Начался дождь, и Атторни-стрит опустела так же быстро, как клуб «Полумесяц» в ту ночь, когда Карлос Перес бросил в окно гремучую змею с красивым узором на спине. Капли отскакивали от стен домов, устремляясь затем к развилке Атторни и Ривингтон-стрит, откуда вода уже потоками стекала с тротуара под дверь квартиры номер 1672 по Атторни-стрит. Как только Биглоу Джексон, жилец этой квартиры, заметил темное пятно, расползающееся по ковру, он бросился к водостоку, чтобы его прочистить. Поначалу вода пошла свободно, и Джексон вздохнул с облегчением, но вскоре, натолкнувшись на какое-то невидимое поначалу препятствие, начала стремительно подниматься, быстро достигнув его ботинок. Полный решимости сражаться с потопом с помощью тряпок и ведер, Биг Джексон повернулся, чтобы снова зайти в квартиру, и в промежутке между двумя домами, своим и соседним, увидел человека. Человек стоял, сгорбившись, наклонившись вперед, руки его безвольно свисали вдоль туловища. Для Бига Джексона — а он уже насмотрелся экзотики в Нижнем Ист-Сайде Манхэттена — эпизод был вполне заурядным: любитель героина, погрузившийся в свой сомнамбулический транс так глубоко, что даже не замечал дождя, который буквально в один миг залил всю округу.

— Эй, ты, ширяльщик, — заорал Биглоу. Его взяла злость от одной только мысли об испорченном ковре, и он уже подумал о том, что надо бы вздуть как следует этого наркомана, однако дождь усиливался, а ковер намокал, и Биглоу удовольствовался тем, что швырнул цветочный горшок в неподвижную в потоках воды фигуру. Горшок попал человеку в плечо и, упав на землю, раскололся вдребезги. — Вали отсюда, ублюдок, — заорал Биглоу Джексон. — Чтоб духу твоего здесь не было, когда вернусь. — Он победно захлопнул за собой дверь.

Джонни Катанос по кличке Зорба-урод усмехнулся про себя, но замер, как статуя. Настоящее мастерство, подумал он. Только он один и был на такое способен. Джонни стоял спиной к разъяренному Биглоу и не ожидал, что тот швырнет в него горшком, но ни один мускул в нем не дрогнул. Так он для себя решил: что бы ни происходило вокруг или с ним самим, терпеть — и только.

Терпение упрощало сам процесс ожидания. Он знал, что сложности появятся потом, когда придется вернуться к жизни, чтобы быстро и осторожно осуществить задуманное. Мышцы со временем затекали, и любое движение — как бы ни было предусмотрено все заранее — окажется неловким, а может, и непредсказуемым. Все дело было в дыхании, и Джонни, наклонившись, изображая транс, соразмерял каждый вдох, задавая ритм, чтобы мускулы не подвели его, когда придет время действовать. С великой осторожностью он напрягал и расслаблял мышцы рук: четыре повтора, и то же с кистями, а потом снова ноги.

Окна, выходящие на Атторни-стрит, редко бывают пусты. Для пожилых людей, у которых зачастую нет ни телевизора, ни телефона, окна — единственное средство общения с миром. Редкие «привет» или «как дела» неизменно вызывают улыбку на лицах соседей, разглядывающих друг друга. Эти старички замечают на улице все, проклиная про себя — часто на идише — уличное хулиганье. Настоящие аборигены, последние могикане Атторни-стрит, они никогда не покидают домов с наступлением темноты. И все же не проходит и недели, чтобы местные подростки не ограбили кого-нибудь из них. Иногда стариков даже избивают, вымогая мифические сокровища, будто бы зашитые в их матрасах.

Роза Верц, старуха восьмидесяти двух лет, спрятавшись за темно-зеленой занавеской, видела, как Биглоу Джексон швырнул горшок в наркомана, и продолжала смотреть затем уже после того, как Биглоу вернулся в свою квартиру. Она видела и то, как наркоман ожил и медленно двинулся вперед, чуть спотыкаясь. А когда он стал удаляться из поля ее зрения, Роза Верц пошла слушать радио, хотя впоследствии будет долго излагать все в подробностях полицейскому Тиматису, который сделает вид, что все записывает. В конце концов, как рассудил полицейский, кого интересует какой-то там наркоман.

Проходя вдоль улицы, Джонни Катанос все время боролся с искушением взглянуть на окна, проверить, не смотрит ли кто. Это была самая опасная часть его плана, потому что за этим участком дороги всегда наблюдало множество глаз. Но он простоял в переулке два часа, и те несколько пешеходов, что спешили укрыться от дождя, не обращали на него ни малейшего внимания. Даже Биглоу Джексон, который хорошо знал Джонни Катаноса, был одурачен жалким зрелищем сгорбленного наркомана с тяжелыми волосами и жидкой бороденкой. Джонни прислонился к черному ходу, давно заколоченному и запертому изнутри на три замка, в полной уверенности, что если и появится кто из жильцов, то примет его за наглотавшегося травки наркомана и прогонит пинком под зад. Но никто не вышел, и только Роза Верц, хотя в тот момент и была поглощена радиопрограммой психиатра Беллы Эффенхаузер, вещавшей о тонкостях наслаждения, заметила его, но старушка не представляла для него угрозы.

Уже почти стемнело, когда Дождь утих. Переулок — а он был на достаточном расстоянии от фонарей, оставшихся на Атторни-стрит, — освещался лишь тусклым светом, пробивавшимся сквозь занавешенные окна. Джонни знал, что в такой тьме его никто не увидит. Он подпрыгнул, ухватился за нижнюю перекладину пожарной лестницы и подтянулся. Снова, на этот раз гораздо острее, чем прежде, он ощутил подъем сил, кровь прихлынула к голове, внезапно стали горячими уши. Несколько секунд он испытывал наслаждение каким-то неожиданным чувством. Потом начал подниматься.

Два первых окна на пути Джонни вели в пустые квартиры, хотя официально обе были сданы внаем и домовладелец Мигель Эванс ежемесячно получал чек от якобы проживающих там людей. Эти квартиры служили буферной зоной между неприкрытой нищетой улицы и несметными сокровищами четвертого этажа, где располагалась героиновая фабрика. Там каждый день полкилограмма героина расфасовывалось на мелкие порции и продавалось в близлежащей округе. Эта операция не могла оставаться незамеченной, и, конечно, время от времени появлялись смельчаки, строившие планы, размышлявшие о том, как бы прибрать к рукам все эти богатства. Но владельцу данного производства Рональду Джефферсону Чедвику до сих пор удавалось уберечь свой дом от воров. Двери первого этажа были всегда открыты, и любой мог заглянуть на лестничную клетку. Однако четырех вооруженных до зубов охранников вполне хватало, чтобы остудить пыл самого отчаянного уличного бандита, и мистер Чедвик чувствовал себя в полной безопасности.

Это была одна из причин, по которой грек оставался незамеченным. Другую, и не менее основательную, представляли собой Тереза Авилес и Эффи Блум, которые развлекали хозяев на другой половине дома. Они утоляли пыл семи местных уголовников, и в тот момент, когда Джонни пробирался мимо темных окон, Эффи Блум прижимала голову Энрике Васкеса к своей огромной материнской груди, с которой не сводили глаз еще пятеро бандитов. Седьмой, Пако Бакили, главнокомандующий в отсутствие мистера Чедвика, укрывшись от остальных в ванной, приник к упругим стройным бедрам стонущей Терезы Авилес. «Вот это удача, — думал Пако. — Этот козел Катанос, Зорба-урод, привел девчонок только вчера, а сегодня они уже явились сами». Он сделал глубокий вдох: мы покажем этим стервам, что такое настоящие мужики.

В окне четвертого этажа был установлен огромный кондиционер, единственный на всю округу, притом что напряжения едва хватало для тостера. Джонни на эту удочку не попался. Даже в темноте он легко разглядел натянутый провод: он был прикреплен к автомату, скрытому в пустом корпусе кондиционера. Не слишком впечатляюще для эпохи лазера, но вполне достаточно, чтобы остановить случайного бродягу. Ликвидировать эту ловушку смысла не было. Джонни не собирался возвращаться тем же путем. Грек заставил себя двигаться медленнее. Он видел освещенное окно на пятом этаже и два собачьих силуэта на его фоне. Это было как наваждение. Он двигался так тихо, так осторожно, и все же его ждали. Он подумал, каково было бы обладать таким чутьем, — так бы и прощупал все вокруг.

Собаки были великолепны. С первых дней их учили подчиняться только одному человеку, они всегда знали, что никто их не одолеет, никто не справится, когда они первыми прыгнут на чужака. Тренер натаскивал их на беззубых котах, старых, потерявших силу собаках, а однажды и на пьяном бродяге. К несчастью, их слабость была в их же силе: они умели только нападать. И бросались сразу.

Медленно, не торопясь, Джонни Катанос снял куртку и расстелил ее под окном, чтобы не был слышен звук падающих осколков. На окне была стальная решетка, и Джонни, просунув руку между прутьями, разбил стекло рукояткой длинного охотничьего ножа. В промежуток между окном и решеткой тут же вклинились зубастые пасти двух доберманов. Они угрожающе рычали, но не лаяли. Им перерезали голосовые связки, чтобы нападение было всегда внезапным, чтобы не дать жертве шанс скрыться. Если, конечно, собаки нападали с расстояния.

Джонни впервые за все время улыбнулся. Как просто. Доберманы просунули головы сквозь прутья решетки, они были так уверены в себе, что не пытались защищаться. Они сами подставили свои глотки и теперь, упав на пол и истекая кровью, не могли даже скулить. Джонни не обращал на них внимания, он был занят замками решетки.

Внутри было тепло, и Джонни только теперь понял, что там, на улице, продрог до костей. Дверь комнаты была закрыта — значит, собачий тренер не придет, чтобы увести псов, до появления Чедвика, который боялся их, как, впрочем, и все остальные. Доберманы охраняли пожарную лестницу, по которой можно было пробраться в квартиру, где жил Чедвик. Охранники, которые должны были находиться на втором и третьем этажах, следили за дверьми. Джонни перешагнул через собак, стараясь не испачкать ноги о ковер, пропитанный кровью. В комнате пахло псиной, так что запах крови совсем не чувствовался. Открыв дверь, Джонни вошел в гостиную. Он был уже совсем близко. Оторвав от лодыжки клейкую ленту, Джонни взял в руки пистолет. Привычная тяжесть на ладони снова вызвала у него приток крови к голове. Он прикрутил к дулу глушитель и стал ждать.

Вечеринка внизу была в полном разгаре. Все по очереди направлялись к Эффи Блум, которая, лежа на спине, давно перестала изображать страсть. Она представила себе Джонни Катаноса, который способен без колебаний прострелить голову любому, кто склонится над ней. От каждого прикосновения она вздрагивала, как от выстрела. В общем-то, ее просто насиловали. Она могла бы это доказать, если бы попыталась уйти отсюда. Ей было интересно, доставляет ли нм удовольствие это занятие. Их лица были спокойны и сосредоточенны, словно они были заняты работой, требующей большого умственного напряжения. Они вертели ее, как манекен в магазине, даже не удосуживаясь хоть что-то сказать, хоть слово.

Терезе Авилес, которая была в ванной с Пако Бакили, повезло куда больше: Пако был импотент, но настаивал на оральном сексе, потому что считал себя человеком, знающим, что надо женщине. Терезе, которая была так же безразлична ко всему происходящему, как и Эффи, все же удалось изобразить страсть, и каждые три-четыре минуты она томно стонала. И в отличие от Эффи Тереза не позволяла себе думать о том, как это все противно. Наконец она оторвала от себя Пако и погладила его по волосам:

— Убить меня хочешь? От удовольствия тоже умирают. Понимаешь, ну, это как перебрать виски.

Ее слова остановили Пако, и он зачем-то пустился в долгие воспоминания о своей матушке и о родном городе в. Пуэрто-Рико.

В одиннадцать часов раздался телефонный звонок, и голый Пако вышел из ванной. Ворча, он снял трубку и поднес ее к уху. Мистер Чедвик будет дома через сорок пять минут, и значит, надо обеспечить его безопасность. К несчастью для Чедвика, представления Пако о безопасности сводились к баллончику дезодоранта, которым он освежал воздух в комнатах. Девушкам было сказано, чтобы они одевались, и затем их выдворили. Пивные банки были мгновенно собраны. В любой момент, считал Пако, объект должен выглядеть по-военному, как-никак они при оружии и на посту. И хотя охранники Чедвика вряд ли походили на «Зеленые береты», к полуночи, когда босс вошел в дом, все было в полном порядке, и каждый находился на своем месте.

Рональд Чедвик был известен своей способностью предчувствовать опасность, особенно когда речь шла о больших деньгах. Но, когда Пако открыл дверь и Рональд вошел и увидел улыбки на лицах Пако и Дю-Вейна Брауна, сидевшего у входа с автоматом на коленях, он не заметил ничего необычного. Все было, как всегда, и ребята излучали уверенность и спокойствие. Рональд и его личный телохранитель Паркер Дрэббл, не отвечая на приветствия, пошли сразу на пятый этаж. Чемоданчик с пятидесяти- и стодолларовыми купюрами ускорял их шаг. Даже для Чедвика это была огромная сумма, и, если бы они так не спешили, они обратили бы внимание на то, что чего-то тут не хватает. А не хватало шума бросающихся на дверь собак, скрежета когтей по дереву. Но головы их были заняты деньгами. В чемодане было пятьсот пятьдесят тысяч долларов, и Рональд Чедвик нес их в самое безопасное место в мире, которое он знал.

Паркер первым увидел Джонни и тут же получил пулю в левый висок. Чедвик уже не успевал отступить за дверь. Он вошел как раз в ту секунду, когда свет от лампы упал на его убийцу, который захлопывал дверь, отрезая самому Чедвику путь к спасению. Он видел, как разнесло голову Паркеру, и это так поразило его, что он и не почувствовал, как следующая пуля вошла в его грудь. Как будто кто-то ударил, отбросив его к двери. Он медленно сполз на пол.

Первым делом Джонни поднял Чедвика, который еще дышал, взвалил его на плечи, подтащил к лестнице и сбросил в пролет. Вырвав чеку из гранаты, как его учили, он прислушался к голосам внизу: охранники уже сбежались. Голоса вдруг зазвучали неестественно громко, тишину заполнили крики. Он выждал немного и, когда раздался изумленный возглас Пако Бакили, бросил гранату.

Капитан Алан Эпштейн знал, что его друг и подчиненный сержант Стенли Мудроу каждый день после смены по крайней мере два часа проводит в баре «Килларни Харп» на Хьюстон-стрит. Обычно он пил виски «Балантин», но по выходным предпочитал виски «Колдфилд», густую коричневую жидкость, своим видом напоминавшую Эпштейну обычную после вскрытия лужу на столе в морге. Капитан считал сыск делом особенно привлекательным для психически неуравновешенных людей — об этом говорили высокие показатели самоубийств и алкоголизма среди работников управления, — и Стенли Мудроу был самым ярким тому примером. Все, конечно, было относительно. После двадцати двух лет службы капитан точно знал, что статистика арестов не связана впрямую со способностями отдельно взятого полицейского. Например. Стенли Мудроу ничем особенным никогда не отличался, но без него Эпштейн вряд ли вообще мог бы управлять своим участком.

— Нет, — буркнул Мудроу, даже не взглянув на капитана. — О чем бы ты ни попросил — нет. Я не на работе.

Эпштейн, с исполненным безразличием взглядом, тяжело опустился на стул напротив сержанта. Мудроу сейчас напоминал ему щенка, которому была велика его собственная шкура; его лицо с мелкими, почти правильными чертами казалось насильно втиснутым в оболочку из синтетики. Само выражение этого лица никогда не менялось, как бы ни был зол его обладатель, как, например, сейчас. У Эпштейна когда-то была такая собака, щенок бульдога — вся физиономия в складках, закрывавших глаза и рот.

Эпштейн не стал спорить с сержантом, потому что тот был прав. Эпштейн просил только уделить ему время, свободное время Мудроу, на которое в самом деле не имел права, поэтому сержант и встретил его так грубо.

— Стенли, — сказал Эпштейн, — если бы я был обычным гражданским лицом, ты бы со мной так не разговаривал.

— Если бы ты был обычным гражданским лицом, я бы с тобой вообще не разговаривал.

Эпштейн с трудом сдержал улыбку.

— Да, это уж точно. — Он заерзал на стуле, потом громко рыгнул. — Опять язва. Совсем замучила.

Мудроу взглянул на него внимательно.

— А ты знаешь, что Луи Армстронгу каждый день ставили клизму? И Ганди тоже. Каждый божий день. — Он ухватил проходившую мимо официантку за передник. — Рита, принеси капитану выпить, хорошо? — Она дотронулась до его плеча и отошла. — Твоя беда в том, что ты слишком жирный. Сколько килограммов ты набрал после академии? Тридцать? Сорок? Ты обжора. — Он откинулся на спинку стула, глядя Эпштейну в лицо. Лицо его было круглым и пухлым, как у херувима.

— Это не жир, Стенли, — сказал Эпштейн. — Это наши вечные проблемы. Ты же сам знаешь. Черные убивают друг друга сотнями, а общественности и дела нет. Всем наплевать. Но если что-то случится, все сразу на уши встанут. И тогда появятся такие проблемы, что язва замучает меня вконец. Черт возьми, я и в академии был таким. Если у тебя отец полицейский, можно себе позволить кое-что лишнее.

Эпштейн взял стакан, который принесла официантка, и, пригубив, стал пить медленно и с наслаждением, словно в нем был целебный нектар, способный усмирить дьявола внутри.

— Но стоит покончить с какой-то проблемой, как боль исчезает. Все очень просто — разделаться с проблемами, и никакой язвы.

Мудроу не спеша затянулся сигаретой и быстро повернулся к капитану:

— А кто тогда я — проблема или ее решение?

Эпштейн впервые за этот вечер рассмеялся.

— Ты и есть решение всех проблем. Решение. Если ты сам не решаешь проблему, тогда решение становится проблемой. Не думай, ничего серьезного. Пока это всего лишь маленькие, можно сказать, детские неприятности. Это может никогда не получить продолжения. Скорее всего, так оно и будет. Но, Стенли, мне надо быть готовым, и ты тоже должен быть готов ко всему.

Наступило молчание. Оба осматривали бар так, словно видели его впервые. В городе были десятки баров «Килларни Харп», и в каждом была длинная печь, в которой жарили мясо. В туалетах воняло мочой, даже в женских, хотя женщины это заведение не жаловали. Длинные стойки баров были исцарапаны и покрыты пятнами, а бармены говорили с заметным ирландским акцентом. Официантки носили черные брюки и белые блузки и были далеко не молоды. Рита Меленжик, которая обслуживала Мудроу и капитана, заметила, что разговор у них не клеится, и подошла к столику.

— Двигайся, двигайся, — приказала она, толкая Мудроу бедром. — Скажите, капитан, что это за имя такое — Стенли Мудроу? Не из латинос. И не еврейское. И не ирландское. И даже не польское, прости. Господи.

На Алана Эпштейна, женатого двадцать пять лет, Рита действовала, как аспирин.

— Ну, откуда же мне знать?

— Вы не знакомы с его личным делом? — спросила она, приветливо улыбаясь.

Мудроу мягко перебил ее:

— У нас дела, Рита, иди работать.

— Конечно. — Она обняла его. — Ты отвезешь меня вечером домой? — Она плотно прижималась к нему, заглядывая в глаза, но сержант по-прежнему оставался безучастным. — Мне не хочется спать одной.

Мудроу бросил косой взгляд на капитана.

— Я ведь не отказываюсь, правда? Может, только отложим это на завтра?

— Хорошо, Стенли. — Обернувшись к Эпштейну, Рита пояснила: — Просто я не люблю возвращаться вечером одна. — Не дожидаясь ответа, она встала из-за стола и вернулась к работе.

Сержант сел прямо, и капитана в который раз поразили его габариты и формы. Казалось, что такой атлет просто не может быть таким неуклюжим. Он без усилий представил себе Риту Меленжик, лежащую под этой громадиной, задавленной и бездыханной.

— Ладно, — неожиданно сказал Мудроу, — что там у тебя случилось?

— Помнишь Рональда Джефферсона Чедвика?

— Разумеется.

— Граната была сделана в России.

— Черт возьми.

— ФБР утверждает, что это советская граната. Какой-то там особый сплав металла. Сомнений никаких.

Сержант Мудроу отпил из своего стакана и, чтобы изобразить сосредоточенность, сдвинул брови к переносице. Прием, которым он время от времени пользовался. Он посмотрел на капитана и торжественно сказал:

— А кого это, собственно, интересует?

— Кого интересует? Я тебе скажу кого.

— Не надо… — Мудроу встал и наклонился к капитану. — Не надо мне ничего говорить. Наркоман покупает гранату, убивает торговца и сматывается с деньгами. Все, как обычно.

— Только не граната. — Эпштейн был терпелив. — Гранат еще не было. А теперь самое интересное. — Он помолчал, чтобы Мудроу наклонился ниже. — Сейчас всем плевать на гранату и на какого-то наркомана. Но если еще одна такая граната всплывет где-нибудь в супермаркете в белом районе, все шишки повалятся на нас. Не говоря уже об управлении. Я так думаю, надо кое-что уточнить. Загляни в ФБР. Выясни, что у них с террористами. А вдруг это какие-нибудь пуэрториканские радикалы? Я не хочу, чтобы мне потом говорили: «Как же вы не подумали? Почему не проверили?»

— Но у меня много работы, капитан.

— Займись этим делом и недели две ничем другим не занимайся. Мне нужен подробный отчет.

Мудроу, уставившись на остатки бурбона в своем стакане, опустился на стул. Это случалось все чаще. Словно нокаут на ринге. Не важно, как ты сражаешься с противником, ты знаешь, что конец все равно будет плохим, и глаза непроизвольно начинают слезиться. Стенли сейчас отчаянно захотелось лечь в постель с Ритой, уснуть, наконец, после бурной ночи, уснуть и не просыпаться.

— Ну что же, капитан, — сказал он, — я, конечно, и есть тот, кто тебе нужен.

Столкнувшись с трудной задачей, Мудроу приступал к ней с упорством, свойственным каждому детективу. Он терпеливо проверял все слухи, допрашивал всех свидетелей, пока не появлялась нить, за которую можно было ухватиться. Нередко информацию приходилось выдавливать, работа продвигалась, но при этом он никогда не забывай, что люди — разные, хорошие и плохие, и работать с ними тоже надо по-разному. Правда, в этом случае никакие подходы, никакое давление не помогали обнаружить след Энрике Энтадоса, а Мудроу не привык проигрывать, и теперь все чаще и чаще он разряжался с помощью алкоголя, если не мог справиться с раздражением, переходившим в ярость. Но в этот раз, сидя с капитаном в баре «Килларни Харп», он чувствовал скорее смущение, чем гнев. Мудроу был озадачен и обеспокоен. Он был уверен, что все, кого он допрашивал, говорили правду. Энрике Энтадос просто-напросто исчез.

Ходили слухи, что парнишка забрал у Чедвика огромные деньги и теперь гуляет где-то на Западном побережье. Но это было очень неправдоподобно. Мальчишки, вроде Энрике Энтадоса, не слишком сообразительны. Уйти на дно, затеряться с большими деньгами в самом сердце Америки? Вряд ли он до этого додумается. Худенький, темнокожий пуэрториканец, говорящий по-английски с сильным акцентом, никогда не был боевиком Чедвика. Обычный мальчик на побегушках, из тех, чьи обязанности — платить по счетам за электричество и следить, чтобы в холодильнике было вдоволь пива и закуски. Даже если бы у него хватило сил взвалить на себя Рональда Чедвика, который был тяжелее его килограммов на тридцать, Мудроу не мог себе представить его с гранатой в руке, затаившимся под лестницей на пятом этаже. Это было невероятно.

Сначала Мудроу решил, что один из конкурентов Чедвика использовал Энтадоса как информатора, а затем убрал, чтобы не было лишних разговоров. Напротив, поставщики героина были в панике, безуспешно пытаясь найти ему достойную замену среди перекупщиков. Цена на героин там, где он вообще был, за неделю, что прошла после смерти Чедвика, выросла втрое.

— Энтадос мертв, — сказал Мудроу, глядя капитану в глаза. — Нет такого места, где бы он мог спрятаться. Но знаешь, что самое смешное? Я не только не знаю, кто его убил, я даже не знаю, за что его убили.

— И что теперь, Стенли? — Капитан жадно пил пиво. У него наконец утихла язва. Настроение у Эпштейна явно исправлялось, он определенно повеселел. — Слушай, похоже, все идет отлично. Теперь можно снова заняться участком. Это единственное, что меня теперь интересует.

— Ради Бога, капитан. — Мудроу поднял руку и отряхнул рукав, на котором появилось большое пятно. — Ты посмотри, все мокрое.

— А что же ты хотел? — Капитан кивнул. — Когда стол — не стол, а лужа пива, рукав намокает.

— Знаешь, капитан, меня всегда поражает, как это каждый, кого мы подозреваем, оказывается совершенно непричастным к делу. Мне это не нравится, и не нравится потому, что я знаю, что дальше может произойти что-то очень и очень неожиданное.

Эпштейн жестом подозвал Риту.

— Слушай, ну что ты за женщина? Как ты можешь позволить, чтобы мой друг сидел с пустым стаканом?

Рита положила руку на плечо Мудроу, наклонилась и поцеловала его в макушку.

— Не волнуйтесь, капитан, он получит свое потом.

— Пусть он получит все сейчас, Рита. Принеси ему пива. И раз уж ты все равно пойдешь, захвати и для меня тоже.

Мудроу пожал плечами.

— Завтра я поеду в ФБР. И кроме того, мне еще надо проверить парочку ребят из списка Пако.

— А что потом?

— А потом ничего.

Во вторник утром было холодно. Воздух был так чист, что небоскребы Манхэттена казались стеклянными. Джонни Катанос и Музафер сидели в черном фургоне неподалеку от большой стоянки автомобилей у супермаркета. Оба внимательно следили за каждой машиной, подъезжающей к зданию. Они пытались обнаружить признаки слежки и очень нервничали, потому что несколько часов спустя должны были встретиться с представителями международной террористической организации. И значит, в течение этого времени — до встречи — Катанос и Музафер были очень уязвимы для предателя, если бы таковой существовал на самом деле. Однако они вынуждены были рисковать, так как сами не могли достать оружие или переправить контрабандой из-за границы.

Музафер знал случаи — а их было немало, — когда люди попадались именно в момент получения товара, и нервничал, выстукивая дробь на двери машины. Катанос протянул руку, чтобы его успокоить:

— Не переживай. Товар заберу я. Тебя никто не увидит.

— Мне кажется, я боюсь предательства больше, чем самого ареста, — улыбнулся Музафер. — Ненависть поддержит меня в тюрьме, но сложно смириться с мыслью, что тот, кому ты верил, кого называл товарищем, продал тебя.

— Там, где я рос, все друг друга закладывали. Если рядом не было предателя, это даже казалось странным. Но сейчас нам остается только ждать. Чему быть, того не миновать, вот и все.

— Может, и не все, — покачал головой Музафер.

— А что еще?

— Надеюсь, товар привезет надежный человек.

Полицейские, как правило, не сомневаются в том, что люди вокруг — не только обычные граждане, но и федеральные агенты, и военные — считают, что они некомпетентны и коррумпированы: эдакие толстокожие свиньи, способные на все — избить обвиняемого, получить взятку. Подобная психология — «мы и они» — свойственна неграм, уверенным, что белый человек никогда не поймет, что такое душа черного человека. Так и полицейские чувствуют себя в чем-то изгоями, можно сказать, обвиняемыми, которым поручено защищать закон.

Стенли Мудроу давным-давно свыкся с такими настроениями. Каждый раз, когда ему приходилось работать с федеральными агентами, он уже заранее ждал унижений. Хотя вызов в штаб-квартиру ФБР для встречи с федеральным агентом Леонорой Хиггинс он принял совершенно спокойно. Манхэттенское отделение находилось на Федеральной площади, всего в двух милях от седьмого участка, где он служил, но, очевидно, заявление Мудроу о вероятной причастности террористов к данному преступлению прошло через множество чиновничьих рук, пока не легло на стол Леоноры Хиггинс, одной из двух женщин — федеральных агентов в городе Нью-Йорке, обстоятельство, которое было оскорбительным для Мудроу, и он не ожидал от мисс Хиггинс ничего, кроме лекции об ограничении полномочий нью-йоркского городского полицейского управления.

В восемь тридцать утра он отправился в Форест-Хиллз, в Куинс. Шел проливной дождь. Усталые «дворники» лениво размазывали грязь по стеклу машины, и Мудроу приходилось постоянно косить в сторону, чтобы разглядеть дорогу через этот крохотный кусочек стекла — прямо под зеркалом заднего вида, — который оставался чистым. Но сержант не позволял себе злиться. Еще повезло, думал он, что ему не достался этот «фейрмаунт» — вторая машина управления в дождливую погоду вообще не заводилась.

