Моря наступают и отступают. Озера становятся болотами. Реки изменяют свой путь. Деревья в лесу вырастают, умирают и падают на землю.

Древнее и неизменнее степи нет ничего.

Была степь. Каждый раз предполагаемо однообразная. И каждый раз неожиданно неповторимая степь. Был вечер: темнело небо, оставляя яркую полосу на западе. Был ветер: припадали к земле травы, невесело шурша.

А когда стих ветер, из речных зарослей выполз туман. И вместе с туманом явились пятеро всадников.

Черные в белом тумане. Черные на сияющем краю послезакатного неба.

Ни резкого звука, ни голоса, ни звона. Только чуть слышимый гул хорошей рыси. Пятеро молчали. Так, молча, они ехали долго.

Еле различимый во тьме обнаружился полукруг юрт. У центральной, самой богатой, пятеро бесшумно спешились.

Высокий, широкоплечий джигит, кинув поводья ближнему, шагнул ко входу в юрту. Трое двинулись за ним. Высокий, приказывая, пояснил:

— Один, — и откинул кошму. В юрте ели вареную баранину. Хозяин и несколько гостей серьезно ели баранину до тех пор, пока не увидели в черном проеме человека с карабином.

— Мне на минутку нужен инструктор исполкома. Пусть выйдет, — негромко сказал высокий. Карабин он небрежно держал в правой руке, и небрежность эта грозила выстрелом.

Гости оставались на своих местах, но непонятно, как получилось, что они отъединились от двоих, сидящих в центре. От старца с седой бородой. От молодого начальственно солидного человека в полуевропейском платье.

— Кудре! — оглушительным шепотом узнал высокого один из гостей.

— Сейсембаев! Я жду, — уже с угрозой сказал Кудре.

— Я — твой гость, Акан, — не смея оторвать глаз от карабина, еле произнес непослушными губами солидный молодой человек. Старец молчал.

— Я твой гость, Акан! — бешеным криком повторил Сейсембаев и, обхватив голову руками, упал за спину старца. Акан встал и пошел навстречу Кудре:

— Он мой гость, Кудре.

Кудре стволом карабина отодвинул старика, чтобы видеть Сейсембаева. Прикрыв голову и подтянув колени к животу, тот вздрагивал всем телом — плакал. Кудре весело глянул в глаза Акана и кивнул на Сейсембаева:

— Разве он гость? Он хозяин, потому что он — власть, советская власть.

— Но он мой гость. Пожалей меня, Кудре.

— Мне ли жалеть своего господина? Ведь я служил тебе, Акан!

— Теперь мне никто не служит. Пожалей мои седины, Кудре.

— Я хочу кумыса.

Один из гостей поспешно налил из сабы чашку кумыса и протянул ее Кудре. Но тот чашку не взял. Поймав взглядом взгляд Акана, он приказал, уже не улыбаясь:

— Ты.

Акан взял чашку из рук гостя и, склонившись в низком поклоне, поднес ее Кудре. Роняя белые капли на широкую грудь, Кудре пил мощными глотками. Все смотрели, как ходил его кадык. Выпив, он возвратил чашку Акану:

— Я жалею тебя, старик.

И вдруг, резко подняв карабин, с одной руки навскидку выстрелил. Чашка, стоявшая перед Сейсембаевым, разлетелась черепками. Сейсембаев замер на мгновение, а потом, не почувствовав смерти, зарыдал в голос. Кудре ощерился, откровенно ликуя:

— Я люблю, когда плачет власть. Плачет — слабый!

И ушел во тьму.

Сопровождаемый четырьмя безмолвными, Кудре ехал в ночи и хохотал.

В галифе, в сапогах, но обнаженный по пояс, Хамит перед зеркалом делал зарядку. Он, словно беркут, вертел бритой головой, приседал неистово, яростно отжимался от пола. Хамит хотел видеть свою стать, а зеркало было маленькое, и поэтому разглядывание самого себя тоже было нелегким физическим упражнением. Подобрав живот и сложив на груди руки так, чтобы рельефнее выглядели грудные мышцы и бицепсы, он, отдыхая, с удовлетворением рассматривал свое отражение, когда за его спиной раздалось слабое:

— Ой!

Он обернулся. В дверях, привычно прикрыв глаза ладошкой, стояла хозяйка дома, где он жил.

— Я слушаю вас, хозяйка, — сказал Хамит.

— Там пришли, — сообщила она, глядя в сторону.

— Кто пришел? Где это — там? — строго поинтересовался он.

— Посыльный. Во дворе ждет! — плачуще прокричала хозяйка и, еще раз сказав горестное «ой!», убежала. Взяв полотенце, Хамит вышел во двор, к колодцу.

Посыльный — белобрысый красноармеец, мальчишечка, — сидел на земле, привалясь к забору, и подремывал, прикрыв глаза фуражкой. Крутя ворот колодца, Хамит натужно спросил:

— Что тебе?

Красноармеец встал, отряхнул висевшие мешком шаровары, сдвинул фуражку на затылок и, с уважением созерцая могучий торс, доложил:

— Крумин требует.

Ловко вытянув одной рукой громадное ведро и поставив его на край колодца, Хамит приказал:

— Лей! — и нагнулся. Кряхтя и отдуваясь, мальчишечка наклонил ведро, тугое прозрачное полотнище воды упало на спину Хамита, а брызги разлетелись в стороны. Стирая шальные капли с лица, красноармеец сообщил изумленно:

— Холодная, зараза! Ну, прямо лед!

Крумин стоял у окна и наблюдал, как хорошим армейским шагом пересекал улицу Хамит. Улица была пустынна и повседневна. А Хамит, как всегда, праздничен: в начищенных сапогах, в щегольски замятой фуражке, в гимнастерке с разговорами, стянутый новой портупеей с кобурой.

Крумин аккуратно, двумя пальцами, снял пенсне с толстыми стеклами, жестко растер веки и глазные яблоки, водрузил пенсне на место, с близоруким удивлением глянул на Хамита и спросил:

— Сколько тебе лет, Хамит?

— Двадцать два, начальник.

— А в вагонах смерти атамана Анненкова был совсем мальчик.

— Я старался быть мужчиной.

— Ты им стал, парень. Жаль только, что времени на твою юность не хватило.

— Мы спешили, Ян Тенисович. У нас слишком много дел. Мне некогда праздновать юность.

— Когда ты улыбался в последний раз?

— Я не помню.

— Ну, а когда ты плакал в последний раз?

Хамит немигающе смотрел в глаза Крумину, вспоминая:

— В пятнадцать лет. Меня сбросил необъезженный конь, и я заплакал.

— Ты плакал от боли?

— Я плакал от досады на себя.

Крумин встал и вновь подошел к окну. Опять была улица, пустынная, мирная, будничная. Не оборачиваясь, Крумин сказал:

— Инструктор исполкома Сейсембаев плакал, вымаливая жизнь у бандита Кудре.

Теперь и Хамит встал. Спросил с жестокой надеждой:

— Кудре застрелил его?

— Это было в юрте хромого Акана. Бандит пожалел старика и не нарушил законы гостеприимства.

— Ты расстреляешь Сейсембаева? — желая, чтобы было так, поинтересовался Хамит.

— Ты жесток.

— Сейсембаев в степи — советская власть. А советская власть не может быть трусливой.

— Как все просто для тебя, Хамит! И как все непросто.

Крумин вернулся к столу, выдвинул ящик, достал кипу бумаг:

— Сводки, сводки со всех концов громадного нашего уезда. Бандиты. Бандиты. Бандиты. Ты можешь объяснить мне, почему бандиты появились именно сейчас, когда продразверстку заменили продналогом, когда все могут спокойно жить и трудиться, когда стало легче жить всем?

— У советской власти много врагов. А враги не исчезают просто так.

— Но огни и не появляются просто так, Хамит. Кто их прячет? Кто их вооружает? Кто их кормит, наконец? — продолжал задавать вопросы Крумин, изучающе глядя на Хамита. И вдруг резко: — Ты можешь это узнать. Ты — казах, ты — свой в степи.

— Во всех аулах, в каждой юрте уже говорят: советская власть — слабая власть, она валялась в ногах у Кудре. Я найду Кудре.

— Этого мало. Мне нужны его связи. Руки на виду. А где мозг?

— Отрубленным рукам мозг не нужен. Я найду Кудре, — Хамит вскочил, вытянулся, ожидая официальных приказаний.

— Ты все понял, что я тебе говорил? — Крумин не был профессиональным военным, он не приказывал — размышлял с подчиненным.

— Да, — не раздумывая, четко подтвердил Хамит.

— Основная твоя задача — разведка. В твое распоряжение поступают трое. К сожалению, необстрелянные.

— Мне все ясно. Но что сделают с Сейсембаевым, начальник?

— Я думаю, его пошлют учиться. Куда-нибудь подальше.

— Чему можно научить труса? Бояться еще больше?

Снова степь. Степь для добрых людей. Дневная степь. Раскинув разнотравье в нестерпимом свете высокого солнца, она лежала под белесым небом.

Хамит ехал впереди, а усталые красноармейцы сзади. Наконец он обернулся, с неудовольствием осмотрел спутников, приободрил их неласково:

— Скоро отдохнете, — и послал коня на холм. Долина была перед ним. Уходила в загоризонтную неизвестность речка, а на берегу традиционной дугой раскинулся аул. Подтянулись к вершине и красноармейцы. Тот мальчишечка, что приходил посыльным, восхитился расслабленно:

— Красотища-то, боже мой!

— Бога нет, — сурово напомнил Хамит и пустил коня вниз.

Опять копыта топтали полегшую траву. Двенадцать копыт. Три всадника. Один — впереди, двое — сзади. Ехали нетронутой степью. Ехали чуть заметной тропой. Ехали широкой грунтовой дорогой, основательно пробитой в степи ногами, копытами, колесами. Дорога вела в большой поселок.

Был базарный день. Всем торговали здесь: посудой и сапогами, мясом и хлебом, ситцем и серебром. Зычно кричали, славя свой товар, бешено спорили, торгуясь, весело смеялись, радуясь удачной покупке. Казахи и русские, киргизы и татары. Все.

— Торгуют. И больше им ничего не надо, — презрительно сказал Хамит. Толпа сбила трех всадников в плотную группу, и поэтому была возможность разговаривать.

— Живут, — согласился красноармеец постарше.

— Торгуют, — настоял на своем Хамит.

Базар казался бесконечным. Степенный красноармеец оглядел море голов и предложил осторожно:

— Порасспрашивать бы здесь народ, товарищ начальник. Отовсюду съехались, со всех концов уезда.

— О чем? — зло удивился Хамит.

— Бандит и торговле помеха. Обиженные могут на след навести.

— Спрашивай, — равнодушно разрешил Хамит и отвернулся.

— Так заданье у нас!

— Даю тебе новое задание. Оставайся здесь и спрашивай. Если произойдет чудо и ты узнаешь что-то, скачи к Крумину и докладывай. Все.

Последним словом Хамит оставил степенного в толпе, а сам в сопровождении третьего красноармейца — казаха — выехал наконец с базарной площади.

— Может быть, и ты хочешь спрашивать? — не оборачиваясь, спросил он у третьего.

— Я уж с тобой, командир.

Безлюдье, степь. Путь продолжался. Неожиданно Хамит остановил коня и спешился. Остановился и красноармеец.

— Садись на моего коня, — приказал Хамит.

Красноармеец послушно поменял лошадь и ждал вопросительно. Хамит взлетел в седло чужого коня и еще раз приказал:

— Догоняй!

Ветер свистел в ушах. Ломая норов незнакомой лошади, Хамит радовался этому и несся так, что травы по сторонам казались гладкими. И топот копыт, и топот копыт!

На вершине холма он резко осадил коня и развернулся. Издали и чуть снизу к нему крупной козявкой медленно приблизился его напарник.

— Фу! Еле догнал! — признался красноармеец и сполз с коня.

— Ты меня не догнал. Это я тебя дождался, — безжалостно поставил все на свои места Хамит и, посмотрев вверх, резко сбросил с плеча карабин: — Видишь там, вверху? Подстрели его! — и протянул красноармейцу карабин.

Красноармеец тоже посмотрел вверх. В небесах, недвижно вися над степью, орел ожидал земную добычу.

— Уж как-нибудь из своей, — красноармеец, не торопясь, взял свою винтовку, основательно прицелился и выстрелил.

Орел не видел выстрела, не слышал выстрела, не чувствовал выстрела. Орел плавно висел над степью.

— Запыхался после гонки, — виновато объяснил свой промах красноармеец.

Не говоря ни слова, Хамит вскинул карабин. Раздался выстрел. Рваной тряпкой падал орел с высоты. Проводив глазами до земли то, что совсем недавно было гордой птицей, Хамит, отчетливо выговаривая каждое слово, сказал:

— Слушайте мой приказ, товарищ красноармеец, — немедленно отправляйтесь назад. Прибыв к начальнику политбюро товарищу Крумину, доложите, что я в ауле хромого Акана.

— Так как же, командир... — начал было красноармеец.

— Приказ понятен? — перебил его Хамит.

— Понятен.

— Действуйте, товарищ красноармеец.

Не мчался, не несся, не скакал. Сейчас он летел. Освобожденный от ответственности за других, он был счастлив. Он был один в своей степи. Полет продолжался долго.

Потом он упал в траву. Он нюхал ее, жадно рвал ее зубами, катался по ней.

Затих. Лежал, широко раскинув руки, — отдыхал. И конь отдыхал неподалеку: хрупал травой, шевеля нежными губами, вздыхал, мирно звенел уздечкой.

Встав, Хамит подошел к коню. Закидывая поводья, заглянул в лошадиные глаза. Конь смотрел на него ласково и грустно.

— Мы поймаем Кудре, горбоносый, — пообещал коню Хамит. — Мы поймаем его. Ты и я. Потому что наше дело справедливое. — И крикнул степи: — Я хозяин здесь! Слышишь, степь?!

В ответ издали грянул гром, а рядом просвистела пуля. Хамит упал. Мгновенье полежав, он осторожно нащупал валявшийся рядом карабин и стал отползать от коня. Спрятавшись за чуть приметной кочкой, осмотрелся. Стрелять могли только с холма, господствовавшего над местностью. Но там все было в неподвижности. Хамит смотрел до боли в глазах, но ничто не шевельнулось на холме. Тогда он тихим свистом подозвал коня.

Хамит скакал к холму, часто и резко меняя направление движения и скорость. Добравшись до вершины, он скатился с седла и замер с карабином в руках, готовым к выстрелу. Никого не было на холме, и Хамит поднялся. Громадная степь лежала перед ним. Громадная пустынная степь.

Поздним вечером он остановил коня у юрты Акана. У коновязи присел несколько раз — размял ноги. И откинул кошму. Одинокий старик пил чай.

— Здесь плакал Сейсембаев, — утверждая, вспомнил вслух Хамит.

Акан поднял на него глаза.

— Садись. Будешь моим гостем, Хамит.

Хамит сел и принял чашку из рук старика. Они пили чай долго и нежно, наслаждаясь и обильно потея.

— Недалеко от твоего аула в меня стреляли, Акан, — тихо сказал Хамит.

— Сейчас стреляют всюду, — равнодушно ответил старик. Он не смотрел на Хамита. Он заглядывал в себя, ощущая поселившуюся в нем старость.

— А почему стреляют, Акан?

— Людям всегда хотелось стрелять. Вот и стреляют.

— Значит, люди хотят убивать?

— Люди хотят властвовать.

— Каждый?

— Каждый.

— И ты?

— Когда я хотел, я властвовал.

— А теперь?

— А теперь я — старик, и близкая смерть властвует надо мной.

— Где твое богатство, Акан?

— Мне уже ничего не надо. Я все роздал.

— Где твои люди, Акан?

— Исчезли с моим добром.

Поблагодарив поклоном за чай, Хамит встал. Кряхтя, поднялся и Акан:

— Ты уходишь, Хамит?

— Нет. Просто я больше не хочу разговаривать с тобой, как гость с хозяином.

— Будешь допрашивать меня?

— Буду задавать вопросы.

— А что же ты делал до сих пор?

— Я вел с тобой беседу. Но пока я слышу, как вопросы задаешь ты.

— Я умолкаю.

— Нет. Мне надо, чтобы ты говорил, — Хамит глубоко вздохнул и оглядел юрту. Богатые ковры, драгоценная посуда, редкостное оружие по стенам. — Ты был в алаш-орде.

— Всякий, кто хотел счастья казахам, был в алаш-орде.

— А большевики?

— Большевики хотели счастья человечеству.

— Ты играешь словами, старик. Счастливо человечество — счастлив казах.

— Счастье недостижимо. Только это я понял к концу своих дней, — Акан жалеючи посмотрел на Хамита. — Теперь я никому не желаю счастья. Я хочу покоя. Себе. Я стар. Я устал. И поэтому сейчас я очень хочу сесть.

— Садись.

— Ты стоишь.

Хамит был вынужден сесть. Сел и Акан, подтянув хромую ногу под себя.

— Ты никак не решишься задать мне главный вопрос, Хамит. Но я знаю, о чем он, и отвечу тебе. Да, десять лет тому назад у меня был барымтач Кудре. Он был удачлив, бесстрашен, силен и, угоняя;скот у моих соперников, тешил мое тщеславное сердце. Но это было давно. Тигр покинул клетку. Тигр охотится сам по себе. И, как всякий дикий зверь, в любую минуту может разорвать своего бывшего хозяина. Я ничем не могу тебе помочь, Хамит.

— Он пролил кровь, Акан. Он застрелил трех милиционеров. Он убил председателя Барлыкульского волисполкома.

— А милиционеры застрелили двух его джигитов.

— Он грабит, он жжет, он насилует.

— Для него нет слова «нельзя», и поэтому он сильный. Как тигр.

— Это тигр-людоед, и я убью его.

— Некоторые любят его, многие — ненавидят. Но он свой в степи. А ты делаешь гимнастику, и люди смеются. Ты не соблюдаешь обычаев, и люди не верят тебе.

— Он сильнее меня?

— Для него нет слова «нельзя».

— Он сильнее советской власти?

— Советская власть тоже чужая в степи. Унизит Кудре ее еще раз, и ей не устоять.

— Ты этого ждешь?

— Я жду лишь смерти, которая рядом. Просто я так думаю.

— И зря, — строго сказал Хамит и вновь поднялся. — Я убью его.

— Человек надеется, — ответил Акан и тоже встал.

Хамит схватил его за плечи и тряхнул слегка:

— Кто-то помогает ему! Кто-то прячет его!

— Прячется он сам.

— Но кто-то снабжает его патронами, кто-то носит ему пищу!

Акан спокойно освободился от его рук:

— Я не знаю ничего. Я могу только догадываться.

— Догадайся, старик!

Не песня жаворонка, а как похоже! То нежный голос домбры. На звук домбры шел усталый Хамит, ведя в поводу невеселого коня. Домбра пела в большой юрте, у ярко освещенного входа которой завистливо толпились мальчишки. Хамит привязал коня поблизости. В юрте умолкла домбра и раздался взрыв смеха.

— Что там? — спросил Хамит у ближайшего пацана.

— Вечеринка! В «мыршим» начали играть! — восторженно прокричал мальчонка.

— Ахмет здесь?

— Вон он! Рядом с девушками.

Хамит заглянул в юрту. Здоровенный парень лет двадцати рассказывал что-то веселое девушкам и смеялся сам.

— Позови его, — попросил Хамит мальчика и отошел во тьму.

Со света Ахмет ничего не видел. Он зажмурился, чтобы привыкнуть к темноте, и спросил у ночи:

— Кто меня звал?

— Я, — Хамит подошел поближе.

— Ты не знаком мне.

— Это неважно.

— Зачем я тебе?

— Сколько сейчас времени?

— Ты разыскал меня для того, чтобы спросить, который час?

— Да.

— У меня нет часов.

Коротко и страшно Хамит ударил парня подвздох. Выпучив глаза и раскрыв не могущий дышать рот, Ахмет кулем осел на землю. Хамит терпеливо ожидал, чтобы он пришел в себя. Когда парень начал дышать, Хамит снова спросил:

— Сколько сейчас времени?

— У меня нет часов, — с трудом повторил Ахмет, тяжело поднимаясь с земли. И вдруг стремительно отскочил в сторону, прокричал: — Зато есть вот это!

Пойманной рыбкой сверкнуло лезвие ножа. Присев, Ахмет на согнутых ногах стал обходить Хамита, выбирая позицию для атаки. Хамит следил за каждым его движением. Неотрывно глядя друг другу в глаза, они перемещались по кругу.

— Сколько сейчас времени? — издеваясь, еще раз полюбопытствовал Хамит.

Тогда Ахмет сделал выпад. Чуть отклонившись в сторону, Хамит перехватил руку с ножом, выкрутил ее и через себя кинул парня на землю. Раздался хруст вывернутого плечевого сустава. Ничего не сознавая, кроме дикой боли, Ахмет сидел на земле с противоестественно торчавшей рукой. Мужчина не может кричать от боли, и он стонал сквозь стиснутые зубы. Подняв и небрежно отшвырнув нож, Хамит подошел к парню и вытащил у него из-за пазухи часы. Это был массивный двухкрышечный серебряный хронометр. Хамит нажал кнопку, и одна из крышек отскочила. Тогда он зажег спичку и долго рассматривал надпись на ее внутренней стороне. Потом закрыл часы, отчетливо щелкнув.

В юрте снова запела домбра.

— «Бесстрашному красному бойцу Байсеиту Мукееву за проявленную отвагу в боях против колчаковских банд», — по памяти произнес Хамит только что прочитанную надпись. И добавил: — Он был председателем Барлыкульского волисполкома.

— Я ничего не знаю, — простонал Ахмет.

— Знаешь, — сказал Хамит, склонился к нему и со страшной силой дернул вывернутую руку. Парень взвыл, а рука стала на место. Ничего не поняв, Ахмет попытался согнуть руку в локте. Рука сгибалась. Тогда он поднял глаза на Хамита:

— Я ничего не скажу.

— Скажешь.

Утром конь Хамита осторожно ступал копытами по пыльной и широкой главной улице русского села. Квохтали куры, брела неизвестно куда старушка в белом платочке. Тишина, спокойствие, благодать.

Громко и требовательно постучал Хамит в богатые ворота. Высунулась в калитку простоволосая девка, осведомилась подозрительно:

— Вам чего?

— Мне Григорий Парфенович нужен.

— Некогда ему, занят он, — мрачно сообщила девка.

— Сейчас я им займусь, — пообещал Хамит и соскочил с коня.

Девка рассмотрела звезду на фуражке и пререкаться не стала, отодвинулась, освобождая вход.

Григорий Парфенович ел. Чистый, благообразный, в свежей белой рубахе враспояску, он сидел в просторной горнице и ел кашу.

— Что ты делаешь с продовольствием, которое тебе доставляет Ахмет? — от дверей спросил Хамит.

Григорий Парфенович аккуратно пристроил ложку на край миски, вытер полотенцем усы и ответил вопросом на вопрос:

— А что делает хозяин с человеком, который незванно врывается в его дом?

— У меня мало времени, хозяин. Очень прошу тебя ответить на мой вопрос, — Хамит снял с плеча карабин и передернул затвор — дослал патрон в патронник.

— Какой Ахмет? Какое продовольствие? — изумление Григория Парфеновича было величаво и искренне.

— Ты, наверное, плохо понял вопрос. Повторяю: что ты делаешь с продовольствием, которое по аулам скупает для тебя Ахмет?

— Я, гражданин хороший, спекуляцией не занимаюсь.

— У меня очень мало времени. Но все же я немножко подожду. А потом выстрелю.

— Не имеешь права.

— Я застрелю тебя как собаку, и кровь зальет эту красивую горницу! Ну!

Григорий Парфенович зачарованно глядел в черную дырку ствола. Потом суетливо встрепенулся, быстро заговорил:

— А я что? Я ничего. Мое дело маленькое. Соберу все, сложу в телегу, ночью вывезу за околицу, там и оставлю.

— С телегой и лошадью?

— Не-е, лошадь я выпрягаю.

— А дальше?

— А дальше что? Следующей ночью забираю телегу.

— И больше ты, конечно, ничего не знаешь... — вкрадчиво предположил Хамит.

— Ничего! — радостно согласился Григорий Парфенович.

— Тебе же платят, собака! Тебе дают деньги! Кто?

— Ну, он и приносит.

— Кто он?

— Алимжан. Который возит туда.

Успокоительно скрипела телега. Миролюбиво помахивала хвостом лошадь, влекущая эту телегу в ночи, дружески всхрапывал конь, привязанный к задку. Хамит лежал на мешке и смотрел в небо. Звезды небесные были над ним. Они сияли, они переливались, они играли.

— Я человек подневольный, — не оборачиваясь, бойко рассказывал Алимжан. — Пригрозили мне, запугали. Вырежем всю семью, говорят. А тебя — меня, значит, — повесим. Но и деньгами соблазнили, не скрою. Хорошо для них сделаешь, хорошо и заплатят.

— Мне бы удавить тебя, гада, а я тебя слушаю, — с ленивым удивлением сказал Хамит.

Алимжан обернулся, улыбнулся:

— Вот я и говорю: там повесят, здесь удавят. А что лучше?

— Лучше — жить по-человечески.

— А как по-человечески?

— Детей растить, землю украшать, работать.

— Скучно! — беззаботно возразил Алимжан.

Буйно набегал рассвет. Светлело небо. Светлела степь. Похолодало. Хамит сел в телеге, застегнулся на все пуговицы, поправил фуражку. Дорога стала заметно опускаться. Уходистей бежала лошадь, бодрее визжали колеса. Мутным обликом увиделся тугай.

— Подъезжаем, — сказал посерьезневший Алимжан.

Совсем рассвело, когда они, попетляв еле заметной среди тесных кустов тропкой, остановились у хорошо замаскированной ямы.

— Вот сюда и выгружаю, — кивнул на яму Алимжан.

— Выгружай, — приказал Хамит.

Работал Алимжан добросовестно, неизвестно для чего показывая Хамиту сноровку и старательность.

— Все! — сказал он, заботливо прикрыв ветками и присыпав сухой травой заполненную яму, разогнулся и с надеждой посмотрел на Хамита.

— Они скоро приедут?

— Сначала один прискачет, проверит, все ли в порядке. А заберут неизвестно когда. Очень осторожные! — восхитился бандитами Алимжан.

— Для начала мне один и нужен.

— А я тебе больше ни к чему. Поеду, а? — попросился домой Алимжан.

— Сейчас. У тебя веревка есть?

— Есть. Как же в дороге без веревки?

— Давай сюда.

Алимжан порылся в телеге и протянул Хамиту изрядный моток. Тот деловито попробовал веревку на разрыв, удовлетворился ее крепостью и приказал.

— Ложись.

— Зачем? — разочарованно задал вопрос Алимжан.

— Вязать буду.

Алимжан покорно лег. Связав ему ноги, Хамит поинтересовался:

— Откуда он появляется?

Алимжан хотел показать рукой, но Хамит перехватил ее и, связывая с другой, посоветовал:

— Словами.

— Справа. Он открытых мест боится. Так и скачет вдоль опушки.

— Все сказал?

— Все, — с чувством исполненного долга отрапортовал Алимжан.

Тогда Хамит достал из кармана гимнастерки заранее подготовленный кляп, умело, предварительно зажав Алимжанов нос, воткнул кляп в широко распахнутый рот, перевязал рот тряпкой (чтобы кляп не выплюнул) и — спеленутого и тихого — осторожно отнес к телеге, уложил бережно, как младенца.

Оставив в кустах своего коня, Хамит, таясь, выполз на опушку... Направо, извиваясь, уходил вал густого кустарника. По-солдатски основательно приготовил Хамит себе удобное на все случаи жизни местечко. Устроился и стал ждать.

По степной сноровке он увидел всадника, когда тот был точкой у горизонта. Точка надвигалась, обретая привычные черты наездника на коне. Всадник, как и сказал Алимжан, скакал вдоль опушки. Он стремительно приближался. Хамит расслабился на миг, на секунду прикрыл глаза.

Но вдруг всадник, видимо, заметив что-то непривычно опасное, начал, делая широкую дугу, уходить в степь. Взрычав от ярости, Хамит кинулся в кусты, к коню. Когда он верхом выскочил на открытое место, всадник был далеко: завершая полукруг, он приближался к зарослям.

— Выручай, горбоносый, — попросил коня Хамит и помчался.

Не дать бандиту уйти в заросли — такова была его главная задача, и он несся вдоль опушки, стремясь перерезать ему путь. Конь Хамита был сильнее и свежее, и поэтому вскоре оба всадника оказались в параллели. Резко поворачивая головы, они сначала пытались рассмотреть друг друга, но бешеная скачка требовала всего внимания. Потом их занимало только одно: бег коня. Постепенно Хамит стал оттеснять бандита в степь. Поняв это, бандит вытащил из-под ремня расчехленный маузер. Приходилось перестраиваться, и Хамит ушел в кильватер.

— Стой! — сказал он, чтобы что-нибудь сказать.

Обернувшись, бандит выстрелил, не целясь.

— Не попадешь! — прокричал Хамит.

Бандит палил без перерыва. Отстав, Хамит ожидал, когда иссякнет маузеровский магазин. Маузер замолк, и тогда Хамит резко осадил коня, скинул с плеча карабин.

Бандит был уже у кустов. Хамит выстрелил. Конь бандита пал на колени, а сам бандит, сделав кульбит через лошадиную шею, распластался на земле. Хамит подъехал. Кряжистый русский парень лежал без сознания. Хамит спешился и, не выпуская карабина из рук, наклонился.

Хлестким ударом ноги бандит выбил карабин из рук Хамита, вскочил и тут же нырнул вниз, пытаясь захватить ноги противника, но Хамит уже кинулся на него, стремясь схватить правую руку.

На мгновенье оба потеряли ориентировку, но тут же нашли друг друга и, обнявшись, сцепились, покатились. Стеная жалобно и по-звериному рыча, они слились в единое целое, которое было отвратительно в своей противоестественной злобе.

Изловчившись, Хамит ударил бандита коленом в пах. Бандит осел, и Хамит, развернув его лицом вниз, начал заламывать правую руку, резко ведя ее по спине к затылку. Бандит вскрикнул и ткнулся головой в траву.

Открылось селение, и всадники прибавили. Хамит еще успевал перебирать ногами, он падал часто, но веревка тут же заставляла вскакивать, он бежал и бежал, изнемогая.

Отряд, наверное, увидели издалека, потому что, когда бандиты въехали в селение, им не встретилось ни единого человека.

— Стой! — приказал Кудре, и отряд остановился.

Хамиту мучительно хотелось упасть, но он заставлял себя стоять. Кудре спешился и подошел к нему:

— Народа нет, Хамит! Но если тебе так хочется видеть, то он будет. Его сгонят. — И приказал своим: — Всех сюда!

Хамит смотрел на него, но ничего не видел. Он был без сознания, хотя стоял на ногах.

Очнулся Хамит посреди площади. В беспамятстве он все-таки добежал до нее. Отделенный изрядным пространством и от толпы, и от банды, он один стоял на разъезженной колесами площади, и его израненные ноги отдыхали в мягкой пыли.

Они стояли плотной толпой и смотрели испуганно. Они испуганно смотрели на Кудре. Они испуганно смотрели, на бандитов. Они испуганно смотрели на истерзанного и усталого Хамита. Жители селения Барлыкуль. Народ. Кудре опять был верхом. Нарочно горяча коня, он говорил:

— Люди! Перед вами верный пес большевиков, защитник советской власти, — Кудре нагайкой указал на Хамита. — Он считает, что вы любите советскую власть и поэтому покараете нас. Я вижу, что карать меня вам не хочется. Но просто из любви к советской власти кто-нибудь хочет помочь этому человеку?

Толпа не шевелилась и молчала.

— Ладно. Не из любви к советской власти. Просто из сострадания к человеку. Любой может освободить его от веревки, развязать руки. Обещало, что не трону сердобольного. Ну, кто?

Никто не тронулся с места. Кудре опять отчаянно захохотал.

— Может быть, это не тот народ, а, Хамит? — спросил Кудре и, не получив ответа, повторил: — Обещаю не трогать того, кто поможет этому человеку. Ну, кто?

— Я, Кудре, — тихо сказал Акан и ступил вперед.

Хамит поднял голову и посмотрел на старика. Кудре послал коня и, развернувшись, конским крупом откинул Акана.

Старик отлетел в толпу, но дружеские руки не дали ему упасть, подхватили, поддержали.

— Я знаю, ты не боишься смерти, старик, — уважительно сказал Кудре и обратился к Хамиту: — Но он — не в счет! Милосердием своим в последние дни он хочет быть угодным аллаху! Но я не дам ему так дешево купить вечное блаженство. Старик не в счет, Хамит!

— Кто?! — в последний раз воззвал Кудре громогласно. И из толпы, издалека, совсем издалека, явилась маленькая фигурка. Девушка. Девочка. Ни слова не говоря, она долго шла через площадь к Хамиту, и все смотрели на нее. Подойдя, она попыталась развязать стянутые руки Хамита, но на совесть сработанный узел не поддавался несильным пальцам. Тогда она встала на колени и зубами вцепилась в узел. Узел ослаб. Она поднялась с колен и быстро освободила руки Хамита от веревки.

Хамит с трудом вытянул свои руки вперед, посмотрел на них, через силу пошевелил пальцами и рухнул в пыль, окончательно потеряв сознание.

— Почему женщина? — растерянно спросил Кудре.

— Потому что здесь нет мужчин! — Прямая, как натянутая струна, девушка без страха смотрела на атамана.

— Зачем ты развязала ему руки? — Кудре и впрямь недоумевал.

— Мой отец поступил бы так же. Но ты и твои люди убили его. Поэтому я, дочь Байсеита Мукеева, сделала это!

— Так вот ты кто, красное отродье! — ненависть клокотала в Кудре, и, еще не зная сам, что будет делать, он на играющем коне приблизился к ней. И впервые, впервые толпа зашумела протестующе.

Еще раз изумился Кудре и страшно посмотрел, переходя взглядом с лица на лицо, уже не на толпу, на людей. Вышел человек. Повернулся к своим односельчанам — поклонился, повернулся к Кудре — поклонился. И сказал:

— Собрав народ, ты разрешил освободить этого человека любому. Но Акану ты запретил сделать это потому, что он слишком стар, ей ты не позволяешь освободить оттого, что она женщина и дочь большевика. Народ интересуется: где твое слово, Кудре?

Поборов в себе острое желание стегнуть этого человека нагайкой, Кудре поднялся в стременах и объявил торжественно:

— Мое слово — единственный закон, который я соблюдаю. Она может забрать эту падаль.

Вернулся к своим и стал наблюдать, как девушка безуспешно пыталась приподнять Хамита. Убедившись в тщете своих попыток, девушка звонко, на всю площадь сказала:

— Может быть, хоть сейчас найдутся мужчины и помогут мне?

С опаской косясь на бандитов, из толпы вышли двое парней. Мало что сознававший Хамит уронил им на плечи вялые руки и, неумело перебирая подгибающимися ногами, направился вслед за девушкой. Ни разу не обернувшись, девушка шла, гордо подняв голову, и люди смотрели на нее.

Хамит лежал на железной солдатской кровати, бессмысленно глядя в беленый потолок. Комната, в которой он находился, без сомнения когда-то принадлежала солдату — ничего лишнего. Железная кровать, грубый стол, два массивных некрашеных табурета.

За окном серело — приближались сумерки. Пришла девушка, села на табурет, спросила:

— Есть хочешь?

Плохо шевеля языком, Хамит ответил:

— Не хочу. — И спросил: — Как тебя зовут?

— Хабиба.

— А меня — Хамит.

— Я знаю.

— Где они?

Хабиба сразу поняла, кто — они, и ответила радостно:

— Они ушли.

— Этого не может быть.

— Я сама видела, Хамит! Они ушли.

— Рано или поздно они должны прикончить меня. Скорее всего незаметно и не здесь, в поселке. Кто-то ждет, когда я уйду отсюда, чтобы застрелить в степи. Они знают, что мне обязательно надо идти. И я пойду, Хабиба. — И он с тоской глянул на свои босые распухшие ступни.

— Я тебе дам отцовские сапоги. Ты не беспокойся, они налезут. Отец был большой-большой! — и вспомнила отца, встала, сказала совсем по-другому: — Они в сарае, я сейчас принесу.

Всю ночь они шли, меряя своими — не лошадиными — шагами невидимую и грандиозную степь. Бесконечное небо над ними, бесконечная степь перед ними, а они шли и шли, упорно преодолевая бесконечность. Когда звезды стали бледнеть, Хамит не выдержал и признался:

— У меня болят ноги. Я устал, Хабиба.

— Отдохнем! — с готовностью предложила она. Он лежал в траве, раскинув руки, а она, обхватив руками ноги и положив подбородок на колени, внимательно изучала его распухшее, в кровоподтеках лицо.

— Есть хочешь?

— Хочу, — сказал он.

Хабиба тихо засмеялась и доложила:

— А у нас нет ничего.

— Ты дразнишь меня?

— Я хотела, чтобы ты улыбнулся. А ты не улыбнулся. Я никогда не видела твоей улыбки, но мне весело с тобой.

— У меня, наверное, лицо, как у клоуна в цирке. Вот тебе и смешно.

— Мне не смешно, а весело. — И вдруг вспомнила: — Я убила человека, а мне весело.

— Ты убила бешеную собаку.

Замолчали. Хамит стал подремывать. Но Хабиба не дала ему спать, спросив обеспокоенно:

— Ты не потерял часы?

Он, не открывая глаз, похлопал себя по нагрудному карману.

— Тогда отдай их мне. Это часы моего отца.

Он сел в траве, вынул часы, протянул их ей и на память торжественно произнес:

— «Бесстрашному красному бойцу Байсеиту Мукееву за проявленную отвагу в боях против колчаковских банд».

Она бережно приняла часы и повторила:

— Это часы моего отца.

— Это твои часы, девочка, — ласково сказал он. — Мы продолжим надпись так: «...и его дочери, маленькой Хабибе, за смелость и верность революционному делу».

Хабиба улыбнулась сквозь слезы.

Хамит очень спешил, но к аулу, где он оставил Ивана, они успевали только к сумеркам. Хабиба изнемогала, но Хамит, хромавший на обе ноги, умолял:

— Быстрее, Хабиба, быстрее! Мы должны успеть.

И они, спотыкаясь, бежали, шли, тащились...

Они были уже близки к цели, когда услышали выстрелы. А вскоре в полукилометре беспорядочной кучкой пронеслись, не замечая их, всадники. Сорвав с плеча карабин, Хамит посылал им вслед пули до тех пор, пока не кончилась обойма. Всадники даже не обернулись. Они исчезли за волнистым горизонтом, а Хамит сел на землю, обхватил голову руками и повторял, повторял в безнадежности:

— Я опоздал. Я опоздал. Я опоздал.

