За пыльными окнами пригородного поезда мелькают платформы подмосковных станций. Кончается первая неделя войны, а вокруг тихо, и небо безоблачно, как в дни мира.

Остановка. Выхожу из вагона. На стене деревянного здания вокзала — плакат: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами». Углубляюсь в лес по тропинке, давно протоптанной дачниками. Вскоре меня остановил голос часового. Через несколько минут я оказался в палатке политотдела 256-й стрелковой дивизии. Вручаю свое предписание начальнику политотдела батальонному комиссару В. И. Попову. На Вениамине Ивановиче и командирах, окружающих его, зеленеют фуражки пограничников. Костяк формирующейся дивизии составляют командиры и политработники войск НКВД. В штатском костюме среди подтянутых людей с подчеркнуто военной выправкой чувствую себя неловко. Начальник политотдела помогает мне: усаживает, доброжелательно расспрашивает о моей работе в мирные дни. Попутно он рассказывает о своих подчиненных, как бы сразу включая меня в их семью. Оказался в этой семье и мой давнишний добрый знакомый Володя Стычков, помощник начподива по комсомольской работе. Мы обнялись.

С Володей я расстался в Промакадемии 22 июня 1941 года. И вот мы снова вместе.

Я возглавил парторганизацию 937-го полка. В части меня встретили тепло. Познакомили с командирами, политработниками. В ротах я побеседовал со многими сержантами и красноармейцами и вскоре понял: полк имеет номер, положенное число бойцов и командиров, и все же это пока еще не боевая единица, а лишь сотни вооруженных людей с разными характерами, с различными взглядами на вещи. В полк их надо было еще сплотить. Свою первостепенную задачу я видел в том, чтобы активизировать работу партийной организации. Ее боеспособность, беззаветная преданность делу Ленина, вера в победу. сплотят людей в настоящий боевой коллектив.

Командир полка майор Михаил Трофимович Хрюкин, офицер опытный и дальновидный, много мне говорил о подчиненных и посоветовал поближе узнать каждого из них. Принимая коммунистов на партийный учет, беседуя с ними по душам, я изучал их наклонности, опыт. Были среди них такие, что хлебнули лиха еще в гражданскую войну и годились мне в отцы. Встретились коммунисты и моего поколения, ударники первых пятилеток: строители, слесари, шахтеры, колхозники. Немало было и молодых парней, вступивших в партию на границе. Как ни осложнялись дела на фронте в те дни, уверенность в том, что мы выстоим и разгромим врага, никого из коммунистов не покидала.

Не все из нас тогда хорошо разбирались в сложившейся на фронте обстановке. Многого еще не знали. Но что касается германского фашизма, его классовой сущности и целей, то для нас, коммунистов, было совершенно ясно: фашизм — это открытая террористическая диктатура наиболее реакционных, наиболее шовинистических сил империализма. Партия неоднократно подчеркивала, что политика Гитлера направлена на закабаление трудящихся.

Когда мы, коммунисты, беседовали с бойцами, то напоминали обо всем этом. Разъясняли, что гитлеровская Германия стремится надеть на советских людей ярмо рабства, уничтожить завоевания Октября и социализма, что война идет не на жизнь, а на смерть. Нам важно было, чтобы каждый воин глубоко понимал справедливые цели нашей Отечественной войны, проникся чувством непримиримой ненависти к врагу.

Хорошо помню знойный день 3 июля 1941 года. С волнением слушали мы тогда выступление по радио И. В. Сталина. Перед народом и армией партия, Советское правительство выдвинули задачи — беспощадно бороться с врагом, отстаивать каждую пядь советской земли, драться до последней капли крови за наши города и села, помочь народам Европы освободиться от фашистского ига.

К рабочему классу, колхозному крестьянству и интеллигенции партия обратилась с призывом «Все для фронта! Все для победы!» Это был лозунг, в котором с предельной ясностью и четкостью определялась задача всех народов страны.

