька.

— А ты думал, придется ждать неделю! — улыбнулся папа и с видом Деда Мороза объявил: — Наш самолет зафрахтован специально для Бандуры. Ее нельзя перевозить на высоте больше двух километров, а рейсовый «Як» летает повыше.

Парень в замасленном комбинезоне молчал, как немой. Идя за ним, Блинков-младший и папа вышли из здания аэропорта через какую-то служебную дверь. Ролики тележки загромыхали по дорожке из вкривь и вкось положенных плит. Митька уперся в ящик с Бандурой, чтобы помочь. Почувствовав, что тележка пошла легче, парень обернулся и мотнул головой: не надо.

Глаза у него были зеленые в крапинку!

Мимо ангаров, похожих на половинки огромных железных бочек, они вышли на недлинную и узкую бетонную дорогу. По краям стояли два вертолета и с десяток весело раскрашенных спортивных самолетов. Только поэтому Митька догадался, что дорога — не дорога, а какая-то неглавная взлетная полоса. Он оглядывался, ища самолет, специально зафрахтованный для Бандуры. Ничего похожего. Мрачный парень уверенно тянул тележку дальше.

За следующим ангаром Митька увидел ЭТО и немного испугался: неужели он?! ЭТО было бипланом — «этажеркой», от которых все прогрессивное человечество отказалось лет пятьдесят назад. То есть они еще летали, Митька видел на воздушном празднике в Тушине, как с такого самолета сбрасывали парашютистов. Но все равно было страшновато даже приближаться к этой древности.

— «Ан-2», старичок, — улыбнулся папа. — На таких твой дедушка учился летать. А покраска арктическая.

^{— «Ан-2», старичок, — улыбнулся папа. — На таких твой дедушка учился летать. А покраска арктическая.}

Биплан был ярко-оранжевым. Из-под облупившейся краски проглядывали буквы «СССР».

— Так он и есть самолет полярной авиации, — впервые за все время открыл рот парень. — Списан из ледовой разведки.

Папа понимающе кивнул и объяснил Митьке:

— Полеты над океаном на одномоторных самолетах запретили лет двадцать назад.

— И с тех пор его не красили? — съязвил Митька.

Парень издевки не понял и с важным видом ответил:

— Мы поддерживаем внешний вид.

Появился седой человек в летной фуражке с «птичкой».

— Сергей Иванович, — представился он, — командир этого аппарата.

— Олег Николаевич, хранитель этой Бандуры, — ответил папа, пожимая руку летчику. А тот деловито обмерил бечевкой ящик с Бандурой и показал бечевку папе: не пройдет. На бечевке были завязаны узелки — как понял Митька, высота и ширина двери.

— Ящик можно разобрать на щиты, а в Ванаваре опять соберете, — подсказал Сергей Иванович. — Я дам вам отвертку.

Когда папа открывал ящик и все смотрели на Бандуру, мимо Блинкова-младшего промелькнула знакомая тонкая фигурка и со счастливым визгом кинулась к мрачному парню:

— Пашка!

Пашка расцвел. Он подхватил зеленоглазую на руки, покружил и поставил. Подошел Сергей Иванович и обнял Пашку и Лину за плечи. Три пары зеленых в крапинку глаз довольно смотрели друг на друга. Целились дырочками ноздрей три курносых носа: у Лины потоньше, у Сергея Ивановича и у Пашки помясистее. Сияли три одинаковые улыбки.

Солнце палило, нагретый фюзеляж самолета дышал жаром, как печь, но Митьку прошиб холодный пот.

Сейчас папа своими руками поможет им погрузить в самолет изобретение академика Лемехова. Можно ручаться, что Ученая Бандура не долетит до Ванавары. Но попробуй скажи об этом папе! Высмеет, и только. Кричи, скандаль, доказывай свое, упади и бейся головой. Самое большее, чего ты добьешься, — денег на обратную дорогу и презрения на всю оставшуюся жизнь. Папа не верит в пришельцев. И не поверит! Чтобы его убедить, нужна инопланетная штука, какой-нибудь бластер-шмастер, который снес бы половину аэропорта. Но и тогда Митькин ученый папа может сказать: «Это же эффект Боткина-Петкера, дифракция диспепсического квартирума. Я об этом читал пять лет назад, а теперь, видишь, уже сделали!»

Блинков-младший огляделся, раздумывая, что учудить, чтобы папа отказался от полета. У стены ангара стояла ржавая рама грузовика без колес. А что? Подходит. Главное, чтобы все выглядело непринужденно. Пройтись рядом, споткнуться и головой — о вон ту торчащую железку. Не попасть бы виском, а то убьешься насмерть. Надо только рассадить себе лоб, и хорошенько, чтобы кровь залила глаза. Единственное, чего по-настоящему боится папа, — это повредить голову и стать идиотом. И за сына испугается.

Митька уже отошел к грузовику, рассчитывая, где споткнуться, как вдруг понял, что так он спасет одного себя. Папа — обязательный человек. Раз ему поручили доставить Бандуру, он доставит. А Митьку отправит в больницу, конечно, собираясь вернуться к нему этим же самолетом и не зная, что не вернется… Когда зеленоглазые приблизятся к нему, чтобы убить, он же ничего не поймет, не поймет до последнего мгновения!

Нет, бросать папу нельзя. Вдвоем у них будут шансы отбиться… Торопя события, Блинков-младший достал свой складной нож с отверткой и пошел помогать отцу, который вывинчивал из ящика последние шурупы.

Рев тысячесильного мотора пронизывал старичка «Ан-2» насквозь и отдавался в костях. У Блинкова-младшего давно заложило уши. Пассажирских кресел в самолете не было, по бортам тянулись две длинные скамейки. Летишь боком, в иллюминаторах напротив только небо, а чтобы посмотреть на землю в иллюминатор за спиной, надо сворачивать шею. Зато никто не подкрадется с тыла.

Внизу горела тайга. За два часа полета Митька насчитал восемь пожаров. Одни бушевали на десятки километров, другие тлели желтоватым торфяным дымом. Иногда дымное облако накрывало низколетящий самолет, и запах гари не выветривался еще долго после того, как пожар оставался позади.

За открытой дверью пилотской кабины в левом, командирском кресле почитывал газетку главарь зеленоглазых. Штурвал немного пошевеливался без его участия. С Митькиного места не было видно, чем занимается второй пилот в правом кресле. С час назад он выходил, чтобы поговорить, вернее, поперекрикиваться с Пашкой, но Сергей Иванович не взял штурвала.

Самолет летел на автопилоте, и это было плохо. Значит, главарь тоже сможет участвовать в схватке за Бандуру. Немного утешало то, что второй пилот оказался кавказцем с висячим носом, усами и жутким акцентом. Зеленоглазые, конечно, ему друзья-приятели. Но еще неизвестно, как он себя поведет, когда друзья-приятели начнут убивать пассажиров.

Населенных пунктов в иллюминатор давно не наблюдалось, и Митька ждал, что зеленоглазые вот-вот начнут.

Он хорошо устроился. Справа папа, слева тяжелый на вид огнетушитель, под скамейкой какая-то кирка или, может, ледоруб с острым стальным клювом и короткой рукояткой. Ухватистая штука, подходящая для боя в тесноте. У другого борта стояли прислоненные к скамейке щиты от Бандуриного ящика. Митька прикинул, как при первой же опасности повалить один щит на себя. Толстые доски по грудь закроют и его и папу. Из-за них можно будет действовать киркой-ледорубом.

Слабым звеном в обороне оставался папа. Он старый солдат, хладнокровный, жилистый и гибкий. Пришельцы еще не знают, с кем связались! Папа их нашинкует, как морковку по-корейски. Беда в том, что сейчас он совсем не чувствует опасности. Придется первый удар принять на себя, а потом папа втянется.

А папа был счастлив. Всю дорогу он боялся сделать что-нибудь не так и осрамиться перед академиком Лемеховым. В купе покрикивал на Митьку: «Пройди боком! Не трогай ящик!» В машине изводил шофера: «Притормозите, впереди рельсы». А здесь поначалу заглядывал в кабину к Сергею Ивановичу, проверяя, вправду ли самолет летит на безопасной для Бандуры высоте. Но путь подходил к концу, и папа решил, что поручение академика выполнено. Зная, что никто, кроме сына, не услышит, он в голос пел под рев мотора:

— Долог путь до Ванавары! — невнятно тралялякал и, погодя, начинал опять: — Долог путь до Ванавары!

— Что это?! — прокричал Митька.

— Песня английских летчиков! Из очень старого фильма! «Долог путь до Типперери»! Только я слов не знаю! И что такое Типперери, тоже не знаю!

— Теперь что?!

— Тип! Пе! Ре! Ри! — надсаживаясь, выкрикнул папа, закашлялся и махнул рукой. Нет, разговаривать было невозможно.

Через минуту Митька опять расслышал:

— Долог путь до Ванавары!

Мотив был заразительный, и он подпел.

Лина за все время не сказала ему ни слова. Может, уже считала Митьку покойником, а может, жалела, но сама ничего не могла поделать. Еще до взлета она и Пашка расстелили в хвосте самолета большой брезент и стали возиться с парашютом. Сначала Пашка проверял, как он уложен. Потом пристегивал к мешку новые лямки, пока не получилась конструкция, которую можно было бы надеть на некрупную лошадь. Наконец, они с Линой вдвоем напялили все лямки на себя и превратились в сиамских близнецов: Лина спереди, пристегнутый к ней Пашка сзади. Стало ясно, что лямки специально сделаны, чтобы вдвоем прыгать с одним парашютом. И они стали прыгать!

Пашка залезал на скамейку. Плечами он упирался в низкий потолок, а куда прятал голову, было не видно из-за Лины. Лина просто висела. Ноги у нее не помещались на скамейке. Пашка, растопырив руки, как будто изображал самолет, спрыгивал на брезент, и они с Линой валились набок. После этого Пашка с недовольным лицом кричал Лине в ухо. Похоже, что в поезде она сильно преувеличила свои парашютные подвиги.

Отвлекают, решил Блинков-младший.

Пашка перехватил его взгляд и зашевелил губами — опять что-то кричал. Лина ответила, и оба засмеялись. Что их так развеселило? Митька подумал, что Лина вполне могла сказать: «Он мне болтал про серых инопланетян с Черным Маслом». Действительно, смешно.

Самолет качнуло, и в реве двигателя послышался новый звук, похожий на дребезжание расщепленной деревяшки.

«Вот оно, — подумал Митька, — начинается». Может, их с папой и не будут убивать, а заложат пару крутых виражей, Бандура побьется о стенки и сломается… Хотя неизвестно, что раньше сломается. Обшивку самолетов делают из тонюсенького алюминия, а из чего Бандура — вопрос. Нижняя часть у нее похожа на сейф; если нечаянно стукнуть, металл отзывается глухо — значит, не жестянка. И весит без ящика килограммов полтораста. Пробьет фюзеляж, и тогда всем будет кирдык.

И вдруг самолет ухнул вниз. Как с американских горок! У Митьки желудок подступил к горлу. Бандура поехала на своих колесиках к пилотской кабине, папа вскочил и поймал. Он что-то кричал, кивая на щиты от ящика. Митька понял: надо собрать ящик и поставить Бандуру на пружины. Тогда она и кататься не будет, и не сломается от тряски.

Не успел он встать, как самолет завалился на крыло. Прислоненные к скамейке щиты перелистнулись, как страницы книжки, и Митьку накрыло. Наружу торчала одна голова. Стопка щитов подрагивала и нажимала все сильнее. Толстая рессорная пружина уперлась Митьке под ложечку и не давала вздохнуть.

Бандура, понятно, не упустила возможности покататься. Митька видел, как папа, жертвуя собой, бросается между ней и бортом самолета.

Из кабины высунулся второй пилот.

— Павэл! — рявкнул он так, что, наверное, было слышно на земле.

Пашка с Линой, связанные своими лямками, барахтались на брезенте, путаясь и мешая друг другу. Кавказец подскочил к Митьке и стал по одному снимать с него щиты.

— Сюда! — кричал прижатый Бандурой папа.

Он хотел, чтобы щиты несли к нему, но кавказец не понимал.

— Сэйчас памагу! Рэбенка спасаю! — ревел он и оттаскивал щиты в хвост самолета.

Пашка и Лина распутались и кинулись к папе. Тут самолет завалился на другое крыло, и все повторилось наоборот. Оставшиеся щиты перелистнулись с Митьки на кавказца, Бандура поехала в обратную сторону, папа опять бросился между ней и бортом. Подоспевшие Пашка и Лина рвали Бандуру У папы из рук. Он кричал: «Датчики! Датчики!» — и показывал на шар.

Кавказец сам выбрался из-под щитов и полез в кучу-малу вокруг Бандуры. А Митька развалился на скамейке, положил ногу на ногу и стал смотреть. Он понял, что спасать папу не нужно, а Бандуру все равно не спасти.

Цель зеленоглазых — не люди, а изобретение академика Лемехова. Сейчас они этак невзначай свернут набитый датчиками черный шар Бандуры — и готово. Для этого Сергей Иванович и валяет самолет с боку на бок. Вон он сидит, вцепившись в штурвал. А в иллюминаторе ни грозы, ни урагана — солнышко, дымы горящих торфяников тянутся вверх. С чего самолету болтаться, если только летчик этого не хочет?

Близилась развязка. Пашка уже тянулся к черному шару. Папа хотел ударить его по рукам, но самолет качнуло, и папа полетел на пол.

Дело зеленоглазым испортил кавказец (все-таки наш он человек!). Толстыми волосатыми ручищами он обнял Бандуру с одного бока, папа — с другого, и колесики перестали ездить. Пашка с Линой оказались не нужны. Опустив руки, они вопросительно глядели на Сергея Ивановича. Ну да, в неразберихе можно было как бы нечаянно сломать Бандуру. А что теперь? Ломать нарочно, на глазах у троих свидетелей? Тогда и свидетелей надо…

Блинков-младший сгруппировался для прыжка и нашарил под скамейкой рукоятку кирки или ледоруба. Если кавказец будет за них с папой, то зеленоглазым не поздоровится!.. Сцепиться с Линой при таком раскладе придется ему, Митьке. Он бросил кирку. Бить железкой девушку, которая защищает свой дом-звездолет, — нет, это подло!

Самолет затрясло, как будто он ехал по батарее. Ага, главарь помог своим. Обернулся, кричит. Кавказец подозвал Пашку и, оставив его держать Бандуру, скрылся в кабине.

Минуты две ничего особенного не происходило. Самолет колотился, как припадочный, Пашка держал Бандуру, дожидаясь, пока папа устанет и ослабит хватку.

Из кабины вышел кавказец и стал кричать Пашке и папе. Он ревел, как раненый слон. До Митьки долетали отдельные слова: «Павэл», «садымся», «Лына», какое-то «вар-вар» (авария? Ванавара?). Потом он ясно расслышал, что кавказец кричит «Дмитрий». Митька встал, чтобы подойти поближе. Его сразу швырнуло обратно на скамейку. Трясло так, что удержаться на ногах было невозможно. Лина сидела, остальные за что-нибудь хватались. Митька побрел то по стенке, то ползком, но пока добрался до Бандуры, кавказец успел прокричать все, что хотел.

Мимо пробежали Пашка и Лина, балансируя, как циркачи на проволоке. Пашка волоком притащил из хвоста самолета брезент, который тут же, скомкав, положили под Бандуру. Ее колесики утонули в складках и перестали ездить по полу. А Лина принесла парашют.

До этого момента Митьке почти все было понятно, а потом начался дурдом, или сюрреализм, как говорит ученый папа. Сюрреализм — это когда из привычных вещей составляют непривычные картинки.

Пашка застегивал на Лине парашютные лямки. Это еще можно было объяснить: наверное, Ванавара уже близко, и Лина хочет спрыгнуть на аэродром, потренироваться. Потом началось вовсе нееобъяснимое.

Папа, шатаясь от борта к борту, подбежал к рюкзакам, развязал оба, свой и Митькин, и вытряхнул все из них на пол!

— Что случилось?! — закричал Блинков-младший.

— …вайглу рос…

— Что?!

Балансируя на качающемся полу, папа надевал на него свою большущую оранжевую пуховку и опять кричал свой «вай глу рос». Блинков-младший наполовину расслышал, наполовину угадал: «Не задавай глупых вопросов!»

Интересненько! Напялить на человека пуховку в тридцатиградусную жару — это, по-папиному, не глупо, а спросить, что случилось, — глупо!

Не успел Блинков-младший обидеться, как попал из папиных рук в чьи-то еще. Оглянулся — Пашка. На плечи Митьке легли какие-то лямки; врезаясь в пах, затянулись ремни на ногах. Он испугался: связывают! И сразу же сообразил, что нет, его вторым пристегивают к Лининому парашюту.

Пашка еще что-то поправлял и затягивал, а папа тем временем кидал в свой опустевший рюкзак тушенку, сгущенку, большущий нож, зажигалку, Митькины носки, Митькины трусы, опять носки… Кавказец рядом с ним потрошил Линину сумку, подсовывая папе в рюкзак некоторые вещички, в основном прозрачные и с кружевами. Из серьезной одежды он оставил только куртку.

До Митьки окончательно дошло, что сейчас их сбросят вдвоем, и не на Ванавару, а на дикую тайгу. Парашют не выдержит двоих со всем барахлом. Вот им с Линой и оставляют главное, что нужно в пешем походе: огонь, еду, носки и белье на смену, чтобы ничего себе не натереть и не простудиться.

Пока что все подтверждало Митькину версию. Зеленоглазые хотят избавиться от Бандуры. Разыграли аварию, спасают женщин и детей. А следом выкинут за борт Бандуру — надо же облегчить самолет. Потом, конечно, Сергей Иванович в сложной аварийной обстановке совершит посадку. Еще и благодарность получит. Так что за папу можно не беспокоиться: не станет же Сергей Иванович разбивать самолет вместе с собой!

Блинков-младший уже стоял, весь пристегнутый, чувствуя спиной сквозь пуховку горячую Лину. А Пашка подскочил к самолетной двери. Она не распахивалась на петлях, как все нормальные двери, а целиком вынималась из проема. И вот Пашка, открыв запоры, взял эту дверь за ручки и выбросил из самолета!

Это потрясло Митьку. Если дверь не нужна, значит, авария настоящая, и Пашка не надеется на благополучную посадку. Посадка будет такая, что после нее самолет больше никогда не взлетит.

В пустой дверной проем ворвался вихрь, подхватил вываленные на пол вещи и потащил вон из самолета. Никто не пытался их ловить. Не бойся, — сказала Лина, щекоча Митькино ухо губами. Губы показались ему холодными и твердыми от страха.

— Я и не боюсь! — прокричал Блинков-младший.

Папа хотел с ним обняться, но его оттеснил кавказец. Сунув рюкзак в руки Митьке, он подвел парашютистов к порогу и рявкнул:

— Ногы паджимай!

Блинков-младший послушно поджал ноги и повис на лямках, ожидая, что Лина его не удержит и они выпадут. Но Лина удержала, она сделала шаг, и Митька сразу оказался за бортом самолета. Ветер взъерошил волосы и рванул рюкзак из рук. Он скосил глаза и увидел, что Лину держит за талию волосатая ручища кавказца. Зеленоглазая стояла на самом пороге, носки ее маленьких кроссовок висели над бездной.

Далеко позади, как цепочка диковинных птиц, трепыхались одежки, вытянутые из самолета сквозняком. Что-то Линино висело на хвостовом оперении. Митька понял, что главная опасность — шарахнуться о хвост головой или чем-нибудь еще. Чем шарахнешься, то и проломишь и будешь трепыхаться на хвосте, как флажок.

— Пошел! — рявкнул кавказец.

Блинков-младший почувствовал толчок в спину и плашмя упал на упругий воздух. Он успел подумать, что прыжки с парашютом — это не прыжки, а вываливание…

Над головой со свистом пронеслось хвостовое оперение. Он разглядел маленькое колесико размен ром с мотороллерное.

Рев мотора быстро стихал. Земля была похожа на камуфляж десантника, без всякого порядка заляпанный зеленой и коричневой красками всех оттенков. Глаза искали среди неровных пятен крышу или прямоугольник огорода, но ничего внизу не напоминало о человеке. Стало страшно, и Блинков-младший, чтобы подбодрить себя, заорал во все горло:

— Долог путь до Ва-на-ва-а-р-ы-ы-ы!

— Раскрываю, — предупредила Лина.

— Валяй, — твердым голосом разрешил Блинков-младший и сжался. А если не раскроется?

Над головой затрещало, затрепыхалось, и вдруг его рвануло кверху! Лямки парашюта врезались в тело, что-то скользнуло меж пальцев, напоследок больно ударив, кажется, пряжкой… И папин рюкзак красным колобком помчался в лес!

Поначалу Митька даже не расстроился. Ну и что! Приземлимся — подберем. Глянул вниз, чтобы заметить место… Тайга под ним плыла, уносилась назад ничуть не медленнее, чем когда он смотрел из самолета. У ног мелькнул рюкзак, он был уже с обсосанный леденец и тоже уносился назад. Нет, это парашют летел вперед, и быстро! Ветер свистел в стропах и шуршал над головой, обтекая купол.

Забыв о рюкзаке, Блинков-младший задрал голову. Над ним был не парашют, каким он его представлял, то есть не зонтик и не простыня, а самое настоящее крыло, надутое воздухом, как резиновый матрас.

— Рюкзак!! — спохватился он.

— Видела, — сквозь зубы процедила Лина.

В ушах у Митьки еще звенело от рева мотора, и было странно, что зеленоглазая говорит обычным голосом, а он слышит.

— Мы же без еды останемся!

— Остались, — поправила зеленоглазая. — Погоди ныть. Ты самолет еще видишь?

Блинков-младший завертел головой. Самолет обнаружился ниже, чем он ожидал. Четырехкрылая стрекоза, на вид уже не оранжевая, а черная, мельтешила над поросшей редким лесом двуглавой горой. Под стрекозой вдруг раскрылся крохотный зонтик меньше тех, которыми украшают трубочки для коктейлей.

— Еще кто-то спрыгнул! — обрадовался Блинков-младший.

— Где? — Лина дышала ему то в правое, то в левое ухо: ей мешала смотреть Митькина голова.

— Во-он, — показал он пальцем. — Круглый парашют, кажется, белый…

— Ну да, Пашкин старый.

— А что с самолетом?

— Откуда мне знать! — с досадой сказала Лина. — Птица под винт попала. Или что-то само сломалось. Или по нам стрельнули с земли. Мы же низко летели из-за Бандуры.

— Да кто ж станет стрелять? — не поверил Митька.

— Не знаю, а только в прошлом году стрельнули. Папа уже потом нашел дырочку, а кто, где, когда, и не заметил. Дураков в тайге немало. И преступников. Они тут работают, лес валят. Бегают иногда.

— Куда?

— Не куда, а откуда. Из зоны, балбес!

Стрекоза превратилась в комарика и пропала.

— Через гору перелетел? — забеспокоилась Лина.

— Не знаю, — ответил Блинков-младший, а потом сообразил, что, если самолет не перелетел через гору, значит, упал на лес. — Скорее всего перелетел. А что за горой?

— Молчи и слушай, — сказала Лина.

Минуту или больше они молчали. Блинков-младший опять глядел вниз. Парашют вроде бы набирал скорость, или это казалось из-за того, что земля стала ближе. Среди зелени уже различалась белая спичечка поваленной березы. На холмах темнели островки каких-то хвойных деревьев. В один из таких островков и нырнул рюкзак.

— Не взорвался, — сказала Лина. — Ты слышал что-нибудь?

— Нет. Не взорвался, — подтвердил Блинков-младший. — Поворачивай назад, надо рюкзак поискать.

Лина тяжело вздохнула, как пожилой человек, которого вывело из терпения какое-то мелкое проказливое животное. Парашют описал полукруг и полетел в обратную сторону.

— Видишь, куда он упал?

— Вижу… Кажется… Там был островок на холме — лиственницы или сосны. Вон тот!.. Или тот? — засомневался Митька. Эх, надо было не вертеть головой, а отсчитывать хвойные островки. Не так их было и много. — Поворачивай, — буркнул он.

Парашют развернулся, завершая круг, и опять полетел к далекой горе.

— Что упало, то пропало, — назидательно заметила Лина. Папа иногда разговаривал таким тоном, потому что привык читать лекции студентам. — Порхай и радуйся жизни. Километров пятнадцать-двадцать до горы мы сейчас пролетим. Это день пути. Хотя можем вернуться и убить день на поиски, итого потеряем два дня. Если рюкзак и найдется, за два дня мы съедим все консервы и приплетемся туда же, куда сейчас прилетим.

— Какая ты умная! — сказал Блинков-младший.

Руки у Лины были заняты парашютом, и она куснула его за ухо.

Тайга внизу редела. Березы стали ниже, а темные островки хвойных не попадались совсем. Впереди блестели черные лужицы болот. Их было много, как будто по земле прошло стадо исполинских ящеров, оставив глубокие следы.

— Утонем, — забеспокоился Блинков-младший.

Лина промолчала. «Может, у них жабры?» — подумал он о зеленоглазых. Растерянность прошла, и лучший сыщик из всех девятиклассников вновь приступил к расследованию.

— Что ж, — веско сказал он, — вы своего добились!

— Чего?

— Сама знаешь!

Инопланетянка завозилась у него за спиной.

— Ты что?! — испугался Митька. — Сейчас как отстегнет лямки — и прощайте, Дмитрий Олегович. Как говорится, он слишком много знал!

Пытаюсь лететь быстрее. Теоретически у этого парашюта горизонтальная скорость до ста пятидесяти километров в час. Хотя вдвоем… не знаю, — призналась Лина, — может, это и не особенно влияет, что мы вдвоем.

— А тормозить как будем? — спросил Блинков-младший.

— Как все, так и мы. Не вибрируй, затормозим. — В голосе инопланетянки слышалась неуверенность.

А земля приближалась. На высоте скорость не ощущалась, лес внизу скорее плыл, чем мчался. Но чем ниже, тем быстрее проносились черные зеркала болот. Промелькнули заросли кривых, как будто завязанных в узлы, карликовых березок. Местность шла на подъем, березки становились прямее и выше. Далеко впереди темнели хвойные. Блинков-младший понял, что это уже подножие горы, над которой спрыгнул одинокий парашютист.

Хвойные не особенно любят влагу, значит, там сухо и можно развести огонь на ночь… Можно было бы, если бы Дмитрий Олегович Блинков-младший не упустил рюкзак! За последние минуты произошло столько всего, что пожалеть о рюкзаке было некогда, а сейчас он пожалел. Сейчас понял, почему папа сунул ему второпях именно свой рюкзак. Там же в карманах куча всякой всячины, которая никогда не вынимается: одноразовые зажигалки, компас, аптечка, проволочная пилка, которую можно натянуть на ветку, изогнув ее луком…

— Что там, за горой? — опять спросил Блинков-младший.

— Не знаю. Если это Шахрома, тогда там все. Все, что нужно для счастья.

— Например?

— Речка, на которую можно посадить самолет. Люди. И ваша экспедиция где-то там. Шахрома — уже Тунгусский заповедник. Только я ни разу не видела Шахрому с этой стороны. Может, и путаю.

— Похожих гор в тайге хватает… А теперь помолчи! — изменившимся голосом отрезала Лина. Как будто Митька болтал.

Кроны берез под ногами неслись с ужасающей скоростью, сливаясь в одну зеленую ленту. А впереди стеной стояли лиственницы — теперь уже можно было разглядеть, что именно лиственницы. Вот так вмажешься в ствол на ста пятидесяти километрах…

— Сказать по правде, я еще не умею тормозить, — призналась инопланетянка.