Они уже не торопились. Они понуро шли, страшась ожидаемого, которое было неотвратимо. И случилось: третий труп лежал на их пути. Он лежал, уткнув белобрысую голову лицом в траву. Застиранная гимнастерка белела в сумерках. Они склонились над ним, и тогда раздалось:

— Стоять! Ни с места!

Шагах в десяти от них с винтовкой наперевес стоял невредимый Иван...

— Иван! — беспомощно выдохнул Хамит и шагнул вперед.

— Хамит Исхакович! — радостно узнал своего командира Иван.

Они стояли обнявшись, и Хамит прятал лицо в плечо Ивана. Оторвался наконец, еще раз посмотрел изумленно, спросил, кивнув в сторону трупа:

— Кто это?

— А я ж откуда знаю, Хамит Исхакович?

Рывком перевернул Хамит покойника. Закатив пустые, неживые глаза, перед ним лежал Ефим. Пуля вошла ему в сердце.

— Ефим, — для себя сказал Хамит и поинтересовался: — Кто его?

— Да я, Хамит Исхакович. Налетели, понимаешь, без всякой осторожности, шумят, стреляют. Ну, мы их и встретили. Этот первым скакал, уж очень мне удачно на мушку попался. А остальные, как увидели, что он пал, развернулись и стрекача. Своего бросили. Вояки!

Иван презрительно сплюнул. Хамит продолжал смотреть на Ефима, Иван заметил это и успокоил:

— Ты не беспокойся, мы его сейчас зароем. Мы и шли зарывать, а тут — ты! Да не один, да с красавицей. Тебя как звать, милая?

— Хабиба.

— А меня Иваном Матвеевичем зови, — морща нос, Иван засмеялся заразительно. Улыбнулась и Хабиба. Только сейчас Хамит заметил, что за спиной Ивана в отдалении стояли вооруженные люди.

— Как тебе удалось это, Иван?

— Ты же сам приказал — защищай. А как я один защищу? Раскинули мы мозгами с Саттаром, ну, с которым вы повздорили. Головастый мужик, я тебе доложу! Вооружились, чем бог послал, окопчики под круговую оборону отрыли, круглосуточное дежурство ввели. И ждали. Дождались. Думали, противник будет, а тут шпана.

Хозяйка причитала и суетилась:

— Бедняжка ты моя! Сиротинка горькая! Через степь пешком. Дело ли это для казашки? Ноженьки разбиты, ноженьки болят. Сейчас мы их вымоем, сейчас мы их разотрем, и будет нашей девочке хорошо-хорошо.

Она причитала, но и дело делала: поставила перед Хабибой таз с водой, достала полотенце, сняла с бессильных ног Хабибы башмаки. Хабиба опустила ноги в воду и с наслаждением пошевелила игрушечными пальцами. От усталости и жалости к себе действительно почувствовав себя маленькой девочкой, она по-детски распустила губы и была готова плакать.

— Я тебя спать уложу, а сама я рядом сяду, — продолжала петь хозяйка. — И будет тебе легко, и все забудешь. Ничего не бойся, ласточка, я — с тобой.

Хабиба смотрела на нее благодарно и жалостно.

А за стеной, уткнувшись лицом в подушку, лежал неподвижно Хамит. Монотонный шелестящий говор хозяйки вдруг прервал звук тяжелых шагов, и голос Крумина произнес:

— Здравствуйте, товарищи женщины. Хамит что — спит?

— Да, недавно лег, — раздалось в ответ.

Крумин вошел в комнату, увидел лежавшего Хамита, спросил тихо, чтобы не разбудить:

— Спишь?

Не отрывая лица от подушки, Хамит отрицательно помотал головой.

— Уж не плачешь ли?

Хамит перевернулся и ответил недружелюбно:

— Я уже говорил. В пятнадцать лет меня сбросил необъезженный жеребец, и я заплакал. В последний раз.

— Горюешь, значит, что Кудре не поймал?

— Я найду его, — упрямо и зло сказал Хамит.

Крумин еще раз посмотрел на него и понял, что продолжать разговор сейчас бессмысленно, и закончил его логично и твердо:

— В принципе ты задачу выполнил: разведка произведена. А о том, что будем делать дальше, поговорим завтра. Спокойной ночи, Хамит.

И, не ожидая ответа, ушел к женщинам. Там было все по-прежнему: что-то ласково шептала хозяйка, глядя на Хабибу, которая сидела, опустив маленькие натруженные ноги в таз с холодной водой. Твердо ступая, Крумин подошел к Хабибе, левой рукой снял пенсне, а правой взял безвольно висящую руку Хабибы и бережно поцеловал:

— Спасибо тебе, дочка, — и вышел.

Грустный Иван скучно посматривал из маленького окошка арестантской. Вечерело. Мыча, возвращались домой коровы. Пробегали мальчишки, все, как один, синие, со сжатыми в куриную гузку ртами — накупались до озноба. Просто никого не было до тех пор, пока на улице с криком не объявилась Хабиба.

— А я тебя ищу, ищу! — обрадованно кричала она. — Всех спрашиваю, где ты, а они не отвечают, смеются только. Ты почему здесь сидишь?

— Потому что посадили, — разумно ответил Иван.

— За что?

— Перебежчика упустил. А я что, виноват, если у меня стрелки хреновые?

— Крумин посадил?

— Кому ж еще!

— Я его попрошу. Он добрый. Он отпустит тебя!

— Не отпустит, Хабиба. Здесь уж дисциплина.

— А как же я? Казахи сегодня вечеринку устраивают, и я хотела с тобой пойти.

— И с Хамитом, — добавил Иван ворчливо. — Придется тебе сегодня самой его звать. А то все я, все я! Устроилась!

— А как мне его звать?

— Да плевое дело. Подходишь и говоришь: «Мечтаю нынче на вечерке погулять, а кавалера не имею. Не желаете быть моим кавалером?»

Хабиба засмеялась и показала Ивану язык:

— Глупый ты, Иван Матвеевич!

— Ну, не дурей тебя!

— Ладно, сиди. Я попозже тебе поесть принесу.

Хамит тоже сидел у окошка. Облокотившись о стол и обхватив бритую свою голову руками, он неотрывно смотрел вниз — читал.

— И этот в тюрьме! — сама себе сказала Хабиба так, чтобы Хамит слышал. Но Хамит не слышал: он грыз гранит науки.

— Того хоть посадили, а этот сам сидит! — возвысила голос Хабиба.

Хамит повернулся и посмотрел на Хабибу затуманенными, нездешними глазами:

— Зачем ты кричишь?

— Чтобы ты услышал!

— Я тебя услышал. Говори, что тебе надо.

Хабиба изнемогла от возмущения и присела на завалинку под окном:

— И с ним я должна идти на вечеринку!

В одной руке его был маузер, в другой — наган. Хамит отстреливался с обеих рук. Он смотрел перед собой, мгновенно почуяв опасность, оборачивался и тут же посылал пулю, падал на землю, не прекращая огня. Он сражался за себя, за Хабибу, за человечество.

Предварительно расставленные на различные расстояния и в различных плоскостях камни и комья земли разлетались мелкими брызгами.

Подошел Иван, сел в траву, дождался, когда кончатся обоймы, спросил Хамита уважительно и осторожно:

— И ни одного промаха?

— Бывают и промахи, — ответил Хамит, деловито снаряжая наганный барабан, и добавил объективности ради: — Но редко.

— А я только с винтовки прилично бью.

Хамит перезарядил маузер и, щелкнув обоймой, вдруг понял, зачем пришел Иван:

— Мне уже пора?

— Сказали, чтобы был готов, Хамит Исхакович.

Разгребая руками частые и упругие ветки, Саттар шел сквозь кусты. Противоестественно мягкая почва, вся в ядовито-зеленой траве, опасно пружинила под ногами. Но незаметно на глаз дорога поднималась, и вскоре впереди засветлело: сквозь редеющее переплетение кустов угадывалось открытое пространство.

Подставив солнцу обнаженную грудь, на поляне лежал Хамит. Глаза его были закрыты — он отдыхал.

— Ты здесь, Саттар, — сказал он, не открывая глаз. — Выходи.

Саттар не спеша появился из-за кустов, подошел, сел на корточки.

— Я пришел, — объявил он гордо.

— Слушаю тебя, — Хамит перевернулся на бок и лениво приподнялся.

— У них три лагеря. Приблизительно в тех местах, о которых думал Крумин. Входы в тугаях я отметил, как условились.

— Не заметят?

— Нет.

— Теперь о нем, — от лености и следа не осталось. Собран, строг, внимателен.

— Каждую ночь он скачет в Чиили.

— Зачем?

— Любовь.

Хамит удивленно и недоверчиво хмыкнул. Саттар посмотрел на него и разъяснил без улыбки:

— Сердобольная вдова.

— Сколько человек его сопровождает?

— Со вчерашнего дня он отправляется в путь один.

— Почему?

— Потому что позавчера, собираясь по нужде в дальние кусты, я попросил двоих сопровождать меня, сказав, что опасаюсь нападения. Ему рассказали об этом.

— Ты рискуешь, Саттар.

— Я выполняю задание, Хамит.

— В Чиили он скачет малой тропой?

— Да.

— Спасибо тебе, Саттар, — Хамит встал. Встал и Саттар:

— Я ухожу. Мне надо спешить.

Тогда Хамит протянул руку. Помедлив, Саттар пожал ее.

— Я ошибался, Саттар.

— Главное — не ошибись сейчас, Хамит.

Саттар уходил, с трудом преодолевая тугое сопротивление ветвей.

Сказочный всадник летел над землей. Могучий конь, вздымая гриву и хвост, ударами четырех копыт отрывался от земли, делая свой бег полетом. Движение вперед было неудержимо. И вдруг все кончилось: подсеченный под передние ноги конь рухнул на колени, и круп его пошел вперед и вверх. Конь перевернулся через голову, а седок, зависая в воздухе, вылетел из седла.

Звериное чутье на опасность тотчас вскинуло Кудре на ноги, но возникший ниоткуда Хамит прыгнул на него сверху, с коня, смял и повалил. Лежа на спине, Кудре увидел, кто над ним, и это придало ему нечеловеческие силы: изогнувшись дугой, он увел свои руки от цепких пальцев Хамита и, поворачиваясь на бок, нанес удар противнику коленом в живот. Хамит охнул, отъединился от Кудре на мгновенье, которого было достаточно для того, чтобы тот вскочил. Они стояли друг против друга, тяжело дыша.

Кудре после подобного усилия нужна была пауза, которой Хамит ему не дал.

Носком тяжелого казахского сапога Хамит ударил его в голень и, когда Кудре оцепенел от болевого шока, наотмашь нанес сцепленными руками страшный удар ему в ухо.

Кудре очнулся оттого, что ощутил грубую веревку на заведенных за спину запястьях. Он взревел от бешенства и дернулся, пытаясь лягнуть сидевшего на нем Хамита. На что Хамит без боевого запала, рассудительно и точно, твердым ребром ладони ударил его по шее.

Второй раз очнулся Кудре уже со связанными ногами. Рядом сидел Хамит, сделавший себе небольшую передышку. Увидев открытые глаза бандита, он решил вслух:

— Пора.

Конь Кудре был мертв — сломал шею. Хамит подвел своего поближе, поднял Кудре, поставил на плотно сомкнутые веревкой ноги.

— Посади меня в седло, — подал наконец голос бандит.

— Поедешь, как баран, — ответил Хамит и, подхватив Кудре, перекинул его через седло. Живот бандита был на седле, а голова и ноги висели по сторонам. Привязав его покрепче, Хамит взял повод, и кавалькада — Хамит впереди, а сзади, лежа на седле животом вниз, спеленутый веревками, как глупая овца, Кудре — тронулась в путь. Они шли предрассветной степью.

— Я таскал тебя за нос, красная сволочь! — заорал вдруг Кудре.

— Замолчи, — сдерживая ярость, приказал Хамит.

— Я таскал тебя за нос! Я таскал тебя за нос! Я таскал тебя за нос! — надрывался Кудре.

Хамит подошел, поднял за волосы его голову и, глядя в налитые кровью, нечеловечьи глаза, приказал еще раз:

— Замолчи! Отрежу язык!

Они молча шли предрассветной степью. А когда взошло солнце — пришли. Они пришли на облюбованную Хамитом поляну, степным заливом входившую в приречные заросли.

Как мешок с навозом, брезгливо и неаккуратно Хамит сбросил Кудре с седла. Тот и упал, как мешок, — всей спиной, не стараясь группироваться. Хамит, не расседлывая, пустил коня пастись, достал из мешка чайник, сложил заранее приготовленный хворост и разжег костер. Кудре наблюдал за ним.

Весело плясал под чайником огонь, и Хамит, ожидая, тоже лег на спину, вольно закинув свободные руки под голову.

— Что ты со мной сделаешь? — не выдержал, спросил Кудре.

— Охолощу, чтобы не шлялся по вдовам.

— Саттар! — взвыл Кудре и стал колотиться затылком о землю. — Я же с самого начала не верил ему! Почему я не прикончил его? Почему?

Хамит встал и сверху посмотрел на извивавшегося, как червяк, бандита. Подавив в себе острую потребность ударить его ногой по ребрам, он сказал, стараясь говорить спокойно:

— У меня кружится голова от желания раздавить тебя, как червяка. Но я должен сохранить тебя живым. Нам надо, чтобы ты рассказал о многом. О своих связях. О людях, которые оказывали тебе поддержку. О тайных складах оружия. И ты обязательно расскажешь нам обо всем этом.

— Ты от меня не услышишь ни слова, красный ублюдок! Я ничего не скажу вам!

— Скажешь! Сегодня в ночь сюда прибудет эскадрон регулярной Красной Армии и завтра прихлопнет все три твоих лагеря. Ведь у тебя их три? Без тебя твои головорезы не окажут никакого сопротивления. Ты же барымтач, Кудре, и привык иметь дело со стадом. Твой отряд — твое последнее стадо. Но стадо без пастуха — просто сборище овец. А когда будет покончено с твоими горе-вояками, тебе не перед кем будет красоваться, и ты заговоришь и расскажешь все.

Кудре плакал, и поэтому Хамит успокоился. Чайник вскипел и, достав чашку, Хамит с удовольствием и в охотку по утренней прохладе хлебал чай.

— Развяжи мне ноги, я хочу сесть, — не попросил — проговорил Кудре.

Не сказав ни слова, Хамит ножом перерезал веревку. Кудре, сладострастно застонав, подтянул под себя затекшие ноги и с трудом сел. Также молча попоив бандита, Хамит отошел в сторону — от костра несло жаром — и прилег, положив на всякий случай под правую руку расчехленный маузер.

Полуприкрытыми глазами смотрел Кудре на огонь. Огонь играл, изредка постреливая. Выстрелило посильнее, и розовый уголек упал рядом с бандитом. Кудре глядел на уголек до тех пор, пока он из розового не стал серым. Тогда он посмотрел на Хамита. Хамит смотрел в небо.

Не торопясь Кудре носком сапога осторожно зацепил конец сильно обгоревшей толстой хворостины и выкатил ее из костра, а потом, как бы меняя позу, резким толчком каблука загнал раскаленную головешку под себя. Хамит отреагировал на это движение, коротко взглянув на Кудре, но не заметил ничего подозрительного.

Головешка была уже за спиной Кудре. Точно примерившись, он лег на нее. Чадила головешка, потихоньку начала тлеть веревка, краснела и вздувалась пузырями кожа на руках Кудре. Он терпел. Наконец веревка поддалась. Еле заметными шевелениями рук он стал сбрасывать ее. Руки были свободны.

Хамит расслабленно лежал, но расстояние позволяло ему выстрелить прежде, чем Кудре достанет его. Путь был один: к коню, мирно щипавшему траву у выхода в свободную степь.

Кудре вскочил и, виляя, стремительно рванулся к коню. Хамит на миг потерял маузер, а когда схватил его рукоятку, Кудре был уже в седле.

Выстрел. Выстрел. Выстрел. Прижавшись к конской шее, Кудре уходил в степь. Хамит положил маузер на согнутую в локте левую руку и тщательно прицелился. Кудре плясал на мушке, но прицел сбивался и сбивался. Выстрел. Всадник скрылся за холмом.

Только к позднему вечеру добрался Хамит до аула. То был аул хромого Акана. Обессиленный Хамит вошел в юрту и, почти падая, сел у порога.

— Дай мне коня, Акан, — с трудом проговорил он. — Мне надо спешить.

— Я дам тебе коня, Хамит, — пообещал Акан сострадательно. — Но прежде ты должен отдохнуть. Таким ты никуда не доскачешь.

Старик помог Хамиту встать, провел на почетное место и заботливо усадил.

— Пить, — слабым голосом попросил Хамит.

Акан из сабы налил кумыса в большую чашку и протянул ее Хамиту. Тот, гулко глотая, выпил до дна.

— Ты один? — осторожно поинтересовался Акан.

— Я один, — ответил Хамит. Ярость опять закипела в нем. — Много часов я один шел по степи. Я никого не встретил. Я не мог найти коня. Дай мне коня, Акан.

— Отдохни немного. Все будет хорошо, — как маленькому пообещал старик.

Хамит откинулся на подушки, через голову стащил ремень с тяжелой коробкой маузера и прикрыл глаза.

— Через полчаса я должен быть в пути, — сказал он вяло.

— Через полчаса ты будешь в пути, — опять пообещал Акан, стараясь не обеспокоить дремавшего, тихо отошел к входу и выглянул наружу. Там все было спокойно. Безмолвно. Безлюдно. Старик собранно обернулся. В правой его руке был наган.

— Хамит! — громко позвал он.

Хамит открыл глаза и увидел перед собой маленькую круглую дырку.

— Не шути так, старик, — грозно и негромко сказал он. — Спрячь свою игрушку. Иначе мне придется сломать твою дряхлую шею, — и незаметно потянулся к маузеру.

— Попробуй, — охотно согласился с его предложением Акан и выстрелил.

Пуля вошла в подушку как раз между правой рукой Хамита и маузером. Хамит убрал руку. Увидя, что он понял безвыходность своего положения, Акан сел напротив и поудобнее устроил руку с наганом, направленным в голову Хамита.

— Я давно хотел сказать тебе откровенно, что ты стоишь в этом мире, щенок. Но сегодня и без слов ясно стало, кто ты такой. Ты упустил Кудре...

— Он был здесь? — спросил неизвестно зачем Хамит.

— Он был здесь. И очень скоро будет опять. Со всеми своими людьми. Они исчезли из лагерей, и ваш эскадрон завтра будет сражаться с пустотой. А сегодня отряд Кудре заберет оружие, на котором, кстати, ты сейчас сидишь, и уйдет, уйдет туда, где его не найдет никто. С ними уйду и я. А ты останешься лежать здесь с простреленной башкой.

Хамит поднял голову и плечи, ожидая выстрела.

— Нет, я не буду стрелять, если ты меня к этому не принудишь, — продолжал Акан. — Не пристало марать руки хозяину степи.

— Хозяин, убегающий от своего хозяйства, — не хозяин, — насмешливо произнес Хамит.

— Хозяин. Хозяин, потому что вся земля вокруг — моя земля, потому что скот, который пасется на этой земле, — моя собственность, потому что люди, пасущие этот скот, — мои слуги. Я вернусь, Хамит, я очень скоро вернусь к своему хозяйству! И буду хозяином здесь, а ты будешь гнить в моей земле с простреленной башкой!

Гордыня подняла Акана, и он встал, ощущая свою всесильность.

— Обернись назад, Акан, — миролюбиво предложил Хамит.

Обернуться Акан не успел: кто-то из-за его спины умело и властно перехватил его правую руку, вывернул и вытянул из вдруг ослабевшей кисти наган, ласково говоря меж тем:

— Пушка тебе ни к чему, папаша.

То был Иван. Он смотрел на Акана и снисходительно улыбался. И всемогущий хозяин степи превратился в маленького, злобного, но уже не могущего принести зла ничтожного старикашку.

— Что с ним делать будем, Хамит Исхакович?

— Что с ним делать? Посади где-нибудь здесь. Пусть сидит. — Хамит поднялся, расправил плечи, потянулся. — Фу, черт, устал как! Ужасно боялся, что выстрелит он по глупости или со страха.

— Ты, ты... ты... — несколько раз пытался сказать что-то Акан, но ненависть душила его, и он повторял: — Ты... ты... ты...

— Я, — согласился Хамит. — И Иван. И Саттар. И Хабиба. Мы. Мы раздавили тебя, Акан, чтобы ты не мешал нам жить на нашей земле.

— От меня просто отвернулась удача. А тебе, как дураку, повезло.

— Мне действительно повезло. Мне повезло, что ты так любишь красиво говорить. Никогда не надо философствовать с попугаем, потому что глупая птица будет выдавать твою мудрость за свою. Я узнал твой голос, когда Кудре говорил о том, что для него нет слова «нельзя». И еще. Чтобы написать, надо уметь писать. В отряде Кудре нет грамотных. Так что записки на мертвых моих товарищах запиши в счет, который народ предъявит тебе, Акан!

— Ты не победил меня, сопляк. Меня победят русские солдаты, которые незванно пришли в мою степь. Без эскадрона за спиной ты ничто. Ты не победил меня, выродок.

Можно было не отвечать на жалкое брюзжание уничтоженного, но у Хамита имелась возможность рассеять последние иллюзии:

— К сожалению, эскадрона у нас нет, старик. Да и людей маловато. Зато имеются четыре хорошо смазанных, безотказно работающих пулемета. И мы постарались сделать так, чтобы ты и Кудре привели всех бандитов к этим пулеметам. Сейчас прискачет Кудре с отрядом, и ты услышишь, как работают эти машинки.

В юрту вошел Крумин и, не найдя взглядом хозяина, спросил Хамита:

— Где он, покажи мне его.

Хамит кивнул на забившегося в угол Акана. Крумин посмотрел на него недолго и сказал разочарованно:

— Какой старичок непрезентабельный. А властвовать хочет. — И Ивану:

— Покарауль его. А мы пойдем. Скоро рассвет, и они вот-вот явятся.

Крумин и Хамит вышли из юрты. Огненной полосой с востока подходил новый и хлопотный день.

Скакал отряд Кудре, и под многими копытами роптала земля. Отряд был уже рядом, и топот стал слышен в ауле.

— По местам, — Хамиту и себе приказал Крумин, и они растворились в серой мгле.

Отряд ворвался в полукольцо, образованное юртами. Кудре осадил своего коня. Осаживали, но чуть позднее, бандиты, скакавшие за ним, и поэтому отряд непроизвольно сбился в аморфную кучу.

И тогда ударили все четыре пулемета. Свинцовый веер раскрылся над головами бандитов, неся с собой безнадежность и панику. Четыре одновременных очереди были нескончаемы. Прыгая с коней, бандиты прижимались к земле. Но наконец кончилось. Пулеметы умолкли.

— На четырех холмах — четыре пулемета, — перекрывая испуганное лошадиное ржанье, раздался ясный и громкий голос Хамита. — Через три минуты они расстреляют вас, как глупых кур. Выход у вас один — сдаваться. Выходить по одному с поднятыми руками. Остальным лежать.

Они и легли. Только Кудре оставался в седле.

— Кудре! Пойдешь первым! — приказал Хамит.

— Нет! — крикнул Кудре и вскинул коня на дыбы. Развернув его на двух ногах, он вонзил в конские бока острые каблуки и вырвался из беспорядочной лошадино-человеческой кучи.

— Кудре! — последний раз предупредил Хамит.

Кудре не оборачивался. Спокойно положив маузер на согнутую в локте левую руку, Хамит тщательно прицелился и плавно нажал спусковой крючок.

Конь немного проволок зацепившееся за стремя носком сапога безжизненное тело и остановился. Он и в смерти был могуч, бандит Кудре. Он лежал, раскинув мускулистые руки, и черные ногти его вонзились в землю.

Крумин и Хамит склонились над ним.

— Ему внушили, что для него нет слова «нельзя» и поэтому он сильнее всех, — задумчиво сказал Хамит. — А мы победили еще и потому, что я сказал себе «нельзя!», когда он был у меня на мушке.

К юрте Акана по одному, с поднятыми руками подходили бандиты. Красноармейцы сноровисто обезоруживали их.

Крумин и Хамит взошли на холм. На востоке показалась багровая краюха солнечного диска.

— День начинается. Улыбнись, Хамит. Ты же обещал! — вспомнил вдруг Крумин. Хамит неумело улыбнулся.

Майор Белянчиков вдруг вспомнил свой давний разговор с Бугаевым. Юрий Евгеньевич пришел на службу в красивых югославских туфлях, подаренных ему ко дню рождения женой. По старой привычке он набил, на них маленькие стальные подковки, довольно звонко постукивавшие по мраморным ступеням лестницы. Бугаев не преминул проехаться по этому поводу:

— Эх ты, сыщик, тебя же за километр слышно. Сколько раз тебе говорил — покупай обувь на каучуковой подошве.

— Может, в тапочках ходить?

— В тапочках еще находишься! Но греметь железными подковами...

— Молодой ты, Бугаев, — сказал тогда Юрий Евгеньевич своему товарищу, — любишь попижонить. Разве в подошвах дело? Нам ведь не глухарей скрадывать. А с подковами экономнее...

И вот теперь, когда подковки предательски цокали по паркету и это цоканье гулко разносилось по пустынному дому, Белянчиков пожалел, что не надел свои мокроступы — ботинки на микропоре, в которых он ездил осенью в лес. Сегодня ночью ему предстояло «скрадывать» охотников до мраморных каминов и прочих архитектурных излишеств, украшающих старинные, поставленные на капитальный ремонт дома.

Во многих из них интерьеры представляли шедевры старинного зодчества — резные потолки мореного дуба, мраморные камины со скульптурными украшениями, печи, выложенные редкой красоты изразцами. И вот то в одном, то в другом доме стали исчезать эти образцы былого благолепия. Первое подозрение упало на строителей. Тем более что один из прорабов действительно польстился на витую чугунную лесенку ажурного литья и пристроил ее к себе на дачу. Лесенка была водворена на место, прораб получил три года условно с отбыванием срока по месту работы, но ценнейшие произведения искусства продолжали исчезать. Не желая, чтобы думали на них, строители даже организовали в одном доме ночное дежурство, но дело кончилось тем, что неизвестные лица избили и связали сторожа, а мраморный камин увезли. Стало ясно, что хищениями занимаются не случайные «любители» старины, а орудует целая шайка. Этот невеселый вывод и привел Белянчикова и двух сотрудников районного управления внутренних дел в только что освобожденный жильцами дом на Измайловском проспекте.

Строители не приступили к работе, и опустевшие квартиры еще хранили остатки человеческого тепла. Белянчиков дежурил вторую ночь и различал уже некоторые комнаты по запахам. В одной из двух огромных квартир бельэтажа с несколькими редкими каминами, из-за которых, собственно, и организовали засаду, была комната с острым запахом пряных духов. Казалось, что запах этот неистребим, но, когда сегодня Юрий Евгеньевич прошел мимо «душистой» комнаты, к запаху духов прибавился легкий запах сырой штукатурки. «Откуда? — подумал Белянчиков. — Стекла в окнах целы, дождь в комнату попасть не мог». В другой комнате пахло псиной, в третьей — котлетами. На четвертом этаже одна квартира насквозь пропиталась нафталином. Запах сырой штукатурки пока не добрался до четвертого этажа, но Белянчиков не сомневался — подежурь он в выстывающем доме еще пару ночей, это обязательно произойдет. Он уже привык к дому, к его запахам, к его шорохам. Знал, что в бельэтаже, в «дамской», как он окрестил комнату, пропахшую духами, дребезжит большое стекло в окне, когда по улице идет троллейбус или грузовая машина. На втором этаже капает вода из всех кранов. И из всех по-разному...

Легкий сквознячок, гуляющий по этажам, донес до Юрия Евгеньевича запах сигареты. Едкий, колючий запах «Примы». Белянчиков оглянулся в полной уверенности, что закурил Виктор Котиков, дежуривший с ним младший оперуполномоченный. Но никакого огонька не заметил. Стараясь идти совсем тихо, он сделал несколько шагов к Котикову, пару раз чиркнув подковами по паркету. Призывно махнул рукой. Котиков заметил, что его зовут, бесшумно поднялся со старого сундука, на котором коротал время, и подошел к Белянчикову.

— Табаком пахнуло, чуешь? — шепнул Юрий Евгеньевич.

Котиков принюхался. Так же, шепотом, ответил:

— Нет, не чую.

Они простояли несколько секунд в полном молчании, и до Белянчикова снова донесло характерный запах «Примы». Теперь его почувствовал и Котиков. Он легонько сжал руку Юрия Евгеньевича.

— Из второй квартиры, — шепнул Белянчиков. Это была соседняя, через лестничную площадку, квартира бельэтажа.

— Но ведь никто не проходил?! — удивился Котиков.

— Потом разберемся, — Белянчиков махнул рукой, хотя и сам мог поклясться, что по парадной лестнице никто не проходил, а во дворе, у черного хода, дежурил еще один сотрудник. — Давай двигаем. У тебя все готово?

Оперуполномоченный вместо ответа успокаивающе дотронулся до плеча майора. Белянчиков секунду раздумывал, потом наклонился и снял ботинки. «Как бы на ржавый гвоздь не напороться», — мелькнула у него мысль, но он тут же забыл о ней и, ступая легко и свободно, двинулся в сторону соседней квартиры. Котиков так же бесшумно шел за ним следом. Уже на лестничной площадке Белянчиков услышал резкий и методичный скребущий звук — как будто кто-то точил ножик. И еще легкое постукивание.

«Как же они прошли? — опять подумал Юрий Евгеньевич. — Через чердак? И спустились по черному ходу?»

...Работали с камином в большой комнате. Собственно говоря, это была половина зала, отделенная от другой половины капитальной перегородкой. Камин там был самый красивый: верхнюю мраморную доску его поддерживали две мраморные нимфы, а золотистые изразцы, правда кое-где побитые, были расписаны виноградной лозой.

Входя в комнату, Белянчиков вытащил из кармана фонарик, нащупал кнопку переключателя. Пропустил вперед Котикова, у которого в руках был фотоаппарат со вспышкой. Младший оперуполномоченный сделал шаг в комнату, отступил в сторону, давая дорогу Белянчикову, и нажал на спуск фотоаппарата. Юрий Евгеньевич увидел мужчину, вынимающего мраморную плиту. Второй скреб каким-то длинным предметом стену около одной из нимф — наверное, готовился ее вытащить. Вспышка была так неожиданна, что воры не успели даже испугаться, но, когда Белянчиков зажег фонарь, раздался выстрел, и фонарь в его руке разлетелся вдребезги, царапая осколками стекла лицо. Рука словно онемела. Котиков нажал еще раз спуск фотоаппарата, вспышка на мгновение озарила комнату, и в это время Юрий Евгеньевич успел навалиться на одного из мужчин, с удивлением почувствовав, что рука работает как ни в чем не бывало.

— Свет! — крикнул он Котикову, который должен был по заранее разработанному плану включить свет без напоминания. Но свет не зажегся. Как оказалось, кто-то из строителей отключил проводку.

Второй преступник исчез. Выстрелив, он кинулся к черному ходу, по лестнице поднялся вверх, на чердак, и запер обитую железом чердачную дверь изнутри. Приехавшие из районного управления оперативники взломали дверь и даже пустили на чердак служебную собаку. Но она, попетляв немного, привела проводника к слуховому окну, а на крышу вылезать отказалась.

Пока оперативники лазали по крышам, Белянчиков пытался допросить задержанного, но тот был так напуган, что ничего связного сказать не мог. Только бессмысленно таращил глаза и твердил:

— Я тут ни при чем, начальник! Я ни-ни...

— Как вы сюда забрались? — спросил Юрий Евгеньевич.

— Я ни-ни... — бормотал задержанный. Это был совсем, как говорят, плохонький мужичонка, небритый, с испитым землистым лицом и дрожащими руками. И руки у него дрожали не только от испуга, но и, скорее всего, от постоянного пьянства.

— Через чердак шли?

Задержанный торопливо кивнул.

— По крышам?

Он опять кивнул.

— А в каком доме поднимались?

Задержанный долго молчал. Наконец выдавил:

— Там, знаешь, забегаловка. У тети Кати...

Белянчиков обернулся к Котикову. Тому полагалось знать свой район во всех подробностях.

— У тети Кати... — задумчиво сказал Котиков. — А, знаю, винный магазин тут рядом. Катерина Романовна Талкина торгует.

— Как твоего приятеля зовут? — спросил Белянчиков задержанного.

— Игореха...

— Игорь, что ли? Мужчина кивнул.

— Фамилия? Где живет?

Задержанный пожал плечами.

— Чистосердечное признание облегчит твою участь, — сказал Юрий Евгеньевич и тут же понял, что его слова бесполезны. Мужик посмотрел на него с недоумением:

— В чем признаваться-то?

— Назови фамилию своего дружка, — повторил майор. — И где живет?

— Игореха, и все. Откуда мне знать? Я не милиция, чтобы фамилии спрашивать. У магазина познакомились...

«Пустое дело с этим алкашом толковать», — подумал Белянчиков и сказал Котикову:

— Давай, Виктор, быстро жми в управление, в НТО, там сегодня Коршунов дежурит. Пусть отдают срочно проявить твою пленку. И сделать побольше отпечатков. У нас теперь фотография этого «стрелка» имеется. Если только ты не оплошал.

— Вроде бы нет...

— Вместе с Коршуновым возвращайся сюда. Надо, чтобы он «пальчики» сиял... А твои ребята пусть проверят лестницы в соседнем доме, жильцов опросят.

Котиков отвел в сторону одного из сотрудников, вполголоса объяснил ему, что требуется.

Белянчиков спросил задержанного:

— На машине приехали?

Мужик кивнул.

— Какая машина?

— Синенькая машина. Кажись, «Москвич».

— А поточнее? «Москвичей» много. Модель какая?

— Леший ее знает! Такая гладенькая машинка.

Белянчиков подумал, что в управлении можно будет показать задержанному фотографии разных моделей, чтобы опознал. Важнее был номер, а на номер тот вряд ли обратил внимание. Юрий Евгеньевич все же спросил:

— Номер запомнили?

— Номер? — он пожал плечами. — У меня на цифры память плохая...

Вошел один из оперативников, прочесывавших дом:

— Товарищ майор, смотрите, что нашел! — он торжественно держал в руке коричневые ботинки Белянчикова. Юрий Евгеньевич чертыхнулся. Он совсем забыл про них. Оперативник, увидев сердитое лицо майора, смутился, не понимая, в чем дело, и тут наконец заметил, что Белянчиков без ботинок, в одних носках.

— Паркет, понимаешь, скрипел, — буркнул Белянчиков, обуваясь. — Ну вот... Хорошо хоть гвоздь не поймал.

— У вас все лицо поцарапано, — сказал оперативник. — Может, врача вызвать?

Белянчиков провел ладонью по лбу и почувствовал боль. Но кровь уже запеклась.

— Это его дружок, — майор кивнул на задержанного, — фонарь мне размолотил.

— Я и не знал, что Игореха с пушкой, — уныло сказал задержанный. Он все еще сидел на полу, с заведенными за спину руками в наручниках. Белянчиков слез с подоконника, подошел к камину. Преступники успели выворотить одну из нимф. Мраморная плита, которую вытаскивал задержанный в то время, когда в комнату ворвались Белянчиков с Котиковым, лежала расколотая на полу.

— Что ж ты плиту бросил? — спросил Юрий Евгеньевич.

— Ты бы не бросил! — проворчал задержанный. — Работаю спокойно — вдруг трах-тарарах! И гром и молния. — Он уже немного очухался после пережитого страха, и в голосе появились дерзкие нотки.

— А тебя-то как зовут? — спросил Белянчиков, разглядывая развороченный камин.

— Еременков меня зовут. Борис Николаевич.

— И зачем же тебе, Борис Николаевич, камин понадобился? — поинтересовался майор и тут заметил, что из стены, в том месте, где раньше находилась нимфа, торчит угол какого-то ящичка.

— Васильев, — позвал он стоящего рядом сотрудника. И показал глазами на торчащий ящик. — Видишь? Попробуй дерни.

Васильев наклонился перед камином, аккуратно поддернул брюки. Потом взялся за ящик рукой, пытаясь пошевелить его. Ящик не поддавался. Васильев оглянулся, ища, чем бы подковырнуть штукатурку. Белянчиков вынул из кармана перочинный ножик, протянул оперативнику. Васильев взял нож, ковырнул известку, и через несколько минут довольно большой деревянный ящик, похожий на те, в которых в старину хранили дуэльные пистолеты, стоял на табуретке.

Еременков смотрел на ящик с изумлением.

— Что там, Борис Николаевич? — спросил майор.

Задержанный не ответил. То ли он был так увлечен созерцанием ящика, то ли отвык от того, чтобы его величали по имени-отчеству.

— Борис Николаевич! — повторил Белянчиков громче.

— А? — поднял глаза задержанный.

— Что в этом ящике?

— В первый раз вижу! — искренне ответил тот.

— Вы же за ним пришли?

— Скажешь тоже! — совсем непочтительно отозвался Еременков. — Этот... как его? Игореха! Сказал, камин в старом доме надо разобрать. Все равно дом на слом идет, чего добру пропадать. Четвертной обещал заплатить.

— Всего-то?

— Четвертной же! — со значением сказал задержанный. — Пятерку уже отслюнил. Аванс. — Он снова посмотрел на ящик. — Вот это покер! С джокером!

...Когда приехали эксперты, Коршунов снял отпечатки пальцев с камина и с неожиданной находки. Ящик вскрыли. Он был доверху набит старинными драгоценностями...

Белянчиков разложил на столе перед своим шефом, начальником отдела управления уголовного розыска Корниловым, еще сыроватые фотографии, сделанные в пустом доме.

Снимки у Котикова получились прекрасные. На одном Еременков, с каминной доской в руках, смотрел прямо в объектив. Глаза он выпучил так, словно увидел в дверях тигра. А вот Игореха, занятый нимфой, не успел даже повернуть головы. Корнилов разочарованно рассматривал его затылок с чуть поредевшими темными волосами.

— Трудно будет искать его по затылку, — с усмешкой сказал он. — Такое фото не разошлешь для опознания.

— Не разошлешь, — с огорчением согласился Юрий Евгеньевич. — И как он успел улизнуть?

На втором снимке, который сделал Котиков, Игорехи не было.

— Для случайного вора, промышляющего в пустых домах, этот Игореха слишком прыток, — продолжал Белянчиков. — И пистолет впридачу...

— Все здесь не случайно, — Корнилов взял снимки, внимательно разглядывая их. — Вот только парень с выпученными глазами, похоже, попал в историю случайно.