...Срок формирования полка был сжатым. Уже 12 июля он погрузился в эшелоны, а 15 июля прибыл на станции Дворец и Лычково в районе Валдая. Наша 256-я дивизия вошла в состав 29-й армии. Все мы остро чувствовали дыхание войны. Вражеская авиация бомбила железнодорожные станции и на бреющем полете расстреливала из пулеметов колонны детей, эвакуированных из Ленинграда. По дорогам нескончаемым потоком шли на восток женщины, дети, старики.

Вслед за нашим эшелоном подходили другие. Завершалось сосредоточение дивизии. Мы успели своевременно создать партийную организацию полка и укрепляли партийные организации в ротах, батареях и отдельных взводах.

17 июля полевая почта доставила нам газеты, в которых был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР о реорганизации в Вооруженных Силах органов политической пропаганды и введении института военных комиссаров.

«Навязанная нам война, — говорилось в указе, — в корне изменила обстановку работы в Красной Армии. Война расширила объем политической работы в нашей армии я потребовала, чтобы политработники не ограничивали свою работу пропагандой, а взяли на себя ответственность также и за военную работу на фронтах.

С другой стороны, война усложнила работу командира в полку и дивизии и требует, чтобы командиру полка и дивизии была оказана полная помощь со стороны политических работников не только в области политической работы, но и в области военной».

Обязанности военного комиссара определялись в «Положении о военных комиссарах Рабоче-Крестьянской Красной Армии».

Комиссар! В самом этом слове было что-то особенное, героическое, легендарное! Комиссар — свежий ветер времен принес это слово из огненных дней Октябрьской революции и битв гражданской войны. Как бы заново вспыхнул свет минувших лет, тех лет, когда молодая Советская республика выстояла под ударами интервентов и белогвардейских банд.

Бесспорно, указ верховного органа власти придал особое значение политработникам, приковал к ним внимание воинов. Разъясняя красноармейцам этот важнейший документ, коммунисты подчеркивали, что на военкомов, на всех политработников возложена задача — быть боевыми носителями духа Коммунистической партии, ее дисциплины, твердости, самоотверженности, мужества и непоколебимой воли к победе над врагами социалистической Родины, быть воинствующими большевиками ленинской закалки.

Комиссаром нашего полка назначили старшего политрука Сергея Изосимовича Чекмарева. Двенадцать лет он прослужил в пограничных войсках, возглавлял партийную комиссию пограничного отряда; хорошо знал военное дело и особенности партполитработы в армии. У меня с Чекмаревым установились деловые и товарищеские отношения. Позже мы стали друзьями. Многому я у него научился.

В полк прибыла группа выпускников Новопетергофского военно-политического пограничного училища имени К. Е. Ворошилова. Их назначили политруками рот. На политработу в подразделениях были выдвинуты и бывшие секретари, члены бюро парторганизаций, призванные в армию из запаса. Сочетание получилось хорошее. Молодой задор и военно-политическая подготовка у одних, большой опыт воспитательной работы с людьми у других.

Сводки Совинформбюро доносили нерадостные вести. На нашем направлении — в районах Холм, Дно, Сольцы, Луга — с новой силой разгорались ожесточенные бои с немецко-фашистскими войсками, рвавшимися к Ленинграду. Штабные офицеры полка по карте изучали район Старой Руссы, полагая, что где-то недалеко от этого города нам придется драться с гитлеровцами. Однако дивизии было суждено встретиться с врагом на другом участке фронта.

19 июля командир полка майор Хрюкин сообщил нам, что получен приказ подготовить батальоны и батареи к маршу. Предстояло совершить трехсоткилометровый бросок из-под Демянска в район станции Назимово, что северо-восточнее Великих Лук. Выступил полк 20 июля. Прошли Демянск. Вскоре оказались на территории Калининской области. Ее районы близки моему сердцу. Одни из них я знал в прошлом, как секретарь Великолукского окружкома партии, другие — как секретарь райкома. Много волнений и радостей было связано с ними. Воспоминания рождала каждая деревня, речушка, рощица... Казалось, вот-вот встретишь друга, соратника... Впрочем, заботы военные все резче выступали на первый план, оттесняя воспоминания.