Он ехал в самый час пик, направляясь в Куинс через Вильямсбургский мост. Вся автострада Бруклин — Куинс была забита грузовиками и легковушками. Мудроу медленно продвигался в правом ряду. Он коротал время, сочиняя непристойные стишки на мелодию Мерла Хаггарта «Неужели все хорошее прошло», когда вдруг радио затрещало, и он услышал требовательные вызовы диспетчера, обращенные к дорожным полицейским. Пробка у соединения автострад Бруклин — Куинс и Лонг-Айленд вернула его к реальности. Он увидел сигнальные огни аварийно-спасательной машины, быстро свернул на обочину и стал объезжать возникший перед ним затор. Через двести ярдов патрульный полицейский, узнав машину без номеров, помахал Мудроу, чтобы тот скорее проезжал. «Тойоту», которая попыталась проскользнуть за ним, остановили, и сержант увидел в зеркало, как ее владелец опускает оконное стекло, чтобы во всю глотку обличить беззаконие. Ситуация позабавила сержанта.

Штаб-квартира ФБР располагалась в старом здании на бульваре Куинс. Вестибюль был переполнен, в лифте бюрократы в обязательных костюмах с галстуками старались держаться подальше от Мудроу. Он отнесся к этому спокойно, почти весело. Даже тридцатиминутное ожидание и не очень любезная секретарша не смогли испортить ему настроение. Был, однако, момент, когда ему все-таки не удалось сдержаться: войдя в кабинет, он увидел, что Леонора Хиггинс не просто женщина, а женщина с шоколадным цветом кожи. Он стоял, заполняя своим телом дверной проем, и чувствовал, как кровь приливает к лицу, — ощущение унизительной нелепости ситуации уже переполняло его, и он разразился тем оглушительно громким хохотом, который был оскорбительнее самого откровенного жеста.

К своей чести, агент Леонора Хиггинс отнеслась к этому весьма хладнокровно. Она продолжала стоять с каменным выражением лица, но при этом щеки ее пылали. Чем громче он хохотал, тем ярче проступал румянец у нее на щеках. Это было единственное, что она могла себе позволить. Такая манера выработалась у, Леоноры за многие годы унижений, и она неизменно ее придерживалась.

Так и сейчас. Она молча осмотрела Мудроу с головы до ног, задержав взгляд на помятом пиджаке и пятнах на галстуке. Сама она была одета в дорогой и строгий костюм, тщательно отутюженный. Но это, конечно, к делу не относилось. Она знала точно: как бы она себя ни вела, что бы ни сделала, ей никогда не заслужить уважения другого мира, мира Мудроу.

А к своим тридцати трем годам Леонора Хиггинс достигла многого. Она родилась в семье продавщицы и наркомана и видела жизнь с разных сторон: видела мать, каждое утро уходившую на работу, и отца, который шарил по комнатам в поисках денег или сидел в углу в наркотическом трансе. Окончив школу, Леонора решила пойти в армию при условии, что получит возможность учиться на медицинских курсах. Армия сдержала слово, и, прежде чем отправиться во Вьетнам, она шесть месяцев занималась военной медициной.

30 января 1968 года, в день начала большой наступательной операции, Леонора Хиггинс находилась в госпитале Фу-Бай, в десяти милях юго-восточнее города Ху. Всю неделю она работала, раненые поступали с утра и до ночи непрерывно. В ее памяти навсегда остались — казалось, это был нескончаемый поток — стонущие парни, чьи крики заглушал стрекот вертолетов и резкие, часто бесполезные приказы хирургов. К концу недели, когда сил у нее уже просто не было, на госпиталь напали вьетнамцы. Раненые солдаты нашли в себе силы подняться с коек, чтобы принять бой. В отчаянии и страхе Леонора бросила бинты и тоже схватила автомат. Их атаковала не регулярная армия, а местный партизанский отряд, состоявший из пятнадцати человек, которые шли в открытую атаку, так что винтовки сверкали на солнце. Леонора взяла одного на прицел, и тут же черные точки одна за другой появились на его груди. Вьетнамец удивленно вскинул брови, глаза его закатились, и он упал. Леонора видела, как жизнь уходит из него, видела так же отчетливо, как и его тело, лежавшее теперь в пыли. В ту минуту она почему-то успокоилась и даже похвалила себя за хладнокровие, а затем отправилась на поиски другого желтолицего. Потом, когда все это осталось позади, она почувствовала себя так, словно потеряла что-то хрупкое и очень для себя дорогое, словно шла и на ходу обронила цветок, который как-то сразу увял, сморщился.

После войны она поступила в университет Южной Каролины. Она была счастлива оттого, что образование получила бесплатно, а руководство университета было довольно в свою очередь тоже — вот такая у них замечательная студентка, темнокожая, с общим вступительным баллом три и семь десятых.

Леонора открыла в себе природную способность запоминать текст почти сразу после того, как прочитывала. Она набрала шестьсот семьдесят пять баллов из семисот на экзамене по юриспруденции и перешла в Стэнфордский университет на юридический факультет, где ее способности раскрылись по-настоящему. Так что после того, как она закончила курс, ее приглашали к себе на работу десятки корпораций, включая ФБР. Особенно усердствовал чикагский Банк Консолидации, известный своей расистской и антифеминистской политикой. Там Леоноре предложили сразу большую зарплату, перспективу быстрого роста и кабинет в бежевых коврах.

Леонора, однако, выбрала ФБР — ее привлекала сама работа, но еще и право носить оружие, которое предоставляло это учреждение, а ни одна корпорация такого предложить не могла. Ей обещали место в отделе борьбы с терроризмом, и слово сдержали: после утомительного собеседования ее направили в отдел, где ее шефом стал агент Джордж Бредли, занимавшийся контрразведкой. Вдвоем они возглавили работу, направленную на сбор информации об индийцах, пакистанцах, арабах и турках, наводнивших Штаты, — это были сотни тысяч людей буквально.

Информация Мудроу могла стать неким звеном в той логической цепи, которая уже выстраивалась, и Леонора готова была доказать это, даже если бы ей пришлось ждать час, пока он замолчит.

Замолк он гораздо раньше. Дверь открылась, и вошел мужчина средних лет. Это был агент Джордж Бредли, одетый, как это у них принято, в неброский серый костюм-тройку.

— Не люблю, когда детектив склонен к полноте, — сказал он Леоноре, открыто иронизируя.

— Это ты о чем? — Мудроу протестовал. — Да у меня ни жиринки.

Бредли презрительно улыбнулся.

— Значит, ты специально покупаешь одежду на три размера больше? — Он показал на торчащий из-за пояса край рубашки. — Леонора, надо что-то предпринять. — Он подошел к книжному шкафу и вынул баллончик с дезодорантом. — Только половинку, не больше. Боже, еще и на жертвы приходится идти.

Тут Мудроу широко улыбнулся.

— Только брызни на меня этой дрянью, и я пожертвую твоей правой рукой. — Он шагнул вперед, но Леонора встала между ними, в знак миролюбия положив ладонь на грудь Мудроу.

— Сержант, — сказала она, — почему бы вам не присесть? Через минуту мы приступим к делу. Прошу прощения, что заставила вас ждать. — Она повернулась к Бредли. — Джордж, позволь мне поработать с сержантом Мудроу. Если будет что-то важное, ты всегда найдешь его в… Какой номер участка?

— Седьмой, — буркнул Мудроу.

— Да, в седьмом участке.

Агент Бредли не сразу отвел взгляд от Мудроу, потом согласился.

— Ладно… — и махнул рукой в сторону сержанта. — Пока, Стенли.

Бредли вернулся в кабинет, закрыл за собой дверь и включил свет.

Подойдя к столу, он быстро достал из ящика диктофон, поставил его рядом с переговорным устройством и включил оба сразу.

Мудроу тем временем уселся и терпеливо ждал, пока Хиггинс перестанет рыться в бумагах.

— Надеюсь, вы не будете возражать, если я запишу нашу беседу на пленку? Таковы правила.

— В этом нет необходимости, — ответил Мудроу. — Вам надо научиться делать записи. С пленкой много мороки. Что, если мы час проговорим? Сколько раз вы сможете ее прослушать? Вам нужно развивать интуицию, чутье. Как у паука.

Он развалился на стуле и вытянул ноги. Утро почти закончилось, а он все еще пребывал в отличном расположении духа, несмотря на инцидент. В какое-то мгновение он понял, что причина его душевного комфорта, как ни странно, Рита Меленжик.

— Понимаю, — сказала Леонора. Она села за стол и раскрыла коричневую папку с делом. — Как у паука. Одну минуту, пожалуйста.

Она стала просматривать материалы. Мудроу молча наблюдал за этим процессом, пытаясь понять, с кем он, собственно, имеет дело. Он рассматривал пристально, чуть ли не в упор гладкие руки, длинные ухоженные ноги. Она, казалось, не замечала его вовсе, и Мудроу, почувствовав, что с гипнозом ничего не получается, расстался с этой затеей так же легко, как с двумя долларами чаевых в баре. В конце концов, решил Стенли, она такой же детектив. Леонора положила раскрытую папку на стол.

— Что вы думаете на этот счет? — поинтересовался Мудроу.

— Думаю, что мы имеем дело с обычным уголовным преступлением.

Мудроу достал из кармана несколько исписанных листков бумаги и положил их перед ней.

— Теперь познакомьтесь с этим. — Он помолчал, глядя ей в глаза. — Понимаете, я ведь не федеральный агент и ничего не знаю об этих арабах. Но я знаю свой седьмой участок и все, что там происходит. Я провел там двадцать три года, почти полжизни. Бывало, что я не ночевал дома по несколько суток подряд. Я оставался с людьми, в их семьях. Я знаю всех хороших ребят и всех плохих. Если на моем участке что-то произойдет, мне всегда подскажут, где копать. Но вот Рональд Чедвик… Я не могу этого объяснить. Не сомневаюсь, что его подставил парнишка по имени Энрике Энтадос, но Энтадос исчез. И теперь…

Леонора перебила его, взяв ручку:

— Расскажите мне об Энтадосе.

— Все здесь, перед вами. Пуэрториканец. Любит мать. На работу к Чедвику его устроил родственник, Пако Бакили. Бакили у меня в кармане. По его словам, Энрике был мальчиком на побегушках, ему просто позволяли бывать в доме. Но чтобы он мог пронести в дом, гранату… Это исключается.

— Но он же знал все, сержант. Он мог запросто спрятаться наверху.

— Тогда где он теперь? — Мудроу вынул пачку сигарет и смял ее. Так всегда было с федеральными агентами: когда все записано и сфотографировано, игра для них становится неинтересной. — Вы считаете, что парнишка из гетто мог смыться в Рио со всеми деньгами? Что ему там делать? Единственные гостиницы, известные ему, — это клоповники на Стентон-стрит. Рис и бобы, Хиггинс, — все, что он знает.

И если бы он прятался здесь, по своим углам, я бы давно об этом знал. Это вовсе не обобщение. Вот если бы это был такой парень, как сам Чедвик… Тот объявился бы в Лос-Анджелесе с набитым кошельком и жил бы припеваючи лет десять. Но только не Энрике. — Мудроу поднялся и принялся ходить по кабинету. Хиггинс сидела как завороженная. — Это как ваша пленка. Если вы делаете записи сами, вы выделяете наиболее важное. Так вы тренируете свое чутье. Если вам лгут, то очень скоро вы начинаете понимать, что что-то не так. Послушайте, сколько вам лет? Двадцать четыре? Двадцать пять?

Впервые за время разговора Леонора улыбнулась. Что это, комплимент?

— Я вас не понимаю.

— Энрике Энтадос убит, но я не могу найти его тело, чтобы доказать это. Кто-то использовал его и выбросил. И вряд ли этот «кто-то» — крупный продавец наркотиков. Черт, вся округа уже взбудоражена.

— Наверное, можно предположить, что убийца имел на Чедвика зуб. Так? Может, это просто месть?

— Тогда где он? Если здешние парни мстят, они на этом не успокаиваются. Вы не понимаете? Если бы убийца был из местных, его бы давно сдали. Здесь работал профессионал. И такой профессионал, что меня это просто пугает. Подумайте еще вот над чем. — Он наклонился к столу и накрыл ладонью ее руку. — Этот парень из тех ребят, которые не могут остановиться, если им дать пострелять. Смотрите. Он убил Чедвика и телохранителя. Он взял деньги. Никто ничего не слышал. Почему он не скрылся сразу? Между ним и свободой никаких препятствий, но он из кожи вон лезет, чтобы убить двух охранников, которые сидят двумя этажами ниже. У вас же там, в деле, есть фотографии. Он их на куски порвал. Вы понимаете, о чем теперь я говорю? Все стены были заляпаны. Если этот малый решит поработать на площади Таймс, весь Нью-Йорк будет усеян трупами.

Леонора высвободила руку в непреодолимом желании вытереть ее о край юбки.

— Я вас поняла, сержант, и мне не хотелось бы, чтобы вы думали, что мы ничего не предпринимаем по этому делу.

— А теперь вы скажете «но», — подсказал Мудроу.

— Именно так. После подробного изучения остается единственная необычная деталь — советская граната. Но объясняется ее появление довольно легко. Агент Бредли и я связались по этому поводу с генералом Джорджем Мартином из министерства обороны. Мы хотели знать, есть ли какая-либо информация о контрабандном ввозе оружия из Вьетнама. Я думаю, вы помните, армия Северного Вьетнама снабжалась исключительно советским оружием, и, естественно, солдаты везли домой трофеи. Джордж Мартин сказал нам, что тысячи гранат, автоматов Калашникова, даже ракет были конфискованы у наших солдат за время войны. Не забывайте, что на войне побывали сотни тысяч военнослужащих, личный состав обновлялся ежегодно. Такова статистика. По мнению генерала, которое он не хотел бы обнародовать, в лучшем случае была конфискована десятая часть того, что шло через границу. Помните, шесть месяцев назад некий техасец ворвался в кафе с целой связкой гранат на шее. Он даже не был во Вьетнаме, он взял гранаты у армейского друга своего сына.

Даже предположив, что нападение на Рональда Чедвика было совершено посторонними, что Энтадоса использовали и убили, вы исключаете возможность того, что это просто вор, достаточно умный, чтобы безупречно действовать на чужой территории. Почему вы отметаете такую версию вообще? Я знаю, что вам будет обидно это услышать, но девяносто процентов убийств на почве наркотиков остаются нераскрытыми, и все они наводят ужас.

Итак, что мы имеем? Использование ручной гранаты — это, безусловно, единственное нарушение федерального законодательства, и мы уверены, что вы — тот самый человек, который сможет закрыть дело Чедвика, если только его можно закрыть. Понятно? — Она встала и придвинула свой стул к столу. Официальная беседа закончилась.

Мудроу протянул ей руку. Он заметил, что ее ладонь утонула в его собственной.

— Капитан говорит то же самое. Он также считает, что дело пустое. Ну, что тут скажешь… Я написал отчет. Думаю, что у вас полно работы — пленку надо прослушать и все такое. Теперь капитану Эпштейну будет много легче. Я полагаю, он оставит все, как есть. Хочу сказать, что, если уж ФБР спокойно, нам и подавно не о чем волноваться. Приятно было поболтать с вами. — Мудроу перегнулся через стол и наклонился к переговорному устройству. — И с тобой тоже, придурок.

Завод прохладительных напитков «Меледи», построенный в 1924 году, был давно заброшен: здание стояло на небольшом холме напротив школы графини Мур на Стейтен-Айленд. Сооружение было как бельмо на глазах местных жителей, комиссия по благоустройству города уже несколько раз принимала решение о его сносе, но денег на это никак не находилось. Завод стоял на Меледи-роуд, соединяющей Мерилл-авеню и Ричмонд-авеню. Со второго этажа открывался отличный вид на новый жилой район. Семейные домики появились тут всего три года назад, и дух новоселья чувствовался повсюду. Деревья были еще саженцами, аккуратно подстриженным аллеям еще только предстояло дотянуться до окон. Для воров это место считалось неподходящим: там было негде укрыться, но что такое кража на фоне убийства?

Ночью, когда Эффи Блум вела фургон по Меледи-стрит, все жители спокойно спали, приготовившись ждать годы, пока их район примет обжитой вид. Никто не видел, как она проехала по пустынному кварталу, никто не видел, как она остановилась у заброшенного завода. Эффи обернулась к сидящему сзади Катаносу.

— Удачи, — прошептала она, а он улыбнулся в ответ и выскользнул через заднюю дверь. В темноте он двигался уверенно, направляясь прямо во двор, ко входу в здание. Отогнув уже помятый подростками стальной лист обивки, он шагнул вперед.

Внутри завод представлял собой огромный зал высотой этажа в три, где находились станки. На бесконечной ленте конвейера все еще стояли пустые бутылки и валялись пробки. Остальное оборудование давно уже продали за долги, пол был усыпан битым стеклом. Джонни шел по нему совершенно беззвучно, раздвигая осколки носком ботинка. Он подумал, что, если кому и вздумается войти сюда вслед за ним, преимущество теперь у него: он услышит каждый шаг, а сам останется невидимкой. Грек шел медленно, держась рукой за стену, то и дело останавливаясь, чтобы прислушаться. Шагов через пятнадцать он услышал голоса со стороны лестницы и едва успел прижаться к стене, прежде чем перед ним пролетела зажженная спичка.

— Эй, закурим? — Голос был хриплым, глухим и принадлежал наверняка наркоману.

— Не хочу, я крутой.

— Чего? Крутой? Ты псих, а не крутой. — Затем послышался громкий, с хрипотцой смех. — Эй, да он спит. Эй, Джокамо, ты что, спишь? — Наступила тишина, которую вскоре нарушил звучный храп. — Совсем сдурел, спать тут улегся. Черт, у нас в кармане четыре-пять тыщ… Слышишь? Тыщ. Только за то, чтобы сидеть тут и ждать.

Джонни получил четкую и ясную инструкцию отложить операцию в случае непредвиденных обстоятельств. Музафер прочитал ему длинную лекцию о вреде импровизации.

— Изменение плана, — говорил он, — всегда является причиной действий, последствия которых невозможно предугадать. Истинный революционер должен отложить выполнение задания, потому что понимает, что победа все равно неизбежна, а удовлетворение собственных амбиций не идет на пользу общему делу. Все американцы хотят быть ковбоями, размахивают своим револьвером и забывают, что перед ними механическое чудовище с лазерным оружием, и, если неадекватно оценить его силу, оно раздавит вас, хотя бы для того, чтобы отметить это обстоятельство в своем отчете.

Уже через десять секунд Джонни смог опровергнуть все аргументы Музафера. Услышав голоса, он почувствовал, как кровь приливает к голове. Он осторожно наклонился и достал из футляра, прикрепленного ремнями к икрам, длинный охотничий нож. Джонни знал наркоманов Нижнего Ист-Сайда. Они могли очнуться, несколько минут покричать, а затем снова впадали в транс. Эти двое были для него пузатыми морскими свинками, брошенными в клетку к голодному удаву.

Джонни бесшумно приблизился к двум спящим бродягам. Подойдя к ним вплотную, он остановился и со всего размаху молниеносно вонзил клинок одному из них прямо в лицо. Ему было немного досадно — он не видел в темноте глаза жертвы. Затем Джонни снова ударил его ножом, на этот раз по горлу, вспоров артерии. Он почувствовал удовлетворение от хлынувшей на пол крови.

— Что ты там возишься?

Первый удар Джонни машинально нанес ногой. Наркомана шарахнуло головой о стену так, что он уже не почувствовал тяжести навалившегося на него грека, который перерезал ему горло от уха до уха. Джонни несколько раз повернул нож в ране. Он был счастлив. А ночь еще только начиналась.

Затем он снова принялся за дело, несколько охладив эмоции. Двигаясь на ощупь, оттащил тела под лестницу, вдохнув запах пыли и плесени. Покончив с этим, он начал медленно подниматься по лестнице на второй этаж. В начале коридора он остановился — пятнадцать шагов отделяли его от двери в кабинет. Джонни был спокоен, мышцы его расслабились. В детстве, которое прошло на улице, он одинаково боялся тюрьмы для малолетних и детского дома. Выжить — единственное, к чему он стремился.

Дверь легко отворилась, и Джонни, чьи глаза привыкли к кромешной тьме завода, комната показалась ярко освещенной. Он снял рюкзак, вынул одну за другой детали ружья и быстрым, привычным движением стал собирать оружие, то и дело останавливаясь и прислушиваясь к тишине. Только когда ружье было собрано и первый патрон заряжен, Джонни подошел к окну. Было уже половина четвертого утра. С этой минуты он приступил к наблюдению за маленьким домиком под номером восемнадцать на Джердайн-авеню, где проживала местная знаменитость.

Джеральд Гуттерман, трижды избиравшийся в конгресс, работал судьей в нью-йоркском гражданском суде. Нельзя сказать, чтобы он был известен своим вкладом в политику, хотя сам не сомневался в том, что посвятил всю жизнь служению своей стране и людям. Однако еще со студенческих лет Гуттерман прославился как ярый сионист. Сразу после окончания нью-йоркского университета он организовал фонд помощи Израилю и в годы работы в конгрессе в основном занимался проблемами своей исторической родины. Его имя украшало списки многих сионистских организаций, и если он не занимался реализацией облигаций израильских займов и не дискутировал с конгрессменами, то организовывал для еврейских подростков лагеря, которые назывались кибуцы. Работал он без устали. Свой утренний душ Гуттерман принимал в четыре часа утра, а в пять уже выходил из дома.

Так было и в это утро, когда Гуттерман, как обычно, был переполнен замыслами и планами, ничего не ведая о Джонни Катаносе, который приник к оптическому прицелу ночного видения, предварительно прикрутив глушитель к дулу.

В каждой операции самой любимой ее частью для Джонни было ожидание. Он знал, что само действие молниеносно, что оно закончится, не успев начаться, и ему тут же придется разбирать оружие и смываться. Но сейчас, не сводя глаз с окон дома, он мог позволить себе роскошь пофантазировать.

Он видел, как конгрессмен спускается с крыльца. Этот момент Джонни давно уже прокручивал в голове, как кинопленку, множество раз, пока не составил для себя точного, в деталях, представления о его лице, о его одежде… Он видел, как жена конгрессмена выходит следом за ним, кутаясь на утреннем холодке в халат, как она улыбается, обнимает мужа, ласково целует в губы. В это мгновение для Джеральда Гуттермана она также молода, как много лет назад, — с копной черных волос и упругой грудью, — а уже через секунду сам он мертв, и улыбку с лица его жены стирает пуля, пронзив тело мужа, забрызгав кровью ее платье.

Джонни Катанос снова и снова представлял себе все это, каждый раз меняя в своих фантазиях выражение ее лица: гнев, удивление, страх. Особенно страх. Он представляет, как она оглядывается, пытаясь понять, откуда прозвучал выстрел, как встречаются их глаза: серые — жены Гуттермана, и черные, как маслины, — Джонни Катаноса… Джонни Катанос вставляет патрон и тщательно прицеливается.

В четыре пятнадцать в одном из окон зажегся свет. Джонни сконцентрировал внимание на подъезде. В руках он держал винтовку 30-го калибра с оптическим прицелом, к тому же снабженную прибором ночного видения, способным увеличивать освещенность в сорок тысяч раз. Профессионал, обладающий таким снаряжением, может пристрелить комара на расстоянии в двести пятьдесят ярдов при свете одинокой звезды.

Но Джонни не был профессиональным стрелком, он был всего лишь способным любителем. Винтовка «стаер-манлихер» для него была слишком громоздкой, и выстрел оказался не очень точным. Джеральд Гуттерман вышел из дома в одиночестве, жена не целовала его на прощание, а крепко спала, приняв накануне вечером снотворное. Как потом выяснилось, единственным свидетелем начатой Музафером войны был Петер Ди Луира, двенадцатилетний разносчик газет. Он ехал на велосипеде, доставая из рюкзака очередной номер «Дейли ньюс», когда раздался выстрел. Пуля вошла судье в ключицу, отскочила, как бильярдный шар, от ребра, поднялась по трахее в голову и взорвалась с такой силой, что оба глаза судьи отлетели на морскую траву газона. Там они и лежали, как два изумруда, до тех пор пока часом позже не появился Моррис, кот Гуттермана, который нашел их и съел, не веря собственному счастью.

Все знают — рабочие дни бывают тяжелыми и легкими. Понятно, что все они не слишком веселы, но хорошо уже хотя бы то, что день быстро проходит. Бывают дни, когда на душе гадко так, что нужна хорошая доза виски, чтобы чуточку успокоиться.

Пятница двадцать третьего марта для Риты Меленжик, можно точно сказать, была из этой самой категории. В девять пятнадцать ее разбудил менеджер, она выползла из постели, не стала сопротивляться реальности, отраженной в зеркале, и в одиннадцать вошла в кафе, несмотря на то что накануне работала до двух ночи.

Сначала все шло гладко, но где-то час с небольшим спустя она столкнулась с посетителем, который так энергично жестикулировал, что опрокинул на нее поднос, уставленный пивом. Двадцать минут ей понадобилось, чтобы привести в порядок свои черные брюки — такие были положены всем официанткам, — но трусы остались влажными, а запах пива неистребимым.

Начавшийся вскоре дождь загнал в бар парней-строителей, шестерых украинцев, и тут началось. После бесконечных приставаний Рита не выдержала и решила просто не подходить к их столу. Тем временем один из них пересел за свободный стол, сделав вид, что разругался со своими приятелями, и, когда Рита проходила мимо с подносом пива и бутербродов, что есть силы оттянул ее по ягодице. Остальные сочли это чрезвычайно веселым, но тут Рита не выдержала и ударила обидчика по голове бутылкой кетчупа, отчего тот упал на пол, потеряв сознание. Его дружки вскочили, чтобы немедленно ответить, но тут их в свою очередь окружили полицейские — правда, на этот раз они были без формы, — которые знали о Рите и Мудроу. Им нетрудно было представить, как отреагирует сержант, если узнает, что у них на глазах пятеро пьяных украинцев куражились над его женщиной. Украинцы, только-только расставшись со своей тоталитарной отчизной, не стали искать справедливости. Они подхватили раненого приятеля и поторопились исчезнуть.

Однако владелец бара, Рамон Иглесиа, не стал вникать в ситуацию и заявил, что щипки и похлопывания по определенной части тела, в общем-то, входят в обязанности официантки, и не то чтобы эти знаки внимания следует приветствовать, но так вести себя с клиентами, особенно если клиенты еще в состоянии заказывать спиртное, не годится. Рита не очень-то помогла себе, обозвав Рамона мешком с дерьмом, и впервые за все годы работы услышала, что уволена.

Шел мелкий весенний дождик, и на улице ее настроение еще больше испортилось, когда она вспомнила о Стенли Мудроу, ожидавшем ее дома. Рита шла по Первой авеню, даже не пытаясь уклоняться от встречных пьянчуг. Она просто отталкивала их плечом, все время думая о Мудроу, представляя, как он сидит сейчас на кухне в одних трусах, а может, что еще хуже, в ожидании обеда разбирает пистолет, разбросав по своему обыкновению детали по всему столу. Эта его манера всегда бесила Риту, и к тому времени, когда она подошла к дому, она была готова раздавить бабочку, если бы та попалась на ее пути. И неудивительно, что, увидев обыкновенно одетого Мудроу, сидевшего за столом с бумагой и ручкой, она не смогла сдержаться:

— Какого черта ты там делаешь?

Мудроу обернулся с необычайно серьезным видом.

— Я пишу письмо.

— Письмо? Кому ты можешь писать письма?

— Энн Лендерс.

— Энн Лендерс. — Она чуть не улыбнулась. — Шутишь? Перестань, я не в настроении.

Мудроу пристально смотрел ей в глаза, лицо его почти вытянулось от сосредоточенности.

— Я не шучу. Я пишу ей раз в месяц. Раньше я писал «Дорогой Эбби», но пришлось бросить — она слишком консервативна.

Рита молчала. Она не сомневалась, что Мудроу разыгрывает ее, и снова повысила голос:

— Зачем это ты пишешь Энн Лендерс?

Он улыбнулся, обнажив мелкие ровные зубы.

— Послушай, у меня бывают свои сложности. Ты что, думаешь, я просто здоровый безмозглый коп? Так вот что я тебе скажу, Рита: мы живем в Америке, а в Америке каждый может писать письма кому захочет. Кому захочет, тому и пишет.

Вздохнув, она пересела за противоположный край стола.

— Ладно, сдаюсь. Читай.

— «Дорогая Энн. Я женат уже двадцать три года, и одному Богу известно, как сильно я люблю свою жену. Но теперь в моей жизни произошли ужасные перемены, потому что моя жена недавно заявила, что наша интимная жизнь ее уже не удовлетворяет. После того как она родила шестерых, у нее все так растянулось, что она больше ничего не чувствует. Можете представить мое удивление — а меня всегда устраивал секс с моей женой, — когда она попросила меня заняться с ней анальным сексом, чтобы она опять наконец что-то ощутила. Теперь я не знаю, что мне делать. Я, как мог, уклонялся от этого, потому что, по правде говоря, много лет назад дал торжественную клятву своему члену. Я сказал: „Дружок, пока в мире есть женщины, я не допущу, чтобы ты попросту возился в дерьме“. Вы знаете, что клятва дается раз в жизни, и не пристало мужчине нарушать ее только потому, что его жена повернулась к нему задом. Я был бы признателен за Ваш Добрый совет. Я очень люблю свою жену, но сейчас я в ПОЛНОМ ОТЧАЯНИИ».

Дело об убийстве Джеральда Гуттермана поручили агентам Хиггинс и Бредли. Работали они, не связываясь с полицией, автономно: собирали и анализировали улики, но, кроме того, изучали все дела, связанные с деятельностью террористов в Нью-Йорке, и в отличие от копов имели доступ ко всем закрытым архивам, включая досье с фотографиями на всех внедренных информаторов. Существовало несколько террористических групп, которые вели разного типа подрывную деятельность: «Омега-7», ООП, теперь еще и «Американская красная армия».