— Ты веришь, что он не знал, на что шел? — спросил Белянчиков. Когда они оставались вдвоем, всегда переходили на «ты». Как-никак проработали вместе около двадцати лет.

— Веришь, не веришь! — недовольно, не отрываясь от снимка, пробормотал полковник. — Вот ты все проверишь, а там будет видно. — Он не любил, когда кто-нибудь из сотрудников цеплялся за высказанное им предположение и делал его рабочей версией.

Наконец он поднял голову, посмотрел на майора.

— Как ты думаешь, этот тип знает, — Корнилов постучал пальцем по фотографии, — что у нас в наличии только его затылок, а не полный портрет?

Белянчиков нахмурился:

— Ну и вопросик! Я об этом не подумал.

— Подумай! — сказал Корнилов. И добавил: — Ты обрати внимание на окно.

Окно было высокое, без переплетов, из одного стекла. И на поверхности этого стекла, как в мутном зеркале, Белянчиков разглядел искаженные до неузнаваемости тени четырех человек, отразившихся при вспышке блица. Четырех! Значит, неизвестный, хоть и ускользнул из-под объектива фотоаппарата, но был в тот момент еще в комнате.

— Что ты меня вопросами мучаешь, когда сам уже все разглядел? — с укоризной сказал майор.

— Я себя проверяю. Ты все-таки очевидец. Представляешь последовательность снимков во времени. А я, увидев четвертую тень на стекле, решил, что кто-то из оперативников к вам на подмогу бежит.

— Нет, это его тень. В момент второй вспышки. В такой кутерьме трудно сообразить, лицо твое запечатлели или только затылок. Преступник уверен, что у нас его фото есть, а значит, и ведет себя в соответствии с этим: или лег на грунт, как говорят подводники, или уехал подальше...

— Или растит бороду и усы.

— И как я сразу не заметил! — подосадовал Белянчиков.

— Хватит казниться, — остановил майора Корнилов, с сочувствием разглядывая его расцарапанное лицо. — Вот как он тебя разделал!

— На работе неудобно появляться, — нахмурился Юрий Евгеньевич. — Бугаев увидит — месяц потом всякие небылицы будет рассказывать.

Включилась селекторная связь.

— Игорь Васильевич, — сказала секретарь. — Девять часов. Все в сборе.

— Пусть заходят.

Каждое утро, ровно в девять, если не было никаких ЧП, Корнилов проводил оперативку с сотрудниками отдела.

Когда все уселись, полковник, отыскав глазами эксперта Коршунова, сказал:

— Ну что, Николай Михайлович, начнем с вас? Что за клад майор Белянчиков отыскал?

— А ларчик просто открывался, — улыбнулся Коршунов, вставая с диванчика в углу кабинета. — Зря воры старались, нимфу выковыривали. К ней, как ко всякой женщине, подход был нужен. Кнопочку нажать, и все дела. Тайник был сделан, по-видимому, перед самой революцией, пользовались им и в более поздние времена...

— А драгоценности? — поинтересовался Белянчиков.

— Драгоценности, Юрий Евгеньевич, стоят тысяч триста, не меньше. Но этим пусть ювелиры занимаются.

— Я тебя не о стоимости спрашиваю! Старинные они, с революции лежат?

— Все старинное, — ответил Коршунов и загадочно улыбнулся. — А вот сколько лежат... Тут есть одна закавыка — колечко с большим рубином. Вы его несколько лет назад усиленно разыскивали.

— Кольцо Фетисовой? — быстро спросил Корнилов.

— Фетисовой.

Шесть лет назад умерла старая, когда-то популярная актриса Фетисова. Была она одинока и все свое имущество завещала дому ветеранов сцены, а золотое кольцо, сережки, браслет и брошь с крупными рубинами и бриллиантами — Эрмитажу. Потому что комплект этот был одним из шедевров работы петербургского ювелира Якова Риммера. И браслет, и сережки, и брошь нашли, а кольцо с самым крупным рубином пропало. Розыск тогда поручили Бугаеву, и он потратил немало сил, чтобы проверить соседей — Фетисова жила в коммунальной квартире — и санитаров, которые увозили покойную, но кольцо исчезло. И вот — неожиданная находка.

— Но тогда... — начал Белянчиков.

— Но тогда возникает немало новых вопросов, — сказал Корнилов. — Тебе нужно срочно выяснить, кто жил в комнате? И не только перед тем, как дом поставили на капитальный ремонт, а с первых дней революции.

— У меня еще не все сюрпризы, — недовольный, что его перебили, вставил эксперт. — На каминной доске и на прелестных нимфах среди отпечатков пальцев есть и знакомые — задержанного Еременкова и известного вам Михаила Терехова, по кличке Гога, подопечного Бугаева.

Корнилов протянул Бугаеву снимок, на котором красовались Еременков и сбежавший «стрелок». Спросил:

— Ты его по затылку узнать сможешь?

— И по затылку тоже, — сказал Бугаев, но, посмотрев на снимок, покачал головой: — Ничего похожего.

— Майору видней, — ехидно сказал эксперт. — Он, наверное, чаще всего Гогу в затылок видел...

— А третьего в квартире не было, — сказал Белянчиков.

— Он мог быть наводчиком. Приходить раньше, — высказал предположение Корнилов. — Кто-то ведь взломал в комнате паркет.

— Это мы сейчас проверим. — Бугаев достал записную книжку, показал взглядом на телефонный аппарат.

— Звони, — разрешил полковник и переключил клавишу на динамик.

— Шестая контора, — услышал Бугаев молодой женский голос.

— Скажите, Миша Терехов на объекте?

— Терехов с воскресенья не выходил.

— Болен?

— А кто спрашивает?

— Майор Бугаев из милиции.

— Вы знаете, я звонила домой, дома его тоже нет. С воскресенья. Мать беспокоится... — в голосе девушки звучала тревога.

— Спасибо, — поблагодарил майор и повесил трубку.

— Странно, — сказал, Коршунов.

— Пока ничего странного, — ответил Корнилов. — И бывшие преступники, попадают в больницы и вытрезвители. Проверь все, Сеня. Не откладывая.

Через два часа Бугаев входил в кабинет следователя Красногвардейского районного управления внутренних дел Шитикова.

— А ты уверен, Леня, что это Гога? — с сомнением поглядывая на капитана, спросил Бугаев, когда они уселись друг против друга в унылом райотдельском кабинете.

Вместо ответа Шитиков открыл ящик письменного стола и, вытащив оттуда несколько фотографий, небрежно перекинул Бугаеву.

— Это уж ты определяй — Гога здесь или не Гога, У меня он пока числится как неизвестный.

Да, то была хорошо знакомая майору русалка — пышнотелая красавица с рыбьим хвостом, наколотая на правом плече Гоги Терехова. Да и сам мужчина, сфотографированный на больничной кровати, несомненно, походил на Михаила Терехова.

— Видок у него — не приведи господи, — сказал Бугаев. — Рана серьезная?

— Серьезнее не бывает. Ножиком в живот. И что самое главное — пролежал часа два. Там земля кровью пропиталась... Врачи говорят, что выживет. Операцию сделали вчера. Но крови потерял он много. И в сознание не приходит.

— Когда в последний раз в больницу звонил?

— За пять минут до твоего приезда, — ответил Шитиков. — Собака на месте происшествия вела себя как чумовая. То в одну сторону бросится, то в другую. Минут двадцать по поляне гонялась, а потом легла. Ножа мы не нашли. И одежды тоже...

— Он что же, голый лежал? — удивился Бугаев.

— В трусах. Бабка, которая его нашла, подумала — загорает. Лежит на животе, одна рука под голову положена. Да только какой вечером загар — солнце уже низко, тень от берез. Подошла, хотела разбудить...

— Странная история, — задумчиво сказал Семен. — Гогу и ограбили?! В лесу?

— В березовой роще. На волейбольной поляне. Там разбито с десяток волейбольных площадок.

— А что там делал Терехов? Не в волейбол же играл?

— Почему бы и нет?

Бугаев недоверчиво покачал головой. Помолчал. Потом сказал:

— Татуировка Гогина. И на карточке сходство есть, хоть и отдаленное...

— Ты учти потерю крови.

— Все я учитываю... Что свидетели говорят?

— А какие свидетели, Сеня?

— Волейболисты. Видели же они, с кем пришел Гога, с кем разговаривал?

— А где их взять, волейболистов этих? Я же тебе сказал — они «дикие».

— Что-то я вас, товарищ капитан, не пойму, — переходя на официальный тон, сказал Бугаев. Он уже начал сердиться, решив, что Шитиков разыгрывает его.

— Чего ж тут непонятного? Надо учесть, товарищ майор, что в волейбол играют по вы-ход-ным. Сегодня у нас вторник. Значит, теперь приедут только в субботу.

— И никто не знает, где эти люди живут, где работают? — Бугаев начал понимать, что Шитиков вовсе не шутит.

— Вот именно! Приедут, поиграют — и в разные стороны. До следующей субботы. И никаких физоргов, никаких организаторов у них нет.

— Да-а, ситуация... А из местных никто с ними не играет?

— Какие там местные? Есть в километре садово-огородные участки, так туда тоже на выходные народ приезжает.

— Про них-то ведь известно — кто они, где работают?

— Известно, — сердито бросил Шитиков. — ДОК-1. Деревообделочный комбинат. Два сотрудника угрозыска вместе с дружинниками с раннего утра там.

— Вот видишь!

Шитиков безнадежно махнул рукой:

— Те, кого опросили, говорят, что из их поселка никто в волейбол на поляне не играет. Да и вообще они недовольны, что рядом в лесу столько людей по выходным ошивается.

— Враждуют? Может, ссоры какие-то были между ними?

— Нет, не было. Просто огородникам не нравится, что много людей в волейбол играет — траву, говорят, топчут, ландыши весной рвут.

— Но ведь как-то общаются они? — не хотел сдаваться Семен. — Приходят волейболисты за водой, ягоды покупают, разговаривают о том, о сем. С девушками, в конце концов, заигрывают!

— Семен Иванович, ну неужели ты не понимаешь — даже если и приходили за водой, фамилий и адресов у них никто не спрашивал! За три дня все равно этих людей не найдем. А в субботу волейболисты и так на свою поляну приедут. И сам Гога скоро в сознание придет. Так ведь?

— Так, — с сомнением произнес Бугаев. — Что же нам теперь, три дня сложа руки сидеть? Ждать, что Гога расскажет... — Он никак не мог примириться даже с вынужденным бездействием.

— Зачем ждать? — сказал Шитиков, — Съездим на место. Может быть, наши сотрудники в ДОКе что-нибудь узнают. Глядишь, и Терехов оклемается.

— Ладно, — согласился Бугаев. — Сгоняем на место, может быть, и придумаем что-нибудь. Ты позвони в больницу.

Шитиков развел руками.

— Звони, звони. Он каждую минуту может прийти в себя.

Но Гога все еще был без сознания. Бугаев набрал номер Корнилова. Не вдаваясь в подробности, доложил, что собирается осмотреть место происшествия.

Улицы на окраине города были забиты грузовиками. Приходилось подолгу стоять у светофоров. Молодому водителю, наверное, надоело тащиться еле-еле, и он, включив сирену, выехал на трамвайные пути. Асфальт был раскрошенный, щербатый, и легкие «Жигули» нещадно трясло. Бугаев вспомнил, что ехал по этой улице зимой и видел, как дорожники латали асфальт. «Вот и залатали, — зло подумал Семен. — Нет, чтобы летом все как следует сделать — дождались морозов. Зимой им больше платят, что ли?» Обернувшись к водителю, спросил:

— И надолго тебе при такой езде машины хватает?

Парень покраснел и не нашелся, что ответить.

— Я думаю — на полгода, — продолжал Семен. — В лучшем случае — на девять месяцев... — Бугаев вдруг поймал себя на том, что почти слово в слово повторяет то, что когда-то при нем говорил одному водителю Корнилов. «А когда-то и вы, майор, лихачили», — подумал он и улыбнулся. Шофер, наверное, поймал его улыбку в зеркале и сказал с обидой:

— Да ведь смешно, товарищ Бугаев, среди грузовиков тащиться. Машина оперативная...

— Смешно будет, когда срочный вызов, а твоя оперативная рассыплется! И сирену пореже включай, чего зря людей пугать. Мы ведь не на дело спешим.

Шофер, вздохнув, сбавил скорость.

Улица была широкой и просторной, дома стояли далеко друг от друга, не заслоняя солнце, перед каждым — газоны и кусты, детские площадки. Не было сырых дворов-колодцев, теснящихся друг к другу каменных громад, толп народа на тротуаре. «Но вот что удивительно, — думал Бугаев, — вместе со всем этим ушел и сам город, остались отдельно стоящие жилые кварталы, универсамы, огромные холодные кинотеатры. Казалось бы, человеку стало удобнее и просторнее жить, а он едет в свободное время куда-нибудь в центр, прогуливается в толпе по Невскому или узкому Большому проспекту, идет в маленькую старую киношку, вместо того чтобы дышать свежим кондиционированным воздухом в кинотеатре, который в двух шагах от его дома. Нет на окраине улиц, по которым можно ходить часами, разглядывая встречных прохожих, витрины магазинов, рекламные огни, а в человеке, хоть и наслаждающемся преимуществом отдельной квартиры, осталась эта нужда в общении, даже в таком, уличном, немом, общении».

Вспомнив про Невский, Бугаев вспомнил и о том, как лет шесть назад впервые арестовывал Гогу — поздно вечером в гардеробе ресторана «Север». Терехов взял от гардеробщика шубку своей приятельницы, помог ей одеться, а потом небрежно завел руки за спину, собираясь просунуть их в рукава дубленки, которую держал наготове услужливый старик. Бугаев на несколько мгновений опередил гардеробщика и защелкнул на Гогиных руках наручники. Шеф потом пожурил Семена за ненужное пижонство, но сам Гога оценил его ловкость и даже не стал сопротивляться. Сказал только:

— Ну, Гога, козел! Как тебя сделали — на раз!

Тогда Терехова арестовали за квартирные кражи. Было ему так же, как и Бугаеву, двадцать восемь лет. Второй раз Семен брал Гогу тоже на Невском, в квартире его родителей рядом с Казанским собором. И опять за квартирную кражу, на этот раз у известного в городе коллекционера картин. В прихожей за раскрытой дверью стоял небольшой кожаный чемодан, в котором лежали аккуратно упакованные сорок три акварели старого Петербурга. Причем некоторые из них были широко известны, репродуцированы в альбомах.

— Ну зачем они тебе, Терехов? — спросил Бугаев, с интересом рассматривая акварели во время обыска. — У нас не продать — попадешься сразу. Неужели заграничного клиента нашел?

— Для себя я, Семен Иванович, — криво усмехнулся Гога и показал глазами на плачущую мать: — Что ж вы, не могли подождать, пока маманя на службу уйдет?

— Мы же из уголовного розыска, Терехов, а не из бюро добрых услуг, — неудачно пошутил Бугаев, и Гога замкнулся. Рта больше не раскрыл. И потом на вопросы следователя отвечать отказался. Вину свою признал, а про то, что собирался делать с украденными акварелями, не сказал ни слова.

Вырос Михаил Терехов, как говорится, в приличной семье. Мать преподавала в институте, отец работал начальником цеха на заводе. После окончания школы Гога наотрез отказался идти в институт. Вместе с двумя школьными приятелями поступил на курсы, получил профессию плиточника, выкладывал в квартирах ванные и туалеты плиткой. И мастером оказался хорошим, и зарабатывал прилично. Да еще получал от заказчиков «за скорость», «за качество», давали и просто потому, что «неудобно не дать». Наверное, с этого все и началось. «Чем больше имеешь, тем больше хочется» — болезнь, известная с древних времен. А может быть, причина была иная — у Бугаева просто не хватало времени докапываться до причин.

Два года назад Гога вышел из заключения и позвонил Бугаеву, попросил помочь с работой. Поклялся майору, что в колонию строгого режима возвращаться больше не намерен. Бугаев помог.

Они сели на трухлявый ствол поваленного дерева. Густой березняк обступал поляну со всех сторон, и только с южной стороны, откуда сейчас светило солнце, лес был пореже. Где-то далеко, перекрывая ровный неумолчный шум близкого города, куковала кукушка. «Кукушка, кукушка! Сколько мне осталось жить?» — вспомнил Бугаев присказку из раннего детства и начал даже считать, но кукушка, похоже, совсем не собиралась останавливаться — куковала, как заведенная. Маленькая птичка, похожая на воробья, спикировала на землю прямо перед ними, схватила кусок булки и уселась на волейбольную сетку. Бугаев перевел взгляд на другие площадки — сетки больше нигде не были натянуты. «Ай да я! Как же сразу-то не заметил!» — попенял себе Бугаев и спросил Шитикова:

— Леня, задачка на сообразительность: почему сетка натянута только на одном поле?

Шитиков, оторвавшись от каких-то своих дум, покрутил головой, разглядывая поляну, пожал плечами:

— Сетка здесь старая. Видишь — порвана в одном месте. Чего ее снимать?

— Другие, думаешь, новенькие? Да и старую сетку мальчишки, если найдут, пристроят к делу.

— Висит же, не пристроили, — Шитиков вдруг наморщил лоб гармошкой и встал: — Подожди-ка... Думаешь, на ней может быть фамилия хозяина?

Он подошел к сетке и сантиметр за сантиметром стал разглаживать широкую тесьму, проверяя, нет ли на ней надписи. Потом обернулся к Бугаеву и покачал головой:

— Нет ни слова.

Он вернулся и снова сел рядом с Семеном:

— А я, знаешь, как-то об этом не подумал. Про надпись. Ведь могла быть.

— И я не подумал, — ответил, усмехнувшись, Бугаев. — Не сообразил.

Шитиков посмотрел на него вопросительно.

— Я, Леня, подумал, что хозяин сетки мог очень торопиться. И не стал дожидаться окончания игры.

— Думаешь, он теперь за сеткой явится?

— Я же не говорю, что сетку преступник оставил! Хотя всякое бывает... Он-то, конечно, за ней не пожалует. Нам важно, чтобы хоть кто-нибудь появился. С одним-двумя игроками этот «кто-то» уж наверняка знаком. Или телефон знает, или место работы. Так и пойдет по цепочке...

— Я думаю, надо оставить здесь сотрудника. Подежурить, — сказал Шитиков.

— Почему бы и нет? Вызови кого-нибудь из оперативников, а я пока по поляне еще поброжу.

Шитиков, треща сучьями, пошел по тропинке через лес. На секунду обернулся, крикнул:

— Я тебе посигналю!

Бугаев прошелся по поляне, внимательно оглядывая каждый кустик, поднимал обрывки газет, в которые, наверное, была завернута еда. Три раза ему попадались такие, на которых сохранились написанные карандашом номера квартир. На «Ленинградской правде» быстрым красивым почерком было выведено «Иванов». Сколько Ивановых получают каждое утро в своем кабинете «Ленинградскую правду» за казенный счет? «Может быть, может быть...» — подумал Бугаев и аккуратно оторвал промасленную четвертушку с «Ивановым». Потом он выломал прутик и посидел поочередно на всех скамеечках, осторожно разгребая накопившийся с весны мусор — обертки от жевательной резинки и конфет, смятые сигаретные коробки.

Шитиков уже несколько раз сигналил ему, а Бугаев все рылся и рылся. И на коробке из-под сигарет «Малборо» обнаружил записанный фломастером номер телефона — 247-04-20. Коробка была хоть и мятая, но чистенькая, не затоптанная. Похоже, последнюю сигарету из нее выкурили недавно.

«Это уже кое-что! — повеселел Семен. — За каждым номером телефона — живой человек. Или даже несколько. А с человеком всегда можно поговорить». Его порадовало и то, что пачка была от «Малборо». Не каждый курильщик может позволить себе портить легкие фирменными сигаретами.

В машине рядом с Шитиковым сидел молодой паренек, приехавший по вызову капитана.

— Ну вот, товарищ Бугаев, — сказал Шитиков. — Младший лейтенант Костя Ленский приехал нас подменить. Я ему объяснил что к чему.

— Главное, не напугай человека, — попросил Бугаев Ленского. — Тот, кто придет за сеткой, может и не знать о происшествии. И ты промолчи. Скажи... — он усмехнулся и покачал головой. — Вот что сказать? Вопрос непростой...

— Чего голову ломать?! — Шитиков пожал плечами. — Сказать все, как есть. Раз сетка висит, значит, ее владелец здесь был и все знает. Если не знает, то узнает в субботу.

— Вы правы, Леонид Николаевич, — задумчиво глядя на младшего лейтенанта, сказал Бугаев. — Но почему бы и маленький шанс не использовать? Короче говоря, скажешь так: «На поляне серьезную находку сделали. Может быть, поможете опознать?»

— Понял, товарищ майор, — деловито сказал Ленский. — А если откажется поехать?

— А это уж от твоего личного обаяния зависит. В крайнем случае запиши все координаты.

Ленский кивнул.

— Машину мы тебе сейчас пришлем, — пообещал Шитиков.

Когда они поехали, Бугаев оглянулся на березовую рощу и спросил Шитикова:

— Ты, Леня, где живешь?

— На Красносельской.

— Совсем недалеко. Я на твоем месте по воскресеньям приезжал бы сюда в волейбол играть. Забирал все семейство...

— Приглашал бы товарищей по работе... — в тон Бугаеву сказал капитан. Оба рассмеялись. Улыбнулся даже водитель, молчавший с тех пор, как Семен сделал ему выговор.

По недалекому уже шоссе катили сплошным потоком автомобили. Почти все грузовые. Легкий дымок курился над башнями градирни. Всюду чувствовалось присутствие человека, и в то же время было безлюдно. И одинокая фигурка женщины, шагавшей по проселку навстречу их машине от шоссе, только подчеркивала безлюдье. Когда они поравнялись с нею, женщина чуть посторонилась, пропуская машину, и зашагала дальше. Бугаев обернулся. За плечами у нее был пустой вещмешок.

— Стойте, ребята, — попросил Семен. — А вдруг...

— Догнать? — посмотрел на него шофер. Бугаев кивнул.

Шофер дал задний ход, и через несколько секунд они снова очутились перед женщиной. Она остановилась и спокойно, без особого интереса смотрела на выходившего из машины Бугаева.

— Здравствуйте, — сказал Семен. — Можно вас спросить...

Женщина пожала плечами. Ей было лет сорок. Из машины Бугаеву показалось, что она значительно моложе. В заблуждение вводила ее стройная, почти девичья фигура, да и одета она была в какую-то полосатую футболку и застиранные до голубизны джинсы.

— Я из милиции. Майор Бугаев. — Семен полез в карман за удостоверением, но женщина сделала быстрый, отстраняющий жест и, показав глазами на сине-желтые «Жигули», сказала:

— Это и за версту видно. И какой же у вас вопрос?

— Вы не забыли в роще волейбольную сетку?

— Забыла, — не раздумывая, ответила женщина.

Бугаеву понравилось, как она держится. Независимо и свободно. Подлаживаясь под ее тон, Семен сказал:

— А мы гуляем, видим, сетка висит. Не ровен час, мальчишки на нее позарятся. Оставили своего товарища покараулить, пока вы не приедете.

— А я тут как тут.

— Вот и ладненько, — засмеялся Семен. — Садимся в машину и едем за сеткой.

— Ну уж нет, к незнакомым мужчинам я в машину не сажусь.

— Даже к милиционерам?

Она молча открыла переднюю дверцу, села рядом с шофером. Развернувшись, машина поехала к роще.

«Говорить? Не говорить?» — лихорадочно соображал Бугаев. И еще он никак не мог решить — какой выбрать тон в разговоре с женщиной. Продолжать легкую, непринужденную болтовню и таким образом попытаться побольше узнать о посетителях волейбольной поляны или сразу начинать всерьез выяснять, кого она знает.

— А вы что же, — с ехидцей спросила женщина, — за грибами сюда приезжали? В служебное время?

— Ну что вы! — возразил Бугаев. — У нас обеденный перерыв. И приезжали мы капитану запонки искать. Он тут позавчера так разыгрался, что золотые запонки потерял. Их ему к пятидесятилетию благодарные сотрудники подарили...

— Ну что мелет! Что мелет! — возмутился Шитиков, которому еще не исполнилось и сорока.

— Ты что, Леня? — невинно спросил Семен. — Разве не к пятидесятилетию?

— С вами не соскучишься, — улыбнулась женщина, внимательно посмотрев на Шитикова, потом на Бугаева. И ее поначалу замкнутое лицо сделалось добрым и привлекательным. Только в глубоких голубых глазах, как показалось Семену, оставался холодок недоверия.

— Ой, и правда еще один чудик сетку стережет, — удивилась женщина, когда, остановив машину у леса, они пришли на поляну.

— Это главный «забойщик» нашей команды, — кивнул Бугаев на Ленского. — Младший лейтенант Костя, краса и гордость ленинградских динамовцев. Кстати, а вы из какого спортобщества? И как вас зовут?

— Зовут меня Марина. — Она подумала секунду, показала руками на поляну: — Из спортивного общества «Березовая роща». Вы удовлетворены?

— На первый случай, — ответил Бугаев и стал отвязывать сетку. Марина умело сложила ее в вещевой мешок и затянула шнур. Семен обратил внимание на ее загорелые сильные руки. Да и лицо у новой знакомой было покрыто темным южным загаром, что немного старило ее.

— Ну что же, — поднимая мешок, сказала Марина. — Мне, кажется, повезло? Вы обещали подбросить меня до города...

— Конечно, Марина, — Бугаев забрал у нее мешок. — Доставим по назначению. Вы где живете?

— На Кировском проспекте. Рядом с Домом мод.

— И ездите сюда через весь город в волейбол играть? — искренне удивился Бугаев.

— На метро не так уж и долго, — беспечно ответила Марина. Она шла по тропинке впереди Семена легкой пружинистой походкой. Почти бесшумно. Бугаев вспомнил, как трещали сучья под ногами Шитикова.

— И все-таки далеко. Вам же с Кировского до Удельной рукой подать. И в Лахту, и в Ольгино. Разве там не играют?

— Я уже привыкла здесь.

— Наверное, игроки хорошие?

— Хорошие... Товарищ Бугаев, — женщина оглянулась и посмотрела на Семена. Лицо у нее сделалось холодным и отчужденным, — вы ведь, наверное, здесь по делу? И меня не зря остановили. Спрашивайте.

«Разминка закончилась», — подумал Семен и сказал серьезно:

— Конечно, по делу, Марина. Хотели бы поговорить с постоянными посетителями вашей волейбольной поляны, а ждать до субботы долго. В будни ведь вы не играете?

— Нет, только в субботу и воскресенье.

Они подошли к машине. Марину снова усадили вперед, мешок с сеткой сунули в багажник, а сами с трудом втиснулись на заднее сиденье. Бугаев спросил:

— Марина, если вы не очень спешите, может быть, заедем в управление, к товарищу Шитикову, там поговорим?

Леонид Николаевич одобрительно кивнул.

— Давайте заедем, — согласилась она.

— Тогда в темпе, шеф, — сказал Бугаев водителю. Тот повеселел, и они понеслись, обгоняя вереницы грузовиков. Бугаев больше не донимал Марину разговорами. «В кабинете поговорим спокойно, — думал он. — А то при такой езде ничего и не запишешь. Да и откровенности особой от нее не жди в большой компании».

Когда они проезжали мимо станции метро, Марина попросила шофера притормозить. Оглянулась на Бугаева:

— Позвоню маме, что задерживаюсь. Семен кивнул.

Около метро стояли телефонные будки. В одной из них разговаривала пожилая женщина. Марина зашла в свободную будку, сняла трубку. Наверное, автомат не работал, потому что она несколько раз нажимала на рычаг. Потом вышла из будки, с сомнением посмотрела на говорившую в соседней кабине женщину. Показав на вход в метро, она сделала успокоительный жест рукой и вошла в двери. Бугаев вдруг почувствовал тревогу. «Вот будет номер, если она уедет! Только с какой стати?»

Прошло две, три минуты. Марина не появлялась. Семен переглянулся с Шитиковым. Вид у капитана тоже был озабоченный.

— Может, посмотреть? — предложил Ленский.

— Подождем, — сказал Бугаев. Он уже знал по опыту, как трудно бывает восстановить доверие, если человек почувствует, что в нем сомневаются.

Но из машины Семен все-таки вышел, купил в киоске «Комсомолку», хотя уже утром пробежал ее от корки до корки. Женщина не появлялась. Он посмотрел на часы. Прошло уже пять минут. Теперь Бугаев не сомневался, что Марина обманула их. Он вошел в метро. У таксофонов стояли только мужчины. Не было Марины и со стороны выхода. «На этой станции выход только один, — подумал Семен. — До «Петроградской», где она живет, — или не живет?! — шесть остановок. На каждой она может выйти. Искать ее сейчас бесполезно, а не искать нельзя». Он бегом вернулся к машине, открыл дверцу:

— Константин, быстро в метро. Выходи на каждой станции, до конечной. Я буду ждать на «Петроградской». Если повезет — оставайся с Мариной в комнате дежурного...

Ленский понимающе кивнул и помчался к метро.

— Вот теперь, Василий, твоя сирена пригодится, — сказал Бугаев шоферу. Машина, стремительно набирая скорость, понеслась по проспекту.

— Я, товарищ Бугаев, не умею медленно ездить, — шофер весь сиял от удовольствия. — Когда тянешься еле-еле — ну просто душа болит. Я и в милицию-то пошел служить, чтобы хоть иногда с ветерком проехать.

— За это тебя из милиции и выгонят, — пообещал ему Бугаев. Но шофер почувствовал в голосе Семена скрытое одобрение и только хмыкнул.

— Ты, Леня, — обратился Бугаев к Шитикову, — возьми на себя «Гостиный двор». Там пересадка, народу много. Минут десять потолкайся. По всем телефонным будкам пройдись. Я понимаю — шансов ноль, но вдруг... — он с силой стукнул кулаком по колену. — Видал таких лопухов, как майор Бугаев?

— Видал, — сердито сказал Леонид Николаевич. — Капитан Шитиков перед тобой.

— А-а, — отмахнулся Семен. — Это я ей добро дал! Ты-то тут при чем? — И тронул шофера за плечо. — Василий, в Автово, у метро остановись.

Он обошел все закоулки, осмотрел остановки автобуса и троллейбуса. Спустился вниз и увидел, как Ленский, уже проверивший станцию, садился в поезд.

Когда через час они наконец собрались все трое на Кировском проспекте около станции «Петроградская», вид у них был усталый и грустный...

— Да, Семен, женщины — твое слабое место, — сказал полковник, когда Бугаев доложил ему вечером о своей неудаче.

— Женщины, Игорь Васильевич, слабое место во всей системе человеческих отношений, — Бугаев чувствовал себя виноватым, а в таких случаях он всегда пытался отшучиваться.

— Интересная мысль, — Корнилов взял лист чистой бумаги, сложил его вчетверо. Он всегда так делал, когда собирался что-то записывать. — Этот тезис, Сеня, разовьешь мне как-нибудь в свободное время, а сейчас давай о деле. А из-за дамочки не переживай. Как ее зовут?

— Кто ее знает?! — хмуро ответил Бугаев. — Назвалась Мариной.

Корнилов записал на листочке.

— Эта Марина могла просто не захотеть иметь дело с милицией. Мало ты таких людей встречал? А если она слышала о том, что кого-то ранили, то тем более. Решила от всего этого подальше держаться...

Бугаев знал, что шеф может совсем так и не думать, просто хочет проверить на прочность все возможные версии.

— Не знаю, на что смелости больше надо? — с сомнением покачал он головой. — На- то, чтобы полчаса побеседовать в милиции или нахально улизнуть от трех сотрудников? — он не сумел удержаться и со злостью хлопнул кулаком по столу. — Нахально! Прямо на глазах!

— Не расходись, не расходись, — успокаивал его полковник. — Найдется твоя Марина. И никакой особой смелости, чтобы удрать от вас, ей не потребовалось. Вошла в метро позвонить, телефоны заняты — эскалатор свободен, встала на ступеньку и поехала. Женщины народ импульсивный.

— Не слишком ли? — хмуро пробормотал Семен. — А сетка? Вещевой мешок! Она же на эту поляну каждый выходной приезжает. Могла бы сообразить, что не сегодня, так в субботу мы ее там разыщем.

— Сеня, я же говорю — женщины импульсивны. Она сначала сделала — потом подумает. Погоди, еще начнет разыскивать красивого брюнета по фамилии Бугаев. Кстати, ты вещевой мешок осмотрел?

— Осмотрел. Пахнет чем-то сладким. Вином, что ли? Никаких меток, никаких бумажек.

— А телефон с коробки сигарет?

Семен повеселел:

— Тут майору Бугаеву надо поставить пятерку. Телефон принадлежит Плотскому Павлу Лаврентьевичу, директору ремонтного завода. Павел Лаврентьевич сейчас на совещании в исполкоме, оттуда поедет домой. Мы ему и позвоним.

— Ты очень-то не воспаряй, — охладил Корнилов Семена. — Думаешь, этот Плотский помнит всех, кому свой телефон давал?

— Должен помнить. Во-первых, не всякому дают домашний телефон. Во-вторых, дал он его кому-то только что — человек же не курит пачку сигарет в неделю. А в-третьих, не каждый может достать «Малборо». Вы, например, хоть и начальник, а целый день смолите «Столичные».

— Да мне и даром это «Малборо» не надо, — запротестовал Корнилов. — Привык к одним сигаретам и ни на какие другие не променяю.

— А недавно я у вас «Данхилл» видел. С удовольствием курили.

— Ладно, Семен, — недовольно сказал полковник. — Иди-ка звони Плотскому. Главное — выдержка. Да попробуй словесный портрет своей Марины составить. Проверим твою наблюдательность.

— Слушаюсь. — Бугаев поднялся. Около двери он остановился, обернувшись к шефу, сказал задумчиво: — Не нравится мне эта дамочка. Почему-то...

Придя к себе в кабинет, Бугаев прежде всего позвонил в больницу. Узнал о состоянии Гоги. Там все было по-прежнему, ни о каком разговоре с ним не могло быть и речи. Потом он набрал номер Павла Лаврентьевича.

— Вас слушают, — откликнулся приятный женский голосок.

— Здравствуйте. Можно товарища Плотского? — попросил Семен.

— Здравствуйте. А кто его спрашивает?

— Майор Бугаев из Главного управления внутренних дел, — сказал Семен, посчитав, что в настоящем случае чем официальнее, тем лучше. Да и пугать домочадцев милицией и уголовным розыском не следовало.

— А что вы хотели, товарищ Бугаев? — спросила женщина все так же ласково.

— Я хотел бы встретиться с Павлом Лаврентьевичем.

— А по какому поводу?

Похоже, что этот вежливый разговор мог затянуться до бесконечности.

— Я разговариваю с его супругой? — в голосе Бугаева появились металлические нотки.

— Да, я его жена. И хотела бы знать, зачем вам нужен Павел Лаврентьевич. — Оказывается, и женскому голосу на другом конце провода были не чужды металлические интонации.

— Товарищ Плотский сам к телефону никогда не подходит? — сдерзил Семен.

— Павел Лаврентьевич очень занятой человек... — сердито начала жена, но Бугаев перебил ее:

— Тогда мне придется вызвать его повесткой. И он потеряет еще больше времени.

— Если вы настаиваете... — брешь в обороне была пробита.

— Настаиваю.

Минуты три он дожидался, пока трубку возьмет сам директор.

Наконец тот откликнулся приятным басом:

— И что за майор Бугаев мной интересуется?

Семен поздоровался и, не пускаясь в объяснения, попросил о встрече на завтра.

— В любое время, майор. В любое время, — похоже, что на заводе со временем у директора было не так напряженно, как дома.

— Тогда в девять?

Директор был на все согласен.

Ровно в девять Бугаев вошел в приемную. Здесь уже сидели несколько человек. Семен не успел поздороваться, как секретарь спросила:

— Вы из Главного управления? Прошу вас... — и, не дожидаясь ответа, растворила перед ним массивную, потемневшую от времени дверь. За ней находился небольшой зальчик. Красная ковровая дорожка вела еще к одной двери, поменьше.

— Павел Лаврентьевич! — сказала секретарша, распахивая дверь. — К вам из Главного управления.

Из-за большого стола, на котором лежала только одна пухлая папка, поднялся высокий светловолосый человек.

— Товарищ Бугаев! Милости прошу. — Он широким жестом показал на кресло. И улыбнулся секретарше, стоящей в дверях: — Олечка, нам кофе...

— Павел Лаврентьевич, — запротестовал Бугаев. — Я к вам на пять минут.

— Молодой человек, — у директора был приятный басок. — Никогда не знаешь заранее, во что выльются пять минут. А кофе располагает к доверительной беседе.

Бугаев уселся в удобное кресло и окинул кабинет быстрым взглядом. Кабинет был совсем крошечным, в несколько раз меньше приемной. Взгляд Семена не ускользнул от внимания директора.

— Удивляетесь моим апартаментам? — добродушно усмехнулся он. — Это целая история... Во время войны здесь сидел... — Плотский похлопал ладонью по столу, — наш нынешний начальник главка Мелех. Время-то было какое! Героическое! Тяжелое. Он спал тут же за стенкой, в комнате отдыха. — Директор кивнул на маленькую дверь в углу кабинета. — И, приезжая теперь в Ленинград, товарищ Мелех никогда не минует нашего завода. Придет ко мне, сядет в это кресло, задумается...

Секретарша принесла поднос, накрытый белоснежной салфеткой, ловко расстелила ее на маленьком столике, поставила чашки, вазочку с печеньем.

Павел Лаврентьевич не спеша разлил кофе. Воспользовавшись паузой, Бугаев сказал:

— Павел Лаврентьевич, вы не удивляйтесь. То, что я скажу сейчас, может показаться вам смешным и незначительным... — он вытащил из кармана мятую коробку от «Малборо». Но директор его словно не слышал.

— Когда товарищ Мелех сидел в этом кресле, — сказал он, — я токарил в седьмом цехе. По три смены иногда не уходили домой... Нам есть что вспомнить! Вы что же не пьете? Олечка большая мастерица варить кофе...

Глаза у директора были голубые-голубые, мелкие морщинки, сходившиеся у глаз, создавали впечатление, что Павел Лаврентьевич все время улыбается, но взгляд оставался равнодушным.

— Что же за дело у вас? — спросил он наконец.

— Павел Лаврентьевич, тут в одном месте мы нашли коробку от сигарет, на которой записан ваш телефон. — Семен взял коробку и показал запись директору.