Шли днем и ночью. Шли, изнывая от жары, задыхаясь от пыли. Шли, пошатываясь от усталости, многие засыпали на ходу. Люди в большинстве не были подготовлены к длительным переходам. Недавние запасники не умели как следует завернуть портянки и потому натирали кровавые мозоли. Еще горше было тем, кто вместо сапог получил ботинки с обмотками. Туго обматываешь ноги — икры болят, нельзя идти, ослабишь — обмотки сползают.

Тяжелее всех было командирам и политработникам. На коротких привалах красноармейцы отдыхали, а у нас продолжалась напряженная работа: проверить, во всех ли подразделениях накормлены бойцы, добыть машины, повозки для ослабевших, провести беседы, познакомить людей со сводками Совинформбюро... Всего не перечесть. Но что самое примечательное: хотя мы почти не отдыхали, никто из нас не поддавался усталости, словно был у каждого из нас какой-то особый запас энергии, прочности. Пожалуй, тогда я впервые по-настоящему ощутил, какая могучая сила чувство ответственности за людей на войне, сила, без которой невозможно командовать даже самым маленьким подразделением, нельзя быть настоящим политработником.

С каждым днем становилось все тяжелее. Многие бойцы, обессилев, валились прямо на дорогу. Стало ясно: необходим большой привал для отдыха и сна. Однако приказом на марш это не предусматривалось.

— Надо что-то делать, — обеспокоенно говорили мне командиры рот и батальонов. — Не выдержат люди.

Мы все понимали, что не случайно нас заставляют идти и идти. Видно, где-то мы очень нужны. Но люди должны прийти к месту назначения боеспособными, иначе вся наша спешка не принесет пользы. Командир и комиссар полка не решались просить у командира дивизии время для отдыха людей.

В то время я еще не очень разбирался в воинской субординации. Шел я в голове колонны, полкового начальства поблизости не было. Вскакиваю на коня и скачу вперед, где, я слышал, в сельской школе остановился штаб дивизии. Иду прямо к комдиву. Он лежал на скамье, укрывшись шинелью. Услышав мои препирательства с адъютантом, командир открыл красные от усталости глаза.

— В чем дело?

Рассказ мой был торопливым и сбивчивым. Командир прервал меня:

— Хватит! Твое дело людей вести, а не отдыха просить. Тоже мне секретарь!..

Вот и весь разговор. С тяжелыми думами возвращался я в полк.

На полпути меня обогнал мотоциклист — офицер связи. Я не обратил на него внимания, хоть он и помахал мне рукой. Ну а вскоре на лесной поляне я увидел часового, а дальше — людей, располагавшихся на отдых. Значит, мне все-таки удалось убедить комдива.

Марш продолжался еще несколько дней. Но больше не было жалоб на усталость, словно ночной отдых прибавил сил на много дней вперед. Помню, пожилой солдат Федор Артемьевич Смелков сказал мне:

— Умнейший у нас комдив, товарищ секретарь, до чего бойцов понимает. Как чувствует, что у людей больше сил нет, так, значит, отдых дает... А ежели не дает — терпи солдат, еще в тебе запаса хватает...

Забегая вперед, скажу, что во время войны мне много приходилось шагать по трудным дорогам, однако этот первый марш был наиболее тяжелым и напряженным.

Пришли вовремя. 27 июля 1941 года дивизия сосредоточилась в районе железнодорожной станции Назимово и вошла в состав 22-й армии Западного фронта. Его войска в это время вели ожесточенные бои с противником на линии Великие Луки, Ярцево, Ельня. 22-я армия находилась на правом фланге фронта. После отхода из-под Полоцка она занимала оборону на рубеже верхнее течение реки Ловать, Великие Луки, озеро Двинье, сковывая семь пехотных дивизий 9-й армии и весь 57-й моторизованный корпус противника.