Бредли и Хиггинс были своего рода связующим звеном между всеми подпольными организациями и обязаны были докладывать об их деятельности. На этот раз рядовой доклад вылился в изнурительный трехчасовой допрос с изучением всех полученных улик и экспертизы патологоанатомов. Поиски обычно принятым в таких случаях методом — сбор данных через информаторов — оказались безрезультатными. «Американская красная армия» выглядела неуязвимой.

— Это похоже на случайное убийство, — сказала Леонора, когда они выходили на улицу. — Немотивированное убийство. Во всяком случае, связи между убийцей и жертвой мы не обнаруживаем.

— Плохое дело, — заметил Бредли. — Ведь если даже Хиллсайд Стренглер или Сын Сэма чисто сработают, нам будет не за что зацепиться. А такие убийцы — всего лишь любители. В то время как Музафер — профессионал, за ним многолетний опыт, и, насколько нам известно, тюрьму ему удалось миновать. До него нам не дотянуться. Конечно, можно предположить, что он снова выйдет на контакт с какими-то иностранцами, что ему могут дополнительно понадобиться оружие и деньги, да в конце концов просто захочется похвастаться успехами перед соратниками…

— Возможно. Но если это произойдет, то не сейчас. Если это действительно дело рук Музафера, то с тем оружием, которым он обладает, можно устроить настоящий фейерверк.

Бредли пожал плечами.

— Это все, конечно, так, но нам приходится работать с тем, с чем приходится. Мы же не можем прочесать каждую улицу. Кто нам даст людей?

Они вошли в ресторан на Куинс-бульваре, сели в углу и заказали бутерброды, жареную картошку и газировку.

Официант внимательно записывал.

— Жареную картошку? — переспросил он, переводя взгляд с Леоноры на Бредли.

Джордж, раздраженный тем, что его отвлекли от размышлений, съязвил:

— А что, с картошкой проблемы?

— Случается.

Леонора фыркнула:

— Какие, например?

— Дело в том, что для фритюра мы используем замороженный картофель. — Официант поднял палец. — А салат делаем из свежего картофеля. Вы не представляете, как это вкусно.

— Нам жареную, — весело сказала Леонора.

— Жареную, — подтвердил Бредли.

Официант удалился, и агенты вернулись к разговору.

— Нам остаются две вещи, — продолжал Джордж. — Первое — достать фотографии Музафера. Те, что у нас есть, наверняка устарели, даже если с его физиономией ничего не случилось. Мы разошлем их по полицейским участкам и будем надеяться на лучшее. Кроме того, стоит прижать парикмахера, который доставил им кубинское оружие. Как там его — Родригес? Нет, Рамирес. Даже если он ничего не знает, пусть поработает на нас. Есть вероятность, что они еще раз обратятся к нему, если Музаферу снова понадобится оружие.

— Ты хочешь сказать, после того как он израсходует все, что у него есть сейчас? Мы к тому времени будем разыскивать машины, угнанные в Индиане.

Официант вернулся и расставил тарелки. Колбаса на бутербродах была явно не первой свежести, с куска хлеба свисал какой-то жир, все это было заметно невооруженным глазом, но агенты воздержались от претензий. Они молча ждали, пока официант удалится.

— И вот еще что, — сказал Бредли, — кажется, пора опять повидаться с тем сержантом — Мудроу.

Леонора нахмурилась.

— Я хотела бы обойтись без этого свидания. Разве капитан не свяжется с нами, если они там что-то разузнают?

— Допускаю, что он знает больше, чем говорит капитану.

— Это не значит, что он расколется у нас.

Бредли вздохнул, потирая глаза.

— Я понимаю, что это бессмысленно, но я просто не знаю, что мы еще можем сейчас сделать.

В пятидесятых годах бруклинский район Вильямсбург был со всех сторон окружен другим, не менее нищим районом Бедфорд-Стейвезант, населенным неграми. Именно здесь, на Флашинг-авеню, где проходила граница между двумя районами, уличные банды собирались, чтобы совершить ритуал посвящения мальчика в мужчину. Тогда у них еще не было огнестрельного оружия, пользовались в основном бейсбольными битами, цепями и ножами. В ходу были радиоантенны — их скалывали с машин одним ударом, — которые пронзительно визжали, впиваясь в тело противника. В ночной темноте антенны были абсолютно не видны.

На западе и востоке Вильямсбурга издавна теснились крупные и небольшие предприятия. На этих заводах, заводиках, в мастерских работало большинство жителей Вильямсбурга. Но после войны около пятидесяти заводов закрылось, и в районе остались только гаражи и складские помещения, которые не отапливались зимой, не вентилировались летом, так что ни о каком местном профсоюзе и речи быть не могло.

Бруклинский Гринпойнт расположен севернее Вильямсбурга. Это рабочий квартал, где жили главным образом итальянцы и поляки, но в шестидесятых годах там появились первые пуэрториканцы, которые постепенно заняли весь район от Ист-Ривер до бульвара Мак-Гиннес. Без крови тут не обошлось: коренное население встревожило появление новых соседей, и, чтобы оградить своих жен и детей от латинос, людям случалось пускать в ход оружие.

Но у пуэрториканцев не было иного выбора. В Вильямсбург им пришлось переселиться под давлением другой этнической группы. Евреи-хасиды, которыми руководил раввин Шонберг, начали переезжать в Штаты вскоре после войны. Сначала они поселились в Нижнем Ист-Сайде на Манхэттене, где их поддержали соплеменники, уже давно там осевшие. Но Нижний Ист-Сайд в то время был заселен довольно плотно, хотя квартплата от этого не снижалась, а работу пойди поищи. К тому же большинство осевших там евреев открыто нарушали Закон Моисеев. Они не отказывались от свинины, а их дети общались с детьми неверных. Раввин видел таких евреев в Европе. Нового в этом не было ничего. Он решил, что еще одно переселение его народ переживет, и возглавил поход длиной в две мили через Вильямсбургский мост в Бруклин, в район, где никогда не было ни одного еврея.

Выглядели они странно, эти хасиды. Одевались в черные костюмы, болтавшиеся на них, и белые рубашки без галстуков. Казалось, что свои черные пальто они носят, не снимая, зимой и летом. Длинные неопрятные бороды с пейсами — впечатление, что они явились из вечности, независимо от намерения владельцев, — придавали им высокомерный вид, оскорблявший местных жителей. Хасиды учились в своих школах, ходили в свои магазины, покупали исключительно кошерные продукты. Их женщины в день свадьбы брили головы, носили длинные платья и толстые чулки, воплощая собой асексуальность, что смертельно оскорбляло испанских девушек и их приятелей. Но было особенно возмутительно, что в районе, где с рабочими местами было довольно туго, они помогали друг другу в делах.

Понятно, что евреи сразу стали подвергаться обструкциям. Шпана из бруклинского гетто видела в них безоружных, а потому беззащитных жертв. Они не задумывались о том, что этим людям некуда уходить, что мир, в котором они жили раньше, сначала испепелил Гитлер, потом уничтожил Сталин, и единственное, что им оставалось, — умереть на улицах Бруклина. Будучи невеждами, местные бандиты не понимали и другого: эти люди пережили смерть своих близких, своих мужей и детей. Они видели, как вешают, расстреливают, забивают до смерти целыми семьями. На их глазах немецкие солдаты отправляли малышей в печь. Что им был теперь какой-то там хулиган?

Богатство пришло к ним быстро. Сначала они скупали мелкие склады и открывали на их месте мастерские — шили рубашки, вязали свитеры. Потом начали скупать дома улицами. Построили школы и синагоги, а для раввина — единственный на всю округу особняк. Дом окружали газон и белая стальная ограда, и для хасидов он был воплощением идеи оседлости. Раз уж им нельзя вернуться в Европу, если историческую родину не возродить, почему бы не способствовать идеям хасидов — и самим хасидам — в Вильямсбурге.

Двадцать лет не затухала здесь вражда, хотя проявлялось это, как правило, только на выборах. С точки зрения пуэрториканцев, у хасидов были две непростительные ошибки. Во-первых, они считали себя выше своих темнокожих соседей, а во-вторых, даже не пытались этого скрыть. Когда Рональд Чедвик начинал свою карьеру, Нью-Йорк уже тридцать лет пытался решить конфликт между этими этническими группами, но в моменты, когда оскорбления переходили в драку, городские власти ничего не могли сделать, кроме как развести противоборствующие стороны. Не сдавались только политики. В Вильямсбурге жили избиратели, черные избиратели, и с ними надо было считаться. Классическим примером и самой проблемы и ее решения стал проект жилого квартала Роберта Вагнера, где предполагалось построить около двухсот квартир за счет бюджетных средств. Такое произошло впервые за много лет, и борьба за возможность там поселиться началась еще до того, как со строительной площадки снесли старые постройки.

Главный аргумент был такой: что евреи богаты, все знают, а поскольку дома предназначены для бедных, евреев следует исключить из списка. В результате пришлось создать особую комиссию, призванную выяснить, кто бедный, а кто нет. Хасидская община в свою очередь возмущалась по поводу того, что теперь им придется жить бок о бок с латинос, с неверными. И городским властям пришлось чуть ли не всех полицейских евреев направить патрульными в квартал Вагнера.

Переговоры длились два года. Шли бесконечные собрания, на которых звучали самые разные доводы на испанском, на идише, на английском. Наконец пришли к решению, в котором никто никогда не сомневался: квартиры поделить поровну, так что на каждом этаже евреи должны жить в соседстве с пуэрториканцами, а то и с неграми. Политикам оставалось совершить дежурные визиты, приумножив свою популярность в районе, а также сфотографироваться для газет. Великое событие было назначено на десять часов утра в воскресенье первого апреля. На церемонии ожидались мэр, президент городского совета, глава округа, сенатор Герман Госалес и сам раввин Шонберг. Речи подготовили, журналистов пригласили и, чтобы никто не ушел раньше времени, объявили заранее о небольшом банкете в заключение торжества.

Естественно, история, связанная с кварталом Вагнера, вызвала огромный интерес прессы, и легко догадаться, что не осталась без внимания со стороны радикальных кругов «Американская красная армия». Другие, более многочисленные организации, как например, прокоммунистическая рабочая партия, направили своих представителей для участия в борьбе угнетенного меньшинства против еврейской общины. Музафер повел себя иначе, выбрав позицию в чем-то выжидательную. Масштабы сборища, которое ожидалось, вдохновляли заранее, и он уже позаботился о сюрпризе для присутствующих.

Работа началась с поездки в Нью-Джерси за оружием. Музафер возглавил экспедицию, взяв с собой Эффи Блум и Джонни Катаноса. Они приехали на автостоянку в Винс Ломбарди и, прождав три часа, нашли то, что искали. Джон Дэлки, водитель грузовика компании по продаже гальванизированных труб — а вмещает он двадцать две трубы размером полтора дюйма на двадцать футов, — вернулся в кабину после обеда и обнаружил там Эффи Блум в черных очках и взлохмаченном парике. С помощью кольта она заставила его сделать небольшой крюк к мосту Бэйонн, а когда он добрался до ближайшего телефона, Эффи бьгла уже в Бруклине. Она не привлекла к себе никакого внимания. Груз стоимостью двести пятьдесят долларов также не вызвал особого интереса со стороны полиции, хотя информация об угоне поступила вовремя и в течение суток номер машины фигурировал в полицейских сводках.

К тому времени грузовик был спрятан в бруклинском гараже, а номер заменен. Джейн Мэтьюс готовила бомбы сама, своими нежными ручками. Сначала трубы надо было забетонировать с концов, потом просверлить отверстия для подсоединения взрывателей и заложить взрывчатку. Провода Джейн подвела прямо в кабину водителя, где под сиденьем был спрятан часовой механизм. И наконец, сверху взрывчатку прикрывали гвозди — насыпалось фунтов тридцать. Так грузовик превращался в огромную противопехотную мину.

В восемь утра, за день до назначенной церемонии, Джонни Катанос отогнал грузовик в Бруклин. Была еврейская суббота, на улицах ни души. На углу Росс-стрит он выдернул из системы зажигания провод. Теперь мотор нельзя было завести. Джонни поворачивал ключ до тех пор, пока не посадил аккумулятор. Чертыхаясь, он прошел пешком четыре квартала к тому месту, где его ждала Тереза Авилес. Окрыленные успехом, они выехали на автостраду Бруклин — Куинс, а Вильямбург остался далеко позади.

Но радость их была преждевременной. К полуночи в Нью-Йорке пошел дождь, холодный, весенний дождь, напоминавший о прошедшей зиме. Ветер выворачивал наизнанку дешевые зонтики, и владельцы собак начинали ненавидеть своих питомцев за то, что приходилось тащиться с ними на прогулку. К утру все улицы города затопило, и после краткого совещания с участием всех заинтересованных сторон было решено перенести церемонию открытия на неделю позже, а новоселы могли начинать переезд.

В десять часов утра первого апреля бомба «Американской красной армии» — как и было намечено — взорвалась, разрушив дом номер 148 по Вит-авеню. Жертв было две. Патрульные Девид Штейн и Луис Хокберг приняли на себя всю мощь взрыва. Только и всего. После осмотра места происшествия у экспертов было впечатление; что какое-то чудовище провернуло полицейских через машину для уничтожения бумаг.

Дождь, так неожиданно начавшийся и расстроивший сюрприз, которой готовила «Американская красная армия» к церемонии открытия жилого комплекса Вагнера, продолжался все воскресенье. Низвергаемый небесами поток иссяк лишь к полудню понедельника. К тому времени все автострады Нью-Йорка, не говоря об окраинах, превратились в мутные реки.

В числе первых затопило федеральную автостраду. К девяти утра в воскресенье пролет над парком Карла Шульца залило водой на два с половиной дюйма, и дорога была закрыта с обеих концов. Затем прекратили действовать еще с полдюжины автомобильных трасс. Океан, затопивший город, кое-где доходил до самого дорожного полотна.

Утро понедельника для городских телефонных станций превратилось в кошмар. Все линии были забиты: люди звонили, чтобы известить о том, что они не могут попасть на работу вовремя. Некоторые решали добраться до Манхэттена на метро. Люди втискивались в вагоны, которые стояли на платформах с открытыми дверьми и не думали двигаться: пути также были залиты водой, как и все пространство наверху.

Большинство горожан добралось до службы не раньше полудня промокшими и злыми. Слава нью-йоркских жителей, известных легкостью, с которой они преодолевают все трудности, в тот день изрядно поблекла. Пока ньюйоркцы пытались наверстать упущенное время на своих рабочих местах, температура на улице начала падать. С десяти градусов тепла, когда все только начиналось, и почти что до нуля в понедельник вечером. На следующий день утром отметка на градусниках стояла уже ниже нуля, и все, что вчера было водой, превратилось в лед. Поезда метро еле тащились, и те, кто пробовал это удовольствие в понедельник, пересели за руль, а к ним присоединились другие, те, у кого в понедельник был выходной. Пробки в туннелях и на мостах возникли, когда не было еще и семи утра. К восьми движение застыло так же прочно, как лужи на улицах.

Даже в самом Манхэттене, где образовались ледяные дорожки — их так и не одолела колонна оранжевых машин с песком, все движение оказалось парализовано. На Пятой авеню, словно быки, окруженные сворой собак, вереницей стояли автобусы в оранжевом кольце такси. Их пассажиры ворчали, а сами таксисты следили за тем, как едва-едва крутятся счетчики, определяя на глазок, что квартал они проезжают со скоростью четырех красных светофоров. Разумеется, не смолкали гудки, несмотря на угрожающие жесты дорожного полицейского, который недвусмысленно размахивал квитанциями для штрафов.

Весну ньюйоркцы ждут едва ли не с рождественских праздников. В январе по всему северо-восточному побережью проносится холодный влажный воздух, заставляя тех, кто может себе это позволить, надевать длинные шубы и пуховые куртки. Среднестатистические граждане, то и дело посматривая на небо в ожидании тепла, обычно выбегают из офиса, чтобы схватить такси и поскорее доехать до дома. В марте они уже дрожат от нетерпения, а в апреле их души заполнены ожиданием тех нескольких дней, когда на улицах уже двадцать градусов тепла и которые можно считать границей между погодой необычайно холодной и по-настоящему жаркой. Обычно такие деньки редко наступают раньше конца апреля, но все равно глаза уже устремлены в небо, в надежде на лучшее. Правда, не узрев в небесах ничего обнадеживающего, горожане впрыгивают в такси, автобусы и метро, по-прежнему жалуясь: «Боже, какой холод».

Однако Стенли Мудроу и Рита Меленжик умудрялись не замечать погоды, хотя дорога из Атлантик-Сити до дома Риты занимала почти десять часов. Дороги заливало, видимость приближалась к нулю. Они немного пошутили по этому поводу, а потом Рита уснула, обхватив руками свою сумочку, набитую стодолларовыми купюрами. Когда Рита сползала к двери, Мудроу осторожно подтягивал ее к себе, пока ее голова не оказывалась у него на плече. Машина двигалась вперед хотя и медленно, но упрямо.

Рита проснулась в шесть утра, когда они подъезжали к Стейтен-Айленду. Решено было остановиться позавтракать. Сначала они молча смотрели друг на друга припухшими от усталости глазами, но потом кофе вернул их к жизни. В машине Рита даже умудрилась причесаться без зеркала. Она толкнула его локтем в бок:

— Скажи что-нибудь, извращенец.

— Я извращенец? Рита, я двадцать лет скрывал это. — Он ждал от нее ответной репризы, но понял, что она устала, и вдруг спросил: — Сколько тебе лет, Рита?

— Ты знаешь, сколько мне лет.

— Скажи.

Она пожала плечами.

— Сорок один.

— Интересно, — сказал Мудроу, не отрываясь от дороги. — Давай жить вместе.

Рита посмотрела на него широко раскрытыми глазами. Он усмехнулся, но головы не повернул.

— Мне тоже кажется, что это глупая затея, — сказал он наконец.

Наступила тишина. Так и должно быть, но Риту это испугало, и она нарушила молчание.

— Ну, а тебе сколько лет? — спросила она, погладив его по руке.

— Ты знаешь, сколько мне лет. — Стенли уже пожалел, что начал этот разговор. Он понимал, что должен был просить ее выйти за него замуж, признаваясь в чувствах, а не просто предлагать жить вместе.

— Тебе пятьдесят, — сказала она:

— Мы оба не годимся для свадьбы. Это глупо. Мы были бы похожи на старых клоунов.

Опять наступила тишина — слышен был только шорох шин по асфальту.

— А что, если я скажу, что люблю тебя, — произнес Мудроу.

Рита, лаская, прикусила его ухо.

— Мы с тобой слишком стары.

— Да, немолоды. Давай сделаем так, я привезу свои вещи, и мы попробуем пожить вместе пару недель.

— А что потом?

— Кто его знает. — Мудроу приглушил голос. — Может, махнем в Голландию. За тюльпанами.

— Скорее уж на Нептун, — сказала Рита. — За атмосферой.

Джонни Катанос вел фургон по бульвару Вернон в Куинсе, слушая Музафера, который зачитывал их последнее заявление для прессы. Это обращение, как и первое, писала Эффи, но Музафер читал так, словно это было его собственное сочинение, и теперь он ждал, что скажет Джонни.

— Отлично, — сказал грек, — ничего конкретного.

— Так и надо.

— Я знаю, но здесь еще и стиль отсутствует, этого добиться не так просто.

— В данном случае, уж если у нас ничего не вышло, это и есть то самое, что нужно.

Музафер до сих пор был огорчен неудачей в Вильямсбурге. Они могли, конечно, взорвать радиоуправляемое устройство, но тогда кому-то пришлось бы стоять недалеко от места взрыва. В таком небольшом районе, как Бруклин, это было бы слишком рискованно, а Музафер рисковать не хотел. Теперь он пожинал плоды своей осторожности. Он надеялся уничтожить половину нью-йоркских политиков, а убил двух никому не известных патрульных. Нью-Йорк не поставить на колени, отправив на тот свет пару полицейских в Бруклине. Казалось бы, теперь Джонни мог закиснуть и что-то такое придумать, чтобы действовать самому. Однако Джонни, который настаивал на использовании радиоуправляемой бомбы в работе и на том, что он лично приведет ее в действие, не закис и не разозлился. Теперь он знал, что в следующий раз, что бы они ни предприняли, он будет на месте и увидит все собственными глазами. И Музафер подготовится более тщательно. Он обязан добиться того, чтобы с «Американской красной армией» считались.

— Слушай, — сказал Джонни, положив руку Музаферу на плечо, — не вижу оснований для большого огорчения по поводу Вильямсбурга. Понятно, мы хотели наделать побольше шума, но не сомневайся, что в следующий раз все пройдет нормально.

— Да, — сказал Музафер рассеянно, — в следующий раз.

— Взрыв-то был мощнейший. Так что не будем огорчаться и преуменьшать результаты. Все случилось так, как и говорила Джейн. Дом в куски разнесло.

Джонни сжал плечо Музафера, вполне по-братски, но позволил себе погладить его по шее большим пальцем. Он заметил, что Музафер задрожал и прикоснулся рукой к этому месту.

— В общем, у меня есть идея.

— Скажи еще, грандиозная идея, — рассмеялся Музафер. — Надеюсь, это будет посерьезнее. Мы провели три крупные акции, а убили всего троих.

— Да нам еще повезло, что эти легавые оказались рядом с грузовиком в момент взрыва. Еще десять секунд, и нам пришлось бы довольствоваться грудой битого стекла с кирпичом вперемешку.

Они остановились на красный свет. Джонни потянулся, напрягая мускулы на руках, и подождал, пока Музафер на него посмотрит. Вся эта затея, эта сексуальная игра намеками — которые, как ему казалось, хотя он и не был уверен в этом, Музафер понимал — увлекала его не меньше, чем сами теракты. Это была своего рода премия за службу в «Красной армии».

Во время тренировок в Ливии он был очень занят, многое его интересовало, особенно все, что было связано со взрывчаткой скучать не приходилось. И только по приезде в Нью-Йорк, когда началась подготовка к операции, он понял, сколько времени в жизни террориста занимает ожидание. Музафер настоял на том, чтобы они вели абсолютно нормальную жизнь — уходили из дома каждое утро в одно и то же время, возвращались ранним вечером, смотрели телевизор. Им даже не разрешалось носить оружие.

Неудивительно, что Джонни, который понимал, что скука может быть такой же разрушительной, как и внутренние раздоры, решил проверить, насколько действенно его влияние на араба. Ведь если ему удастся обольстить Музафера, он сумеет контролировать всю деятельность «Армии», приобретая те полезные связи, которыми обладает Музафер. Он неожиданно вспомнил юность, которая прошла в Брукширском интернате для беспризорных детей, не совершавших преступлений столь серьезных, чтобы посадить их в настоящую тюрьму. Музафер постоянно возвращался к своему детству, к лагерям беженцев, к трудностям и лишениям, но Джонни знал, что, если бы Музафер оказался в таком месте, как Брукширский интернат, его заставили бы носить парик и красить губы, прежде чем пустить по кругу.

Каждый человек чего-то боится. Даже закаленные в боях военачальники — люди, постоянно посылающие других на смерть, видевшие изувеченные тела от бомб, руки и ноги, которые валяются рядом с туловищем, люди, пережившие все это и привыкшие обедать среди этой бойни, — они тоже боятся и прячут свой страх от боевых товарищей. Тот страх, который не может отвлечь их от мыслей о собственной смерти.

Стенли Мудроу не составлял исключения. Он тоже был уязвим, но, как ни странно, страх, который испытывал он, не имел ничего общего с опасностью работы в полиции. Он не боялся безумного убийцы, который идет прямо на него, размахивая ножом. Он не боялся черного борца за права негров, всаживающего пулю за пулей в его неподвижное тело. Даже пожары, внезапные и беспощадные, когда полицейские должны эвакуировать жильцов, — истинный кошмар для всякого, кто представляет, с какой скоростью распространяется огонь, — не пугали Мудроу. Он был на десятках пожаров, несколько раз получал ожоги, правда легкие, и без колебаний снова входил в горящий дом.

Нет, по счастью, его страхи не были связаны с его работой. Как и большинство из нас, Мудроу владел своими эмоциями. Однако случалось, что ему тоже приходилось с ними бороться, как и нам. Это бывало не часто. Например, когда приходилось заниматься вербовкой и ехать для этого в другой город. Дело было в том, что Мудроу ненавидел самолеты. Проблемы для него возникали не при посадке и не в воздухе. Самыми ужасными были последние секунды перед взлетом. Когда самолет медленно выкатывался на взлетную полосу, а моторы начинали оглушительно реветь, пот прошибал Стенли Мудроу, низвергаясь чуть ли не струями и оставляя огромные темные пятна на его коричневом пиджаке. Затем, когда самолет совершал рывок, сержант что есть сил хватался руками за подлокотники, пытаясь удержаться в кресле. Он знал, что это бесполезно и что, как только машина оторвется от земли, она накренится именно на тот бок, где сидит он, болтаясь в кресле, как игральная кость в руке игрока-недоумка. Так что час, который Мудроу проторчал в зале ожидания, был разминкой перед серьезной выпивкой на борту.

Полное отсутствие энтузиазма в сочетании со страшной головной болью — вот что такое был Мудроу, когда он предстал перед капитаном Джошуа Мак-Даугалом в управлении полиции города Бреттлборо. Капитан был лет пятидесяти, тощий, как жердь, череп хрупкий, обтянутый прозрачной кожей. Он сидел, закинув ногу на ногу, — само воплощение новоанглийской элегантности. Уголкам своих тонких бледных губ капитан позволил растянуться в улыбке, демонстрируя тем самым все свое презрение к Нью-Йорку и ньюйоркцам.

— Да, кап… Простите, лейтенант Мудроу. Чем могу служить?

— Сержант Мудроу, — поправил Стенли. Он явно не успел протрезветь.

Капитан Мак-Даугал собрал на столе бумаги и всмотрелся в мутные глаза сержанта.

— Совершенно верно. Сержант Мудроу. Чем могу служить?

— Разве вам не звонил капитан Эпштейн? Он сказал, что обо всем договорится. Насчет Френки Бауманна.

— Ах, да. Теперь вспомнил. Он, хотел, чтобы я разрешил перевод мистера Бауманна в Нью-Йорк.

— Да. Мы с него живого не слезем.

— С живого?

— Да, живым он не выйдет. Он тянет на тридцать пять.

Мудроу не знал, насколько Мак-Даугал в курсе дела, и потому не хотел говорить о том, что они задумали.

Мак-Даугал наклонился вперед — так проголодавшийся щенок тянется к миске с молоком.

— Похоже, это будет непросто. Нам тоже хотелось бы, чтобы мистер Бауманн понес наказание.

— За что? За пару граммов кокаина? Какой смысл? — Мудроу часто дышал.

— Пара граммов кокаина, — усмехнулся капитан. — Уверен, что для Нью-Йорка это пустяки, но в Бреттлборо это серьезное преступление.

Мудроу ерзал в кресле, не сводя глаз с Мак-Даугала, неправдоподобно статичного. Сержант пытался понять, чего добивается этот вермонтский детектив, если он и вправду добивается чего-то.

— Сколько он получит в Вермонте?

— Получит? — резко переспросил капитан.

— Какой срок? — Мудроу повысил голос, хотя и старался сдержать раздражение. — Какой срок он получит в Вермонте за пару граммов кокаина?

— Понимаю. Думаю, что года два тюрьмы.

— Два года? Я засажу его навсегда.

— У вас, безусловно, еще будет такая возможность. Как только он выйдет из вермонтской тюрьмы.

— Да вы что? — взорвался Мудроу. — Через два года не останется ни одного свидетеля, ни одного доказательства. Вы можете выпускать его прямо сейчас в таком случае. — Несколько секунд он ничего не мог сказать, потом его прорвало: — Вы хоть знаете, что он сделал? Слышали? Он решил, что подружка задумала сдать его федералам, хотя у нее и мыслей таких не было. Пришел в бар на Шестой авеню и прирезал. Не говоря ни слова. Ни единого слова. Раз пятьдесят ковырнул ножом. Мелкие такие порезы, кончиком ножа. Но вы знаете, что это такое — множественное ранение. Убил ее на глазах пятнадцати свидетелей. Теперь вы можете понять, что ни один из этих свидетелей не горит желанием выступить в открытом судебном разбирательстве, где находятся его друзья, и все такое. Но я умею убеждать и могу выдвинуть трех человек, готовых свидетельствовать против него. И сейчас, а не через три года. Тогда это будет бесполезно. И знаете еще что? Я был в том баре пару дней назад. Это старый бар, и пол там дощатый, — так он просто пропитан кровью. Все его дружки ошиваются там и никому не позволяют наступить на пятно, чтобы сохранить его для будущих поколений.

Мак-Даугал терпеливо выслушал тираду Мудроу.

— Очень трогательно, сержант. Жаль, что вы не поймали его до того, как он переехал в наш город. Так или иначе, мы намерены судить мистера Бауманна здесь, в Вермонте.

— Какой же вы после этого полицейский?

— Я не собираюсь больше выслушивать ваши грубости, хотя и был к ним готов. Будем считать, что разговор закончен.

— Могу я хотя бы допросить его?

Мак-Даугал усмехнулся.

— Надеюсь, вы его не украдете?

— Мы, кажется, все выяснили.

— Скоро он будет готов к допросу.

Мудроу вышел, не сказав ни слова. Мак-Даугал абсолютно прав. Спорить было бесполезно. Потом он позвонит Эпштейну, чтобы поручить дело юристам. А пока прощупает Бауманна на случай, если штат Вермонт решит отпустить его.