^{— Сказать по правде, я еще не умею тормозить, — призналась инопланетянка.}

Сердце, желудок и все остальные внутренности рухнули в пятки. Парашют взлетел вверх (ничего себе!), и зеленая лента сразу разбилась на отдельные деревья. Ага, Лина как-то сумела затормозить. Если считать по-парашютному, то земля была совсем близко, метрах в двадцати. Но если хряпнуться с двадцати метров… На мгновение парашют завис. У него не стало никакой скорости, ни вертикальной, ни горизонтальной. Блинков-младший поднял голову и успел ужаснуться: крыло сдулось и опало, как тряпка. А они с Линой, показалось, неподвижно висели в воздухе. Может, инопланетянка умеет лета… И тут они хряпнулись!

Березовые ветки прыгнули в лицо, все вокруг трещало и ломалось, острый сучок пропорол Митьке щеку, земля с торчащими узлами корней надвинулась… Но парашютные лямки вздернули его вверх.

Стало так тихо, что Митька расслышал шорох опадающих листьев. Он висел метрах в двух над землей. Из разодранной щеки на рукав папиной куртки бежала кровь. Шрамы украшают мужчину.

— Приехали, — не без удивления сказала Лина.

Блинков-младший с подсказками Лины расстегнул пряжки и вывалился на землю. Ноги подкашивались. Он отполз к березе и сёл спиной к стволу.

— Опа! — Зеленоглазая с натянутой улыбкой соскочила на землю. Ее шатнуло, и она уселась рядом с Митькой.

— Ты первый раз прыгала? — угадал он.

— С крылом первый… А если совсем честно, то я и с круглым парашютом прыгала только тандемом с Пашкой.

«Расслабилась», — подумал сыщик и опять сказал:

— Ну что ж, вы своего добились!

— Что за дебильные намеки! — взвилась зеленоглазая. — Что ты вообще себе вообразил?! Иду в туалет — он стоит в коридоре, смотрит. Иду обратно — сидит в купе, опять смотрит! Ты что, озабоченный? Считаешь, сколько раз девушки пописают?!

Сыщик не смутился. Удалось вывести подозреваемую из себя — уже полдела сделано.

— «На перевале я разбил второй свой сухопутный лагерь»… — произнес он первую строчку стихотворения-пароля. — Я обо всем догадался!

Лина сидела с ним плечом к плечу. Повернув голову, Митька в упор посмотрел в зеленые глаза, вернее, в один глаз — что видел, в то и посмотрел. Глаз выглядел смущенным.

— Ну и что! — без прежнего напора сказала Лина. — Конечно, это не я написала, а Леонид Алексеевич. А я только читала как бы от себя.

— Какой Леонид Алексеевич?

— Кулик. Он здесь как бог. Посреди Ванавары торчит железяка — говорят, бур, забытый Куликом году этак в тыща девятьсот тридцатом. И никто его с тех пор не выдернул. А стихи про центр паденья только чайники не знают. Они есть в книжках про Тунгусский метеорит. И в музее висят в рамочке.

Версия лучшего сыщика из всех девятиклассников зашаталась, роняя елочные игрушки улик.

— Ладно, а почему ты нам не сказала, что летишь в Ванавару?

— Да потому что не знала, куда от тебя деваться! Терпеть не могу таких приставучих. Ну, посидели, поговорили, а потом зачем ты за мной хвостом ходил?

— Я не ходил, — сказал Блинков-младший.

— Ну, подсматривал.

— И не подсматривал, а просто ждал, когда пройдешь по вагону!

— Зачем?

— Хотел еще поговорить.

— А я не хотела! — огрызнулась зеленоглазая и всхлипнула: — Папу жалко!

— А мне, думаешь, не жалко? — ответил Блинков-младший, удивившись тому, что Лина сначала подумала о его папе, а не о Пашке.

— Тебе своего папу жалко, а мне своего!

Версия рухнула со стеклянным звоном.

— Так Сергей Иванович — твой папа?!

— Представь себе, мой! Командир воздушного корабля, не ботаник зачуханный!

— Это кто зачуханный? — оскорбился за папу Блинков-младший.

— Да так, ничего личного. Кому летать в небе, кому мочковатые корешки собирать.

То, что корешки мочковатые, почему-то сильнее всего обидело Митьку. Он отвернулся и решил молчать.

— Ладно-ладно, — сказала Лина, — беру свои слова обратно. Еще не хватало нам собачиться. Да вай посмотрим, что у кого есть в карманах, и пойдем.

— И парашют возьмем, — подсказал Блинков-младший.

— Само собой, он стоит две с половиной тысячи баксов. — Лина подняла голову и посмотрела на парашют, клочьями свисающий с обломанных сучьев.

— Стоил, — уточнила она. — Пашка на него два года копил. И дедушка добавил, и папа.

— А Пашка тебе кто?

— А ты сам, что ли, не сообразил? Все говорят, что мы похожи. Пашка мне брат, а папа мне папа, а дедушка мне академик Лемехов, который тебя за Черным Маслом посылал!

Над упавшей версией рассеялся дымок последних подозрений, и не осталось ничего. Митьку бросило в жар. Ах, ехидина! А он-то, он! Распустил павлиний хвост, балбес! Нашел, перед кем похвастаться знакомством с академиком…

— Вот почему ты сразу к нам подошла. Там, на перроне, — промямлил Митька.

— А ты думал! Это же я вам покупала билеты на поезд: Блинков Олег Николаевич и Блинков Дмитрий Олегович, молокосос четырнадцатилетний.

— Мне пятнадцать будет в сентябре, — буркнул Блинков-младший.

— И мне пятнадцать, только мне уже исполнилось в марте.

— А что ж ты про стипендию врала?

— Я не врала, просто дедушка так говорит. У меня был бзик, хотела пойти на лето официанткой подрабатывать. А он: «Пока ты учишься, я тебе буду платить стипендию».

Разговаривая, Лина выворачивала карманы и раскладывала на траве все, что попадалось под руку. Митька, не ожидая найти ничего полезного, запустил руки в карманы папиной куртки и нащупал что-то твердое, размером со спичечный коробок. Зажигалка. «Зиппо».

— Дай-ка, — потянулась Лина. Повертела зажигалку в руках и улыбнулась: — Пашкина. Это он тебе сунул в последний момент.

Они собрали свои вещи в кучу: три носовых платка, карманный ножичек, зажигалка, начатая пачка жвачки и начатый пакетик соленого арахиса.

— Человек может не есть месяц, — сказал Митька.

— Сил не будет, если вообще ничего не есть, — возразила Лина.

— Будут. Дня через три мы перейдем на аутотрофное питание.

— На какое?

— Начнем расходовать собственный жир.

— Это тебе папа сказал?

— Папа.

— Ботаник, — не без ехидства уточнила Лина.

— Он такой ботаник, что круче мамы.

— А мама кто, воспитательница в детском саду?

— Контрразведчица, подполковник. — Блинков-младший повернулся к Лине рассеченной щекой. — Посмотри-ка, что у меня. Только руками не тро…

Зеленые глаза закатились под лоб, Лина побледнела до синевы и стала сползать на траву. Ну вот, крови боится. А с парашютом прыгать не боялась. «Нет, девчонок не поймешь», — подумал Митька, подхватывая ее на руки.

Встал вопрос, как приводить зеленоглазую в чувство: хлестать по щекам (вызывает прилив крови к голове) или сделать искусственное дыхание изо рта в рот (вентилирует легкие). Второй способ казался гораздо приятнее, но и первый не повредил бы этой ехидине. Митька еще не забыл ей ни «озабоченного», ни «мочковатых корешков».

Пока он решался, Лина заморгала и открыла глаза.

— Ты как? — спросил Митька, отворачиваясь, чтобы не показывать окровавленную щеку.

— В порядке, — жалким голосом пролепетала парашютистка.

— Тогда полежи, а мне надо сбегать к болоту за сфагнумом.

— За чем?

— Мох такой, сфагнум. Останавливает кровь, заживляет раны. Про него только ботаники знают, а летчикам сверху не видно, — мстительно добавил Митька, вскочил и побежал лечиться.

А все-таки хорошо, что Лина не инопланетянка. Ну их!

В жизни многое происходит одновременно, а в книжке приходится писать по порядку. Поэтому я упустил одну важную подробность. Как только парашютисты приземлились и даже еще раньше, когда они только приберезились и висели на парашютных лямках над землей, на них сразу же накинулись комары. Сибирский комар состоит примерно в таком же родстве с нашим среднерусским, как волк с собакой. Среднерусский комар — почти домашний. Он дохнет от нагретых пластиночек, пропитанных каким-то химикатом, и боится крема «Тайга».

Сибирский тоже дохнет, но его много. Он подлетает к тебе с огромной очередью за спиной. Первые сотни дохнут-дохнут-дохнут от химикатов, пока химикаты не кончаются. Тогда на тебя набрасываются тысячи из конца очереди. А отпугивающего крема сибирский комар, может, и рад испугаться, но сзади его подпирают другие. Он шарахается, видит их оскаленные рожи и понимает: затопчут. Ничего не остается, как сесть на тебя и, брезгливо поджав задние лапки, вонзить хоботок в намазанное место.

Сибирских комаров полчища, тьмы. Если даже мерить на вес, их больше, чем людей.

Поначалу, когда закатное солнце еще припекало, Митьку и Лину окружали только самые отчаянные и голодные. Всего лишь по сотне на человека. От них еще можно было отмахиваться, и разговоры Митьки с Линой выглядели так:

— Лин, а почему дедушка запре… Тьфу! В рот попал… запретил тебе официанткой, тьфу-тьфу, работать? — Шлеп! Бац!

Привычная Лина, обмахиваясь веточкой:

— Он считает, что я должна учиться.

Блинков-младший, тоже отламывая веточку и хлеща себя по ногам:

— Ты же на каникулах!

Лина, распуская волосы, чтобы комарье не перегрызло шею:

— Дед говорит, на каникулах надо читать, ходить в музеи или хоть на пляж. С парашютом прыгать. В общем, получать что-нибудь для ума или для здоровья. — Шлеп, шлеп, шлеп по щекам.

Блинков-младший, сдувая кровопийцу с кончика носа:

— Ф-фу! Мои тоже так говорят: «Зачем тебе работать? Хочешь штаны в стиле „коммандос“? Если будешь тратить жизнь на пустяки, то не поступишь в институт и бесплатно получишь штаны в армии!» У тебя на лбу.

Лина, шлепая себя по лбу:

— Спасибо.

Бурные, продолжительные аплодисменты — это Митька и даже привычная Лина, потеряв терпение, шлепают каждый себя и друг друга.

Солнце клонилось к закату, лес густел, и комарья прибавлялось. Блинков-младший уже плоховато видел Лину. Казалось, он смотрит на все сквозь черную сетку. И у него, и у Лины горели щеки от укусов и ударов. Комаров стали не шлепать, а размазывать. Разговоры теперь выглядели так.

Блинков-младший, стараясь нешироко раскрывать рот, чтобы не налезло комаров:

— Возьми, тьфу, куртку.

Лина сквозь зубы:

— Мне, тьфу, не холодно.

— Не от хо… кха-кха, в горло влетел, не от холода, а от комаров, тьфу!

— Не хо… Ой, проглотила!

— Ничего, какая-никакая, а еда… — Блинков-младший, вздохнув, обнаруживает, что с губы сдулась парочка успевших присосаться. А он и не заметил. Кажется, начал привыкать.

…А не такая уж она невероятная — гипотеза о взрыве пяти кубических километров комаров!

Подъем под ногами становился все заметнее. Березы сменились лиственницами, и комаров у банилось. То ли злодеям был не по вкусу смоляной запах, то ли не хотелось далеко улетать от родного болота.

Блинков-младший сбросил с плеча легонький мешок с парашютом:

— Остановимся здесь. Надо еще дров собрать, пока не стемнело. Разбирайся по хозяйству. — И пошел за валежником.

Тайга была дикая, не то что подмосковные леса, где лесничие не дают сгнить ни одной упавшей березе. Поэтому далеко ходить не пришлось. Блинков-младший набрал две охапки хвороста, а Лина тем временем расстелила парашют на голой земле. Стало ясно, что если зеленоглазая и ночевала когда-нибудь в лесу, то на сиденье машины. Смеркалось быстро, и Митька, ничего не сказав, опять ушел за хворостом. Поздновато они остановились, надо было хоть на полчаса раньше.

Впереди темнело что-то большое и бесформенное. Митька подошел ближе и понял, что им с Линой здорово повезло. Гигантская лиственница рухнула, выворотив из земли корни и оставив яму — вот и готовая землянка. В ней и без парашюта было бы неплохо, а с парашютом живи хоть до зимы. И дрова под боком. Падая, лиственница сломала J уйму деревьев, кругом валялись успевшие высохнуть ветки и целые бревна. О лучшем и мечтать не приходилось.

Блинков-младший вернулся за Линой. Она сидела на парашюте. Пожаловалась:

— Я его складываю, складываю, а все равно жестко. Ткань тонюсенькая.

— Вставай, будем ночевать по-человечески! — позвал ее Блинков-младший.

Зеленоглазая схватила парашют в охапку и побежала вперед. Митька гордился собой. Пока она не спросила, остановившись у ямы:

— Далеко еще?

— Да вот же, — понуро сказал Митька.

— Я думала, здесь кордон, — объяснила Лина.

— Что?

— Избушка лесника… — Она посмотрела Митьке в лицо и великодушно добавила: — Яма тоже ничего. Вполне человеческий ночлег.

— Я за дровами. Наломай пока лапника, если сможешь, — буркнул Митька, понимая, что сильно упал в глазах зеленоглазой. Пообещал человеческий ночлег, а она и вообразила…

Минут через пятнадцать они похвастались результатами своих трудов. У Митьки три бревна, которых должно было хватить для костра на всю ночь. У Лины десяток веточек — роскошная постель для кошки. Блинков-младший вздохнул и ушел за лапником. Бывалая Лина, знаток Тунгусского метеорита оказалась не такой уж бывалой. «Хотя она спасла мне жизнь. За это не жалко и кроссовки ей высушить», — рассудил Митька, уже зная, что зеленоглазая об этом не подумает.

Хвойные деревья очень гибкие, ветку можно свернуть бубликом. Блинков-младший немного помучился, пытаясь и ломать, и отрывать, и отрезать ножичком, и в конце концов с корнями выворотил десяток лиственниц-подростков. Лиственница доживает до четырехсот лет. Сложенная из нее деревенская изба стоит лет двести. У Митьки рука не поднималась обрывать жизнь таким замечательным деревцам. Но вокруг была тайга, и он отвечал за жизнь Лины. Нет, он права не имеет простудить девчонку в первую же ночь.

Блинков-младший вернулся к яме и побросал туда маленькие лиственницы.

— На этом мы будем спать?! — ужаснулась Лина.

— Еще как! Залезай и радуйся жизни. Главное, ложись не поперек, а вдоль.

Он спустился в яму и уложил деревца валетом: одно кроной вперед, другое назад. Постелил парашют, завернул край и натянул его над ямой, оставив большую щель, чтобы выходил дым. Бревна для костра положил на землю в свободной части ямы: два снизу, одно сверху. Сунул под верхнее пук мелко наломанного хвороста, сухого, как порох, чиркнул зажигалкой… Вспыхнуло оранжево-голубое пламя, затрепетало и погасло.

Митька ждал этого, но не сегодня. Хорошая зажигалка «Зиппо». Ветром не задувается, срабатывает с первого раза, и Брюс Уиллис в кино замечательно поджег такой зажигалкой целый «Боинг». Потому что не забывал подливать в нее бензин. А Пашка забыл. А бензин испаряется за неделю, если даже зажигалкой не пользоваться…

Лина молчала. Она все видела и все поняла.

— Бумажки нет? — спросил Блинков-младший.

— Записная книжка.

— Дай пару листочков.

— Да, а вдруг там важные телефоны! Не видно же ничего! — заупрямилась Лина. И вдруг разрыдалась: — Это все ты! Потерял рюкзак!

Блинков-младший подумал, что они поменялись ролями. Несколько часов назад он тоже был готов рыдать, мчась над лесом с хладнокровной парашютисткой.

— Если это друзья, они сами тебе позвонят, а если просто так, то обойдешься без их телефонов, — отрезал Митька, отбирая у Лины книжку. — Спокойнее, не пропадем!

Он вырвал на ощупь два-три листка и стал трясти зажигалку, как градусник, чтобы остатки бензина перетекли к фитилю. Присел над кострищем, чиркнул колесиком… Робкое пламя трепыхнулось и, прежде чем успело погаснуть, зажгло бумагу!

Не дыша, Блинков-младший подпалил второй листок и сунул в хворост. Мелкие веточки занялись сразу. Через минуту огонь загудел, через две перекинулся на бревна. Блинков-младший уселся на застеленное парашютом ложе и стал развязывать кроссовки.

— Давай носки, высушим у костра. Потом положишь к телу, а то с утра отсыреют.

— Куда? — дрожащим голосом переспросила зеленоглазая.

— К телу. На живот или хоть на спину, если захочешь.

— Ношеные носки?!

— Я ж тебе не свои даю. Носки и обувь должны быть сухие, а то ноги натрешь.

Не слушая Лининых возражений, Блинков-младший разул ее и повесил кроссовки и носки у костра на воткнутых в землю палочках. Запах пошел неаппетитный, но от него почему-то еще сильнее захотелось есть.

— Разделим орешки, — предложила Лина. Она думала о том же.

— Ешь, — отказался от своей доли Блинков-младший. — Только все сразу, не растягивай. Если все время есть хотя бы понемножку, не перейдешь на аутотрофное питание.

— А ты?

— А я уже перешел, — ответил Митька, сглатывая ком в горле. Слюны не было, язык прилипал к нёбу. Пить хотелось еще сильнее, чем есть.

Лина захрустела пакетиком. Хорошо хоть, не чавкала. Слушать это было невыносимо.

«Ничего, — утешил себя Блинков-младший, — вот доберемся до Ванавары, пойдем с папой в пельменную и будем жрать, пока не отвалимся. Сначала, конечно, возьмем по две бутылочки минералки. Пока пельмени варятся»… Прав, прав был водитель «Газели», когда говорил, что московские пельмени — хрящи в туалетной бумаге. По сравнению с сибирскими — да-да-да! В Красноярске их лепили за большим окошком кухни на глазах у стоящих в очереди и тут же варили. Надкусишь такой пельменьчик, и в нос сшибает паром, а по подбородку течет….

В животе заурчало. Желудок не хотел переходить на аутотрофное питание.

— Лин, а в Ванаваре есть пельменная? — презирая себя, намекнул Блинков-младший.

— Ага, сломался! Я тебе оставила орешков, лови. — Лина бросила ему пакетик. Голос у нее опять был уверенный.

Они легли спать, не договариваясь о дежурстве, чтобы поддерживать огонь. Костер из трех толстых бревен потому и называется «таежный», что одинокий охотник может ночевать у него, не беспокоясь, что огонь погаснет. Бревно есть бревно, если уж оно занялось, то будет гореть даже под дождем.

Натянутый над ямой парашют хорошо держал тепло. Было сухо и спокойно. Блинков-младший и Лина лежали друг к другу спиной, укрывшись папиной курткой. Под головы положили набитый хворостом парашютный мешок. Конечно, не подушка, но лучше, чем кулак. Митькина распоротая щека приятно чесалась — значит, заживает. Не мудря над повязкой, он отстегнул от куртки капюшон, завязал на подбородке и натолкал к ране побольше сфагнума. Папа говорит, он сильнее подорожника и столетника. Знахари лечили сфагнумом гнойные раны, а сейчас его все забыли.

— Ты про что думаешь? — сонным голосом спросила Лина.

— Про папу.

— И я про папу. А как ты думаешь, перелетели они через гору?

— Конечно.

— И я думаю, что конечно.

— Лин, а под горой должна быть речка или озеро?

— Обязательно. Здесь места такие: где низина, там вода. А на воду можно посадить самолет. Влегкую.

— Само собой, — согласился Блинков-младший. — Наши в кино только так и сажают. Ну, еще в крайнем случае на шоссе. А у американцев почему-то всегда только на аэродром.

— Они тупые, американцы, — пробормотала Лина. — Если положено сажать на аэродром, значит, посадят. Все к чертям взорвут — и аэродром и самолет, но посадят.

— Откуда тебе знать?

— А мы там жили с папой два года. Он делал самолеты одному миллионеру. Ну, коллекционирует человек самолеты, там это запросто.

— Как делал, ремонтировал, что ли? — не понял Блинков-младший.

— Делал. Считай, из ничего. Это старые самолеты, военные. Одну «Аэрокобру» подняли из озера.

Ее сперва сбили, потом она лет шестьдесят пролежала в воде. Много от нее осталось? А папа сделал. И «Спитфайр» сделал. «Аэрокобра» — американский истребитель, а «Спитфайр» — английский.

— А потом что?

— Сделал, и мы вернулись домой.

— А остаться не хотелось?

— Не-а. Говорю же, они тупые. Девочки думают о мальчиках, мальчики — о девочках и о бейсболе. И все думают о долларах. Я американскую литературу знала лучше всех в классе. Про то, что они русской не знают, я даже не говорю. Им все, что не американское, до фонаря.

Митьке стало обидно за американцев. Он считал их неплохими парнями.

— Лин, а может, тебе такой класс попался?

— Дим, а может, ты мне дашь поспать?

— Спи… А один вопрос можно?

— Ну.

— Как тебя зовут?

— Лина.

— Нет, полностью.

— А это уже второй вопрос… Придем в Ванавару, сам узнаешь, — почему-то вздохнула Лина.

Блинков-младший закрыл глаза, и сразу же навстречу полетела земля, замелькали черные бездны болот. Ребенок перевозбудился, как говорила в детстве мама, и тогда пала вместо снотворного читал ему вслух ботанический справочник… Кстати, о ботанике: что там все время втыкается в бок?

Митька запустил руку под парашют, покопался в мягкой лиственничной хвое и вытянул корявую и колкую, как дикобраз, сосновую лапу. Лина откуда-то притащила. Вот не умеет человек жить в лесу, и хоть ты тресни! Или у нее шутки такие? Себе небось не положила… Минуточку, а это что?!

Лапа была не отломана, а срублена одним ударом топора наискось. Хвоя на ней еще не успела высохнуть.

Тили, тили, тилили.

— Возьмите трубку, — не просыпаясь буркнул Блинков-младший. Звонки продолжались, и до него дошло, что это не телефон, а часы на подсунутой под щеку руке.

Вчера он поставил таймер на двадцать минут четвертого — предрассветное время. А сейчас, как только раскрыл глаза, понял, что не прогадал. Красно-синий полог из парашюта провис, и было видно на просвет, что в ямке собралась роса. Много, литра два. Митька попытался облизать сухим языком сухие губы. Выпить свою долю? Нет, лучше потом, с Линой.

Спросонок он потащил с головы капюшон, и на землю выпал слежавшийся пласт сфагнума. Щека не болела. Митька решил не менять компресс, а то было стыдновато ходить перед Линой в капюшоне, как в детском чепчике.

Костер тлел, иногда выстреливая маленькие языки пламени. Митька поворочал верхнее бревно, чтобы сбить золу, и огонь разгорелся. На глаза попалась вчерашняя сосновая лапа. Хороший топор у кого-то. Снес толстую ветку как бритвой.

Митька оглядывался и всюду находил небрежно замаскированные следы ночевки. Вон кто-то подровнял стенку ямы, чтобы земля ночью не обвалилась ему на голову. Вон следы копоти, а сейчас костер в другом углу. Так, а где тогда головешки от старого костра? Митька поковырял палкой землю под закопченной стеной ямы. Земля была рыхлая. Палка за что-то зацепилась, он поддел и вытащил полуобгоревшую сосновую лапу, тоже срубленную топором. Сравнил ее с первой, удивился, выкопал еще одну и положил все три рядом.

Лапы были снесены одинаковым, отработанным ударом наискось. Как будто их разложили в ряд и подровняли.

Странные люди здесь ночевали. Какие-то партизаны-любители. Они ловко обращаются с топором, но для постели себе нарубили колючего соснового лапника, хотя вокруг полно лиственниц. Они, похоже, не хотели, чтобы кто-нибудь нашел место их ночевки, но скрыли следы торопливо и неумело… Есть о чем подумать.

Над ямой стоял туман, густейший, как молоко. Близко болото, вот и туман.

Схватившись за корень поваленной лиственницы, Блинков-младший вылез из ямы. Тайга просыпалась. Пробовали голоса незнакомые птицы. Шагах в пяти от Митьки, размытый туманом, сидел на пеньке похожий на белку зверек с черно-белыми полосками на спине. Бурундук. Грызет что-то. Надо поискать кедровые орехи.

Митька быстренько решил все утренние человеческие проблемы, даже умылся, побрызгав на себя с веток. Руки были чернее грязи; к несмываемым пятнам смолы пристали раздавленные комары. Он стал оттирать смолу о кустик с жесткими листьями. Чпок — на ладони раздавилась ягода. Черника.

Ягоды попадались редко. Митька немного побродил, боясь далеко уходить в тумане, съел горсть, еще одну собрал для Лины и вернулся в яму.

Горячий воздух от костра поднимался потоком, надувая край парашюта, и не давал туману заползти в яму, но все равно было сыровато. Лина, конечно, не положила к телу ни носки, ни тем более грязные кроссовки. Сбросила в ноги.

Блинков-младший развесил носки и кроссовки зеленоглазой у огня. Удачное здесь место. Но с воздуха незаметное, значит, надо уходить, погасив костер… Бели сегодня их и с Линой не найдут, придется ночевать без огня.

Однажды Митька пробовал добыть огонь древним способом: лучок, обернутая тетивой палочка, плоская щепка. Палочка хорошо крутилась, дым так и валил, но раздуть огонек не удалось. А сейчас у него есть зажигалка без бензина. Кремень цел, искры из-под колесика сыплются, и толку от этого никакого. Нужен трут. Это не сушеный гриб-трутовик, как думают многие, а приготовленная особым образом тряпка. Ее совали в горшок, забивали деревянной пробкой и ставили горшок в угли. Без воздуха тряпка не сгорала, а сама превращалась во что-то вроде угля, который занимался от любой искры. Блинков-младший об этом только читал, но способ казался надежным: именно так по всей России добывали огонь, когда еще не было спичек. Вместо горшка сошла бы любая металлическая трубочка. Но мечта обнаружить ее в нехоженой тайге была такой же несбыточной, как мечта найти полиэтиленовый пакет для воды или (чего уж скромничать) полный обед на столе с белой скатертью.

Туман порозовел от солнца и начал редеть. Когда над ямой стала различаться невидимая раньше крона лиственницы, Блинков-младший принялся будить Лину.

Дело оказалось трудным, но нескучным.

На простое: «Лина, вставай!» — зеленоглазая не реагировала. На стаскивание куртки ответила возмущенно: «Ну, бабуль!» — свернулась калачиком и продолжала спать. Митька испробовал щекотание пяток и чувствительно получил ногой по лбу.

— Перехожу к водным процедурам! — предупредил он и вылил на зеленоглазую пригоршню воды.

— Ну, Пашка! — закричала Лина, вскакивая.

Увидела Блинкова-младшего и все вспомнила.

— Ой, Дим, а где твоя рана? Дим, даже царапины не осталось. Полосочка розовая, и все!

— Митька молчал и улыбался, как фокусник. Вот тебе и папа-ботаник!

— А который час? — спохватилась Лина.

— Четыре.

— Утра?!

Митька объяснил, что надо пить росу, пока ее не высосало солнце. Глаза у Лины заблестели:

— Пить росу? Серьезно? Всю жизнь мечтала!

Она сама заметила собравшуюся в парашюте лужицу. Подскочила, зачерпнула воду руками… Лужица замутилась.