После короткого отдыха закипела работа. Рыли окопы, проверяли оружие, подносили боеприпасы. Подвезли бутылки с горючей смесью. Это было самое простое средство для уничтожения танков противника. В каждой роте создавали группы истребителей из двух-трех бойцов, вооруженных бутылками и связками ручных гранат. В окопах бутылки держали в отдельных нишах.

Впервые мы встретились здесь с бойцами и командирами, выбравшимися из окружения. Шли они чаще всего группами. В оборванном обмундировании, обросшие, усталые, но с оружием в руках. Радость встречи со своими как-то сразу преображала изможденных людей. Появлялись улыбки, глаза сияли. Наши бойцы кормили их, делились махоркой. Подолгу беседовали. И вот что примечательно: не сломила советских людей беда, не поддались они отчаянию. Рассказывали не о муках своих, а о героизме бойцов, принявших на себя первый удар врага, о стойкости и мужестве пограничников. И думали об одном: быстрее найти свою часть.

На тридцать восьмой день войны, 29 июля 1941 года, 256-я стрелковая дивизия получила боевую задачу. Она должна была вместе с другими соединениями 22-й армии нанести удар по вражеской группировке противника в районе Плоскошь.

Наш 937-й полк совершил переход в район севернее Плоскоши и вступил в бой 8 августа. Первый бой! Наверное, нет ни одного участника войны, который не помнил бы его во всех подробностях.

Комиссар направил нас, работников партийно-политического аппарата полка, в батальоны для проведения митингов, посвященных началу боевых действий. Утром 8 августа после митинга я был в наступающей цепи 3-го батальона и вскоре залег вместе с бойцами под сильным артиллерийским огнем врага: прильнул к земле, втягивая голову в плечи при каждом разрыве снаряда.

После Константина Симонова трудно более точно и емко сказать о самочувствии бойца в такие моменты:

Время шло. Мы лежали, теряя людей ранеными и убитыми. И казалось, этому нет конца.

Вдруг я услышал громкий и уверенный голос:

— Коммунисты, вперед!

Какая сила была в этом призыве!

Я поднял глаза и увидел комиссара полка Сергея Изосимовича Чекмарева. Он стоял под огнем один в зеленой пограничной фуражке с автоматом в руках, с лицом будничным и суровым. Затем комиссар пошел вперед, не оглядываясь. Пошел, не сказав ни слова. Есть все-таки какая-то высшая справедливость судьбы в том, что военное счастье сопутствует мужеству.

Я не могу словами выразить чувство, которое подняло нас, как незримая волна. Знаю только — мы не могли не подняться. Мы устремились за комиссаром, обогнали его. Коммунисты, комсомольцы, все бойцы. В каждом из нас словно жила частица его бесстрашной души. И командир полка майор Михаил Трофимович Хрюкин был среди нас — в цепи наступающих 1-го батальона. К вечеру мы продвинулись вперед и захватили господствующие высоты.

Позже я много размышлял о различных формах и методах партийно-политической работы на фронте. И пришел к твердому убеждению, что ее главный смысл в силе личного примера. Нашим девизом стал лозунг «Коммунисты, вперед!». Пример коммуниста, комсомольца, командира и политработника убедительнее всего воздействует на других бойцов.

Те, кто ходил в атаку, знают, какое психологическое значение имеет чувство локтя, уверенность в том, что ты не один, что тебя всегда поддержат, не оставят в беде, позаботятся о сохранении твоей жизни, прикроют продвижение вперед огнем. И этими надежными людьми были коммунисты, комсомольцы, воодушевлявшие бойцов личным примером и пламенным словом. Они всегда стремились знать настроение людей, умели поддержать их в трудные минуты. Вот почему красноармейцам хотелось находиться в бою рядом с коммунистами.