Настроение Мудроу нельзя было назвать радужным, когда он пересекал большую парковку для автомобилей, разделявшую здание, где находился кабинет Мак-Даугала, и городскую тюрьму. Не улучшилось оно и при встрече с партнером Бауманна Анджело Паризи, нагнувшимся над багажником своего «понтиака», откуда он вытаскивал запасное колесо. То, что случилось дальше, подняло настроение сыщика ровно настолько, чтобы считать утро сносным. Когда Мудроу поравнялся с ним, Анджело, обкурившийся до чертиков, поднял глаза и узнал сержанта.

— Так, так, — сказал он с вершины своего блаженства. — Это кто же к нам приехал? Первая сволочь Нижнего Ист-Сайда?

Мудроу на секунду остановился, чтобы обдумать ситуацию. Во-первых, от вербовки Бауманна уже придется отказаться, потому как о том, что Мудроу здесь и для того именно, чтобы допросить Бауманна (а он мог оказаться в Бреттлборо только по одной причине), Анджело растрезвонит повсюду, и Бауманн потеряет какое-либо доверие в преступных кругах. Во-вторых, Мудроу понимал, что в Бреттлборо он не полицейский, а частное лицо и подчиняется законам наравне с остальными гражданами. Однако он повернулся так, чтобы оказаться лицом к лицу с обкуренным Анджело Паризи, и улыбка его ничего хорошего не предвещала.

— Эй, — вскричал Анджело, сообразив, что совершил ошибку. — Ты не можешь ничего мне сделать. Мы не в Нью-Йорке.

Не без удовольствия Мудроу двинул Анджело в грудь, и тот рухнул на свой «понтиак». При этом Анджело, у которого хватило ума не сопротивляться, выставил вперед руки, пытаясь защититься.

— Что ты мне сделаешь? Что ты мне сделаешь? — Единственное, что он мог, — повторять и повторять эту фразу.

— Полезай в багажник, Анджело.

— Что?

— Полезай в багажник. — Голос Мудроу был исполнен спокойствия, словно он предлагал своему собеседнику единственно правильное решение.

— Не полезу я ни в какой багажник.

Мудроу еще раз ударил Анджело в грудь, и Анджело снова завалился на «понтиак».

— Полезай в багажник.

Медленно, словно ведомый какой-то таинственной силой, Анджело Паризи подошел к багажнику. Мудроу следовал за ним. В багажнике лежала монтировка, и Анджело уже чувствовал ее приятный холодок в руке, но услышал за спиной смешок полицейского, и тогда он, как и Пако Бакили в больнице, от своего бессилия заплакал и полез в багажник.

— Ты не имеешь права, гадина, ты не имеешь права. — Он повторял это на разные лады, и с каждым его словом Мудроу улыбался все шире и откровенней. Сержант захлопнул багажник, положил ключи от «понтиака» в карман и направился к тюрьме. Анджело тут же начал стучать и орать, требуя, чтоб его выпустили.

Войдя в здание городской тюрьмы, Мудроу снова обдумал положение. Если завербовать Бауманна невозможно, значит, задача остается нерешенной, хотя он был уверен, что окружной прокурор и дальше будет Требовать, чтобы того выдали. В какой-то момент он решил вообще не допрашивать Бауманна, а ехать сразу в аэропорт и оттуда звонить Эпштейну, но потом все же решил повидать уголовника, чтобы расспросить его о Рональде Джефферсоне Чедвике и греке по имени Джонни Катанос.

В обычных обстоятельствах полицейский и преступник всегда враги. Даже если они сотрудничают, все равно друг друга ненавидят. Но бывают ситуации, когда обоим терять нечего, и тогда они готовы просто поболтать, как это делают сотрудники конкурирующих фирм по продаже компьютерной техники, встретившись случайно в баре отеля. Такую позицию занимал Мудроу, но она вовсе не совпадала с мнением Бауманна, когда они уселись друг против друга в маленькой комнате с зелеными стенами, предназначенной для допросов в тюрьме Бреттлборо.

— Я не собираюсь никого закладывать, сержант, — произнес Френки Бауманн со своим тягучим южным акцентом. Он был выше Мудроу, но худым, как тростинка.

— А кто тебя просит? — ответил Мудроу, усаживаясь напротив. — Выдалось свободных полчаса, вот и решил зайти к тебе поболтать о том о сем. Ты понимаешь, наверное, что напрасно порезал свою старушку. Она и не собиралась тебя никому сдавать. Теперь она мертва, а ты отваливаешь навсегда. Выйдешь уже дряхлым старикашкой.

— Значит, на то воля Божья. Видел? — Он показал татуировку «Рожден неудачником». — Я всегда это знал. И ни о чем не жалею.

— Я понял. Давно понял, что парень ты крутой. Однако же и везучий. Вермонт отказывается тебя выдать.

Лицо Бауманна, до сих пор мрачное, просияло.

— Но, — продолжал Мудроу, — мы еще не сдаемся.

— Понятно, сержант.

— Должен сказать, в округе все спокойно с тех пор, как ты уехал. Последний раз интересная история случилась только с мистером Чедвиком.

— Да, помню этот случай. И никак не могу понять. Мне даже досадно. Мистер Чедвик был нашим старым соперником. По правде говоря, мы собирались провернуть одно дельце. Но непонятно было, когда именно появятся наличные. Какой смысл убивать публику, лишь бы убивать, не пойму.

Мудроу наклонился к нему.

— Но кто-то был в курсе, потому что у Чедвика взяли кучу денег. По крайней мере, я так слышал.

Слухи — любые — хорошая питательная среда для беседы, и Бауманн с охотой поддержал разговор.

— Говорят, что только один джентльмен мог провернуть все это. Грек по кличке Зорба.

— Джонни Катанос, хочешь сказать?

— Кажется так, но все звали его Зорба.

— Да? Ты считаешь, это возможно? В одиночку?

— Ну, сейчас сложно говорить наверняка, но должен сказать, что Зорба не человек, а дьявол. Я однажды наблюдал, как он разделывал самого громадного негра во всем городе. Негр не собирался драться, ему явно хотелось увильнуть от драки, но Урод повалил его на землю и чуть не убил. Никогда не думал, что пожалею негра, но этого он избил до полусмерти, и это происходило в таком месте, что вся улица могла видеть. И что было самым поразительным, так это его спокойствие. Когда мне приходится драться, я просто зверею, а Зорба ничуть. Вроде погулять вышел — и только. Признаться, я рад, что мне не приходилось иметь с ним дела.

— Похоже, что парень как раз для меня, — ответил Мудроу. — Я столько сил потратил, чтобы найти его, но без толку. Как сквозь землю провалился.

Бауманн прекрасно понимал, что Мудроу выкачивает из него информацию, и тем не менее продолжал:

— Мне кажется, он переехал, скорее всего, в Куинс. Мы хотели как-то пригласить его для одного дела, но он отказался. Мы искали его потом, но так и не нашли. Он где-то в Куинсе, а вот где…

Нью-йоркские дорожные пробки… Если вы бывали в Нью-Йорке, вы знаете, что это такое. Известно, что по крайней мере раз в неделю мэр города появляется на телевизионном экране и советует, скорее, умоляет автовладельцев пользоваться городским транспортом, оставлять машины дома и добираться до работы на автобусах или подземке. Граждане, естественно, игнорируют эти советы, несмотря на штрафы за нарушение правил при парковке и плату за пользование подземными автостоянками, — а эти услуги дорожают чуть ли не каждый месяц, — и по Манхэттену снуют маленькие патрульные автофургончики в поисках неправильно припаркованных машин. Полицейские увозят их на особую стоянку, Откуда их можно забрать, но для этого надо лично туда приехать и заплатить семьдесят пять долларов за хранение машины плюс тридцать пять долларов штрафа. Но это давно уже никого не пугает: площадка, куда дорожная полиция свозит машины, всегда забита, а десятки миллионов штрафов, которые выписывают ежегодно, считаются неотъемлемой частью бизнеса.

Надо заметить, что нигде в Манхэттене, даже в Беттери с его узкими темными улицами, нет такой скверной ситуации с пробками, как в районе между Двадцать третьей и Сорок второй улицами. Шестая, Седьмая, Восьмая, Девятая, Бродвей… и не важно, какое время суток — восемь утра или восемь вечера, — водители грузовиков заранее готовы к серьезным сбоям в графике, а случайно оказавшийся там автомобилист нервно цепляется за руль, с проклятьями пытаясь объехать другие машины и удивляясь, откуда они только берутся. Здесь на проезжей части вы можете увидеть столько же пешеходов, сколько на тротуаре, а вещи со складов в магазины перевозят на ручных тележках, и давно уже нет ничего необычного в том, что рабочие с тележками сталкиваются с проезжающими рядом машинами, товар оказывается на дороге и всем приходится ждать, пока его соберут, пока утихнет перебранка и появятся полицейские, чтобы восстановить движение.

На Шестой авеню возникают свои особые проблемы. Те, кто не знает о них, удивлены тем, что машины, свободно разъезжающие между Четырнадцатой и Двадцать третьей улицами, на Двадцать четвертой останавливаются как вкопанные. И это повторяется каждый день, потому что там, где Шестая пересекается с Бродвеем, светофор останавливает сразу все движение, и люди переходят улицу, когда зеленый свет погас и давно горит красный. К тому же в этом районе множество цветочных магазинов, и все тротуары заставлены тропическими растениями в кадках, а иногда и грузовиками, которые их доставляют. Здесь же находятся магазины, торгующие электроникой, каждый из которых обещает «самые низкие цены». И все это упирается в площадь Геральд — небольшую бетонную дорожку с огромным бронзовым ангелом, парящим над колоколом, — где расположены два крупнейших в городе торговых центра, занимающих целый квартал.

Выстроенный недавно Геральд-центр — по слухам, принадлежащий Фердинанду Маркосу, — семиэтажное бетонное здание, по сравнению с этими монстрами кажется просто игрушкой.

Даже в обычные дни эта часть города в самом сердце Нью-Йорка похожа на улей; люди вынуждены чуть ли не расталкивать друг друга, пытаясь пройти по тротуару или между машинами, которые скорее ползут, чем движутся. Однако в Благую пятницу, за два дня до Пасхи, когда температура поднялась до двадцати градусов и ярко засияло солнце, все движение, как пешеходное, так и автомобильное, замерло окончательно.

И все же, несмотря на это и множество других трудностей, преследовавших Мудроу в Благую пятницу, Рита Меленжик решила в этот день выполнить свое обещание и купить ему новый костюм на деньги, которые преподнесло ей казино. Если бы Рите надо было обновить свой личный весенний гардероб, проблем, как она объясняла Стенли, не было бы. Однако Мудроу уперся.

— Я не собираюсь ходить с тобой весь день по магазинам. И не думай. Ты же знаешь, как я терпеть не могу магазины. — Ни объятия, ни уговоры — ничто не могло его переубедить.

— Но тебе уже необходим новый костюм. Ты же в обносках ходишь.

— Ну, Рита, только не завтра. Ради Бога, там будут толпы людей. Давай в другой раз.

— Ни за что. Рядом с площадью Геральд открыли новый магазин компании «А & S». Там невероятные скидки, другого такого случая не будет.

— Завтра я работаю.

— Стенли, пожалуйста, не порть мне праздник.

В конце концов он понял, что больше не может видеть ее расстроенное лицо, и капитулировал.

— Ну ладно. Днем я поеду по делам, так что встретимся у универмага «А & S» в два.

— Отлично.

— Но учти, что я могу задержаться, подожди меня.

Рита отблагодарила его за согласие: дождавшись, пока он уснет, она приковала его наручниками к кровати и совершила пять развратных действий, три из которых в штатах Джорджия, Миссисипи, Алабама и Аляска запрещены законом.

Впервые за сто лет Пасхальный парад на Пятой авеню отменили. Вместо привычных торжеств яркое небо Пасхального Воскресения озарилось трауром. Со всего Нью-Йорка приезжали люди, стояли вокруг изуродованных до неузнаваемости тел. Они ощущали не ярость, не гнев — это придет позже, а шок и беспомощность. Словно этот кошмар был некой неизбежностью. Жители Нью-Йорка — вечно бегущие, всегда в спешке — ходили, как заторможенные, будто заблудившись в тумане. У них был вид людей, позабывших о самом главном, о чем-то, что находится за пределами человеческого понимания.

Его честь Дейв Джекоби, мэр города, уже восемь лет мэр, очень точно уловил это настроение. Он понимал, что прежде всего обязан вывести людей из этого состояния, но не мог заставить себя провести пресс-конференцию, назначенную на воскресный вечер. Он решил отсидеться, поручив журналистов полицейскому комиссару. Будучи много лет членом демократической партии, Джекоби знал, что если он скажет вслух о том, что сейчас думает, то совершит политическое самоубийство. Он был взбешен и боялся, что не сможет контролировать себя во время выступления.

— В моем городе! В моем городе!

Эта фраза не выходила у него из головы и забирала всю энергию, несмотря на то что первым делом надо было организовать работу, запустить политическую машину, чтобы помочь людям преодолеть страх. Будь на то его воля, он бы закрыл город и обыскал каждый дом, проверил каждого, пока не нашел бы извергов, устроивших все это. И тогда…

Он совершил обязательные визиты на площадь Геральд и в больницы, где находились раненые, как только полиция объявила этот район безопасным для движения. На каждом шагу его преследовали репортеры: узнавая его лимузин, они слетались как стервятники со своими неизбежными и страшными вопросами. Ничто не могло заставить репортеров остановиться. А его распирало желание разогнать их всех.

Когда мэр прибыл в госпиталь Бельвю, путь ему преградила армия людей с микрофонами. Первой его реакцией было приказать дюжине полицейских, дежуривших у входа, очистить дорогу, но люди были слишком взволнованны, чтобы адекватно отреагировать на такой жест, и в конце концов он согласился дать импровизированную пресс-конференцию по окончании визита. Только тогда репортеры отхлынули, как воды Красного моря, тем не менее продолжая выкрикивать вопросы и размахивать микрофонами на случай, если он обронит несколько слов. В госпитале, среди снующих полицейских и врачей, он перевел дыхание и обернулся, совершенно неподготовленный к тому, что увидит на носилках в дверях операционной. Сначала мэру показалось, что перед ним куча расплавленного воска, но воск не кричит от боли, и, только заметив медсестру со шприцем в руке, он понял, что это человек, что белые камешки наверху — это зубы, а черное пятно — глаз.

Час от часу не легче. Накануне утренней пресс-конференции на борту вертолета по пути в аэропорт Ла Гардиа для встречи с вашингтонскими властями он впервые по-настоящему осознал, как бесконечен этот город. Огромное пространство, покрытое стеклом и бетоном, выходило далеко за пределы официальной границы Нью-Йорк-Сити и вмещало в себя десять миллионов человек. Внутри этого пространства «Американская красная армия» могла быть где угодно и планировать что угодно. Кто защитит город, если Дейв Джекоби подаст в отставку?

В конце концов, он и его помощники одобрили предложения главного полицейского комиссара Джорджа Моргана. Сначала Морган высказал нечто неопределенное, зыбкое, размытое по краям, но затем тезисами занялись помощники комиссара, которые в письменном виде изложили принципы работы высших структур полицейского управления в сложившейся ситуации. С этого момента не было нужды оформлять по всем правилам ордера на аресты. Можно было устанавливать «жучки» там, где полицейские сочтут необходимым, а также прослушивать любые телефонные разговоры. Кроме того, им предписывалось воссоздать «Красный отряд», действовавший в пятидесятые годы, и внедриться во все радикальные группировки, образовавшиеся в нью-йоркских университетах, и особенно в университетском городке, где находился с десяток черных и пуэрториканских «освободительных» обществ.

Джордж Морган вышел к камерам, вспышки ослепили его со всех сторон. Лицо его казалось невозмутимым, губы крепко сжаты. Этот чернокожий полнеющий мужчина выглядел серьезным на всех торжественных мероприятиях. Карьера давалась ему нелегко. Он начинал в одном из самых криминогенных районов Бруклина, в системе гражданской службы продвинулся до чина капитана, а уже потом получил назначение на должность инспектора и вслед за тем — комиссара. Мэр просил его быть кратким, держаться ближе к делу и подробно отвечать на вопросы. Жители Нью-Йорка, как заявил его честь, должны чувствовать, что городские власти — его власти — принимают решительные меры.

— Дамы и господа, — начал комиссар. — Я начну с краткого заявления, а затем отвечу на все ваши вопросы. На текущий момент пятьдесят человек постоянно занимаются расследованием преступления и поисками преступников. Количество наших сотрудников, занятых этим делом, будет увеличиваться по мере расширения поисков. Вознаграждение за информацию, способную оказать помощь следствию, составляет пятьсот тысяч долларов. Номер телефона мы назовем по окончании пресс-конференции. Подняты все дела, касающиеся подпольной политической деятельности. Мы проверяем все подозрительные факты и лица за последние десять лет. Каждый, кого мы сумеем уличить хотя бы в косвенных связях с политическими радикалами, будет вызван и тщательно допрошен. Каждый, кто вызывает подозрение, будет задержан. Сейчас изучается территория, прилегающая к площади Геральд. По сантиметрам. Мы допрашиваем всех, кто был в непосредственной близости от места происшествия до или сразу после взрыва. И мы обращаемся с просьбой ко всем, кто там был, прийти и рассказать нам, что они видели. И предоставить нам право судить, что важно, а что нет. А теперь ваши вопросы.

Репортеры, по сложившейся традиции, стали выкрикивать свои вопросы, комиссар, по той же традиции, выбирал те, что были для него удобнее других, повторяя вопросы вслух, прежде чем ответить, чтобы всем было понятно, о чем идет речь.

— Производятся ли аресты или таковые планируются? В данный момент мы только начали собирать показания очевидцев, и у нас нет оснований для того, чтобы приступить к арестам.

— Да, бомба была заложена в грузовик, перевозивший кислород. Водитель погиб на месте. Мы допрашиваем всех работников компании «А & S», которой принадлежал грузовик, а также всех, кто посещал компанию в день взрыва.

— Вы имеете в виду деятельность Федерального бюро? Как вам известно, этим делом занимается агент Джордж Бредли, и все вопросы лучше адресовать ему. Однако позвольте уверить вас, что мы действуем в тесном сотрудничестве с ФБР и будем продолжать совместную работу и впредь.

— ЦРУ? Насколько мне известно, ЦРУ не занимается внутренней политикой. С другой стороны, федеральные агенты всегда сотрудничали с разведкой, поэтому снова рекомендую вам обратиться с этим вопросом к агенту Бредли.

— Законные основания для задержания подозрительных личностей? Ситуация критическая, мы обязаны принимать чрезвычайные меры. Мне только остается надеяться, что адвокаты радикалов не начнут борьбу за своих клиентов и не вынудят нас через суд освобождать подозреваемых.

В то время как Джонни Катанос и Музафер отмечали победу «Американской красной армии», в Нижнем Ист-Сайде, в похоронном бюро Пуласки, останки Риты Меленжик — лохмотья горелого мяса на почерневших костях — положили в закрытый дубовый гроб и выставили в зал, где проходило прощание. Цветы отсутствовали, ибо в смерти Риты, такой, какую она приняла, не было и оттенка цвета.

Внизу, в курительной комнате, Стенли Мудроу, на лице которого ничего нельзя было прочитать, сидел в массивном коричневом кресле и выслушивал соболезнования тех, кто пришел исполнить свой долг перед ним и перед Ритой. Сара Пуласки не могла сдержать слезы — ведь она знала Риту много лет, не один десяток, что не мешало ей наблюдать за церемонией глазом профессионала.

Прежде всего ее поразило, что пришло столько людей и так рано для Пасхи, традиционного семейного праздника. Первые — с самого утра. Люди ехали со всего города, в основном полицейские, в парадной форме, предназначенной для особых торжеств. Таким образом они выражали сочувствие своему, коллеге, Стенли Мудроу. Скорбная весть разлетелась мгновенно. Стенли Мудроу не только потерял женщину, которую любил всей душой, — драма произошла у него на глазах, он видел, как этот огромный огненный шар поглотил Риту.

Страшное зрелище и сейчас было перед ним. В ушах Стенли непрерывно и все быстрее, повторяясь и повторяясь, окунаясь в плотное марево тумана, звучали слова офицеров в парадной форме, наклонявшихся в нему: «Примите мое сочувствие. Если могу чем-то помочь… чем-то помочь… чем-то помочь…» Они не испытывали уверенности в том, что он их слышит, хотя Стенли, собрав все свои силы, запоминал каждого, имена и зачем-то номера участков, запоминал, чтобы тут же забыть. Потому что вакуум, который всего два дня назад заполняла собой Рита, начал заполняться снова, и он испытывал безудержную ненависть, почти неуправляемую и так необходимую, чтобы как-то разрядиться.

И в час дня не редел поток людей. Полицейские приезжали из Манхэттена, Куинса, Бруклина, Стейтен-Айленда, Бронкса, Нью-Джерси, Вестчестера и Лонг-Айленда. Они смешались, слились в одно целое с обитателями Нижнего Ист-Сайда всех национальностей и цветов кожи. Для тех, кто тут жил, кто привык к каждодневным тяготам, к борьбе и нищете, к тараканам и дешевому пиву, к искусственным цветам и грязным улицам, к мелким кражам и вечно плачущим детям, Рита Меленжик и Стенли Мудроу казались парой, пребывавшей в заоблачных высях, на черном от горя троне. А с несчастьем коронованных особ свыкнуться особенно трудно. Рита Меленжик, одинокая женщина, дожившая до седых волос, встречает большого, угрюмого полицейского по имени Стенли Мудроу, и тот переезжает к ней жить. Это и есть любовь, сказка рабочих кварталов. Но она же не могла умереть до свадьбы, ни за что на свете. Ведь у братьев Гримм не найти такого глупого конца для сказки.

Народу оказалось столько, что полиции пришлось перекрыть Одиннадцатую улицу на отрезке между Первой авеню и авеню А. Для жителей Нижнего Ист-Сайда похороны превратились в демонстрацию.

В редакции трех газет позвонили анонимы и заявили о победе «Американской красной армии», и страх, который испытывали люди, уже перерастал в гнев. Первыми это почувствовали репортеры, и, хотя в основном они писали о том, как возмущены случившимся в городе разные знаменитости и богатые, ветераны криминальной хроники приехали в бюро Пуласки, и, несмотря на то что давно привыкли к чужому горю — ну, что им за дело до скорбящих в этом нью-йоркском захолустье, — вопреки профессиональному цинизму они ощутили и передали настроение многоязыкой толпы.

Толпа говорила по-польски, по-испански, по-украински, по-итальянски, по-гречески, на идише и иврите, по-румынски, по-венгерски, и все об одном и том же: этой трагедии не должно было быть. И когда журналисты наконец протиснулись к центру этого тихого людского потока, к, Стенли Мудроу, которого знали прежде по многим громким делам и которого любили цитировать, от одного его взгляда вопросы застревали у них в горле, и, как и все остальные, они наклонялись к нему поближе, чтобы произнести вполголоса те же слова: «Сожалею, сожалею. Если могу помочь… Сожалею».

Это длилось два дня: море людей у гроба Риты Меленжик и неподвижно сидевший Стенли Мудроу. Он ничего не ел, как ничего не ела Рита, он молчал, как молчала Рита, и почти не вставал со своего места до того момента, когда Риту надо было перенести на другую сторону улицы, в церковь Скорбящей Девы Марии, где отец Ярославски отслужил заупокойную мессу. Он говорил долго, но Мудроу — капитан Эпштейн усадил его в первом ряду — слышал только: «Сожалею. Сожалею. Сожалею».

Затем, на кладбище, люди — их было не меньше сотни, собравшихся у черной дыры в земле, — смотрели на Мудроу, очевидно ожидая какого-то знака. А когда гроб опустили и на его лице появилась улыбка, все буквально оцепенели, решив, что полицейский совсем плох. Он выбросил свой пистолет.

Выйдя от Пако Бакили и вернув казенную машину в участок, Мудроу нанес три визита. Прежде всего он отправился к своему старинному приятелю Паули Коралло. Паули жил тем, что покупал битые машины, ремонтировал их и продавай жителям Ист-Виллиджа. Не так уж много правил он в жизни соблюдал, но этим немногим следован неуклонно. Он никогда не платил за машину больше ста долларов и никогда не продавал ее больше, чем за тысячу. Даже если ремонт стоил дороже. Но самое важное, что в том мире, где одураченные покупатели не идут в суд, а тут же берутся за пистолет, он ремонтировал машины честно и представлял своим покупателям все гарантии.

Паули был невысокого роста, но хорошо сложенным. Его правая щека была изуродована длинным шрамом, из-за которого казалось, что он постоянно улыбается, хотя это было совсем не так. Он любил Нижний Ист-Сайд, и там у него было больше друзей, чем у любого другого продавца подержанных машин. Бизнес его процветал, и он уже подумывал купить просторный гараж для хранения подготовленных к продаже машин. Ему страшно надоело постоянно перегонять их с одного конца улицы на другой, освобождая дорогу для поливальных фургонов.

Когда появился Мудроу, Паули занимался с богатым для этих мест покупателем-сенегальцем, явившимся со всей семьей, которая принимала живое участие в торге. Шумная и в то же время мирно настроенная компания обступила «форд» 1973 года — роскошную машину с одной лишь царапиной на панели. То обстоятельство, что капот был светло-зеленым, а весь корпус бледно-желтого цвета, никого не смущало.

— Да ты с ума сошел, — кричал Паули. — Шестьсот долларов за такую машину? Да за такие деньги ты и двигатель не купишь.

— В моей стране, — начал сенегалец, — за такую машину и трехсот не дадут.

— Не морочь мне голову, — застонал Паули, отвернувшись и сделав вид, что прекращает разговор. — Ты приезжаешь сюда, потому что у себя ты и десятки бы не заработал на тележку. А здесь хочешь все получить задаром. Дешевле не найдешь.

Обсудив форму оплаты, быстро сошлись на том, что лучше всего наличными, и тут же начали ссориться из-за размера залога.

— Эй, Паули, — крикнул Мудроу из-за плеча сенегальского дедушки. — Можно тебя на пару минут? Ничего особенного, просто я спешу.

Покупателей это бесцеремонное вмешательство в торг возмутило, но Паули сразу осадил их:

— Этот парень из полиции, и он мой друг, так что придется немного подождать.

При слове «полиция» сенегальцы притихли. В их стране полицейским почти поклонялись, а такое понятие, как «гражданские права», они еще не успели освоить.

— Привет, сержант, — сказал Паули, протягивая руку. — Я все знаю. О том, что произошло. Я захаживал в этот бар, Риту там все любили, она была замечательная женщина.

— Я это знаю, Паули. И все это знают. И ты понимаешь, что я этого так не оставлю. Я найду этих ублюдков.

Паули кивнул: для людей, отвергнутых обществом, месть — всего лишь норма.

— Я могу тебе чем-нибудь помочь?

— Мне нужна машина. На несколько недель. Может быть, месяцев.

— Ты пришел по точному адресу. У Паули Коралло машин хватит.

— Взаймы.

— Нет проблем. Вернешь, когда сумеешь.

— Что-нибудь поменьше и помощнее. Мне придется хорошо покататься.

Тем временем сенегальцы, собравшись с мужеством, незаметно окружили их, не обращая внимания на Мудроу.

— Шестьсот пятьдесят, — закричали они хором, — давай условимся, шестьсот пятьдесят. — Даже сгорбленная, вся в морщинах бабушка участвовала в этом хоре. Присутствие полицейского их уже не смущало. Паули беспомощно посмотрел на Мудроу.

— Ну что, — спросил Мудроу, — может, забрать их?

— Забирай, только всех сразу, — усмехнулся Паули.

— Нет, нет. — Самый молодой из сенегальцев потянулся к карману тем стремительным движением, которое так раздражает полицейских, и Мудроу наставил свой пистолет, прежде чем все поняли, что, собственно, происходит.

— Не двигаться, — выкрикнул Мудроу, догадываясь без труда, чем бы обернулась его шутка, если бы у кого-нибудь из этой публики было оружие.

— Не надо, не надо, — взмолилась пожилая женщина. — Ахмед, покажи иммиграционную карточку. Все легально. Не надо ареста.

Ахмед тут же стал демонстрировать маленькую зеленую карточку, но Мудроу не обратил на нее внимания.

— Ну ладно, Паули, — вздохнул он, — заканчивай с ними.

Он отошел в сторону и прислонился к стоявшей там машине, ожидая, когда Паули разделается со всем этим. День был теплым, но к вечеру заметно похолодало. Через четверть часа, в течение которых Мудроу был вынужден выслушать еще десяток соболезнований, Паули освободился и подошел к нему.

— За такие деньги, — он извинялся и в то же время иронизировал, — лучше бы ты их убил. Теперь скажи, когда тебе нужна машина?

— Завтра утром.

— Хорошо, у меня есть то, что тебе нужно.

Они пошли по Одиннадцатой улице и свернули на авеню А. Там стоял «бьюик» 1974 года. На лобовом стекле темнела трещина на уровне глаз, виниловый верх был изрядно потрепан, но оборудование внутри в полном порядке, если не считать водительского сиденья, набитого газетами и, несмотря на это, продавленного до самого пола.

— Бери эту. По двум причинам. Во-первых, у нее мотор и передача отличные, бегает, как надо. Будто вчера с конвейера. Во-вторых, перерегистрация — через шесть недель, собирать штрафные талоны на парковку тебе не придется. Что скажешь?