— Ой! — Лина смотрела на свои черные от грязи ладони. — Дим, я нечаянно!

— Это вся наша вода на день, — сказал Блинков-младший. — Надо пить.

— Разве можно такую пить?! — В доказательство Лина уже нарочно сполоснула руки в лужице.

Вода побурела.

Блинков-младший оттащил зеленоглазую от парашюта и подтолкнул к стенке ямы:

— Иди погуляй, ты еще не проснулась. Ветку стряхнешь — умоешься. Можешь даже душ принять. Сегодня туман, лес сырой, как после дождя. А потом наша вода отстоится, и мы ее выпьем.

Лина замотала головой.

— Нам идти по жаре, — напомнил Блинков-младший. — Часа через три ты пожалеешь, что не выпила эту воду. Через пять будешь о ней мечтать.

Лина опять замотала головой и, поддав по парашюту снизу, выплеснула лужицу на землю!

Прежде чем Блинков-младший успел разозлиться, она сказала:

— Балбесик! Если там столько воды, что можно душ принимать, то хватай парашют и побежали скорее натрясать воду!

…Вода была с хвоинками, листьями, чешуйками коры, но это была вода. С небольшого деревца парашют собирал кружки по две. Митек и Лина пили. За вчерашний день и про запас на сегодняшний. Литра полтора набрали в маленький вытяжной парашют (Лина его называла пузырем).

Через полчаса все кончилось. Солнце припекло, туман поднялся, и роса испарилась. Митька с Линой пошли назад к яме; выпитая вода булькала в пустых желудках.

— Видишь, какая я умная! — хвасталась Лина. — А то скопил за ночь тарелку и трясся над ней, как будто в мире больше воды не осталось. А на завтрак наберем ягод. Сейчас для черники самый сезон, только я ее что-то не видела. Ничего, поищем.

— Набрал я тебе черники. В яме лежит, — вспомнил Блинков-младший.

— Три ягодки? — съехидничала зеленоглазая. — Я видела, только просить не стала. Сама наберу. Где ты ее нашел?

— Мы только что шли по ней. Там ее мало, не наешься. — Блинков-младший покосился на Лиину и выдал: — Ягоды собирать нам некогда. Выходим сейчас же. Первый привал через четыре часа. По дороге за каждой ягодкой не нагибаемся, если попадем на большой ягодник, остановимся и наберем много. Ищем парашютиста, но это между прочим — он сам не маленький. Для нас главное — самолет. Если не найдем его до вечера, останемся без огня.

Зеленоглазая остановилась и внимательно посмотрела на Митьку.

— Так-так! Бунт на корабле! Борьба за власть!

— Кому летать в небе, кому мочковатые корешки собирать, — напомнил Митька ее вчерашнее выступление. — Давай без обид. Тайги мы оба не знаем, но мне хоть папа что-то показывал, когда мы ходили в походы. В нёбе я тебя слушался. А на земле ты уже со вчерашнего дня слушаешься меня, и все в порядке: переночевали в тепле, росу не проспали — напились, ноги сухие…

— Ладно, буду тебя слушаться, вождь Сухое Тело, — вспомнила Лина старую рекламу подгузников. — И почему мальчишки так любят командовать?

— По разным причинам, — серьезно ответил Блинков-младший. — Многим просто нравится быть в центре внимания. Женщины для этого наряжаются, а мужчины командуют. Но из таких людей получаются плохие командиры.

— А хорошие из каких?

— Из тех, которые думают, как лучше сделать дело.

— Ты на моего Пашку похож, — заключила Лина. Это звучало как большая похвала.

В школьных задачниках пешеход идет со скоростью пять километров в час. Надо уточнить: сытый пешеход по ровной дороге. А без дороги по тайге, где на каждом шагу то кочка, то корень, то поваленный ствол, и три километра в час — хорошая скорость. Если пешеходы голодные, а тайга густеет и приходится петлять, обходя непролазный бурелом, то и два километра в час — скорость совсем не стыдная.

Цель была определена: горная вершина, за которой скрылся самолет. Задача поставлена: идти, пока не дойдешь. И Блинков-младший с Линой шли. После краха версии про зеленоглазых инопланетян Митька стал осторожнее. Он сказал себе, что не знает местных условий, и начал все проверять на Лине.

— Лин, а браконьеры богатые?

— Еще какие! Оленину добывают по тонне, по две за раз. С вертолета стреляют.

— Да они, наверное, в тайге не ночуют?

— Эти не ночуют — постреляют и улетят. А которые ставят ловушки на соболя, ночуют.

— Значит, у них есть палатки?

— Соболя добывают зимой, какие палатки на морозе. У них в тайге нормальные зимовья, с печкой.

— Выходит, браконьерам незачем в яме ночевать.

— Сдалась тебе эта яма! Поговорить больше не о чем?

— Лин, а шишкарить можно? — гнул свое Блинков-младший.

— Шишковать, — поправила Лина. — Шишковать можно.

— Лин, оцени мысль: браконьерам надо скрываться, но браконьеры в яме не ночуют. А шишкари, может, и ночуют в яме, но им не надо скрываться. ЗАЧЕМ ТОГДА ОНИ ЗАСЫПАЛИ КОСТЕР?

— Ты тоже засыпал.

— Я присыпал, чтобы сбить огонь. А они сожгли лапник, на котором спали, закопали головешки в землю, а землю разровняли.

— Я сто первый мудрец, — ответила Лина.

— Как это?

Знаешь пословицу: «Один дурак может задать столько вопросов, что сто мудрецов не смогут ответить». А я сто первый мудрец, который и думать над этим не хочет.

Да, попадаться на язычок зеленоглазой не стоило. Хорошо, что вчера Митька не сказал ей прямо: ты инопланетянка. Заклевала бы!

Он стал расспрашивать Лину о Лине. Про себя всем нравится рассказывать, и зеленоглазая смягчилась. Оказалось, что учится она в математической школе и терпеть ее не может. Хотя человек привыкает ко всему и в Америке Лина даже скучала по своей школе. Где живет? В Москве живет, с мамой, дедушкой и бабушкой. А у папы и Пашки самостоятельная мужская жизнь. То делают самолеты для американца, то метеорит ищут. Насчет метеорита у папы имеется своя гипотеза, сто двенадцатая, если считать Митькину. А у Пашки сто тринадцатая. Из-за этого папа бросил работу космического инженера-испытателя, а Пашка — институт в Москве. Он, правда, перевелся в другой, красноярский, но мама все равно недовольна.

— У них разные интересы, — сказала Лина о. родителях, — а я между ними: на каникулы к папе, учиться — в Москву к маме. Мне нравится. Что мама не позволит, то папа разрешит.

В ответ Митька рассказал, как ловил одного грабителя. Взрослые свидетели говорили, что это был человек с бородой, а малышня — что Дед Мороз. Поверив взрослым, он искал бородача, а оказалось, что грабителю шестнадцать лет и борода у него была карнавальная, дед-морозовская.

Под парашютом среди разноцветных обломков валялась Ученая Бандура. Нет, изобретение академика Лемехова не разбилось. Оно было изуродовано с тупой жестокостью, на которую способны только люди.

Кто-то вывинтил дно корпуса, добрался до компьютерной начинки и растоптал ее, оставив повсюду следы подкованных каблуков. Таинственный черный шар Бандуры был прорублен, как голова в сабельной схватке, одним навсегда отработанным ударом наискось. На срезе стало видно, что шар сделан из тонкого металла с тысячами дырочек, и к каждой тянутся проводки. Куражась, незнакомцы вытащили проводки наружу, чтобы они торчали, как волосы, пробили чем-то дыру-рот и вставили в нее окурок.

«Обнаглели, — подумал Блинков-младший. — Раньше головешки от костра за собой закапывали, а теперь как будто перестали бояться». Разумного объяснения этому не было, зато напрашивалось неразумное. Бежали люди по тайге, по-волчьи ночевали в ямах и, наконец, добрались до своей цели. Вот и начали глупить на радостях.

— А Пашка ей отдал свой парашют, — как о живой сказала о Бандуре Лина, — Мог бы сам прыгнуть. Пашка дедушку любит. Не хотел, чтобы его Бандура сломалась.

Блинков-младший опустился на колени и стал копаться в обломках, ища батарею или аккумулятор. Раз Бандура все время работала, то источник тока у нее мощный. Можно будет сделать электрическую зажигалку.

Лина беззвучно плакала, кусая губы. Наверное, думала о том же, о чем и Митька: а если самолет разбился? Неужели Пашка погиб только для того, чтобы какие-то подонки могли сорвать злость на упавшей с неба непонятной машине?!

Обломки аккумуляторов то и дело попадались Митьке, но целого так и не нашлось. Зато следы и притоптанные окурки кое-что рассказали о преступниках.

Он сел на землю и обнял притихшую Лину. Мокрой от слез щекой зеленоглазая прижалась к его щеке. Все таежные трудности казались чепухой, аттракционом в парке. Огня нет, комары… Ха! Он бы с наслаждением прожил неделю в болоте, кормя комаров, лишь бы подальше от людей с топорами!

— Дим, а может, он все-таки шишкарь? — жалобным голосом спросила Лина.

— Они, — поправил Блинков-младший. — У одного подковки сзади, у второго наискось — он косолапый, каблуки стаптывает наружу. Косолапый в авторитете: курит «Мальборо», а второй — «Приму». Нет, Лин, какие шишкари? Кедров мало.

Я смотрел по дороге, хотел шишек набрать. Кедры попадались всего раз десять, а упавших шишек я не видел вообще. Может, они еще не созрели. Шишкарям тут делать нечего.

— Тогда кто они, по-твоему?

— И по-моему, и по-твоему, они уголовники, заключенные. С лесоповала убежали. Ты просто боишься об этом подумать, — сказал Митька, озираясь. Издалека высокие пни казались неподвижно стоящими людьми.

— Боюсь, — призналась Лина. — Я еще утром начала догадываться, когда ты сказал про закопанный костер. А почему ты решил, что они с лесоповала, из-за топоров?

— Топор-то может купить кто захочет. А эти рубят, как машины. Привыкли. Я так думаю, они здесь работали зимой, — добавил Митька, — а теперь вернулись.

— Зачем?

— Или чтобы дальше бежать по знакомым местам, или чтобы отсидеться, пока их не перестанут искать. Здесь должен быть какой-то дом, в котором они жили зимой. — Митька посмотрел на парашют. Он висел высоко, приметно. Бандуру заметят с вертолета скорее, чем двоих людей. — Лин, у тебя есть ручка или карандаш?

— Записку хочешь оставить? — поняла Лина. — Нет, все в сумке, а сумка в самолете.

Они отошли километра на полтора, когда Митька сообразил, что писать можно было черничным соком. Давить ягоды и писать прямо на светлосером крашеном боку Бандуры.

За стволами сосен уже виднелось небо. Вершина была совсем близко, и Митька решил не возвращаться.

Они стояли на вершине и не знали, что друг другу сказать и что делать. Внизу, как мечталось, была река. И больше ничего — ни самолета, ни следов жилья. Спуска не было тоже. Гора обрывалась, как отрезанная. Ни деревцу, ни кустику не нашлось выступа, чтобы зацепиться корнями за голую скалу, поросшую пятнами рыжего мха.

Вдали горела тайга. Дымов было несколько; не хотелось думать, что один из них, может быть, поднимается над местом гибели самолета.

Блинков-младший посмотрел с обрыва вниз и плюнул. Крохотная белая точка быстро пропала из виду.

— Километр, — определил он.

— Меньше, — сказала Лина. — Метров семьсот.

— А если на парашюте? Зашьем его как-нибудь.

— У меня в ножике шило с ушком, как у иголки.

Лина покачала головой:

— Парашюты не зашивают. Помнишь, как тебя рвануло, когда раскрылся купол? Ты рюкзак не смог удержать. Вот и купол так же рвануло. Был бы шов, он бы сразу лопнул.

Вправо реку было видно на многие километры; только у самого горизонта она таяла в дыму еще одного пожара. А слева за седловиной поднималась вторая вершина двуглавой горы. Обогнув ее, река исчезала за поворотом.

— Наши там, — сказала Лина. — Они бы не смогли сесть на повороте, значит, облетели гору, нашли там прямой участок и сели.

Блинков-младший подумал, что прямой участок — вон он, справа, но спорить не стал. Какая разница, куда идти, если не знаешь, куда идти? Надо поискать самолет за горой. А когда надежд не останется, связать плот и спуститься вниз по реке. Добыть бы огня…

Он сложил пальцы биноклем и стал разглядывать седловину меж двух вершин. Ничего особенно любопытного там не было: елки-палки, лес густой. То есть не елки, а сосны и не везде густой, а с проплешинами там, где деревья вырубили. Высокие пни с золотисто-коричневой корой и уцелевшие сосенки с темно-зелеными кронами отбрасывали длинные тени. Где-то в этой пестроте пряталось зимовье лесорубов, Митька был уверен, что оно здесь, поблизости от вырубки, однако не смог его найти. Зато разглядел в седловине ровную, как будто прочерченную по линейке изумрудную линию просеки. Начало и конец ее совсем терялись, но направление было ясно: вниз, к берегу реки.

— Фельдмаршал на маневрах, — хихикнула Лина.

— Так лучше видно. Угол зрения сужается, — сказал Митька, не отрывая от глаз сложенных пальцев.

— Все равно смешно.

— Посмейся, — разрешил Митька. — А потом дальше пойдем.

— С ума сошел! Мы идем двенадцать часов!

— Десять, мы же останавливались, — напомнил Митька. — Лин, я тоже не железный, но надо спешить.

— Куда?! — недовольно спросила Лина.

По ее тону Блинков-младший понял, что зеленоглазая ищет ссоры. Она уже настроилась заночевать здесь, на горе, и уступать не собирается.

— Не куда, а почему. Потому что ночи холодные, а мы без огня, потому что на одной чернике мы скоро ослабнем, потому что, может, нашим нужна помощь и потому что просто надо сматываться отсюда.

Он опять посмотрел на дымы за рекой. Горит тайга. Папа говорил, что так она обновляется: сама загорелась, сама погаснет в дождь, а потом на гари вырастут молодые деревья. Так было всегда, еще до появления людей на планете. И сейчас люди почти не вмешиваются. Разве что, когда огонь подступает к их жилью, сделают просеку и вспашут на ней землю, чтобы пожар не переполз по траве… Если отец Лины не смог связаться с аэропортом, то самолет ищут по всему маршруту, от Красноярска до Ванавары. Летают над пожарами, пытаются что-то рассмотреть в дыму. Поэтому до сих пор и не добрались сюда.

— Мы весь день шли в гору, значит, еще день спускаться, день опять подниматься… — подсчитывала Лина.

— Нет, — сказал Блинков-младший, — ту гору мы обогнем сегодня. Там в седловине просека, и ведет она к реке. А по реке мы поплывем. Еще дотемна будем у самолета.

Про себя Митька добавил: «Если он за горой», но говорить это вслух не стал. Лина тоже понимает, что самолет мог упасть в тайге и сгореть. Так зачем лишний раз травить душу? Нет, пока не проверены самые невероятные варианты, надо считать, что самолет сел на реку и все живы. А то не будет ни сил, ни смысла идти.

— Где ты видишь просеку? — не поверила Лина.

Митька показал изумрудную линию, но зеленоглазая только зафыркала:

— Почему просека? Мало ли, может, кусты так растут.

Он сказал, что кусты сами не построятся в одну шеренгу.

— А может, построятся! — заупрямилась зеленоглазая.

Отвечать на это всерьез было невозможно, и Митька промолчал. А Лина, решив, что он сдается, насела:

— Не делай вида, что все знаешь! Показал какую-то соплю зеленую, а я должна к ней бежать!

Митька подумал, что ему катастрофически не везет на девчонок. Ирка целуется со спортсменом Костей. Суворова целуется со всеми подряд, а Ломакина — с теми, с кем целуется Суворова. А теперь еще это зеленоглазое чудо-юдо с тараканами в башке! Вон, опять носки сбились, из кроссовок торчат голые щиколотки…

— Переобуйся, — сказал Митька.

— Во что, интересно знать? Правую кроссовку на левую ногу, левую на правую?! — съязвила Лина.

— Нет, просто подтяни носки, расправь складки.

Тут небалованная «Васька у папы» окончательно превратилась в капризную «Лину у дедушки с бабушкой»:

— Отстань, мне нянька не нужна! Как хочу, так и хожу! Это мое личное дело! — Голос у Лины срывался на визг. — Таежник! Костер от зажигалки зажег! Да плевала я на тебя!

Митька сел на траву. Правильнее всего было бы молча переждать истерику. Но Лина почти кричала, а те двое могли оказаться где-то поблизости.

Двое с навсегда отработанным ударом топора наискось…

— Тише, — попросил он.

— Чего тише, воспитанный какой! Еще я буду в тайге шептаться. Сейчас ка-ак… — Лина уже на брала воздуха, чтобы крикнуть; Митька не успевал вскочить и сидя ударил ногой ей под колени.

Она упала мягко, как брошенное пальто. Митька подхватил. Затыкая ей рот, он подумал, что внучка академика не привыкла к таким манерам и сейчас он нажил врага.

Лина мычала, отталкивая его сильными руками. Зеленые глаза с гипнотическими крапинками были волнующе близко.

— Кричать нельзя, — сказал Митька. — Можешь дать мне по морде, только не кричи.

— Удо-ой-и-э, — согласилась зеленоглазая.

— «С удовольствием»? — угадал Митька.

— А-а. О-у-и!

Митька отпустил, надеясь, что все-таки не даст. Не заслужил он по морде.

Хлоп! — Награда нашла героя. Про себя Митька отметил, что Лина все же хлестнула по правой, нерасцарапанной щеке, хотя по левой было бы сподручней.

— Если еще раз прикоснешься ко мне, я… — зашипела зеленоглазая. Помолчала, придумывая Митьке кару, и решила: — Там видно будет.

— Нельзя было кричать, — повторил Митька.

— Да поняла я! Ты этих типов боишься. Только я думала, что они впереди нас на целые сутки.

— Я тоже так думал еще утром. Но, Лин, ОНИ НЕ СПЕШАТ. Сидели над Бандурой, отвинчивали винты ножами, курили. Если бы за ними шла погоня с собаками, разве они остановились бы… Так что не знаю, может, мы их уже нагнали.

— Вот, а ты меня еще дальше гонишь… — без зла буркнула Лина. — Но как же мы их нагнали?

— Бандуру сбросили с самолета вчера около пяти вечера…

— Но мы не знаем, когда они ее заметили. Вчера? Сегодня утром или за час до нашего прихода?

— И куда они потом ушли — туда, туда или сюда? — Блинков-младший обвел рукой соседнюю вершину, лес, ближайший куст. Уголовники могли оказаться где угодно. — А мы здесь торчим на самом видном месте с оранжевой курткой и красным парашютом, да еще ты кричать собралась!

Зеленоглазая опустила голову. Только Митька подумал, что до нее дошло, как она съязвила:

— Я больше не буду, вождь Сухое Тело. Хочешь, носки переодену?

Нет, от женщин надо держаться подальше. Не случайно все великие сыщики были одинокими! Шерлок Холмс, Эркюль Пуаро, Глеб Жеглов, детектив Нэш… Только мама уживается с папой, и то потому, что сама женщина, хотя и подполковник контрразведки.

Поскандалив, Лина опять стала вполне приличной «Васькой у папы». И носки подтянула без новых напоминаний, и пошла так быстро, что ждать ее не приходилось.

Блинков-младший спешил. Изумрудная линия просеки исчезла из виду, когда они углубились в тайгу. Раньше им не давала сбиться с пути сама гора: идешь вверх — значит, к вершине. А сейчас куда ни пойди, как ни петляй, все будет вниз. И к просеке, — вниз, и совсем в другую строну, к ночлежной яме — вниз. В кронах сосен путалось солнце. Скоро оно уйдет за гору, и последний ориентир исчезнет.

Было у Митьки еще одно соображение, которое он побоялся выкладывать Лине.

ПОЧЕМУ УГОЛОВНИКИ НЕ ВЗЯЛИ ПАШКИН ПАРАШЮТ? В тайге он мог стать и крышей, и постелью, и одеждой на крайний случай: выкроил себе хламиду, прорезал дырку для головы и носи. Хотелось думать, что уголовники собирались переночевать в знакомом с зимы доме, тогда парашют им не очень-то и нужен. Но, может быть, они просто не успели снять парашют с дерева, потому что заметили Митьку и Лину. Тогда уголовники или тихо ушли (во что слабо верилось) или следят за ними, следят до сих пор. Как только они поймут, что Митька с Линой одни… Здесь тайга. Здесь можно убить и уйти безнаказанным — наскоро прикопанные тела не найдут и за годы. Если бы уголовники появились из кустов, когда Митька с Линой стояли на вершине горы, он бы не раздумывая схватил зеленоглазую в охапку и спрыгнул вниз с рваным парашютом.

Но время шло, Митька с Линой спускались в седловину, а уголовники никак себя не проявляли. Митька устал оборачиваться на каждый птичий шорох в кустах и успокоился.

Часа через три они вышли на просеку. Вдали под уклоном блестела река. Митька оглянулся — просека поднималась в гору. С любого места она просматривалась сверху донизу, от горного перевала до реки. Он почувствовал себя неуютно, как голый. Из-за каждого дерева могли наблюдать глаза чужаков.

— Пойдем-ка мы лесом, — сказал Митька.

Лина сразу отошла в кусты и спросила:

— Боишься?

— Бояться пока некого, а на рожон лезть не хочу.

— А я боюсь, — призналась Лина. — Видел, что они с Бандурой сделали? Попадешься таким…

— Бандура не человек, — решил успокоить ее Митька.

— Да, но ломали ее, чтобы людям нагадить!

— Я еще понимаю, когда кто-то не может отомстить врагу и вредит ему потихоньку. Но незнакомым-то людям за что?! У меня был один… Ухаживал. Восемнадцать лет, работает в автосервисе, «БМВ» у него спортивная, костюм белый. Едем в лифте, а он взял и кнопку поджег.

— А ты? — спросил Митька.

— Нажала «стоп» и вышла навсегда — мы к нему ехали, типа, диски слушать. Когда человек что-то ломает для удовольствия, это диагноз.

Притихнув, они молча шли по лесу. Блинков-младший думал об этом восемнадцатилетнем со спортивной машиной. «Типа, диски слушать» — как же! Такие хмыри только и заманивают девушек, чтобы диски слушать и пить пепси-колу… Он понял, что ревнует и, стало быть, неравнодушен к зеленоглазой.

Крак!

Задумавшись, Митька впоролся грудью и рукавом в ржавую колючую проволоку.

— Ты что, Дим? — догнала его Лина.

— Да вот…

Митька надежно застрял. Рвать единственную рубашку не хотелось, выпутываться одной рукой было неудобно.

— Сейчас помогу. — Лина отломанной веткой подцепила проволоку. Она тянулась дальше в кусты.

Проволока никуда не вела и ничего не охраняла — просто ненужный кусок. Он кончился через три шага у ямы, полной тронутых ржавчиной консервных банок. Похоже, и проволоку хотели бросить в яму, но не донесли. Банки были большие, на некоторых сохранились выцветшие этикетки: селедка, салака, томат-паста. Небогатый выбор и дешевизна говорили о том, что здесь кормили не банкиров. Догадки Блинкова-младшего подтверждались.

— Где помойка, там жилье, — сказал он, присматриваясь к банкам. Для людей, у которых совсем ничего нет, любая посудина — сокровище.

— Пойдем отсюда, — прошептала Лина.

У Митьки самого тревожно сосало под ложечкой, но уйти сейчас было бы неправильно. Тут, как в прятках, высовываться опасно, а не высовываться нельзя. Надо же знать, что делает водящий. Митька посмотрел на зеленоглазую: какая она сейчас — «Васька у папы» или «Лина у дедушки с бабушкой»? Лишь бы не начала ссориться. Не здесь и не сейчас.

— Хочешь туда пойти? На разведку? — догадалась зеленоглазая.

— Да нет, какая разведка, — покривил душой Блинков-младший. — Пошарю в доме, может, найду бензин или спички.

— Или топором по шее, — добавила Лина. — Мы уйдем, и все. Сейчас же! Без всяких разведок! Не хватало нам еще соваться в дом к этим типам.

— А ты знаешь, где они? — спросил Митька.

— В бараке или что там у них — в общем, на зимовье. Ты сам говорил.

— Я говорил «или — или». Или они собираются здесь пожить, или идти дальше. Если они здесь, то мы до ночи постараемся от них оторваться. А если ушли, то, наоборот, лучше сами здесь останемся, и пускай они от нас отрываются.

Зеленоглазая молчала. Кажется, Митька сумел ее убедить.

— Ладно, иди, — неохотно согласилась она. — Только быстренько, а то мне одной страшно.

— Быстренько нельзя, надо понаблюдать за домом хотя бы полчаса. Спать еще рано. Если они там, то как-нибудь себя проявят.

— Делай как знаешь, — махнула рукой Лина, — но учти, я вся на нервах!

Митька отвел ее от помойки, выбрал укромное место в кустах и бросил на землю куртку и парашют.

— Полежи. Хочешь, я тебя ветками замаскирую?

— И еловый веночек в ноги? Нет уж! Помру, тогда веточками меня присыплешь, — мрачно сострила Лина. Митьке не нравилось ее настроение.

Он вернулся к помойке. Заметных тропинок вокруг не было. Здесь жили только зимой, и протоптанные тогда тропинки растаяли вместе со снегом. Но срубленные кусты подсказали, куда идти.

Шагов через сто Митька вышел к длинному бревенчатому бараку с маленькими оконцами. Присел за куст и стал наблюдать.

В воздухе сразу же зазвенело. Давно не виделись. Днем комарье пряталось от солнца и только на ягоднике немного пустило кровь Митьке с Линой. Теперь солнце ушло за гору, да и лес был самый комариный — густой, сумрачный. Кровопийцы взялись за сыщика всерьез. Оранжевая папина пуховка осталась у Лины — на разведку в такой одежде не ходят, — а рубашку и голые руки комары облепили сплошной шевелящейся массой.

Митька терпел, внушая себе, что это полезно, люди специально платят за иглоукалывание. Колени он подтянул к груди, защищая то и другое, губы поджал и старался чаще моргать, отмахиваясь ресницами от лезущих в глаза. Комары стали забиваться в уши и в ноздри. Митька заткнул нос пальцами, чтобы не чихнуть, если какой-нибудь гад заберется поглубже.

В бараке было темно и тихо.

Митька отполз и стал обходить его кругом. Так, а это что, баня? По другую сторону барака стоял дом поменьше. Судя по узким, как бойницы, окошкам — точно баня. Но бани не окружают колючей проволокой. Странно. Если в бараке жили лесорубы-заключенные, а в маленьком доме — охрана, то почему «колючку» не намотали вокруг барака? Что ли, охрана не охраняла, а защищалась от лесорубов?

Что-то скрипнуло, и Митька замер с занесенной для шага ногой.

Еще скрип.

Митька заметил, как шевельнулась дверь барака, и отступил за сосну.

Скр-рип! — пронзительно, противно, хуже, чем звон комаров. Он выглянул и увидел того, кто его напугал. На пороге барака, сунув кончик носа за приоткрытую дверь, стояла тощая лисица.

^{Он выглянул и увидел того, кто его напугал. На пороге барака, сунув кончик носа за приоткрытую дверь, стояла тощая лисица.}

Скр-рип! Лисица толкнула дверь носом и отступила. И снова: скр-рип! Митька понял, что хитрюга тоже в разведке. Только у нее разведка боем: сунуться в подозрительное место, пострелять, то есть поскрипеть, и, если противник обнаружит себя, удрать.