Во всем этом проявлялась любовь и доверие бойцов к партии Ленина, сила и мудрость которой воплощались в комиссарах и политруках, в коммунистах.

Первая встреча лицом к лицу с врагом принесла нам успех. Трудно переоценить значение этого успеха. Тот, кто начинал войну с отступления, неудачи, с трудом преодолевал психологический шок, а тот, кто начинал с успеха, уже не испытывал страха перед врагом.

Дивизия продолжала наступать, а наш полк был выведен во второй эшелон. Открылась возможность немного осмотреться, подвести некоторые итоги первых боев. Партбюро полка решило провести открытые партийные собрания в ротах.

Мне хорошо запомнилось партийное собрание на фронте после первого боя. В лесу под кронами деревьев с оружием в руках расположились полукругом на траве бойцы и командиры 2-й роты 1-го батальона. На собрание пришли все воины роты, за исключением дежурной службы. И это понятно. Все бойцы — были в карманах гимнастерок партбилеты или не было — жили одной жизнью, одними интересами. На собрании шла речь о том, как прошел первый бой и какие из него надо сделать выводы. И для каждого это был разговор о том, как уничтожать врагов и уцелеть самому.

Были выступления, которые сразу приковывали внимание своей воинской практичностью. В этих выступлениях, хоть они не стенографировались и не печатались, а лишь коротко и негладко протоколировались на тетрадных листках, накапливался бесценный опыт войны.

Помнится выступление командира взвода, члена партбюро полка Железнова. Человек необыкновенного хладнокровия, ясной мысли, продуманных решений, он говорил о борьбе с «кукушками». Бои шли в лесистой местности. Противнику удалось забросить в тыл нашей роты нескольких автоматчиков. Замаскировавшись на ветвях деревьев, они открыли беспорядочный огонь. Расчет был на психологическую внезапность, на то, что у страха глаза велики... Однако же вызвать панику фашистам не удалось. «Кукушки» из охотников сами превратились в «дичь».

Отправлялись выслеживать «кукушек» вдвоем. Один боец перебегал между деревьями достаточно быстро, чтобы не слишком рисковать, вызывая огонь на себя, другой, притаившись, едва «кукушка» обнаруживала себя, снимал ее метким выстрелом. В этой «охоте» особо отличились командир взвода разведчиков младший лейтенант Жабинский и бойцы взвода Железнова.

Говорили на собрании и о том, как укрываться от минометного огня, о необходимости дружить с лопатой, окапываясь на каждом опасном рубеже. Не замалчивались на собраниях и наши промахи. Я уже рассказал, как мы долго лежали под огнем противника, вместо того чтобы стремительным броском ворваться в его траншею. Неоправданные потери несли подразделения, пренебрегавшие маскировкой. Были свои недостатки и у артиллеристов. Они еще не научились вести разведку и достаточно эффективно поражать цели. Стреляли главным образом по площадям.

Не ладилась у нас еще политическая работа в бою. В мирные дни она рассматривалась как сумма мероприятий, которыми занимаются в свободное от службы время: лекции, беседы, культпоходы и т. д. Политработа в бою — это личный пример доблести коммуниста и комсомольца, доброе слово, сказанное дрогнувшему под огнем товарищу, помощь новичку... Это — листовка-молния, оповещающая о подвиге, мудрый совет ветерана и многое другое, о чем речь пойдет впереди.

Война разгоралась. Наш опыт был невелик — полк лишь недавно сформировался, традиций своих еще не имел. Что поделаешь, слабых мест у нас было пока много. Однако чем тяжелей становились бои, тем прочнее в их огне закалялись характеры. Чем большей была опасность, тем тесней сплачивались люди вокруг Коммунистической партии, стремясь влиться в ее ряды.

У меня сохранилась тетрадь, в которую летом сорок первого я переписывал некоторые документы. Позволю себе привести выдержки из нее.