— Отлично, Паули. Знаешь, я так тебе благодарен.

— Да брось ты, — перебил Паули. — Ты меня так часто выручал. А главное — Рита. Я думаю, сколько раз мы виделись в этом баре? Наверное, тысячу. Рита была совсем своя. Прикончи этих подонков. Кожу с них сдери.

— Именно это я и собираюсь сделать.

— Отлично. Приходи завтра утром, получишь ключи и документы.

— Спасибо, Паули.

По авеню А Мудроу прошел до площади Святого Марка и срезал угол к Третьей авеню, где находился крошечный магазинчик, торговавший всевозможными картами, от старинной — ручной итальянской работы — карты Антарктики до толстенного атласа мира. Там он приобрел подробную карту всех пяти районов Нью-Йорк-Сити.

Затем он снова взял курс на восток, а именно в винный магазинчик на Седьмой улице, по интерьеру напоминавший банк. Стены его были обиты толстыми металлическими листами — прострелить их могла разве что гаубица. Владелец магазина, Эл Берковиц, не вынимая вечной сигары изо рта, завел свою пластинку:

— А, вот и капитан пожаловал.

— Хватит, Эл.

— Если бы ты послушал меня двадцать лет назад, ты бы уже был начальником. И ездил на лимузине.

— А твой лимузин где?

— Откуда ты знаешь, на чем я езжу? Ты что, ясновидец? Я живу в Нью-Джерси, а не в такой дыре. С какой стати я буду таскать сюда все, что у меня есть. — Он немного помолчал и тихо сказал (а это было так на него не похоже): — Я сочувствую тебе, Стенли.

— Спасибо. Дай бутылку «Олд Кроу».

— Пойло. — Старику хотелось поскорее вернуться к привычному своему угрюмству. — Все пьешь эту дрянь и смотришь, как тебя на кривой кобыле объезжают. Ты же был лучшим в участке. О тебе легенды ходили.

— Они и сейчас ходят.

— Ты же меня понимаешь?.. — продолжал Берковиц, засовывая бутылку в бумажный пакет. — Ты всегда был лучшим. Стенли не проведешь. Боже сохрани, учить Стенли уму-разуму. Великий детектив. Но почему Стенли до сих пор сержант? Я знал твою мать девочкой. Мы росли вместе. А теперь я живу в Нью-Джерси, а ты все торчишь в Ист-Сайде.

— Смени пластинку, Эл, — вздохнул Мудроу. — Каждый раз одно и тоже. Смотри, а то я найду себе другой погребок, и ты разоришься. — Он направился к дверям, но старик, яростно жевавший сигару, не мог стерпеть последних слов.

— Я здесь уже пятьдесят лет. Я похоронил жену и детей, даже они не могли заставить меня уехать отсюда. — Он качался, как игрушка-неваляшка, из стороны в сторону. — Меня грабили пятнадцать раз, но я все оставался. У меня голова в шрамах, но я здесь. А ты…

— До свидания, Эл.

Теперь, тщательно подготовившись, Мудроу двинулся к дому, обдумывая стратегию поисков. В квартире он развернул карту и повесил ее на самой большой стене, тщательно разгладив на сгибах. Затем налил полстакана виски, поставил его на стол рядом с блокнотом и принялся за работу.

Прежде всего он записал все, что знает об «Американской красной армии», начиная с убийства Рональда Чедвика и заканчивая взрывом на площади Геральд. Затем прикинул, какое оружие может быть у террористов. Записал.

Он знал, что по крайней мере трое из банды — белые. По одному из них данные шли сразу из трех источников: в Куинсе — Пако Бакили; билеты, найденные у Энрике Энтадоса, и Френки Бауманн. Он знал, что все их действия направлены на Нью-Йорк. Он располагал идентификатом на каждого — на Джонни Катаноса и двух женщин. Портреты еще предстояло передать Андре Мак-Корл, художнице, — она жила в его районе, — чтобы приблизить их к реальным лицам и затем распечатать на ксероксе и раздать полицейским.

Это было все, чем располагал Мудроу, — пусть немного, но достаточно, чтобы спланировать свои действия. Он исходил из того, что террористы находятся в Нью-Йорке, в одном из его пяти районов. Это было самым нелогичным звеном в цепи его рассуждений, но некоторые факты косвенно это подтверждали. Тем более если предположить, что место жительства преступников — Нью-Джерси или Лонг-Айленд, у него вообще нет шансов их отыскать.

Будем плясать от Нью-Йорк-Сити, размышлял про себя Стенли. Он взял большой черный фломастер и разделил карту города на территории полицейских участков, отдельно обозначив расположение самих участков. Затем выписал имена полицейских, своих знакомых, отметив специально тех, кто присутствовал на похоронах Риты, а карточки с их именами приколол в соответствии с участками, где они служили.

Далее он заштриховал полностью колонии латиноамериканцев — Гарлем, Бедфорд-Стейвезант, Флет-Буш, Восточный Нью-Йорк, Бушвик и Бронсвилл в Бруклине; Южную Джамайку, Холлис, Корону и Сент-Албан в Куинсе; почти весь Юго-Восточный Бронкс, включая Хайбридж, Бедфорд-парк, Кингс-бридж, Фордхэм, Моррисаниу, Мелроуз, Мотт-Хайвен, Тремонт и Восточный Тремонт. Рассмотрев эту карту с точки зрения экономики, он вычеркнул районы, где жили богатые, включая половину Манхэттена, а также кварталы того же образца в других округах, типа Бейсайда.

Когда он закончил, вся карта определенно сузилась в объеме, то же самое произошло и с округами, а Стейтен-Айленд оказался вычеркнут полностью. Трое белых и один араб жить и оставаться незамеченными в этих районах не могли никак, в то время как сама возможность свободно ходить по улицам без риска быть опознанными первым встречным для той деятельности, которой они занимались, имела значение первостепенное. Сам того не подозревая, Мудроу руководствовался той же логикой, что и Музафер при выборе места жительства.

Отложив черный фломастер и взяв в руки красный, Мудроу начал обводить наиболее вероятные районы их обитания: Миддл-Виллидж, Риджвуд, Мэспет и Глендейл в Куинсе, прилегающие к кинотеатру «Риджвуд», а также все участки со смешанным населением. В семидесятых-восьмидесятых годах Нью-Йорк пережил новую волну наплыва иммигрантов, привлеченных блеском реклам и большими заработками. Они приехали со всех континентов — от Ганы до Бангладеш, от Бразилии до Литвы, — и в таких количествах, что структура городского населения изменилась чуть ли не моментально. Причем Флашинг в Куинсе пользовался особой популярностью. Из белого района с небольшим процентом темнокожего населения он превратился в восточный базар за какой-нибудь десяток лет. Теперь вывески на магазинах были на японском, корейском, санскрите, арабском, но только не на английском. Несколько человек могли войти в квартиру шестиэтажного дома и там просто раствориться. Форест-Хиллз и Джексон-Хайтс переживали подобный процесс так же, как и отдельные части Канар-си и Шипхед-Бей в Бруклине. Казалось, на счету был каждый клочок земли: его приобретали, чтобы буквально за ночь возвести там дом на две-четыре семьи, и надо сказать, что покупали квартиры не только иммигранты, но и сами американцы.

На Стейтен-Айленд все обстояло абсолютно иначе. Территория огромная, множество черных и латиноамериканских кварталов. Метро, от которого можно было оттолкнуться при поисках, отсутствовало. Вряд ли «Красная армия» базировалась здесь. Как минимум по двум причинам. Почти полное отсутствие многоквартирных домов. В основном — двухэтажные на две семьи, одной из которых дом принадлежал. Кому-то что-то постоянно тут скрывать практически невозможно. Это первое. Но самое главное в другом: это район, который давным-давно выбрали для себя полицейские, пожарные и работники сферы коммунального обслуживания, — самый клановый из всех округов города. Мудроу практически исключал его.

Манхэттен тоже не заслужил его внимания, но совсем по другой причине. Это был слишком дорогой район. Найти там квартиру почти невозможно. Гаражи для парковки стоят от двухсот до четырехсот долларов в месяц. Жизнь в Манхэттене — это постоянная борьба с системой, предназначенной для того, чтобы сломить новичка. Обширные территории Манхэттена подпадали под действие закона о найме жилья, и относительно дешевых квартир было тоже немало, но никто не припомнит, чтобы какую-то из них выставили на продажу: они передавались по наследству из поколения в поколение.

В конце концов Мудроу завершил ночную работу, составив список районов Нью-Йорка, начиная с Риджвуда и далее, по степени уменьшения шансов на то, что там обнаружатся следы пребывания «Красной армии». Напротив каждого района он написал номер ближайшего полицейского участка. Завтра он пойдет по следу, как настоящая ищейка, от участка к участку, возобновляя старые знакомства и собирая долги. Друзья сведут его с людьми, ежедневно — хотя бы и чисто механически — изучающими лица горожан: с продавцами автобусных билетов, газетными киоскерами, официантами и официантками, служащими отелей. Он не пропустит ни одного человека, хотя бы отдаленно напоминающего Катаноса. Он будет работать двенадцать, четырнадцать часов в сутки, проверяя слухи, отрабатывая любые версии, самые невероятные. Нью-йоркские полицейские всегда делали это лучше всех остальных. И сейчас они снова пойдут по следу.

В первый день поисков погода была такая скверная, какую только можно было себе представить в это время года, — проливной весенний дождь. Капли дождя с силой ударялись об асфальт и зонты и отскакивали, образуя крошечные фонтанчики. Ненастье не остановило Мудроу, он просто не замечал, что там, на улице, творится, хотя, еще лежа в постели, слышал шум ливня за окном. Перед тем как выходить, он влез в старый темный плащ и нахлобучил непромокаемую шляпу с узкими полями. Забрал «бьюик», который одолжил ему Паули, и, только повернув ключ зажигания, подумал, что в такой денек как раз и проверишь, что за лошадка ему досталась. К его удовольствию, правда, удивления он не испытал, машина тронулась с места почти сразу. Казенный полицейский конь, несмотря на целое лобовое стекло и новые «дворники», таким норовом не отличался. Улыбнувшись про себя, он включил радио — выпуск новостей — и выстроился в свой ряд. Первым делом он решил навестить Виктора Драбека, сержанта двести третьего полицейского участка в Куинсе.

Мудроу переехал Вильямсбургский мост и оказался в вечной пробке на автостраде Бруклин — Квинс. Он продвигался вперед еле-еле, даже не думая об «Американской красной армии» и о том, что ему предстоит. Работа есть работа, и Мудроу понимал, что успех, если таковой вообще возможен, придет не сразу, и сил уйдет уйма: труд изнурительный, труд души, а уже как она трудится, можно определить довольно точно по шинам и подметкам — что там еще от них останется. Никаких прозрений, счастливых открытий, а только поиск — непрерывный, круглые сутки, как бы ни хотелось побыстрее со всем этим покончить.

Он направился прямо к двести третьему участку в Миддл-Виллидж и даже не остановился, чтобы позавтракать, хотя обычно, когда вел расследование, ел по пять раз на дню. В ведение этого участка входила вся северо-западная часть Куинса: Риджвуд, Глендейл, Мэспет, Миддл-Виллидж со всеми прилегающими кварталами. Мудроу свернул на Шестьдесят девятую улицу и проехал всего в каких-нибудь шести кварталах от ничего не подозревавшей о его поиске «Красной армии».

Леонора Хиггинс проснулась с головной болью, предвещающей начало ее ежемесячных мучений. Она была достаточно современной женщиной, чтобы не принимать это как «проклятие», но недостаточно сдержанной, чтобы, стиснув зубы, пережить эту мороку. С подросткового возраста ее больше всего бесило то, что это с ней навечно, каникулярных месяцев не ожидается. Как все подростки, она часто презирала все правила дома и в школе, но каждый месяц страдала от колющей боли, начинавшейся всегда в одно и то же время.

Боль в спине легко снималась. Она проходила после долгого обжигающего душа. Леонора сняла ночную рубашку, вошла в ванную, открыла кран и принялась чистить зубы, ожидая, пока вода согреется. Встав под душ, она несколько минут наслаждалась теплом воды, облегчающим боль в спине, затем, не торопясь, начинала намыливать тело, напевая незатейливую мелодию.

Именно в этот момент таинственные силы вмешались в порядок дня, расписанного заранее по минутам. Вода в душе стала неожиданно холодной — ну, просто горная река весной, — но крик, который исторгла Леонора, и вовсе леденил душу. Она с визгом выпрыгнула из ванной на пол, даже не поняв толком, что произошло. Машинально потянулась за полотенцем, проведя рукой по волосам, на пальцах осталась густая белая пена. Леонора перевела взгляд на струю воды, низвергавшейся из душа.

— Этого еще не хватало. — В голосе ее не было злобы. — Ну, что тут прикажешь делать?

Выход был один: Леонора переключила воду с душа на кран, встала на колени на коврик у ванны и наклонила голову под струю воды. Это пришлось проделать трижды, но в результате она почувствовала себя вполне сносно. Интересно, что заставляет людей зимой принимать ванны в Атлантическом океане?

Через пятнадцать минут она уже привела себя в порядок и вышла из квартиры. Парк-Слоуп в Бруклине, где жила Леонора, находился довольно далеко от ее офиса на Куинс-бульваре, а машины у нее не было, потому что она сразу просчитала, что за это удовольствие придется платить — либо пятьдесят долларов в неделю за место в гараже, либо сто долларов за каждую парковку в неположенном месте. Не желая менять престижный Парк-Слоуп на другой район, поближе к работе, она сделала тот же выбор, что и большинство ньюйоркцев, и пользовалась общественным транспортом. Ей приходилось два квартала до подземки идти пешком, а затем долго ехать в битком набитом вагоне через Южный Бруклин, Чайнатаун, пол-Манхэттена до самого Куинс-бульвара. Всего получалось час с четвертью в удачный день.

Но тот, кто знаком с этим маршрутом, уже догадывается, что если говорить о городском транспорте, то далеко не каждый день можно было назвать удачным. Остановки в туннеле — обычное дело, особенно в часы пик, и чаще всего это остановки надолго. А случается и так, что подземка вообще не действует, как это случилось в тот день на станции «Лексингтон-авеню» из-за пожара, возникшего в туннеле у станции «Куинс».

Леонора уже попадала в такие ситуации и спокойно размышляла о том, каким способом доберется до службы. Она могла сделать пересадку и доехать до Сорок второй улицы, могла сесть в автобус и, наконец, взять такси. В первом случае подземка довезла бы ее до Рузвельт-авеню, а дальше предстояло путешествие на своих двоих, и нельзя сказать, чтобы короткое. Такси обойдется в восемь долларов, и неизвестно, сколько времени проторчит в пробках. Автобус, если он вообще появится, тоже не минует эти пробки и к тому же притормозит на каждой остановке. Так ей вообще сегодня до офиса не добраться.

Оставалось выйти из подземки и перейти пешком на другую линию, на Пятьдесят девятую улицу. Это значит протопать шесть кварталов, но зато она доедет до самой работы. Это было бы идеальным решением проблемы, если бы не толпа пассажиров, ринувшихся, как и она, с Пятьдесят третьей улицы на Пятьдесят девятую. Поезда будут набиты битком, на платформе тоже давка, опять же остановки, что гарантирует по крайней мере еще полтора часа отчаянного невезения. «Это, пожалуй, слишком», — подумала Леонора и завернула в кафе выпить кофе с шоколадным пончиком.

Пончик вернул ей хорошее расположение духа. Расценив это как добрый знак, она решила попытаться поймать такси и быстро пошла в сторону Третьей авеню. По утрам там всегда масса такси — водители забегают в свои конторы, прежде чем разъехаться по городу. Леонора прекрасно знала, что таксисты не любят брать черных. Газеты писали об этом чуть ли не каждый день, но лично она с такой проблемой практически не сталкивалась. Бояться ее нечего. Одета она всегда была аккуратно, в стиле деловой женщины, а водителей устраивало направление: центр города, куда-нибудь в район Шестой авеню. Она допускала, что сложности могут появиться, если попросить отвезти ее в Куинс. Никому не хотелось ехать в такую даль, потому что там обычно нельзя взять другого пассажира.

Да пропади оно пропадом, это такси. У нее куча дел в офисе, и, если понадобится, она покажет удостоверение и заставит подлеца ехать туда, куда ей надо. Леонора решительно стала на мостовой, подняла руку, и первое же такси резко свернуло к ней из-за грузовика, заставив Леонору чуть ли не прыжком вернуться на тротуар.

— Мне нужно на Куинс-бульвар в Форест-Хиллз, — сказала она чуть тише, чем следовало.

Таксист смотрел на нее из открытого окна, сдерживая усмешку.

— И что из этого? — спросил он.

— А то, что вы меня туда отвезете, — заявила Леонора.

— Каким образом вы собираетесь попасть в Форест-Хиллз?

— Не понимаю.

— Если вам нужен Форест-Хиллз, садитесь в машину — вряд ли я смогу переместить вас в пространстве усилием воли.

Леонора открыла дверцу, начиная раздражаться, но таксист рукой преградил ей путь.

— Только вот что… — сказал он.

— Валяйте, — ответила Леонора, ожидая намеков или оскорблений по поводу цвета кожи. Наверное, деньги вперед попросит.

— Вам придется оставить где-нибудь кофе. Я никому не позволю есть в машине. Прошу прощения, леди. — Его лицо и взгляд выражали благожелательность и нейтральность одновременно.

— Я не сниму крышку со стаканчика, пока не выйду.

— Прошу прощения, — повторил он. — Если что-то прольется, убирать придется мне. Вы же не хотите, чтобы я на каждом шагу останавливался и вытирал сиденье? Но если вы не собираетесь ехать, дело ваше.

Смирившись с этим небольшим унижением, — за поездку в Куинс надо платить, — она бросила закрытый стаканчик кофе в урну и села в машину. Сиденье было чистым на удивление, на полу ни соринки, а стекла блестели.

Доехали быстро. Даже всегда забитый мост на подъезде к Пятьдесят девятой улице был относительно свободен, так же как и Куинс-бульвар. Леонора вошла в офис незадолго до девяти, и время еще оставалось. «Чашка кофе сначала, а уж потом объяснения с Джорджем Бредли», — решила она про себя. Накануне, просматривая дело Чедвика, она споткнулась на одном имени — Пако Бакили. Допрос этого Пако поможет прояснить, кто и что стоит за убийством Чедвика — уголовник или террорист. Но на это требовалось время, а главное — разрешение шефа.

В своем кабинете наверху, впервые за весь меряц, Бредли пребывал в почти что хорошем настроении. Он только что договорился о встрече с информатором, которому определенно доверял. Он работал две недели, чтобы продраться сквозь дюжину агентов к бывшему палестинскому террористу, служившему теперь в ливийском представительстве при ООН. Этот человек утверждал, что никто в посольстве Ливии, да и во всей Ливии не знает ничего о местонахождении «Американской красной армии», и похоже, что это так и было. Бредли казалось, что он только и делал все эти дни, что разговаривал по телефону, дозваниваясь до осведомителей, делая все, что только возможно, и не добиваясь никакого результата. Удача пришла, когда он был уже готов довольствоваться непроверенными слухами.

Бредли почти что капитулировал перед обстоятельствами, когда наконец вышел на человека, который, отказавшись назвать свое имя, шепнул, что есть вероятность — не более того, — что группой под названием «Американская красная армия» руководит некий Афтаб Музафер. Скорее всего, предполагал информатор, в Ливии ему сделали пластическую операцию, значит, у хирурга, который его оперировал, должны быть его фотографии в послеоперационный период. Фотографии достать можно, но за определенную сумму.

В сумме и заключалась проблема. Человек говорил о миллионе долларов или даже о двух миллионах. Точную цифру он назвать не мог. От фотографий его отделял длинный ряд других людей. Он обещал все узнать и перезвонить. Через два дня? Через три? Он не хотел бы вводить в заблуждение. Определенно только одно: для начала нужны деньги. Хотя бы часть денег Чтобы завести механизм.

— Мы должны увидеться. Прежде чем вы получите деньги, нам надо встретиться лично. — Бредли говорил нарочито хриплым голосом. Он должен был убедиться в том, что все это не провокация. Этого человека надо заставить прийти туда, где его сфотографируют и идентифицируют. Его самого, всю историю его предательства со временем можно будет продать тем, кто в этом заинтересован. Такая встреча и есть акт предательства, и тот, кто звонил, конечно, понимал это.

— Разумеется. Можем встретиться, — спокойно ответил Хасан Фахр. Со своей стороны, он понимал, что на его приманку попалась крупная рыбешка, и говорил шепотом, чтобы максимально усложнить идентификацию его голоса специальной аппаратурой. — Увидимся. Но не сейчас. Сначала я должен договориться с посредниками, а вы пока выясните насчет денег. Музафер очень сложный человек, способный на все. Если это действительно он, его нельзя оставлять в живых. — Хасан был доволен своим «американским» английским. Кто поверит, что до двенадцати лет он ел руками? — Я думаю, начнем с пятидесяти тысяч. Если у вас проблемы с долларами, можно золотом, по курсу лондонской биржи.

Когда Леонора вошла в кабинет, Бредли был возбужден. Вообще-то ошибался он не часто, но сейчас просто не знал, что предпринять. Пока Леонора пила кофе, он вкратце изложил ей суть разговора с ливийцем.

— Я молюсь, чтобы это оказалось так. Господи, Леонора, я просто не верю, что нам удастся поймать их. Именно сейчас, когда у них горы оружия, взрывчатки и прочего. Ведь они в любой момент могут улизнуть из страны.

— Но два миллиона… — Леонора даже не потрудилась закончить фразу.

— Мы уломаем его, он скостит. Арабы вечно преувеличивают. Сначала просят луну с неба, а потом соглашаются на гроши. У них у всех менталитет каирских лавочников.

Леонора смотрела на него несколько настороженно. Может быть, в том, что он говорит, есть какая-то расистская подоплека?

— Я давно хотела сказать, — с места в карьер начала Леонора, хотя и была уверена, что разговор бесполезный. — Я насчет того полицейского, сержанта Мудроу. Его обязали представлять мне письменные отчеты дважды в неделю, а от него ни слуху ни духу. — Она тут же умолкла, заметив отеческую ухмылку на лице Бредли, и разозлилась. — Послушай, Джордж, если ты не согласен с моими выводами, скажи. Есть основания полагать, что ограбление Рональда Чедвика — вовсе не уголовная разборка. Выяснилось, что этот грек, как появился внезапно на рынке наркотиков, так же внезапно исчез. Две женщины по его приказу занимаются сексом с незнакомыми мужчинами. Если это обыкновенные проститутки, то почему их с тех пор никто не видел? Почему никто из квартала о них ничего не знает? Куда они вдруг исчезли? Я хочу допросить Пако Бакили, очевидца взрыва в квартире Чедвика. Он в тюрьме на Райкерс-Айленд и ждет перевода в другую тюрьму.

— А что, если его уже допросили? И почему ты думаешь, что он все знает? Что же до этого сержанта, подай рапорт его начальству, и пусть они с ним разберутся. — Бредли вынул изо рта трубку и полез в карман за табаком. Идея уже возникла у него, и нужно было только как следует все взвесить. Если его труды не бесполезны, если он, Джордж Бредли, стоит на правильной дороге и дорога эта приведет его к «Американской красной армии», не лучше ли будет оставить Леонору Хиггинс за скобками предстоящих событий? Ну, ладно: раз настаивает, пусть идет по ложному следу. — Скажи, — произнес он улыбаясь, — а почему ты думаешь, что между греком и террористами существует связь? Какие у тебя доказательства? Русская граната? Боюсь, ты без ума от этого полицейского. Самая скверная ситуация для агента.

— А убийцы? Куда они исчезли? Значит, они все откуда-то приехали. О чем я все время говорю? Ты помнишь массовое убийство в Бруклине в прошлом году? Когда нашли малыша, ползавшего в луже крови?

— Конечно, помню. Продолжай.

— Все знали, что это — наркотики, все знали, кто убийцы, и знали уже на следующий день, хотя их искали потом полгода. Наркобизнес и терроризм — это очень близко, почти рядом.

— Необязательно, — не согласился Бредли.

— Но принцип один. Небольшая группа людей, занимающихся незаконной деятельностью. И там и там полно информаторов, внедрившейся туда агентуры. И там и там все друг друга знают. Если бы некая бандитская группа совершила налет на голландское посольство, а потом легла на дно и больше не появилась? Это не показалось бы тебе странным? Если ни один из наших агентов ничего не может о них сообщить?

Она вдруг замолчала. Почему она бесконечно должна что-то доказывать этому человеку? У нее снова мелькнуло: «Да потому, что я цветная». На Леонору хлынула волна ненависти.

— И я знаю наверняка, — сказала она сквозь зубы, — что сержант не договаривает. Я точно знаю.

Бредли раскуривал трубку, в его позе и выражении лица сквозила снисходительность. В своих глазах он представал воплощением мужества, но для Леоноры был эталоном самовлюбленного эгоиста. Бредли поднял голову и пристально посмотрел на Леонору.

— Хорошо, — сказал он, — действуй так, как считаешь нужным. О чем здесь говорить? Я тоже думаю, что сержант помалкивает. Уверен, что он затеял какую-то игру. Дурацкую игру. Если хочешь выяснить, какую именно, — валяй. Я — за. Если это тебя успокоит, разнюхай, что сможешь.

Леонора молчала. Она вдруг вспомнила отца. Вспомнила тот день, когда поняла, что ее отец наркоман и не может жить без героина. Вспомнила, как он сидел на кухне за столом, мать кричала, требуя деньги, которые постоянно исчезали, а у него даже не было сил отвечать. Ее переполняло отвращение к миру и к людям, и она смотрела на шефа, не скрывая своих чувств.

Бредли сделал вид, что ничего не замечает, когда подошел к ней и дружески потрепал по плечу.

— Давай, прижми его.

Быстро, чтобы не проговориться, промолчать о том, что хотелось бы высказать, Леонора повернулась и пошла к себе.

«Не может быть. Что же это за день такой?» — размышляла она, разбирая бумаги на столе, и чуть не расплакалась. Чувство обиды, охватившей ее, когда она вошла в лифт, сменилось гневом, и она с размаху ударила по панели всей ладонью. Вспыхнул ряд из шести кнопок, так что лифт должен был останавливаться на каждом этаже, прежде чем мисс Хиггинс оказалась в гараже у своего черного «плимута».

Автостраду на Лонг-Айленд Леонора миновала неожиданно легко, после чего свернула к Централ-Паркуэй, где оказалось еще свободней. Это было так здорово — мчаться на большой скорости, обгоняя другие машины. Глубоко вздохнув, Леонора расслабила плечи, почувствовала, как спадает напряжение, и смогла сосредоточиться на своих делах. Как правильнее выстроить разговор с Пако Бакили? Что она может ему предложить? И чего не предлагать?

К сожалению, ее размышления прервали вой сирены и красная мигалка полицейского автомобиля, который преследовал ее машину. Двое полицейских, не скрывая усмешки, показывали ей на тротуар. Они знали, что останавливают правительственную машину, и это, видимо, забавляло их.

Оба вышли из машины в одинаковых черных кожаных плащах и высоких ботинках. Когда они приблизились к Леоноре, один встал у окна водителя, а другой — с противоположной стороны, у переднего сиденья. Стандартная мизансцена для экстремальной ситуации, совершенно неадекватная в данном случае.

— Вы превысили скорость, мисс. Пожалуйста, права и документы на машину, — начал один из полицейских.

— ФБР. — Леонора показала свое удостоверение. Она была так зла, что даже не смотрела в его сторону.

— Смотри, — закричал полицейский, — ФБР. Черная — и в ФБР. — Свое пренебрежение он демонстрировал откровенно непристойным танцевальным движением. Его напарник повел себя несколько иначе.

— За кем гонитесь? Крупная рыбка? Что-то я ничего не заметил. Вы знаете, что не имеете права превышать скорость, если не преследуете преступника? Не мы придумываем правила, но мы не можем позволить, чтобы блюстители закона давили пешеходов.

Первый полицейский оттанцевал свои па и заговорил:

— Боюсь, мисс, что вам придется уплатить штраф. Надеюсь, это послужит вам уроком.

Леонора открыла сумочку и рефлекторным движением схватилась за пистолет, но не вынула его, а снова положила руку на руль. Она сделала это машинально, но эффект произвела. Полицейские переглянулись и ушли в свою машину, прихватив ее удостоверение. Конечно, они еще поиздевались над Леонорой, заставив ее прождать целых двадцать минут. Наконец один из них вернулся и, возвращая документы, снова сделал ей выговор:

— На этот раз придется вас отпустить, но в будущем следите за скоростью.

Райкерс-Айленд снова продемонстрировал, что каждый городской служащий считает обязанностью усложнить жизнь федеральному агенту. Правительство штата в свою очередь в ряде случаев не скрывало пренебрежения по отношению к нью-йоркским властям. Что поделаешь, замкнутый круг. И хотя Леонора внутренне уже приготовилась к тому, что к Пако Бакили ее допустят не сразу, а часа два промаринуют, но смириться с этим нельзя, и припадки ярости и жалости к самой себе сменяли друг друга каждые десять минут.

Разговор с Пако никак не мог поднять у нее настроение. Весь их диалог, если его можно так назвать, сводился к фразе, которую этот уголовник произносил с особым, неповторимым выражением.

— Пако, я агент ФБР Леонора Хиггинс.

— Пошла ты…

— Я хотела бы поговорить с тобой об одном греке и двух его спутницах.