Скр-рип! — на этот раз лисица не отступила, а шмыгнула в барак. У Митьки был большой соблазн там ее и запереть. Но если даже на зимовье найдутся спички или бензин для зажигалки, есть лисицу — последнее дело, ее мясо пахнет псиной. К тому же она была союзницей: сделала Митькину работу, причем быстрее, чем сумел бы он сам. В бараке определенно никого нет, да и в доме тоже. Будь там люди, они бы вышли посмотреть, кто скрипит.

Осмелев, Митька скользнул к дому. Калитка в заборе с колючей проволокой была приоткрыта. Он шмыгнул вдоль стены и заглянул в разбитое окошко. В нос ударила вонь.

Митькин приятель Оау, маленький охотник из племени лесных индейцев, был большим знатоком звериного помета. Оау его читал, как записки: «Здесь недавно была свинья, успеешь догнать». В домике тоже побывала свинья. Залезла на стол, спустила штаны и оставила послание: «Всех ненавижу!»

Глядя в окошко, Митька понял, почему домик окружен колючей проволокой. Внутри он был похож на шкаф с полками, полками, полками где только можно, до потолка. Зимой здесь был продовольственный склад. Веселенькая компания жила в бараке, если от нее приходилось охранять ее собственную еду.

В углу стоял топчан, покрытый засаленными ватниками: распоряжался на складе один человек. По таежному обычаю, он оставил еды для путников. Теперь на полу в мешанине из растоптанных макарон, соли и придавленных подошвами окурков возились бурые лесные мыши. Рядом валялся пустой мешок. Судя по его размерам, продуктов было больше. Их разложили по рюкзакам, поленившись нагнуться за рассыпанными макаронами и солью.

Дверь барака снова скрипнула. Недовольно тряся головой и фыркая, оттуда выскочила лисица и убежала в кусты. Ага, и там нагадили. Значит, уголовники не собирались возвращаться на ночевку. Можно спокойно поискать спички или горючее для зажигалки.

Митька вошел в дом, и мыши бросились врассыпную. Не так уж много они успели съесть. Лине предстоит работа Золушки — отделять обломки макарон от мусора.

За дверью нашлась фанерная лопата для снега. Первым делом Блинков-младший соскреб со стола «послание» уголовников. Кстати, раз на зимовье нет ни вышек для охраны, ни «колючки» у барака, то, может, эти двое с топором и не уголовники, а просто поганцы. Хотя бывают какие-то расконвоированные заключенные. Они-то скорее всего и работают на лесоповале, потому что всю тайгу колючей проволокой не обнесешь.

Узкие окошки склада пропускали мало света. Торопясь, пока совсем не стемнело, Митька стал шарить по углам. Над топчаном висела керосиновая лампа. Митька покачал ее — булькает! Боясь поверить такому счастью, он снял стекло, поднес к фитилю пустую зажигалку, чиркнул раз, другой… Фитиль поймал искры и загорелся, расточая счастливый запах керосина, тепла и будущей еды.

А уютно здесь было зимними вечерами. В тайге мороз, аж деревья трещат, а ты валяешься на топчане, и в ногах у тебя постреливает жаркая чугунная печка, а над головой, только руку протянуть, полочка с книжкой… «Спутник молодого трелевщика», — прочитал Митька. На захватанной обложке какая-то гусеничная машина везла бревна. Хорошо быть молодым трелевщиком. Днем потрелевал на морозце, вечером лежишь, почитываешь «Спутник». И не надо тебе искать папу, и никого ты не боишься, и знаешь, что будет завтра…

В сенях нашлась целая канистра керосина. Митька смочил в нем тряпку и протер стол, уничтожая последние следы и запахи. Положил на стол книжку, поставил зажженную лампу. Дом, милый дом, как говорят американцы. Лине понравится.

На обратном пути он забежал в барак. Все точно: и здесь нагадили, значит, не вернутся.

Громко шлепая комаров, Митька пробежал мимо помойной ямы, нашел приметный куст…

Оранжевая пуховка и парашют валялись на земле. Лины не было.

Минуты две он просто ждал. Мало ли, зачем человеку понадобилось отойти. Потом стал звать вполголоса. Кричать, побоялся: то, что двое с топорами ушли, еще не означало, что они успели уйти далеко. Лина не откликалась, и Блинков-младший выбежал на просеку.

Километрах в полутора, почти у самой реки, маячило едва различимое в сумерках светлое пятно. Митька помахал рукой. Пятно не двигалось.: Ему стало страшно. На память пришли мыши, деловито таскавшие обломки макарон. Съели мало, значит, начали недавно. Может быть, он разминулся с преступниками на несколько минут. А Лина не разминулась… Зачем ее к реке-то понесло? Лежала бы себе в кустах.

Митька бросился бежать.

Кроссовки тянули к земле, как гири. Некстати вспомнилось, что встал он семнадцать часов назад. Глаза слипались на бегу. От черники осталась одна оскомина на языке и сосущая пустота в желудке. Сон и еда ждали в доме, от которого ушла эта идиотка. Может, хотела воды набрать? Нет, парашютик-пузырь она тоже бросила в кустах. И ушла просто потому, что захотелось. А теперь лежит… Блинков-младший уже хорошо видел: да, лежит!

Потом он разглядел ее лучше и зарычал от ярости. Поза у Лины была самая беззаботная: руки под головой, глаза в небо, на розовые закатные облака. Мечтает. Дура! Дура!

Митька чувствовал себя как оплеванный. Самое обидное, что сказать было нечего. Ну, ушла. Нельзя, что ли? Ах, он волновался? А разве она виновата? Она что, нанимала его в няньки? Просила за ней бегать? Не просила? Ну и отвали!

Лина молча смотрела, как он подходит.

— Вставай, пойдем ночевать, — сказал Митька. — Там лампа есть керосиновая и печка. На ужин сварим макарон, если мыши их еще не съели.

— Что ж ты не ругаешь меня? — с вызовом спросила Лина.

— Не вижу смысла. Пойдем скорей. Спать хочется, а мне еще возвращаться за водой.

— Зря не ругаешь. Скажи: «Убить тебя мало!»

— Убить тебя мало, — без удовольствия повторил Митька. — Все, теперь пойдешь?

— Не пойду. Я, кажется, сломала ногу. — Лина закрыла лицо руками и прорыдала: — Да, вот такая я дрянь! Мы теперь вместе, вместе погибнем!

Минуты две Митька смотрел на близкую реку. В голове перегорели пробки и стояла кромешная тьма. Его зазнобило. Трава была мокрая от вечерней росы, и джинсы успели отсыреть. Он встал (как садился, не помнил), обошел плачущую Лину и спустился к реке.

Берег был каменистый, река широкая и, насколько Митька мог видеть, мелкая. Он забрел по колено и умылся. Оставляя на воде крохотные расходящиеся волны, шарахнулись мальки, и сразу же близко ударила крупная рыба. «Непуганая. Поймать легко», — подумал Митька и встрепенулся. Вода есть. Еда есть. Огонь есть. Есть дом и рядом с ним просека, на которой можно расстелить парашют и подать сигнал вертолету спасателей.

Полсуток назад Линина сломанная нога могла погубить обоих. В глухой тайге их не увидели бы с воздуха. А ночи в августе уже холодные, одна ночевка без огня — бронхит. На второй день Лина не смогла бы идти, на третий Митька не смог бы ее нести. Лежали бы рядышком с температурой под сорок и загибались. А теперь сломанная нога — не смерть, а большая дачная неприятность.

Митька вернулся к Лине почти спокойный.

— Где болит?

— В лодыжке. Там хрустнуло, Дим. Сильно. Так болело, что я пять минут по берегу каталась.

— По берегу? — удивился Митька. До реки было шагов сто.

— Ага. Я хотела умыться. Прыгнула на камушек и поскользнулась. А сюда доскакала на одной ноге. Я думала, пройдет, а она только хуже. Пошевелить не могу.

Стараясь не прикасаться к больной ноге, Митька закатал штанину. Лодыжка здорово опухла. Но крови не было, кости не торчали.

— Больной скорее жив, чем мертв, — объявил он. — Если перелом, то закрытый. Зараза не попадет.

— Может, просто вывих? — с надеждой спросила Лина.

Митька пожал плечами.

— Рентген покажет.

— А ты дерни, чтобы нога встала на место. Я потерплю, — дрожащим голосом сказала Лина.

— Это ты в кино видела? — спросил Митька.

— Ага, гэг номер четыреста шестнадцать.

— А сколько всего гэгов? — Митька отошел в кусты и сразу заметил подходящий стволик с развилкой. — Рассказывай, я пока тебе костыль вырежу.

— У дедушки записано пятьсот двадцать. У американцев на первом месте гэг, когда машина переворачивается, а у наших — когда она бежит, он ее догонят и целует.

Слушая Лину, Митька вырезал костыль. Получалось хорошо: развилка сверху — под мышку, развилка посередине — чтобы опираться рукой.

— А я думала, ты меня на руках понесешь, — заметила Лина. — Этот гэг в первой сотне.

— Вот уж фигушки! — сказал Митька. — Слушай гэг номер пятьсот двадцать один: мы сделаем лубок, только не сейчас, а когда дойдем до дома. А за ногу дергают или очень опытные, или очень глупые. Вдруг у тебя не вывих, а перелом? Тогда можно так дернуть, что без ноги останешься. Теперь гэг номер пятьсот двадцать два: я бегу, ты меня догоняешь. Целовать необязательно.

— А ты меня не проводишь? — растерялась Лина.

— Потом. Скоро совсем стемнеет, мы не найдем зимовья. Я сбегаю за лампой, потом за водой, а ты пока иди, как сможешь. — Митька снял с себя рубашку и намотал на развилку костыля, чтобы зеленоглазой не резало под мышкой. Помог ей встать и дал костыль. — Попробуй, может, укоротить?

— В самый раз, — сквозь слезы улыбнулась Лина. — Дим, тебе не надоело со мной нянчиться?

— Я про это не думаю, — сказал Блинков-младший. — Злюсь иногда. Но я же не могу тебя вернуть в магазин и попросить другую. Какие мы друг другу достались, с такими и надо спасаться… Походи, я хочу посмотреть.

Лина несколько раз скакнула с костылем.

— О'кей. Правда, я в порядке.

— Ты молодец! — подбодрил ее Митька и побежал.

Оглядываясь, он видел ее ломкую ковыляющую фигурку. Как она сказала: «Да, вот такая я дрянь». Значит, дошло, что сейчас ее ноги — это не ее личное дело.

Смеркалось быстро. Митька жалел, что не пометил поворот к зимовью. Ничего не стоило обломить ветку — просто забыл. А теперь ищи его!

Пробежав минут десять, он свернул с просеки и пошел лесом. Где-то здесь была колючая проволока, которая вывела их с Линой к помойке. Лучше еще раз напороться на колючки, чем блуждать.

В лесу совсем стемнело. Просека была в пяти шагах, она мелькала за деревьями, и только поэтому Блинков-младший не терял направления. Даже знакомый, два раза пройденный путь от дома до помойки может оказаться непростым… Опять налетели комары. А у реки не было — наверное, их сдувало ветром. Интересно, кого едят комары, когда людей нет?

Опа! Оранжевое в кустах. Папина пуховка. Нашел! Отсюда Блинков-младший хоть с закрытыми глазами мог выйти к помойке, потом направо… Макароны с пола надо сразу же во что-нибудь смести. Нечего мышей кормить, сами съе…

Дорогу ему преградила черная фигура. Человек стоял, сутулясь, по-борцовски оттопырив локти. Митька в жизни не видел таких гигантов, разве что Шварценеггера по телику. Каждая его рука была толще обеих Митькиных ног.

— Здрасьте, — пролепетал Блинков-младший.

Черная фигура зарычала и опустилась на четыре лапы. Медведь! Хорошо-то как! Те, кого боялся Блинков-младший, были в сто раз опаснее. Это же просто мишка косолапый по лесу идет, шишки собирает, песенки поет. Конец лета, медведи сытые. Этот вон какой загривок наел…

Мишка косолапый не желал петь песенки и на шишки не отвлекался. Но по лесу попер на Митьку как танк, тряся жирным загривком. Блинков-младший вспомнил, что такой не просто сытый, а обожравшийся медведь вылущил из палатки японского фотографа и съел. Японец снимал, как медведи ловят рыбу на нересте. Его последние карточки показывали во всех новостях. Папа тогда сказал, что несчастный фотограф, наверное, разбил палатку на месте, где медведь закопал рыбу про запас.

Косолапый зарычал — рассердился. Теперь, как в детском стишке, должен сделать «ногою топ». Нет, опять поднимается на задние лапы… Тут Блинков-младший сообразил, что стоит на медвежьей тропе к водопою. То-то ему так легко шлось. Ветки не хлестали, валежины под ногами не путались.

Не поворачиваясь к медведю спиной, он отступил за куст. Косолапый довольно рыкнул. «Понял, кто здесь хозяин?» — перевел Митька.

Так они бы и разошлись, если бы медведь не шел к реке.

«Он Лину не тронет. Меня же не тронул, — стал внушать себе Митька. — Она где? На просеке. А медведь где? На тропе!»

Папина пуховка была у Митьки в руках. Он с ужасом увидел, как эти руки, словно чужие, поднимают ее, нацеливаются… И набрасывают пуховку на медвежью башку!

Медведь замер. У Митьки подкашивались колени. Он приготовился к тому, что сейчас его сожрут, как японского фотографа, а потом все равно пойдут к речке, чтобы запить.

— ЛИ-НА-АА!!! ПРЯЧЬ-СЯ-Я-Я!!! — надсаживаясь, заорал Митька.

В наступившей затем тишине он услышал совсем не подходящее к моменту журчание. Как будто поблизости мирно чаевничали и подливали кипяточку, высоко подняв чайник.

Еще мгновение черный медвежий силуэт с наброшенной на голову курткой не шевелился. И вдруг косолапый тоненько икнул, как подавившийся младенец. Пуховка взлетела, и силуэт исчез! Только удаляющийся треск слышался в кустах.

На поле боя, позорно оставленном хозяином тайги, воняло, как в зоопарке. Кружился пух из разодранной когтями куртки. Блинков-младший. подобрал ее. Пух вываливался комьями. Плохо соображая, что делает, Митька стал вталкивать его назад. Рука прошла насквозь: медвежьи когти распороли и оранжевый верх, и подкладку. Он засунул по пригоршне пуха в карманы джинсов. Из куртки все равно сыпалось. Свернув ее дырами внутрь, Митька забросил за плечи мешок с парашютом и пошел искать зимовье.

Интересно, что подумала Лина? Кажется, она не кричала в ответ. Митька решил, что зеленоглазая его не услышала.

На коротком отрезке от помойной ямы до зимовья Блинков-младший немного поплутал. Тьма стояла кромешная, только в кронах сосен чуть светилось небо с россыпями звезд. В городе столько звезд никогда не увидишь… За деревьями мелькнул огонек, и Митька пошел напрямик, ломясь через кусты.

Маленькие окошки дома приветливо светились, дверь была распахнута. Входя за калитку из колючей проволоки, Митька услышал отчаянный мышиный писк. Прощайте, макаронники! И вдруг в доме как будто упало что-то мягкое; по полу клацнули когти. У Митькиных макарон нашелся защитник. Кошка, что ли?

Лисица! Она сидела под столом с перепачканной кровью мордой, а вокруг валялось штук шесть задушенных мышей.

— Благодарю за службу! — по-военному похвалил рыжую Митька.

Лисица оскалилась.

— Не стесняйся, доедай. Я сейчас уйду, — сказал Митька, бросая на топчан пуховку и парашют.

И шагнул к столу, чтобы взять лампу.

Лисицу не успокоил приветливый тон. Она оказалась такой же слабонервной, как медведь. Шарахнулась к двери, Митьке под ноги, перепугалась еще сильнее и вскочила на стол. Мелькнул облезлый хвост, задел горящую лампу, и лисица улепетнула в разбитое окошко. А лампа качнулась и стала заваливаться.

Позже Блинков-младший тысячу раз вспоминал это мгновение. Почему он стоял и смотрел? Почему не бросился ловить лампу, ведь успевал?! Скорее всего дело в привычке. Обычные лампы, то есть электрические, он ронял. Иногда в лампочке обрывался волосок, и она перегорала. А чаще и этого не случалось, упавшую лампу можно было просто поставить — и все.

Но эта лампа была керосиновая.

Стук! Упало стекло, покатилось по столу и со звоном разбилось об пол. Из лампы выплеснулась лужа горящего керосина. Он мгновенно проник во все щели, и огненные капли полетели под стол, взрываясь, как крохотные бомбочки.

Митька схватил с топчана ватник и набросил на стол. Без воздуха огонь задохнется.

Огненные бомбочки продолжали капать, и второй ватник он бросил под стол. Это была еще одна ошибка, потому что теперь закапало на ватник. Неизвестно, куда в нем лазил молодой трелевщик, только ватник насквозь пропитался машинным маслом. Он мгновенно вспыхнул.

Хватая ватник за не успевший заняться рукав, Митька увидел, что уже и доски пола начинают гореть. Огонь юркнул по рукаву, и полыхающий ватник пришлось бросить. Митька пинками прогнал его через сени, отфутболил с крыльца и стал затаптывать.

В сенях горело. Огонь взвился по куче банных веников из пересохших березовых прутьев с листьями. Рядом стояла канистра с керосином, и огонь уже лизал ее, как будто пробуя на язык перед тем, как нырнуть в щель под пробкой. Митька теперь видел, что в прошлый раз в потемках плохо ее закрыл. Пробка не завинчивалась, а запиралась на застежку; один зубчик попал мимо петельки, и пробку перекосило.

Из-за дурацкого зубчика пришлось бежать, оставляя то немногое, что было у Митьки с Линой. Будь канистра закрыта как следует, Блинков-младший не побоялся бы выхватить ее из огня. Но пролезть в щель под пробкой огонь мог за мгновение.

Митька бежал, считая про себя: ОДИН, ДВА, ТРИ… Если бы не струсил, то сейчас уже был бы в сенях. ЧЕТЫРЕ, ПЯТЬ… Протянул бы руку и схватил канистру. ШЕСТЬ, СЕМЬ, ВОСЕМЬ… Отскочил бы от горящих вени…

Канистра взорвалась. Оглянувшись, Митька увидел ярко освещенный изнутри дом. Горело все: пол, стены, потолок; полыхал стол за распахнутой взрывом внутренней дверью.

Он кинулся к разбитому окну, через которое убежала лисица. Выброшенный взрывом керосин долетел до дальней стены комнаты. На полу получилась горящая дорога, а углы еще не занялись. Папина пуховка и парашют мирно лежали на топчане. Митьке показалось, что он спит и, если сейчас открыть глаза, пламя исчезнет, он войдет в дом и приляжет на минутку перед тем, как идти за Линой.

До топчана было метра полтора; Митька не мог ни дотянуться до парашюта и пуховки, ни пролезть в узкое окошко. Отскочив к ограде, он стал отламывать колючую проволоку. Огонь в сенях гудел, а снаружи дом выглядел мирно: толстые бревна, гостеприимно светящиеся окошки… Щелк! — проволока переломилась. Митька отмерил кусок подлиннее, с запасом, и стал отламывать второй конец. Успеть бы! Лямок на парашютном мешке туча, цепляй за любую.

Проволока отломилась, он сделал на конце крюк и сунулся к окошку. Оттуда клубами валил светящийся в темноте дым. Глаза сразу же заволокло слезами. Митька разглядел, что парашют еще цел, сунул проволоку в окошко и зацепил что-то наугад. Дернул — тяжело. Поймал!

Отвернувшись от дыма, он тянул, накалывался руками на колючки, шипел от боли и тянул!

Балбес! Дебил! Кретин! А еще на Лину злился!.. Мешок зацепился за подоконник. Митька схватил его, выдернул и покатился по траве, совершенно счастливый. Ну, хоть парашют спас!

Из окна, у которого Митька только что стоял, высунулся длинный язык пламени и лизнул крышу. Одно, за другим лопнули стекла в остальных окнах, и огонь заревел. Крыша вспыхнула сразу в нескольких местах. Она была крыта широкими плоскими щепками — кажется, это называется дранкой — и продержалась не больше минуты. Пламя вырвалось и поднялось столбом. Затрещала и вспыхнула крона стоявшей рядом сосны.

Блинков-младший еще не успел подумать, что будет дальше. Горел дом, они с Линой теряли еду и ночлег, и это само по себе было кисло. А сейчас Митька вдруг понял, что горящий дом — чепуха, детская страшилка про козу рогатую. Настоящий-то ужас в том, что он поджег тайгу!

С горяча он побежал к Лине, но колючая проволока хваталась за кусты и тормозила. Стоп! Откуда у него колючая проволока? За мешок зацеплена колючая проволока. Он сам же и цеплял. Блинков-младший снял ее и понял, что проволока очень ценная. Нельзя ее выбрасывать, и вообще надо прибарахлиться, пока еще можно.

С треском вспыхнула крона второй сосны. Искры летели вверх фонтаном, как из китайского фейерверка.

Так, Лина у нас на просеке, медведь у нас чешет от огня во все лопатки, значит, зеленоглазая пока в безопасности. Нервничает, конечно: пожар уже виден издалека. Прости, друг «Васька у папы», извиняйте, мамзель «Лина у бабушки с дедушкой», но придется вам еще понервничать. Отсидеться на даче не получилось, путешествие продолжается, и опять нам нужно все: и еда, и какая-нибудь посудина, и огонь… Огня было даже слишком, но в карман его не упрячешь. А заправить зажигалку из канистры Митька не успел.

Кроны сосен вспыхивали как свечки. Вниз огонь сползал неохотно, и Митька решил, что пять минут у него есть. Он вбежал в барак и опять передернулся, увидев загаженный стол. Ну и гады, ведь жили здесь… Хотя жили в неволе, вот и мстят всем: и этим стенам, и незнакомым людям, которые не валили лес на морозе, а в тепле чистыми руками собирали Ученую Бандуру…

В бараке было светло. Не как днем, но светло, и света прибавлялось. Под ногой что-то звякнуло и откатилось по полу. В мечущемся свете пожара Митька быстро нашел темно-зеленую лакированную гильзу. Автоматная. Понюхал, и даже в его забитом от дыма носу засвербило от вони сгоревшего пороха.

Стреляли не зимой и Даже не на прошлой неделе. Так остро, до слез, пахнет только недавно сожженный порох. Вы уж поверьте Дмитрию Олеговичу Блинкову-младшему. Что он, пороху не нюхал? И нюхал, и стрелял из такого же автомата Калашникова. Уничтожил целый взвод банок из-под пива. Только случилось это давно и далеко, по ту сторону земного шара, и рядом были в основном друзья, если не считать крокодилов, змей и пары жалких личностей. А здесь… Что здесь? Он с хромой девчонкой, они с топорами и, как теперь оказалось, с автоматом. Двое на двое. Расклад невеселый, но и не самый поганый в жизни лучшего сыщика из всех девятиклассников.

За открытой дверью гудел и стрелял набирающий силы пожар. Блинков-младший побежал по бараку. Слева и справа сколоченные из неструганых досок топчаны, посредине длиннющий стол — ничего интересного. Ага, под потолком электрические лампочки, значит, должен быть генератор.

В дальней стене была дверь и закрытое фанеркой окошко. Митька сунулся туда и попал на кухню с большой, сложенной из диких камней плитой. Поднял с пола смятую алюминиевую миску — пригодится. С плиты взял тяжелый от накипи ведерный чайник — целое богатство. Ого, а это вообще сокровище: сточенный в гвоздик длинный хлебный нож! Митька сунул нож за пояс, миску — в парашютный мешок, а чайник пристегнул к мешку снаружи. Он уже не жалел о том, что рискнул заскочить в барак.

За следующей дверью оказалась пропахшая горючим генераторная, она же мастерская. На стене электрический щит, к нему со всех сторон тянутся провода, а под щитом пусто — генератор, который давал ток, увезли. Напротив длинный верстак, запорошенный каменной пылью, на нем разбитый круг от электрического точила. Точило тоже увезли. Так-так! Полсотни лесорубов, у каждого топор, а здесь их, стало быть, точили. Не может быть, чтобы не осталось какого-нибудь сломанного.

Митька пошарил в темноте под верстаком, наткнулся на гладкую деревяшку — нет, пустое топорище. И еще одно. Бросив мешок, он залез под верстак и выгреб все, что там было. Топоров оказались целые залежи, острейших! Только они сточились до половины, поэтому их бросили. Блинков-младший заткнул один за пояс, два в мешок, четвертый из жадности взял в руки. Теперь бы капельку горючего, на котором работал генератор. Хорошо бы бензина, но и против коптящей вонючей солярки он бы не возражал…

На полке Митька нашел жестянку с тавотом, похожим на грязный вазелин, и взял с собой. Та вот горит, но зажигалку им не заправишь. Можно будет поэкспериментировать на жаре, когда тавот станет пожиже, — вдруг он зажжется от искры?

А горючего не нашлось. Конечно, для генератора нужна была целая цистерна, ее как привезли, так и увезли.

Из мастерской наружу вела отдельная дверь. Блинков-младший выбежал на крыльцо и зажмурился. С полыхающих сосен падали обгоревшие ветки. Пожар охватил зимовье полукругом. Путь к просеке был еще свободен, и Блинков-младший побежал. Огонь сжирал кислород; через несколько шагов он стал задыхаться в горячем и душном воздухе. В самом центре пожара, на поляне, дыма почему-то не было, а здесь он полз по кустам и ел глаза. Кашляя и отплевываясь, Митька брел почти на ощупь… Свернутая в бублик проволока цеплялась за ветки. Сослепу он свалился в помойную яму, обрадовался, наугад зацепил несколько банок и, громыхая, как трамвай, вывалился на просеку.

— Дима! — Тонкая фигурка бросилась к нему, обронила костыль и заскакала на одной ноге. — Дима!

Блинков-младший обнял ее. Топоры и банки лезли под руки, врезались в живот и здорово мешали.

— Вот такая я дрянь, — сказал Митька.

Он еще вернулся к зимовью за огнем. Нес горящие ветки, зажигая одну от другой, а головешки бросал и не затаптывал. Это было уже не важно, потому что следом по вершинам сосен бежал пожар.

Ночь провели на берегу. С топорами пошла совсем другая жизнь. За десять минут Митька нарубил на подстилку лапника, вытесал стойки, колышки и соорудил из парашюта настоящую палатку. Для Лининой ноги сделал из коры лубок. Зеленоглазая уже спала. Когда Митька перевязывал ей ногу, она только ойкала, не просыпаясь.

Тайга полыхала, но пожар шел больше в гору, чем вниз. На всякий случай Блинков-младший связал две рыхлые охапки хвороста, чтобы завернуть их в парашют и, держась, как за поплавок, переплыть реку. Дальний берег был совершенно темным, вода — ледяной, и пускаться в плавание без крайней необходимости не хотелось.

Боясь пожара, Митька назначил себя ночным дежурным, но позорно заснул, сидя у костра. Разбудил его запах печеной кроссовки. Он отодвинулся от огня и опять заснул.

К рассвету полыхала вся гора по одну сторону просеки. Подступить к реке огонь пока что не мог. Жарко станет, когда он переползет через просеку и возьмется за прибрежные заросли.

Митька залез к Лине в палатку, сонно подумав, что это самый большой костер, который он зажег в своей жизни.

В третий раз Блинков-младший проснулся оттого, что рыба нахально била в двух шагах от палатки. Манера хищников: ударить хвостом, оглушить жертву и сцапать.

На часах было семь. Он вылез из палатки и охнул: рыбины величиной с хорошую селедку гуляли на мелководье, у некоторых торчали из воды спины.