«В партбюро полка от сержанта Адонина Николая Александровича, 2-й стрелковой роты, 1-го взвода.

Заявление

Прошу принять меня в кандидаты партии. Хочу быть коммунистом и вести за собой взвод, который доверили мне. Буду громить германских захватчиков, не жалея ни сил, ни крови, ни самой жизни для полной победы над коварным врагом. Нет места на нашей земле гитлеровской своре. Я как член ВЛКСМ прошу партбюро не отказать в моей просьбе.

Н. Адонин».

«Советская Родина в опасности. Мать-Отчизну я еще больше люблю. Поэтому прошу принять меня в ряды ВКП(б), создавшей такую Родину», — писал старший врач полка Василий Сергеевич Иванов.

«Сражаться на фронте Отечественной войны хочу большевиком. Буду честно, добросовестно выполнять задачи, поставленные партией» — эти слова принадлежат красноармейцу взвода разведки Д. Ф. Дюжину.

«Хочу идти в бой коммунистом!» — такие слова встречались во всех заявлениях. Они, эти слова, вошли в историю как знамение времени.

Вместе с другими частями дивизии наш полк продолжал наступать и овладел населенными пунктами Середихино, Зыково, Волок.

Сейчас уже трудно представить себе, что значило наступать летом 1941 года. Превосходство в силах и на земле, и в воздухе было на стороне врага. Фашистские полчища рвались вперед на всех фронтах. Гитлеровцы верили в блицкриг — молниеносную победу. Конечно, незначительное продвижение одной нашей дивизии на узком участке фронта принципиально ничего не меняло в масштабе войны. Однако весь гигантский фронт слагался из множества широких и узких участков. И каждая точка на карте — картофельное поле или деревня, каждый убитый фашист, каждая взятая высота несли в себе частицы той, пока далекой победы, которая еще не была никому видна, но жила в надеждах, мужестве, убежденности наших воинов.

Преследуя противника, 1-й батальон нашего полка далеко вырвался вперед и был отрезан от наших частей. Целые сутки он отбивал ожесточенные атаки немецкого пехотного полка, поддержанного артиллерией и авиацией. Когда же подошли основные силы нашей дивизии, кольцо окружения удалось прорвать. Мы освободили деревню Погорелое. Название деревни, возникшее еще во времена крепостного права, словно заново оправдалось при «новом порядке» гитлеровцев. Часть изб была сожжена — торчали одни черные печи. Это была месть фашистского командования непокорившимся. За отказ от уборки урожая и сдачи зерна колхозников объявляли диверсантами и расстреливали, а хаты их сжигали. Многие наши бойцы впервые своими глазами увидели следы злодеяний фашистов. Увиденное своими глазами всегда действует сильнее, чем услышанное. Ненависть и жажда справедливой мести укреплялись в сознании красноармейцев.

Противник не смирился с утерей нескольких населенных пунктов и решил восстановить положение. Атака следовала за атакой. Пока мы отбивали их успешно. 22 августа полк занял оборону на рубеже Томасово, Масалово. К вечеру враг подтянул свежие силы и снова перешел в наступление.

Где место секретаря партийной организации, пропагандиста и секретаря комсомольской организации полка во время боя? Опыт первых боев нам подсказывал ответ: в самых опасных местах, на участках, где решается успех сражения. В нашем полку утвердилась практика: как только начинались бои, комиссар направлял пропагандиста, секретаря комсомольской организации и меня в батальоны. Иногда мы находились в них подолгу. В то время в стрелковых батальонах комиссаров не было и мы фактически исполняли их обязанности. Верно ли мы поступали? Оказалось, что не совсем верно. Нас поправил комиссар дивизии Григорий Васильевич Рябухин. Помню его пребывание в нашем полку. Он познакомился с партполитработой в подразделениях, а затем собрал нас и сказал:

— Из вас получились неплохие комиссары батальонов, а вот свои непосредственные обязанности вы выполняете далеко не блестяще.