— Сейчас, — Павел Лаврентьевич поднял ладонь, словно отстранился от коробки. — Сейчас мы об этом поговорим... У меня к вам, дорогой товарищ Бугаев, встречный вопрос. Сын мой — автомобилист. Ну, сами знаете, молодежь любит скорость, любит проехаться с ветерком. Я когда токарил на этом заводе... — он внимательно посмотрел на Бугаева. — Я вам рассказывал, что работал токарем здесь? В седьмом цехе? Ах да, рассказывал. И понимаете, какое дело — за скорость у сына отобрали права.

— Наверное, уже не в первый раз нарушил правила? — улыбнулся Бугаев.

— Наверное. Не могли бы вы помочь?

— Павел Лаврентьевич, да ведь я не из ГАИ — по другому департаменту. Из уголовного розыска...

— Ну вот! — обрадовался Плотский. — Из уголовного розыска! Да вы самый главный! Что вам стоит словечко замолвить? Мальчишка же, — он улыбнулся так ласково, так обезоруживающе, что Семен не смог удержаться от ответной улыбки.

— Помогите, — почувствовав, что Бугаев готов сдаться, Павел Лаврентьевич прикоснулся ладонью к его руке. — Ну что вам стоит?

— Я поинтересуюсь в ГАИ, что и как, — сказал Бугаев. — Но если уж виноват... — он развел руками.

— Вот и прекрасно! — обрадовался Плотский. Похоже, для него был важен не результат, а сам факт согласия Бугаева поинтересоваться обстоятельствами дела. У Павла Лаврентьевича на все были свои понятия. — Вы только поинтересуйтесь, — продолжал директор, — а они уж сами поймут, как поступить. Вы, кстати, не автомобилист?

— Есть такой грех, — сказал Семен.

— Когда понадобится ремонт — милости прошу. У нас на заводе имеется мастер — конфетку сделает!

— Спасибо, Павел Лаврентьевич. Я сам ремонтирую, — соврал Бугаев, умевший только поменять свечи да зачистить клеммы у аккумулятора.

— Э-э, нет! С нашим мастером никто не сравнится. Ас! Телефон у вас мой домашний есть, запишите рабочий...

Бугаев записывал телефон, а сам думал о том, что если директор каждому встречному дает свои координаты, то он может и не вспомнить, кто записывал телефон на сигаретной коробке.

— Ас этот, конечно, и подхалтуривает, — продолжал директор, — куда денешься? Приходится смотреть сквозь пальцы. — Он поднес растопыренную ладонь к глазам. — Вам ведь тоже приходится на какие-то мелочи закрывать глаза...

— Нет, — покачал головой Бугаев. — В нашем деле глаза прикроешь — без головы останешься...

Плотский метнул на майора оценивающий взгляд, сердито пожевал губами и, словно потеряв к собеседнику всякий интерес, взглянул в окно.

— Павел Лаврентьевич, — Бугаев пододвинул директору коробку от сигарет, — вы в последние дни свой домашний телефон кому-нибудь давали? Человеку, который курит «Малборо»?

Директор взял коробку, повертел ее в руке, надел очки, внимательно посмотрел на запись:

— Мой телефон, правильно. — И, небрежно бросив коробку на стол, сказал: — Да я и писал...

Бугаев был готов ко всему, только не к этому.

— А вы разве курите? — спросил он невпопад.

— Год уже не курю. — Он вдруг посмотрел на Семена, словно увидел его впервые: — А в чем, собственно, дело? Какая-то коробка, мой телефон...

Бугаев подумал, что директор сейчас скажет: «У меня в приемной народ ждет-не дождется, дело стоит, а вы с какой-то ерундой?»

Но Павел Лаврентьевич только добавил:

— Какой-то детектив, а? — И улыбнулся.

— Детектив, — согласился Бугаев. — Я эту коробку в зоне отдыха нашел, на волейбольной поляне...

— Ну вот! — обрадовался собеседник. — Так бы сразу и сказали. Я теперь вспомнил. В воскресенье ездил туда по мячику постукать, разговорился с интересным мужиком, обменялись телефонами. Коробка-то его, он «Малборо» курил... — директор вдруг нахмурился: — Он что же, выбросил мой телефон? Вот так номер!

«Пан директор еще и в волейбол по воскресеньям играет», — Семен смотрел на директора, с трудом скрывая изумление: Плотскому было, наверное, за шестьдесят...

— Мне крупно повезло, Павел Лаврентьевич, — сказал Бугаев и улыбнулся, чтобы расположить к себе собеседника. — Я ведь как раз ищу людей, игравших в воскресенье на поляне в волейбол. Там совершено преступление...

— Преступление? — насторожился Плотский.

— Да, тяжело ранили одного мужчину.

— Который «Малборо» курил? — спросил директор.

— Нет. — Семен вынул фотографию Гоги, передал Плотскому: — Вот пострадавший.

— Не знаком, — коротко ответил директор.

— И не видели ни разу?

Плотский надел очки, еще раз внимательно посмотрел на фото, отложил в сторону.

— Там столько народу бывает... А потом, когда на площадке играешь, больше на мяч глядишь, чем на лица. — Он неожиданно засмеялся. — И, знаете, товарищ Бугаев, в трусах люди выглядят иначе, чем в костюмах.

— Павел Лаврентьевич, когда вы приехали в воскресенье на площадку? И когда уехали? Не помните время?

— Приехал в десять. Точно помню. А уехал? — он снял трубку телефонного аппарата, набрал номер, сказал воркующим голосом: — Деточка, в воскресенье с волейбола я когда вернулся? Ты точно помнишь? Ах да, правильно! — Он повесил трубку: — В три был уже дома. Жена говорит, что в три, — она лучше знает. В четыре мы ехали в гости...

— В три... — в раздумье повторил Бугаев. — А сколько вы оттуда до дома добираетесь?

— Двадцать минут. Машина у меня двухсменная и по воскресеньям работает. На завод, знаете ли, в любое время дня и ночи приходится заезжать.

— А кто этот человек, которому вы телефон свой дали?

Плотский нахмурился:

— Мне представился доктором наук! Но если он так с моим телефоном поступил — грош ему цена. Несерьезный человек.

— Да он, может быть, потом в записную книжку переписал, — успокоил Бугаев директора. — Вы его телефон сохранили?

Плотский достал записную книжку, полистал:

— Вот — Казаков Виктор Николаевич, 221-18-03... Институт металловедения. Я, понимаете ли, докторскую собрался защищать... А он по той же теме работает, мог бы оппонировать...

Бугаев записал координаты Казакова. Еще раз спросил Плотского:

— Значит, никаких ссор, шума на поляне не возникало?

— Шумят там все время. А ссор никаких. Я, во всяком случае, не видел.

Бугаев поднялся с кресла:

— Павел Лаврентьевич, большое спасибо. Пойду. Я и так у вас массу времени отнял. — И тут он вспомнил про фоторобот Марины, над которым трудился вчера до поздней ночи. Вытащил карточку, показал Плотскому: — А эта дама вам никогда на глаза не попадалась? Тоже на волейболе.

Директор встал из-за стола, надел очки, пригляделся к фотографии. Фигура у него еще сохраняла следы былой стройности. Хорошая осанка, никакого намека на живот. «Вот что значит волейбол», — подумал Бугаев.

В какое-то мгновение Бугаеву показалось, что на лицо Плотского словно тучка набежала, брови поползли вверх к переносице, но он тут же весело сказал:

— Видел, видел эту дамочку. В мастерах ходит. Удар у нее сильнющий. — Он передал фотографию Семену. — Только здесь она у вас какая-то расплывчатая. Но она, точно она. Лена. Женщин все-таки запоминаешь лучше, — хохотнул он. — Поневоле глаза к ним тянутся. А вы женаты?

— Нет еще.

— Не женитесь на молодой, — заговорщицки, шепотом сказал Плотский, — будете жалеть.

— Павел Лаврентьевич, а вы фамилию этой Лены не помните? Или отчество? Где работает, живет?

— Нет. Лена и Лена. Знаете, товарищ Бугаев, тем и привлекает меня эта волейбольная поляна, что никто ни о чем тебя не спросит, если ты этого сам не захочешь. Кто ты, откуда, начальник, подчиненный, молодая у тебя жена или старая, изменяет тебе или нет, — никому ни до чего дела нет. Играй не зевай. Хорошо бьешь — становись на площадку к мастерам, просто, как говорится, покидать пришел — к неумехам. Вот и вся недолга! Так вы насчет сына узнаете? — Плотский задержал руку Бугаева в своей. — Зовут его Валентин. ГАИ — Петроградское...

Институт металловедения находился на полпути от завода на Литейный, и Бугаев решил навестить Казакова без предупреждения. На вопрос Саши Огнева: «Как дела?» — Семен буркнул: «В ажуре».

Огнев с ехидцей усмехнулся:

— Грустный почему-то у вас ажур, Семен Иванович. Прокол?

— Мы, Саша, работаем без проколов. Пора бы тебе привыкнуть к этому, — сказал Бугаев. — А некоторых от проколов в талоне уберегает только то, что они работают в уголовном розыске.

Огнев засмеялся:

— Что-нибудь новенькое расскажите!

Но Семен не стал с ним больше пикироваться. Настроение у него было паршивое. Несмотря на удачу. «И чего это я скис? — думал он. — Директор не понравился? Как будто мне мои уголовники нравятся?! А директор — ничего себе мужик, улыбчивый, в волейбол играет на старости лет. При молодой жене иначе нельзя. — Он вспомнил, как Павел Лаврентьевич сладенько сказал в трубку «деточка», и ему стало еще тоскливее. — Да подумаешь! Может быть, я его больше и не увижу, этого директора! — рассердился на себя Бугаев и тут понял, почему у него плохое настроение — дернула же нелегкая пообещать Плотскому разузнать об автомобильных делах его сына. Вот дурак! Ему улыбнулись приветливо, а он и отказать не смог!»

К концу рабочего дня в кабинет полковника заглянул Белянчиков, молча положил на стол старенькую выцветшую папку, на которой было написано:

И еще:

— Всю надо читать или ты изложишь самую суть?

— Начни... — многообещающе сказал Белянчиков. — Тебе это будет интересно вдвойне. А если о сути — так эта папочка про хозяина комнаты с камином. Он же, если я не ошибаюсь, хозяин шкатулки с драгоценностями...

Полковник с интересом раскрыл папку. Маленький желтый листок выпал оттуда. Корнилов взял его в руки. Это была полуистлевшая записочка, торопливо написанная карандашом:

Крик о помощи.

«Наверное, записку перехватила охрана при попытке передать из тюрьмы», — подумал Игорь Васильевич.

А дело в синенькой папке, на первый взгляд, было банальное. Но в своей банальности страшное. Один мужчина — директор продовольственного магазина — и две женщины-продавщицы «путем обвешивания и обмана потребителей экономили и расхищали продукты» в блокадном Ленинграде. Воровали у людей, умиравших с голода. Протоколы допросов, очных ставок, показания, описи имущества. И новые показания:

А через несколько страниц — еще более полное, более «искреннее» признание...

Корнилову стало не по себе. Он почувствовал смутное раздражение на Белянчикова, подсунувшего ему эту папку, на себя — за то, что принялся ее листать, на то, что медленно продвигается розыск. Но главное — на то, что, сколько ни бьются они с ворами и жуликами, просвета пока не видно. Ему не раз приходилось листать похожие синие папочки. И за обесцвеченными, выгоревшими от времени строчками всегда вставали такие яркие, такие горькие воспоминания, что он надолго терял душевное равновесие. Корнилов узнавал среди обманутых и обвешенных себя и никак не мог отделаться от привычки подсчитывать украденные килограммы хлеба и масла, обозначенные в протоколах, и прикидывать, сколько ребят из его класса можно было бы кормить этим хлебом и маслом. И как долго. Вдобавок к жидкому соевому супу, который стали давать весной 1942 года. События, описанные сухим языком судопроизводства, были частью жизни. Со стяжателями и ворами у него были старые счеты.

Разыскать Елену Сергеевну Травкину теперь не составляло для Бугаева никакого труда. После разговора с Казаковым стало известно, что живет она где-то на Петроградской стороне.

«Ну держись, Марина-Елена! — думал он, записывая адрес Травкиной, полученный в адресном бюро. — Теперь мы с вами поговорим серьезно. О том, кто из нас грибы в рабочее время собирает. И внимательно посмотрим в ваши голубенькие глазки!»

Жила Травкина на Лахтенской улице, рядом с Большим проспектом. «И еще, оказывается, соседка!» Бугаев жил рядом, на Бармалеевой.

Возбужденный удачей, майор зашел к Корнилову.

— Попалась птичка, товарищ полковник, — сказал он, едва переступив порог кабинета. Игорь Васильевич показал на стул:

— Рассказывай.

Бугаев обладал не так уж часто встречающимся в наше время даром рассказывать предельно лаконично, не упуская в то же время ни одной важной детали. Корнилов слушал его с удовольствием, время от времени делая заметки на листке бумаги. Один раз только прервал он Семена. Спросил:

— Значит, Травкину директор по фотороботу опознал, а Гогу не узнал на фотографии?

— Да. Посмеялся: «Женщины запоминаются лучше!» Он еще крепкий, этот директор.

Корнилов некоторое время молчал, постукивая карандашом по листу бумаги, на котором делал свои заметки. Потом сказал:

— Знаешь, Семен, тебе с Травкиной встречаться не надо.

— Почему?

Игорь Васильевич внимательно посмотрел на Бугаева:

— Неужели не понимаешь?

— Не понимаю, — упрямо ответил Бугаев, хотя прекрасно понимал, что женщина будет чувствовать себя при разговоре с ним неловко.

Ему казалось, что он сумеет преодолеть эту неловкость. Он умел находить с людьми общий язык. А кроме того, считал, что если человек сказал неправду, то его не следует лишать возможности хотя бы покраснеть за свой проступок. Корнилов тоже так считал. Но, очевидно, в его взгляде на проблему были свои оттенки.

— Значит, и не поймешь, — вздохнул полковник. — Только все ты понимаешь, но слишком самоуверен...

— Игорь Васильевич?!

— Поговорю с ней я, — отрезал Корнилов.

Семен понял, что спорить бесполезно, и с нарочитым смирением склонил голову.

— Ну и тип ты, Бугаев! — поморщился Игорь Васильевич и подумал о том, что из-за своего острого языка и постоянного легкого налета бравады Семен вечно числился в молодых и недостаточно серьезных, хотя по части серьезного отношения к делу с ним мало кто мог сравниться. Ну а что касается возраста, то он, как говорится, был мужчиной средних лет: готовился к своему сорокалетию.

— Как ты думаешь, — продолжал полковник, — куда могла твоя знакомая идти с вещевым мешком?

— В том, что она на волейбольную поляну шла, товарищ полковник, у меня нет сомнений. Но зачем? И почему с мешком? Не за рваной же чужой сеткой!

— А почему ты уверен, что она на поляну шла? — поинтересовался Корнилов. — Что там за поляной?

— Лес. Лесопарковая зона. Может, она за грибами шла?

— А за лесом что? — не обратив внимания на упоминание о грибах, настаивал Корнилов. — Не тянется же лес до самой Вологды!

— Вот что за лесом, я не выяснил, — виновато сказал Бугаев. — Мы же сразу в машину сели и к Шитикову поехали.

— Потом бы мог поинтересоваться. — Полковник смотрел на Семена строго. — А то уцепился за версию, что женщина за сеткой шла, и попался, как мальчишка. У меня на выяснение, что там, за лесопарковой зоной, ушло полторы минуты. Снял трубочку, — он показал на телефон, — и получил информацию о существовании деревни Лазоревки. У Елены Сергеевны, может быть, в этой деревне родственники проживают. Или она там дачу снимает...

— С дачей дело сложное, Игорь Васильевич. Зарплата у этой Лены маленькая, — сказал Бугаев. — Теперь о родственниках. Наверное, дорога через лесопарковую зону — не самая близкая до Лазоревки? Местные жители, скорее всего, другим путем добираются?

— Правильно, — кивнул Корнилов. — Это я выяснил. За те же полторы минуты. Туда ходит автобус.

«Все-то вы знаете», — хотел пошутить Семен, но сдержался. Таких вольностей он себе не позволял.

— Сеня! — вдруг сказал Корнилов. — Ты сказал, что зарплата у Елены Сергеевны маленькая. А на курорты она ездит. Да еще дважды в год. А что если... — он задумчиво посмотрел на Бугаева. — Ты на стадионе давно был? На футболе?

— Давно. Лет десять назад. Когда Павла Лысого там задерживал.

— А я недавно, — с каким-то даже вызовом сказал Корнилов. — Ты представь себе такую картину — матч еще не кончился, а старуха уже пустые бутылки собирает. С огромной кошелкой... И приличная старуха. Чистенькая. Думаешь, бутылки плохой приработок?

— Уж очень неожиданный вариант! — покачал головой Бугаев.

— Неожиданный — не означает неправильный, — Корнилов откинулся назад, сцепил руки на затылке. Улыбнулся: — Ты мне докладывал о том, что мешок у этой дамочки весь сладеньким пропах. И о том, что на поляне ничего, кроме лимонада да пепси-колы, не пьют. Вот и получается...

— Неужели она бутылками промышляет?! — с осуждением сказал майор.

...Терехов встретился взглядом с Бугаевым и закрыл глаза. Семен осторожно присел на стул рядом с кроватью.

— Пять минут, — напомнила медсестра и вышла из палаты.

Семен огляделся. Больничная обстановка действовала на него угнетающе. Особенно капельница, от которой он старательно отводил глаза.

— Ну как ты, Миша? — спросил Бугаев, когда за сестрой закрылась дверь.

Терехов молчал. Его красивое лицо, и в обычное-то время бледное, было совсем белым, нос заострился.

— Ну что ж, молчи, — спокойно сказал Семен. — Значит, на первый раз помолчим пять минут. На второй, глядишь, уже десять минут молчать будем. А потом, Миша, ты с постели встанешь, времени у нас на встречи прибавится. Можно сказать, и расставаться не будем.

Терехов не открыл глаз, не проронил ни слова.

— А ведь тот, кто ножичком тебя пырнул, наверное, и не мечтает с тобой свидеться. А придется. Даже и без твоей помощи.

— Семен Иванович, — совсем тихо, не открывая глаз, сказал Терехов. — Я говорить не буду. Точка. Вы меня знаете.

— Плохо я тебя знаю, — грустно сказал Бугаев. — Поверил тебе два года назад, а выходит, зря...

Веки у Гоги слегка дрогнули. Семен посмотрел на часы: пять минут истекли.

— Ну что ж, Миша, выздоравливай поскорее. — Он поднялся со стула. Сестра уже стояла в дверях палаты. — Надумаешь поговорить — скажи врачу. Сразу приеду.

Бугаеву не терпелось узнать, как поведет себя Терехов, когда он скажет ему про отпечатки пальцев и шкатулку с драгоценностями, но при нынешнем состоянии Гоги делать этого было нельзя.

«Трудный предстоит разговор», — подумал Игорь Васильевич, приглядываясь к Травкиной. Чувствовалось, что женщина напряжена до предела — несколько шагов от дверей до кресла она прошла деревянной походкой, словно ноги плохо ей подчинялись. И глаза у нее были тревожные, а руки машинально одергивали то простенькую шерстяную кофточку, то джинсовую юбку. «Молодец Бугаев, фоторобот составил один к одному», — отметил полковник.

— Елена Сергеевна, мы от вас ждем помощи, — Корнилов решил не начинать с вопросов о том, зачем ей понадобилась мистификация с сеткой и побег от Бугаева.

— От меня? Помощи? — она произнесла эти слова почти равнодушно. — А я убеждена, что разыскивали меня совсем по другому поводу.

Она сама напрашивалась на разговор о бегстве. Не хотела терзаться ожиданием, знала, что рано или поздно ее об этом спросят.

— Для меня сейчас важна ваша помощь, — сказал полковник. — А про вчерашнее недоразумение поговорим потом.

— А вас не интересует, что важно сейчас для меня? — глаза у нее оставались холодные и колючие. Корнилов чувствовал, что женщина готова расплакаться, и миролюбиво сказал:

— Я согласен на все.

— Получилось — глупее некуда, — Травкина опустила голову. — Вы только не думайте, что я выкручиваюсь. Бы знаете, где я работаю?

— В библиотеке.

— А какая зарплата у библиотекаря, знаете?

— Я думаю, небольшая...

— Правильно думаете! — она подняла голову и посмотрела на Корнилова с вызовом. — У меня высшее техническое образование, свои запросы... — Елена Сергеевна вдруг махнула рукой: — К чему я это все говорю?! И совсем не о том! — Она задумалась и минуты две молчала, глядя в окно. Корнилов не торопил.

— Я собираю бутылки, — сказала женщина, — и сдаю. И получаю за это деньги. Знаете, сколько бутылок можно собрать вечером? Если бы не местные старухи, озолотиться можно. — Голос ее зазвенел.

— Елена Сергеевна, зачем вы рассказываете мне об этом? Зачем нервничаете? — остановил ее Корнилов. — Это ваше личное дело, это никого не касается...

— Касается! — упрямо сказала Травкина, и лицо ее болезненно сморщилось. Она сразу стала похожа на старушку, обиженную, своенравную старушку. — Вам же хочется знать, почему я солгала про сетку, почему сбежала? Хочется! Я знаю.

— Я об этом догадывался, — сказал Корнилов.

— Правда? — лицо Елены Сергеевны разгладилось. Она словно обрадовалась. — Вы догадывались, что я со стыда сгорела и поэтому сбежала? И ничего плохого обо мне не подумали?

— Нет, не подумал. Вот Семен Иванович — майор, который помогал вам сетку снимать, обиделся. Он не привык, чтобы от него сбегали, — Корнилов улыбнулся.

Улыбнулась и Елена Сергеевна. Вымученной, жалкой улыбкой.

— Майор! Такой молодой и симпатичный?! Как неудобно, как неудобно... — улыбка сошла с ее лица.

— Давайте переменим тему, — сказал полковник. — В воскресенье рядом с волейбольной поляной был тяжело ранен человек...

Ничто не дрогнуло у нее в лице.

— До следующего воскресенья долго ждать, а преступник разгуливает по городу с ножом в кармане.

— С ножом?

— Да, с ножом. И каждую минуту можно ожидать, что этот нож опять поднимется. Елена Сергеевна, вы, наверное, многих игроков знаете. Может быть, у вас есть чьи-то адреса, телефоны?

— Есть, — она ответила автоматически, сосредоточенно думая о чем-то своем. — Несколько телефонов я помню. Знаю, где работают две женщины. Это вам пригодится?

Корнилов кивнул.

— Посмотрите для начала фотографии. — Он достал из стола пачку снимков, передал Травкиной. — Может быть, найдете знакомых?

Она рассеянно перебрала фотографии, все еще не в состоянии отрешиться от какой-то мучившей ее мысли, Протянула Корнилову фото Гоги:

— Этот парень иногда у нас играет. Зовут его Миша.

— А что-нибудь еще вы о нем знаете?

— Хороший игрок, его даже в команду мастеров берут.

— У вас там и мастера есть? — удивился полковник.

— Конечно. Несколько человек когда-то играли в сборной города. Мастера спорта.

— Ну а с кем дружит этот Миша?

— Какая дружба, если люди встречаются раз в неделю, а то и реже? Поиграют и разбегутся в разные стороны. У женщин иногда находятся общие интересы — вязанье, новые выкройки. А у мужчин? На поляне ведь, кроме минералки и лимонада, ничего не пьют. — Она залилась краской, наверное, вспомнив про бутылки.

— В какой команде в воскресенье играл Миша? — спросил полковник.

— Не знаю. Могу сказать, что у мастеров на площадке его не было. Если у них комплект, то никого не берут.

— Но вы его видели?

— Видела. Он рано приехал. Пока народ собирался, поиграл в кружке. — Она задумалась: — Потом я видела, как он ел.

— Один?

— Нет. Володя Матвеев с ним сидел и еще какой-то мужчина.

— А этот Володя Матвеев где работает?

— Врач-стоматолог. В платной поликлинике на Скобелевском проспекте.

Корнилов записал на листке.

— Ну а еще? Меня любые мелочи интересуют.

Елена Сергеевна задумалась:

— Я помню, Миша с кем-то долго разговаривал. А вот с кем?

— Вспомните. Это очень важно, — настаивал Игорь Васильевич.

— Может быть, с Гурамом? — в голосе у нее не было уверенности. — Несколько раз я видела их вместе.

— Кто такой Гурам?

— Таксист. Совсем молодой, а лысый. Как-то необычно для грузина, правда? Я видела однажды его в филармонии с женой. Хорошенькая.

— А с кем-нибудь из волейболистов вы встречаетесь? В будние дни?

— Да. С Аллой Алексеевной. Мы дважды ездили с ней в Крым. Вам нужен телефон?

— Пожалуйста.

Телефон Аллы Алексеевны Травкина знала на память.

— А как вы думаете, сколько народу собирается на поляне? — спросил полковник.

— Трудно сказать. Все зависит от времени года, от погоды.

— А в прошлое воскресенье?

— Человек сто, сто пятьдесят. — Заметив удивление на лице Корнилова, Елена Сергеевна сказала: — Так мне кажется. Некоторые приезжают, но не играют. Моя Алла вывихнула руку, полгода не могла играть, а приезжала. По привычке. Вы знаете, у нас очень мило. Чувствуешь себя непринужденно, на равных со всеми.

«Но своя элита у вас имеется, — подумал Корнилов. — Мастера играют отдельно».

— Вы ведь задерживаетесь после игры? — спросил он, намеренно не упоминая, с какой целью она это делает, щадя ее самолюбие.

— Да. Но не каждый раз. Бывает, что дохожу до шоссе и потом возвращаюсь. В прошлое воскресенье пошла на ручей, вымылась и только потом вернулась.

— А когда вы вернулись в этот раз, никого на поляне уже не было?

— Нет.

Она явно говорила неправду. И эта неправда давалась ей с большим трудом — на лбу выступили мелкие бисеринки пота.

Корнилов положил перед Еленой Сергеевной план поляны, перерисованный Бугаевым с того, что набросал Казаков, только на нем не было крестиков.

— Узнаете?

Она кивнула.

— Как вы обходили поляну? Можете нарисовать?

— Я никогда не обхожу ее. Народ приезжает аккуратный, не разбрасывает ни бумагу, ни бутылки. Привыкли с годами...

— Значит, бутылки складывают в одно место?

— Да. Вот здесь густой ельничек и яма. Наверное, заросшая воронка от снаряда. — Елена Сергеевна показала место на поляне. — Сюда и складывают бутылки, газеты. Есть, конечно, и неряхи. Особенно из новеньких.

«А может быть, все знают про твой приработок, — подумал Корнилов, — и специально несут бутылки в одно место? А между прочим, бутылки... — его мысли получили определенное направление, но он тут же остановил себя: — Нет. Мы получим сотни «пальчиков», но это ничего не даст — у нас нет отпечатков преступника. Если только не найдем такие, которые зарегистрированы в нашей картотеке».

— Воскресные бутылки лежат на месте?

— Ага. Я так перепугалась... Да и вообще, — она горько усмехнулась, — как теперь туда показаться?

— Никто ничего не знает. О бутылках, — успокоил ее Корнилов. — Кого вы можете еще назвать из волейболистов?

Елена Сергеевна назвала несколько имен. В основном это были женщины. Одну из них Травкина провожала до дому. Номера квартиры не знала, но помнила подъезд.

Одна мысль не давала Корнилову покоя: почему она ни разу не назвала Плотского? Ведь они знакомы! Казаков даже считает, что Елена Сергеевна влюблена в директора. Почему же она молчит? Корнилов чувствовал — ни о какой рассеянности и забывчивости не может быть и речи. Не хочет, чтобы милиция досаждала расспросами Павлу Лаврентьевичу? А спрашивать ее сейчас бесполезно — только вспугнуть.

Прощаясь, Корнилов поинтересовался:

— Елена Сергеевна, почему вы дышите книжной пылью, имея техническое образование?

— Чтобы почаще дышать морским воздухом. — Она явно радовалась, что разговор наконец закончен. Исчезла напряженность, даже порозовело бледное лицо. — В библиотеке мне дают возможность брать отпуск за свой счет. Зимой езжу в горы, летом — на море...

Как только за Травкиной закрылась дверь, полковник вызвал Бугаева, Варю Алабину, долгое время работавшую его секретарем, а после окончания юрфака принятую в отдел младшим оперуполномоченным. Необходимо было срочно встретиться с людьми, адреса и телефоны которых назвала Елена Сергеевна. Через час-другой Травкина может с кем-то из них поделиться своими впечатлениями о пребывании в милиции, а этот «кто-то» передаст другому. И пойдет гулять по цепочке...

Семену Бугаеву достался стоматолог Матвеев, Вере Алабиной Алла Алексеевна, о которой Травкина, несмотря на совместные поездки в Крым, ничего не знала, кроме номера ее домашнего телефона. Предстояло еще разыскать молодого, но уже лысого таксиста Гурама, имеющего красивую жену, но остальные сотрудники отдела были заняты, и таксиста Корнилов взял на себя.

Около кабинета доктора Матвеева сидели человек пять пациентов с мученическими лицами. Мужчина с перевязанною пуховым платком щекою ходил словно заведенный взад-вперед по узенькому коридорчику.

— Все к Матвееву? — спросил Бугаев.

— Все, — буркнул перевязанный мужчина и посмотрел на Семена, как на своего личного врага. Наверное, улыбчивый и пышущий здоровьем человек вызывает в больничной обстановке, где люди объединены недугами, некоторое раздражение.

«Вот так номер! — с огорчением подумал Бугаев. — Что же делать? Отрывать этого зубодера от дела, когда столько страждущих?» Он прошелся по коридору, читая таблички на дверях, внимательно изучил правила приема в поликлиниках системы, названной не поддающимся расшифровке словом «УХЛУГУЗИЛ», и наконец наткнулся на дверь с табличкой «Главный врач».

Пышная рыжеволосая дама, высунув, словно школьница, кончик языка, сосредоточенно писала что-то бисерным почерком в маленьких клеточках разложенного на столе листа ватмана. Наверное, расписывала дежурства врачей УХЛУГУЗИЛа на следующий месяц.

— Здрасте! — улыбаясь, сказал Семен.

Оторвавшись от ватмана, дама посмотрела на Бугаева. Его белоснежные зубы не предвещали никаких жалоб на плохое обслуживание в поликлинике, и дама одарила Семена ответной улыбкой.

— Что вы хотели, молодой человек?

Не дождавшись приглашения, Бугаев сел и спросил:

— Вы бы не могли мне для начала расшифровать слово «УХЛУГУЗИЛ»? У вас так написано в коридоре... — он сделал неопределенный жест рукой.

Она долго, чуть ли не до слез смеялась. Наконец сказала:

— Молодой человек, когда у вас заболят зубы, — она постучала костяшками пальцев по столешнице, — не дай бог! Приходите в Управление хозрасчетных лечебных учреждений Главного управления здравоохранения исполкома Ленсовета.

— Ого! — восхитился Семен.

...Через пять минут страждущие исцеления у доктора Матвеева были распределены по другим кабинетам, а Бугаев, с опаской поглядывая на современную бормашину, разговаривал с Владимиром Владимировичем Матвеевым.

— Играю, играю! — Матвеев энергично закивал головой в ответ на вопрос майора о волейбольной поляне. — У меня первый разряд. И с мастерами играю, и в кружок...

Он сразу же узнал на фотографии Гогу:

— Странный парень. Иногда общительный, добрый, а бывает — словно его кто-то подменил. Злой. Орет на игроков. Мне-то редко приходится с ним играть — разный класс... Но вот недавно еле удержал его от драки...

— Поточнее не вспомните? — попросил Бугаев, с уважением разглядывая поросшие растительностью руки дантиста.

— Могу, конечно, — Матвеев заглянул в разграфленный листок, лежащий на столе под стеклом. — Это было двенадцатое, суббота. В воскресенье я дежурил в поликлинике.

— А с кем драка? Из-за чего?

— Из-за чего — не знаю. Когда я подошел, они уже обменялись «приветствиями» — у второго шла из носа кровь. Я взял Мишу «под локоток» и увел в сторону, а Антон пошел на речку. Умываться.

— Антон?

— Шофер одного из игроков. Директора не то завода, не то института. Это единственный человек, который на служебной машине к нам на волейбол ездит.

— Плотский?

— Не знаю. Видел несколько раз издалека — высокий поджарый старик...

— Из-за чего все-таки подрались? Повздорили в игре?

— Не знаю, из-за чего, но только не из-за волейбола. Антон не играет. Лежит обычно на солнышке, загорает. Или машину моет. Да и не всегда ездит с директором. Иногда его привозит другой водитель, постарше. Тот играет...

— А в последнее воскресенье вы обедали с Мишей? Там, на поляне?

— Да. Он пригласил перекусить. Я ж говорю — Миша добрый, общительный. До поры до времени...

— А кто с вами был третьим?

Матвеев внимательно посмотрел на майора, пожал плечами:

— Вы все спрашиваете, спрашиваете, пора бы уже сказать, что произошло?

— Сейчас объясню, — пообещал Бугаев. — Вы только ответьте на мой вопрос.

— Кто был третьим? — Матвеев улыбнулся. — Да у нас на троих не соображают. Кроме лимонада ничего не пьют. Разве что пива бутылку. А был с нами тот же Антон...

— Шофер?

— Да. Я так понял, что помирились они. О прошлой драке ни слова...

Варя Алабина, побывавшая у Аллы Алексеевны, вернулась обогащенная весьма разнообразными познаниями в области современных методов вязания и полутора десятками телефонов постоянных посетительниц волейбольной поляны. Они тоже вязали свитера, джемперы, пуловеры, жилетки, платья... Вязали дома, на работе и даже на волейбольной поляне, в перерыве между игрой. А так как вязанье требует внимания и сосредоточенности при подсчитывании петель и рядов, то, судя по самой Алле Алексеевне, они мало что могли рассказать о происшествии. Алла Алексеевна ничего о нем не знала.

Корнилов выслушал доклад лейтенанта Алабиной, вздохнул сочувственно и спросил Варю, не вяжет ли она сама?

— Игорь Васильевич... — с обидой сказала Варя, и щеки ее предательски порозовели, из чего полковник заключил, что, по крайней мере, шерстяные носки своему мужу, начальнику уголовного розыска с Васильевского острова, Варюха вяжет.

— Понимаю, — еще раз вздохнул Корнилов, — надежды на вязальщиц мало, но придется тебе с ними познакомиться. Вдруг? Мы обязаны всякий шанс использовать. Эта Алла Алексеевна замужем?

— Замужем.

— Может, есть среди вязальщиц и незамужние. Ты на них обрати особое внимание. Я думаю, они не только петельки подсчитывают, но и женишков подмечают. А Гога парень видный, холостой.

Видя, что Алабина хочет что-то возразить, полковник предостерегающе поднял ладонь:

— Не спорь, Варя. Иди звони. Встречайся. Набирайся опыта.

С таксистами Корнилову пришлось однажды заниматься чуть ли не полгода — когда разоблачили банду, занимавшуюся угоном индивидуальных автомашин. Поэтому он хорошо знал, с чего начинать, — позвонил диспетчерам таксомоторных предприятий и попросил отыскать водителя по имени Гурам. Через пятнадцать минут Игорю Васильевичу сообщили, что Гурам Иванович Мчедлашвили, один из лучших водителей, в настоящий момент работает на линии. Машина у него оборудована радиотелефоном, и если нужно... Корнилову было нужно, и еще через полчаса он сел в новенькое такси, подъехавшее к подъезду Главного управления.

«Лучшим водителям — лучшие машины, — подумал полковник, — а худшим — худшие? Хорошо ли это?» Разглядывая загорелое лицо Гурама Ивановича, маленькую кепочку с кокетливым помпончиком на его голове, Корнилов пришел к мысли о том, что под кепочкой скрывается та самая лысина, о которой с сожалением сказала Елена Сергеевна. «Тогда — прямое попадание», — с удовлетворением констатировал он.

— Куда едем? — спросил Гурам. В кепочке он выглядел молодо. Лет на тридцать, не больше.

— На волейбольную поляну.

Мчедлашвили посмотрел на Корнилова. Наверное, его предупредили, что предстоит встреча с милицией, да полковник и не просил делать из этого тайны.

— Я шучу, — сказал Корнилов. — Ехать туда слишком далеко. Поговорим здесь.

Гурам молча показал глазами на гранитное здание Главного управления.

— Нет, в машине. Я знаю — у вас план.

— Ох, план! — серьезно сказал водитель. — Мотаешь по городу, мотаешь — это ж какие нервы нужно иметь, товарищ...

— Игорь Васильевич.

— Товарищ Игорь Васильевич. Железные нервы.

— Гурам Иванович, вы Мишу Терехова знаете? Он частенько в волейбол на поляне играет.

— Знаю, — обрадовался Мчедлашвили. — Хороший человек!

Гурам сразу же выбрал из предложенных фотографий карточку Гоги, сказал почти влюбленно:

— Какой красавец! Орел!

— А поконкретнее не могли бы о нем рассказать?

— Поконкретнее? — удивился Гурам. — Товарищ Игорь Васильевич! Хороший человек — разве не конкретно? Смотришь на него — душа радуется! Добрый, веселый...

— Ссорился с кем-нибудь?

— А с кем не бывало! Мяч упустишь — кричит: «Гурам! Чтоб тебе в жизни не пить кахетинского!»

— Ну а по-серьезному?

— Нет! Миша, как наша Нева, — спокойный и широкий.

Корнилов улыбнулся. Подумал о том, что Гурам, наверное, уже считает себя заправским ленинградцем.

— Кого из игроков вы знаете хорошо? — спросил ом Гурама.

— Всех! — не задумываясь, ответил Мчедлашвили. Но тут же поправился: — С кем играю... Вадик, например. Такой длинный парень. Орел! Любую свечу гасит. Или Николай Иванович, с рыжей собачкой всегда приезжает. Тоже орел!

— А шофер с ремонтного завода там у вас бывает? Антон Лазуткин. Не знакомы?

— Шофер? С ремонтного завода? — Гурам задумался. Снял и снова надел свою маленькую кепочку. Корнилов наконец-то увидел большую, ото лба, лысину. — Нет! Нет, шофера не знаю. Вот директора видел — красавец мужчина. Уважаемый человек...

Полковник собрался пообедать, но в приемной его остановила секретарша. В руке она держала телефонную трубку.

— Игорь Васильевич, Травкина вас спрашивает. Сказать, чтобы позвонила через час?

Корнилов протянул руку к трубке. Голос у Елены Сергеевны был взволнованный. Она твердила, что ей стыдно, но, за что стыдно, полковник никак не мог понять.

— Вы мне объясните не торопясь, — попросил он. — Что у вас случилось?

— Я сказала вам... — остальных слов Корнилов не расслышал, потому что Травкина перешла на шепот.

— Вы из автомата говорите? — догадался он.

— Да, с Петроградской.

— Можете приехать сейчас?