Дым над рекой сгустился. В горящей тайге с треском падали деревья. Палатка была густо облеплена бабочками, мотыльками, жуками. Они ползали, не пытаясь улететь. У воды погибшие насекомые лежали каймой. Митька почувствовал себя убийцей. Эти букашки бежали от зажженного им пожара и не могли перелететь через реку, потому что крылышки у них отсырели от росы. А рыба, значит, пользуется. Нагло жрет, не задумываясь над тем, что Дмитрий Олегович охотно сожрал бы ее саму.

Блинков-младший решил принять вызов. Что он, удочки не смастерит?

Выгребая из парашютного мешка свои сокровища, он обнаружил две неожиданные вещи: обломок точильного камня и разболтанные пассатижи. Про камень Митька еще помнил: видел такие в бараке, наверное, и схватил впопыхах. А где подобрал пассатижи, совсем забыл. На пластмассовой рукоятке осталась метка прежнего хозяина — процарапанные нагретым гвоздем или шилом кривоватые цифры: 87812. Номер… Чего? У автомобилей трехзначные номера. Гусеничной машины молодого трелевщика?

Из проволоки Блинков-младший сделал крючок, заточил на камне, привязал к парашютной стропе. Снасть получилась на кита: стропа по сравнению с рыболовной леской — целый канат, крючок — с согнутый указательный палец (меньше не выходил: проволока толстая). Чтобы спрятать такой якорь, пришлось наживить на него пять бабочек. Надеясь на неопытность здешней рыбы, Митька намотал конец стропы на руку и забросил крючок.

Как только наживка коснулась воды, к ней бросились сразу две рыбы. Крючок булькнул, утонул… И все. На него перестали обращать внимание. Блинков-младший выудил своих потрепанных бабочек и забросил снова, целясь под самый нос крупной рыбе. Все повторилось: рывок, промах (крючок успел утонуть), полное равнодушие.

— Так не поймаешь! — Это из палатки показалась Лина.

Митька смутился, как будто его застали у лужи с катушкой ниток и крючком из бабушкиной заколки.

А как надо? — спросил он.

Здесь ловят на мушку. На крючок приматывают перышки, получается, как мотылек.

Митька вывернул карманы и нагреб две пригоршни пуха от папиной пуховки. При ближайшем рассмотрении оказалось, что пуха как раз немного, а больше перьев. Лина выбрала несколько пестрых и посоветовала:

— Нитку вытащи из парашюта, красную: чем ярче, тем лучше.

Митькин крючок она забраковала:

— Слишком большой, утопит мушку.

— Другого нет, — сказал Митька.

Лина отвернулась, покопалась и достала откуда-то английскую булавку.

— У меня «молния» на джинсах расстегивается. Будешь смеяться — получишь по шее.

— Починю я тебе «молнию», — пообещал Митька, с величайшим почтением принимая булавку.

Булавка! Кусок проволоки с колечком и ушком! Нужно два дня ничего не есть, кроме черники, а рядом должна плескаться рыба, которую ты уже представляешь зажаренной, чтобы понять, какая замечательная штука булавка.

— Классно! — оценил Митька. — Ты спасаешь нас от голодной смерти.

Лина сияла:

— А что еще у меня есть! Я нашла вчера, забыла тебе сказать. — Она нырнула в палатку. — Где они… Тут были щипцы. Пригодятся тебе крючок согнуть.

— Пассатижи, — подсказал Блинков-младший. — Они у меня. А где нашла?

— Здесь, на берегу.

Митька достал из кармана «щипцы». Вот, значит, откуда они взялись. Лежали у воды и не заржавели. Похоже, их потеряли только вчера, причем в сумерках, потому что рукоятки у пассатижей малиновые, заметные на серых камнях… Да, Лине вчера здорово повезло: если бы уголовники не отчалили чуть пораньше…

— Дим, у тебя лицо такое… Вдохновенное! — сбила Митьку с мысли зеленоглазая. А мысль была неплохая. Разумная мысль…

— Отчалили, — вслух сказал Блинков-младший. — Вот именно, отчалили!

— Кто? — не поняла Лина.

— Ребята с топорами. И с автоматом.

— Откуда ты знаешь?

— Про автомат? Нашел в бараке гильзу. Погоди, не сбивай. Как по-твоему, зачем они пошли к реке?

— А они пошли?

— Пошли. А отсюда поплыли. Ты вчера не слышала мотора на реке? — спросил Блинков-младший и сразу себя одернул: откуда у них мотор! Они пришли посуху, в яме ночевали, и лодки у них не было — ни с мотором, ни без мотора. Зато были два топора, был навсегда отработанный удар наискось и целая тайга вокруг. Вот почему они вышли с зимовья на ночь глядя: за день срубили плот, сели и поплыли. На плоту тебе и шалаш, и костерок на подушке из глины, чтобы не загорелись бревна.

Отдыхай, а река вынесет куда надо.

Блинков-младший вскочил и побежал по берегу. Дым стлался по реке. Это какая-то примета — когда дым не поднимается, а опускается. То ли к дождю, то ли, наоборот, к жаре. В общем, пора сматываться, а то уже глаза щиплет.

Скоро Митька нашел место, где вязали плот. Кругом валялись пахнущие смолой свежие щепки. Три борозды вели к реке — две по краям поглубже, третья, средняя, помельче. Бревен остался целый штабель. Судя по виду, они лежали здесь еще с зимы, так что валить лес уголовникам не пришлось.

Красная палатка из парашюта едва мерцала в дымном мареве. О-хо-хо, а нам-то как выбираться? Блинков-младший взялся за бревно потоньше и попробовал катить. Руками не получилось, ногами удалось сдвинуть один конец. Положим, докатить бревно до воды он сможет. И его унесет течением. А если связать плот на берегу, то его не спустишь на воду.

Так ничего и не придумав, Митька набрал охапку щепок, вернулся к Лине и бросил щепки ей под ноги.

— Я был прав. Они связали плот и уплыли вниз по реке!

— Ты лучше сделай крючок. Или отдавай мою булавку, — не оценила его успеха зеленоглазая.

Заброшенный Митькой костерок давно погас.

— Пойду за огнем, — вздохнул он.

Лина еще сердилась:

— Рыбку жарить собрался? А не рано ли?

— Да не рыбку. Надо отпустить булавку на огне, а то начнешь сгибать и сломается.

— Так бы и сказал. — Зеленоглазая опять скрылась в палатке. С ногой в лубке она бойко ползала на четвереньках. — Смотри, что я еще нашла. Потерял какой-то разиня. А я как увидела, сразу подумала: ими же можно зажечь костер!

Глядя снизу вверх, Лина с улыбкой протягивала Митьке очки в простой металлической оправе.

— Смотри, что я еще нашла. Потерял какой-то разиня. А я как увидела, сразу подумала: ими же можно зажечь костер.

Из двух пластмассовых подушечек для носа одна была прозрачная, а другая черная — так уж очки починили в «Оптике».

— Ими нельзя зажечь костер, — охрипшим голосом сказал Блинков-младший. — Они «минус»: рассеивают свет, а не собирают.

Очки были папины.

Ничего не сказав Лине, Блинков-младший пошел за огнем на сгоревшее зимовье. Главное стало ясно: папа жив, он здесь был. И остальные живы, потому что в самолете у всех одна судьба. Но очки на берегу вызывали больше вопросов, чем давали ответов.

Митька брел по просеке и думал, что двое суток назад здесь проходил папа. Другого пути с берега просто нет, справа и слева скалы, значит, проходил. Это замечательно, только зачем ты, папа, разбрасывался очками? Ты же без них не видишь дальше своего носа. По утрам ты тянешься за очками, не успев надеть штаны. Просто забыть их ты не мог. А раз они все же остались на берегу, то… Что помешало тебе протянуть руку и нацепить очки на нос?

Или кто?

Если это люди, тогда ясно кто. Здесь не улица Тверская, толпы не гуляют. А гуляет здесь парочка отморозков с автоматом.

До того, как зеленоглазая нашла очки, Блинков-младший считал, что знает маршрут уголовников. Яма — Бандура — зимовье, и на той же почти прямой линии — речной берег. Все ясно, даже то, почему они не побоялись раскурочить Бандуру: знали, что скоро уплывут по реке и никто их не увидит. Стреляная гильза в бараке не портила картины. Один выстрел — не перестрелка, у человека с оружием всегда чешутся руки пальнуть просто так.

Очки все перевернули. Очки в сотне шагов от места, где строили плот. Может, его и строили наши? У них ведь ни палатки, ни еды, чтобы разыскивать в тайге Митьку с Линой. Были консервы, так их положили Митьке в рюкзак и думают, что дети не голодные. А сами, наверное, уже доплыли на плоту до какого-нибудь поселка, звонят, вызывают спасателей.

Но если это так, то куда делись уголовники? Переночевали в доме и пошли на другую гору?.. Блинков-младший уже ни в чем не был уверен. А им-то с Линой что теперь делать? То есть надо убегать от пожара, только куда? Плыть по течению? Или перебраться за реку и ждать родителей? За рекой тоже горит, хотя еще не близко.

От зимовья остались одни головешки. Пожар ушел дальше, сожрав все, что мог. Раскаленная земля припекала ноги через подошвы кроссовок.

Колючая проволока вокруг дома упала со сгоревших кольев. Она отожглась в огне и стала такой мягкой, что руками завязывалась в узлы. Колючки снимались легко, как бусины с нитки. Митька очистил и скрутил в моток столько проволоки, сколько мог унести, — вязать плот. Набрал углей в найденное на пепелище ведро и вернулся к Лине.

Пока его не было, зеленоглазая натаскала из парашюта капроновых ниток на леску. Митьке от нее здорово досталось: тут рыба только что на берег не выскакивает, а он пропадал целый час и притаранил какую-то дрянь копченую. Смягчило Лину только удилище, которое он срезал на просеке.

— А потяжелее не нашел? — буркнула она, примериваясь к длинному сырому пруту, но голос; у нее был довольный.

Митька сделал из булавки два крючка и ушел; строить плот. Он мало верил, что Лине удастся поймать кого-нибудь на голый крючок с перышками, когда в воде тучами гибнут насекомые. Если будет время, стоит сделать из проволоки острогу и попытаться не ловить, а просто бить рыбу.

Но времени уже не хватало. Дым над рекой густел. Все ближе слышался треск падающих деревьев. Судя по всему, пожар, не сумев перебраться через просеку, обошел ее сверху и теперь возвращался, выжигая лес на второй половине горы. Когда он подойдет к реке, все живое на узкой полос! берега если не изжарится, то задохнется в дыму.

Блинков-младший ни разу не видел, как вяжут плоты, и придумал свой способ. Сначала, зайдя по пояс в воду, сложил из камней две опоры. На перекинул с берега два бревна. Поперек них накатил еще одно и прикрутил проволокой. Вышло что-то вроде буквы «П». Накатил к перекладине второе бревно, прикрутил.

С каждым разом получалось все быстрее. Бревна он теперь не толкал ногами, а поддевал коле Проволоку закручивал тоже кольями — полз лось туже, чем руками или пассатижами. После нее бревно, шестое, Митька присобачил играют Подтянул проволоку на первом. Обошел готовый плот. Одним краем он лежал на берегу, другим каменных опорах в воде. Выбить опоры — и течение стащит плот с берега. Митьке самому не верилось, что эта махина сотворена его руками. Оставалось сделать кормовое весло, но у него тряслись руки и темнело в глазах от голода. Надо было хотя бы отдохнуть, если зеленоглазая ничего не поймала.

Запах жареной рыбы он учуял даже сквозь дым пожара. Желудок зашевелился, как будто в животе у Митьки ворочался какой-то жадный зверек. Он побежал, думая, как Лина поделит рыбу. По справедливости надо вдоль, но Митька согласился бы на любую часть, хоть на хвост, хоть на голову.

Лина с поджатой ногой лихо забрасывала удочку и костылем ворошила костер. Над огнем на прутиках жарилось целых четыре рыбы, и еще столько же плавало у берега на продетой под жабры парашютной стропе.

— Васька! — растрогался Блинков-младший.

Она обернулась с гордым видом:

— Прошу к столу! Жалко, что без соли…

Если бы Лина не сказала, то Митька и не вспомнил бы, что в рыбе не хватает соли. Фантастически вкусная была рыба. С одной стороны подгоревшая, с другой сыроватая. У первой Митька умял подгоревший бок, сыроватый положил на угли дожариваться, а сам принялся за подгоревший бок второй рыбы. Тем временем подгорел сыроватый бок первой рыбы. Митька взялся за него, а сыроватый бок второй рыбы положил на угли. Он подгорел как раз, когда Митька окончательно расправился с первой рыбой. Так что процесс насыщения шел непрерывно.

Они с Линой попили кипятку из миски, и тут лучший сыщик из всех девятиклассников обрадовал зеленоглазую: очки, которые она нашла, папины, значит, наши живы-здоровы, а что делать им, пока неясно. Надо восстановить ход вчерашних событий. Как лежали очки, когда она их нашла, — на видном месте или завалились за камень? С расправленными дужками, как будто их сняли на минутку, или со сложенными? А пассатижи? Может, они тоже не случайно оказались на берегу? Где она их подобрала — рядом с очками или в стороне?

Допрос свидетельницы осложнялся тем, что гражданка Лемехова не понимала, зачем ее допрашивают. Ей все было ясно. Самолет сел на реку и утонул, экипаж и пассажир ушли за гору искать своих детей. Папа (командир воздушного корабля, а не ботаник зачуханный) знает, где они спрыгнули. Он, может быть, уже нашел яму, в которой они ночевали. Стоит сейчас, думает, куда подевались милые детки. И ботаник, репу чешет. И Пашка, и второй пилот Самвел Самвелыч. Они не знают, что одна детка, злобный деспот, погнала другую искать самолет, хотя никто их не просил. А другая детка, нежное, трепетное существо, по девичьей слабости подчинилась его дурацкому приказу. И что получилось? Трепетное существо на всю жизнь приковано к инвалидной коляске. Злобный деспот поджег тайгу, нанеся непоправимый ущерб экологии нашей любимой Родины. Но ему этого мало! Он еще мучает инвалидку глупыми вопросами.

— Все? — спросил Блинков-младший. Давая Лине выговориться, он вертел в руках пассатижи и опять наткнулся на номер. Что бы это значило — 87812?

— Если я останусь хромой, то придется тебе взять меня замуж! — выпалила зеленоглазая. — Теперь все.

Митька так удивился, что даже забыл о следственных действиях.

— И ты за меня пойдешь? За деспота?!

— А куда деваться, с хромой-то ногой! — вздохнула Лина.

Митька понял, что она и вправду считает их поход через гору напрасным, но больше валяет дурака.

— Раз некуда деваться, то потерпи меня еще немножко.

— А я за тебя собралась не чтобы терпеть, а что бы тебе жизнь испортить. Закон тайги: ты мне, я тебе! — с довольным видом отрезала зеленоглазая. — Дим, я честное слово не помню, как очки лежали! Я их нашла, а потом упала. Все из головы вылетело!

— Ну хоть номер папиного самолета помнишь? — спросил Митька. И услышал:

— Восемьдесят семь восемьсот двенадцать. Легко запомнить: номер моей квартиры и война тысяча восемьсот двенадцатого года. А что?

Он показал номер на пассатижах.

— Лин, это не случайно. Нам с тобой оставили послание, надо только понять, что оно значит.

Ах, как она взвилась! Что тут понимать?! Если один человек потерял очки, значит, он разиня. Если другой человек выбросил щипцы от самолета, которого уже нет, значит, ему не нужны щипцы. А больше понимать нечего. Или господин сыщик скажет, что очки значат: «Мечтаем вас увидеть», а щипцы — «и ущипнуть»?! Разве папы дикие индейцы, чтобы так переписываться с детьми? Да нет, к счастью, они грамотные люди, могли оставить записку!

Сказав про записку, Лина ойкнула, вскочила и заскакала по берегу, переворачивая костылем камни.

— Дошло, — заметил Митька.

— А ты что сидишь?! — накинулась на него зеленоглазая. — Девушка тут прыгает, крошка-малютка безногая, а он и не чешется! Ну-ка, помогай!

— Была бы записка, они бы придавили ее пассатижами, чем под камнями прятать, — ответил Блинков-младший.

Зеленоглазая молча вернулась и села у костра.

— Отсюда две дороги: по просеке в гору и вниз по реке, — продолжал Блинков-младший. — Ты думаешь, они ушли на гору нас искать, но точно не знаешь. И я так думал, а теперь сомневаюсь. Может, плот построили не уголовники, а наши. Они обязательно должны были оставить записку здесь, на перекрестке. А раз ее нет, я считаю, что очки и пассатижи и есть записка.

— Ну, почему?! Они что, не могли по-человечески написать?!

— Может, им нечем было писать. Но скорее они шифровались от уголовников… — Блинков-младший так сказал, и самому понравилось. Догадка была верная! Не хватало одного штришка, чтобы объяснить все, над чем он ломал голову. — Лин, — спросил Митька, — а в самолете должно быть оружие?

— Полагается, — подтвердила Лина. — Ружье.

— Ружье или карабин?

— Ружье, — твердо ответила зеленоглазая. Митька подумал, что гильза из барака, конечно, не подходит к охотничьим ружьям, и на всякий случай спросил:

— А сколько у него стволов?

— Стволы — это дула? — уточнила Лина.

— Стволы — это стволы. А дуло — тот конец ствола, из которого вылетает пуля.

— Какие тонкости! — фыркнула Лина. — Один ствол. На медведя.

— Нарезной, — догадался Митька. — А калибра ты, конечно, не знаешь.

— Там нет калибра, — сморозила зеленоглазая. — Оно стреляет готовыми военными пулями. Десятизарядное! На него в милиции дают особое разрешение.

И все стало ясно. «Десятизарядное ружье по особому разрешению» и «военные пули» в переводе на мужской язык могли означать только «карабин Симонова» и «боевые патроны».

Митька показал гильзу:

— «Пули» такие?

— Я ему внутрь не заглядывала, — пожала плечами Лина.

— Такие, — убежденно сказал он. — Похоже на то, что наши ночевали в бараке. А уголовники — в доме, это мы и раньше знали. Ночью они полезли в барак. Была разборка, наши пальнули в потолок для острастки. После этого уже никакую записку оставлять было нельзя. Даже просто «Мы живы».

— А это почему? — не поняла Лина.

— Чтобы уголовники не прочитали.

— А если бы и прочитали, то ничего новенького не узнали бы.

— Они узнали бы, что есть еще какие-то люди, которым написана записка, — мы с тобой, — возразил Митька. — А очки и пассатижи для уголовников просто очки и пассатижи, потерянные. А для нас письмо. Половину мы уже прочитали: я узнал папины очки, ты узнала номер папиного самолета на «щипцах», это и значит «Мы живы». Теперь давай вспомним, как они лежали.

Лина вздохнула. Митька понял это как знак согласия и начал допрос по шажку: «Как по просеке шла, помнишь? Шла, шла, вышла к берегу и… Что? Сразу их увидела? Или сначала к воде подошла? Не помнишь? А как подобрала их, помнишь? Руки у тебя были мокрые или сухие?»

Через пятнадцать минут он знал все, что было нужно. Пассатижи и очки лежали так, что Лина сразу набрела на них, как только вышла с просеки на берег. Причем очки смотрели стеклами на реку, а пассатижи были повернуты рукоятками к просеке, а сжатыми губками опять же к реке. Не нужно было особого воображения, чтобы увидеть в них стрелку.

— Ты просто построил плот и хочешь плыть, — упрямилась Лина.

— Положим, с твоей ногой идти все равно нельзя. Так что плыть нам придется по-любому, — ответил Митька. — Вопрос, куда: на тот берег и там ждать или вниз по течению, пока не приплывем в какой-нибудь поселок.

— Или пока не опрокинемся, — буркнула Лина. — Знаешь, какие здесь реки! Только и слышишь: на Мучном лодка перевернулась, на Дедушке катер разбился. Это пороги на Подкаменной, Тунгуске — Мучной и Дедушка.

Широкая и мелкая у берегов река выглядела безобидной. Митьке не приходило в голову, что на ней могут быть пороги.

— Может, наша река поспокойней, — без особой уверенности сказал он.

— Ладно, поплывем, все равно деваться некуда, — согласилась Лина. — Собирай вещи, а я еще наловлю рыбы, сколько успею.

Ловить рыбу зеленоглазая умела. Митька даже позавидовал. Мушку из перьев с легким крючком, без грузила, сносил даже слабый ветерок. Лине удавалось так забросить удочку, чтобы ветерок мешал, а нес мушку прямо под нос рыбе. Обычно рыба клевала не сразу. Бросившись к упавшей воду мушке, она вдруг сворачивала в сторону. Соображала, что ее покупают на пучок куриных перьев с красной ниткой. Тогда Лина поддергивала удочку, заставляя мушку взлетать над водой и падать. Рыба опять бросалась и сворачивала. А Лина дергала. А мушка плясала на воде. И в конце концов рыба ее хватала. Митьке казалось, что при этом она думала: «Черт с тобой, съем твои перышки, только отвяжись».

Пока он вынимал колышки и собирал парашют в охапку (все равно нести недалеко), Лина сделала четыре заброса и каждый раз цепляла рыбу. Правда, вытащила только одну. Крючок из булавки был без бородки, и рыба легко с него сходила. Две сорвались, взлетев над водой, а одна удрала уже с берега, проскакав полметра до реки. Но все равно это было здорово.

— Кто тебя научил? — спросил Митька.

— Ходили раза три с Пашкой. Мне не нравилось. А червяков надевать на крючок я бы вообще не стала, — поджала губу зеленоглазая.

Митька перенес на плот весь лагерь: подстилку из лапника и на ней палатку из парашюта, костер на подушке из камней и земли, рогульки, чтобы вешать чайник, — они воткнулись между бревен. И все инструменты, конечно, взял, и все железо до последнего кусочка проволоки. В тайге своя цена вещам.

Лина, не вынимая из воды, притащила на буксире целый выводок нанизанной на парашютную стропу рыбы. Митька подумал, что они обрастают хозяйством: даже домашняя живность есть.

Пора было отчаливать. Он выбрал небольшое бревнышко, чтобы выбивать из-под плота каменные опоры. Напоследок прошелся по брегу, собирая щепки для костра и проверяя, не забыто ли что-нибудь. Нашел длинную неструганую доску — вот и кормовое весло. Из таких досок были сколочены топчаны в бараке. Наверняка ее принесли сюда строители плота (хорошо бы, это были все-таки не уголовники, а свои).

Зеленоглазая сидела у входа в палатку и ворошила костер веточкой с таким мирным видом, как будто выбралась на полдня в какое-нибудь подмосковное Ромашково. И вдруг спросила:

— Дим, а что там за борозды на берегу? Ты бревна таскал?

За день борозды в камнях намозолили Митьке глаза: две глубокие по краям, одна, помельче и поуже, — в середине.

— Бревно я бы не поднял, — ответил Митька. — Я их катал. А это здесь было. Наверно, плот волокли к реке.

— Да какой же плот, — сказала Лина, присматриваясь к бороздам, — КАКОЙ ЖЕ ЭТО ПЛОТ С ТРЕМЯ КОЛЕСАМИ?!

В небе громыхало и свистело, как будто сотня Дон Кихотов сражалась с ветряными мельницами. Этот звук не перепутаешь ни с каким другим. Вертолет. Он появился, как, только Митька с Линой отчалили, и вот уже больше часа летал расходящимися кругами. Грохот и свист то затихали, то слышались прямо над головами, но и тогда в дыму не различалась даже тень вертолета.

Наверное, пилот мог что-то рассмотреть на горе и на дальнем берегу — не зря же кружил. Но снизиться над рекой, в опасной близости от скал, он боялся и правильно делал. Митька с Линой смирились с тем, что их плот не видят, и перестали обращать внимание на вертолет.

Плот огибал гору. Слева сквозь дым проступала рыжая от мха скала, правого берега не было видно. Блинков-младший, сидя у костра, мастерил коптильню из консервных банок. Увы, зеленоглазая ловила рыбу лучше, чем готовила. А когда есть коптильня, умение готовить не нужно вообще. Надо просто смотреть на часы, чтобы вовремя снять ее с огня.

Лина ушла за палатку на ту часть плота, которая считалась кормой. Митьке было велено не оборачиваться. За палаткой слышался плеск воды. Прихорашивается. Как она ухитрялась стирать в холодной воде без мыла, оставалось загадкой, но ее повешенная сушиться белая футболка была действительно белой.

Зеленоглазая надеялась еще сегодня встретить своих. Три борозды, в которых она узнала след самолетного шасси, могли означать только одно. Самолет не утонул в реке и не разбился, а был мастерски посажен на каменистый берег. Но разогнаться по камням для взлета невозможно, если даже экипаж починит все, что сломалось. Теперь самолет сплавляют по реке на плоту, обгоняя Митьку с Линой не больше, чем на сутки.

Честно признаться, у Митьки это в голове не укладывалось. Самолет — на камни! Вы бы видели те камни! Самолет — на плоту! Это ж не мотоцикл. Он бы скорее поверил, что самолет укатился в реку и там утонул. Но следы говорили другое. Пройдя по берегу, Митька нашел два места, где самолет, как говорят летчики, давал козла, то есть ударялся о землю и подскакивал. Потом он сел метрах в пяти от воды. На доске, которую Митька подобрал на берегу, обнаружились черные следы резины: ее подкладывали под колеса, когда втаскивали самолет на плот.

Лина авторитетно подтвердила, что «Антошка» способен еще и не на такие чудеса. «Ан-2» — самолет для глухомани. Он, если надо, может сесть поперек вспаханного поля. А весит пустой меньше грех с половиной тонн. Четверо мужчин запросто могли вкатить его на плот, пускай даже один из них — ботаник.

Подколки насчет ботаника надоели Блинкову-младшему, и он перестал разговаривать с Линой. Тогда зеленоглазая начала разговаривать одна. Из-за палатки до Митьки доносилось:

Лина замолчала. Виновник явлений посмотрел на затянутую дымом гору и без необходимости. стукнул по жестянке обухом топора.

— Где же Тунгусский наш МИТЕорит? — закончила зеленоглазая.

«Дразнись, дразнись, все равно не заговорю», — подумал Митька.

— А на обед я приготовлю уху в чайнике! — громко сказала Лина.

Чайник было жалко, и пришлось отозваться:

— Не надо, а то провоняет рыбой и не отмоем. Давай я сготовлю обед.

— И рыбу сам почистишь?

— Почищу, — приврал Митька, чтобы не портить сюрприза. Рыбу для копчения только потрошат; когда она будет готова, чешуя снимется вместе с кожей.

С реки послышалось фырканье. Пересекая путь, плоту, к низкому брегу плыла лисица. Спасается от пожара. Не старая ли знакомая?

Лисице было плохо. Она плыла рывками, то и дело погружаясь с головой, так что из воды торчал только пыхтящий кончик носа. Блинков-младший заметил, что лисица поглядывает на плот, и перестал шевелиться. Пускай залезет, отдохнет. Шлеп! — на колени ему упали джинсы.

— Не оглядывайся! — скомандовала зеленоглазая. — Ты обещал мне починить «молнию».

Лисица фыркнула и поплыла в сторону от плота.

— Лисичка, — заметила ее Лина. — Что, морда рыжая, устроила пожар и удираешь?!

— Она не виновата, — вступился за лисицу Блинков-младший.

— Скажешь, ты виноват?! Дим, это какой-то детский сад: «Ах, мамочка, я разбил чашку, как мне теперь жить?!» И ходишь, и ходишь весь день с кислой физиономией — тьфу! Я нарочно стала тебя дразнить: думала, ты хоть попытаешься оправдаться!

— А что оправдываться-то? — буркнул Блинков-младший. — Не лиса же не смогла потушить пожар, а я. Кто умнее, тот всегда больше виноват. А если бы я говорил: «Лисичка бежала, хвостиком вильнула, тайга и загорелась», — это и был бы детский сад.