— А пошла ты…

— Нам надо поговорить о тех людях, из-за которых ты здесь оказался.

— Ну и пошла ты…

И все-таки есть что-то такое, что заставляет развязать язык самым неразговорчивым собеседникам, попавшим в эту самую безопасную тюрьму штата. Пако было наплевать, чего хочет от него эта женщина, хотя, если бы напротив него сидел нью-йоркский полицейский, он бы подумал, прежде чем принять боевую стойку.

— Сержант Мудроу был здесь у вас на прошлой неделе. О чем вы с ним говорили?

— Пошла ты к черту.

— Слушай, ты, гаденыш, я с тобой не в игрушки пришла играть. Если ты не станешь отвечать, поговорим по-другому.

Пако расплылся еще шире.

— Пошла ты к черту… черномазая.

И когда он расхохотался прямо в лицо, Леонора оказалась перед проблемой, о которой в свое время говорил ей Бредли. Пако отбывает срок в тюрьме штата, осужден он за преступление, совершенное в этом штате, и приговор уже вынесен. Леонора не может ему ничем угрожать и не может ничего обещать, и Пако все это прекрасно понимал. Его наглость оскорбила ее как женщину, как негритянку и как профессионала. Она встала и принялась ходить по кругу, заложив руки за спину. Пако сидел на стуле, руки в наручниках лежали на коленях. Он даже не смотрел на нее, и напрасно. Леонора ударила его справа по уху, так что ухо моментально распухло до невероятных размеров, а из горла Пако вырвался звук, меньше всего напоминавший «пошла ты». Затем она быстро перевернула стулья и сдвинула стол с середины.

— Что это ты делаешь? — возмутился Пако.

Вместо ответа Леонора принялась колотить в дверь, и на шум прибежали два здоровых надзирателя, оба цветные.

— Этот козел пытался меня ударить, — сказала Леонора.

— В самом деле? — Надзиратели смотрели на Пако, как на жука в стеклянной банке.

— Он сказал, что не верит, что черные могут работать в правоохранительных органах. И что мы все отродье. Я не собираюсь тратить время на официальную жалобу. Да и смысла нет. Судьи такую бумагу и рассматривать не станут. Я подумала, может, лучше вам сказать, чтобы вы за ним тут присмотрели, как положено.

Один из полицейских подмигнул ей:

— Не волнуйтесь, мамаша. Мы конфликт урегулируем. Он у нас такой не единственный.

Леонору так развеселило обращение «мамаша», что она даже улыбнулась про себя по дороге к машине. Но когда подошла к ней, то прислонилась к дверце и замерла. Она чувствовала себя, как боец на ринге, как боксер, который получает удар за ударом, выжидая момент, чтобы самому послать противника в нокдаун. Было ясно, что этот день окончательно испорчен. Теперь надо ехать к Мудроу. Другого выхода у нее не было. Даже если она допросит всех, кто упомянут в полицейском отчете, и составит фоторобот Джонни Катаноса, Бредли никогда не позволит ей довести операцию до конца. Просто времени не даст. Итак — или Мудроу, или никто.

Алан Эпштейн, капитан городской полиции Нью-Йорка, сидел на кухне и смотрел на свою Альму, на свою тридцатисемилетнюю жену. Наблюдая, как она превращает содержимое холодильника в бутерброды с черничным джемом, кленовым сиропом, в жареные сосиски, апельсиновый сок и кофе, Эпштейн заряжался ее утренней энергией. Его снова беспокоила язва: ноющая боль в желудке могла утихнуть сама по себе, а могла разойтись так, что не унять. Он подумал, что Альма не пойдет ни на какие уступки его язве. Она добросовестно исполняла обязанности еврейской мамы, Альма искренне верила в то, что всякая болезнь, которую нельзя вылечить едой, не заслуживает внимания, а все медицинские заключения неизменно комментировала одной и той же репликой: «Откуда им знать?» Эпштейн давно перестал спорить с ней на эту тему, тем более что ему нравилось, как она готовит.

Беспокоило его другое. Он думал о Мудроу. Человек, способный решать самые сложные внутренние проблемы на его участке, сам стал для него такой проблемой. На днях позвонил ему один лейтенант из двести третьего участка Куинса, справедливо раздраженный тем, что кто-то лезет в его дела, и тут на поверхность всплыли кое-какие особенности поведения Мудроу в последнее время. Сержант, как и подозревал Эпштейн, вышел на охоту. Конечно, это вовсе не означало, что он преследует именно «Американскую красную армию». Но одновременно никак не гарантировало, что Мудроу постоянно отчитывается о своей работе перед ФБР. Эпштейн проработал в седьмом участке двадцать лет и готов был поспорить на свою пенсию, что Стенли прежде всего движет желание отомстить. И в конечном итоге, что бы тот ни писал в своих донесениях Хиггинс или Брендли, он выследит «Красную армию» сам, без посторонних.

Если сержант идет по ложному следу, это не страшно. Но если он движется по верной дорожке, что тогда? Тридцать три человека погибли в огне на площади Геральд. Сколько жертв принесет следующий теракт? Сто? Тысячу? А Мудроу, прав он или нет, готов рисковать чужими жизнями ради того, чтобы удовлетворить свою жажду мести. Он действует как игрок, который сделал ставку на эту самую «Красную армию», и потому должен нейтрализовать ее, прежде чем она снова даст о себе знать.

Эта мысль бесила Алана Эпштейна как полицейского. Если показать по телевизору фотороботы преступников, это, по крайней мере, заставит их притаиться и тем самым предотвратит следующую акцию. Полицейский никогда не поставит безопасность общества выше своих личных интересов. А сейчас следует, прежде всего, обезвредить преступников, и сделать это можно только общими усилиями. Позиция, которую Мудроу откровенно игнорирует.

Тут еще нельзя не учитывать и другие обстоятельства, куда более важные. В той тайной внутренней борьбе, которая никогда не утихала в самом ведомстве, Эпштейн, как правило, брал верх. Сейчас ситуация в управлении особенно обострилась. Если Мудроу осуществит задуманное или, что еще хуже, у него все сорвется в последний момент и наверху станет известно, что он, Эпштейн, знал, чем занимается Мудроу, и не сообщил в ФБР, то и месяца не пройдет, как ему объяснят, что в интересах дела ему следует уйти на пенсию. Как он ни привязан был к своей Альме, но проводить с ней дни напролет Эпштейн был еще не готов.

— Хочешь пирожок? — спросила Альма, заметив, что он погрузился в свои размышления.

— А? — Очки Эпштейна лежали на столе, и перед ним был, скорее, контур Альмы, чем она сама.

— Алан, ты возьмешь еще пирожок?

— Ну, что ты, у меня там все горит.

— Это из-за Мудроу, да? Не понимаю, почему ты его всегда защищаешь. Если бы не этот камень, который ты сам повесил себе на шею, ты бы уже давно был инспектором.

— Хватит уже, — застонал Эпштейн, — ты думаешь, мне от этого легче? — Он помолчал и вздохнул. — Может, подать рапорт Флинну?

— Ирландцу? — Альма возмутилась. — Только не ирландцу. Этот ирландец съест бедного сержанта с потрохами.

— Бога ради, Альма, ты только что говорила мне, что я его постоянно выгораживаю, а теперь…

— Только не ирландцу. Пусть кто-нибудь другой поговорит с мальчиком.

— С каким мальчиком? Мудроу — мальчик?

— Как ты не можешь понять, Алан. — Она решительно тряхнула головой. — Он же как дитя в лесу. Управление разорвет его на части. Ты не можешь вот так просто сдать его ирландцу, не поговорив с ним сам.

— Так, хорошо. А теперь скажи мне, если ты хочешь, чтобы я просто поговорил со Стенли, почему ты об этом сразу не сказала? Зачем весь этот шум?

— Ради твоего желудка, дорогой. — Она обворожительно улыбнулась. — У меня еще есть пирожки с луком.

Когда Эпштейн переступал порог квартиры Мудроу, он увидел комнаты неправдоподобной чистоты, как будто на днях здесь закончили ремонт. Сержант извлек урок из неожиданного визита Леоноры Хиггинс, и ни малейшего намека на характер его работы в последние дни нельзя было обнаружить. Встречая капитана, Мудроу гордился сам собой до тех пор, пока не понял, что Эпштейн прекрасно знает, чем он занимался на территории двести третьего участка.

— Ну, я не слишком много времени потратил на это? — поинтересовался Мудроу.

— Ради Бога, Стенли, на что ты рассчитывал? У тебя есть друзья? У меня тоже. Не говоря уже о ребятах, которые дорожат честью участка. Ты же не в вакууме живешь, верно?

— Я провожу официальное расследование. Что тут такого?

Эпштейн посмотрел на Мудроу и поморщился. Тут придется непросто.

— Пива нальешь, Стенли? — Желудок болел нестерпимо. — Сделай одолжение.

Две бутылки «Будвайзера» и стаканы появились мгновенно, словно Мудроу вынул их из шляпы.

— Ты говоришь, что отчеты представляешь вовремя? — Эпштейн глотнул пива. — И что изображения грека и его девок есть в деле?

Мудроу развалился в кресле, скрестив руки на груди.

— Я ищу того, кто убил Рональда Чедвика. Если я не всегда успеваю с отчетами, ничего страшного не происходит. Мне все равно еще докладывать не о чем. Не забывай, капитан, пока грек связан только с делом Чедвика. Ты стал похож на мисс Хиггинс, делаешь из этого целую трагедию.

— Не морочь мне голову, Стенли. — Эпштейн разозлился, чуть не до слез. Он вскочил с места и заорал на Мудроу: — Ты ищешь ублюдков, которые убили твою Риту. Тебе плевать на этих наркотов с Атторни-стрит. Ты считаешь, что эти люди связаны между собой, и хочешь выследить их сам. Я знаю, у тебя есть причины делать все молчком. Ты что, думаешь, я полный идиот? Если бы я не считал себя твоим должником, я бы отдал бы тебя на растерзание управлению. А теперь, Стенли, говори все, как есть.

— Все? — Мудроу посмотрел Эпштейну в глаза. Он уже собрался с духом, чтобы рассказать ему о двух женщинах, устроивших спектакль на Шестой авеню. Но в таком случае, тут же просчитал он, ему придется отказаться от всех своих планов, и передумал. Он опустил глаза, изображая депрессию, которая и в самом деле грозит ему, если у него ничего не выйдет. — Слушай, капитан, я должен попробовать. Что с того, что все так медленно движется? Я был там, когда это произошло. Она погибла у меня на глазах. Я должен что-то сделать.

Эпштейн сел. Трудно давить на человека, пережившего такое горе. Может быть, он и затеял все это, чтобы попытаться отвлечься от мыслей о Рите? Человек имеет право забыться? Но Эпштейн не мог абстрагироваться и от другой стороны дела: Мудроу был слишком профессионалом, чтобы поддаться самообману. Если он думает, что между смертью Чедвика и «Американской красной армией» есть связь, значит, он что-то не договаривает.

— Стенли, ты знаешь, что будет со мной, если выяснится, что ты лжешь? Если я не доложу начальству обо всем этом?

— Я говорю правду.

— Ты уже влип с теми билетами в кинотеатр. Ты же не упомянул о них в отчете.

— Но тебе-то я рассказал, тебя-то я не обманул. Если бы я не рассказал тебе об этих билетах, ты бы о них ничего не знал. А теперь криком кричишь, что я тебя вожу за нос. Нечестно получается.

Дождливый вечер, около одиннадцати… Уже час, как Мудроу вернулся домой. На кухонном столе оставался нетронутый ужин. И хотя все это время он просидел на табуретке, уставившись на еду, мыслями уходил далеко-далеко. Он уставал и чувствовал это. Мудроу включался в работу в шесть утра, как правило, на какой-нибудь автобусной остановке в Куинсе, опрашивая водителей всех маршрутов, а затем продавцов жетонов на метро. К десяти открывались магазины, и он принимался за продавцов и владельцев. И так весь день, пока не темнело и открытыми оставались те немногие магазины, в которые уже не было смысла заходить. Теперь скорей домой, в Ист-Виллидж, прослушать записи на автоответчике. Обычно звонили друзья, полицейские, родственники, но в этот раз удача сама шла ему в руки.

— Да, алло… Сейчас шесть вечера… Среда. Меня зовут Энтони Калелла, 555–3841. Я хозяин пиццерии в Бенсонхерст, на границе с Бей-Ридж. «Рома пицца». В общем, моя кузина Джина показала мне картинки людей, которых вы искали в ее овощном магазине в Риджвуде. Помните? Кажется, я видел одну из них. Похожа на пуэрториканку. Я почти уверен. Короче, если хотите приехать, предварительно позвоните по номеру, который я назвал, 555–3841.

Сердце Мудроу отчаянно заколотилось. Он тут же стал набирать номер.

— Алло. — Ответил тягучий тонкий мужской голос. «Наверняка покуривает травку», — решительно отметил про себя Мудроу.

— Говорит сержант Мудроу. Из полиции. Мне нужен Тони Калелла.

— Да, это я.

— Вы мне звонили, — напомнил Мудроу. — Вы оставили запись на автоответчике.

— Звонил, звонил. Ну, как я говорил, похожа на латинос. Большой зад, в этих узких штанах, они все такие носят. Она заходит пару раз в неделю перекусить. Я бы сам сейчас не отказался.

— Вы уверены?

— Больно похожа.

— В какое время вы открыты?

— С одиннадцати до десяти вечера. Она обычно бывает днем. Может, работает неподалеку. В Бей-Ридж не так много латинос. Ну почти что нет. Когда темнеет, цветные в Бей-Ридж сидят по домам. Понимаете?

Мудроу уверил его, что все понимает. Бей-Ридж и Бенсонхерст традиционно белые районы, где местные хотят только одного: чтобы ничего тут не менялось. Был случай, когда черный машинист подземки в час ночи вошел в бар перекусить: его забили до смерти. Может ли темный араб или женщина-пуэрторианка жить там постоянно? Вряд ли. Также невелика вероятность, что один из членов «Красной армии» работает в Бей-Ридж. Однако этот Калелла говорил очень уверенно.

Мудроу выругался. Если бы это был обычный случай, Мудроу поручил бы кому-нибудь из полицейских покрутиться вокруг пиццерии и на том успокоился. Но сейчас он все проделает сам.

— Знаете, я был бы очень признателен, если бы вы позволили мне поработать у вас несколько дней. Я не буду следить за подпольным тотализатором, если он у вас есть, или за торговцами наркотиками, если они к вам заходят.

— Минутку, — запротестовал Тони, — у нас ничем таким не занимаются.

— Только не говорите мне, что вы никогда не сидели. — Внезапно у Мудроу сработала интуиция.

— Я вышел пять лет назад. Ну, какая разница. Кто кому делает одолжение, в конце концов?

— Вы мне, — поспешил согласиться Мудроу. — Я только попрошу вас ждать меня внутри, а не на улице. Люди, которых я ищу, не имеют к вам никакого отношения.

— Я что, говорил, что вам нельзя входить? Я разве предлагал вам встречаться у входа?

Договор есть договор, и Мудроу решил на несколько дней отложить ту работу, которую наметил раньше, чтобы провести это время в Бруклине. Он записал адрес, поблагодарил и повесил трубку. Несколько секунд он смотрел на пакет со своим ужином, положив пальцы на пластмассовую вилку, которую получил с этим пакетом. Но внезапно, чисто автоматически, словно видеомагнитофон, поставленный на определенное время, включилась его фантазия, как он называл это про себя, — и он увидел двух террористов, мужчину и женщину, в наручниках здесь, в этой комнате. Они требовали, чтобы в обращении с ними соблюдались права граждан, права, установленные законом. А Мудроу с каменным лицом сидел рядом, на кушетке, и ждал, пока они поймут, что перед ними не «ищейка», не «легавый» и даже не «фараон». Двадцать минут глухого молчания, и от их предубеждений насчет полицейских ничего не останется, а когда они заткнутся, он начнет допрос.

Капитан Алан Эпштейн сидел в приемной инспектора Флинна, чувствуя себя загнанной в угол крысой. Даже хуже, потому что не мог развернуться и вступить в драку. Драться было не с кем.

Он привык к тому, что его люди в управлении всегда на лучшем счету, и теперь не мог понять, что делать. Хуже всего было то, что он не знал, прав ли Мудроу, в чем Эпштейн сомневался, или же он самый обыкновенный трус и теперь здесь, чтобы спасти собственную шкуру.

Естественно, Флинн заставил его ждать, так уж было заведено, и Эпштейна это мучило. Интуиция подсказывала ему, что уйти еще не поздно — Флинн разозлится, но в конце концов примет его извинения, когда он сошлется на срочные дела в участке. Но если он останется, Мудроу распнут, как того араба, которого нашли вчера в Бронксе.

С каждой минутой ожидания волнение его нарастало, и ему страшно хотелось встать и походить, чтобы успокоиться. Все это время Эпштейна не отпускала одна мысль: стали бы его сюда вызывать, если бы начальство не знало о том, чем занимается сейчас Мудроу.

— Капитан, вы можете войти. — Сержант, очень молодой и строгий, жестом указал на дверь. Если бы Эпштейн был званием повыше, он бы открыл ему дверь.

— Как дела, Алан? — обратился Флинн к Эпштейну. — Он кивнул на кресло, выждал секунду, чтобы показать, что не такой уж он людоед, и начат свою обычную «речь для подчиненных»:

— Извините, Алан, много дел, — он провел рукой по волосам, — а тут надо побыстрее разобраться с одной историей.

Эпштейн положил ему на стол пачку фотографий.

— Мудроу разыскивает вот этих. Методом опроса. Пока только в Куинсе. Но я не знаю, что он намерен предпринять дальше.

Флинн посмотрел на изображения и спросил:

— Источник?

— Единственный уцелевший свидетель взрыва в доме Рональда Чедвика.

По лицу Флинна пробежала тень отвращения. Помахав в воздухе фотографиями, он сразу перешел на другой тон:

— Вы хотите сказать, что у вас нет законных оснований считать этих людей членами «Американской красной армии»? Я не могу поверить, что вы явились ко мне с этой ерундой. Скажите, Алан, разве мы с вами обсуждали причастность уголовников, которые убили Чедвика, к этой «Красной армии»? Не обсуждали. Потому что это проблема руководителя участка, обычно именуемого капитаном, а не сфера деятельности инспектора.

Эпштейн посмотрел Флинну прямо в лицо, демонстрируя свою убежденность.

— Я думаю, Мудроу не представляет отчетов агенту Хиггинс. Скорее всего, он действует самостоятельно.

— Вы связывались с ФБР, чтобы выяснить это?

— Ради Бога, инспектор, неужели вы думаете, я вынесу это дело за стены управления, не посоветовавшись с вами?

Флинн — его лояльности был явно брошен вызов — мог ответить только одно:

— Конечно, вы правильно поступаете, капитан. — Он энергично кивнул. — У меня только один вопрос. Кто-нибудь из ФБР жаловался на некомпетентность Мудроу?

— Мне — нет.

— Тогда зачем вам раздувать это дело?

— Можно предположить, что банда, покончившая с Чедвиком, входит в состав «Американской красной армии». Если задействовать больше людей, то можно…

— Погодите, капитан, я уже отправил отчет о деле Чедвика в мэрию. Если они заинтересуются, то сами этим и займутся. Я полагаю, ситуация та же самая, что и с мисс Хиггинс. Если бы можно было предположить, что у Мудроу рыбка уже клюет, они бы там на ушах стояли. Не бросай камень в воду, пока она не пенится. Не так ли?

Эпштейн неожиданно рассердился, что заставило его чуть наклониться:

— Я полагаю, это значит, что вы не настаиваете на том, чтобы я передавал эту информацию Бредли.

К своей чести, Шон Флинн сразу же почувствовал подвох. Если так, все повисает на нем лично. Никому другому — ему отвечать за сумасшедшего детектива, который открыл сезон охоты. Флинн откинулся в кресле, полминуты подумал и понял, что у него в запасе всего один ход.

— Надо позвонить Бредли и предоставить ему решение, — отреагировал он тут же. Флинну не хотелось выглядеть трусом. — Может быть, вы сообщите ему все это, а мы послушаем, что он скажет.

Джордж Бредли из ФБР посчитал утренний звонок инспектора Флинна удачным началом важного дня — Хасан Фахр согласился на встречу.

— Вы умный человек, агент Бредли, — сказал он. — И я поднесу вам «Красную Армию» на блюдечке. Естественно, цена будет чуть выше тридцати сребреников, но мы ее легко определим, исходя из хронологии — как-никак тысяча девятьсот лет инфляции.

— Ничего не скажешь — остроумно. Я надеюсь, вы достаточно серьезны, чтобы не претендовать на драгоценности, — ответил Бредли.

— Встаньте на мое место, Джордж. Я плюю на все святое, отказываюсь от своих друзей. Предательство, на которое я иду, носит тотальный характер. Документы придется обновить, а еще лучше заново родиться. — Голос Хасана звучал по-своему весело. — Я надеюсь, у вас в офисе есть переносной телефон?

— Один есть.

— Возьмите его в машину и поезжайте на бульвар Куинс. Я позвоню вам в четыре часа и назначу место встречи. Помните, Джордж, чтобы собрать материал, потребуется в лучшем случае неделя, даже если мы точно определим сроки. Если кто-то из ваших выдаст меня, у вас отрезаны все пути к «Американской красной армии». Переносной телефон прослушиванию не поддается, поэтому, если лично у вас с собой «жучков» не будет, меня не обнаружат. Вам все понятно, Джордж?

Бредли страшно волновался — у него уже не было сомнений в том, что этот безымянный араб сдаст ему всю «Красную армию». Именно поэтому он установил за ним наблюдение.

— Вы правы, — ответил Бредли, — теперь ваша свобода зависит только от меня.

Итак, день начался хорошо — звонок Флинна во многом снял напряжение. Бредли решил немедленно увидеться с Эпштейном, чем немало огорчил последнего. Нью-йоркских полицейских не так-то уж часто вызывают в Федеральное бюро. Эпштейн подчинился. В отличие от Хасана Фахра, он не умел иронизировать над своими соратниками и думал о том, что в лучшем случае самодеятельностью Мудроу ни к чему не приведет и его друг будет выглядеть идиотом.

В то же время Бредли визит Эпштейна помогал решить одну достаточно сложную проблему. Дело в том, что почти уже неделя, как Леонора Хиггинс не появлялась на работе. Когда придется составлять отчет о расследовании, ему надо будет указать на ее вклад в дело. Какую бы информацию он сейчас ни получил, звонок Флинна и беседа с Эпштейном помогут оправдать работу Хиггинс со Стенли Мудроу.

Бредли заставил Эпштейна рассказать все в мельчайших подробностях, пытаясь, как и Флинн, обнаружить что-то новое. Но в отличие от Флинна, Бредли не спешил обвинять капитана. Изображения он изучал с таким вниманием, словно с их помощью мог лично побеседовать с членами «Красной армии», а затем обратился к Эпштейну:

— Скажите, вы давно работаете в полиции?

— Тридцать три года, — пробормотал Эпштейн. Ему тяжело давалось общение с агентом ФБР.

— Тогда зачем вы пришли ко мне с этой ерундой? — Он помахал фотографиями перед носом Эпштейна. — Если бы это был весь материал, вас бы сюда не пригласили. У вас должны быть серьезные основания для подозрений, и мне кажется, вы должны ими поделиться. Если у вас нет такого желания, зачем вы тогда ходили к Флинну?

Эпштейн откашлялся. Этого вопроса он боялся с самого начала.

— За все время, что я работаю, у меня в подчинении было около двухсот детективов, и никто из них не проводил расследование быстрее и успешнее Мудроу. За все время, что я его знаю, он ни разу не устраивал такой охоты.

— Очевидно, сыграли свою роль обстоятельства, связанные с гибелью близкого человека.

— А что, если он знает больше нас?

— Если он скрывает информацию, которая может вывести нас на террористов, — сказал Бредли, — я раздавлю его, как навозного жука.

Это означало, что разговор закончен — разрешение идти, которое Эпштейн отказывался принять.

— Кажется, я никого не смогу убедить, что представляю себе ход мыслей Мудроу. Может, оно и к лучшему. Если бы я мог решать, я бы показал эти лица всему Нью-Йорку по телевизору.

Эпштейн замолчал. Теперь, высказав все, он почувствовал облегчение. Теперь от него уже ничего не зависело.

Вместо ответа Бредли протянул ему фотографию Джонни Катаноса.

— Мы не знаем об этом человеке ничего, кроме того, что он был другом Энрике Энтадоса. Все остальное — догадки. Если показать его по телевизору, а он окажется всего лишь честным тружеником, его адвокат может завтра оформлять свою пенсию и благоденствовать до конца дней на десять процентов, которые он получит от суммы, возмещающей моральный ущерб. Газетчики уже называют нас охотниками за ведьмами. А что они скажут, если мы заставим весь Нью-Йорк искать какого-то несчастного водителя самосвала?

Вслед за последними апрельскими выходными нагрянула первая летняя жара. Надвинулось пониженное давление, превратив остров Манхэттен в огромную бетонную теплицу. Флаги повисли на шестах, как бы поддразнивая ньюйоркцев, ворочавшихся под своими одеялами с включенными кондиционерами. Автомастерские, предлагающие особые системы кондиционирования машин («особые» обычно означали просто-напросто пятидесятипроцентную наценку), работали без перерывов во всех пяти округах. Только бродяги и бездомные, забыв о тяготах зимы на девять месяцев вперед, радовались наступлению теплых дней в то время, как большинству людей в эти дни и в голову не приходило развлекаться в кинотеатрах или на концертах — рестораны и те пустовали.

Но для «Американской красной армии» в связи с ее конкретной задачей погода была идеальной, потому что масса холодного воздуха, подминая под себя теплый воздух, уже опускалась на Нью-Йорк. Дымка тянулась от Кон-Эдисон вдоль Ист-Ривер, и, вместо того чтобы подниматься вверх, образуя облака, тянулась по земле. Музафер и Джонни Катанос медленно ехали по Кент-авеню, размышляя о том, что время торопит.

Такое же чувство они испытывали тогда, перед взрывом на площади Геральд, но теперь у них было гораздо больше уверенности в себе. Службы безопасности не могли даже намекать на то, что они идут по следам «Красной армии», а их руководители постоянно откладывали уже назначенные пресс-конференции и всячески избегали журналистов, опасаясь обвинений в том, что они называли коллективной ошибкой.

— Ты читал сегодня «Таймс»? — спросил Музафер и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Комитет по борьбе с терроризмом заявил, что мы — пуэрториканские бандиты, работающие на Фиделя Кастро. Они связали нас с кокаином и мексиканским героином. Как с источником финансирования. Бэкингем, член палаты представителей от Алабамы, объявил, что мы прилетаем в Нью-Йорк первым классом, совершаем теракт и снова скрываемся в джунглях Бразилии. Неплохо, да?

— Должны же они что-то говорить, — спокойно ответил Джонни.

— Не удивлюсь, если эти алабамские консерваторы проглотят и такую наживку. Что с них взять? Бродят по своим лесам, глушат домашнее пиво и треплются о пуэрториканцах, налетающих из Бразилии. — Он притормозил на красный свет и повернулся к Музаферу. — Худшее, что может произойти с человеком, — продолжал он серьезно, — это провести жизнь на обочине. Ярко начать и постепенно загнуться. Лучше вообще не жить.

Вспыхнул зеленый, машина рванула с места. Джонни и Музафер в последний раз изучали местность и уже ни о чем особенно не беспокоились.

— Посмотри на реку. Видишь облако над Четырнадцатой улицей? Ясно, как определить направление ветра? Он совсем слабый.

Облако, казавшееся на первый взгляд неподвижным, на самом деле плыло на юго-восток, пересекая реку.

— Как ты думаешь, где это облако соединится с облаком от пожара? — весело спросил Джонни. — Ты изучил географию местности?

Музафер улыбнулся, у него на коленях лежала карта города.

— В конце Ли-авеню в Вильямсбурге, — ответил Музафер. — Как раз там, где бомба Джейн. Что касается меня, я бы скорее занялся Манхэттеном, но здесь тоже будет нескучно.

— Влажность большая, облако не продвинется дальше полумили и накроет крыши домов. Значит, все, кто внутри, погибнут. Копоть, когда отходы горят, страшная. Облако почернеет и пропитается бензином. Когда его увидят, тут-то и начнется настоящая паника.

Они проехали по Пятой улице, в десятый раз за последние две недели. Людей на улице почти не было, и Музафер с удовлетворением кивнул.

— Сегодня бы все и сделать. Если эта погода не продержится до вторника, потом придется неделю ждать.

Накануне ночью на собрании членов «Красной армии» Эффи доложила о результатах поиска бензовоза — они искали машину, которую можно было бы легко угнать. Музафер, привыкший запоминать сообщения своих подчиненных (вынужденная необходимость, так как их правилом было не записывать), как сейчас, слышал ее громкий голос:

— На Берри-стрит большая станция по перевозке бензина. Они доставляют нефть и газ разным крупным компаниям. Машины стоят в гаражах, потом их подгоняют к зданиям или бензоколонкам. Грузовик номер четыреста двенадцать наполняется газом на Кент-авеню, у реки, около шести вечера и отправляется на Лонг-Айленд. После заправки водитель заезжает в «Нэви Дайнер», тоже на Кент-авеню, и там обедает. Заправляют дизельным топливом, водитель мотор не выключает. Так все делают, потому что, если машина на дизеле, ее трудно завести. Угнать — не проблема. Проблема в другом. Грузовик работает всего четыре дня в неделю. Со вторника до пятницы. Очевидно, в другие дни парень заправляется на других станциях или работает по десять часов, но в понедельник вообще не появляется.