Травкина долго молчала, и полковник понял, что она стесняется официальной обстановки.

Они договорились, что Корнилов встретит ее у подъезда на Литейном...

— Ну как вам понравилась эта дамочка? — спросил Бугаев полковника, встретив его в коридоре управления.

— По-моему, человек хороший. Добрый, — ответил Корнилов. — Только неустроенный.

— Хороший человек — не профессия, — Бугаев все еще не мог забыть, как Елена Сергеевна провела его.

— Конечно, Сеня. — В голосе полковника Бугаев почувствовал иронию. — Хороший человек — это такая малость. Только тому, кто придумывает афоризмы, вроде твоего, я бы с людьми запретил работать. — Он круто развернулся и пошагал к своему кабинету.

Последние год-два Корнилова постоянно мучила мысль: кого рекомендовать на свое место, когда он наконец соберется уйти на пенсию? Белянчикова или Бугаева?

Он понимал, что его могут и не спросить, а если спросят, совсем не обязательно, что с его рекомендацией посчитаются. Назначение начальника отдела в Управлении уголовного розыска такого большого города — дело совсем непростое. На своем веку Игорю Васильевичу не раз приходилось быть свидетелем того, что при выдвижении кадров выбор начальства падал вовсе не на самого способного. Разные были веяния: то искали человека «со стороны», даже из другого города. Потом главным критерием стало высшее образование, и опытнейшие «зубры», знавшие в лицо чуть ли не всех уголовников, уходили на пенсию, не дослужив даже положенного срока. Одно время создали «теорию» — в начальство нельзя ставить своего, человека, прослужившего долгий срок в подразделении. Он-де уже притерпелся к недостаткам, сдружился с людьми. Была мода на молодых и на старых, но только почему-то никак не хотели следовать естественному закону жизни, вечной и постепенной смене поколений...

И Юра Белянчиков, и Семен Бугаев были самыми способными работниками отдела. Основательность и некоторую медлительность Белянчикова дополняли острый ум и способность к импровизации Бугаева. Бугаев мог увлечься, загореться какой-то одной версией и в этой своей увлеченности упустить остальное, а Белянчиков иногда терял в темпе, просчитывая десятки вариантов. Они идеально дополняли друг друга, но руководить-то отделом должен был один. Сейчас таким одним был сам Корнилов, но он собирался на пенсию. И он боялся ошибиться в выборе. Игорь Васильевич знал, что ни тот, ни другой не обидятся, если шеф назовет его товарища своим преемником. Ни Белянчиков, ни Бугаев не были карьеристами. И это качество Корнилов ценил в них больше всего. Но он хотел, чтобы человек, которому предстояло сесть в его кресло, не только не был карьеристом, но и хорошо знал свое дело.

И все-таки иногда он отдавал предпочтение Бугаеву. Из-за того, что Семен был на пять лет моложе Белянчикова. У него оставалось больше времени для разбега. Для того чтобы не только набраться мудрости и опыта, но и применить их на практике.

Проехав Петродворец, черная «Волга» свернула с шоссе налево, на узкую асфальтовую дорогу, петлявшую среди заросших ольхой овражков. Солнце палило нещадно, и, несмотря на опущенные стекла, в машине было жарко. Только после того, как дорога нырнула в красивый сосновый бор, Корнилов вздохнул с облегчением. Воздух был настоян сосной, можжевельником, разогретой мшарой. «На обратном пути пройдусь немного пешочком», — подумал полковник.

Бор очень скоро закончился. На невысоком холме, укрытые до самых крыш зеленью, рассыпались деревенские домики. Чуть поодаль, как на параде, красовалось десятка полтора двухэтажных особняков. Каждый обнесен высоким забором. С высокой трубы одного дома следил за порядком бронзовый петушок.

— Петушка видишь? — спросил Корнилов водителя. — К нему и подруливай. — Плотский, объясняя, как найти его дачу, первым делом сказал про него: «В наших краях только один такой. Не ошибетесь».

— Да... — многозначительно произнес шофер, оглядывая дом Павла Лаврентьевича.

— Нравится домик? — спросил Корнилов.

— Домом нас теперь не удивишь, Игорь Васильевич, — ответил шофер. — Яблони-то какие! Видать, садовод за ними приглядывает отменный. Сколько ехал — по два-три яблочка на яблоне висят. А здесь...

Корнилов только сейчас заметил, что высокие ветвистые яблони за оградой усыпаны плодами.

— Ладно, — он открыл дверцу. — Ты тут любуйся природой, а я пойду разговоры разговаривать.

Его порадовало, что на заборе нет традиционной надписи: «Во дворе злая собака». Только пожелтевшая от времени эмалированная табличка. Витиеватая вязь «Звони — откроютъ» опоясывала кнопку звонка. Полковник нажал на нее. Где-то в доме уже вполне по-современному раздалась переливчатая трель. Высокая, лет тридцати пяти женщина открыла калитку:

— Товарищ Корнилов?

Полковник кивнул.

— Прошу вас, прошу, — она сделала гостеприимный жест. — Павлуша ждет вас. — Волосы у нее были гладко зачесаны. И два васильковые бантика, как у девочки.

Она пошла впереди Корнилова, все время оборачиваясь, показывая то на один куст, то на другой:

— Это жимолость. Правда, редкость в наших краях? Это — стелющаяся сосна. И смотрите — прижилась!

У самого дома она спохватилась и протянула Корнилову руку. Протянула высоко, так, как протягивают для поцелуя:

— Ой, я и не представилась! Валентина Олеговна Орешникова, жена Павла Лаврентьевича.

— Очень приятно. — Полковник улыбнулся ей дружелюбно и пожал руку: — Игорь Васильевич.

— У мужа такая фамилия, что я решила оставить свою, — продолжала она, поднимаясь по ступенькам на большую, с разноцветными стеклами веранду. Корнилов обратил внимание на табличку, прибитую над дверью. «Адолий Роде. Садъ «Аркадия». Табличка была самая настоящая, всамделишная, сохранившаяся невесть каким образом с незапамятных времен.

— Мило, не правда ли? — Валентина Олеговна уловила интерес во взгляде Корнилова. — У нас есть один знакомый, который, словно маг, раздобывает такие потешные вещи из прошлого. Представьте себе плакат... — она не закончила фразы. Дверь веранды открылась, на пороге стоял сухой, подтянутый, улыбающийся — именно такой, каким обрисовал его Семен Бугаев, — Павел Лаврентьевич. Только глаза были не безразличные, а тревожные.

— Валентина требует сменить «Аркадию» на «Виллу «Валентина», — сказал он, энергично пожимая руку полковника. Наверное, слышал их разговор в открытые окна веранды. — Я бы и рад, но где найдешь такую табличку? Не просить же мастеров у себя на заводе? Неэтично... Разговор с милицией, наверное, требует уединения? — он посмотрел на Корнилова с хитрой улыбкой. — Валентина, мы пойдем в кабинет, а ты готовь чай.

— Что ты командуешь? — кокетливо возразила жена. — Может быть, Игорь Васильевич не возражает против моего присутствия? Корнилов промолчал.

— Вас позовут, мадам, — так же шутливо ответил Плотский и, взяв полковника под локоть, повел по коридору.

Открытые окна кабинета выходили на запад, и лучи вечернего солнца, пробившись сквозь густые заросли сирени, причудливо трепетали на стекле. Корнилов сразу обратил внимание на большой мраморный камин. В топке лежали ольховые поленья и даже несколько завитков бересты — поднеси спичку — и побежит теплое, живое пламя.

— У меня уже побывал ваш сотрудник, — сказал Павел Лаврентьевич, показывая полковнику на большое удобное кресло. Сам он сел в кресло-качалку напротив Корнилова и привычно оттолкнулся. — Очень симпатичный молодой человек. По фамилии... — директор наморщил лоб, но, так и не вспомнив фамилии, махнул рукой, — впрочем, это не так важно! Значит, происшествие на волейболе не разъяснилось?

— Возникли новые вопросы, — сказал Корнилов.

— Интересная у вас профессия, Игорь Васильевич! Я в детстве мечтал стать сыщиком, а судьба по-иному распорядилась — стал директором завода.

— Судьба прекрасно распорядилась...

— Эх, Игорь Васильевич! — вздохнул Плотский и опять качнул кресло. — Это так кажется — директор, руководитель большого коллектива, почет, уважение, оклад, машина. А что стоят для директорского здоровья такие понятия, как план, вал, номенклатура, соцобязательства?!

— У нас тоже есть свои трудности, — сказал Корнилов. — Иначе я не тревожил бы вас в неурочное время.

— Да, понимаю. Готов помочь, если это в моих силах. Вас интересует мой шофер?

— Да, Антон Лазуткин.

— После вашего звонка я стал вспоминать: что же я знаю про Антона? — задумчиво сказал директор. — И ужаснулся! Почти ничего. Работает человек с тобой рядом, кажется, что знаешь о нем все — улицы, по которым он предпочитает ездить, любимые присказки и словечки, а когда вопрос встает серьезно — оказывается, он для тебя совсем чужой. Да я ничего не знаю о нем! По-настоящему. Чем живет, о чем думает...

— Он давно вас возит?

— Пять лет. Водитель прекрасный. Характер, правда...

Корнилов посмотрел на Плотского вопросительно.

— Антон — человек скрытный, себе на уме, — он поморщился. — По-моему, умеет устраивать свои дела — всюду у него знакомые, друзья. Я имею в виду магазины, мастерские... — директор широко развел руки. — И вообще. Я о нем ничего не знаю! Это плохо, но не станешь же насильно лезть к человеку в душу?

— Вам его кто-нибудь рекомендовал?

— Да. Мой помощник Сеславин. Он, знаете ли, всю мелочевку берет на себя. Предшественник Лазуткина ушел на пенсию, Сеславин нашел Антона. Если не ошибаюсь, в «Скорой помощи». Там ведь классные водители.

— Он знал Лазуткина раньше?

Плотский снова развел руками:

— Понятия не имею. Водит он хорошо, не ворчит, когда надо задержаться, остальное — вопросы отдела кадров, моего помощника. А почему вас так заинтересовал Антон? Если не секрет, — он поднял ладонь с растопыренными пальцами, — ради бога, я секретами не интересуюсь.

— Какие у меня от вас секреты? — успокоил Корнилов Павла Лаврентьевича. — Ваш Лазуткин...

— Не мой, — покачал головой директор. — Не мой личный, заводской, принятый на работу отделом кадров.

— Лазуткин, — продолжал Корнилов, — возил вас иногда на волейбол. И многие видели его в обществе потерпевшего Терехова. Даже видели их ссорящимися.

Плотский удивленно смотрел на полковника.

— А кто такой Терехов?

— Один из игроков. Бугаев показывал вам его фото, вы сказали, что не знаете этого человека.

— Да, да. Показывал. Я действительно его не знаю.

— И никогда с ним не разговаривали? Не ссорились?

— Помилуй бог! Я ссорюсь только со своей женой. И то очень редко.

— Ну если не ссорились, то громко разговаривали?! Кто-то из игроков мог слышать ваш разговор.

— Нет! — Плотский говорил без всякого смущения. — Я не знаю этого человека. Может быть, и видел когда-то, но разве всех упомнишь?

Корнилов понял, что настаивать бесполезно. Даже если устроить очную ставку с Травкиной, директор разведет руками и скажет: «Вы ошибаетесь, Еленочка. Я никогда не разговаривал с этим человеком!» Да если и ссорился, мало ли что бывает!

— Вы предполагаете, что ссора этого человека с Лазуткиным зашла так далеко? — спросил Плотский с любопытством.

— Сейчас трудно сказать.

— Постойте, постойте, — Павел Лаврентьевич поднял руку. — Когда убили Терехова?

— Тяжело ранили, — поправил Корнилов. — В прошлое воскресенье, двадцатого...

— Двадцатого я ездил на волейбол с другим водителем.

— Лазуткин отпросился?

— Да. Какие-то домашние дела. Но время от времени мы ездим на волейбол с Сеславиным. Он хороший волейболист. И хороший водитель. И Антон получил выходной. А двадцатого и Сеславин был занят...

— И в то воскресенье Лазуткина на волейбольной поляне не было?

— Я же говорю — отпросился!

— Лазуткина видели в тот день на поляне, — сказал Корнилов и внимательно посмотрел на Павла Лаврентьевича.

— Не может быть! Зачем? — Плотский недоумевал. — Он ко мне не подходил.

— Павел Лаврентьевич, в последние дни вы никаких перемен в вашем Антоне не заметили?

— Нет. Не заметил, — рассеянно ответил директор и тут же спросил: — Что он делал на поляне в воскресенье? Может быть, это ошибка? Кто-то обознался? Да и откуда его знают? В волейбол он не играет, лежит себе, загорает...

— Зато вас знают. И знают, что он — ваш шофер. Павел Лаврентьевич, он никогда не предлагал вам купить старинный камин? — полковник показал на камин, красующийся в кабинете. — Старинные бронзовые ручки, панели красного дерева?

— Ну что вы! Во-первых, откуда у него могут быть такие вещи? А потом — покупать у своего шофера?!

— А этот камин у вас давно?

— Год. Нам купил его в комиссионном Сеславин. Мой помощник.

— Вы его об этом просили?

— Он знал, что жена мечтает о камине для дачи... Охо-хо! — вздохнул Плотский. — Какой-то редкий мрамор. Посмотрите на рисунок! А вся эта бронза? Решетки, украшения... Девятьсот рублей. Даже для директора, справляющегося с планом, деньги немалые.

— А ваш помощник давно работает с вами?

— Давно. Лет десять. Или двенадцать. Прекрасный помощник, эрудит...

Корнилов встал:

— Спасибо, Павел Лаврентьевич.

— А чай? Жена обидится, — директор тоже поднялся со своей качалки.

— С удовольствием бы выпил, но мне еще надо успеть на службу, — они опять пошли узким коридорчиком к веранде. — А у Лазуткина есть свой автомобиль? — спросил Корнилов.

— «Москвич». По-моему, он собрался его продавать. Подошла очередь на «Жигули»...

— Как, вы уходите? — искренне огорчилась Валентина Олеговна, сидевшая с книгой на веранде. — У меня жасминовый чай!

Корнилов развел руками.

— Игорю Васильевичу на службу, — сказал Плотский. — Нам остается только по дороге показать ему свой сад.

В это время зазвонил телефон.

— Послушай, Павлуша...

— Может быть, ты? — Плотский растерянно посмотрел на жену, но она взяла полковника под руку.

— Валентина Олеговна, вы за последнее время не заметили каких-либо перемен в Лазуткине?

— Конечно, заметила. Сделал челку, какой-то дурацкий зачес на уши. Ведь не мальчишка! Говорит — жене так нравится.

— Вам часто приходится с ним ездить?

Орешникова улыбнулась:

— Часто. Мне же надо кормить своего директора! Два раза в неделю на рынок. И на дачу. Но уже с мужем. Уж не расследуете ли вы, как муж использует служебную машину?

— Нет. Это не моя компетенция. Вам Лазуткин никогда не предлагал купить старинное кольцо с крупным рубином?

— Старинное кольцо с крупным рубином? — она секунду колебалась. — Предлагал. Но слишком дорого. И это было так давно...

Она открыла калитку, вышла с полковником к машине.

— Этот звонок, — Корнилов кивнул на калитку, — старинные таблички — все Сеславин?

— Да, он известный коллекционер древностей, — Валентина Олеговна улыбнулась. — Дайте слово, что приедете к нам отдохнуть.

— Постараюсь, — Корнилов сел в машину. Валентина Олеговна помахала рукой. В модном, цвета хаки, платье она почти сливалась с высоким зеленым забором.

Ночью Семена поднял с постели телефонный звонок. Дежурный врач сообщил, что состояние Терехова неожиданно ухудшилось, ему нужна срочная операция, а он требует встречи с Бугаевым.

— Недалеко от вашего дома «скорая», — сказал врач. — Если поторопитесь, они вас прихватят...

Когда Семен вышел из подъезда, «скорая», тревожно мигая синим огоньком, вывернула со стороны Большого проспекта. Бугаева посадили рядом с носилками, на которых тихо стонал пожилой мужчина...

— Потерпите, потерпите, — уговаривала больного медсестра. — Сейчас наш коктейль подействует и боль пройдет.

Оказалось, что у мужчины почечная колика и ему только что сделали обезболивающий укол.

Дежурный врач курил в ожидании Бугаева на лестничной площадке.

— Поздно вечером у Терехова подскочила температура, — рассказывал он, помогая Семену надеть халат. — Хирург считает — перитонит. Нужно оперировать. Минуты на счет, а ваш подопечный — ни в какую!

В широком коридоре было темно, горела лишь лампа на столике дежурной сестры, но сама сестра отсутствовала. Она оказалась в палате, где лежал Терехов, мерила температуру.

— Сорок, — шепнула она дежурному врачу. — В операционной бригада готова.

— Семен Иванович, — громко, срывающимся голосом сказал Терехов, узнав Бугаева. — Недолго музыка играла...

— Миша, без паники, — Семен старался говорить спокойно, но при взгляде на Гогу сердце сжалось — так заострились черты его красивого лица, такие густые тени залегли у глаз. — Мы еще наговоримся, а сейчас тобой займутся врачи...

Терехов поморщился:

— Не нужны мне там чужие грехи... Вертушку спою взяли? — он оглядел Бугаева колючим взглядом, остановился на небольшом портфельчике, в котором у Семена был магнитофон.

— Ладно, — согласился майор. — Поговорим. По дороге в операционную. — Гога хотел возразить, но Бугаев сказал твердо: — Миша, прения закончены. — Он обернулся к врачу: — Вызывайте санитаров!

Врач исчез. Семен вынул магнитофон, включил. Протянул Терехову крошечный микрофон. Гога попытался взять его в руку, но пальцы бессильно разжались, и микрофон упал.

— Ничего, Миша! — прошептал Бугаев, поднимая микрофон. — Ничего! — Он взял микрофон, положил руку на одеяло. Даже через одеяло чувствовалось, какое горячее тело у Гоги.

— Трудно будет взять, — сказал Терехов. — У него еще и пушка есть.

— У кого, Миша?

— Лазуткин. Шоферит у одного босса... — Терехов помолчал немного, потом собрался с силами: — Это он меня... Исподтишка...

Раскрылась дверь, двое санитаров вкатили в палату носилки. Осторожно переложили на них Терехова. Бугаев пошел рядом, повесив магнитофон на плечо, а микрофон придерживал на груди у Михаила. Гога то и дело дотрагивался до него рукой, словно хотел убедиться, что микрофон никуда не исчез.

— Ну вот, — сказал он недовольно. — Теперь не успеем.

— Успеем, — успокоил Бугаев. — Ты сейчас о главном. Подробности потом.

— Работенку левую я нашел... Камины в старых домах снимать... Рухлядь всякую. Жильцы уедут и бросят. Сундук бабкин, стол, ручки бронзовые, рамы от картин... А любители скупают, реставрируют...

— Кто?

— Многие. У меня — дядя Женя, пузанчик один. Знакомый Лазуткина. Да вы плохо не думайте — вещи-то брошенные, ничейные. Невелик приварок, — продолжал Терехов. — Вот только камины! А их мало. Да и знать надо — где. Дядя Женя знает. Даст адрес, даже фото. Платит прилично...

Санитары остановили каталку перед лифтом. Лифт был вместительный, и Бугаев смог остаться рядом с Тереховым.

— Он мужик безобидный. Свой приварок имеет, конечно, да и я не в накладе. Эта падаль... — Гога задохнулся от злости, и Бугаеву показалось, что он больше не сможет продолжать, но Миша справился: — Злой, сволочь! Псих! Он со своей пушкой наделает дел. Антон Лазуткин. Запомнили, Семен Иванович?

— Запомнил.

— Пузан этот нас и свел. Все смеялся: фирма подержанных вещей — «Антон, Мишель и К°»!

Они снова двигались по коридору, но теперь более светлому.

— За что же он тебя? — спросил майор, понимая, что разговор подходит к концу.

— Дядя Женя сказал, что знает один царский камин... На пару косых. Я решил посмотреть...

Носилки остановились у открытых дверей операционной.

— Дальше нельзя, — сказал Бугаеву врач.

— Стоять! — прошипел Гога. В его слабом голосе сохранилось еще столько властной силы, что санитары подчинились. — А на камин уже Лазуткин глаз положил. Мы с ним там и встретились. Он как с цепи сорвался. Чуть не пристрелил меня на месте.

— И что же?

— В доме кто-то был. Пришлось смываться. А больше я туда не ходил. Пусть подавится этим камином! Я так и дяде Жене сказал.

— А из-за чего ты с Плотским ссорился? — спросил майор. — На поляне?

— Все, все, — строго сказал дежурный врач, санитары вкатили носилки в операционную. В последний момент перед тем, как дверь закрылась, Бугаев увидел на лице у Гоги недоуменную гримасу.

— Теперь остается только ждать, — сказал дежурный врач и протянул Семену раскрытую пачку сигарет. — Покурим на лестнице?

— Спасибо, не курю, — отказался майор. — Мне бы позвонить по телефону...

Терехов скончался под утро, во время операции.

Когда полковник пришел в управление, по своему обыкновению за полчаса до начала работы, майор Бугаев уже дожидался его с данными дактилоскопической экспертизы.

— Игорь Васильевич! Все совпало... — начал Семен, вслед за Корниловым входов кабинет.

— Не трудно догадаться, — спокойно сказал полковник, бросая взгляд на ежедневную сводку происшествий, лежащую на столе. — Ты же весь светишься, Сеня, несмотря на бессонную ночь...

— Пару часиков я прихватил, — отозвался майор. — На вашем диванчике.

Полковник бросил взгляд на большой кожаный диван, стоящий в кабинете. Сказал, усаживаясь в кресло:

— Значит, Антон Лазуткин?

— Все сходится. И показания Михаила Терехова! И отпечатки пальцев мы проверили! Я уже говорил с прокуратурой. Есть разрешение на арест...

— Чего же ты сидишь в управлении? — удивился полковник.

— Мы хотели брать его в гараже. Вряд ли он носит пистолет с собой на работу...

— После того как стрелял в Белянчикова? — недоверчиво сказал Корнилов. — Я удивляюсь, как он до сих пор не сбежал из города...

— И я тоже, — спокойно сказал Семен. — Удивлялся. Но вчера вечером он позвонил диспетчеру в гараж и попросил отгул на неделю. Сказал, что директор не возражает.

— Вечером? — машинально переспросил Корнилов и подумал о том, что вчера вечером он расспрашивал о Лазуткине Плотского. Неужели Павел Лаврентьевич проговорился? «Нет, ведь я предупредил его, — отмел Корнилов свои подозрения. — Не мальчик же он, на самом деле! Сказал жене, а та шоферу?»

— Вечером, — подтвердил майор. — С шести утра мы установили за его квартирой наблюдение...

— Молодцы.

— Лазуткин не вышел, а семья у него на даче. В Малом Поддубье, под Гатчиной. Я позвонил в гараж...

— А его «Москвич»?

— Стоит у дома.

— Надо перекрыть все вокзалы, аэропорт, — сказал Корнилов. И добавил: — Если не поздно.

— Сделано. Фото размножили. Я тут спозаранку всех на ноги поднял.

— Своему начальнику позвонить времени не хватило? — Корнилов сказал эту фразу ворчливо, а сам с удовлетворением подумал о том, что Бугаев сделал все так, как сделал бы он сам.

— Я подумал, товарищ полковник, что вам сегодня ночью спать не придется.

— Может быть, он поехал к своему семейству на дачу? — высказал предположение Корнилов, никак не среагировав на фразу майора.

— Попрощаться перед дальней дорогой? Ну уж нет! По-моему, сентиментальность не в его характере. Если Лазуткин почуял, что запахло паленым...

— «Москвич» под наблюдением?

— И квартира. И заводской гараж.

— Фотография Лазуткина есть?

Бугаев достал из папки и положил перед полковником два фото. На одном — молодой угрюмый парень напряженно смотрел в объектив. Второе — сделанное Котиковым в квартире с камином. Узнать Лазуткина по затылку было невозможно, но Корнилов все-таки стал внимательно сравнивать изображения. Его внимание привлекло левое ухо Лазуткина — это была единственная часть, повторявшаяся на обеих фотографиях.

Бугаев поднялся со стула и встал за спиной у полковника, с нетерпением ожидая, что скажет Корнилов. Наконец не выдержал:

— Уши, товарищ полковник! Правда?

— Есть отдаленное сходство, — с сомнением произнес Корнилов.

— У экспертов тоже такое впечатление.

— Про «отдаленное сходство»? — уточнил полковник. — А кроме впечатлений у них есть что-нибудь поконкретнее?

— Так ведь «пальчики»!

— Ты бы сел, Семен, — сказал Корнилов. — Не люблю, когда у меня за спиной стоят. — И когда Бугаев сел на стул, добавил: — «Пальчики» — главное. А из этого сходства мало что следует. Определенный тип уха — без мочки — и только. Да у семидесяти процентов людей такая форма уха. Ты показал фото типу, которого Белянчиков задержал?

— Юрий Евгеньевич показал. Еременков так обрадовался, словно родного отца увидел. Игореха, кричит, нашелся!

— Кого ты пошлешь в Малое Поддубье? — спросил Корнилов.

— Лебедев и Сергеев уже готовы, товарищ полковник.

— Я дам команду — в Гатчине их встретят местные товарищи.

— Управятся вдвоем, — запротестовал Семен, но Корнилов сказал жестко:

— В Гатчине встретят! Не хватало нам, чтобы он по лесам с оружием бегал. Сейчас всюду дачники, туристы...

К Сеславину зашел директор. Случалось это нечасто — обычно Павел Лаврентьевич вызывал своего помощника по селекторной связи.

— Сегодня пятница, — сказал он, рассеянно глядя в окно. — Уеду пораньше. И ты, Евгений Андреич, не засиживайся. На рыбалке давно не был?

Сеславин с недоумением посмотрел на шефа. За всю свою жизнь он ни разу не брал в руки удочку.

— А чего? Хороший отдых. Особенно если забраться в какой-нибудь глухой безлюдный уголок.

— На волейбол завтра не поедем? — спросил Сеславин.

— Нет. Надоели мне эти волейболисты. Посижу на даче, в кругу семьи. Так что располагай своим временем, как тебе вздумается. — Он небрежно махнул рукой, прощаясь. У дверей остановился, словно вспомнил что-то: — Вчера вечером приезжал на дачу один товарищ, с Литейного. То да се! Волейболистами интересовался, Антоном Лазуткиным и почему-то о тебе спросил. Так, вскользь.

— Чем же заинтересовала его моя персона?

— Давно ли у меня работаешь? Кто рекомендовал? — директор бросил на своего помощника быстрый, оценивающий взгляд. — Но я тебе ни о чем не говорил, — он сделал привычный отстраняющий жест рукой.

«Значит, они вышли на Антона», — подумал Сеславин и спросил как можно безразличнее:

— А Лазуткин наш чего им понадобился?

— Ваш, Евгений Андреевич! — ласково сказал директор и нацелился пальцем в грудь Сеславину: — Вы его мне рекомендовали. Когда-то. — И, улыбнувшись, добавил: — А что им от него надо — даже знать не хочу. У меня своих забот хватает. Завод не игрушка! — Он вышел, даже не потрудившись затворить за собою дверь, и Сеславин подумал неприязненно: «Ну конечно, хочет иметь все — и старинный камин, и редкие акварели, и женьшеневую настойку. Все, кроме неприятностей. Откуда все это берется — ему неинтересно».

Он снял трубку, набрал номер директорской приемной:

— Олечка, Антон у тебя или в гараже?

— Антоша взял отпуск, — ответила секретарша. — На неделю. Сегодня вышел Коля Марфин, но он повез шефа на дачу.

Сеславин повесил трубку:

«Значит, Антон на свободе? Тогда откуда же они знают обо мне? Миша Терехов? — Евгений Андреевич собрался было набрать номер Гоги, но тут же положил трубку. — Если он засыпался, то звонить опасно».

Стараясь отогнать мрачные мысли, Евгений Андреевич пошел по цехам. Надо было выполнить поручение директора — собрать сведения по внедрению рационализаторских предложений. За разговорами с начальниками цехов и работниками бриза Сеславин немного отвлекся. Но червячок сомнений нет-нет, но давал о себе знать легким покалыванием в сердце.

Вернувшись в кабинет, Сеславин снова ощутил острое беспокойство. Его мучила неизвестность. «Что же, сидеть и ждать, пока за тобой придут? — думал он. — Или последовать совету шефа, поискать укромный уголок. Директор, наверное, знает больше, чем сказал. Ему-то чего бояться? Приобрел с моей помощью пару каминов, дубовые панели. Ну и что? Тут же соврет: «Я думал, что Сеславин покупал их для меня в комиссионке!» Сеславин снял трубку, набрал домашний телефон директора.

— Женечка, — ласково пропела директорская супруга, — Павел Лаврентьевич на даче. Что-нибудь срочное?

«Женечка! — с ожесточением подумал Сеславин. — Какой я тебе Женечка, сопливка!» И, повесив трубку, сказал громко:

— Стерва!

Он набрал номер дачного телефона. Подошла Мария Лаврентьевна, старшая сестра шефа.

— Павел приехал, сейчас покричу. В саду где-то бродит. Вы-то как живете, Евгений Андреевич? Давно у нас не были.

Голосу старухи был, как всегда, добрый и участливый.

— Живу потихоньку, Марья Лаврентьевна, — бодро сказал Сеславин. — Ноги еще бегают, и ладно!

— Приезжайте к нам отдохнуть, — пригласила старушка. — А Павлушу я сейчас покричу.

«Как же, приедешь к вам без приглашения шефа!» — усмехнулся Сеславин, прислушиваясь, как старуха, наверное в окно, кричала: «Павлуша, Павлуша! Тебя Евгений Андреевич спрашивает». После этого наступила тишина, видимо, Мария Лаврентьевна пошла за братом в сад. А через несколько минут сказала расстроенным голосом:

— Евгений Андреевич, вы тут? Ждете?

— Жду, Мария Лаврентьевна, — отозвался Сеславин, сразу понявший причину расстройства старухи.

— Куда-то пропал. Может, с соседом на реку пошел? Или в преферанс с ним сел играть... Вы уж завтра утречком позвоните...

«Вы хотели получить информацию? — подумал Сеславин. — Вы ее получили. Даже в большем объеме, чем хотели. Вас избегают, а это ох какая неприятная информация». Он встал со стула, прошелся по своему маленькому кабинетику. «Дома у меня ничего не найдут. На даче? Так... мелочи. Еще не проданный камин, коллекцию никому не нужных древностей. Остается сберкасса. Книжки у меня на предъявителя. И найти их непросто. Да и в чем, собственно, могут меня обвинить? За каминами я сам не лазал, уникальные потолки не разбирал. Организация преступной группы? Но это — если Лазуткин заговорит! А его еще поймать нужно. Терехов? Этот будет молчать. Тертый калач. Да если и заговорит, можно все отрицать. По методу шефа: и я не я, и хата не моя!»

Вспомнив про шефа, Евгений Андреевич вспомнил и про его совет — пораньше уйти, отвлечься. Он осторожно закрыл дверь, повернул ключ. В кабинете зазвонил телефон. Сеславин решил не возвращаться, но внезапно ему пришла в голову мысль о том, что это директор. Может быть, он действительно ходил на речку и, вернувшись, узнал от сестры о его звонке? Евгений Андреевич открыл дверь, подбежал к телефону.

— Евгений Андреевич? — спросил незнакомый мужской голос. — Майор Белянчиков из уголовного розыска. Здравствуйте.

Сеславин молчал. Это «здравствуйте» прозвучало издевательски.

— Вы меня слышите, Евгений Андреевич? — переспросил Белянчиков.

— Слышу.

— У меня есть к вам разговор. Не смогли бы мы встретиться? Я вас жду у проходной...

Лазуткину удалось уговорить молоденького шофера с «пикапа» пригнать «Москвич» от дома на вторую линию Васильевского острова. На тихой этой улице можно было, не привлекая внимания прохожих, сменить номера. Да и от дома недалеко — меньше шансов, что белобрысого сосунка остановит за какой-нибудь промах инспектор ГАИ и обнаружится, что сидит он за рулем чужой машины. У Лазуткина кошки скребли на сердце, когда он вручал парню ключи от «Москвича» и червонец задатку. Вдруг взбредет белобрысому в голову поживиться за его, Лазуткина, счет? И привет рулю! Только и видел он свой «Москвич»... Хоть и пытался Антон доходчиво объяснить парню, что всего-навсего решил улизнуть от бдительного ока жены, да вряд ли тот поверил. Не такая нынче молодежь, чтоб пустым словам верить. Вот когда тридцатник пообещал «за труды», тогда и ударили по рукам.

Договорились, что Антон будет ждать парня в «пикапе», но Лазуткин не утерпел и, как только парень скрылся в дверях метро, включил зажигание. «Чем мучиться в ожидании, лучше самому приглядеть, — решил он. — Для порядка!»

Он притормозил «пикап» напротив своего дома как раз в тот момент, когда ничем не примечательные серо-белые «Жигули» резко тормознули перед его «Москвичом», выезжавшим из ворот, и двое мужчин, выпрыгнув из «Жигулей», распахнули дверцы «Москвича».

Чутье подсказало Лазуткину, что нельзя спешить, срываться с места. Он включил скорость, легонько нажал на акселератор, и машина почти бесшумно тронулась. Обыкновенный «пикап», прозванный «фантомасом». сотни которых развозят по городу продукты, белье и мелкие грузы. Он бросил машину сразу за углом, у станции метро, но сам поехал на трамвае, потом несколько раз пересаживался то на автобус, то на троллейбус, пока наконец в памяти не всплыло имя — тетушка Руфина...

Машина остановилась недалеко от церкви. У входа стояли два патрульных полицейских. Уилсон показал жетон старшего инспектора уголовной полиции Сан-Кристобаля, столицы центральноамериканской республики Кристобаль. Полицейские попытались стать «смирно». Тот из них, что был постарше, вытер грязным носовым платком лицо, откашлялся и, глядя сквозь старшего инспектора, начал:

— Мы с Мигелем, с напарником моим, значит, ехали, значит, вот на «джипе». Вдруг на дорогу выбегает парнишка, значит, кричит, руками, так сказать, размахивает. Ну, мы, значит, с Мигелем, с напарником моим, остановились, так сказать, пошли, значит, за парнишкой, а он и слова-то сказать не может. Ну, пришли мы, значит, в церковь, а там священник этот... Ужас прямо какой-то! Ну, я, так сказать, по инструкции никого в церковь, значит, не пускал, вызвал вас и, так сказать, дожидался вашего приезда.

— Вы все сделали правильно, — сказал Уилсон, — я упомяну об этом в рапорте. Пройдите с нами, а напарник пусть останется здесь.

Церковь явно из небогатых: никаких роскошных статуй, позолоты, резного дерева. Чисто и очень бедно. Это был Лас-Бахас, самый бедный район Сан-Кристобаля. Чисто выметенный земляной пол, побеленные стены, дешевенький алтарь, гипсовая статуя Христа. У его ног голова человека, тело валялось чуть поодаль. На белой рубашке кровью написано — «rojo» — «красный».

Помощник Уилсона Луис Васкес наклонился к старшему инспектору и негромко сказал:

— Это Освальдо Итурриача. Нам никогда не дадут вести следствие.

Уилсон повернулся к нему:

— Пока этого не произошло, иди опроси людей, поговори с парнишкой, который остановил патрульный «джип».

Сеньор начальник поднял глаза от рапорта и с явным неудовольствием посмотрел на сидящего перед ним автора:

— Хочу напомнить вам, сеньор Уилсон, что в Кристобале политическими убийствами и преступлениями занимается национальная служба безопасности.

Старший инспектор, чуть приподняв брови, посмотрел на сеньора начальника — тот понял, что сказал двусмысленность... но именно это он и пытался объяснить упрямцу Уилсону.

Помощник атташе по вопросам культуры посольства США Роберт Мэрчисон жил со своей семьей в районе Колинас Сан-Кристобаля. С гор дул прохладный ветерок, дома-особняки стояли за глухими стенами на участках не меньше трех гектаров с бассейнами, теннисными кортами, конюшнями. В этом районе бедняки не жили. Трудно было поверить, что совсем рядом лежит основная часть большого города, где люди голодают, живут в нищете, много и тяжело работают.

Мэрчисон подошел к железной калитке, посмотрел в глазок — все в порядке: из-за угла выезжает синий «рено» с двумя пассажирами. Можно садиться в свой «шевроле» и под охраной ребят из местной службы безопасности отправляться в посольство. Вообще-то Мэрчисон считал эти меры предосторожности ненужными: кому может понадобиться помощник атташе по вопросам культуры? Но Хорхе Очоа, начальник местной службы безопасности, настоял на своем, и Мэрчисон ездил на работу под охраной. Культура — прибыльное дело, усмехнулся про себя Роберт Мэрчисон, какой дурак хватался за пистолет, когда слышал это слово? Он достал свою любимую кассету с инструментальными обработками песен «Битлз», вставил ее в магнитофон. Сделал это помощник атташе по вопросам культуры несколько резковато — рукоятка короткоствольного «смит-вессона» в кобуре на поясе врезалась ему в бок.

Все мои служебные приключения в родном Нью-Йорке начинаются с телефонных звонков. В этот раз шеф хотел видеть меня через два часа.

Перед зданием телекомпании я расплатился с водителем, вылез из такси, пересек вестибюль, показал пропуск охраннику (с моего прошлого приезда охранников теперь стало трое, а не двое) и поднялся на лифте на двадцать пятый этаж. Секретарша нажала кнопку на пульте переговорного устройства:

— Мистер Сент-Джон, мистер Клинт Бресс здесь.

— Пусть войдет.

Я прошел в кабинет шефа. Роберт Сент-Джон — элегантный, подтянутый, седой мужчина, живая легенда американской телевизионной журналистики. Все дело в таланте и в том, что Сент-Джон честный человек и старается им оставаться. Я горжусь тем, что он лично взял меня в свой отдел.

Это было в 1973 году — вьетнамская война уходила в историю. Южновьетнамский режим трещал по швам и готов был рухнуть. Естественно, наша телесеть освещала это эпохальное событие, но корреспондент в Сайгоне свалился с тяжелейшей дизентерией, а из свободных корреспондентов в наличии был только я. Мои телерепортажи из Вьетнама были отмечены премией за лучшие материалы года, и в Нью-Йорк я вернулся в другом качестве: Клинт Бресс, специальный корреспондент Эй-би-эн ТВ. За последующее десятилетие я объездил почти весь земной шар, но специализировался по Центральной и Латинской Америке — в университете я изучил испанский, это мне помогло — у нас, в США, хорошее знание иностранных языков не частое явление. Сент-Джон встал, пожал мне руку, предложил сесть:

— Слушай меня внимательно: позавчера в Кристобале партизаны Фронта освобождения похитили Роберта Мэрчисона, помощника атташе посольства США. Вот туда ты и полетишь завтра утром. Билет на самолет тебе заказан и будет ждать тебя при регистрации багажа и телеоборудоваиия.