— У тебя болезненное чувство ответственности, — заключила Лина. — Любишь брать на себя чужую вину, а? Признайся, любишь?

Блинков-младший сразу вспомнил два таких случая, но решил отмолчаться. Чего она в душу лезет? Поджав пассатижами бегунок «молнии», он вернул джинсы Лине.

— Все? — удивилась зеленоглазая. — А я три дня мучилась!

Она пошуршала у Митьки за спиной и вышла, причесанная, пахнущая речной водой, в хитро повязанном на груди куске парашюта.

— Нравится? А футболку я постирала. Хочешь, и тебе рубашку постираю?

— Я сам, — отказался Блинков-младший.

— Ну и зря. Может, мне было бы приятно.

Митька удивился:

— Чего ж тут приятного? Я ее с Москвы ношу.

— А если это моя девичья мечта — чтобы мужчина пришел с работы весь в мыле, а я бы стирала ему рубашку?

— Тогда, может, носки мне постираешь? Еще приятней будет, они же грязнее, — схамил Блинков-младший.

Сколько раз он замечал: бегаешь за девчонкой, мечтаешь понравиться и больше ни о чем не думаешь. Потом бац — добегался, уже нравишься. Тут и спохватываешься: а что с ней теперь делать? Чтобы дружить с девчонкой, надо забыть, что она девчонка, а в пятнадцать лет это уже не получается. Врать «Я тебя люблю» не поворачивается язык. И тогда начинаешь бегать от нее.

Лина покраснела и, прихрамывая, ушла за палатку. Обиделась.

— Тебе не рано без костыля ходить? — забеспокоился Митька.

В ответ раздался плеск. Зеленоглазая швырнула костыль в воду и села, сжавшись в комок. Ее плечи вздрагивали.

— Васька! — бросился к ней Блинков-младший. — Ну что ты обиделась из-за такой ерунды!

— Из-за какой ерунды?! — размазывая кулаком слезы, закричала Лина. — Меня никто не любит — это ерунда?! Я здесь одна девушка на тысячу квадратных километров, а ты на меня ноль внимания — это ерунда?!

Блинков-младший обнял ее и чмокнул в щеку.

— Отстань, мне твоих подачек не надо! — вырывалась Лина. — Я уродина! Я «Василий Иванович, танки»!

— Ты что? — удивился Митька. — По-моему, ты симпатичная.

— Да?! Посмотри на этот нос! — Лина прижала пальцем кончик носа. — Это же розетка, можно штепсель вставлять!

— Зато у тебя глаза… — начал Митька.

— Про глаза говорят, когда больше сказать не чего!

— Да все у тебя в порядке! — заорал Митька. — И нос, и рот, и все как у людей! Я, если хочешь знать, сразу в тебя втрескался, еще на вокзале!

Настала тишина, только вдали пчелкой жужжал вертолет.

— Правда? — чуть слышно спросила Лина.

— Правда.

— Тогда можешь поцеловать меня… — Лина зажмурилась. — Я жду!

— Но у меня есть девушка! — замямлил Митька. — Лин, мы с детства, понимаешь? Нас в одной коляске возили. В одном дворе живем, в одном классе учимся.

Зеленые глаза распахнулись:

— И ни разу не ссорились?

— Только по мелочам, — соврал Митька, думая про спортсмена Костю. Вот уж кто не мелочь! У него рост под метр восемьдесят.

— А ты с ней целовался? — не теряла надежды Лина.

— До десяти раз считал, а потом сбился, — честно ответил Митька.

— Но на вокзале…

— Да, в тебя, — вздохнул Митька. — Но я с собой борюсь!

— Ладно, я не буду перебегать ей дорогу. Тем более что вы в одном дворе, обоим удобно, — съязвила зеленоглазая, улыбаясь до ушей.

Чумовые эти девчонки. Только что швырялась костылями из-за того, что на нее не обращают внимания. А теперь счастлива. Потому что страдает не просто так, а ради твоей с Иркой любви.

Зеленоглазая ушла в палатку досыпать. У Митьки самого слипались глаза, но нельзя же дрыхнуть посреди незнакомой реки на плоту с горящим костром. Хватит с него и одной глупости — вон, вся гора в дыму.

Чтобы окончательно наладить отношения, Митька решил приготовить обед. Коптильню он доделал: две большие банки от селедки, верхняя надевается на нижнюю, внутри проволочная решетка на ножках. Просто, как веник, а вкусно будет — за уши не оттащишь. На решетку кладут рыбу, под нее, на дно коптильни — стружки. Главное, чтобы крышка надевалась плотно. Когда поставишь коптильню на огонь, стружки без доступа воздуха будут не гореть, а дымить. Минут за двадцать сырая рыба превратится в пищу богов.

Не хватало ерунды — стружек. Дров на плоту было навалом, но все сосновые, от них рыба будет пахнуть смолой. Придется подгребать к берегу.

Митька заглянул к Лине в палатку — спит. Он боялся, что зеленоглазая будет плакать. Странное чувство, когда из-за тебя плачет девчонка: и жалко ее, и почему-то гордишься собой, хотя гордиться нечем, и чувствуешь себя виноватым, хотя вроде не виноват…

Левый скалистый берег понижался, и Блинков-младший стал грести к нему просто потому, что ближе. Пожар сюда не дошел; дым над рекой стал скорее дымкой. А вертолет как назло затих. Сейчас бы с него увидели плот.

Боясь разбудить Лину, Митька старался грести без плеска. Плот-тугодум по сантиметру приближался к берегу. От нечего делать Митька высматривал подходящие деревья, хотя было еще рано. Вообще для копчения годятся стружки из любого лиственного дерева, но и тут есть свои тонкости.

Скажем, от осины рыба будет горчить — некоторым это нравится.

Река повернула, и что-то изменилось в ее спокойном течении. Митька расслышал журчание, как будто вода обтекала какое-то препятствие. Стоя на корме, он из-за палатки не видел, что там у плота под самым носом. Привстал на цыпочки…

И полетел кувырком!

Приятно быть умным и предусмотрительным. Особенно если то, что ты предусмотрел, случается на самом деле и можно сказать себе: «Как же я был прав, когда сделал так, а не по-другому». Например, не лег спать и теперь могу спасти от пожара плот.

А плот загорался. От удара, сбившего Митьку с ног, рассыпался костер; на бревнах дымили угольки, а кое-где уже вспыхнули натеки смолы. Хорошо, что не нужно было бежать за водой. Блинков-младший залил пожар из чайника.

Плот необъяснимым образом стоял метрах в пяти от берега. Под темной водой не было видно дна.

Блинков-младший потыкал в воду доской — глубоко. Лег на бревна и пошарил под плотом. Ничего. Течение с плеском напирало на бревна, пытаясь сдвинуть плот с места, но не тут-то было! Как в сказке. Сейчас вынырнет морской царь и потребует дань золотом и невольницами.

Свесившись с плота, Митька сунул голову в воду и открыл глаза.

На светлом дне ясно различалась тень плота и цепочкой уходящие к берегу сваи. Судя по всему, когда-то их вбивали частоколом, одну к одной. Теперь сваи торчали вразнобой, как старушечьи зубы. Некоторые сломались и лежали на дне, другие не доходили до поверхности воды сантиметров на двадцать. Плот засел сразу на две и держался крепко, как стол на ножках. На фиг предусмотрительность! Надо было спать, а не к берегу грести. Проплыл бы мимо и не заметил.

Блинков-младший вынул голову из воды, утерся ладонью и стал думать. Подводному сооружению сто лет в обед, это ясно. Сломанные сваи так долго пробыли в воде, что не всплывают. Такое гнилье скорее всего и подрубать не надо: побегать вдвоем с Линой по плоту, расшатать его своим весом, и сваи упадут. Но это успеется, а пока надо сходить на разведку. Сваи напоминали запруду водяной мельницы, значит, поблизости могла быть деревня. Водяная мельница давно никому не нужна, вот ее и забросили, а деревня стоит.

Митька подложил в костер несколько толстых полешков, сунул за пояс топор и как был, в одежде, сполз в воду. Будем считать это стиркой. Но, конечно, надо потом постирать как следует.

У плота было «с ручками», но через два энергичных гребка Блинков-младший нащупал ногами дно и побрел.

Берег не особенно отличался от того, на котором они с Линой провели ночь: полоса камней, заросли осины и на пригорке сосны. Не успев еще выйти из воды, Митька заметил первый обнадеживающий признак: сломанную ветку.

Натоптанной тропинки человек или зверь не оставил, значит, бывал здесь нечасто. Тем не менее он проломил в кустах такой тоннель, что сбиться с пути было невозможно. Идя за ним, Блинков-младший скоро нашел комок земли с одной ровной, как будто выглаженной стороной. Комок упал явно не со звериной лапы, а из-под каблука.

Митька обрадовался и сам не заметил, как взлетел на пригорок. Тут осиновые заросли кончились и пошла тайга с подстилкой из палой хвои, на которой следы не читались.

Еще недолго Митька поднимался по пригорку, не встречая никаких человеческих примет. Потом сел и прислушался, не аукнется ли кто-то, не затарахтит ли мотор. Он успел привыкнуть к таежным шумам, и скрип качающихся от ветра сосновых стволов, шелест хвои и треск птичьих крыльев казались тишиной.

Ни одного постороннего звука Митька не услышал. Деревня могла быть и в десяти километрах, и в нескольких сотнях метров. С той же вероятностью ее могло не быть вовсе.

Он стал спускаться к берегу, и скоро за соснами показался знакомый изгиб реки. Вот сваи — сверху они виднелись как цепочка черных следов на воде. Вот и плот уплывает, бодро дымя костерком…

До Митьки не сразу дошел этот прискорбный факт. Сначала ему показалось, что плот стоит на месте, а он, Митька, идет, деревья мелькают и получается обман зрения. Он остановился и целую минуту смотрел, как плот скрывается за стволом дерева и показывается с другой стороны. Нет, все-таки уплывает. А Лина спит. А Дмитрий Олегович Блинков-младший стоит и смотрит.

Сгоряча Митька бросился к берегу, но быстро сообразил, что догонять плот вплавь в одежде и с топором за поясом будет долгим и трудным подвигом идиота. И ломиться по прибрежным зарослям не нужно, а нужно здесь, на пригорке, обогнать плот и тогда уже спуститься к реке. Он побежал, поглядывая на мелькающий за деревьями плот.

Оступился, успел подумать, что надо смотреть под ноги…

И стал проваливаться в темноту.

В ямё воняло смертью. Блинков-младший лежал вниз лицом на колючей шкуре, сжимая в кулаках обломки корней или веток — цеплялся, когда падал. Он отбросил эти не спасшие его палки и оперся руками, чтобы встать. Пальцы провалились в склизкое. Митька понял, что шкура не сама по себе, а какой-то дохлый зверь. Стараясь не думать, что там под ней склизкое, он перекатился на спину.

Высоко над ним голубел клочок задымленного неба, перечеркнутый сосновыми лапами. До края ямы было метров десять. Причудливо складывается судьба. Если бы сюда не свалился зверь, то Митька упал бы на голую землю и переломал себе ноги. А так зверь смягчил удар.

Митька опустил глаза… И заорал от ужаса!

Две головы смотрели на него пустыми глазницами. Одна — оленья с ветвистыми рогами и большими желтыми резцами, торчащими из-под полусгнивших губ. Вторая голова когда-то была человеческой. От нее остался только череп, одетый в остатки шапки-треуха с завязанными на подбородке тесемками.

Ирка любит говорить, что Блинкову-младшему не хватает воображения. Наверное, это его и спасло. Потому что человек с развитым воображением на Митькином месте стал бы представлять, как этот, в шапке, упал в яму. Как сначала он думал: «Ничего, выберусь!» Как день за днем перепробовал все способы, пока не ослаб. И как он умирал, видя свободу, слыша свободу, вдыхая таежные запахи свободы и, наверное, плача от бессилия. Тут бы человек с развитым воображением и спятил с ума. А Митька поорал, поорал и стал замечать очень интересные подробности. Например, что головы насажены на воткнутые в землю палки. И что в зубах у человеческой нестарый окурок.

Это был тот случай, когда сыщику не нужны сложные анализы и заключения экспертов-криминалистов, чтобы понять, кто оставил след. Преступника он узнает по почерку.

Блинков-младший встал с оленьей туши, подняв рой зеленых мясных мух. Растревоженная гниль завоняла еще сильнее. Задержав дыхание, он поискал следы. Так и есть: и каблук с подковкой сзади здесь отпечатался, и каблук с подковкой наискось побывал. В яму зачем-то лазили оба уголовника. Это придавало делу неожиданный оборот. Как ни хотелось Митьке поскорее зарыть пахучего оленя, пришлось внимательно, по часовой стрелке, осматривать место происшествия.

Любопытная картина складывалась у лучшего сыщика из всех девятиклассников. В кино ходить не надо.

Вот рядом с оленьей тушей груда тряпья и гнилых коричневых костей. Приглядевшись, можно узнать человеческие ребра, ноги, руки и рассыпанный позвоночник. Клочья истлевшей одежды валяются в беспорядке: один рукав поверх ног, другой в стороне… Похоже, что уголовники специально раздели скелет и перетряхнули всю одежду. Искали что-то?

Тут Митьке пришлось взять перерыв, чтобы выпустить наружу съеденную рыбу. Отвернувшись от проклятого оленя, он заметил боковой ход из ямы. В глубине виднелось гнилое бревно, подпирающее свод. Это же шахта!

Забыв о брезгливости, Блинков-младший стал копаться топором в мешанине тряпья и костей. Разгадка была близка. Ох, не уголь здесь добывали! И уголовники не случайно спустились в заброшенную шахту.

Надетый на палку череп скалил ровные белые зубы. Наверное, молодой был. Олень вонял, мухи жужжали и садились на лицо Митьке. Он искал сумку или сундучок, но помимо костей натыкался только на тряпки. Одна когда-то была сшита в трубу — ее уголовники разорвали в клочки. Митька нашел обрывок с пришитой к нему позеленевшей медной пряжкой: покойник носил трубу вместо пояса. Ага, сказал себе сыщик и стал прощупывать швы трубы. Она была такая ветхая, что расползалась в руках. Есть! Что-то твердое под пальцами. Маленькое, с булавочную головку, а тяжелое.

Блинков-младший сдул остатки растертой в прах тряпки, и на ладони блеснул бесформенный желтый кусочек. Золотой самородок.

Теперь наконец-то можно было засыпать оленя. Потюкав топором по стенке, Митька обрушил на него здоровенный пласт земли. Не успевших сняться с гнилого мяса мух засыпало, остальные улетели. Тухлую оленью голову Митька, взяв за рога, сунул в шахту и тоже засыпал. Удивительно, как он только не нанизался на эти рога, когда падал в яму. Десять сантиметров в сторону, и не стало бы лучшего сыщика из всех девятиклассников.

Оставалось похоронить погибшего старателя. Креста на нем, кажется, не было, хотя Митька мог и не заметить, потому что не искал специально. Снова ворошить кости для проверки совсем не хотелось. Факт тот, что кости были очень старые, из тех лет, когда все верили кто в Христа, кто в Аллаха, кто в эвенкийского божка Агды. Митька рассудил, что нехорошо молчком забрасывать человека землей, как зверя. Надо прочитать молитву, а уж бог сам разберется, кто перед ним и куда его отправлять.

Он выдернул из земли палку с надетым черепом, положил его к другим костям и начал:

— Отче наш, иже еси на небеси…

Как дальше, Митька не знал и объяснил своими словами. Мол, человек умер мучительной смертью, и за это неплохо бы простить ему все нарочные и нечаянные вины, которые есть у каждого. Аминь.

Несколько ударов топором по стене похоронили старателя. Почва была легкая, песчаная и обваливалась большими пластами. Блинков-младший сел на могильный холм и покатал на ладони самородок. Цена ему, крохотному, была невелика, зато самородок ответил сразу на многие вопросы. В старой шахте добывали золотоносный песок и промывали в реке. Видно, в те годы она сильно пересыхала, поэтому и пришлось сделать запруду. Тогда же погиб в собственной шахте старатель с золотом в поясе. Может быть, его бросил напарник, рассчитывая потом вернуться и снять золото с мертвого тела, да сам сгинул в тайге… Уже в наши дни на шахту наткнулись двое заключенных-лесорубов. Скорее всего один из них провалился случайно, как Митька, а другой его вытащил. Тогда они не могли взять золото покойника — не в барак же его нести. А теперь вернулись и взяли.

Во всем этом было два очень дрянных момента. Во-первых, уголовники пришли с реки, стало быть, плыли на плоту; Но и самолет с экипажем и Митькиным папой плыл на плоту в то же самое время. Хорошо, если это были разные плоты. Но нужно быть готовым к тому, что уголовники захватили самолет вместе с людьми. Для беглых преступников это фантастический подарок: заставь экипаж починить самолет и взлетай с любого луга, лети куда хочешь и садись где хочешь.

Второе Митькино открытие было еще печальнее: из шахты невозможно выбраться в одиночку. Во всяком случае, старатель этого не смог.

На Лину Митька не надеялся — та проспала остановку и не знает, в каком месте он сошел на берег. Значит, надо придумать способ выбраться из шахты, который не пришел в голову старателю.

Можно сплести веревку из разрезанных на ленточки джинсов и рубашки, привязать топор и выбрасывать из ямы, надеясь зацепиться за что-нибудь наверху, как якорем. Хорошая мысль, только материала для веревки не хватит, если даже пустить в дело носки, трусы и шнурки от кроссовок.

А если лезть враспор, как в кино про каратистов? Ширина ямы была как раз под Митькин рост. Он лег на живот, уперся ногами в одну стенку, руками в другую… И не смог подняться ни на сантиметр, потому что земля сразу осыпалась и под руками, и под ногами.

Уже не особенно надеясь, он вырубил ступеньку, вставил в нее ногу, нажал… И ступенька обвалилась. Земля была слишком рыхлой, чтобы выдержать вес человека.

Оставалось просто копать, и будь что будет. Странно, что старатель не испытал такого простого способа, ведь, наверное, в засыпанной шахте у него была лопата… Блинков-младший примерился топором повыше и стал рубить податливую землю. Тюк-тюк топором — стена обрушивается, встать на получившийся холмик и опять: тюк-тюк топором еще выше.

Он поднимался и одновременно углублялся в стену. Там уже получилась пещерка, в которой могло бы поместиться человека три-четыре.

Тюк-тюк топором. Тюк-тюк…

И вдруг свод пещерки обрушился на Митьку! Он успел отшатнуться, и его засыпало только по пояс. Топор, к счастью, остался в руках. Над головой угрожающе висел земляной карниз. Если он сорвется, то похоронит с головой!

Митька разгреб топором землю и выкарабкался. Значит, вот чего боялся погибший старатель. Боялся и в яме остался, а Дмитрий Олегович уже метра на полтора ближе к краю.

Теперь он стал обрушивать стены равномерно со всех сторон. Получалось что-то вроде бутылочного горлышка, сужающегося кверху там, где Митька не мог дотянуться топором. Яма становилась мельче (это хорошо) и шире (а вот это плохо). Чтобы засыпать расширяющееся дно ямы, нужно было все больше и больше земли. Поневоле Митька опять углублялся в стены.

Настал момент, когда земля начала срываться со сводов, как только Митька трогал ее топором. Он понял, что скоро будет обвал похуже первого. Тогда обрушилась только вырытая им пещерка, а сейчас он же все стены подрыл. Тонны земли держатся на соплях.

Митька вышел на середину ямы и подпрыгнул. Ничего, только где-то зашуршал осыпающийся песок.

Он подпрыгнул еще раз. Шорох стал громче; сбоку набежала песчаная волна, толкнула Митьку по ногам. Обернувшись, он успел заметить, как сначала медленно, а потом все быстрее стена сползает, рушится, катит на него! Прятаться было некуда: со всех сторон сыпалась земля. Она была уже выше щиколоток. Митька вырвал ноги и переступил на рыхлый холмик. Земли сразу же насыпалось по колено. Он успел переступить еще раз, и тут его засыпало сразу по пояс. «По крайней мере недолго буду мучиться», — подумал Митька, глядя, как земля накатывает, захлестывает его по грудь и подступает к подбородку.

Перед тем как сыщика засыпало с головой, он догадался высоко поднять руки, сжимающие топор.

Ох, как его сдавило! Ни вздохнуть, ни пошевелиться. Зарытый в песок Сайд из «Белого солнца пустыни» по сравнению с ним отдыхал на курорте: он мог дышать и дожидаться доброго человека. А Митьке оставалось жить без воздуха минуты две.

Он покрутил топором в поднятых руках и не почувствовал сопротивления. Выходит, засыпало его неглубоко. Опустить руки не удалось, но хоть в локтях они сгибались. Митька положил топор и ладонями разгреб землю с макушки. Неплохое начало, только макушкой не подышишь. До лба он доставал уже с трудом, выламывая руки. Расчистил глаза; на мгновение за сомкнутыми веками мелькнул свет, и ямку опять засыпало. Хотелось орать от отчаяния, но было жаль тратить последний воздух.

Целых десять секунд оставшейся жизни Митька на ощупь искал топор. Нашел и стал отгребать землю у затылка, где было сподручнее. Топор елозил со слышным скрипом, иногда задевая Митьку по волосам. Он уже задыхался. В висках стучало, перед глазами плавали круги. Надо подальше отгребать землю: топором вправо, топором влево, как будто работают автомобильные «дворники». Сердце трепыхалось, как бабочка на оконном стекле. Топором вправо, топором влево. Круги в глазах светлели, густели и превратились в дохлого оленя.

— Чего ты мучаешься? Давай лучше сыграем в кости, — предложил он Митьке, катая по земле человеческие позвонки. — Если они так упадут, забирай самородок и уходи, а если так, оставайся с нами золото стеречь.

Митька промолчал, потому что рот у него был залеплен землей, и завозил топором из последних сил: вправо-влево, вправо-влево… Тяжесть, сжимавшая затылок, исчезала. Наконец он смог откинуть голову и задышал. Жив!!!

Его хоронило еще четыре раза. Последний обвал был самый опасный: топор Митька выронил, земля накрыла его по грудь и прижала руки к телу. Он сумел расшататься и вылезти, как гвоздь из гнилой доски.

До края шахты было уже рукой подать. Митька подскочил, вцепился в корень и вылез.

Плот он догнал уже к закату. Сил еле хватило, чтобы проплыть жалкие десять метров от берега. Митька вылез на бревна и долго лежал, радуясь шершавой коре под щекой, обещающим дождь черным тучам и даже комарам. Приятно жить.

Из палатки слышалось посапывание: Лина еще спала. Вчера Митька здорово злился, когда она молчком ушла к реке. А сам что сделал? Вся его героическая возня в шахте была расплатой за несказанные слова: «Лин, я сойду на берег». Если бы Лина знала, где он, то легко нашла бы шахту и бросила ему конец парашютной стропы.

Гордиться было нечем, и Митька решил помалкивать. Вздул прогоревший костерок, выпотрошил четырех рыбин, уложил в коптильню. И только тут вспомнил, что не сломал лиственную веточку, за которой ходил на берег. Плюнул и зарядил коптильню сосновыми щепками. Жрать хотелось так, что было уже не до кулинарных тонкостей.

Пока готовилась рыба, Митька постирал одежду и вымылся, уничтожая последние следы своего бесславного сидения в яме. Хотя не такое уж оно было бесславное, если не сбрасывать со счетов найденный самородок. Митька завязал его в носовой платок. Чутье сыщика подсказывало, что ему еще предстоит столкнуться с уголовниками лицом к лицу. Тогда самородок будет важной уликой.

Он соорудил себе набедренную повязку из куска парашюта и сел обсыхать у костра, чистый, благостный и почти всем довольный. Дымок из коптильни уже пах очень соблазнительно. Митька снял ее с огня и открыл. В нос шибануло таким аппетитным паром, что он сразу же одну рыбину и уговорил, обжигаясь и давясь мелкими косточками.

Из палатки появилась Лина, с недоверчивой гримасой посмотрела на его стряпню, попробовала… И уничтожила рыбу еще быстрее, чем Митька. Осталось еще две. Их ели, смакуя, с разговорами.

— Ты у кого научился готовить, у мамы? — спросила Лина.

— Нет, мама готовит в основном борщ в скороварке. Ей некогда, она служит, — ответил Митька. — А вот папа спец по всякой еде, которую не надо переворачивать.

— Не поняла.

— Ну, чтобы поставить на огонь и вспомнить, когда еда уже готова. Скажем, если жарить цыпленка, над ним надо стоять и смотреть, чтобы не пригорел. А папа наденет цыпленка на бутылку с водой, сунет в духовку и сидит, гербарий перебирает или копается в огороде. Пока в бутылке есть вода, цыпленок не сгорит.

— В огороде? — удивилась Лина. — Вы разве за городом живете?

— Нет, у него на подоконнике огород, пять ящиков на этажерке. Есть съедобные растения, есть лекарственные, есть просто редкие. Понимаешь, они с мамой такие люди, которые и на работе работа ют, и для отдыха тоже работают. Папа говорит, что, если бы маме разрешили, она брала бы домой на выходные пойманных шпионов.

— Зачем?

— Допрашивать.

— У меня дедушка такой, — кивнула Лина. — Ночью проснется и пишет: ему какая-то формула во сне приснилась. По-моему, ничего хорошего в этом нет. Надо же уметь расслабляться.

Митька согласился и уточнил, что от развлечений должна быть польза. Например, самому играть в футбол полезно, а смотреть по телику — просто гроб.

— А все самое вкусное и самое интересное — всегда гроб, — заметила Лина. — От сладкого зубы портятся, самые интересные фильмы показывают, когда спать пора…

На эту тему Лина рассуждала еще долго. Митька поймал себя на том, что давно не слушает, а только кивает на звук ее голоса. Потом вдруг оказалось, что он лежит в ложбинке между бревен, и это удобно, только не хватает подушки.

— Дима, Дима! Ты спишь, иди в палатку, — трясла его за плечо зеленоглазая.

— Ага, — сказал Митька, подтягивая под голову полено.

Опять пришел олень и стал кидать человеческие кости. «Мы не доиграли, а самородок ты увел. Некорректно, Дмитрий Олегович!» — упрекнул он сыщика. Митька знал, что это сон, и решил не обращать внимания на рогатого. «Ну, как хочешь. Оставайся здесь», — сказал олень Лининым голосом. Митька огляделся и увидел, что он в шахте! Хотел сказать, что здесь оставаться как раз не хочет, но в рот полезла земля. Из угла поднялся скелет в истлевшем тряпье и залязгал зубами: «Зря отказываешься. Знаешь, сколько у нас еще золота! Останешься — богатым будешь. Хочешь, купим тебе самолет?»

— Самолет! Самолет! — закричала Лина.

С дохлого оленя поднялись мухи. Они гудели очень солидно, и Митька понял, что на самом деле слышит звук мотора!

Они стояли, вертя головами и до рези в глазах всматриваясь в чистое небо. Самолет зудел, как невидимый шмель, не приближаясь и не удаляясь. Не то летел очень высоко, не то кружил над одним местом где-то за лесом.

— «Антошка», как папин, — узнала самолет Лина.

И вдруг зудение оборвалось! Остановка мотора в полете не обещала ничего хорошего. Митька с Линой переглянулись и стали прислушиваться. Минут через пять мотор заработал как ни в чем не бывало. Блинков-младший первым догадался, что это значит, и стал грести к берегу. На плоту это нетяжело, но муторно: гребешь, гребешь, гребешь доской, и только минуты через две-три до него доходит, что надо поворачивать. Тут сразу начинай грести в другую сторону, потому что если уж плот поворачивает, то сразу его не остановишь.