Джонни свернул на Флашинг-авеню, и они направились в Форт-Грин, район, который когда-то застроили прекрасными особняками, позже вытесненными новостройками, где жили в основном чернокожие. Эта жара заставила жителей покинуть дома.

— Я тебе покаюсь, — начал Джонни исподволь, — у тебя есть настроение выслушать мою исповедь?

Музафер взглянул на него, но Джонни говорил, не дожидаясь ответа:

— Вчера ночью мне не спалось, и я еще разок навестил склад.

— Не стоит заниматься самодеятельностью, — мягко перебил Музафер, хотя доверял интуиции Джонни не меньше, чем собственному опыту. — Надо подчиняться приказам.

— А тебе надо напоминать, что я должен исполнять приказы.

— А если бы тебя поймали? Как обычного воришку? Провалилась бы вся операция. В лучшем случае.

Джонни пожал плечами.

— Мне хотелось рассмотреть там все повнимательней. Ведь обычно как — только взглянешь и тут же бежишь обратно, потому что ты ждешь меня в машине. Вчера я изучил все вокруг досконально. Знаешь, это просто потрясающе, что эти болваны сделали с домом. Там 55-галлоновые баки стоят рядом и друг за другом. Там тысячи баков. Выстроились, как армия на параде. Склад размером двести на двести футов. Точно не подсчитать, но прикинуть можно: высота бака всего четыре фута, а потолки там страшно высокие. Так что, я думаю, там около десяти тысяч баков, что значит больше, чем полмиллиона галлонов с отходами. — Он замолчал, объезжая большой фургон. — А теперь самое главное. Там есть баки с надписью: «Радиоактивные отходы». Это уже кое-что посерьезнее. По крайней мере, когда я тряханул один, то не услышал, чтобы там жидкость какая-нибудь плескалась. Я не сумел рассмотреть, сколько там таких баков, но я тебе обещаю — в Мекке о нас вспомнят. Весь округ погрузится во мрак.

Усмехаясь, Джонни тормознул на светофоре и посмотрел на своего компаньона.

— Может, заедем в Чайнатаун пообедать? Я умираю от голода.

Зажегся зеленый, и Джонни свернул на Тиллари-стрит. Он подождал, пока Музафер освоится со сказанным, и заговорил снова:

— Кстати, о задачах революции. Когда ты говорил о том, что разрешишь Эффи и Терезе войти внутрь и установить детонаторы, я так понял, что наружу ты их уже не выпустишь.

— Мы не можем их бросить. Они и двух недель без нас не протянут.

— А я не говорил этого.

Музафер улыбнулся и сказал почти с нежностью:

— Что мы с тобой сделали? Больше, чем кто-либо до нас. Я не знаю, что нам еще удастся сделать, но я не остановлюсь, пока мы это не выясним со всей определенностью. — Он стал сворачивать карту. — У меня только один вопрос, что мы будем делать с Джейн Мэтьюс?

— С кем? — спросил Джонни, въезжая на мост.

Мудроу еще не успел сесть в машину, а Леонора Хиггинс уже поняла — что-то произошло. Он шел быстрее обычного — неуверенной, слово его подталкивали сзади, походкой; двигался быстрее, чем этого хотел; и поехал он (опять же на большой скорости) прямо в полицейский участок на Джунипер-Валлей-роуд. Он бросил машину на дороге, стремительно направившись к дверям, и сверкнул у выхода полицейским значком в ответ на замечание дежурного насчет неправильно припаркованного «бьюика». Хиггинс хотела окликнуть его и приказать, чтобы он сообщил то, что сейчас узнал, но сдержалась, понимая, что незримое ее присутствие и есть цена билета на этот спектакль.

В участке Мудроу нашел Виктора Драбека и сказал, что ему нужен руководитель отдела скрытого наблюдения. Не задавая вопросов, Драбек отвел его в спортивный зал к маленькому плотному черному человечку, Джону Андерсону. Их представили друг другу, и Драбек вернулся к своей работе.

— Слышал о вас, — начал Андерсон, сверля Мудроу глазами. Он знал, что тот попросит его о чем-то таком, что в лучшем случае потребует санкции вышестоящих чинов, а в худшем будет просто незаконно, и у него не было ни малейшего желания рисковать своей шкурой ради этого ненормального детектива!

Мудроу взмахнул рукой.

— Мне нужна квартира в районе Метрополитен-авеню. Рядом с рестораном. Я знаю, что у вас есть квартиры, которые вы используете при слежке. Может, у вас найдется свободная? На пару дней.

Обратитесь к капитану, получите разрешение. У меня никаких возражений, если капитан даст свое согласие. — Он повернулся, чтобы продолжить занятия на тренажере, но Мудроу остановил его.

— Я тоже иногда качаюсь, — сказал он негромко. — То есть раньше качался. Последнее время я в основном занимался ходьбой. Спал, ел, ходил. Спал, ел, ходил. Вы, конечно, знаете, что такое, если хоть однажды искали преступника, теряя счет дням. И обнаруживали, что стучитесь в закрытую дверь магазина в воскресенье. — Он остановился, ожидая хотя бы молчаливого согласия, но Андерсон просто молчал. — А теперь я нашел, кого искал, и не хочу, чтобы какая-то шишка помешала мне с ним расправиться. Вы меня понимаете? Возможно, потом, если у меня все пройдет нормально, я тоже стану наращивать мышцы.

— Я вас понимаю. — Джон Андерсон тихо свирепел, глядя на Мудроу. — Я понимаю, вы обращаетесь ко мне, хотя мы не знакомы, и хотите, чтобы я вам помог, поскольку речь идет о личной мести. Я прошу понять меня. Я много о вас слышал и не могу не восхищаться — вами, но этого недостаточно для того, чтобы я подставил шею своему боссу. — Поколебавшись, он продолжал: — На Адмирал-авеню, рядом с железной дорогой, есть небольшой дом. Очень старый. Там никто не задает вопросов. Квартира пустая. Вы человек опытный, сумеете туда попасть. А ключей не просите, ключей я вам не дам. И вообще, давайте условимся: говорить мы говорили, но я сказал только, что квартир нет и долго не будет.

— А вы уверены, что там никого нет? — спросил Мудроу.

— Мы однажды там пошумели, и какие-то придурки заколотили дверь. Смотрите там в оба, можно нарваться на наркоманов. — Он засмеялся и протянул руку. — Вы здорово рискуете, охотясь в одиночку. А вы уверены, что с вас там не снимут скальп?

— Не знаю, — пожал плечами Мудроу, — не думал об этом.

Он пошел к выходу, но Андерсон окликнул его:

— Не трогайте там ничего сегодня. Завтра вы откроете дверь, если толкнете ее ногой.

Здание идеально соответствовало его замыслу: шестиэтажный кирпичный многоквартирный дом недалеко от железнодорожного переезда. Мудроу поднялся наверх, чтобы осмотреться, и в конце коридора увидел дверь, на которой гвоздем было нацарапано 2Н. Стены разрисованы будущими художниками-графиками, пол грязный. Отличное место для неофициального допроса. Столкнувшись с местным полицейским, Мудроу показал ему значок, объяснив, что квартира 2Н будет ему нужна на несколько дней, после чего вышел на улицу и поехал домой.

Домой он вернулся, когда еще не было одиннадцати утра, спешить ему было некуда, времени для размышлений было предостаточно. Он чувствовал, что ему надо — он просто обязан это сделать — позвонить Эпштейну и сказать: «Слушай, капитан, я нашел ублюдков, которые по частям разрушают наш город. Если завтра отрядить пятьдесят человек, часть „Красной армии“ мы возьмем на месте, остальные удерут в Ливию». И оттого, что он так и не позвонил, Мудроу мучился до конца дня: детектив и его совесть бесконечно меряли комнату шагами.

Леонора Хиггинс, взволнованная не меньше, находилась в пятидесяти метрах от дома Мудроу до самого вечера. Она собиралась позвонить своему начальству, прежде всего Джорджу Бредли, сообщить, что Мудроу близок к поимке преступников, и попросить подкрепления, что означало, что у «Красной армии» есть шанс скрыться, уйти от Мудроу, как бы тот ни был уверен в своих силах. Но она так и не смогла заставить себя разделить добычу, которая забрезжила на горизонте, так же, а может быть, в еще большей степени, чем Мудроу свою, и до самых сумерек просидела в машине, мечтая о ванне.

После захода солнца Мудроу стал готовиться к завтрашнему дню. Он вытащил из шкафа старую спортивную сумку, вынул пожелтевшие полотенца и эластичные бинты, пошел на кухню и бросил все на стул. Затем принялся выкладывать на стол снаряжение: восемь пар наручников, длинную цепь с замком, пару блестящих кастетов, дубинку и разобранный двенадцатизарядный пистолет — почти восемнадцати дюймов длиной с полудюжиной запасных обойм патронов 38-го калибра.

Затем он присел к столу, чтобы оценить свои возможности. Теперь он имел дело с реальностью, а не с фантазиями, и это был единственный шанс. Второго не будет. Он схватит Эффи Блум, если она придет одна, а Джордж Халукакис утверждал, что она всегда приходит одна, и заставит ее вывести на остальных. Но что, если она будет сопротивляться, и сопротивляться с той яростью, на какую способны отчаявшиеся террористы? Он вспомнил, как брали ей подобных в Филадельфии. У полиции были бомбы и вертолеты, сотни вооруженных людей; в пожаре, который возник, сгорел целый квартал. В таких обстоятельствах полицейские почти беспомощны. Эффи, конечно, расскажет ему все, но как проверить — вранье это или не вранье. В конце концов, Мудроу остановился на том, что в крайнем случае он вызовет подкрепление.

Приняв это решение, он вновь взялся за работу, положив на стол две гранаты — из тех, что инструкция применять запрещала. Очень трудной задачей было проникнуть в здание, где находятся террористы, незаметно. Вряд ли «Американская красная армия» держит свое оружие непосредственно в штаб-квартире, иначе их давно бы обнаружили. Вряд ли также, что у каждого окна у них вооруженный охранник, который ведет наблюдение круглые сутки — день за днем несколько месяцев подряд. Между прочим, Рональд Чедвик, у которого такая охрана была, считал себя в безопасности.

Мудроу швырнул на стол набор отмычек, огромную связку ключей, достал стеклорез и ломик. Сверху легла клейколента, пакет марлевых повязок, затем набор отверток, моток лески и мужской галстук. Куча на столе росла и вместе с ней — шанс победить в схватке, которая предстояла завтра.

Перебегая из комнаты в комнату, чтобы собрать все необходимое, Стенли Мудроу взмок так, что ему пришлось снять рубашку. Он уже тяжело дышал, на плечах и спине вздулись стальные мускулы.

В два часа ночи он еще ходил по квартире, заложив руки в карманы и глядя в пол. А что, если они разбросаны по всему городу? Что, если у них разработан какой-то телефонный код, и если один звонок не прозвучит вовремя, то вся «Армия» придет в движение?

Перебирая в уме сценарии предстоящего дня, он ни разу не подумал о том, что они могут жить вместе, в одном доме, что их всего пятеро, что он войдет в их штаб, когда сочтет нужным, и потому возьмет сразу всех.

У «Красной армии» была одна сильная сторона: ее малочисленность и то, что ее солдаты — и генералы — ничем не отличались от самых обыкновенных людей. Музафер, когда представлял себе сцену ареста, полагал, что в такой операции будут задействованы все силы городской полиции. Он и вообразить не мог, что однажды в дверь его квартиры просто-напросто постучит один безумный детектив.

Ждать дольше пяти часов утра Мудроу никак не мог. Все его снаряжение было уложено и переложено, а сумка так набита, что едва закрывалась. Ему оставалось только одеться и двинуться в путь. Сначала он надел суспензорий с белой пластиковой чашечкой, затем кожаный протектор, защищавший область паха. Что ни говори, впереди была встреча с Джонни Катаносом. Хотя он знал о Музафере и понимал, что грек в этой армии всего лишь рядовой, Катанос в его «фантазиях» занимал главное место. Он хотел лично арестовать Катаноса и дубасить его, пока тот не катапультирует окончательно. Мудроу надел пуленепробиваемый жилет, старый и очень тяжелый, который при стрельбе, скорее всего, был бы бесполезным, если принять во внимание арсенал, которым располагает «Красная армия», но его солнечное сплетение и грудь от кулаков Катаноса будут защищены надежно.

Мудроу натянул черные брюки и свитер. Он чувствовал себя снеговиком. В движениях его ограничивал жилет, но он знал, что с греком ему наперегонки не бегать. Френки Бауманн, главарь банды, которого Мудроу допрашивал в Вермонте, был неразговорчив и зол — если Катанос произвел впечатление на Бауманна, значит, он может быть достаточно серьезным противником и для Мудроу. И это по-своему его вдохновляло: мысль о том, что ему удастся поймать Катаноса, отшибала всякий сон. Мудроу чувствовал себя боксером перед боем, он не боялся, но и не скрывал волнения. От волнения, видимо, даже веселясь. Он наверняка успокоится, когда все начнется, но, как известно, возбуждение так же необходимо спортсмену, как и недели упорных тренировок.

Он вышел из дома в половине шестого утра, переехал Бруклинский мост и направился к автостраде Бруклин — Куинс. Леонора Хиггинс, уверенная, что с часу на час ее ждет награда за тяжелый труд, следовала за ним неотступно. Машин было немного, и она могла позволить себе держаться от него подальше, не опасаясь, что Мудроу исчезнет из ее поля зрения. Но, когда она представила себе, что в последний миг потеряет его из виду, по спине пробежал холодок. Она по-прежнему держалась на расстоянии, но больше всего ее интересовал сегодня один вопрос: когда ей следует дать знать о себе?

Мудроу держал курс на Адмирал-авеню. Время от времени он посматривал в зеркало заднего вида, но маленький коричневый «плимут», похожий на тысячи таких же «плимутов», колесящих по городу, как и надеялась Леонора, не привлекал его внимание. Он не заметил слежки ни на автостраде, ни на улицах, даже когда ей пришлось обогнать его после того, как он припарковался. Как Мудроу не приходило в голову, что дни напролет его сопровождает негритянка, агент ФБР, так и Музафер не мог представать себе, что обычный коп проникнет в его дом через окно в ванной.

Сержант поднялся наверх, подошел к двери квартиры 2Н и, убедившись в том, что она открыта, вошел. Пробыл он там недолго, и то, что он увидел, вполне его устроило: однокомнатная квартира, грязная, мебель ветхая. В комнате стояла скрипучая кровать — набор пружин с тощим матрасом, — кухонный стол, несколько стульев, стандартный набор кресел и торшеров. Мудроу проверил, есть ли в квартире вода, свет и газ, и поехал в ресторан «Метрополитен». Он поставил машину рядом с автобусной остановкой напротив магазина, приготовил значок на случай, если полицейский сгонит его с неположенного места, и приготовился ждать.

Он не сомневался, что она появится, как обещал Джордж Халукакис. У него было ощущение, что он уже много раз приезжал сюда, репетируя все события этого решающего дня. Осматриваясь, он узнавал эту улицу, Метрополитен-авеню. Выцветшая вывеска на грязной витрине типографии, неоновая реклама магазина видеотехники (витрина была закрыта стальными жалюзи, которые поднимались в те часы, когда магазин работал, и опускались в конце рабочего дня) — все было знакомо, как утренняя перекличка в седьмом участке. Он вдруг подумал о том, что в его жизни ничего подобного никогда не происходило. На секунду ему показалось, что нечто недоступное пониманию, не поддающееся определению всей тяжестью навалилось на него. Чтобы избавиться от этого ощущения, он оставил машину и зашел в магазин напротив выпить кофе.

Два корейца, мужчина и женщина, ругались за прилавком, перестреливаясь тирадами на родном языке. Хотя он понял только одно слово — «касса», которое повторял мужчина, — набежавшая внезапно злость успокоила его. Он как-то отстраненно наблюдал за тем, как мужчина поднимает кулак, словно собираясь ударить женщину.

— Хватит! — Они оба замолчали. Моментально. И Мудроу почувствовал себя уверенно. — Не сделаете ли мне пирожок с маслом? Я полицейский и страшно хочу есть.

Спустя двадцать пять минут, точно по расписанию, Эффи Блум притормозила свой старый «бьюик» и вошла в магазин. Было шесть сорок пять утра. Мудроу ждал на улице, глядя на нее, как змея на крысу, и ожидая, пока та выйдет. Он был джентльменом и, как всегда, открыл перед дамой дверь, услышав в ответ вместо обычного «спасибо» ругань, которая прекратилась, как-только он приставил к ее голове дуло своего пистолета 38-го калибра.

— Угадай, что я тебе скажу, — сказал он, срывая сумку с ее плеча. — А скажу я, что тебе конец пришел.

Утро было теплым, влажный воздух обещал жаркий день. Эффи была одета в широкие джинсы и мужскую рубашку цвета хаки: оттопыренных карманов не было, значит, не было и оружия. Все же Мудроу ткнул ее лицом в кирпичную стену и провел рукой по телу в поисках ножа, бритвы, газового баллончика, которые всегда легко спрятать. Он думал, что она попытается бежать, но Эффи — Мудроу скрутил ее за руки — безропотно позволила затолкнуть себя в «бьюик». Она не сопротивлялась, и когда он пристегнул наручниками ее руку к своей. По правде говоря, она не ощущала ни злобы, ни отчаяния.

Однако несколько удивилась, когда увидела, что они подъехали не к участку, а к какому-то кирпичному дому в нескольких кварталах от магазина. На допросах она бывала не раз, и обычно в них участвовала целая команда профессионалов из федеральных «Красных бригад», специально для этого созданных. Но этот здоровяк был явно из городских легавых.

Они молча поднимались по лестнице: Мудроу перешагивал через ступени, волоча Эффи за собой. Ей не было страшно, ее неведение помогало сохранить ей спокойствие. Она подумала об остальных — на свободе ли они сейчас. Скорее всего. Если бы полиция настигла «Красную армию», здесь уже была бы толпа журналистов, спешащих запечатлеть событие и воздать должное властям. А полицейскому, который тащит ее сейчас по лестнице, нужна от нее информация, а уж она ему, конечно, слова лишнего не скажет.

Громкий звук защелкивающегося замка, холодный металлический звук — сигнал опасности в третьесортных боевиках, — на Эффи никак не подействовал. Молча, не говоря ни слова, Мудроу отстегнул наручники со своей руки и стянул ими руки Эффи за спиной.

— Что, я уже лишена прав? — Бедная Эффи. Если бы она занималась подрывной деятельностью в Южной Америке, в Азии или Африке, она, конечно, догадалась бы, сколь опасен ее сопровождающий, и приготовилась бы к дальнейшему развитию событий. Но ее опыт ограничивался общением с сотрудниками федеральных служб, соблюдавших существующие законы. Голос Эффи был исполнен сарказма:

— В самом деле, гражданские права отменили?

Мудроу стоял перед ней, чуть покачиваясь, не сводя с нее глаз: он уже видел Эффи там, на Шестой авеню, слышал ее вопли, когда они с Терезой разыгрывали свой спектакль. Еще немного, и он вернется к тому, что произошло тогда с Ритой.

— Вы арестованы, — прошептал он, подняв руку к ее глазам. Медленно он согнул пальцы в кулак, улыбнулся, подождал, пока в ее глазах появилось удивление. И наконец, не меняя выражения лица, ударил ее с размаху в левое ухо.

— У вас есть право постоять молча.

Эффи не ожидала удара и еще меньше — такой невыносимой боли. Ей хотелось крикнуть, но она не могла сделать вдох. Затем что-то острое и тяжелое обрушилось на ее ребра, и, несмотря на звон в ушах, она услышала хруст костей. У нее закружилась голова, она пошатнулась, но Мудроу схватил ее за волосы.

— Если вы решите говорить, все, что вы скажете, может быть использовано против вас.

На этот раз Мудроу ударил слабее, но хрящи мягче костей, и из носа Эффи хлынула кровь, а сама она упала на пол.

— Вы имеете право вызвать адвоката, он может присутствовать на допросе.

Он смотрел на нее сверху вниз. Оба не двигались. Теперь Эффи охватил страх, и это было заметно. На минуту Мудроу даже почувствовал к ней жалость — уж слишком он жесток. Он хотел наклониться к Эффи, но тут услышал собственный голос:

— Если у вас нет своего юриста, ваши интересы будет представлять государственный адвокат.

Он занес ногу для удара, но Эффи, скорчившись от боли, чуть отползла в сторону.

— Что вы хотите? Что вы делаете?

— Мы с тобой встречались однажды, — тихо сказал Мудроу, — но боюсь, что ты не вспомнишь, где и когда.

— Послушайте, мистер, я не понимаю, зачем вы меня сюда привели и так со мной обращаетесь. Если вы из полиции, покажите значок. Объясните, что вам от меня нужно. И пожалуйста, не бейте меня больше. — Впервые за многие годы она почувствовала себя беспомощной.

— Дело было на Шестой авеню. Помнишь, как ты сцепилась с товаркой из латинос. С той, что демонстрировала всем твою грудь. Как раз перед взрывом в «А & S». — Он расстегнул свою сумку и вытащил маленькую черную дубинку. Один край ее был загнут и заострен, как рыболовный крючок. Он поднял ее, чтобы Эффи могла хорошо ее рассмотреть.

— Знаешь, что самое страшное? Я шел по Шестой на встречу с моей старушкой, как раз напротив «А & S». Я опоздал на самую малость, и она сгорела. Ты поняла? Она сгорела.

Инстинктивно Эффи попыталась встать, но пронзительная боль в ребре ничего в ней не оставила от «крутого парня».

— Пожалуйста, не бейте меня больше.

— Я Правильно понимаю, что ты хочешь жить? Я могу это так понимать? Рита тоже хотела жить. И я хотел, чтобы она жила. Но не сумел ей помочь. — Он шагнул к Эффи. — Конец у тебя будет тяжелым. Приготовься к тому, что тебе будет больно. — Он перевернул ее на спину и вставил рукоять дубинки ей в зубы, засовывая все глубже, чтобы она ощутила вкус металла. — Что ты мне сейчас расскажешь? Ты ведь расскажешь мне то, о чем я у тебя спрошу?

— Расскажу. — Говорить, когда во рту кусок металла, оказалось трудно.

Он посадил ее, прислонив к стене.

— Если ты меня наколешь, — сказал он ровным голосом, — огонь покажется тебе теплой ванной.

Допрос длился долго. Пока Мудроу не убедился в том, что она говорит правду. Сначала он отказывался в это верить: всего пять человек и никакой помощи. А как же кубинцы? Где ливийцы? Аятолла? Он вытянул из нее всю историю «Красной армии», начиная с ее первой встречи с Музафером в Алжире, долгих, месяцами, тренировок и переезда в Соединенные Штаты — они пешком перешли границу с Канадой, и все, кроме Музафера, потребовали американское гражданство, право жить в родной стране.

Затем он продолжил, выспросив о каждой их операции во всех подробностях. И даже нашел в себе силы выслушать, как готовился взрыв на площади Геральд. Когда он наконец усвоил, что «Американская красная армия» — это пять человек (теперь уже четыре) и все они находятся в одном доме на тихой улице в двух милях отсюда, он едва не поперхнулся. Перед ним открылась гениальность этого замысла: всего пятеро, замкнутый образ жизни — все вместе — почти нет шансов, что тебя когда-то вычислят. Хотя понятно и то, что нельзя рассчитывать на безопасность, если готовить и совершать акции в одном месте. Даже если это место такой город, как Нью-Йорк. Рано или поздно постоянство и случайность пересекутся.

— Надеюсь, ты не врешь, — сказал он в десятый раз. Эффи не отвечала. — А если обнаружится, что ты врешь, обещаю тебе массу неприятностей. Во-первых, я привяжу тебе руки к ногам и запру в шкафу. Ты не проживешь больше четырех дней без воды, и если я не вернусь, ты просто усохнешь.

— Я говорю правду. — В голосе Эффи не было уже ничего, кроме безразличия. Утром она встала, приняла душ, оделась, позавтракала и вышла на улицу — все как всегда. Сейчас, когда она была один на один с Мудроу, внутри у нее саднило, голова тупо ныла. Как ни странно, ребро больше не жгло, а вот в ушах все еще звенело.

— Повтори, что вас всего пятеро.

— Мы боялись заводить информаторов. Могли продать. Музафер говорил, что, если о нас узнает хоть один человек, нас возьмут тепленькими.

— Кто вас обеспечил оружием?

— Кубинцы.

— Ты говорила, что вы его покупали.

— Покупали… У кубинцев.

— Почему ты не сказала сразу, что вы его купили?

— Это значило бы, что мы купили его на деньги Чедвика.

— Ничего это не значило бы. Говори правду и без всяких «значило бы». — Мудроу решил рявкнуть, чтобы по ее реакции определить, в силах ли она лгать, изображать, притворяться.

Но голос ее остался тихим и безучастным. Перед ним была просто женщина, ожидающая решения своей участи.

— Кто сейчас в доме?

— Джейн Мэтьюс и, наверное, Тереза. — При упоминании имени Джейн Эффи почувствовала тошноту. Ее чуть не вырвало прямо на полицейского, но позыв прошел, и она снова впала в состояние безразличия ко всему и ко всем на свете. — Джонни должен прийти к обеду.

— А второй? Музафер?

— Позже, не знаю точно. Не в его правилах сообщать, когда он вернется.

— А ты когда должна прийти?

— Я уже говорила.

— Повтори.

— У меня есть постоянная работа — моя «крыша». И я возвращаюсь к шести.

— Ладно, теперь разберемся вот с этим. — Он поднял перед ней связку ключей, которую вынул из ее сумки. — Какой ключ от какой двери?

Они выясняли это еще пятнадцать минут, после чего Мудроу выполнил свое обещание и запер ее в шкафу. Он не церемонился, и Эффи кричала от боли. Мудроу не испытывал к ней ни малейшей жалости, хотя прекрасно понимал, что она уже нуждается в медицинской помощи. Ведь он и в живых-то ее оставил только на тот случай, что, если выяснится, что она в чем-то солгала ему, можно будет начать допрос сначала. Если же она сказала правду и охота пройдет удачно, она останется здесь, чтобы умереть. Для этого он притащил матрас и накрыл им Эффи. Теперь ей стало трудно дышать.

Он поехал на Пятьдесят девятую роуд. Все было так, как рассказывала Эффи: новые кирпичные дома, трава и кустарник перед домами, крошечный японский клен — словно его вчера посадили. Несмотря на весну и зеленые газоны кругом, трава у штаб-квартиры Музафера почему-то пожелтела, пожухла.

Эффи описала и внутреннее расположение. На каждом этаже — по одной квартире. Узкая крутая лестница, каторга для грузчиков, вела в комнаты. Тереза и Джонни Катанос жили на третьем этаже, Эффи и Джейн — на втором, а Музафер — внизу.

В Нью-Йорке десятки тысяч таких квартир, и Мудроу бывал в подобных. Обыкновенно там расположены гостиная и кухня — достаточно просторная, чтобы поставить обеденный стол, — большая и маленькая комнаты, светлая ванная, внизу комната для стирки. Стены были оштукатурены, и раз в месяц, летом, приходил рабочий замазать трещины и заодно постричь газон. В новых же домах таких проблем не возникало. За это гнездышко «Красная армия» платила три тысячи сто долларов в месяц.

Мудроу три раза объехал квартал, чтобы осмотреться. Народу было немного, но все равно следовало соблюдать осторожность. Типичный спальный район, где обращают внимание на каждое новое лицо. На третий раз он увидел Терезу Авилес с магазинной тележкой, в которой лежало белье. Фирменная упаковка химчистки отсутствовала, и скорее всего, это означало, что она займется стиркой сама, стало быть, это займет два часа, не меньше.

Таким образом, в доме оставалась только Джейн Мэтьюс. Расследование — странное занятие, в котором главная опасность — в непредсказуемости событий. Мудроу неделями работал, чтобы наступил этот день, и все это время ничего не происходило. И сейчас все шло так гладко, что особенно настораживало. Не может быть, чтобы дорожка оказалась без колдобин, размышлял он. Ухабы вот-вот начнутся. Конечно, Мудроу и в голову не приходило, что его проблема появится в лице Леоноры Хиггинс, сидящей неподалеку в своем «плимуте» и спокойно жующей бутерброд.

Мудроу сделал еще один круг и обогнал Терезу, которая направлялась в прачечную самообслуживания на Фреш-Понд-роуд. Сначала он собирался взять ее прямо на улице, затолкать в багажник, а потом отправиться к Джейн Мэтьюс. Это было бы совсем просто, но не упрощало его следующую задачу — пробраться в дома незамеченным.

С другой стороны, оказавшись в доме, он сможет брать их поодиночке. Он представил себе Джейн Мэтьюс — блондинку, по словам Эффи, — с пылесосом, убирающую квартиру, застилающую кровать. На окнах, которые выходили на улицу, занавески отсутствовали, на подоконниках стояли горшки с цветами. Если Джейн выглянет в окно и заметит Мудроу, она сразу насторожится. Его рост и одежда вряд ли наведут ее на мысль о полицейском, скорее она примет его за уголовника. Автоматы были в каждой из квартир, и Эффи предупредила, что Джейн умела с ними обращаться, и неплохо.