Дома я быстро собрался, позвонил по телефону своему оператору, разговор получился недолгим. Гарри Уолдрон — высокого класса профессионал, мы с ним не первый раз работаем вместе. Через час с лишним раздался звонок в дверь.

— Мистер Мэрчисон, приступим ко второму допросу?

— Можно подумать, если я откажусь, вы не будете меня допрашивать.

— Скажите, что вы делали в Чили в 1973 году? Вы находились там с мая по сентябрь?

— Да. Я выполнял поручение государственного департамента по организации показа американских документальных фильмов — что-то вроде мини-фестиваля. Основная цель командировки — проверка деятельности служб ЮСИА[2].

— Расскажите поподробнее о вашей командировке в Чили. Ложь мы слышали от вас вчера. Для разнообразия расскажите правду, мистер Мэрчисон.

— Я уже все рассказал.

— Хорошо, посидите, послушайте меня, но сначала покажу вам одну фотографию. Узнаете?

— Нет, я не знаю этого человека.

— Естественно. А вот этого?

— Этого человека я тоже не знаю.

— Я был в этом уверен. Позвольте показать вам фокус.

Человек в лыжной маске взял из лежащей на столе перед ним папки третью фотографию, приложил к ней с двух сторон те, что показывал Мэрчисону: это была одна фотография, разрезанная на три части. На снимке двое военных обнимают с дружескими улыбками стоящего между ними штатского... Мэрчисона.

— Вы и теперь не узнаете их? Совсем глупо, мистер Мэрчисон. Продолжаете молчать? Хорошо, придется напомнить вам: слева — вице-адмирал Фигероа, заместитель начальника военно-морской разведки Чили, справа — генерал Дитрих, в настоящее время он возглавляет Главное управление военной контрразведки этой страны. Напомнить обстоятельства вашего знакомства, дату встречи?

(А вот это глубокий нокдаун. Откуда у них такая информация?)

— Продолжим: каковы ваши отношения с Хорхе Очоа?

(...Теперь понятно, куда они гнут, но что же им известно?)

Я посмотрел в глазок — у нас в Нью-Йорке это отнюдь не лишняя предосторожность. Одного из моих знакомых, распахнувшего дверь на звонок, полоснули бритвой по лицу, избили и ограбили. Человек, пришедший ко мне, в жизни не сделает подобного — за Бруно Чиленто это сделают другие.

...Мы росли вместе в том районе Нью-Йорка, который все называют «маленькая Италия», на его центральной улице Малберри-стрит. Настоящая моя фамилия — Бресси; мне как-то намекнули, что, если я изменю ее, успех придет быстрее, а мне тогда очень хотелось, чтобы это произошло быстрее. Вспоминать стыдно.

Бруно Чиленто... О наших отношениях невозможно рассказывать, не упомянув о наших родителях. Наши отцы были сицилийцами и «коллегами»: членами, в их представлении, братства, или товарищества, которое многие называют мафия или коза ностра, хотя сами члены называют свое объединение гораздо скромнее — организация, синдикат, дело. Нам с Бруно готовили судьбу отцов — мы должны были заниматься их промыслом. Больших постов в «семье» дона Сальваторе Палоцци они не занимали, но приказы начальства выполняли беспрекословно, по слухам, имели отношение к нескольким убийствам, при случае ломали руки или ноги людям, задолжавшим деньги «семье». В ответ на это «семья» заботилась о своих двух «солдатах» — им отдали на откуп несколько ресторанов, магазинчиков, прачечных и других заведений, которые платили дань Луиджи Чиленто и Пьетро Бресси. Потом произошло то, что так часто случается в мире синдиката. Дон Оресте Бадалукка, глава другой «семьи», решил завладеть всем, что принадлежало дону Палоцци... Началась война, ее первыми жертвами стали наши с Бруно отцы. Их изрешетили автоматными очередями, когда они доедали мороженое в итальянском ресторанчике, в сердце «маленькой Италии». Я и Бруно в семнадцать лет остались без отцов.

Но наши матери были истинными сицилийками. Дня не проходило, чтобы нам не говорили, как подло и коварно убили наших отцов, мы должны отомстить, дон Сальваторе Палоцци о нас позаботится. Но я точно знал: этому не бывать. Я стану журналистом или профессиональным футболистом, по стопам отца не пойду никогда. Теперь ясно, у кого оказался характер тверже: у меня и у матери Бруно. Я пошел на журналистский факультет, получив спортивную стипендию, а Бруно за счет дона Сальваторе Палоцци — на юридический факультет Гарвардского университета. Мне вспоминалась фраза дона Корлеоне, главного героя романа Марио Пьюзо «Крестный отец». Глава «семьи» мафии говорит: «Один юрист с чемоданчиком может украсть больше, чем сто человек с револьверами». Бруно с отличием (весьма непростое дело!) закончил юридический факультет Гарварда, начал работать на дона Палоцци и сделал в «семье» головокружительную карьеру: в тридцать пять лет он фактически стал консильери — советником дона, занял второй по значимости пост в «семье».

Предшественник Бруно умер естественной для мафиозо (не знаю, как они сами, а мне удобнее называть их так) смертью: взорвался вместе со своей гордостью — последней моделью «кадиллака севиль». Бруно стал исполнять обязанности предшественника, но молодость Чиленто не позволяла дону Палоцци официально назначить его консильери. Бруно Чиленто не обижался, он готов был подождать.

Для моей матери достижения его были венцом мечтаний: меня она хотела видеть таким же. Какие истерики она мне закатывала, в чем только не обвиняла:

— Тебе наплевать на память отца! Тебе безразлично, что его убийцы останутся безнаказанными!

— Мама, прекрати! Все прекрасно знают, чем занимался отец, и не надо мне рассказывать, что он в жизни никого не обидел — я даже фамилии мертвецов могу назвать.

— Спаси меня, пресвятая мадонна! Кого я вырастила! Ты даже одеваешься, как урод, а вот Бруно...

— Да, у меня нет черного шелкового костюма в белую полоску — мечты каждого мелкого гангстера, и перстня с бриллиантом...

— А какая у тебя машина — маленькая вошь из Европы, у Бруно...

И так до бесконечности.

С Бруно после его поступления на службу к дону Палоцци мы разбежались. Уголовной хроникой я не занимался, а разговаривать с Бруно становилось, по мере его продвижения вверх, все труднее и труднее. Мистер Чиленто преисполнялся сознанием собственной значимости и величия, слова цедил еле-еле, на всех смотрел свысока. Моей бывшей жене он просто активно не нравился, и это еще мягко сказано. По правде говоря, Мария его на дух не переносила. Да, моя бывшая жена Мария... Я называл ее совестью Центральной Америки. Разумеется, в шутку. Но в этой шутке правды было процентов девяносто.

А Бруно изменился: исчезли и шелковый костюм, и черная рубашка, и белый галстук, и даже... перстень с бриллиантом и золотой браслет с запястья. Консервативный фланелевый костюм — тройка, голубая рубашка, скромный галстук в полоску — ну, просто банкир с Уолл-стрит. Что же ему от меня надо?

— Привет, Клинт. Как журналистика?

— Привет, кон... адвокат. Как... дела?

— Все шутишь, Бресси. У меня нет времени на твои остроты.

— Тогда давай прямо к делу — я уезжаю.

— Ты улетаешь в Центральную Америку с Гарри Уолдроном. Вот о твоей поездке я и хочу поговорить. Дело вот в чем: у нашего главного конкурента дона Оресте Бадалукка вдруг объявились интересные друзья: Октавио Новас и Рауль Массини, антикастровские кубинцы из Майами. Самое, интересное — в Штатах они не встречались, все встречи проходят в Кристобале, куда ты летишь. К ним присоединяется Гильермо Редондо — ты его знаешь, я как-то смотрел твой репортаж оттуда, ты назвал его. В нашем мире это человек известный. А на самых секретных встречах присутствовал какой-то американец Джон Смит. Мы его опознали — это Роберт Мэрчисон.

— Похищенный?!

— Именно тот самый Мэрчисон. Он встречался и с самим Иносенсио Очоа и его сыном Хорхе. Вообще-то странная история получается.

— Прости, Бруно, я не очень хорошо понимаю, что вам надо от меня.

— Постараюсь объяснить. Политика за пределами Штатов нас не беспокоит, но ситуация складывается необычная: наши основные конкуренты обзаводятся друзьями, чей хлеб — политика, устанавливают с ними странные, непонятные нам отношения. Даже ты, специалист по Центральной Америке, ничего об этом не знаешь. Мы бесплатно и ничего не требуя взамен, предоставляем тебе эту информацию. Думаю, она тебя заинтересует. Если так, начинай копать, собирать материал — узнаешь что-нибудь интересующее нас, будем признательны. Деньги тебе нужны, Клинт?

— Ваши деньги мне не нужны.

— Как знаешь. Будем считать, мы достигли договоренности: делай любые репортажи, но сначала, пожалуйста, ознакомь нас с фактами. В Центральной Америке тебе может понадобиться помощь. Вот тебе номер телефона в Сан-Кристобале. Позвонишь, попросишь к телефону Паскуале Феличе, назовешься — он в курсе дела, поможет.

— Но все-таки, что вам нужно в этом деле?

— Мы хотим знать о намерениях конкурентов. И не задавай много вопросов — тебе же спокойнее будет. Это хорошее деловое предложение. Я же твой друг.

С такими друзьями, как ты, враги не нужны, подумал я, но вслух не высказался, широко улыбнулся, кивнул и хлопнул Бруно по плечу. Он скривился от боли — я попал туда, куда метил. Неожиданно для себя я еще раз улыбнулся: ведь там я увижу Робин Гуда, близкого друга, прекрасного человека; после встречи с Бруно Чиленто эта мысль подбодрила меня.

Такого дня Брэдфорд Уэнделл, начальник центральноамериканского отдела управления планирования ЦРУ, припомнить не мог. Постоянные совещания, инструктажи, два раза его вызывали к Эзикиелу Макферсону, начальнику управления планирования, заместителю директора ЦРУ. Всех волновала, беспокоила, тревожила судьба сотрудника Роберта Мэрчисона, правда, по разным причинам. Одна, сугубо профессиональная, объединяла всех, другая объединяла немногих — этим приходилось беспокоиться больше других.

Связь с резидентом ЦРУ, начальником Мэрчисона, вторым секретарем посольства Дэймиэном Талли, работала беспрерывно.

Наконец, в пять часов вечера Брэдфорда Уэнделла вызвал к себе Эзикиел Макферсон. Он предложил Уэнделлу сесть, распорядился принести кофе, откинулся на спинку кресла, потянулся — Макферсону хотя и было под шестьдесят, его фигура последние двадцать лет не менялась — начальник управления планирования три раза в неделю по два часа играл в теннис, дома работал на тренажерах.

— Брэдфорд, почти два дня прошло после похищения Мэрчисона, а условий его освобождения нам не сообщили. Почему похитители молчат? У вас есть соображения на этот счет?

— Им нужно от него что-то узнать, нужна информация.

— Вот именно, Брэдфорд. Хочу сказать, скорее всего информация, касающаяся операции «Эскадрон». А это очень неприятно. Роберт Мэрчисон подробнейшим образом осведомлен обо всех ее деталях. Его допрашивают, причем допрос идет тщательный, похитителям наверняка известно, с кем они имеют дело. Кому может понадобиться мелкая сошка, помощник атташе по вопросам культуры? Если бы такого украли, на следующий же день потребовали бы выкуп. Это Фронт освобождения. Если у них все получится, у нас, в Лэнгли, полетят головы.

(Если они узнают от Мэрчисона все, ты, спортсмен-фанатик, не представляешь, что случится.)

— Думаю, Брэдфорд, вам придется лететь туда и руководить операцией на месте. Постоянно держите со мной связь.

(Вот это удача, о такой и мечтать не приходилось.)

— На месте задействуйте нашу агентуру для поисков Мэрчисона, на нашего резидента Дэймиэна Талли в подобной ситуации надежды мало, он человек медлительный, хотя работник неплохой. Не буду напоминать, что ситуация чрезвычайная и требует чрезвычайных мер. С вами вылетают спецсамолетом Рэнди Уэбб и еще двое наших лучших оперативников. Задание: освободить Мэрчисона до того, как им удастся из него все выкачать. Нам только еще одного скандала не хватает.

(Что же тогда мне говорить?)

Старший инспектор столичной полиции Рэймонд Уилсон проснулся бодрым, выспавшимся и сразу вспомнил о работе, которой сейчас было невпроворот. Уилсон шел по следу крупных торговцев кокаином, что означало неизбежный выход на Соединенные Штаты, куда отправлялся этот наркотик, вошедший там в моду. Начальство инспектора знало, что для него служебный долг превыше всего, и, чтобы не доставить неприятности важным лицам, приказало Уилсону докладывать о каждом шаге расследования. Но сейчас полиции было не до этого — все силы брошены на розыски Мэрчисона и его похитителей. Начальник службы безопасности Хорхе Очоа пытался привлечь Уилсона к розыскным операциям, но старший инспектор уголовной полиции, не отказываясь, проявил демонстративное безразличие к этим мероприятиям. Решено было оставить его в покое — все знали, что Рэймонда Уилсона невозможно убедить в необходимости сотрудничать со службой безопасности в вопросах, относящихся к политике. Нажать на него было затруднительно: подданный Великобритании, работающий в уголовной полиции по контракту, он с трудом поддается на уговоры и угрозы, безотказно действующие в отношении соотечественников.

— Мой контракт не предусматривает работы с политической полицией, — объявил Уилсон с оскорбительной британской вежливостью Хорхе Очоа, — но если вы настаиваете... я выдвину определенные условия. Во-первых, полная самостоятельность и доступ к вашим архивам. А во-вторых, увеличение жалования на пятьсот долларов в месяц и единовременная выплата десяти тысяч долларов за риск. Что вы ни говорите, а мне совершенно ясно, что похищение Мэрчисона — акция Фронта. Участвуя в вашем расследовании, я подвергаюсь риску: вдруг партизаны захотят мне отомстить?

Этот язык Очоа и его подручные понимали лучше всего.

— Конечно он прав, — заявил своему ближайшему окружению сам Хорхе Очоа. — Но деньги запросил непомерные. Да и речи не может быть о допуске этого шотландца к нашим архивам. Обойдемся без него. Хотя он мог бы весьма и весьма облегчить нашу задачу.

Рэймонд Уилсон все точно рассчитал: он заранее знал, что таких денег ему национальная служба безопасности никогда не заплатит.

Уилсон был полицейским до мозга костей, его дед и отец работали в полиции. Дед — в Глазго, отец, Томас Уилсон, начинал там же, пошел добровольцем в интернациональные бригады в Испанию, отвоевал, в Великобритании в полицию его уже не взяли, жене-испанке не дали гражданства. Тут началась вторая мировая война, Томас Уилсон ушел добровольцем в армию, где его ждала совершенно необычная служба для бывшего полицейского: оказалось, он прирожденный парашютист-десантник. Томас прошел всю войну без единой царапины, а это было непросто. Он сражался в Северной Африке, его выбрасывали с парашютом во Францию, Югославию, он участвовал в высадке в Италии, Нормандии. После провала крупнейшей десантной операции союзников, арнемской, Томас Уилсон последним вырвался из окружения, перевез на захваченной немецкой надувной лодке раненых десантников, и с этого момента что-то в нем надломилось. Но десантники продолжали бросать жребий и тянуть соломинки за право лететь с лейтенантом Уилсоном на задание в одном самолете — он не только возвращался сам, но и приводил с собой других. Все время на земле, в Англии, он ходил по семьям погибших, считая это своим долгом. Других занятий у него не было. Даже жена, которую он любил больше жизни, заметила, что, хотя все осталось по-прежнему, Томас все больше замыкался в себе.

Лейтенант парашютно-десантных войск Томас Уилсон дожил до победы, узнал, что у него родился сын Рэймонд, и 9 мая 1945 года, радостный, вышел на улицу. Его сбил грузовик, он умер на месте. Врач, производивший вскрытие, сказал, что Томас не мучился и не почувствовал боли.

Когда Рэймонд рос, он хотел все узнать об отце. Поняв, что это был за человек, мальчик стремился быть похожим на него. Он стал полицейским, прекрасным полицейским. Уилсон работал в Англии, а теперь здесь, в Кристобале, по контракту. Начальство ценило его, но особо щекотливых дел не поручало, потому что все знали: старший инспектор Рэймонд Уилсон доведет дело до конца, кто бы ни был в нем замешан. Не самое лучшее качество в стране, где власти известны своей продажностью.

«Три года я уже здесь, — подумал старший инспектор, — пора уезжать отсюда, через два года службы я имею право разорвать контракт. Что мне делать в этой чертовой банановой республике? Пусть они дерутся, пропади все пропадом, пусть поубивают друг друга! Работать совершенно невозможно, все должны заниматься политикой. А я — старший инспектор уголовной, именно уголовной полиции, а не какой-нибудь садист из подчиненных Хорхе Очоа. Все внимание на Фронт освобождения, а преступники творят, что хотят, нам попадется только мелочь, а попробуй подступись к крупным уголовникам с их связями...»

Старший инспектор сам приготовил кофе и легкий завтрак (жена и дочери еще спали), вымыл за собой посуду, поставил ее в сушку, надел «сбрую» с пистолетом в кобуре и тихо вышел...

— Ты говорил с ним, Бруно?

— Да, дон Сальваторе, я все сделал согласно вашей инструкции.

— Вот и прекрасно, Бруно, пусть твой друг ищет, у него это прекрасно получается, а нам же много не надо: пусть копает.

— А когда раскопает, дон Сальваторе? Что с ним будет?

— Ты удивляешь меня, Бруно. Какая разница? Главное, чтобы у нас была точная информация, а что будет с этим... Брессом, — у него же теперь такая фамилия? — бог с ним, он все равно отрезанный ломоть.

— Согласен с вами, дон Сальваторе, — извинился Чиленто перед Палоцци.

Молчание похитителей не способствовало хорошему настроению начальника службы безопасности. Почему, ну почему они молчат? Нет, это никакие не уголовники, те уже требовали бы выкуп, да на них бы уже настучали их коллеги. Следовательно, это Фронт освобождения. Если же Мэрчисон решит все рассказать, то об этом и думать страшно... Совершенно ясно, что американцы ведут поиски по своим каналам, но, кроме общих слов, от них пока ничего не поступало. Очень все это неприятно. Может быть, ввести отца в курс дела? Нет, рано. Так что же, дожидаться, пока станет поздно? Хорхе Очоа решительно снял трубку, нажал кнопку скрэмблера[3] и набрал личный номер отца, известный лишь немногим людям. Дон Иносенсио снял трубку после двух звонков:

— Слушаю.

— Здравствуй, папа, это я — Хорхе.

— Ты очень кстати позвонил, нам надо встретиться.

— У меня особый вопрос.

— Значит, обсудим его особо. Сегодня жду тебя в семь.

Этим ранним утром Мэрчисон проснулся с предчувствием каких-то перемен. Оно не обмануло его. Пришедший мужчина принес ему чистую белую рубашку, брюки цвета хаки, свежее белье. Мэрчисон вымылся, ему дали электрическую бритву, он побрился, оделся. Его «опекун» собрал грязную одежду, оставил Роберту Мэрчисону полпачки сигарет, дал прикурить, забрал спички и вышел, так и не сказав ни слова.

К чему этот карнавал? Может быть, они готовятся его освободить? Это было бы великолепно: да, он рассказал все об участии в чилийских акциях, об операции «Эскадрон», о связях «фирмы» с местной службой безопасности, ну и что? Он выполнял приказ, боролся с коммунизмом и его приспешниками, защищал «свободный мир». А то, что его держат здесь, можно будет потом выгодно повернуть себе на пользу. Самое главное — они не узнали о самом для него страшном.

Дверь распахнулась, вошли двое в масках и повели Мэрчисона на допрос. Это был первый допрос, записанный на видеомагнитофон, он продолжался два часа. Мэрчисон подтвердил свои показания на предыдущих допросах. Главным образом, речь шла об операции «Эскадрон».

Вопрос: Расскажите о составе «эскадронов смерти».

Ответ: Эти группы существуют давно и состоят из агентов национальной службы безопасности, отставных офицеров, солдат специальных подразделений, кубинских эмигрантов. Мы лишь объединили их усилия, вооружили, направили их действия.

В.: Кто «мы»?

О.: ЦРУ и национальная служба безопасности. К мероприятиям операции «Эскадрон» привлекались и особо доверенные активисты правых партий. Наши инструкторы обучали их.

В.: Расскажите об убийстве начальника военной контрразведки Армандо Муньоса.

О.: К этой акции мы имели косвенное отношение. Нам стало известно, что группа умеренно настроенных офицеров решила вступить в переговоры с Фронтом освобождения и, если это будет необходимо, произвести бескровный государственный переворот. Одной из своих главных задач офицеры считали высылку из страны Хорхе Очоа, организатора и вдохновителя «эскадронов смерти». Руководил этой группой подполковник Армандо Муньос.

В.: Что же произошло?

О.: Нам стало известно о планах заговорщиков. Мы известили Хорхе Очоа.

В.: Вам известно, что случилось с Муньосом?

О.: Кажется, он погиб.

В.: Мистер Мэрчисон, его повесили на глазах семьи, которую затем заперли в дом. Если не ошибаюсь, Хорхе Очоа лично вешал подполковника и собственноручно поджег дом?

О.: Вы правы. Но не все погибли.

В.: Да, не все. Хорхе Очоа с подручными уехал по своим делам, и соседи потушили пожар. Но сестра подполковника сгорела заживо. С этого инцидента началось ваше постоянное сотрудничество, Джон Смит, с начальником национальной службы безопасности Хорхе Очоа?

О.: Да, с тех пор наше сотрудничество, можно сказать, протекало в официальных рамках.

В.: Будьте любезны, расскажите об этом поподробнее.

О.: Я получил приказ от своего непосредственного начальника Дэймиэна Талли приступить к осуществлению операции «Эскадрон».

В.: Талли контролировал вашу деятельность?

О.: Нет, он знал, кто я, но в целях конспирации мы не общались. У меня было секретное задание. Мою деятельность контролировал Брэдфорд Уэнделл. Он был руководителем операции.

В.: У вас были тесные контакты с Хорхе Очоа?

О.: Весьма. Мы с ним подготавливали операцию, отвечали за оружие, организацию, автомобили, конспиративные квартиры. Брэдфорд Уэнделл особо подчеркнул, что первые акции наших подопечных должны показать, что «эскадрон смерти» настроен весьма серьезно.

В.: Кто участвовал в этих террористических актах?

О.: Сам Хорхе Очоа, но он редко принимал непосредственное участие, лишь в исключительных случаях. А первые и самые кровавые акции осуществлял Гильермо Редондо.

В.: Расскажите о нем поподробнее. Эта фамилия часто встречается в ваших показаниях.

О.: Это убийца, прирожденный убийца. Убеждении у него нет никаких, кроме патологической ненависти к коммунизму. Когда его решили привлечь к участию в операции «Эскадрон», у меня были сомнения: он неуправляем, мог провалить все дело, но Хорхе Очоа и Уэнделл настояли на своем.

В.: У нас к вам есть еще вопрос: кто в Вашингтоне санкционировал проведение операции «Эскадрон»?

О.: Лично мне это неизвестно, но в разговоре со мной в штаб-квартире «фирмы»... простите, ЦРУ, Брэдфорд Уэнделл сказал, что его начальство в курсе...

В.: То есть Эзикиел Макферсон?

О.: Совершенно верно.

В.: А директор ЦРУ, по вашему мнению, был осведомлен об операции?

О.: Мне это неизвестно.

В.: Что показывает ваш личный опыт, мистер Мэрчисон?

О.: Директор не может не знать об операции подобного рода. Немыслимо было бы предположить, что он пребывает в неведении. Но лично мне это неизвестно.

В.: Мистер Мэрчисон, вы участвовали в террористических актах и пытках?

О.: Я находился при национальной службе безопасности в качестве главного консультанта, и, разумеется, мне приходилось присутствовать на допросах... с применением неортодоксальных методов их ведения.

В.: Я хотел бы напомнить вам, мистер Мэрчисон, что вы пишете не отчет своему начальству в Лэнгли, а находитесь перед революционным трибуналом Фронта освобождения. Попрошу ясно и четко отвечать на вопросы, которые вам задают. Повторяю: вы участвовали в террористических актах и пытках?

О.: Я лично ничего не делал... иногда давал кое-какие указания и инструкции.

В.: Как, например, в случае с Роберто Дельгадо? Я не слышу вашего ответа, мистер Мэрчисон.

О.: Да, как в случае с Роберто Дельгадо.

В.: Мистер Мэрчисон, расскажите, как финансировалась операция «Эскадрон».

О.: Деньги поступали через организации, связанные с ЦРУ. Например, фирма проката автомобилей «Аутовьяхе» просто принадлежит управлению. Я подробно рассказал о его проникновении в профсоюзные, религиозные, молодежные организации. Они получают деньги от родственных организаций в США по официальным каналам. Деньги поступают и через кубинских эмигрантов. В последнее время это основной канал финансирования крайне правых элементов здесь.

В.: Мистер Мэрчисон, почему деньги нельзя передать официально?

О.: У нас в конгрессе есть люди, которые считают режим Кристобаля диктаторским, чуть не фашистским. Им удалось добиться запрета финансовой помощи местным политическим организациям. Но это формальность, которую легко можно обойти. Что и делается.

Бруно Чиленто припарковал свой белый «ягуар» у ворот загородной виллы дона Палоцци; охранник узнал его, ворота открылись, Бруно поехал к дому. Но это, скорее, был дворец, а не дом. «Когда у меня будет такой?» — подумал Бруно. Для этого надо стать доном, а когда это еще будет? Хотя для человека умного, смелого и решительного (а Бруно считал себя таковым) преград не существует. Надо только выбрать момент и договориться с нужными людьми.

Пройдя по анфиладе комнат, Бруно подошел к дверям кабинета дона Сальваторе Палоцци. Там его ждал телохранитель дона. Он оглядел Бруно и кивком показал на дверь — проходи. Не отставая ни на сантиметр, он проскользнул вслед за Чиленто в кабинет.

Палоцци, сидевший за огромным письменным столом, встал с кресла, движением руки пригласил Чиленто пройти дальше, следующим движением отослав своего телохранителя.

На людей, не знавших его и видевших в первый раз, дон Сальваторе Палоцци производил впечатление высокопоставленного служителя церкви или дипломата. Высокий, седовласый, с прекрасными манерами и тихим спокойным голосом, этот мужчина щедро жертвовал на благотворительность, добивался запрета использования слова «мафия» средствами массовой информации, был председателем лиги итало-американских бизнесменов. Короче говоря, плохо знавшие Палоцци люди считали его добропорядочным американцем. Но это было обманчивое впечатление. Своей безжалостностью он заслужил репутацию одного из самых жестоких главарей организованной преступности США.

Дон Сальваторе пригласил Бруно сесть, угостил тосканской сигарой, закурил сам, изысканным жестом указал на бутылку с итальянским ликером «стрега» — Чиленто вежливо отказался. Некоторое время они молча курили, потом Палоцци кивнул каким-то своим мыслям, еле заметно усмехнулся уголком рта, налил себе ликеру, сделал микроскопический глоток и, как будто случайно вспомнив, спросил:

— Как поживает твой друг, который стыдится фамилии своего отца? Он, по-моему, уехал куда-то?

— Да, уехал в эту страну, недалеко от нас (два раза в день кабинет проверяли, чтобы выяснить, не установлена ли подслушивающая аппаратура, но ни Палоцци, ни Чиленто не рисковали называть вещи своими именами), думаю, в ближайшее время он встретится с нашим человеком и тот сообщит ему все интересующие нашего друга с американской фамилией факты. А тот не упустит подобной возможности. Тогда наш план удастся.

План был прекрасен. С кубинскими эмигрантами справиться вряд ли удастся: те слишком сильны, но и сами не могут сокрушить «семью» Палоцци. Такая патовая ситуация не устраивала дона Сальваторе, он не любил сильных конкурентов и старался как можно быстрее от таких избавиться. Сейчас силой этого сделать не удалось, но у Сальваторе Палоцци возникла интересная, но нечеткая мысль. Бруно Чиленто ее поймал на лету и развил. Позже он отработал все детали. Центральной фигурой плана был Клинт Бресс. Именно ему нужно было передать обрывочные данные о связях кубинских контрреволюционеров с ЦРУ, об их «кокаиновой империи». Чиленто знал о либеральных взглядах своего друга детства, о его нелюбви к ЦРУ, и решил использовать это. От Бресса требовалось одно: выполнить долг честного профессионального журналиста, получившего сенсационную информацию. Все приличия были соблюдены: Бруно вполне мог сообщить Брессу все факты, но их человек на месте сделает это поубедительнее. Когда же Бресс раструбит по всему миру (разумеется, доказательно, найдя новые факты по их наводке) о связях ЦРУ и гангстеров, о торговле кокаином, все будет в порядке; конкурентов у дона Сальваторе Палоцци в торговле «снегом» не будет. Изящная комбинация, достойная выпускника Гарвардского университета Бруно Чиленто.

Маркус Кинзи сидел напротив меня, постаревший на двести лет. Мы находились в полутемном баре отеля «Хайатт-Ридженси», в угловой, самой дальней кабинке, где от входной двери увидеть нас было невозможно. Пока я вез Маркуса сюда, он постоянно твердил одно и то же:

— Я все расскажу, мистер Бресс, я больше не могу, ведь я же, в конце концов, не вампир.

Когда он получил назначение в Кристобаль, Мэрчисон был его начальником и привлек Кинзи к участию в операции «Эскадрон». Позже он предложил Маркусу следующее: тот становится «научным экспертом» при организации по торговле кокаином, за что будет получать прекрасные деньги, а через три года он, Мэрчисон, рекомендует начальству уволить Кинзи из ЦРУ: К тому времени у него будет достаточно денег, чтобы купить в Штатах медицинскую практику. Маркус согласился. Очевидно, совесть у него еще не умерла, его мучило то, что он делал: участвовал в допросах с применением пыток, сопровождал грузы кокаина, наблюдал за его изготовлением. Похоже было, он ждал толчка, чтобы все рассказать. Мое появление и было тем толчком.

По его рассказу получалось, что заправлял всем Мэрчисон и кубинские эмигранты из Майами. Но мне не верилось, что главный в этом предприятии Мэрчисон.

Я проводил Кинзи, набрал номер. На третьем гудке трубку сняли, и ленивый голос спросил:

— Кто звонит?

— Попросите к телефону мистера Феличе, пожалуйста.

— А кто его спрашивает?

— Родственник из Нью-Йорка.

Через некоторое время приятный мужской голос спросил:

— Неужели приехал мой любимый племянник Клинт?

Это наверняка не тот дядя, которого мне хотелось бы иметь, но возражать явно не стоило:

— Конечно, дядя Паскуале, я так соскучился.

— Тогда приезжай, когда сможешь. Мой адрес: авенида Дель Соль, 7, ресторан «Палермо».

— Мне было бы удобно прямо сейчас. Я так соскучился по тебе, дорогой дядя Паскуале; кстати, я проголодался, приготовь мне любимое жаркое из барашка.

С этими словами я положил трубку и пошел к машине. Через семь минут я входил в ресторан «Палермо».

Паскуале Феличе, небольшого роста толстячок в белом смокинге (несмотря на дневное время), принял меня радушно, пригласил сесть, приказал принести обед (оказавшийся роскошным) и начал разговор лишь за кофе. От него я получил информацию, подтверждавшую рассказ Маркуса Кинзи, и некоторые факты, косвенно доказывавшие причастность начальника национальной службы безопасности Хорхе Очоа к торговле наркотиками. Что ж, надо признать, что для хорошей телепередачи у меня было все. Но хотелось сделать убойный материал, а на него я пока не тянул. Я распрощался с Феличе, попытался заплатить за обед — он наотрез отказался взять деньги.

Второй допрос стал для Мэрчисона кошмарным сном. Этот допрос стоил всех предшествующих, подвел итог его предыдущей жизни. Он начался прямо с вопроса о контрабанде кокаина. Сначала Мэрчисон пытался все отрицать, но слишком многое было известно этим подпольщикам. Они следили за каждой фазой его тщательно отлаженной операции, у них были фотографии, письменные показания — эти доказательства прошли бы и в американском суде. А как профессионально велся допрос! Складывалось впечатление, что ему на шею накинули петлю, и с каждым вопросом она стягивалась все туже и туже. Он рассказал все. Теперь Роберт Мэрчисон сидел на раскладушке в своей комнате, спрятав лицо в ладони, и размышлял о том, что его ждет. Будущее вырисовывалось в самых мрачных красках, а говоря откровенно, казалось Роберту Мэрчисону просто безнадежным.

Пальмы, под которыми стояли столики кафе, были абсолютно неподвижны. Из воздуха уходила утренняя свежесть, скоро на столицу навалится дневная жара. Несмотря на субботнее утро, народу в кафе было полно — многие столичные жители, работали по выходным и на каких угодно работах, чтобы свести концы с концами. Работы в последнее время более или менее хватало... для нищенского существования. Кругом висели вывески предприятий: «Кока-кола», «Макгрегор. Готовое платье», «Юнион карбайд» и так далее. Правые газеты (а все остальные были запрещены) называли это «экономическим бумом», подпольные издания были гораздо точнее в своей оценке — «экономический грабеж».

Лимол и связной ничем не отличались от большинства завтракающих в кафе: рубашки с короткими рукавами, светлые брюки, легкие летние туфли.

— Мы считаем неразумным твое участие в допросах Мэрчисона, — еще раз повторил связной. — Хорошо, что все обошлось.

Ни он, ни Лимол не могли знать, что это далеко не соответствует действительности.

Я проснулся и сразу же вспомнил, что у меня сегодня в полдвенадцатого встреча с моей бывшей женой. Часы показывали четверть одиннадцатого. Я подъехал к дому Марии в двадцать пять минут двенадцатого, посигналил. Никакого движения в доме. Пришлось посигналить еще раз — опять ничего. Тут я заметил, как кто-то выскочил из дома через черный ход, двое или трое, и уехали на «бьюике» прошлогодней модели. Номер я не рассмотрел. Я вбежал в дом: небольшая гостиная, открытая дверь в спальню, все перевернуто вверх дном... Мария лежала на полу рядом с кроватью. Ее пытали: вырывали ногти, жгли сигаретами, а когда я начал сигналить, задушили удавкой. Что они тут искали? И тут мне пришло в голову, что грабители и воры в Центральной Америке не разъезжают на прошлогодних «бьюиках». А сразу за этим меня словно ударило: о чем ты думаешь, ведь убили самого твоего близкого человека!

Когда я познакомился с Марией, то понял: вот человек, которому я нужен, который принимает меня, какой я есть. По крайней мере, так было на первых порах. Потом она начала требовать, чтобы я становился лучше.

— Так нельзя жить, Клинт. Ты берешь от жизни, что можешь, ничего не желая отдать взамен.

— О чем ты говоришь? Я понимаю, когда ты вышла замуж за удачливого футболиста, можно было еще это утверждать. Да, там я рвал все, что было возможно. Потому что не знал, смогу ли получить диплом, не знал, что будет с моими коленями. Я мог оказаться без гроша и без будущего — я не мог думать ни о ком, кроме себя. Ты посмотри, чего я добился на телевидении: сколько мерзавцев не могут творить свои дела — я вывел их на чистую воду. Вспомни хотя бы того конгрессмена, который так пекся о здоровье детей-калек, что разворовал весь благотворительный фонд, а деньги вложил в создание порнофильмов.

— Ты не понял меня, Клинт. Я же говорю о том, что ты — посторонний наблюдатель. Для тебя работа — это просто поиск сенсационного материала, разгребание грязи, разумеется, слава.

Я понимал, что она права, но не мог и, самое главное, не хотел меняться. Меня устраивала моя жизнь. А Мария... Мария была блистательной студенткой. Семья ее жила в Мексике, куда они эмигрировали отсюда, из Кристобаля. Мария стала врачом, начала активно интересоваться политической жизнью на родине, решила уехать туда, я запротестовал, она развелась со мной и уехала. Поначалу мне казалось, что все утрясется, что ничего страшного не произошло. Но с каждым днем мне все больше не хватало Марии. Когда же моя мать сказала, что я правильно сделал, что развелся, и теперь она найдет мне «хорошую, скромную итальянскую девушку», я окончательно убедился в том, что совершил ошибку. Но исправить ее было уже нельзя... да и я бы никогда не изменился. Но пока я жив, надо что-то предпринимать.

Я поднял телефонную трубку, набрал номер Рэя, он выслушал меня, глубоко вздохнул и сказал, что выезжает с детективами, которым будет поручено расследование.

Я вышел в гостиную. Обыск был жестоким: подушки и мягкие игрушки распороли ножом, керамические и фарфоровые вазы вдребезги разбили об пол. Правда, обыск не довели до конца: часть книг не сбросили со стеллажей. Подарочное издание книги Марио Пьюзо «Крестный отец» в сафьяновом переплете (свадебный дар Бруно Чиленто) сразу же бросилось мне в глаза. Эта проза Марии никогда не нравилась, и она сделала из книги тайник: вырезала страницы так, что образовалось углубление, оставив первых двадцать страниц, которые вместе с обложкой стали как бы крышкой шкатулки. В ней Мария хранила свои скромные недорогие украшения, мои редкие письма и телеграммы, переписку с родителями и подругами. Я потянулся за книгой, взял ее с полки, откинул крышку — в углублении лежала видеокассета. Я вспомнил ее слова об интересующей меня информации. Как следует подумать не удалось — приехала полиция на двух машинах. Книжку с кассетой я спрятал к себе в сумку. Из второй машины вылез Рэй и бегом бросился к дому. Он усадил меня в кресло, налил выпить и, по-моему, принялся успокаивать — но я не понял ни слова из того, что говорил Рэй, пока он не отвесил мне оплеуху.

Полицейские закончили свои дела, мы остались одни. Я вынул из сумки-кассету, показал ее Рэю:

— Она хотела показать мне это. Думаю, речь идет о чрезвычайно важной информации.

— Ты ее просматривал?

— Когда?

— Извини за глупый вопрос. Пошли отсюда.

На улице Рэй приказал дежурившему перед домом полицейскому найти мне такси. Через две минуты я влезал в машину.

— Приедешь в отель, примешь успокоительное и спать. Я позвоню детективу отеля, он проследит, чтоб ты все сделал.