— Ты куда? — удивилась Лина. — На середине реки нас быстрее заметят. С воздуха — да, быстрее, — продолжая грести, уточнил Блинков-младший. — А самолет на берегу.

— Где? — стала оглядываться Лина.

— Примерно вон там, — показал он, — стоит на опушке. Отсюда еще не видно.

— Вот за что я тебя не люблю, Блинков, это за самоуверенность! — вспыхнула зеленоглазая. — Откуда тебе знать, где самолет, если ты его не видишь?!

— Мотор, долго не работал, — напомнил Митька. — Если самолет за это время не упал, значит, он стоит на берегу. Правый берег болотистый, значит, на левом, но на левом тайга, значит, на опушке. И это наш самолет, потому что другому на земле делать нечего. Наши починили мотор и теперь пробуют.

— И ты сразу все-все понял?!

— На самом деле я догадался по аналогии, — признался Блинков-младший. — Один мой знакомый так возится с мотоциклом: заведет, выключит, что-то подкрутит, опять заведет…

— Димка, ты настоящий сыщик! — потрясенно выдохнула Лина.

— Ты мою маму не знаешь, — отмахнулся Блинков-младший, думая, как бы поосторожнее объяснить зеленоглазой, что самолет, может быть, захвачен уголовниками. А Лина, схватив разлапистую сосновую ветку, стала помогать ему грести. — Как твоя нога? — издалека начал Митька.

— О'кей. Видишь же, хожу без костыля, — улыбнулась Лина и вдруг закричала: — Плот! Димка, Димочка, плот!

Плот стоял у берега, и там же было видно начало просеки, уходящей в тайгу. До нее оставалось плыть километра два. Митька стал энергичнее грести к берегу.

— Ты что? Ты куда?! — растерялась Лина. — Рано же! Папа!

— Успокойся, — попросил Митька. — Лин, ты правда считаешь, что я хороший сыщик?

— Ты сумасшедший! — Отбежав от него, Лина гребла своей веткой от берега.

Остро жалея, что не рассказал ей о следах уголовников в заброшенной шахте, Митька бросил доску:

— Ты можешь меня послушать две минуты?

— Хоть двадцать, — великодушно позволила зеленоглазая. — Нам еще долго плыть.

— Положи веточку.

Лина бросила ветку и села, не сводя глаз с плота.

Блинков-младший спешил. Если поскорее причалить к берегу, замаскировать ветками красную палатку из парашюта, то их маленький плот не заметят. Можно будет спокойно сбегать на разведку. Он показал самородок.

Зеленоглазая из вежливости подержала желтую крупинку и вернула Митьке:

— Правда золото.

Тогда он рассказал, как свалился в шахту.

— Ужас! — посочувствовала Лина, продолжая смотреть на плот. На нем вдруг появился черный человечек-муравей со странной угловатой головой.

Митька понял, что человечек в летной фуражке.

— Папа! Папа! — вскочила Лина.

Человечек не слышал. Опустившись на четвереньки, он по-звериному попил из реки. Встал, потянулся… И заметил их плот. Еще недолго он стоял, приложив руку козырьком ко лбу. Лина прыгала, забыв про больную ногу, и махала руками:

— Папа!!! Ну, папочка!

Человечек повел себя странновато для отца, ждущего встречи с потерянной дочерью: вдруг присел, подобрался и большими скачками улепетнул в прибрежные кусты. Еще раз он мелькнул уже на просеке и пропал.

— К нам бежит! Узнал парашют! — кричала Лина.

Митька в этом сильно сомневался, но понимал, что Лину не переубедить. Да и времени на разговоры не оставалось. Он прикинул, что все время стоял за палаткой, стало быть, черный человечек вряд ли заметил его издалека. Свернул в узел свою повешенную сушиться одежду, перетянул ремнем.

— В прачечную собрался? — улыбнулась Лина.

— В булочную… Лин, в той шахте были уголовники, — еще раз попытался объяснить все Митька.

— Ты, кажется, говорил, — невнимательно ответила Лина, глядя на берег. Ждала, что появится ее папа.

— Лина, они здесь, рядом.

— Опять?! Все время пугаешь меня этими уголовниками, а мы их ни разу не видели!

— А Бандуру ты видела?

— Подумаешь! Может, ее какие-нибудь мальчишки сломали, отморозки местные.

— Ну какие здесь местные?!

— Не знаю. И ты не знаешь. А если там деревня? — Лина кивнула на просеку. — Отсюда не так уж далеко идти до Бандуры, дня два, а местные тайги не боятся.

Митька выбрал себе топор и сунул в узелок с одеждой.

— К берегу ты сама сумеешь подгрести, а я пойду по тайге, — сказал он. — Можешь считать меня дураком.

— Трусом, — с кривой усмешкой поправила Лина. — Трусишка зайка серенький!

— Вот и договорились, — ответил Митька, сползая в воду. Поднял узелок над головой и поплыл на спине.

Лина показала ему язык.

— Про самородок болтай не сразу, — попросил Митька. — Не в первые две минуты.

— Сам поменьше болтай, — огрызнулась зеленоглазая. — Я тебе кое-что говорила утром, так ты забудь. Если хочешь знать, у меня в Москве тьма парней, можно на зиму солить. А тебе я только чуть-чуть позволила за мной поухаживать. На безрыбье!

Митька плюнул в воду.

Он отплывал, плот уносило течением, и разговаривать стало невозможно, разве что кричать. Зеленоглазая слабо махнула ему рукой. Он помахал в ответ, вышел на берег и скрылся в тайге.

Жутковато здесь было. Древние сосны толщиной в три обхвата забирали все солнце, не давая расти ничему, кроме мха. Подстилка из палой хвои пружинила под ногами. Сыщик бежал, перепрыгивая через сухие ветки, чтобы не шуметь. Стояла напряженная тишина, как будто вся таежная живность попряталась перед грозой. Линии отец что-то не попадался навстречу, и рев самолетного мотора умолк минут пятнадцать назад. И то и другое Митьке не нравилось, хотя могло иметь совсем невинное объяснение. Например, мотор починили, а Сергей Иванович не узнал в красной палатке на плоту парашют своей дочки, вот и не бежит.

Гадать в таких случая Блинков-младший не любил — с минуты на минуту все и так станет ясно. Он бежал экономной трусцой и в мыслях объяснял зеленоглазой то, что второпях не сумел объяснить на плоту. Не трус он и не дурак, а просто так сложилось, что сейчас ему приходится отвечать за две жизни и быть вдвое осторожнее. Да, и за ее жизнь он тоже отвечает. Нет, его никто не просил и не назначал. Разве для того, чтобы помочь и выручить, нужны просьбы и приказы? Нет, он себя не считает лучше Лины. Он кое-что лучше знает, но и сам готов поучиться у нее прыгать с парашютом и ловить рыбу. Да, он понимает, что ей бывает обидно. Наверное, он виноват, что не все говорил ей и не всегда с ней советовался. Но, по совести-то, Лина тоже не подарок!

За деревьями мелькнул просвет, и объяснения пришлось отложить. Блинков-младший подбегал к просеке. Еще немного, и он увидел серую дорогу, которая издали показалась ему асфальтовой. Это в тайге-то! Подойдя ближе, Блинков-младший рассмотрел, что дорога сколочена из потемневших от времени досок. Еще удивительнее. Людей Митька не заметил и отважился высунуться из тайги.

Дощатая дорога поднималась от берега реки на пригорок. Теперь стало видно, что вдоль нее, скрываясь в траве, тянутся ржавые стальные тросы. На пригорке, шагах в трехстах, без видимого порядка стояли сараи. Дорога с тросами вела в самый большой. Там за распахнутыми настежь воротами виднелся знакомый оранжевый самолет, а вокруг суетились люди. По летным фуражкам Блинков-младший узнал отца Лины и второго пилота Самвел Самвелыча. Мелькнул Пашкин замасленный комбинезон и нырнул под самолетное брюхо. А вон и папа в своей выцветшей энцефалитке: закрывает ворота, толкает, старается, а воротина огромная, в три его роста.

Митьку прошибла слеза от умиления. Не торопясь бежать к своим, он стоял у кустов на краю просеки и думал о множестве разных вещей.

Что Лина будет рассказывать, как он струсил. Папа-то его поймет, а остальные?

Что ни четыре, ни двадцать четыре человека не смогли бы втащить самолет на пригорок. Значит, дощатая дорога с тросами — подъемник вроде горнолыжного. Тогда в сараях лесопилка: вылавливали бревна из реки, поднимали и распускали на доски.

Что за спиной у папы зачем-то болтается карабин. Видно, не так уж и ошибался лучший сыщик из всех девятиклассников: уголовники на самом деле пытались захватить самолет, поэтому наши не расстаются с оружием.

И что долгий путь до Ванавары кончается. Скоро сядут все в самолет, разгонятся по дощатой дороге и полетят. А в Ванаваре он первым делом потащит папу в пельменную, как мечталось. Лишь бы ее не закрыли, а то уже смеркается.

«Что же я стою-то?!» — спохватился Блинков-младший и побежал к своим по дощатой дороге, скрипя и грохоча.

Все сразу обернулись, но, кажется, еще не узнали его. Никто не помахал, не крикнул. Стояли, смотрели — и только. Тот, кого Митька считал Сергеем Ивановичем, поправил на груди автомат. Про автомат Лина ничего не говорила, да и не могло его быть в гражданском самолете. Не успел Митька удивиться, как из глубины сарая появился человек с непокрытой седой головой. Пятый! Митька понял, что он и есть Сергей Иванович, Линии отец, а этот, с автоматом, просто напялил его летную куртку и фуражку.

В мгновение мирная картина перевернулась, как в ужастике, когда лощеные господа во фраках вдруг оказываются гниющими мертвецами. Теперь Митька видел, что и «папа» — не папа: фигуры похожие, но папа прямой, как доска, а этот сутулый и вихлястый. Ясно, зачем он закрывал ворота: не хотел, чтобы с плота заметили самолет. Уголовники же ничего не знают про Митьку с Линой и думают, что на плоту с красной палаткой плывут случайные люди.

Митька попятился к лесу, но было уже поздно. Человек в одежде Сергея Ивановича торопливо сбросил с плеча автоматный ремень. «Выстрелит», — подумал Митька. Но уголовник перехватил ремень в опущенную руку так, что автомат скрылся в траве.

— Эй, пацан! Иди сюда! — крикнул он и сам пошел к сыщику.

Блинков-младший прикинул свои шансы. Лучшие солдаты, спецназовцы, открывают огонь через полторы секунды после того, как заметят цель. Уголовнику не успеть и за три. Три секунды — как раз три прыжка до кустов, нырнуть, перекатиться, а там и тайга. Положим, убежать он успеет. И плот перехватить, и объяснить этой упрямой дурехе, что был прав, тоже успеет. А дальше-то что? На плоту не выгребешь против течения. Его сюда же и принесет. А бросать плот и опять скитаться без спичек да с Лининой больной ногой… Нет, нельзя. Он погубит девчонку.

Отойдя подальше от пленников, уголовник сбросил автомат в траву. Пугать не хочет. Блинков-младший замахал рукой и, улыбаясь, пошел ему навстречу. Топор приятно оттягивал ремень за спиной. Какое-никакое, а оружие.

Он еще не знал, что скажет, да и не думал об этом. Врать незнакомым легко, язык вывезет.

Главное — за оставшиеся секунды точно понять, чего ты добиваешься своим враньем. Чтобы преступник не понял, что его раскусили? Допустим, не понял. Но это не помешает ему задержать случайных свидетелей. А надо, чтобы он пропустил плот. Чтобы не посмел пальцем тронуть ни тебя, ни особенно Лину. Пугать вооруженного преступника силой бесполезно. Значит, будем пугать количеством, решил Митька. Пусть он думает, что скоро здесь будет много народа.

— А вы летчики с Красноярска! — издалека завопил Митька. — Нам еще когда позвонили, что вы потерялись! Скажу своим, что первый вас нашел, небось не поверят!

Уголовник ожег его злым взглядом.

— Только мы еще когда до своих доберемся!

— Вы, наверно, уже улетите, — поспешил успокоить его Митька. — Мотор-то у вас в порядке, мы слышали.

— В порядке, — буркнул уголовник. — А ты кто?

Об этом Блинков-младший еще не подумал.

— А я молодой трелевщик! — ляпнул он первое, что пришло в голову, и похолодел. Прежде чем врать, что ты молодой трелевщик, надо было поинтересоваться, чем занимаются молодые трелевщики. Определенно, ездят на гусеничных машинах вроде нарисованной на обложке сгоревшей книги. Но как называются машины и зачем на них ездят, Митька не представлял. Или вот еще вопрос: с какого возраста на них ездят? Если с восемнадцати лет, как на автомобилях, то сыщик сгорел.

Уголовник ухмыльнулся. Видно, так и было: с восемнадцати. Оставалось надеяться, что неудавшийся обман сойдет за похвальбу мальчишки.

— Ты откуда такой?

— А я молодой трелевщик! — ляпнул он первое, что пришло в голову, и похолодел.

— Из Сосновки, — ответил сыщик, надеясь, что в любой местности, где есть сосны, найдется и Сосновка. Не то Митька угадал, не то уголовник неважно знал здешнюю географию, только про Сосновку он больше не спрашивал.

— А здесь что делаешь?

— Так на плоту же плывем. Вы ж видели! — Тут настала пора ввернуть, что их много, и Митька ввернул: — У нас экспедиция: «Узнай свой край». На плотах. Мы первые идем.

— А остальные? — спросил уголовник. — Много вас?

Двадцать восемь человек. Сзади плетутся. — Митька доверительно подмигнул и добавил: — А я с девчонкой, понятно? Мы еще затемно снялись со стоянки и поплыли, пускай догоняют.

За спиной уголовника, бросив работу, на Блинкова-младшего смотрели Пашка, Сергей Иванович и Самвел Самвелыч. А папа-то где? Вон он вышел из-за самолета, блестит очками — ну да, у него были запасные. А одет в какую-то черную тряпочную куртку, наверное, с плеча беглых преступников. Спрятавшись за фюзеляжем, чтобы его не заметил второй уголовник, папа недвусмысленно показал единственному сыну кулак: не вмешивайся. Митька отвернулся.

— А здесь чего шляешься? — уже совсем успокоившись, спросил уголовник.

— Черники хотел поискать.

— Нет здесь черники. Дуй к своей шмаре, молодой трелевщик, — отрезал уголовник.

Времени у Митьки оставалось в обрез. Надо было перехватить плот до того, как он выплывет к просеке, а то ведь Лина сразу закричит: «Папа!» Но молодой трелевщик не мог торопиться, это выглядело бы подозрительно. Самолеты не каждый день совершают вынужденную посадку в окрестностях его несуществующей Сосновки. Он должен все узнать, обо всем расспросить, чтобы потом до старости рассказывать знакомым.

— А что у вас сломалось? — поинтересовался Митька.

— Трамблер.

— Починили?

— Ну.

— А когда полетите?

— Тебя не спросим, — огрызнулся уголовник, оглядываясь на сарай. Ясно: боится за брошенный в траве автомат, за своего дружка, оставленного с карабином против четверых пленников.

— Я поглядеть хотел, — простодушно сказал Митька.

— Нечего тут глядеть! — рявкнул уголовник. — У тебя что, других дел нет?

— Не-а, — помотал головой сыщик. — Мы, может, здесь причалим, будем своих дожидаться.

Уголовник онемел от такой наглости. Наверняка он уже представил, как один за другим пристают к берегу плоты и двадцать восемь молодых трелевщиков толпой прут смотреть на самолет.

— Сгинь! — сквозь зубы выдавил он. — У нас особый груз, секретный. Посторонним нельзя подходить на километр!

— Так бы сразу и сказали. Разве я не понимаю! — оскорбленным тоном ответил Митька и, совсем обнаглев, попросил: — У вас лишних спичек не найдется?

Уголовник бросил ему коробок:

— На.

— Спасибо. — Довольный, что потрепал нервы противнику и обзавелся спичками, сыщик повернулся… И вдруг услышал:

— Стой! ОТКУДА У ТЕБЯ ЭТОТ ТОПОР?!

— Тут я и побежал. Нервы сдали, — признался Блинков-младший. Пашка с пониманием кивнул:

— Бывает. Я сам эти два дня… Ладно, замнем.

Они сидели в сарае, символически запертом на подпиравшее дверь полено. Как сказал Пашка, уголовники сразу всем объяснили, что им нужен один пилот, а остальных можно и шлепнуть, если дадут повод. Автомат убитого охранника подтверждал, что угроза не пустая. Поэтому пленники договорились не бежать поодиночке.

В сарае было душно. Сквозь дырявую крышу пробивались солнечные лучи с танцующими в них пылинками. Ржавела огромная машина с зубастыми пилами. Блинков-младший решил, что это пилорама, но не был уверен, потому что раньше не видел пилорам, а просто знал это слово. На земляном полу прели горы старых опилок. Сидеть на них было тепло и мягко. Митька устроился в углу и сразу начал клевать носом. А Пашка часто вскакивал и возбужденно расхаживал от стены к стене.

— А чего ты из-за топора испугался? — спросил Пашка. — Он какой-нибудь особенный?

— В том-то дело. Вообще обычный топор, но сточен сильно. А этот, с автоматом…

— Его Артуром зовут, — подсказал Пашка.

— Кличка?

— Наверное. А второй — Жора Диплодок.

Митька усмехнулся:

— Какой он Диплодок? Хилый, спина горбом. — Зато тупой, как древний ящер… Ты про топор не договорил, — напомнил Пашка.

— Понимаешь, я сказал, что мы плывем на плотах из какой-то Сосновки. Артур поверил. И вдруг видит, у меня под ремнем сточенный топор. Он сам таким же или даже этим топориком лес валил. Ну и спросил, откуда он у меня. Мне бы сказать «это не мой» или «ребята где-то нашли». А я понял, что вранье мое накрылось, и побежал. Топор-то из барака, в котором вы ночевали… — вздохнул Блинков-младший.

— А ты откуда знаешь?

— Догадался по кое-каким следам. Я там гильзу нашел. — Митька достал из кармана гильзу и подбросил на ладони. — Сначала думал, автоматная, а потом решил, что от вашего карабина.

— Автоматная. Мы выстрелить не успели. Артур пришел, говорит: «Я здесь живу, сторожу зимовье. Пшена вам принес». Мы и расслабились. А он — хвать карабин. А Диплодок врывается с автоматом — бабах в потолок!.. Эх, ты, сыщик, гильзу не мог узнать! — упрекнул Блинкова-младшего Пашка. — Она же калибра пять сорок пять, а карабин — семь шестьдесят две.

Митька развел руками:

— Ну, виноват. Но я и без гильзы почти обо всем догадался.

За стеной сарая взревел мотор. Пашка успел по секрету шепнуть сыщику, что его давно наладили и теперь, обманывая уголовников, впустую жгут бензин. Сейчас этим благородным надувательством занимался Самвел Самвелыч. Отца Лины и Пашки увел на берег Артур, чтобы выставить его как приманку и перехватить плот с Линой. В щели сарая был виден сидящий на солнышке Жора Диплодок. Он присматривал за Самвел Самвелычем и за Митькиным папой, который готовил обед на костре.

— Тушенка, — тревожно дергая носом, сказал Пашка. — А нам объедки дают, гады. Твой отец заваривает какие-то травы, держимся пока.

Митька думал о другом:

— Надо мне было не слушать Лину и причаливать к берегу. Связал бы ее, в конце концов!

— Что, до этого дошло? — сочувственно поинтересовался Пашка. — Сильно вы собачились?

— Да нет. Не больше, чем с другими. Знаешь, сколько раз я слышал: «Это все твои выдумки, ты заигрался в сыщика»? Обычные люди считают, что преступники всегда ходят по другой улице.

Пашка усмехнулся:

— А ты необычный?

— У меня мама контрразведчица. Я всю жизнь знал, что она утром позавтракает, пойдет на работу и будет ловить преступников. — Блинков-младший хотел добавить, что сам их поймал десятка два. Но сейчас это прозвучало бы как жалкое хвастовство неудачника, и он только вздохнул: — Кругом я облажался!

— Нас было трое с оружием, и то мы облажались, — утешил его Пашка. — Не мучайся, ты все правильно делал. А что мою сестрицу фиг переспоришь, в этом ты не виноват.

— Если бы я был не виноват, — сказал Митька, — то сейчас наш плот стоял бы у берега, а я сидел бы в кустах и думал, как вам помочь.

— И что бы ты надумал? Лезть с топориком на два ствола?

— Зачем? Дождался бы ночи…

— До ночи мы, наверное, улетим. Отец с Самвелом третий час им пудрят мозги. Артур сечет в моторах, может догадаться.

С реки послышался выстрел. Пашка подскочил к щели в стене и восторженно крикнул:

— А плотик ваш — тю-тю! Уплывает! Васьки не видно, наверное, в воде спряталась.

Блинков-младший нашел себе дырку от выбитого сучка и тоже посмотрел на реку. По берегу, размахивая автоматом, скакал разъяренный Артур. Сергея Ивановича он предусмотрительно держал от себя шагах в десяти. Митька заметил, что летчик, глядя на плот, как бы невзначай сделал шаг к Артуру.

— Кажись, моя сестрица поумнела, — довольным голосом заметил Пашка.

Артур выстрелил вслед плоту от пояса, скорее срывая злость, чем надеясь попасть.

«Догонит, — подумал Митька. — Автомат воды не боится…» Как будто подслушав его мысли, уголовник забросил автомат за плечо и стал разуваться. Сергей Иванович подвинулся к нему еще на шаг. Дремлющий Жора Диплодок, лениво глянув на реку, поглубже надвинул на лоб капюшон папиной энцефалитки, чтобы не лезли комары. А папа, Митькин бывалый папа, уже понял, что сейчас будет, и голой рукой схватил с костра ведро с варевом.

— Освобождаемся! — сказал Блинков-младший, подскакивая к двери. — Как Жора заорет, выбиваем дверь и бежим к твоему отцу.

— Почему это Жора заорет? — удивился Пашка. Он глядел на плот и не обратил внимания на не заметные маневры пленников.

— Потому что папа ему башку обварит и отнимет карабин. Иди сюда, вдвоем навалимся.

Пашка пожал плечами и встал рядом с Блинковым-младшим. Выламывать дверь раньше времени было нельзя, а то уголовник обернется на звук и увидит, что папа хочет ошпарить его из ведра. Папа, в свою очередь, ждал, когда Сергей Иванович набросится на Артура. А Сергей Иванович ждал, когда Артур войдет в воду, чтобы его можно было толкнуть в спину и притопить.

Прошла минута, и Блинков-младший понял: что-то сорвалось. Пашка разочарованно махнул рукой и отошел к щели в стене:

— Вон твой папа, жрачку бандитам варит.

Его тон сильно не понравился Блинкову-младшему. Похоже, что Пашка не оговорился, когда сказал: «Нас было трое с оружием», а нарочно исключил четвертого — папу.

— Он вас кормит, — напомнил Митька.

— А я ничего плохого не говорю. Нам сначала даже кипятку не давали, а твой отец с ними договорился: готовит на всех, они жрут, пока не отвалятся, а нам отдают остатки. Он Артуру лечит язву на ноге, а Диплодока научил шаманские грибы нюхать. Вот человек, нигде не пропадет, — осуждающе сказал Пашка.

Блинков-младший окончательно понял, что между экипажем и пассажиром пробежала черная кошка.

Он вернулся в свой угол и заглянул в смотровую дыру. С реки возвращался взбешенный Артур с ботинками в руке, гоня перед собой Сергея Ивановича. Опомнился, не полез в воду. Освобождение не удалось, зато хоть Лина спаслась. Летчик обернулся, махнул рукой уплывающей Лине, и тогда Артур ударил его по лицу ботинками.

Кипящее ведро, которое Митька уже представлял надетым на голову Диплодока, опять висело над костром. Папа мирно помешивал в нем деревянной ложкой. Митька лучше вернулся бы в шахту нюхать тухлого оленя, чем смотреть, как его отец за жратву прислуживает уголовникам. Нет, не так все просто. У папы есть какая-то тайная цель.

— А что за шаманские грибы? — спросил Блинков-младший, оторвавшись от дыры.

— Я их целыми не видел. Твой отец их сушит и в порошок толчет. Диплодок ныл, что кайфа нету, а он пошел в тайгу…

— И его отпустили?! — удивился Блинков-младший.

Нас всех отпускают. Разденут до трусов — и гуляй, корми комаров. Лично я выдерживаю пятнадцать минут, сбегать в кустики и обратно. А твой отец вчера уходил на полдня, пока мы строили плот, — искал какой-то мох для Артуровой ноги.

— Сфагнум.

— Да, он говорил, только я не мог вспомнить название, — кивнул Пашка. — Мы думали, что комары его насмерть загрызут, а он возвращается — кожа чистая, укусов не видно. Диплодок пристал к нему: почему да как, может, есть какая травка от комаров? И застрелить грозился, и банку тушенки обещал, а твой отец только смеется: «Мойтесь чаще, Жора». Так и не открыл секрета.

— Да нет, это правда, чистого человека комары меньше кусают, — подтвердил Блинков-младший. — Значит, говоришь, Жора грибки нюхает?

— Мы тоже надеялись, что они оба нанюхаются, — с полуслова понял его Пашка. — Твой отец столько наготовил этого порошка, что двух слонов можно свалить. Но Артур не дурак: отнял порошок и выдает Диплодоку по чуть-чуть перед сном. А сначала нас всех заставил нюхать — боялся, что твой отец их отравить хочет.

— Это когда вы уже плыли, километрах в пятнадцати отсюда? Там заводь и осиновые заросли? — спросил Митька.

— Ага. Все-то ты знаешь! — удивился Пашка. — Скажи еще: «Я догадался по кое-каким следам». На воде.

— На берегу, — коротко уточнил Блинков-младший, не сказав про заброшенную шахту. Теперь стало ясно, почему Артур и Диплодок не побоялись оставить пленников без охраны. Вдвоем пошли за золотом — не доверяют друг другу.

— Ну и как тебе шаманские грибки? — спросил Блинков-младший.

— Да ну! Самвел во сне виноград кушал, а я ничего не помню. Сначала все шатается, с ровного места боишься скатиться, потом лежишь как бревно, потом голова болит. А твой отец…

— Моего папу зовут Олег Николаевич, — перебил Митька. — Почему ты все время говоришь «твой отец»? У вас какие-то нелады?

— В общем, нет… — Пашка глядел в пол.

Я имею право знать. Говори! — потребовал Блинков-младший.

— К тебе это не относится. Ты молодец, если сумел мою сестрицу сюда дотянуть. Да и он тоже… Кормит нас, это ты правильно… Самвела, считай, спас, а то Диплодок издевался над ним страшно, а после грибов он вялый… — помямлил Пашка и выложил: — Мы ему не верим.

— Почему?

— А почему он все время с этими гадами?.. — Пашка прямо взглянул на Блинкова-младшего и заговорил, торопясь и сбиваясь: — Диплодок хвастался: «Пожизненные сроки мы себе заработали, когда убили часового. Теперь я вас могу замочить для потехи, все равно хуже нам не будет». Артур как услышал — бац ему прикладом под ложечку, а перед нами извинился: «На дураков не обижаются». Только раньше, когда Диплодок бил Самвела, Артур не извинялся… Теперь смотри: документы у нас отобрали, куда полетим, не говорят. Вообще-то ясно, что к железной дороге. Кассиры не смотрят на фотокарточки в документах. Артур и Диплодок купят билеты, сядут на поезд… А нас куда? Мы же позвоним в милицию, как только доберемся до телефона… Убьют нас, Дима! — с тоской заключил Пашка. — Им надо выиграть время. Самолет подожгут. Пока милиция разберется, что к чему, Артур с Диплодоком далеко уедут.