Он наконец вышел из машины, обошел последний дом и направился по узкой дорожке, ведущей к черному ходу. Хотя черным ходом практически никто не пользовался, правила противопожарной безопасности его предусматривали, и в соответствии с проектом он вел прямиком на кухню первого этажа. Мудроу подошел к дверям и прислушался — никого не было. Сохраняя спокойствие, он нащупал пистолет у себя в сумке, после чего ключом Эффи отворил дверь. Новенький замок подчинился почти бесшумно.

Никого. На кухне темень и тишина. Он прислушался, пытаясь по звуку пылесоса или телевизора определить, где же Джейн. Ни звука.

Как вдруг — тихий всплеск воды в ванной, в конце коридора. Мудроу, подняв пистолет, подкрался поближе к двери. Она была приоткрыта — еще одно подтверждение, что чувствовали они себя в полной безопасности. Не колеблясь, Мудроу вошел внутрь.

— Доброе утро, Джейн, — сказал он, приставив пистолет к ее голове. — Вся чистенькая, скоро можно приступать к делам. — Это прозвучало не вопросом, а утверждением.

Джейн, тоненькая и гибкая, выглядела привлекательно, но Мудроу никак не трогала ни ее фигура, ни веснушки на маленькой груди, ни белые колени, торчавшие из-под воды.

Джейн от удивления едва не онемела, перепугавшись насмерть. С минуту она сидела в ванне не шевелясь, прежде чем до нее дошло, что этот великан не собирается стрелять в нее сразу.

— Вы полицейский, — сказала она тоненьким, девчоночьим голосом.

Но в эту минуту Мудроу уже не видел и не слышал Джейн. Уши его заполнил звук сирены — полиция или «скорая помощь» неслась по Шестой авеню. Надо было немедленно что-то предпринимать.

Мгновение ему понадобилось, чтобы понять, где же он находится, затем его рука — движением чисто импульсивным — схватила Джейн за плечо и вытащила ее из воды. Джейн машинально прикрылась руками, она не могла себе представить, что для Мудроу она оставалась существом бесполым.

Сержант принялся за дело так, словно выполнял обыкновенную будничную работу. Убить ее сразу он не мог — сначала ее надо было связать. Ведь он так давно мечтал об этом. Правда, в его фантазиях члены «Красной армии» всегда были вместе — хотя численность их в этих сновидениях менялась, — и он долго читал им лекцию, толкуя о Том, какие просчеты они допустили.

Он объяснял, почему рутинная полицейская работа оказывается эффективнее действий федеральных агентов. Зачем-то надо было, чтобы кто-то из них в этом разобрался.

Он притащил голую Джейн Мэтьюс на кухню и привязал ее к стулу. Занимаясь этим, он невольно прикасался к ее груди, ногам, бедрам — с точки зрения современного кинорежиссера, эпизод откровенно эротичный, — однако Мудроу не испытывал при этом ничего, что бы напоминало желание.

— Вы полицейский? Вы ведь полицейский? — бормотала Джейн, никак не сопротивляясь. Но если он из полиции, зачем привязывать ее к стулу?

— Да, я полицейский. — Джейн уже была связана по рукам и ногам, и теперь он собирался воткнуть ей кляп в рот. — Можешь себе представить, большой толстый легавый отыскал вашу знаменитую «Красную армию». Невероятно. Знаешь, есть такой федеральный агент, Джордж Бредли. Крупный специалист. На него работает сотня парней. Так вот, он упустил свою добычу. Представляешь? Сотня мужиков, все закончили колледж. Образованные ребята. Не надо было вам убивать Чедвика. Это же один район. Прийти и уйти, не наследив, нельзя. Даже если работать в перчатках. Надеюсь, ты извинишь, что у меня текут слюни. Я немного волнуюсь. Мне еще не приходилось убивать пятерых в один день.

Мудроу вдруг вспомнил Риту, их первую ночь, с какой страстью они занимались любовью три часа подряд, чуть не сломав кровать. А затем Рита приняла душ и начала одеваться, чтобы идти на работу. Ей было неловко, она все время стояла к нему спиной, одеваясь. Именно это и тронуло тогда Мудроу. Кровать скрипела от страсти, кровать была распутницей.

Вернувшись к реальности, он обнаружил, что сидит рядом с огромным фикусом, гордостью Джейн, напротив окна, на кухонном стуле, заняв идеальную позицию для наблюдения за входом в дом. Показалось солнце, впервые на этой неделе осветив Пятьдесят девятую роуд.

Заметить Мудроу с улицы было невозможно. Он не стал думать над тем, как это получилось, что он сразу же занял такую удобную для наблюдателя позицию. И почему вот сейчас на него нахлынули все эти воспоминания. Тревожиться уже не о чем. Он столько раз представлял себе этот день, и с такой ясностью, и все шло так здорово, что уйти они уже не могли.

— Эй, Джейн, — крикнул Мудроу, — я тебе говорил, кто вас выдал? Ты с ума сойдешь. Твоя подружка, Эффи Блум. Вот так. Она недалеко отсюда. В шкафу. Я сказал ей, что убью тебя, но она все равно рассказала, объяснила. Она, видно, недовольна всеми вами. Как ты думаешь, Джейн, она рассердилась на вас или просто испугалась? Испугалась, конечно. Пришлось ее припугнуть. Не хотелось, но такие уж обстоятельства. Я ее не сильно бил. Боялся сломать ей челюсть. Если бы я сломал ей челюсть, она не смогла бы мне рассказывать. Так ведь?

Рассуждая вслух, Мудроу изредка посматривал на Джейн, но все его внимание концентрировалось на окне.

— Кто-то же должен был объяснить, как вас найти. Да если бы она мне ничего не сказала, я бы и так нашел. Конечно, пришлось повозиться, чтобы развязать ей язык. Но все-таки она заговорила. И рассказала все-все.

Джейн Мэтьюс, хотя и освеженная ванной, преобразилась так же, как и Эффи час тому назад. Ее приключения заканчивались. Она вспомнила все, что совершила, и, хотя не слишком переживала по этому поводу, могла уже умножить количество трупов на срок в приговоре, который зачитает судья. Ее не сложившаяся жизнь с Эффи, неминуемая потеря Музафера и Катаноса, тюрьма впереди; люди, одержимые местью за погибших родственников, — все вперемежку и разом обрушилось на Джейн. Она даже не подумала о том, что надо как-то попытаться предупредить Терезу. Она просто сидела и слушала Мудроу, хотя смысл его слов до нее не доходил.

— Ага. Ты глянь. Вот и она. Точна, как всегда. И наверное, забыла вещи в прачечной, потому что…

Он замолчал. Опять печаль уносила его в далекие дали. Только что Тереза Авилес подходила к дому, а он уже стоял на Шестой авеню, и навстречу ему шла Рита, с обиженными пухлыми губами, раздраженная его опозданием. Так случалось у них, и не раз.

— Послушай. — Он пытался оправдаться. — Прости, но у меня были дела, и я не смог вовремя освободиться. — Он пожал плечами, забыв о Джейн Мэтьюс. — Покажи, что ты мне купила?

Тереза свернула на бетонную дорожку, ведущую к входной двери, и Мудроу снова переключил внимание. Он отступил назад, в комнату Эффи и Джейн, подождал, пока Тереза откроет дверь, закроет ее за собой и подойдет к нему сама. Он схватил ее так стремительно, что она не успела ни о чем подумать. Мудроу втолкнул ее в комнату, прижал к стене и слегка придушил, прежде чем обыскать.

Хотя она не преобразилась из агрессора в жертву так же стремительно, как это произошло с ее подругами, но и она была беспомощна перед таким натиском. Надев на нее наручники, Мудроу посадил Терезу на стул, привязал к стулу и воткнул кляп в рот.

Усевшись напротив, под фикусом, он приступил к беседе.

— Рад тебя видеть, Тереза. Привет от Пако Бакили. Помнишь Пако? Тот, что обязан был погибнуть, но почему-то не погиб и сделал мне хороший подарок — вручил ваши фотографии. Как ни странно, я сразу тебя узнал. Мы ведь уже встречались. Я видел тебя и Эффи на Шестой авеню. Как вы тогда шумно ссорились. Ты так рассердилась на подругу, что решила всей Шестой авеню показать ее грудь. Может, поэтому она и объяснила мне сегодня, где тебя искать.

Так продолжалось два часа. Мудроу то издевался над ними, то угрожал впрямую. Это принято у полицейских, порой даже необходимо, особенно после долгой охоты, поковырять ножом рану, и Мудроу, ветеран с тридцатилетним стажем, в этом деле был большой мастер.

— Послушайте, леди, — он пошел на новый заход, — я, кажется, придумал, что с вами сделать. Я сожгу вас на этих стульях. Как индейцы сжигали белых на столбах. Столбов у нас нет, но зато есть стулья. У меня там в машине канистра с бензином. Соберу вас всех вместе, посажу в кружок, оболью пол вокруг вас бензином, чирк — и вас нет.

Когда он говорил это, то уже втягивал в себя запах паленого мяса и тлеющей одежды, запах такой омерзительный, что он чуть не задохнулся от него. Мудроу пытался убедить себя, что образ Риты, который постоянно к нему возвращался, это всего лишь образ, но у него ничего не получалось. Только что он наблюдал за подступами к дому — и тут же вместе с Ритой и подростком спускался в подвал. Он пытался что-то доказать, открыть истину, которая поможет им рбоим преодолеть все препятствия и никогда не разлучаться. Если бы он сумел сделать это вовремя, они бы и сейчас были вместе, и сегодня, и завтра, и…

— Эй, я задам вам один вопрос. — Мудроу то смотрел на женщин, то снова поглядывал в окно. Женщины, подавленные и мрачные, хранили молчание, а Мудроу посмеивался и оттого особенно резко контрастировал с ними. Они считали его сумасшедшим, но именно такое впечатление он и хотел на них произвести. — Вы думали когда-нибудь о людях? Я видел много убийц, не сомневайтесь. Но те убивали людей по какой-то причине. Мстили или шли на это ради выгоды. Или по злобе — натура такая. Вы другие. Вы оставляете бомбу и спокойно уходите. Вы не знаете, чьи тела останутся на земле, вам наплевать.

Он снова посмотрел на них, пытаясь, хоть что-то прочесть в их глазах. Мудроу решил, что позже, когда соберет их всех вместе, вынет кляпы и снова задаст этот вопрос. Возможно, что порядок, в котором он их казнит, определят их ответы. Конечно, сжигать их он не станет. Огонь, как известно, штука неуправляемая, и тогда погибнут ни в чем неповинные люди (а полицейские обязаны защищать горожан, даже тех, кого ненавидят).

— Наверно, это глупый вопрос. Если бы вы думали об этом, вы бы ничего подобного не совершили. Никогда. Одно меня интересует: вы предупредили своих приятелей, родственников? Вы им сказали: «Ребята, не ходите-ка сегодня на площадь Геральд. Мы там поджарим человек тридцать»? Боюсь, что не говорили вы этого никому. Но все же как-то должны были их предупредить? Может, намекнули? Или позвонили, чтобы сказать: «Мам, не, ходи ты на эту распродажу. Одно барахло, взглянуть не на что. Не ходи туда». А ваша мамочка перезвонила потом и сказала: «Боже, Джейн, как хорошо, что я не пошла на Геральд».

Он чувствовал, что закипает, и, не справившись с собой, потянулся за стеклянной вазой и швырнул ее в Терезу Авилес. Ваза попала в плечо и, разбившись, порезала ей горло. Рана была легкой, но кровь, стекавшая Терезе за воротник, успокоила Мудроу, и он вернулся к прежнему занятию — наблюдению за дорогой. Было почти два часа, и пора было возвращаться Джонни Катаносу. Мудроу спрятал свою сумку в тумбочку под раковиной, оставив при себе только револьвер 38-го калибра, который заткнул за пояс на случай, если грек будет вооружен.

Приближался полдень, безжалостная весенняя жара наступала на Нью-Йорк. Белый солнечный диск стоял в зените, и прозрачная дымка не смягчала его свет, а наоборот, делала более резким. Джонни Катанос вел фургон по автостраде Стейтен-Айленд и предавался своей любимой забаве, игре, которую он сам и придумал: он воображал, что воскрес. Он не знал, как долго находился вне бытия, и не, мог представить, сколько еще проживет.

Джонни часто играл в эту игру, и, хотя всегда проигрывал, в конце концов погибал, поражение компенсировалось тем обостренным восприятием жизни, которое неизменно к нему приходило. Процесс состоял в ожидании подстерегавшей его — неизвестно в какой момент — смерти, и он испытывал постоянное напряжение, как ковбой в старом вестерне. Снайпер мог поджидать его в каждом окне, мог притаиться на любой крыше. Чтобы победить противника, он должен предвидеть атаку: ему не спастись, если в него выстрелят из засады, но шестым чувством вычислить эту засаду значило сохранить себе жизнь. Самое интересное было то, что о конечном результате он узнавал только потом, когда восстанавливал события, мысленно фиксировал источник смертельной для себя опасности, и, как только это происходило, он воскрешал себя заново.

В тот день, когда Катанос возвращался из Нью-Джерси после занятий в школе восточных единоборств, ему не требовались особые усилия, чтобы сконцентрироваться на своей игре. Он словно продолжал упражнения, которые демонстрировал перед своим сэнсэем, легендарным мастером в самых разных бойцовских дисциплинах, перед сэнсэем, который обучал комбинации стилей, названной им «Путь воина».

Оптимистичное название. Катанос переводил глаза с одного строения на другое, оценивая степень опасности, не забывая наблюдать за происходящим вокруг. Женщина в машине рядом с его фургоном пристегивала ремнем безопасности своего ребенка. Сзади приближался большой грузовик. Джонни взглянул в зеркало заднего вида и увидел желтую сирену над затемненными окнами. Игра — по договору — заканчивалась в тот момент, когда он забывал о ней.

Подъехав к мосту Верразано, Джонни подумал, что сейчас он достиг вершины в своем восприятии мира. Он не употреблял наркотиков — правда, не отказываясь от марихуаны, — потому что верил, что поднять настроение можно и другими средствами. Для этого существует опасность, хотя страх перед этой опасностью способен свести с ума нормального человека. Джонни Катанос давно научился бороться со страхом, когда обрел особое чувство, чувство силы, превосходства над всем и вся. Он не раз пытался объяснить это Музаферу.

— Я ощущаю себя посланником Всевышнего. Мне подвластна любая тварь. Я быстрее и сильнее всех живущих?

— А что, если, — отвечал ему Музафер, — прилетит какая-нибудь птичка в поисках ужина?

Ответ Джонни был осторожнее, чем предполагал Музафер:

— Это все ненастоящее. Уверенность в своем превосходстве не убережет тебя от пули. Но пуля, которая в тебя летит, обостряет ощущение жизни. Честно говоря, обыкновенное существование, если его сравнивать с таким ощущением, теряет всякий смысл.

Собственно, эта игра была своеобразной пробой сил в условиях полной безопасности. Допускалось, что конечный результат этой игры, результат внутренних усилий, мог сказаться в ситуации, когда угроза, опасность будут реальными, настоящими. Он входил в незнакомый бар поздно ночью, представляя себе, что там его ждет западня. В своем воображении он участвовал в крупной наркосделке и подозревал вон того человека в синем пальто — а не собирается ли тот его прирезать. Знать заранее, быть наготове — вот, что может сохранить жизнь.

Но, съезжая с моста, он не думал об этом. Думать об этом постоянно значило постоянно находиться в напряжении. От одного этого можно запросто загнуться — тут уж точно конец игре. Голова должна быть в полном порядке, мысли надо выстраивать, как войско на параде, чтобы отразить опасность, какой бы внезапной она ни была.

Он съехал с автострады. Справа тянулись рядами крыши жилого Бруклина с темными точками кирпичных труб. Слева оставался индустриальный Бруклин, громады заводов и фабрик с их гигантскими и грязными окнами. Рассмотреть что-либо сквозь их стекла было невозможно, но грек напоминал себе, что надо быть начеку, что ситуацию следует всегда держать под контролем. И самые несущественные на первый взгляд подробности тоже заслуживают внимания.

Он приближался к северной границе Бруклина, обозначавшейся двумя одинаковыми башнями Всемирного торгового центра. Из Риджвуда в Нью-Джерси ему приходилось ездить несколько раз в неделю. Для маскировки «Красной армии» решили, что часть людей по утрам будет уходить из дома вроде как на работу. Эффи и в самом деле работала. Джонни делал вид, что работает со своим фургоном в одном из бюро по грузовым перевозкам. В результате ему приходилось отсутствовать довольно значительное время, и он часами совершенствовал себя в боевых искусствах в мрачном спортивном зале, который находился очень далеко от его дома, чтобы свести к минимуму шанс встретить там кого-нибудь из соседей.

Владелец спортзала, итальянец Марио Поссомани, ценил этого самородка. Он был с ним вежлив (в бою учитель и ученик сражались на равных), но держал на расстоянии от других учеников. Ему не разрешалось кого-либо тренировать, участвовать в учебных боях, и никто никогда не пригласил его на чашку кофе после тренировки. Однако, принимая все эти меры предосторожности, Марио восхищался этим диким зверем, который однажды появился в его зале и сказал, что хотел бы позаниматься. Катанос мог часами отрабатывать какое-то одно движение — удар рукой или ногой, — пробуя вариант за вариантом. Он казался неутомимым, а точнее, не знающим чувства усталости и всегда внимательно выслушивал советы тренера.

Точно так же он вел себя и в обычной жизни, стремясь наполнить ее событиями действительно значимыми. И эту игру он затеял совсем не для того, чтобы скоротать время в поездке. Нет, это был еще один способ самосовершенствования. Впервые он «погиб», когда проехал съезд на Атлантик-авеню. Молодая женщина в спортивной машине, дорогом «порше», пошла на обгон, но, поравнявшись с ним, сбавила скорость и поехала рядом. Юбка у нее была задрана до самых бедер, и грек размечтался о том, как они сейчас вместе съедут с автострады и направятся в какую-нибудь гостиницу. Но, взглянув на него, женщина скорчила презрительную гримасу и медленно опустила юбку на колени.

Это вернуло Катаноса к действительности. Он отвел взгляд от той машины и уставился на дорогу. Женщина в «порше» убила его, и, когда он воскрес, тут-то и началась эта самая игра. По опыту он знал, что внимание притупляется, в игру приходится включаться снова, продолжение требует немалых усилий воли — так марафонцы заставляют себя бежать последние километры дистанции.

Через милю, когда он проезжал под Бруклинским мостом, начались пробки. Катанос реагировал на это, как все автомобилисты в Нью-Йорке, рассвирепев, последними словами обругал эти проклятые светофоры, компьютерные системы управления движением, в которые вкладывают миллионы, а поездка не становится легче. Наконец он справился со своими эмоциями. И довольно просто. Пробки — это настоящее искушение. Если вы им позволите, они, как вампиры, выпьют из вас всю кровь.

Но эта пробка была уникальна — бесконечное топтание на месте. Водители выходили из машин, вставали на капоты, пытаясь увидеть, где же конец. Даже съезды с автострады были забиты грузовиками и легковушками, пытавшимися каким-то образом выехать с этой трассы. Заставляя себя продолжать игру, он проторчал там около часа. Он думал о Джейн, надеясь, что Тереза пойдет в библиотеку. Но прерывать надолго игру не следовало.

Он тащился по Флашинг-авеню, не сводя глаз с машин, которые окружали его уже минут тридцать. Как всегда, он считал, что совершенствоваться нужно до бесконечности. Правда, сейчас ему больше всего хотелось добраться домой «живым», но это становилось все сложнее и сложнее. Сознание его переполняли фантазии о будущем, воспоминания о прошлом, какие-то посторонние, необязательные соображения. Шофер грузовика напомнил ему соперника в давно забытой драке. Женщина в другой машине чем-то походила на его приемную мать, которая затащила его к себе в постель, когда ему было четырнадцать. Ее муж, шофер-дальнобойщик, не бывал дома неделями, и Лори просто уже не могла спать одна. Джонни смотрел на эту женщину в черном «шевроле» и вспоминал Лори, ее светлые волосы, и особенно теплый, терпкий запах ее груди.

Наконец ему удалось заставить себя продолжать игру, пока не рассосется эта пробка, и он уже начинал верить в то, что любой водитель в соседней машине может выстрелить в него. Впереди показались «мигалки» полиции и «скорой помощи». Дорога оставалась плотно забитой машинами, но по обочине можно было проскочить.

Через двадцать минут Катанос приблизился к месту аварии, и на этот раз концентрация потребовала от него усилий, не меньших, чем тренировки, когда каждый мускул тела был напряжен.

Миновав это место и поздравив себя с удачей, он все же не устоял перед искушением повернуться и посмотреть, что там случилось. Огромный молоковоз завалил две машины сразу, прижав их к ограждению. Несколько человек — те, что находились внутри, — не могли выбраться наружу. Как раз в этот момент из машины вытаскивали молодую девушку. Казалось, что она мертва, — руки безжизненно свисали, блузка пропиталась кровью.

Грек не мог оторвать глаз от этого зрелища. Он и думать забыл про свою игру. Девушку отнесли в сторону и положили на носилки. Ей осторожно сложили руки на груди, подняли и понесли в машину «Скорой помощи». Джонни удивлялся, что ее положили на носилки, а не в мешок для трупов. Может быть, не хотели, чтобы другие пленники поняли, что она погибла, но возможно, что она была еще жива. Не исключено, что жизнь в этом изуродованном теле еще теплилась.

Набирая скорость, грек с ужасом подумал о параличе, о пограничном состоянии между жизнью и смертью. Когда он подъехал к мосту, соединяющему Куинс и Бруклин, ему оставалось пятнадцать минут езды до дома, и тут он почувствовал, как устал сегодня.

Две недели она откладывала это, но первые распустившиеся азалии заставили Леонору Хиггинс поехать в Нижний Ист-Сайд. После пяти месяцев слякотной зимы Проспект-парк, — там находился нью-йоркский ботанический сад, это в двух кварталах от дома Леоноры, — как только в конце марта расцветали первые крокусы, казался Эдемом, к которому устремлялись тысячи горожан. К маю, когда температура поднималась до двадцати градусов, а деревья покрывались нежными зелеными листиками, это паломничество было лекарством для Леоноры, ее наркотиком, которым она кололась при каждом удобном случае. Несмотря на шум машин, а от него, как известно, нигде не скрыться, она чувствовала, как все в ней расслабляется, стоит лишь войти в парк. А в глубине его, среди огромных клумб нераскрывшихся тюльпанов, она полностью растворялась в природе. Леонора знала, что долго это не продлится, что в конце июня парк снова опустеет. Исчезнут толпы посетителей, дети станут приходить позже, уходить раньше, а молодые мамы с своими малышами предпочтут бассейн неподалеку от дома зеленой лужайке в ботаническом саду.

А пока можно было наслаждаться великолепием весны. Мудроу работал целыми днями, и весь апрель для нее пропал. Теперь он портил ей май, потому что она не могла избавиться от мыслей о нем, даже гуляя в том лесу цветущих азалий, в который превратилась центральная часть парка.

Она никогда не видела людей в таком состоянии, как Мудроу тогда: кровь стекала по его руке с такой скоростью, что капала с пальцев, а он в это время пытался встать на ноги и слезы текли у него из глаз, как у заблудившегося ребенка. Эта сцена постоянно была перед ней, и она решила еще раз с ним встретиться — иначе эти воспоминания будут преследовать ее всю жизнь.

Газеты сделали из Мудроу героя. Все шло по классической схеме, и если какой-нибудь репортер пронюхал, что его ранение результат обдуманного поступка — выстрела, сделанного в попытке предотвратить расправу над пятью преступниками, — он бы все равно это скрыл. Даже Эффи Блум, выжившая, хотя и сильно помятая, помалкивала, а ФБР, смущенное ситуацией, как и нью-йоркское управление полиции, также соблюдавшее деликатность и осторожность, вместе пришли к выводу, что публичное повешение Мудроу — которого он, с их точки зрения, безусловно, заслуживал — только умножит глупость, тиражируемую прессой. Успех Мудроу в сочетании с демократичностью его человеческого облика, как и несомненный провал полицейских и специальных служб, стал уже общим местом газетных и журнальных публикаций.

И еще она чувствовала себя обязанной по отношению к нему. Леонора считала, что наконец поняла, что он собой представляет на самом деле. Рапорт об отставке она положила на стол изумленного Джорджа Бредли на следующий день после случившегося. Конечно, благодаря Стенли Мудроу, его язвительной иронии и рассуждениям об «интуиции». Он обнажил для нее абсурдность действующих процессуальных норм и бессмысленность в применении одних и тех же правил в разных ситуациях.

Она снова с горечью подумала, что заслуживал он большего, чем получил. Конечно, если бы она не вошла в дом, он осуществил бы свой план, зная, во что это ему встанет. Леонора чувствовала себя в роли матери, наказавшей ребенка за нарушение правил, принятых в семье. Конечно, наказание необходимо, но детских слез от этого не становится меньше.

И она отправилась к Мудроу, в Нижний Ист-Сайд, так же преображенный весной. На всех углах стояли магнитофоны — монстры размером с чемодан, — из которых неслись звуки рока или сальсы. Вокруг них собирались группами подростки, в большинстве своем латинос. Музыка звучала далеко за полночь, и новые жильцы-иммигранты, которые закончили американские университеты и нашли здесь жилье по карману, могли жаловаться на это, но скорее друг другу, и никому больше.

Теперь к пуэрториканцам присоединились новоселы с окраин. Они выглядели как экзотичные птицы, эти подростки с крашеными во все цвета радуги волосами, одетые в черное (желательно кожа) и увешанные сталью и хромом. Видом своим они пугали, но их не боялись (а им хотелось казаться грозными), наркотики они употребляли, не зная меры, и латинос (которых как раз и следовало опасаться) их не трогали. В общем, подумала Леонора, район был по-своему неплохим, и главным образом благодаря этому многообразию этноса и той терпимости, которая сложилась в отношениях. Понятно, почему смешанные семьи всегда предпочитали Нижний Ист-Сайд.

Замок у Мудроу был сломан, и Леонора встревожилась, когда входила. Зачем она здесь? Что она ему скажет? Поднимаясь по лестнице, она почти что молилась, чтобы не застать его пьяным. Она без особых усилий представила себе Мудроу, сидящим на кровати с револьвером у виска. И поднявшись на его площадку, Леонора приготовилась бежать отсюда, куда глаза глядят.

Дверь его квартиры была слегка приоткрыта, и она увидела сержанта, сидящим за кухонным столом, спиной к ней. Почти вся левая часть его тела была забинтована, но, видимо, боли он уже не испытывал. Сначала ей показалось, что он читает, но, постучав и оказавшись внутри, увидела, что в руке, приподнятой в знак приветствия, он держал шариковую ручку.

— Заходите, — буркнул Мудроу, не оборачиваясь.

Леонора вошла, постояла за его спиной и, разозлившись, спросила:

— Что вы там делаете?

Не узнай ее по голосу, он наконец обернулся.

— Так, так. Должен сказать, у вас уже привычка вырабатывается являться без предупреждения. Я думал, это моя квартирная хозяйка.

— Что вы делаете? — повторила Леонора, обойдя стол. Теперь, убедившись в том, что Мудроу не собирается сводить счеты с жизнью в нетрезвом состоянии, как она только что предполагала, Леонора почувствовала себя полной дурой.

— Пишу письмо, — ответил он, простодушно улыбнувшись.

— Письмо?

— Да. Я пишу Энн Лендерс о проблемах одного из ее читателей. Я часто ей пишу, и знаете, она меня понимает. Хотите послушать?

— Конечно. — Радуясь тому, что застала Мудроу в добром здравии и душевном равновесии, Леонора села напротив. — С удовольствием послушаю.

— «Дорогая мисс Лендерс. Я взялся за письмо, чтобы ответить вашей читательнице, подписавшейся ОЗАБОЧЕННАЯ. Той, что делилась проблемами, которые возникают между мужем и нею по поводу того, когда им следует заниматься сексом. Она писала, что ее муж обычно не догадывается, когда она готова к сексу, и наоборот. Она сама не считает возможным говорить с ним об этом напрямую, и так у них получается постоянно, что один готов к сексу, а другой не расположен, и поэтому они часто обижаются друг на друга и ссорятся. Я хотел бы помочь бедной ОЗАБОЧЕННОЙ и рассказать об условных знаках, которыми пользуемся мы с женой, с тем чтобы точно знать заранее, если вдруг кто-нибудь из нас захочет секса. Например, бывает так, что я прихожу домой с работы в таком возбужденном состоянии, что готов вступить в связь с собственным носком, но я не сразу набрасываюсь на свою жену, потому что она может быть не в настроении, а кому понравится, когда тебя щипают за грудь, если тебе не очень этого хочется? Вместо этого я подаю знак и говорю: „Эй, ты, может, перепихнемся?“, и если она настроена также, то подает мне ответный знак и говорит: „Давай, Слабак, давай. Если у тебя наконец встанет“.»

Наступила тишина, и Леонора смотрела на Мудроу, прямо в его маленькие черные глаза, пытаясь понять, что может заставить человека сесть за стол, взять перо в руки и зафиксировать на бумаге такой текст.

— Дайте посмотреть, — потребовала она, и Мудроу послушно протянул ей письмо.

Несколько секунд она пыталась читать внимательно, словно пытаясь проникнуть в тайный смысл слов, а затем откинулась на спинку стула. Леонора чувствовала, что не может сдержать улыбку.

— Знаете что, сержант Мудроу? — произнесла она спокойно. — В тот момент, когда я могла вас убить, мне следовало это сделать.