Уилсон все объяснил Клинту Брессу, отдал ему одну из кассет. Они попрощались, журналист поехал в ресторан «Палермо», полицейский инспектор к себе в управление. Когда Уилсон сел за стол, раздался телефонный звонок.

— Инспектор Уилсон слушает.

— Инспектор, у меня для вас важная информация. Это Эктор Гомес. Редондо покупает «снег». Сделка тысяч на сто долларов. Но только приезжайте один. Жду у развилки на Сан-Хосе через час.

Даже если это ловушка, много народу Редондо с собой не приведет — рискованно. Он спустился в подвал, отпер свой шкафчик, закрытый на два сложных замка, достал оттуда браунинг 9 мм, кольт «питон-357», полиэтиленовый мешок спидлоудеров[5], бросил все это в спортивную сумку и пошел к выходу.

— Доброе утро, Клинт, тебя беспокоит твой начальник Сент-Джон. Я очень рад, что ты вернулся.

— У меня убили жену.

— Какой ужас! Выражаю тебе свои глубочайшие соболезнования. Я знаю рецепт от этого заболевания: немедленно приезжай сюда со всеми материалами.

— Но...

— Прекрати распускать сопли! У тебя есть определенные обязанности, и будь любезен выполнять их. Машина придет за тобой через полчаса.

Сент-Джон принял Бресса по высшему разряду: весь внимание, усадил в кресло, налил очень дорогого французского коньяку (для особых гостей и посетителей), предложил рассказать все с самого начала. Внимательно выслушав, Сент-Джон встал, достал из кармана жилета золотой брегет, посмотрел на него и предложил вместе пообедать.

«Роллс-ройс» остановился перед старинным трехэтажным домом в очень дорогом квартале. Сент-Джон постучал молотком, прикрепленным к двери, — она сразу же открылась. Перед ними стоял, очевидно, дворецкий: крепкого сложения молодой человек в смокинге. Он почтительно предложил пройти в огромный салон. Сент-Джон вышел, через несколько минут вернулся, подсел к Брессу.

— Я позвонил на работу, там какой-то кризис. Придется мне посидеть на телефоне. Вы с моим приятелем начинайте обедать, я к вам потом присоединюсь.

Молодой человек проводил Бресса в столовую. Из-за стола поднялся высокий мужчина:

— Позвольте представиться: Эзикиел Макферсон. Мистер Бресс, разговор наш будет весьма прямым. Где я работаю, вам прекрасно известно. Сегодня утром вы просмотрели кассету, которую привезли из Центральной Америки.

Эту кассету нельзя показывать сегодня, не та сейчас обстановка для подобного скандала, ЦРУ клюют со всех сторон, люди требуют принять против нашей организации строгие меры. Это будет серьезнейшим поражением в борьбе с коммунизмом. И руководство ЦРУ, в данном случае в моем лице, подобного не допустит.

Поговорим теперь о вас, мистер Бресс. В наше время фигура журналиста, ведущего расследование каких-либо событий, чтобы собрать нужный разоблачительный материал, весьма популярна. Но в этот раз вы зашли слишком далеко. Свобода печати небезгранична.

Я предлагаю вам сотрудничество. Ну, что вы так подняли брови? Удивлены? Не собираюсь шантажировать вас и предлагать деньги. Вы не боитесь меня, деньги вам не нужны. Ваш заработок за прошлый год составил более двухсот тысяч долларов, вы платили налог лишь со ста двадцати, утаив от управления налоговой инспекции еще сто. Это серьезное уголовное преступление. Не собираюсь заниматься шантажом; как и обещал, просто хочу показать вам, что наш интерес к мистеру Клинту Брессу глубок и серьезен. Продолжайте заниматься своим делом, никто не принимает вас за Джеймса Бонда. Определенные услуги вы нам оказать можете: поговорить с некоторыми людьми, таким журналистам сообщают факты, которые будут скрывать от любого другого человека. Мы можем рассекретить определенные материалы, появление которых в прессе, по радио, по телевидению вызовет шум и ни в коем случае не причинит нам вреда. Но факты мы предоставим вам, вы выполните свой журналистский долг. Говорю чистую правду, я держу свое слово. Это подтвердит Роберт Сент-Джон, ему, надеюсь, вы поверите?

— Как?!

— Отвечаю: вот так. Это... ну, скажем, врачебная тайна. Запомните: сейчас человек вашей профессии и популярности не может оставаться сторонним наблюдателем, надо выбирать сторону, на которой вы будете сражаться.

Вошел Роберт Сент-Джон, вопросительно посмотрел на Макферсона. Тот кивнул. Сент-Джон повернулся к Брессу:

— Да, Клинт, я сотрудничаю с ЦРУ и горжусь этим. Идет святая война...

— Роберт, — мягко сказал Макферсон, — нам с мистером Брессом надо поговорить еще немного. Извини, пожалуйста.

— Да, конечно, — Сент-Джон вышел.

— Закончим наш разговор. Не думайте о своих знакомых, которые «навели» вас на мысль заняться сбором материалов о торговле кокаином. Их власть кружит этим людям голову, они не думают о том, что ее спокойно могут оторвать. Не мне объяснять вам, что есть власть и власть. Наша власть мощнее. О Чиленто и его хозяине не думайте. И... мне не хотелось говорить об этом вообще... Убийцы вашей жены уничтожены.

Бресса как будто током ударило:

— Вы обманывали многих и раньше. Со мной шутить не надо, особенно когда вы завели речь о Марии.

«Вот он уже предлагает не шутить с ним, подсознательно согласившись работать, — подумал Макферсон, — значит, я добился своего».

— Мистер Бресс, зачем мне вас обманывать? Вы можете проверить то, что я сказал вам. Теперь я оставлю вас. Вы должны принять важное решение.

Целый час был у Клинта, чтобы решить самый важный вопрос в его жизни. С гигантом не справиться, нечего и стараться. Он был уверен, что наступил на больную мозоль Макферсону своей кассетой. Это льстило профессиональному самолюбию Бресса, как и то, что с ним разговаривал сам Эзикиел Макферсон, человек, державший в своих руках огромную власть; и он даже не угрожал ему, а говорил спокойно и уважительно. Правда, где-то в глубине души Бресс понимал, что весь монолог заместителя директора ЦРУ — скрытая угроза. Ведь вербовка на таком уровне не может закончиться неудачей.

Сейчас можно потерять все, что достигнуто, а многое можно и приобрести. С поддержкой такого человека, как Макферсон... можно достичь заоблачных высот. Даже со временем выдвинуть свою кандидатуру в конгресс... Да, ЦРУ же отомстило за Марию. Бресс даже не хотел этого проверять. Его все устраивало, как есть. Он не хотел никаких сюрпризов.

Бресс встал, поправил галстук, одернул пиджак, пригладил волосы и вошел в столовую, где Макферсон, сидя в кресле, читал газету.

— Я согласен сотрудничать с Центральным разведывательным управлением.

Передача на парижском телеэкране была в самом разгаре. Обсуждалась роль ЦРУ в современном мире. Несколько журналистов вели дискуссию с представителем Центрального разведывательного управления и друг с другом. Телезрителей удивляла пассивность журналиста-коммуниста, одного из самых резких и принципиальных критиков американской разведки, ее целей и методов. Но вот он попросил слова у ведущего и начал с вопроса в адрес представителя ЦРУ:

— Не занимается ли в настоящее время ваше управление операциями, подобными тем, что проводились во время войны в Юго-Восточной Азии? Напомню, что они были признаны незаконными.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, хотя бы торговлю наркотиками.

— Разумеется, нет.

— Это просто замечательно. Вы не будете возражать, если мы сейчас посмотрим нечто вроде короткого видеорепортажа? Это только выдержки из материала, который сегодня будет показан по итальянскому и испанскому телеканалам. Полный текст будет напечатан завтра в нашей партийной печати.

Все последующие события получили название «скандала Мэрчисона».

Некоторые заголовки в американской прессе, относящиеся к нему:

Эзикиел Макферсон ушел в отставку, потому что Сенатор понимал: нужен козел отпущения. Вместе с Макферсоном ушел и директор ЦРУ.

Сам Сенатор собирается выставить свою кандидатуру на пост вице-президента США. Он считает, что обстановка этому способствует. Свою избирательную кампанию Сенатор проводит под лозунгом «Остановить коммунизм».

За окном играла музыка. Торжествующе, звонко вели трубы марш «Под двуглавым орлом». Пел над осенними улицами Екатеринодара альт. Это был голос победы, славы, надменности.

И кабинет, вернее номер гостиницы «Кубань», был залит солнцем. По-южному ярким и еще теплым.

— А дома-то, наверное, дожди, грязь, мокрые лошади, пар из дверей чайных на улицу вылетает... — полковник Прилуков, начальник контрразведки Добровольческой армии, отошел от окна. — Так как же, Сергей Николаевич, домой тянет? Вы ведь тоже москвич?

Начальник оперативного отделения подполковник Незнанский — элегантный, с точным пробором, с усиками, подстриженными по-английски, молчал, постукивая по столешнице в такт маршу.

— Так как же, Сергей Николаевич? — повторил Прилуков.

— Конечно, домой хочется, — Незнанский встал, придерживая шашку, подошел к окну.

Прилуков оглядел его. Высокого, молодого, подтянутого, со значком Академии генерального штаба на левом кармане кителя, под отливающим эмалью офицерским «Георгием» и рубиново-золотым «Владимиром» с мечами под воротником кителя.

— Вы нашли человека, Сергей Николаевич?

— Да. Есть офицер. Достаточно отважный. Я бы даже сказал — дерзкий, но у него несколько смещены понятия о чести и нравственности.

— А где он служит?

— У капитана Симбирцева.

— Он согласен?

— Да, Андрей Георгиевич.

— Я вижу, Сергей Николаевич, вам не по душе эта операция?

— Если хотите, господин полковник, то да.

— Понимаю. Вы специалист по разведке, работали в тылу у австрийцев, но сейчас другая война. Учебники о ней будут изучать наши внуки в новой русской Академии генштаба. А пока... Где этот... бандит, который поведет его в Москву?.. Как его?..

— Лапшин? В тюрьме. Где же еще?

— Вам, Сергей Николаевич, придется поговорить с ним.

— Слушаюсь, — Незнанский поморщился. Но что делать, служба есть служба. — Я могу идти?

— Идите.

Незнанский четко повернулся и вышел, позванивая шпорами. Прилуков, прищурившись, глядел ему вслед. Ах уж эти чистоплюи, разведка, шпионство. Нет, дорогой подполковник. Академию вы окончили, а понять ничего не можете. Прилуков был опытным контрразведчиком. Почти всю войну проработал в комиссии генерала Батюшева. Чего он только не насмотрелся за три года! Он видел фрейлин двора, поставлявших сведения немцам, министров, берущих взятки у банкира Рубинштейна. Видел новую российскую мессию, безграмотного мужика, вершившего судьбы фронтов и людей. Именно тогда он понял истину иезуитов: «Цель оправдывает средства». А для борьбы с большевиками хороши все средства. Прилуков, как человек умный, со склонностью к анализу, не верил в надежность временных побед.

Уж больно климат тыла Доброармии напоминал ему времена Гришки Распутина.

Конечно, полковник прекрасно понимал, что активизация уголовного подполья — шаг, продиктованный отчаянием. Но это хоть на время позволит собраться с силами политическому подполью, которое, впрочем, как и царский двор, и штаб Доброармии, раздирали интриги и склоки.

Полковник подошел к окну. По улице, четко печатая шаг, шла рота юнкеров. Поблескивали над погонами острые жала штыков.

Гремела музыка. И вдруг, осторожно, в нем начало зарождаться ощущение чуда. Ведь бывает же цепь случайностей, которую предвидеть невозможно. А вдруг она и сложится, цепь эта. И победа. Господи, как хорошо было думать об этом, слушая музыку маршей.

Данилов открыл глаза и увидел огромное пятно на потолке. Оно было похоже на контур Африки, только значительно больше, чем на самой крупной карте.

— Ну, слава богу. Очнулся, — раздался веселый голос. Иван попробовал повернуться, но горячая боль мгновенно пронзила тело, и он застонал.

— Ты лежи, лежи, — сосед по палате, держась за стену, подошел к его кровати и сел: — Не узнаешь?

Лицо было знакомое. Но оно осталось там, в другой жизни, границей которой была боль, нестерпимая и жгучая.

— Отдыхай, браток.

Иван закрыл глаза, вспоминая. Обрывки прошлого возвращались фрагментарно и беспорядочно, как перепутанные детские кубики с азбукой.

И он мысленно пытался выстроить их в единую систему, собрать слово, ведомое ему одному. А кубики рассыпались, не складывались буквы. И словно далекий свет лампы появился в воспоминаниях Брянск и летний театр. Даже запах каких-то цветов появился. И лицо Олечки Богулевич. И снова он ее услышал: «Настоящий человек должен стать сельским учителем».

А кубики падали и падали и постепенно сложились в единственное нужное слово.

Член коллегии ВЧК Василий Николаевич Манцев вернулся с совещания.

Вопрос обсуждали важный — положение в столице республики.

Что и говорить, радостного было мало, несмотря на ликвидацию левоэсеровского мятежа и разгром анархистов. Политический враг полностью сменил фракционную борьбу на вооруженную. Одна за другой, как пузыри газа на болоте, возникали самые различные контрреволюционные организации.

С Кубани, Дона, Севера и Сибири шла в Москву резидентура многочисленных контрразведывательных организаций. В сентябре был ликвидирован заговор Локкарта.

И конечно, покушение на жизнь Ленина...

Революция, гражданская война, разруха и голод породили неведомые до сей поры формы спекуляции и бандитизма. В 1917 году, придя к власти, правительство Керенского объявило всеобщую амнистию. Тысячи уголовников, опасных, умелых, дерзких, осели в Москве. Группкой налетчиков была похищена большая часть картотеки бывшей сыскной полиции, поэтому люди, призванные охранять революционный порядок, начинали все с нуля. Ежедневно дежурные ВЧК и уголовно-розыскной милиции получали сообщения о грабежах, налетах, проведенных с пугающей дерзостью и жестокостью. Бандитизм и все присущее ему: малины, подпольные игорные дома, тайные кабаки — создавали питательную среду, в которой рождались новые преступления. Все это отвлекало силы от борьбы с контрреволюционным подпольем.

Об этом и говорили на совещании. Назрел вопрос о создании в столице республики своей чрезвычайной комиссии.

Манцев стоял у окна. По Малой Лубянке ветер тащил опавшую листву и обрывки декретов. Спешили прохожие. И Василий Николаевич поймал себя на мысли, что толпа на улицах стала одноликой, почти одноцветной, как солдатский строй.

В дверь постучались.

— Войдите.

Вошел работник секретариата, протянул Манцеву бумагу.

— Феликс Эдмундович просил передать вам.

Это была шифровка из Ростова. Бахтин сообщал, что вывезенный на юг архив сыскной полиции найден, изъят и переправлен в Москву. Шифровка была такой, какую и должен был послать Бахтин. Короткая и точная.

Александр Петрович Бахтин был лучшим криминалистом Европы, как писали о нем газеты до революции.

Много лет назад в Париже на квартиру социал-демократов пришел высокий элегантный господин, представился чиновником сыскной полиции и сказал, что охранка готовит провокационное политическое убийство.

Ему не хотели верить, но большевики все же послушались совета полицейского чиновника. Провокация охранки была сорвана.

Нет, Бахтин не был социал-демократом, он вообще был вне политики, он боролся с преступностью. Но все же, как честный человек, предотвратил кровавую провокацию.

Потом у него были неприятности. Слишком уж плотно помощник начальника сыскной полиции Петербурга надворный советник Бахтин взялся за окружение Распутина. Его быстро перевели в Москву.

После революции он был, естественно, арестован, как и все чины полиции. Но разбирал его дело Гринин, тот самый большевик, которого спас Бахтин.

Так началась работа Бахтина в уголовно-розыскной милиции, а потом ВЧК дала ему задание найти архивы.

И он нашел.

Манцев вспомнил свой последний разговор с Бахтиным. Его немного ироничную, даже желчную манеру излагать мысли. Откровенно говоря, он тогда не очень верил в успех операции.

Читая шифровку, Василий Николаевич радовался своей собственной ошибке и поражался умению Дзержинского разбираться в людях.

Зазвонил телефон.

— Манцев.

Голос Дзержинского в трубке был спокоен и доброжелателен:

— Вы прочитали шифровку?

— Да, Феликс Эдмундович.

— Когда Бахтин вернется, я думаю, что его необходимо использовать как спеца, консультанта в группе, занимающейся борьбой с бандитизмом.

— Он будет служить в ЧК?

— Я этого не говорил, Василий Николаевич, его надо прикомандировать от уголовно-розыскной милиции. Ведь он раскрывал очень сложные дела. Одно ограбление Ростовского банка чего стоит. И помните, Василий Николаевич, Бахтин умный, честный и смелый человек. Помогите ему стать нужным нашему делу, это самое главное для такого человека, как он.

Вчера Алексей Климов продал золотые часы отца.

Ювелир на Малой Дмитровке пощелкал крышками, внимательно, через лупу осмотрел механизм, потом так же внимательно поглядел на него. Он сразу оценил его сизую офицерскую шинель, фуражку с кружком от кокарды и предложил смехотворно маленькую сумму.

Алексей молча взял с прилавка часы.

— Э, молодой человек, — засмеялся ювелир, — так дела не делаются. Вам не подходит цена? Торгуйтесь.

— Не приучен, — зло ответил Климов.

Ювелир взял часы, вздохнул и назвал цену, в два раза превышающую первоначальную.

— Вы фронтовик? — спросил он, пересчитывая деньги.

— Точно так.

— У меня под Ригой погиб сын, прапорщик Бутузов. Не слыхали?

— Я воевал в Галиции.

— Счастливы ваши родители. Вы живы.

Климов взял деньги. Приложил руку к козырьку, отдавая дань убитому прапорщику Бутузову.

Домой, на Сивцев Вражек, Алексей шел по мокрому от дождя Тверскому бульвару. Сапоги скользили по размытой глине дорожек, деревья сбрасывали остатки листьев, и они тихо кружились в сыром воздухе, как немецкие аэропланы «таубе».

Климов поймал один лист, растер его на ладони, понюхал. Он пах осенью: сыростью и тленом.

Алексей на фронте возненавидел это время года. Сырые, пахнущие псиной шинели, вода, хлюпающая в сапогах, осклизлые окопы, грязь, как трясина, затягивающая ноги. Он воевал с первого дня. В 1914-м — ускоренный выпуск, неделя отпуска — и полк под Вильно. Сначала он командовал полуротой, потом стал ротным. Получал производства и награды. Берег солдат. За чужие спины не прятался.

Потом ранение. Госпиталь. Отпуск и назначение на службу в родное Александровское военное училище, на Знаменку.

Конец отпуска точно совпал с окончанием октябрьских боев в Москве. Ровно в десять Алексей в полной форме переступил порог училища, прошел мимо с недоумением глядящих на него матросов и открыл двери в кабинет начальника.

За столом сидел человек в черном штатском пальто, перетянутом солдатским ремнем. Рядом матрос, обмотанный пулеметными лентами и обвешанный бомбами.

Человек в штатском выслушал доклад Климова и спросил:

— Против народа воевал, штабс-капитан?

— Никак нет.

— Это хорошо, что к месту службы без опоздания прибыл. Только вот служить тебе, ваше благородие, негде. Садись пиши.

— Что? — удивился Алексей.

— Обязательство, что не поднимешь оружие против народа.

— А потом?

— Иди домой, ищи место в новой жизни.

Алексей написал обязательство, сдал наган и ушел искать место в новой жизни.

Нелегко ему, с кадетского корпуса привыкшему к строгому расписанию дня, найти это место. Армия по-своему формирует человеческие характеры, и, если тебя на половине пути внезапно выбрасывает из привычного ритма, это может окончиться нравственным крушением. Об этом Климов думал, идя по бульвару домой.

Сегодня утром пришел дворник Пахомыч и, переминаясь в прихожей с ноги на ногу, сообщил, что есть строжайший приказ сдать оружие, а у Алексея Федоровича на стене сабельки висят.

Нет, не просто сабельки висели в комнате Алексея. Одна шашка с анненским красным темляком и надписью на эфесе «За храбрость». Вторая — золотое георгиевское оружие.

Климов снял их, завернул в одеяло и, стараясь не глядеть на плачущую сестру, оделся и пошел в военкомат. Он шел по улице, неся неудобный сверток, и ему казалось, что прохожие смотрят на него одного. Климов не холодное оружие нес в одеяле, а свою солдатскую доблесть. И поэтому кипело его лицо горячечным румянцем и ходили по щекам желваки.

Он вошел в комнату военкома, накуренную до синей горечи, и сразу же понял, что военком из солдат, вернее из строевых унтер-офицеров. Уж больно ладно сидела на нем потрепанная шинель, и смушковая папаха со звездою с особым кадровым шиком была сдвинута на брови.

— Моя фамилия Климов, — сказал Алексей и положил на стол сверток.

Военком развернул, с интересом поглядел на шашки.

— Чин? — он ткнул цигарку в пепельницу с позеленевшей бронзовой наядой.

— Штабс-капитан.

Из соседней комнаты вошел человек в штатском, в пенсне. Он подошел к столу, уважительно взял в руку шашку с георгиевским темляком.

— Золотое оружие?

— Так точно, — глухо ответил Климов.

— Садитесь, — человек в штатском взял тонкую папочку, полистал.

— Значит, бывший штабс-капитан Климов, двадцать шесть лет от роду, окончили первый Московский кадетский корпус, Александровское военное училище. Всю войну на фронте. На стороне контрреволюции не воевали. Все правильно?

— Так точно.

— А теперь скажите, гражданин Климов, кстати, моя фамилия Зубов, я из Революционного комитета, почему вы, военный человек, сидите дома, когда мы создаем Рабоче-Крестьянскую Красную Армию? Не хотите драться против однокашников по корпусу и училищу? Ну что ж. Дорога к пониманию непростая. Но тем не менее вы нам нужны.

— Кому? — спросил Алексей.

— Нам. Если хотите, русскому народу. Смагин!

В комнату вошел человек в солдатской шинели.

— Ты искал спеца на стрелковые курсы. Вот он, — Зубов указал на Климова. — Будете учить рабочих стрелять. Согласны?

— Так точно, — ответил Алексей, не понимая, радоваться ему или печалиться.

— А раз так, пишите прошение. На службе вы с сегодняшнего дня, а курсы начнут работать с двадцатого декабря. Товарищ Смагин — комиссар курсов, он вам все объяснит.

Зубов встал и уже у дверей, повернувшись, сказал:

— А шашки свои заберите, их вам за храбрость дали.

— Не ждали-то вас живым увидеть. Не ждали, — причитал дворник. От его старого тулупа пахло прогорклым лампадным маслом и кислятиной. — Батюшка ваш, помирая, все сокрушался. Плакал. Проститься хотел.

Табличка на дверях позеленела. Да и бог с ней, с табличкой, и папенькиным бывшим чином.

Туго повернулся ключ, растворилась дверь. Ударил в нос затхлый, пыльный запах.

— Все как есть сберег, — тихо и преданно сказал дворник, — все как есть.

Копытин достал из кармана пачку денег, отделил половину, протянул дворнику.

— Спасибо, Захар, дровишек раздобудь.

Дворник, стуча валенками, вбитыми в калоши, спустился вниз, и Копытин с Лапшиным вошли в квартиру. Такой же она была, маленькой и неуютной. Те же литографии на стене, та же пыльная скатерть на столе.

— Бедновато жили, а еще офицер, — усмехнулся Лапшин.

— На жалованье жили, — ответил Копытин, — на жалованье.

— Но ничего, Виктор, ты теперь при фартовом деле, доходном. Заживешь.

— Время покажет.

Пришел дворник с дровами, растопил печку. Потом пришла дворничиха, убралась в квартире.

Лапшин исчез куда-то. А Копытин достал из чемодана бутылку спирта, нашел стакан и выпил.

Вот он и дома. Нет, не было у него на душе сентиментального восторга и грусти. Не любил он свой дом. И запах его не любил, пахло всегда в квартире клейстером и горелым сургучом, потому что отец его служил по почтовому ведомству.

Скудность с детства преследовала его. И из кадетского корпуса, а потом из Александровского училища неохотно шел сюда юнкер Копытин.

Мучительно и тяжко завидовал он многим своим однокашникам, жившим обеспеченно и легко. Унизительное доставание денег привело его к карточному столу, и нашелся человек, научивший его играть нечестно. За это общество офицеров выгнало его из полка, но спасла война.

Но слух о том, что он шулер, тянулся за ним, его обходили чинами и наградами. Даже на Юге, у Корнилова, он чуть не убил товарища по офицерской роте капитана Звонарева, отказавшегося подать ему руку. Бедность. Не было страшнее слова для Копытина. Он вспомнил, как разговаривал с ним подполковник Незнанский, эта разряженная сволочь, и губы его свела ненависть. После контузии у него начала дергаться щека. И это, видимо, тоже вызывало в подполковнике чувство брезгливости.

Он очень рад, что после выполнения задания получит чин капитана, перескочив через штабс-капитана. Он все выполнит. Он понимает, что активизация уголовников отвлечет силы ЧК от офицерских организаций. Он будет убивать всех, кто пошел на службу к большевикам. Пусть интеллигенты боятся. Деньги от налетов пойдут на священное дело борьбы.

Да. Да. Да.

Но выходя из кабинета Незнанского, он уже знал, куда пойдут деньги. Нет, господин подполковник, не на создание офицерских дружин. Три-четыре хороших налета, а он знает людей в Москве, у которых есть что взять, и — в Питер, потом в Финляндию, в Париж. Хватит, понищенствовал. Но сначала надо взять. Между ним и Парижем, между сегодняшним днем и жизнью, которую он себе нарисовал мысленно, лежала осенняя Москва. Стояли чекисты и милиционеры. Да мало ли кто мог ему помешать. И поэтому все существо Копытина наливалось тяжелой злобой.

С Собаном он увиделся через четыре дня в номере гостиницы «Лиссабон» в Замоскворечье.

А через день они на Трубной площади брали артельщика, брали дилетантски, по-глупому. Деньги-то взяли, но ушли, «оставляя на деревьях клочья шерсти».

Копытин прикрывал отход. Две гранаты пустил в дело. Потом, на какой-то даче в Серебряном бору, Собан сказал:

— Если бы не ты — нам конец.

Вот тогда Копытин сам рассчитал и подготовил налет на контору Волжско-Камского банка. Взяли много и ушли без потерь. Теперь его авторитет стал непреклонным. Особенно когда он шлепнул наводчика, из-за которого они на Поварской чуть не попали в ловушку.

Даже Собан понял, что у Копытина есть своя четкая система. Виктор реорганизовал банду, разбив ее на группы. Одни занимались разведкой объекта, другие наружным наблюдением, наиболее умелые вошли в группу захвата, наиболее стойкие стали прикрытием. Теперь банда больше походила на воинское формирование. Дисциплина была железная.

Да и направлялась она твердой рукой. И в Москве вскоре почувствовали эту руку.

На улицах, в ресторанах, в кафе Копытин слышал самые невероятные разговоры о банде, и ему почему-то было приятно.

Но у него имелся свой план, для выполнения которого необходим был надежный человек.

Его в Москве интересовали три объекта. Профессор Васильев, получивший в наследство в 1912 году драгоценности небывалой цены и красоты, инженер Басов, обладатель уникальной коллекции золотых монет, и валютная контора на Мясницкой. Но для этого ему нужен был верный человек. Одного Лапшина мало. Нужен еще один. И Копытин все чаще думал о своем товарище по училищу Алексее Климове.

Козлов приехал к госпиталю на машине. Когда он увидел стоящего у ворот Данилова, тощего, в шинели с чужого плеча, бледного до синевы, то почувствовал острое чувство жалости. И Козлов даже на секунду усомнился, сможет ли Данилов работать в группе МЧК по борьбе с бандитизмом. Слишком уж худ и беззащитен был этот пацан.

Но вместе с тем Козлов был рад, что Иван будет с ним, он привязался к этому молодому, тихому парню.

— Садись, садись, браток, — удобнее устраивал он Данилова в машине, — сейчас приедем, зачислим тебя как положено, и работать. А дел у нас невпроворот.

И пока машина ехала из Лефортова до Лубянки, Козлов вводил Данилова в курс предстоящих дел, рассказывал о бандах Собана, Калмыкова, Гришки Адвоката. Иван слушал с непонятным чувством тревожного восторга. Так было в первых классах реального, когда на уроках они читали Рокамболя и «Похождения великого русского сыщика Путилина».

Данилов уже видел себя в кожаной тужурке с маузером, врывающегося в притон, где веселились элегантные бандиты и аферисты. Он один, а их...

— Чего задумался? Испугался? — улыбнулся Козлов. — Ничего, сволочь эту ликвидируем — учиться пойдешь. Пойдешь?

— Пойду, — уверенно ответил Данилов.

Он еще не знал, что жизнь его определилась на много лет и профессия эта станет единственной и главной.

По коридору МЧК матросы волокли сейф. Громадный, тяжелый, покрытый изысканным чугунным литьем. Сейф упирался, с грохотом бился об углы.

— Еще... Еще... Ребята! — кричал старший команды, в бескозырке, съехавшей на затылок. — Еще...

— Да погоди ты, Силин. Он же, подлюка, тяжелый, как жизнь. Давай перекурим! — взмолился один из матросов.

— Некогда, братки... Комиссар ждет... Секретные бумаги на столе стынут.

Данилов и Козлов прижались к стене, пропуская это узорчатое чудо.

— Хозяйством обзаводимся, — Козлов хлопнул Данилова по плечу, — всякими там столами, стульями. Нужное, брат, дело.

Из дверей комнаты вышел высокий черноволосый человек в кожаной куртке. Он повернулся, и Данилов узнал Мартынова.

— Ты смотри, Данилов, — засмеялся он. — Здорово.

— Здравствуйте, — Иван протянул руку.

— Подлатали?

— Да вроде.

— Молодец, Козлов, что ты его привел. А то у нас знаешь как людей не хватает, а он парень грамотный. Пошли к Манцеву.

Как ножом резанул январский ветер по Спиридоньевке... Понес снежную крупу... Обжег прохожих... Ударил по грязным окнам домов... и раскололся об афишную тумбу на углу Малой Никитской...

Прямо на останки театральных афиш, на размытые строчки приказов, на рваные воззвания различных фракций наклеен номер «Известий».

Человек в дорогом пальто с барским меховым воротником читает вслух:

— «...Вся борьба с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности в Москве будет вестись Московской ЧК.

Согласно постановлению президиума и пленума Московского Совета коллегия МЧК утверждена в следующем составе: председатель — Дзержинский, заместитель — член президиума Московского Совета Бреслав, члены коллегии...» — читавший замолчал, посмотрел на стоящих рядом людей.

— Это как же, господа, новая охранка?

— Господа на Юге, — сплюнул цигарку человек в зимней кепке с наушниками и просмоленной куртке, — только не охранка, а охрана Москвы от всякой сволочи.

Стоявший рядом мужчина, в офицерской сизой шинели без погон, в фуражке со следом от кокарды, усмехнулся. Посмотрим, мол. Поднял воротник и пошел по Спиридоньевке навстречу ветру. Спина прямая, идет легко, левая рука у бедра, по привычке невидимую шашку поддерживает.

Хоть и день, а Спиридоньевка словно вымерла. Пусто. Да и какой нормальный человек без особой надобности на улицу полезет? Разбойное стало время, опасное. Да и холод собачий.

Офицер свернул со Спиридоньевки к Патриаршим прудам.

Раскачивает ветер жестяной знак с номером шесть. Скрипит он. Трется об осыпавшуюся штукатурку.

Арка двора узкая от сугробов. Тропинка чуть вытоптана. Ветер налетает, лепит шинель к ногам, под воротник забирается.

Через двор в сугробах — к дверям.

В прихожей и отдышаться можно. Здесь хоть ветра нет.

Опустил воротник. Фуражку поправил и легко взбежал па второй этаж. Знакомая дверь. Табличка медная. На ней вязью «А. А. Копытин. Коллежский асессор».

Дернул рукоятку звонка.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Лапшин:

— Вы Алексей Федорович?

— Точно так.

— Прошу, прошу. Заждался вас Виктор Алексеевич.

Шагнул Климов в прихожую. И даже знакомый запах почувствовал. Навечно, видимо, въелся в эти стены горелый сургуч.

А навстречу, улыбаясь, раскрыв широко руки, шел Виктор Копытин. Лучший его, Климова, друг по военному училищу.

Они обнялись и долго стояли, прижавшись друг к другу. Время прошло. Да какое. Война, окопы, атаки, отступления. Потом революция. Их молодость совпала с девальвацией человеческой жизни. Поэтому особенно здорово было ощущать руки верного друга на своих плечах.

— Ну пошли, пошли, — сквозь слезы выдавил Копытин и дернул щекой.

В маленькой гостиной ничего не изменилось с тех далеких дней, когда Алексей Климов еще юнкером приходил сюда.

Только вот друг его, Виктор Копытин, не был похож на молоденького юнкера Александровского училища. Лицо его затвердело, складки у рта обозначились, седина появилась, и глаза стали другими — прозрачными, с сумасшедшинкой, как у кокаиниста.

Стол по нынешним временам обильный. Консервы, сало, колбаса.

— Вот только водки нет, — дернул щекой Копытин, — так что, Алеша, пить «шартрез» будем. Помнишь, как мы его на пасху у Олечки Васильевой пили?

— Когда это было-то, Витя, в другой жизни. А помнить помню все, будто вчера.

— У меня, господа, — вмешался в разговор Лапшин, — на напитки тоже память крепкая. Где чего хорошего выпил, помню.

Он, ловко орудуя ножом, потрошил коробки с сардинами.

Копытин посмотрел на него, быстро, словно случайно, и Лапшин замолчал...

— Ты бы пошел, Трифон, отдохнул в другой комнате, музыку послушал, — сказал Копытин.

Лапшин встал, налил в стакан до краев тягучего «шартреза», прихватил сала и вышел.

— Это твой вестовой? — посмотрел ему вслед Климов.

— Вроде того. Да что о нем-то говорить...

За стеной запела Ильза Кремер. Лапшин завел граммофон.

— Ты зачем приехал в Москву? — спросил Климов. — Я очень удивился, получив твое письмо.

— Соскучился, Алеша, соскучился.

— А если серьезно?

— Теперь ты мне ответь, что делаешь ты, поручик Климов, в Москве?

— Во-первых, штабс-капитан. Во-вторых, через два дня начинаю работать инструктором стрелковых курсов.

— Браво! — Копытин поднял рюмку. — Браво. Герой германской войны. Золотое оружие за прорыв в Галиции — и учить большевиков стрелять.

— Я дал слово. В декабре семнадцатого. Когда Александровское училище сложило оружие.

— Кому?!

— Я дал честное слово, что я никогда не буду выступать против народа.

— Ты дал честное слово! — Копытин вскочил, лицо его свело тиком. — Честное слово, когда твои друзья шли в «ледяной поход»[7]...

— Вот об этом, Виктор, не надо. Я знаю из ваших первопоходников не только тебя...

— Хорошо! Забудем. Черт с ним, с золотым оружием, с погонами.

Копытин достал из кармана золотой портсигар. Вспыхнула в электрическом свете бриллиантовая монограмма.

— Ты стал богат, Виктор, — прищурился Климов, — золотые часы, портсигар, перстень...

— А на тебе все тот же китель, — резко отпарировал Копытин, — все твое имущество шинель да сапоги. А я хочу тебя сделать богатым.

Копытин шел по занесенному снегом Рождественскому бульвару.

День выдался морозный и солнечный. Снег яростно скрипел под ногами. Копытин шел по узкой вытоптанной тропинке, помахивая щегольской тросточкой.

— Поручик Копытин?

Копытин повернулся.

Перед ним стоял человек в черном пальто с бархатным воротничком, серая барашковая шапка чуть сдвинута на бровь, усы закручены.

Все-таки как ни переодевайся, а офицера за версту видно.

— Поручик Копытин? — повторил неизвестный.

— С кем имею честь?

Незнакомец снял перчатку. На ладони лежала половина медали «В память войны 1812 года».

Копытин расстегнул шубу, из жилетного кармана вынул вторую половину, протянул связному.

Тот совместил половинки:

— Все точно. Господин поручик...

— С кем имею честь?

— Ротмистр Алмазов-Рюмин.

— Слушаю вас, господин ротмистр.

— Господин поручик, командование недовольно вашей работой.

— То есть? — Копытин усмехнулся, дернул щекой.

— Где активные действия, где организованное уголовное подполье? Кроме того, нам известно, что вы совершили несколько крупных экспроприации, но где средства?

Копытин молчал.

— Помните, что у нас в организации состоят чины полиции. Люди, прекрасно знакомые с уголовным миром. Мы знаем все, что вы, ну... как бы сказать...

— Граблю? — зло выдавил Копытин.

— Изымаете, до последней копейки. Вы, поручик, просто недооцениваете нашу службу. Через неделю ждем денег. Адрес вам известен.

Алмазов-Рюмин резко повернулся и зашагал в сторону Петровки.

Копытина вели по длинному коридору мимо белых двухстворчатых дверей, мимо бронзовых, потемневших ручек, мимо бачка с водой на табуретке, так не вяжущегося с этими дверями и ручками.

Копытин смотрел на все жадно, впитывая в себя эти в общем-то обыденные вещи. И они казались ему необыкновенно прекрасными, потому что видел он все это в последний раз.

Он сидел в кабинете Манцева и смотрел на половинку медали, лежащую на столе. Ему очень хотелось казаться равнодушно-ироничным и спокойным. Но он не мог.

Странное чувство прощания жило в его душе, и оно было сильнее разума и воли.

— Гражданин комиссар, — хрипло сказал он, — я хочу жить.

Манцев долго смотрел на него. Через его кабинет проходили разные люди: холодные, убежденные в своей правоте, заговорщики, истеричные бандиты, говорливые эсеры, путающие допрос с политической дискуссией. Но такого он видел впервые. Человека не было, остался один облик.

— Я не властен решать жизнь и смерть, — сказал Манцев, — для этого есть трибунал. На ваших руках слишком много крови. Но тем не менее полное признание дает вам шанс на снисхождение.

— В чем я должен признаться?

— Банда Собана нас уже не интересует, — Манцев взял в руки половинку медали. — Вот что мне интересно.

Копытин молчал. Нет, внутри его не было жалости к тем, из подполья, он думал о слове «шанс». Мысленно прикидывал, как подороже продать то, что он знает.

— Я знаю пароль, явку, людей. Я могу помочь. Дайте мне карандаш и бумагу, я напишу.

Манцев молча протянул ему стопку бумаги и ручку.