«С золотом», — про себя добавил Блинков-младший и сказал:

— Это я понимаю, только чем виноват мой папа?

— Надо драться! — не слушал Пашка. — Мы все решили. Поднимемся в воздух, и отец начнет крутить фигуры высшего пилотажа, а остальные накинутся на Артура и Диплодока. Ты с нами?

— Само собой, — кивнул Блинков-младший. — Но ты не сказал, почему вы не верите моему папе.

Пашка опять замямлил:

— Видишь ли… Я не могу сказать про него ни чего плохого… Пока… Но жить всем хочется, а он… Он безвольный какой-то. Мы боимся, что, когда дойдет до драки, он будет против нас, чтобы выслужиться перед этими гадами!

За последние дни Блинкову-младшему еще не приходилось так смеяться. Он хохотал, катаясь по усыпанной занозистыми щепками земле, ржал и дрыгал ногами. Пашка смотрел на него с вытянутым лицом:

— Ты чего?

Митьке уже не хватало воздуха, и он беззвучно хихикал. Вот стоит взрослый парень, студент. И дедушка у него академик, и в самолетах он разбирается, а сам думать не научился. Ладно, Пашка мог не знать, что тихий очкастый папа воевал в Афганистане, погибал в болотах Венесуэлы и прошел тысячи километров по тайге и пустыням. Но должен же он был сообразить, почему Диплодок напялил не красивую летную куртку Самвел Самвелыча, а папину выцветшую энцефалитку.

Только двое пленников подходят по возрасту и внешности, чтобы уголовники могли воспользоваться их документами: Сергей Иванович и папа. Не случайно Артур и Диплодок носят их одежду. Остальные еще могут надеяться, что их оставят в живых, просто бросив здесь, в тайге. Но этим двоим нельзя ждать пощады от преступников.

— Поправь меня, если я что-нибудь пропущу, — отсмеявшись, сказал Блинков-младший. — Вам были доверены самолет и оружие. Самолет у вас сломался, а оружие вы без боя отдали преступникам. Теперь вы боитесь, что вас убьют, но ничего не делаете…

— Как же… — попытался возразить Пашка, но Блинков-младший гнул свое:

— За двое суток вы придумали план. Гэг номер пятьсот двадцать пять: командир воздушного корабля крутит фигуры высшего пилотажа, преступники валятся, как кегли… А остальные лежат и смотрят, потому что нас обязательно свяжут.

Пашка опустил голову. Возразить ему было нечего. А Блинков-младший продолжал:

— С самого начала вы держались вместе и не очень доверяли незнакомому пассажиру. Он вас кормил. Он влез в доверие к преступникам и уговорил их не бить Самвела. Он подсунул Диплодоку шаманские грибы, чтобы иногда выключать его из игры. Он спасал вас, а вы шептались по углам. Чем больше он делал, тем меньше вы доверяли ему. Считали его бандитским прислужником, а сами чинили самолет для бандитов. Знаешь, что он думает о вас? — И Блинков-младший с удовольствием повторил то, что Пашка говорил про папу: — Они безвольные какие-то. Когда дойдет до драки, они будут против меня, чтобы выслужиться перед этими гадами!

Рев мотора смолк.

— Выходи! — крикнул кому-то незнакомый голос. Диплодок, наверное.

Митька посмотрел в дыру. Папа, его папа в черной куртке заключенного, сидел на корточках и бинтовал поставленную ему на колено ступню Артура. Сергей Иванович глядел на него с брезгливой гримасой.

«А где ваш карабин, товарищ командир воздушного корабля?» — мысленно спросил его Блинков-младший. Карабин в лапах Диплодока направлялся к сараю. Дальше объясняться с Пашкой не было времени, да и не очень хотелось. У Митьки оставался один вопрос:

— Ты карту видел? Что там ниже по реке, далеко до какого-нибудь поселка?

— Километров двадцать. Васька доплывет к утру, — понял его Пашка.

— Значит, ночевать мы точно не останемся.

— Сейчас нас будут связывать и грузить. Не дергайся и смотри на папу, — посоветовал Блинков-младший. — Его Олег Николаевич зовут. Олег Николаевич, а не «твой отец»!

Громыхнула дверь сарая.

— Выходи! — скомандовал Диплодок.

Артур и Диплодок собирали пленников на утоптанной площадке у сарая. Митька подошел к папе и пожал ему руку. Они еще ни слова не успели друг другу сказать. Сергей Иванович и Пашка держались чуть в стороне. Последним с приставленной к мотору самолета самодельной лестницы спустился Самвел Самвелыч.

— Как пырыгнул с парашютом, нэ боялся? — спросил он и, не дожидаясь ответа, похлопал Митьку по плечу.

— Молчать! — рявкнул на кавказца Артур и ткнул автоматом Сергея Ивановича. — Ты что ей крикнул?!

Вид у Артура был презлой, а Сергей Иванович улыбался, довольный, что Лина спаслась.

— Ты что ей крикнул? — повторил Артур, вжимая ствол автомата в грудь летчику.

— Хватит ломать комедию, — буркнул Сергей Иванович. — Что крикнул, то крикнул.

— Это кто ломает комедию?! — Артур снял автомат с предохранителя. Ствол покачнулся, выбирая новую цель, и уставился на Пашку. — Ты правильно рассчитал, — прошипел Артур, — я не стану тебя убивать. Ты нужен, чтобы вести самолет, а твой сын мне совсем не нужен.

Артур эффектным жестом отогнул рукав, и Митька узнал папины часы.

— Я засекаю время, — объявил уголовник. — Если через пятнадцать минут мы не поднимемся в воздух, я замочу твоего пацана.

— Скажите, куда лететь, — потребовал Сергей Иванович. — Часа через полтора стемнеет, а вы же, наверное, потребуете садиться не на аэродром. Как я буду сажать самолет в темноте?

— Жить захочешь — посадишь, — отрезал Артур. — А ну-ка, все лапки за спину! Приступайте, маэстро.

Артур церемонно поклонился Диплодоку, которому очень понравилось такое обращение. Скаля зубы, он поднял из травы заранее нарубленные куски стальной проволоки. Было ясно, что уголовники готовились к этому моменту и боялись его. Блинков-младший красноречиво посмотрел на Пашку: «Что, помогут вам фигуры высшего пилотажа?»

— Руки назад! — звенящим голосом повторил Артур. Ствол его автомата заплясал у лица Самвел Самвелыча. Тот стоял, упрямо вытянув руки по швам, и смотрел в небо. Митька понял, что, если он сейчас же не заведет руки за спину, Артур его пристрелит. На лбу кавказца проступили капли пота.

— Подождите, а как же суп?! — засуетился папа. — Нельзя же лететь на голодный желудок!

Самвел Самвелыч презрительно сплюнул. «Ну и дурак», — про себя сказал ему Блинков-младший. Что бы ни думал кавказец про безвольного ботаника, папа еще раз спас ему жизнь.

— Правда, Артур, — влез Диплодок, — чего мы от хавки отказываемся?

— Возьми с собой, — буркнул Артур. Диплодок не соглашался:

— Расплещем. Артур, хорош Кутузова изображать. Похаваем, а потом их скрутим. Пять минут погоды не сделают.

Артур подозрительно косился на папу:

— Что-то ты очень суетишься, ботаник. А ну-ка, поешь сам, что нам сготовил!

Папа с оскорбленным видом подсел к ведру, зачерпнул полную ложку, подул и проглотил:

— Зря вы, Артур. Я просто хочу, чтобы мы расстались, как цивилизованные люди. Не буду утверждать, что мне приятно ваше общество, как и вам мое…

— Еще! — потребовал уголовник.

Пожав плечами, папа выловил из ведра большой кусок разваренной тушенки. Кусок свешивался с ложки. Папа стал откусывать понемногу, обжигаясь и сербая. Диплодок сглотнул слюну.

— Да ну тебя, Артур! Ботаник — правильный мужик, свое место знает. Он же при мне хавку варил. Если что не так, я бы засёк. — И Диплодок, опасливо косясь на главаря, пристроился к ведру и отнял у папы ложку.

— Ладно, жри, — сдался Артур и сам подсел к ведру, доставая свою ложку из кармана. — Всем стоять! Тебя тоже касается, ботан.

Папа встал рядом с Митькой. А Самвел Самвелыч от них отодвинулся, и зря. Он уже не мог расслышать, как папа шепнул:

— Не ешь!

— Молчать! — рявкнул Артур. — Что ты ему сказал?!

«Не оставят», — облизнув губы, ответил папа.

— А… Может, и оставим. Если слушаться будете.

Пятеро пленников стояли и смотрели, как жрут уголовники. Пять минут. И десять. Наконец Диплодок сыто рыгнул, упал на спину и стал валяться. «Действуют шаманские грибки!» — обрадовался Митька. Странно, что Артур продолжал как ни в чем не бывало хлебать суп. Диплодок заревел, задрав кверху ноги и руки с карабином, но Артур даже не взглянул на подельника. Видно, это было нормой поведения для диплодоков.

Артур облизал ложку, спрятал в карман и ногой отодвинул ведро:

— Канайте сюда, летуны! Жрите, вам самолет вести!

«Нельзя!!! — мысленно взвыл Митька. — Куда вы!» Он отвернулся, чтобы не выдать себя взглядом. Папа тоже смотрел в сторону, не отваживаясь повторить свое предупреждение. Артур глядел трезво и пронзительно, автомат со спущенным предохранителем на его коленях был нацелен на пленников.

Вместе с летчиками к ведру сунулся Пашка. Весь экипаж дружно погрузил самодельные деревянные ложки в суп, заряженный шаманскими грибами.

— И ты похавай, молодой трелевщик, — разрешил Артур.

Блинков-младший подскочил к экипажу:

— А мне ложку!

Он тянулся за ложкой Сергея Ивановича, но командир воздушного корабля не заметил его протянутой руки. Наверное, думал, как будет всех спасать, не подозревая, что после такого обеда он всех как раз и угробит. Свою ложку отдал Блинкову-младшему Пашка:

— На. Ты сильно голодный, что ли?

— Еще как! Мы же рюкзак с консервами сразу потеряли. — И Блинков-младший стал наворачивать обжигающий суп, чтобы поменьше досталось летчикам.

— Ты самолет водить умеешь? — спросил он Пашку. Разговор шел на глазах у двух вооруженных уголовников, и намекнуть яснее было невозможно.

— Могу маневрировать, — веско ответил Пашка. Нет, до него не дошло.

— А сажать?

При слове «сажать» полусонный Диплодок по-звериному дернул ухом. Пашка снисходительно усмехнулся:

— Сажать — самое трудное. Технически исправные самолеты бьются в основном при посадке.

— И на взлете тоже.

Вот это называется утешил! Да еще и за ложкой потянулся. Митька, обогнув Пашкину руку, зачерпнул со дна и выудил гроздь растущих из одной грибницы маленьких черных грибов.

— Скоро научишься, — сказал он, суя ложку с грибами Пашке под самый нос. А Пашка ее перехватил и не глядя сунул в рот!

Митька окаменел. Действия грибного супчика пока что не наблюдалось. Минут через пять все усядутся в самолет, взлетят, и тогда их проймет. Сначала уголовников, потом пилотов. А Пашка, его последняя надежда, съел хоть и меньше всех, зато одни грибы — голую отраву!!!

Пашка с безмятежным видом пожамкал губами и выплюнул грибы.

— Жилы, что ли? — Он так и не посмотрел, что держал во рту.

У Митьки отлегло от сердца. Хотя как знать, сколько дури попало в Пашкин желудок.

Между тем Артур сделал знак Диплодоку. Преступник, только что казавшийся осоловевшим от сытости, бойко подскочил к Самвел Самвелычу и скрутил ему руки проволокой.

Похоже, что строптивого кавказца уголовники боялись больше, чем остальных. Улыбаясь и многозначительно переглядываясь, они погнали всех прикладами к самолету. Митька было решил, что их вообще не будут связывать, но у бандитов и здесь все было заранее обговорено. Артур, стоя на земле, по одному пропускал пленников на лесенку, а Диплодок спутывал им руки уже в самолете.

— Пятый барак погрузку закончил! — отрапортовал он Артуру и сел на скамью у самого входа.

Видно, боялся, что кто-нибудь попытается выскочить при разбеге.

Артур, подталкивая автоматом, провел в кабину Сергея Ивановича и остался с ним.

Теперь, когда пленников связали, Диплодок уже не особенно скрывал, что их ждет. Забавляясь, нацелил карабин на Самвел Самвелыча и запел «Сулико»:

— Я могилу милой искал… Ик! Эй, лаврушник, где твоя Сулико? Навестить не хочешь?

Митьку он спросил:

— Сколько тебе лет, пацан? — И, услышав, что пятнадцать, утешил: — Ничего, кошки еще меньше живут.

Взревел мотор, избавляя всех от дальнейших глупостей Диплодока. Покачиваясь я подпрыгивая, самолет начал разбег по деревянной дороге.

Двое на борту ждали убийств, воли и богатства.

Трое ждали смерти и надеялись только на чудо.

Еще двое знали, что чудо уже подготовлено, только неизвестно, чем оно кончится.

Как и ожидал Митька, первым отключился Диплодок. Надвинул капюшон, опустил голову и вдруг сполз на пол в опасной близости от раскрытого дверного проема. Ветер сорвал капюшон, и стало видно, что глаза у преступника открыты. Из-под век блестели одни желтоватые белки. Незрячие закатившиеся глаза казались вареными.

Самолет накренился, и Блинков-младший заскреб по скамейке связанными за спиной руками. Ухватиться было не за что. Оставалось упереться ногами и надеяться, что подошвы кроссовок не соскользнут, а то мухой вылетишь в открытую дверь. Митька упирался изо всех сил и вдруг заметил, что остальные спокойно сидят, а Диплодок валяется на вставшем дыбом полу и не выпадает за борт. Шаманские грибы начали свою пляску.

— Давай руки! — подвинулся к нему папа и быстро распутал проволоку.

Митька сразу же вцепился освободившимися руками в скамейку. Он понимал, что теперь должен освободить папу и что самолет летит без крена. Диплодок же не падает. И другие не падают. Но мозг, обманутый шаманскими грибами, не соглашался верить глазам и заставлял до боли в ногтях держаться за скамейку. Блинков-младший зажмурился. В мозгу все окончательно перевернулось к стало крутиться, как будто Митька сидел в катящейся с горы бочке.

Он открыл глаза, оторвал пальцы от скамейки и заставил себя глядеть только на проволоку, которой были стянуты папины руки.

Самые простые движения казались невозможными. Раза три Митька хватался за концы проволоки и попадал мимо. Наконец поймал папины руки и уже от них нащупал проволоку. Стал крутить концы, спохватился, что не в ту сторону, а проволока отломалась.

Сам не зная как, он в конце концов то ли сломал, то ли разорвал проволочное кольцо. По рукам текла кровь; Митька не понимал, его или папина.

Шаманские грибы прекратили старые фокусы и взялись за новые. Митьке больше не казалось, что самолет кренится, но что-то случилось со звуками. Рев мотора стал оглушающим, ворвался под череп и затих. Слышалось только шипение, как будто крутилась на последней пустой дорожке пластинка старинного патефона.

На скамейке у другого борта самолета торопливо распутывали друг друга Пашка и Самвел Самвелыч. Они беззвучно шевелили губами; Самвел Самвелыч кивал на карабин, валявшийся на полу дом с Диплодоком. Папа куда-то исчез, и ползти за карабином пришлось Митьке. Ноги не слушались, но голова была ясной. Он отлично понимал, зачем ему карабин: нужно пойти в кабину, прицелиться в Артура и отобрать у него золото, чтобы вернуть мертвецу в шахте.

Потом вдруг оказалось, что Диплодок уже связан проволокой, снятой с кого-то из пленников, и карабина у него нет. Стены в глазах то съезжались, норовя совсем схлопнуться и раздавить Митьку, то разъезжались до горизонта. Тогда Митька видел реку, и плывущий по ней плот с красной палаткой, и Лину, и засыпанную шахту, где притаился мертвец.

Не останавливаясь, Митька подполз к двери и сунул два пальца в рот. Рвоту швыряло ветром ему в лицо. Он свесился ниже и выпал бы из самолета, если бы не Самвел Самвелыч. Бесцеремонно схватив Митьку за шиворот, кавказец оттащил его в хвост и бросил на полу, крикнув: «Блуй здесь!» И вдруг ноги у него подкосились. Самвел Самвелыч осел на пол и по Митькиному примеру сунул два пальца в рот.

Выдав на пол шаманский супчик, Митька обнаружил, что не только они с Самвелом такие умные. Самолет выглядел так, словно его самого стошнило. Рвотой были заляпаны иллюминаторы и даже кое-где потолок. Стоять на ногах в этой загаженной самолетящей коробке могли только папа и Пашка, да и то не очень уверенно. Митька видел, как они мордой вниз волокут Артура, и у того из-под одежды сыплется золотой песок. Песка получилась целая дорожка, по нему ходили, он приставал к подошвам и смешивался с рвотой.

Потом из кабины вынесли Сергея Ивановича. Его место занял Пашка, отключил автопилот и стал разворачиваться.

«Куда?!» — закричал или только подумал Митька. Садиться на деревянную дорогу на просеке было безумием, она же узкая, шасси самолета на ней еле помещалось. Но за спинкой Пашкиного кресла стоял папа и кричал ему на ухо, а Пашка кивал. Митька успокоился, потому что папа всегда знал, что делал.

Голова прояснилась настолько, что Митька смог добраться до скамейки. Он сел на то же место рядом с огнетушителем, которое оставил двое суток назад, чтобы спрыгнуть на тайгу с инопланетянкой. Посмотрел в иллюминатор и теперь уже на самом деле увидел плот. Пашкиного умения хватило, чтобы покачать крыльями. Крохотная Лина внизу подпрыгивала и махала руками.

Папа вышел из кабины и как тюки переложил блаженствующих уголовников подальше от двери. Диплодок и Артур пускали слюни. Наверное, в грезах, навеянных шаманскими грибами, они уже видели, как тратят свой золотой песок.

Промелькнула деревянная дорога, и за сараями началась обычная, грунтовая, заросшая травой оттого, что по ней давно не ездили. Рассекая мрачную тайгу, она тянулась до горизонта. Митька сообразил, что раз есть лесопилка, то и дороги не могло не быть, ведь надо же увозить с лесопилки готовые доски.

Самолет снизился, ощутимо ударился о землю, подскочил и опять взлетел. Держась одной рукой за штурвал, Пашка что-то выключал, что-то тянул…

И вдруг стало тихо. За лобовым стеклом возникло зрелище, которое видели, наверное, тысячи людей, но рассказать о нем смогли бы только те немногие, кто выжил: остановившийся в полете винт.

Самолет быстро терял высоту. Папа бросился к Митьке, стащил его на пол и сам лег, закрыв руками голову.

Второй удар о землю был сильнее. Со стены слетел огнетушитель и больно стукнул Митьку по плечу. Под полом заскрежетало, по крыльям захлестали ветки.

А потом настала тишина.

Папа помог Митьке подняться и сесть на скамейку.

— Павел, ты что притих?! — крикнул он в кабину. — Будем твою сестру догонять или пускай плывет?

— Обязательно будем, Олег Николаевич, — отозвался Пашка. — А то зачем мы возвращались, Олег Николаевич!

«То-то! — подумал Митька. — А то все „твой отец“ да „твой отец“, как будто у папы имени нет!» А вслух он сказал:

— Я с вами!

Папа широким жестом обвел неподвижные тела уголовников и двоих пилотов, покачал головой и бросил Митьке на колени автомат:.

— Мы скоренько, единственный сын.

— Скоренько не получится, у нее нога подвернута, — сказал Митька.

— Донесем. А на плоту оставим записку. Рацию-то Артур сломал. А плот выловят в поселке.

— Столько дармовых дров — обязательно выловят.

Митька подумал, что после такой посадки самолет не взлетит без ремонта, что плот с запиской найдут в лучшем случае к завтрашнему утру, а когда прилетят спасатели, вообще неизвестно.

— Долог путь до Ванавары, — вполголоса про пел он, и папа подхватил:

— И не едут санитары!

К счастью, санитары были не нужны. Папа вставил их для рифмы.

Оставшиеся две недели каникул Митька провел с папой на болоте в эпицентре Тунгусского взрыва, кормя комаров и гнус. Хотя о гнусе ранее не упоминалось, его из-за этого не стало меньше. Гнус еще противнее комаров, потому что маленький и забивается в каждую щель в одежде.

Помимо кормления кровососущих Митька с папой добывали пробы торфа. Для этого им был дан ручной бур — труба с длинной рукояткой, которую надо было крутить вдвоем, ходя по кругу. Когда она забуривалась метра на два, трубу вытаскивали и доставали из нее столбик торфа. После этого папа сидел в избушке, именуемой заимкой Кулика, и разглядывал столбик в увеличительное стекло. Но даже с увеличительным стеклом ему не удалось обнаружить Тунгусский метеорит. Папа лишь подтвердил то, что было известно до него: слои торфа сильно перемешались около ста лет назад, когда над болотом прогремел взрыв, теперь знаменитый на весь мир.

Папа сказал, что его скромный результат ляжет в копилку науки. И они с Митькой полетели домой.

В Красноярске их ждали деньги за сданное золото и следователь с рыбьей фамилией Судак, который вел дело Артура и Диплодока. Деньги оказались не очень большие, потому что их поделили на всех, а Судак оказался девушкой в синем мундирчике прокуратуры. Все, что ей было нужно, девушка Судак уже знала от летчиков. Блинковых она отпустила через полчаса, на прощание похвалив папу:

— Вы настоящий гражданин! Если бы каждый порядочный человек задержал двоих вооруженных бандитов, то с преступностью было бы давно покончено.

Папа на это сказал, что даже морская свинка кусается, когда ее загоняют в угол, а так ему совсем не улыбалось задерживать бандитов. Надо, чтобы все занимались своим делом: ботаники — ботаникой, а бандитами — милиционеры.

— Так вот вы какой! — неприязненно заметила девушка Судак. — А я думала, вы понимаете, что невозможно победить преступность без поддержки населения!

Кажется, папа ее сильно разочаровал.

А с Лемеховыми и Самвел Самвелычем они с тех пор не виделись. Целые сутки на лесопилке, пока не прилетел вертолет спасателей, Блинков-младший ждал, что вот-вот кто-нибудь подойдет извиняться. Папу разве что на руках не носили: «Олег, ты молодец», «Олег Николаевич, вы всех спасли», «Олэг, мы типер с тобой кунаки». Но никто не сказал: «Олег, прости, мы думали о тебе плохо». Впрочем, и «Олег, мы тебе не доверяем» в свое время тоже не говорили. Папа назвал это фигурой умолчания: ты все знаешь, они все знают, а раз так, то удобнее делать вид, будто ничего не было.

Прощались очень тепло: целовались, обменивались адресами, дарили приятные мелочи на память, а горячий Самвел пустил слезу. Но черная фигура умолчания маячила за спинами. Блинков-младший был уверен, что бумажки с их адресом не выбросят, но и не напишут им никогда.

Так и получилось. Прошел Митькин день рождения, прошел Новый год. От пилотов и Лины не было ни открытки, ни телефонного звонка.

На зимних каникулах Митька случайно встретил Лину. Он с Иркой катался на коньках по замерзшему пруду в парке Горького. Навстречу попалась компания девчонок; промелькнула, пропала, и только тогда до Митьки дошло, что один взгляд среди прочих ему очень хорошо знаком. Обернулся — зеленоглазая смотрела ему вслед.

И так она растерянно смотрела, так жалобно, нежно и так по-взрослому, что Митьке захотелось вернуться на их плот. Едва ли он решился бы что-то изменить, появись у него волшебная возможность отмотать жизнь назад. Скорее оставил бы все, как было, и просто пережил бы заново, как перечитывают любимую книжку. Но плот давно сгорел в чьей-то печке, и воды таежной реки утекли, а новые сковало льдом. Он покрепче взял под руку Ирку.

— Кто это? — ревниво спросила она.

— Знакомая.

Они только недавно помирились после старой ссоры из-за спортсмена Кости. Теперь Ирка наверстывала упущенное, то есть пилила Блинкова-младшего вдвое больше, чем обычно.

— Странная у тебя знакомая, — сказала она вредным голосом. — Ни «здрасьте», ни «до свидания». Почему она к нам не подошла?

Блинков-младший вспомнил их с Линой разговор на плоту и ответил:

— Не хочет перебегать тебе дорогу.

Неизвестно, как поняла его Ирка, только ответила она двусмысленно:

— Это да. Если бы я наехала на коньках с разгона, она бы костей не собрала!

По силе Тунгусский взрыв был равен взрыву 40 миллионов тонн обычной взрывчатки — тротила (тола) или двух тысяч атомных бомб, сброшенных на Хиросиму в 1945 году.

Взрыв был слышен на площади свыше миллиона квадратных километров.

Вызванное им землетрясение было отмечено в Иркутске, Ташкенте, Тбилиси и в немецком городе Йене.

В ночь после взрыва на огромной территории от западных берегов Атлантики до Центральной Сибири и от Ташкента до Санкт-Петербурга началось необычное свечение облаков. В некоторых городах ночью можно было читать газету.

Железный или каменный метеорит размером с Тунгусский должен был оставить в земле полуторакилометровую воронку. Но ее нет.

Ученые говорят не «Тунгусский метеорит», а «Тунгусское космическое тело» — ТКТ. Потому что скорее всего оно не было метеоритом.

А весило ТКТ, как считают разные ученые, от 100 тысяч до 1 миллиона тонн!

Поваленные деревья указывают, что перед взрывом ТКТ летело с востока на запад. Это подтверждали свидетели, живущие восточнее Байкала. Но очевидцы западнее этого озера утверждали, что ТКТ летело с юга на север. Некоторые видели, как оно повернуло над Байкалом.

В 1989 году бразильский индеец Зеньзью объявил, что прилетел на тунгусском звездолете с планеты Троак. Утверждал, что Троак находится в 42-м измерении, в то время как Земля переходит из 5-го в 6-е измерение.

Каждый год в атмосфере Земли происходит около 25 небольших взрывов из-за вторжения космических тел. Но такие, как ТКТ, могут падать на Землю раз в 20 000 лет.

В 1921 году ученый Леонид Алексеевич Кулик узнал о загадочном метеорите из листка старого отрывного календаря. И шесть лет искал центр падения. ТКТ он считал никелевым метеоритом и пытался найти его до самой войны. В возрасте 58 лет он добровольцем ушел на фронт и погиб в немецком плену.

Созданный конструкторским бюро Олега Константиновича Антонова, он впервые поднялся в небо 31 августа 1947 года. До сих пор «Ан-2» выпускается в Польше и в Китае и продолжает трудиться в семнадцати странах мира.

Экипаж: 2 человека.

Количество перевозимых пассажиров: 12 человек.

Максимальная масса груза: 1500 кг.

Мотор: звездообразный поршневой двигатель Швецова АШ-62ИР мощностью 1000 л.с.

Расход бензина: 140 кг /час.

Летные данные:

максимальная скорость — 258 км/час;

крейсерская скорость — 185 км/час;

практический потолок — 4400 м;

дальность полета с полезным грузом 500 кг — 901 км;

длина разбега — 150 м.

Вес:

пустого — 3450 кг;

максимальный взлетный вес — 5500 кг.

Размеры:

размах верхнего крыла — 18,18 м;

длина — 12,74 м,

высота — 4,00 м

И это правда. Первая экспедиция пришла на место Тунгусской катастрофы в 1911 году. Но в 1909-м и в 1910-м эвенки встречали там людей со странным снаряжением!