— Свободен, шеф? — через опущенное стекло передней дверцы просунулась помятая физиономия. На Олега дохнуло крутым перегаром.

Пьяных Олег не любил. Не любил вообще, а возить особенно. То пристают с душевными излияниями и, самое противное, со слюнявыми «дружескими» поцелуями, то забывают, куда им надо ехать, или норовят уйти, не расплатившись. За некоторыми и вовсе приходилось салон убирать.

— ...Свободен, спрашиваю? — переспросили нетерпеливо.

Пьяных Олег не любил. Но сегодня пятница — для таксиста богом проклятый день. Пассажир вроде идет, но — сплошные «шляпы». И естественно, маршруты небольшие, сверх если и дают, то так, курам на смех. А Олег в таксисты, собственно, из-за денег пошел. Семья, дети. Со стариками жить надоело. Квартиру надо. Из института отчислился, временно понятно. Только вот уже три года прошло, а восстановиться так и не собрался.

— Куда ехать? — без энтузиазма ответил Олег вопросом на вопрос и добавил, чтоб были пути к отступлению: — А то конец смены скоро.

Дверь раскрылась, и на заднее сиденье тяжело шлепнулся лохматый парень.

— Не боись, — хохотнул он. — Заработаешь. Для начала давай на Ольховую.

— А потом? — хмуро поинтересовался Олег. — Тоже мне, сверхдальний маршрут.

— Потом заберем приятеля в центре — и в Домодедово... Да не кисни, шеф, а то от твоей физиономии скулы сводит, — пассажир поудобнее приладил на коленях «дипломат». — Мы тебе счетчик в оба конца накроем. Навар будет!

Олег вздохнул. Навар его что-то не радовал. Но не высаживать же, раз сел?

...Назад они неслись с сиреной на муровском «рафике». Сзади, отделенный от пассажиров проволочной сеткой, нетерпеливо повизгивал служебно-розыскной пес...

— Вот тут стоял этот, «боксер»... — Олег показал на хорошо сохранившиеся у обочины следы, — а вот тут второй, с обрезом. Он хотел стрелять, но напарник стал обрез отнимать.

— Отнял? — к Олегу подошел высокий мужчина с тяжелыми плечами, но удивительно, по-детски простодушным взглядом карих глаз. Старший оперативной группы капитан милиции Бойцов. Человек он был добрый, иногда немного медлительный и всегда невозмутимо спокойный. Во всем, кроме работы. Даже старики МУРа не могли вспомнить более въедливого, с бульдожьей хваткой сыщика. Каким-то верхним чутьем из многих версий он выискивал единственно верную и, уж взявшись за след, распутывал самые хитрые дела. Сам он говорил, что каждое преступление он, как художник, раскладывает по цветам и потом только определяет нужную гамму. Друзья слегка посмеивались над этим, подозревая, что Бойцов их просто разыгрывает. Но тем не менее на его счету было несколько блестяще раскрытых сложных преступлений.

— Так что, отнял? — переспросил Бойцов.

— Не видел, — признался Олег.

— Но ведь где кто стоял, видели хорошо?

— Не очень. Только в памяти у меня словно сфотографированы эти картинки.

— Тогда вы должны были обрез хорошо запомнить! — крупные сильные пальцы Бойцова неторопливо разминают кажущуюся в них совсем маленькой «беломорину».

— Понимаете, товарищ... — Олег замялся, не зная, как назвать этого огромного милиционера в темной спортивной куртке.

— Зовите меня Александр Алексеевич.

— ...Александр Алексеевич, я как-то не обратил внимания. Понял только, что обрез, а какой он там...

— Ну хотя бы сколько стволов?

— Стволов... — протянул Олег. — Кажется, два. А может, и один...

— Спасибо, — поблагодарил Бойцов.

Жаль, что шофер не заметил такой важной детали. Зато другое помнит. Вот от второго потерпевшего ничего путного пока добиться не удалось. Твердит, что родился в Харькове, работает в Норильске, был в командировке. В магазине, каком — точно не помнит, в центре, познакомился с парнем по имени Женя, тоже из Харькова. Пока стояли в очереди, вроде сдружились. Потом это дело в кафе отметили. Выяснилось, что его друг тоже сегодня улетает, предложил поехать в аэропорт вместе. И вот...

Время от времени потерпевший вдруг замолкал и задавал сам себе попеременно два вопроса: «Что же будет на работе?» и «Что я скажу жене?»

Розыскная собака уверенно взяла след от обочины, бодро пробежала метров сто сначала к шоссе, потом в сторону города и остановилась. Села и виновато завиляла хвостом. След исчез. Здесь они поймали попутку, это ясно. Не ясно, какую. И вообще не ясно, за что хвататься. Пока ничего конкретного, кроме того, что в городе объявились два опасных преступника с оружием в руках, нетрезвые и готовые в любой момент пустить обрез в дело...

Бойцов понимал, что Женя из Харькова с таким же успехом может оказаться Витей из Ростова-на-Дону или Петей из Владивостока.

И все же времени на долгие раздумья не было. Свежий след есть, и терять его Бойцов не мог, как та добросовестная собачка. У него не нос главный инструмент в поиске, а голова. И хотелось надеяться, что соображает она лучше, чем у тех двоих.

Оставив часть группы с экспертом на месте преступления, Шура решил вернуться в город. Срочно надо было проверить еще одно, хотя пока и неясное, но, возможно, перспективное направление в поиске преступников. С собой он захватил и таксиста.

— На Ольховую, — сказал Бойцов водителю, когда они въехали в город.

Со стороны, наверное, кажется, что самые сложные дела, это те, что раскрываются долгими неделями, а то и месяцами. Когда же преступника находят почти сразу, непосвященный считает, что это было просто. На самом деле раскрытие преступления по горячим следам, если можно так сказать — блицрасследование, не только не легче, а порой и сложнее долгих поисков. Здесь приходится делать все то же самое, но только со скоростью курьерского поезда. Быстрое раскрытие сложного преступления — это мастерство, столь же высокий уровень профессионализма, как у поэтов умение подбирать зримые, выпуклые образы, у слесарей-ремонтников — по звуку мотора определять, где неисправность, у портных — без единой примерки шить костюм точно по фигуре. Поэтому и говорят — «мастер сыска»! Стихи можно переписать, мотор — перебрать, костюм — перешить. «Переискать» преступника нельзя. Твое неумение, непрофессионализм может обернуться непоправимой бедой для других.

...Участковый был молодым, щеголеватым и сообразительным. К делу он относился со вниманием. По его словам, в интересовавшем сотрудников МУРа доме проживал только один человек, к которому могли приезжать подобные гости. Некто Попов, которого местные старушки называли не иначе как Сенька-пьяница. Временами, после визита участкового, он устраивался в соседние магазины грузчиком, но трудового энтузиазма ему хватало только на месяц-другой. А потом — до следующего визита. Жена в настоящее время отбывает срок. Попов жил один, хранил верность своей супруге.

...Дверь долго не открывали. Наконец зашлепали неуверенные шаги, что-то опрокинулось. Дверь приоткрылась, и через цепочку на Бойцова глянули водянистые вспухшие глаза.

— Кого надо? — настороженно спросили хриплым голосом.

— Открывайте, Попов, гости к вам, — Бойцов достал муровское удостоверение. Попов оробел. Раньше к нему приходили не выше участкового. Он открыл дверь и, не дожидаясь, пока гости войдут, прошлепал в комнату. Она была похожа на грязную стеклянную банку под замызганной крышкой, а хозяин — на полузадохшуюся столовую муху в ней.

Попов был очень пьян. Но значительная фигура Бойцова, рокот его баса и необычное удостоверение привели его в относительно сознательное состояние лучше ледяного душа.

Косясь попеременно то на мощные руки Бойцова, то на молодцеватого участкового и почесывая грудь серыми, давно не мытыми руками с синими разводами тусклой татуировки, Попов торопливо начал отвечать на вопросы:

— Не знаю я ничего. Вот, ей-богу, ничего. Пил с вечера. Вглухую... От Машки письмо получил. Скучает... — И слезливо затянул: — И я по ней заскучал. Вот...

— Кто к вам приезжал сегодня, Попов? — спросил Бойцов. — Только толком отвечайте. — Воздух в комнате до того был спертым, что казалось, и голос звучит по-другому.

— Это когда? — тупо переспросил Попов и снова поскреб впалую грудь.

— Сегодня. Примерно часа четыре назад.

— А-а... Ну так бы и сказали... Зяма был. Земляк мой. Как же, как же...

Еще один земляк. Не дело, а землячество какое-то.

— Зяма — это кто? — спросил у смышленого участкового Бойцов. Участковый знал все.

— Дружок его, — быстро ответил он, — Зимин Евгений Константинович. Проживает...

Нет, не зря в глазах молоденького участкового видны отсветы блестящей карьеры. Толковый малый.

— Та-ак, — протянул Бойцов, выслушав всю информацию. — Вы разрешите? — неожиданно спросил он у хозяина, достав папиросу. И тут Попов оробел вовсе. Так у него еще никто не спрашивал. Ему стало все ясно. К нему приехал генерал. Все сходится: фигура, голос, вежливость, потому как большая власть. А раз так, плохи его дела. Влип по пьянке. Только бы вот еще знать во что?!

— Я все расскажу, честное слово, тов... гражданин генерал, все! — зачастил хозяин.

От «гражданина генерала» Бойцов сам чуть не поперхнулся, но сдержался и серьезно сказал:

— По званию не обязательно, просто Александр Алексеевич, — Бойцов ждал, может, вот сейчас испуганный алкоголик сообщит что-то путное.

— Гражданин генерал, Александр Алексеевич, вот оно как получилось. Да, Зяма приходил. Ага, намедни мы о чем-то договаривались. Не помню о чем. Помню я вот что-то плохо. Машка, помню, вчера письмо прислала...

Больше ничего, кроме данных о его жене, от Попова добиться было невозможно.

Шура последний раз посмотрел на хозяина квартиры, впавшего в алкогольный маразм, и подивился на преступников. Вот этого пьяницу они, по-видимому, хотели взять в сообщники? Хотя кто из нормальных, приличных людей пошел бы с ними? Спускаясь по лестнице, Бойцов спросил:

— Почему его в ЛТП не отправите?

— Все оформлено, товарищ капитан. Как раз завтра должна путевочка быть, — отрапортовал участковый...

Вскоре по рации сообщили из картотеки данные на гражданина Зимина: ранее судим, несколько месяцев назад вернулся из мест лишения свободы. Его ближайшим другом, а точнее «наставником», был некий Александров Виктор Иванович.

— Вот вам и Женя, — усмехнулся Бойцов, кладя трубку радиотелефона, — фантазия убогая, ничего лучше придумать не мог, как назваться именем дружка.

Судя по тому, что удалось узнать, бандиты достаточно глупы. Но это не только не успокаивало, а, наоборот, требовало быстрого действия. Глупость, сплавленная с жестокостью, помноженные на страх и алкоголь, порой опаснее холодного расчета.

Шура связался с дежурным по городу. Тот сообщил, что пока все спокойно.

— Поехали к Зимину, — распорядился Бойцов. — Может, застанем?

...В подъезде стоял крепкий запах, похожий на аромат зверинца с хищниками. Лестница грязная, заплеванная. «И куда дэз смотрит? — удивился Шура. — Дом-то совсем нестарый».

На широкой площадке молодой практикант из высшей школы милиции попытался обогнать Бойцова. Тот попридержал его могучей рукой:

— Не торопись!

— Так он, может, вооруженный!..

— Тем более! Запомни: закон МУРа — старший идет первым!

Квартира Зимина оказалась на последнем, пятом этаже. Дверь открыла древняя старушка. Самого Зимина дома не было.

— Шут его знает, иде его носит, — безразлично ответила она на вопрос, а потом назидательно добавила: — Вы — из милиции, вам и знать надо, куды он шастает...

В комнате Зимина в углу, около кровати, среди прочего мусора и пустых бутылок лежали два обрезка отпиленных стволов 12-го калибра и часть приклада. Их принесли Бойцову, который на кухне пытался найти общий язык с сердитой старушкой. Находка произвела на нее неожиданное действие. Она мелко закрестилась и что-то начала бормотать, то ли богу молиться, то ли внука непутевого проклинать. И здесь — минимум информации. А время шло. След «остывал». Преступники еще были на свободе. Бойцов начал злиться. Участковый, конечно, молодец, но вот проглядел незарегистрированное ружье. А изъяли бы вовремя...

— Дальше что делать? — спросил у него молоденький практикант.

«Откуда я знаю?» — подумал Бойцов. Но вслух сказал другое:

— Поехали снова в гости. Теперь к Александрову. Может, он больше других знает? А товарищи из отделения подождут Зимина...

На улице уже темнело. Но фонари еще не зажгли. Для водителя самое сложное время. Серая дорога сливается с серым небом, и между ними мелькают серые, едва различимые тени — пешеходы. Поэтому их «рафик» ехал не торопясь. Почти у самого дома Александрова уставший, полусонный таксист вдруг вздрогнул, подскочил и бросился к заднему окну.

— Он, он! Тот, с чемоданом, «боксер»! — закричал Олег.

Бойцов быстро глянул в окно. Как ни медленно шла машина, они уже успели здорово обогнать мужчину с пузатым чемоданом в руках.

— Давай за угол, — скомандовал Бойцов. — Останови...

...Александров у самого угла нос к носу столкнулся с каким-то увальнем. Он хотел его обойти (не до ссор), но добродушное лицо того расплылось в радостной улыбке:

— Витька, друг сердешный, неужто ты? Здорово!

Александров растерялся и машинально протянул руку, чтобы поздороваться. Может, действительно какой кореш? В темноте-то не разглядишь. Но тут же почувствовал, что его рука будто попала в медвежий капкан. Добродушный увалень вдруг стал очень быстрым. Рванув на себя, он развернул Александрова и, прихватив за второй рукав, поднял его. Ничего толком не успев сообразить, он оказался в муровском «рафике».

— Чемодан подберите, — приказал Бойцов, досматривая одежду задержанного. Посыпались вопросы.

— Куда, Александров, шли?

— Домой...

— Домой?

— Ну да...

— Где Зимин?

— Не знаю!

— Ну? — рявкнул Бойцов. К кому «ну» относилось — понять было невозможно. То ли к задержанному, то ли к оперативнику, запутавшемуся с чемоданом. Но Александров почему-то испуганно вздрогнул. — А обрез тоже не знаете где?

— У него... если не выбросил... Ой... — Александров повернулся и скорчился от боли, быстро стрельнув глазами в лицо Бойцова.

— В чем дело?

— Я на тебя жаловаться буду! Ребра, гад, поломал!

Александров попытался взять инициативу разговора в свои руки. Но на Бойцова такие примитивные приемы не действовали.

— Ребра-а-а? — протянул он. — Молодец!

«Молодец» не означало ровным счетом ничего. Но многоопытный Александров, соединив грозный тон с внушительной фигурой оперативника, сделал какие-то свои, только ему ведомые выводы.

— Где вы договорились встретиться? — спросил Бойцов.

— А зачем нам встречаться-то? — Александров левой рукой осторожно разминал пальцы на правой. Кисть покраснела и начала припухать. — Гляди, чего сделал, — жалобно сказал Александров. — Достанется и тебе еще свое, водила чертова, — кольнул взглядом таксиста.

— Что же вы так волнуетесь? — вдруг ласково и заботливо спросил Бойцов. — Для вас все самое страшное уже позади. А вот дружку вашему куда хуже. Будет ждать, волноваться, почему вы не пришли.

— Да не должен я с ним встречаться!

— Должны, должны... Надо же вам рассказать ему, как дальше быть, да что в крайнем случае говорить. И я даже могу сказать, где ваша встреча должна состояться. Хотите?

— Валяй, — притворно-безразлично сказал Александров, подбираясь как перед прыжком.

Это был самый сложный момент разговора. Если Бойцов скажет верно — победа за ним. Александров сломается. Чуть ошибся — он замкнется, и из него клещами ничего не вытащишь. Поймет, что у них одни догадки и ничего конкретного.

— Будет она недалеко, — спокойным голосом начал Бойцов. — Иначе — такси бы взял. Тяжелый чемодан долго не потаскаешь. С другой стороны, даже если недалеко — все равно глупо с ним таскаться. Значит, надо в камеру хранения сдать. Но без квитанции — зачем следить? Для этого автоматы есть. Самые ближние — на Курском вокзале. Так? Через полчаса сразу несколько южных поездов отходят. Ячейки освободятся. Ну а дальше все просто. Встречаться лучше всего на приметном и спокойном месте, где не привлечешь ничьего внимания. То есть у какой-нибудь афиши. Там много людей друг друга дожидаются.

Александров молчал. На лбу у него выступил пот. Одна капля сползла по носу на губу. Он машинально слизнул ее языком.

Бойцов говорил спокойно. Но рубашка у него была вся мокрая от напряжения. Черт его знает, откуда так складно все получается? Интуиция и вид бандита? Но этого мало. Догадки? Слишком велика вероятность ошибки. Очевидно, здесь вступали в силу законы профессионализма, когда человек, знающий и любящий свое дело, может совершить невероятное. Бойцов был убежден, что составные этого закона современной науке еще неизвестны. Но это им не мешает быть объективной реальностью.

— ...Так вот, — продолжал он, — самое ближнее место, которое отвечает вашим требованиям, кинотеатр «Звезда». Встреча назначена, — Шура посмотрел на часы, — минут через сорок, самое большое через час.

Александров молчал. Он проиграл и думал теперь об одном, как бы получить меньшее из того, что ему причитается.

— Вещи вы очень кстати захватили, — заметил Бойцов с улыбкой. — И сопротивления не оказывали при задержании. Суд учтет... Пропить еще ничего не успели? Нет! Вот и чудненько. Потерпевший только вот опознает... Где документы и деньги, вы, надеюсь, сами расскажете? Нет, нет, не к спеху... Нам сейчас еще Зимина взять надо. Вы-то помочь отказываетесь? Так что своими силами обходиться будем.

— Ладно, это... — Александров вытер тыльной стороной ладони лоб. — Ждать он меня будет не у афиши, а на скамейке, там, рядом со стекляшкой. В полвосьмого...

К черту, все к черту! Связался, дурак! Надо же было на разбой идти. И этот хорош! Сам завел, райскую жизнь расписал, горы денег, а как что-то делать — язык проглотил. Третьего не взяли. Алкаш! Нашли помощничка! А из-за этого таксист ушел, и клиент смылся. Стрельбу чуть не подняли у оживленного шоссе.

Вечер был теплым. Но Зимина пробирала дрожь. Вся кожа как-то особенно болезненно ощущала любое дуновение ветерка. Он понимал, что и таксист, если он не дурак, и тот клиент, которого сняли в магазине, уже давно в уголовку настучали. А контора (как он привык называть про себя Петровку, 38), ох, не любит, когда по городу с пушками разгуливают.

Он стоял у скамейки, где договаривались. Устал и хотелось сесть. Но сделать это было невозможно. Засунутый за пояс обрез даже при ходьбе неудобно упирался в ногу. Где уж там сесть! Господи, а слово-то какое нехорошее! Сесть! Тьфу на него, тьфу...

Черт, уже должен прийти. От голода (с утра он так ничего и не ел), от усталости, неизвестности и чувства, что за ними уже кто-то идет, чтобы забрать, сосало под ложечкой. Он был зол на Александрова и остальной белый свет.

Ну, наконец-то. Вдали показалась знакомая фигура. И этот слизняк когда-то его учил? Зимин от досады сплюнул. Все, теперь роли поменялись. Он будет командовать. Вон, вышагивает на прямых ногах, словно и коленок у него нет...

И вдруг Зимина будто холодной водой облили. Уж больно неестественно шел кореш. И улыбка как с другого человека взята и приклеена. Женька оглянулся. Сзади, о чем-то переговариваясь, подходили два крепких парня. Сбоку к бровке подъехал РАФ.

«Захомутали», — мелькнула догадка.

Спортом Зимин никогда не занимался. К спорту он испытывал необъяснимую неприязнь. Любимой шуткой его была им же придуманная в пивной фраза, что врачи запретили ему поднимать зараз больше 500 граммов. Шутка пользовалась шумной популярностью, а тем, кто пытался усомниться в авторстве Зимина, доходчиво объясняли его ошибку. Но здесь...

Воздух оказался удивительно упругим. И обрез страшно мешал. Но Зимин бежал от света, ища темноты и не находя ее. Везде горели фонари. Поначалу ему повезло. Те, кто за ним приехали, не ожидали, что он прыгнет в сторону и бросится во дворы через узкий проход. А тут еще сеанс кончился. В общем, фора была.

Поворот, поворот... На пути кто-то стоял. Женька толкнул и уже сзади услышал женский крик. Не до этого. Не надо дуре под ногами болтаться.

Впереди, как огромная гора, вырос высокий белый дом. Сил бежать дальше уже не было. Когда он влетел в первый же подъезд, сердце билось где-то в горле. Воздуха не хватало. Дернулся к лифту. Кнопка горела злорадным красным светом.

— Сволочи, сволочи, сволочи, — сипло приговаривал он, поднимаясь по ступенькам. Что делать дальше, когда окажется на самой верхней площадке, он пока не знал.

Вдруг на площадке этажом ниже щелкнул замок. Женька пригнулся. На площадке аккуратная старушка в цветастом шелковом халате и красивых сиреневых шлепанцах, держа в руке глубокую тарелку, покрытую полотенцем, звонила в соседнюю квартиру.

Вот оно, спасение! Женька одним прыжком оказался рядом с ней. И вместе со старушкой вошел в квартиру...

Наверху хлопнула дверь. И сразу наступила тишина. Бойцов чертыхнулся. Где теперь его искать? По всем квартирам ходить? Но 14 этажей — почти сотня квартир. А если он откроет стрельбу? Могут пострадать люди, дети. Нет, его надо брать наверняка и тихо.

Бойцов вышел из подъезда и направился к машине, которая только что развернулась около него, снял трубку рации и усталым дежурным голосом сообщил: «Внимание всем экипажам патрульных машин, находящихся в районе улицы...»

...В квартире оказалась еще одна пожилая женщина. Такая же чистенькая и аккуратненькая, как и первая. Зимин непослушными руками, тяжело дыша, рванул из-за пояса обрез:

— Тихо!

Хозяйка пошарила в кармане своего халата, достала очки и, не надевая их, сквозь толстые стекла посмотрела на непрошеного гостя. Ее подруга, наоборот, сняла очки, рассматривая тяжело дышащего парня.

— Мария Павловна, — спросила хозяйка, — это что же, грабитель?

— Тихо, бабки, — прерывающимся шепотом сказал Зимин. — В комнату! К окнам, дверям не подходить! Ну!

Аккуратные старушки испуганно переглянулись и отступили к дверям в комнату. Женька вошел за ними и без сил привалился к стене. Перед глазами была какая-то пелена.

— Воды дай! — едва выдавил из пересохшего горла. — Только смотри! — он выразительно покачал обрезом.

— Э-э-э! Молодой человек, а кто, простите, должен дать вам воды? — побледнев, спросила хозяйка, с испугом глядя на обрез.

— Вот эта, — Зимин ткнул стволом в сторону старушки с тарелкой. Та вздрогнула, торопливо передала свою тарелку и, шаркая ногами, засеменила на кухню, поминутно оглядываясь.

Зимин собрал силы, подошел к окну и незаметно выглянул. Окна выходили в противоположную от подъезда сторону. Двор был пуст.

«Может, оторвался?» — с надеждой подумал он.

В январе 193... года с первым сквозным поездом из Москвы в числе других делегатов мы прибыли в Берлин на конференцию русско-германских писателей.

Мы высадились, как обычно, на Фридрихсбанхоф, хотя после налета французских бомбовозов еще не закончились исправления вокзала, под грудами мусора все еще находили трупы, и в огромных крышах не было ни одного целого стекла.

За поздним временем мы решили не ходить на первое заседание и, оставив в гостинице наши путевки, поспешили в ближайшее кафе утолить голод. В окно кафе мы видели площадь, залитую электрическим светом, и неимоверное скопление людей. Берлин переживал недели «октября». Рупоры громкоговорителей увеличивали возбуждение, крича о (всем теперь известных) событиях, прокатившихся по Западной Европе от Калабрии до севера Шотландии.

Мы курили и болтали. Сосед по столику — седой немец — поглядывал на нас поверх газеты.

— Товарищи, насколько я понял, вы — русские писатели, — обратился он к нам. — Я доктор. Неделю тому назад во время моего дежурства в госпитале умер ваш соотечественник, военный корреспондент Мосолов. Капелька так называемого «парижского газа» попала ему через разорванную перчатку на кожу, беднягу уже ничем нельзя было спасти. В его вещах найден дневник, который я прочел с величайшим интересом и считаю долгом передать вам эту рукопись.

Вслед за доктором мы поднялись по внутренней лестнице из кафе в гостиницу средней руки, где на площадке еще стояли пулеметы и красный фронтовик спрашивал пропуска.

Доктор ввел нас в свою комнату, сбросил с дивана ворох противогазов и предложил сесть. Стены были завешены необычайными рисунками плакатов, созданных суровым гением тех недель, — мрачными, как ненависть, и упрощенными, как движение руки, зачеркивающей старый мир.

— Искусство великого голода, щедро брошенное на перекрестки, на волю ветра и дождя, — сказал доктор, указывая на рисунки. Он вытащил из-под кровати, из чемодана, три клеенчатые тетради, видимо, не раз побывавшие в походной сумке. Это были дневники Мосолова, корреспондента «Известий», погибшего тридцати семи лет от роду в Берлине во время последней попытки остатков армии генералиссимуса Воргана подавить коммунаров.

Эти дневники, записки и материалы мы решили не только опубликовать, но и дополнить их тем, чему были свидетелями сами и что слышали от современников...

...Все это до чрезвычайности просто, дешево и, если бы не было так кроваво гнусно, — походило бы на скверно разыгранную пьесу где-нибудь в пожарном сарае...

Шестнадцатого ноября экстренный поезд французского генерала Жанена задержался в пути на три часа... Жанен назначен Парижем главнокомандующим всеми военными силами белых в Сибири... Полковник Уорд — в сдержанном бешенстве. У него под командой один только Мидльсекский батальон. У Жанена кроме русских — пятьдесят тысяч чехословаков... Итак, Франция кроет Англию, и у нас в Омске спешно перестраивают ориентацию.

...Роту Омского полка, стоящую в почетном карауле, несколько раз уводили греться в зал третьего класса. Там по неделям сотни пассажиров ожидают маршрутного поезда... Все это валяется на полу, старики и дети ходят под себя, потому что на улице пятьдесят градусов мороза... Поминутно визжит дверь, морозный туман ползет сквозь вонь... Это наш тыл...

Солдатешки тоже зябнут в английских шинелях и злобно поглядывают на чешских легионеров... Эти одеты с шиком, — в белые валенки и короткие нагольные полушубки... На вокзале они появляются, чтобы достать спирта у казаков атамана Красильникова. Атаман встречает генерала Жанена. Казаки — у себя в теплушках, окутанных дымом и паром от пельменей, — варят их в чайниках, торгуют спиртом, режутся в карты. Женщинам прохода нет мимо их эшелона. Вот это жизнь!

...Перрон подметен, посыпан песком. Убожество вокзала скрашено хвойными гирляндами, трехцветными флагами и гербами Французской Республики... Есаул в голубом казакине, в белом башлыке с золотой кистью командует казакам построиться. Солнце висит в ледяной мгле, все скрипит... Красномордые, гладкие казаки — шатаются. Пьяны как дым. У пехотинцев Омского полка настолько жалкий вид в плохо пригнанной амуниции, выданной только ради торжественного случая, что их решено построить редкой цепью вдоль линии, с французскими флажками на штыках... Жанен их увидит из окна вагона...

Я дежурю при военном министерстве директории.

Колчак необыкновенно возбужден.

Вообще он подвержен резким сменам настроений. Так, перед тем как ехать на вокзал, он сидел у стола (в военном министерстве), мрачно подперев голову руками... Затем он попросил оставить его одного и через минуту-две вышел с блестящими глазами.

В автомобиле он расспрашивал меня, где я научился так хорошо говорить по-английски, люблю ли я англичан. Слушал мои ответы рассеянно и вдруг вернулся к нашей вчерашней беседе:

— Так вы жили в Сербии?

— Да, ваше превосходительство.

— Напомните мне об этом... через несколько дней.

Все это очень прозрачно... Затем он закрыл глаза и откинулся на сиденье. Нас так подкидывало на ухабах, что с него слетела вице-адмиральская фуражка.

— Тысячи бездельников валяются на вокзалах, — сказал он с досадой, — а улицы разметать некому... Это очень характерно, очень характерно... (Очевидно, характерно для правительства директории...)

Колчак — петербуржец, брезгливый, привыкший к хорошему уходу, к торжественным подъездам со швейцарами и прочее... И вдруг — омская дыра... У вокзала он бодро выскочил из машины, оправил романовский полушубок с морскими погонами, заскрипел обсоюзенными валенками. Из морозного пара вырос перед нами атаман Красильников — грузный, рыхлый, со всклокоченной рыжей бородой на мучнистом опойном лице. Крикнул резким бабьим голосом:

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство!.. (Не просто, а высокопревосходительство... Знаменательно!)

Адмирал что-то сказал ему тихо (я не расслышал), атаман хлопнул себя по серебряным ножнам шашки:

— Все будет в порядке! — но не выдержал тона, захохотал, как филин. Адмирал нахмурился. Атаман тотчас подавился смехом и, извинительно согнув спину, проследовал за военным министром в особые комнаты вокзала. Казаки лихо взяли на караул. Колчак метнул под козырек. Двери сами собой распахнулись. Проходя мимо членов директории (Авксентьев, Зензинов, товарищ Нил — весьма жестокий демократ, занимающий должность что-то вроде секретаря при директории), Колчак поклонился небрежно. Он прямо обратился к полковнику Уорду:

— Сэр Джон Уорд. Я не вижу ни одного из ваших солдат в карауле.

Полковник показал все свои желтые зубы, потом так, будто слова доставались ему с величайшим трудом, ответил по-русски:

— Я нахожу, что пятидесяти тысяч чехословаков вполне достаточно для торжественной встречи главнокомандующего.

Ко мне подошел командующий округом генерал Матковский:

— Решительно ничего не понимаю. Полковник Уорд до сих пор не дает ответа, почему караульным частям не выдали английских фуфаек. Поручик, найдите Франка и попросите его сегодня же добиться толку. Если бы я знал, как по-английски именуют матушку, с удовольствием кое-кого бы обложил.

Франка в буфете не оказалось. Я подошел к его жене. На ней были черно-бурые меха, дьявольски пахнущие французскими духами. Она держалась в манере сломанного цветка, что должно было произвести на Жанена несомненное впечатление. С ней была неразлучная Имен, тоже в мехах, с французским флажком в руке, — вздернутый носик, великолепные веселые глаза, — стиль кокотки, что, по-моему, здесь гораздо более к месту.

Дамы накинулись на меня с вопросами о сегодняшнем банкете. Весь Омск взбудоражен этим банкетом. Ни одной свободной портнихи. Дамы сами переворачивают довоенное тряпье, — Жанен должен увидеть, что революция революцией, но русские женщины, как всегда, на высоте.

Я еще раз заговорил с Магдалиной Франк о полковнике Уорде. Она все еще колеблется, — по-моему, от лени. Ее чем-то нужно пришпорить. Франка я нашел на перроне. Он тряс за грудки низкорослого, в сосульках, солдатика, — у него болталась голова, и, как от лошади, шел пар, в руках держал поднос с хлебом-солью.

— Опоздал, сукин сын!.. Шомполов захотел! Иди, иди к барыне, мерзавец! Да не урони!

Он толкнул солдатешку в дверь, сунул застывшие руки в карманы полушубка, накокаиненными глазами глядел на дымы, застилающие морозное солнце. Я спросил его об английских фуфайках. Он опять обозлился:

— Русскому командованию нечего впутываться в дела Уорда. Раз он фуфаек не дает, значит, имеет основание. Еще Жанен приедет, тоже будет распоряжаться. Вообще, — публичный дом!..

— Планы Уорда смелы и решительны, — сказал я Франку, — Жанен, конечно, будет им противиться. Мы должны поддерживать Уорда всеми силами. Ты согласен?

Для меня не было сомнений, что отсутствие в почетном карауле Мидльсекского батальона будет принято как враждебный ход со стороны Англии. Директория, разумеется, в таких тонкостях не разбиралась, понимает это один Колчак (он замещает главнокомандующего генерала Болдырева, так как тот внезапно уехал на фронт). Тем более знаменательно его замечание Уорду, сказанное в форме скорее дружеского упрека. А по существу, он должен был бы намылить голову англичанину.

...Полгода жизни вычеркнуто — сыпняк, потом возвратный... Госпиталь, сотни людей — в палатах, в коридорах, на полу, без подстилки, вперемежку с мертвыми. Хруст вшей под подошвами... Кто этого не видел в то время!.. У меня, как адмиральского адъютанта, — койка, те, кто валяется на полу, с бредовым нетерпением ждут, когда умру, чтобы занять ее. Кажется, одно время я был в отдельной палате (там за койку платят по десяти тысяч), но, видимо, сочли, что безнадежен, — перевели в общую. Отрывками вспоминаю весь этот ад бреда, бормотанья, мечущиеся воспаленные лица, хрипы умирающих. Иные в припадке безумия, вскочив, скрипя зубами, глядят на проносящиеся ужасы, бредят черт знает чем. Немногие выкарабкиваются из кровавой каши бредовых видений... Глубоко уверен, что эти-то видения и останавливают сердца. Когда выяснилось, что я умирать не собираюсь, опять перевели в отдельную палату, там меня свалил возвратный. Было уже начало мая — ветра, дожди, солнце сквозь тучи, запоздавшая зелень, грачи на липах в больничном саду и молодое (давно забытое) желание жить... И вот наконец схожу с крыльца на зеленый двор, пошатываюсь; в мураве — тропинка в жизнь, острый воздух, весенний солнцепек... Хорошо вернуться!

За воротами ждет извозчик. Сажусь, говорю адрес. Пересекаем немощеную площадь. Извозчик — в полуоборот ко мне — говорит негромко:

— Многое без вас тут случилось, Мстислав Юрьевич...

Едва не вскрикиваю: Ваня Лутошин! — похудел, возмужал, и глаз не детский...

— Карловича помните, Мстислав Юрьевич?

— Ну, как же! А что с ним?..

— Выдал организацию. После томской партийной конференции выдал товарищей Вавилова, Рабиновича, Александра и Лизу... (Задергал вожжами.) Чехи расстреляли.

— Как чехи расстреляли?..

— А вот так... (Шмыгнул носом, помолчал.) Вчера в комитете говорил о вас. Постановили, чтобы я работал с вами в контакте.

— Значит, я наконец в партии?

— Нет. Этого, сказали, нельзя, — подождем.

— Все еще не верят?

— Ну а как же... Сами посудите...

...Оказывается, в день поездки за Иртыш, предчувствуя, вероятно, что свалюсь, я просил Магдалину вести дневник. Сейчас ее записки передо мной. Помимо дамской чепухи и тщеславных мелочей, в них много любопытного. Во-первых, сама Магдалина оказалась далеко не такая уж рафинированная дамочка, надломленный цветок. (В семнадцатом году при Керенском командовала женской ротой, но, кажется, недолго.) Тотчас после Октябрьского переворота уехала в Сибирь — с намерением пробраться в Америку, из-за безденежья застряла во Владивостоке, где сошлась с Франком. Видимо, вначале намерения у нее были скромные — сколотить кое-какую валюту для заграничной поездки. Омские события ударили ей в голову (Магдалина женщина с фантазиями), и представилось — почему бы не разыграть историческую роль на такой мировой сцене, как двор адмирала. За шесть месяцев она сделала крупные политические успехи. У нее уже был влиятельный салон, она вмешивалась в междусоюзнические трения (держалась английской ориентации) и недавно начала издавать еженедельный журнал «Русская армия». Журналом очень интересовался Колчак, в редакции сидели генералы и полковники генеральского штаба, но составлялся он в салоне Магдалины Франк.

Дневник вела вначале для меня, затем, по-видимому, для истории. В нем отмечены прибытия иностранных войск, банкеты, благотворительные базары, речи адмирала, недоразумения между англичанами и французами. Эти ссоры причиняют адмиралу много хлопот, так как он не всегда ясно представляет себе задачи и противоречия союзников. Официально союзники дают средства и солдат из-за горячей любви к России и сердечного желания восстановить ее величие. Удивительно, что адмирал этому верит, еще немного — и поверит в любовь народа. Из Парижа, Лондона и Вашингтона получаются на имя Колчака сочувственные телеграммы, но все же окончательное признание верховного «правителя всея России» почему-то затягивается. Это создает некоторую нервность... Проскользнул даже подпольный слух, будто у Ллойд-Джорджа явилась идея помирить большевиков с белыми и будто бы большевики идут на перемирие, даже указывали место мирной конференции — на Принцевых островах, но в Омске слух замяли.

Магдалина записывает:

Дальше опять мелочь... Колчак едет на фронт, генерал Нокс посылает адмиралу личную охрану — пятьдесят английских стрелков. Французская миссия спохватывается и требует, чтобы охрана была из англичан и французов поровну. После целого дня переговоров англичане не соглашаются. Но оказывается, в Омске французских солдат нашлось всего девять душ, и те занимаются не военным ремеслом. Поезд правителя под парами. Перед салон-вагоном два взвода рослых, рыжих, великолепно одетых шотландцев. Французов еще нет. Адмирал нервничает в парадных комнатах вокзала, ломает спички: «Господа, я еду». Когда он поднимается на площадку вагона, свита раздается и пропускает красного, сердитого, маленького французского офицера (граф де Мерси). Он встает впереди английского караула, спиной к генералу Ноксу и, надутый, с торчащими усами, очень небрежно подносит руку к козырьку. Рассказывают, когда поезд тронулся, адмирал разорвал в клочки замшевую перчатку...

Магдалина записывает:

Видимо, кое-какие слухи о безобразиях атаманов Красильникова, Калмыкова, Анненкова, Семенова и других дошли до Парижа. Оттуда погрозили. В Омске всполошились. Правитель кричал в совете министров о моральной грязи, о попрании прав человека и гражданина. Из тюрьмы выпустили дюжину меньшевиков, членов городской думы. Красильников с казаками выехал за три станции от города. Интеллигенты (и в салоне Магдалины Франк) заговорили о весне. В газетах появились чуть-чуть подмигивающие стишки, создающие приятное впечатление свежего воздуха. Один петроградский литератор из бывших декадентов взялся за перо и начал печатать в журнале «Русская армия» очень живые сценки под общим названием «Беседа белогвардейца с красногвардейцем». (Одна из сценок, отпечатанная листовкой, приложена к дневнику.)