Особенно досталось мне за ослабление руководства ротными парторгами. Находясь долго в одном батальоне, я не имел возможности встречаться с парторгами и коммунистами других парторганизаций, распадавшихся порой из-за потерь коммунистов в бою. Число убитых коммунистов возрастало — ведь они первыми подымались в атаку. Партийные организации в нескольких подразделениях потеряли более трети своего состава. Положение осложнялось тем, что не удавалось быстро пополнить их. Хотя желающих вступить в партию было много, коммунисты не могли удовлетворить их просьбу. И вот почему. По Уставу ВКП(б) рекомендующий должен был иметь партийный стаж не менее трех лет и знать рекомендуемого по совместной работе не менее года. Наш же полк, повторяю, сформирован в самом начале войны. Однополчане знали друг друга всего лишь несколько месяцев.

Все же и при этих условиях нельзя было допустить, чтобы роты не имели парторганизаций. По предложению партбюро командир полка направил десять коммунистов из тыловых подразделений в стрелковые. Это позволило восстановить партийные организации или создать партийно-комсомольские группы в тех ротах, которые понесли наибольшие потери коммунистов. Например, в пулеметной роте 1-го батальона, где насчитывалось три кандидата и один член партии, мы образовали кандидатскую группу. В двух стрелковых ротах, где осталось по одному члену партии и по два комсомольца, были созданы партийно-комсомольские группы, которые возглавили парторги, утвержденные партийным бюро полка. Все это мы делали с ведома политотдела дивизии.

...25 августа. Разгар боя. Командир полка сообщил нам, что получен приказ: отходить. Такой поворот дела был для нас совершенно неожиданным.

— Почему отступаем? — задавали нам вопрос красноармейцы.

Штаб полка не знал — да и не мог знать — конкретной обстановки, сложившейся на фронте. И мы, разумеется, не могли ясно объяснить людям причины отхода. Отвечали: «Приказ есть приказ». Лишь значительно позже нам стало известно, что, сосредоточив большое количество войск, противник нанес сильный удар на стыке 22-й и соседней 29-й армий. Наша 256-я дивизия получила приказ отходить, чтобы избежать окружения.

Отходили по проселочным дорогам Холмского района Калининской области. Хвойные и лиственные леса чередовались с колхозными полями. Села утопали в зелени. Оторваться от противника не удалось. 3-й батальон капитана В. А. Никольского, прикрывая отход, вел арьергардные бои.

Политотдел дивизии сообщил нам, что получено Постановление Центрального Комитета ВКП(б) о приеме в партию отличившихся воинов. «Установить, — говорилось в постановлении ЦК, — что красноармейцы и начальствующий состав действующей Красной Армии, особо отличившиеся в боях, показавшие образцы героизма и изъявившие желание вступить в партию, могут представлять рекомендации трех членов партии с годичным партийным стажем, знающих их по совместной работе и менее одного года. В этом случае вступающие в партию представляют боевую характеристику политического руководителя подразделения или комиссара части»[1].

Этот важнейший документ мы довели до всего личного состава. Воины встретили его с большим воодушевлением.

Вместе с красноармейцами наступая под вражескими пулями, хлебая ложкой из одного котелка, укрываясь одной шинелью, мы, коммунисты, узнавали людей куда быстрей, чем в мирное время. Лучших из лучших среди них мы рекомендовали в партию. Первую рекомендацию в кандидаты я дал комсомольцу сержанту Кукушкину, а в члены ВКП(б) — Михайлову. Оба они были доблестными воинами. Сергей Кукушкин начал войну рядовым. В первых же боях проявил храбрость. Закалку в огне он получил и в последующих схватках с гитлеровцами. Ему доверили командовать пулеметным взводом. Случилось так, что у деревни Томасово противник на рассвете отрезал его взвод от роты. Растеряйся молодой командир хоть на мгновение, допусти, чтобы люди дрогнули в огненном кольце, — и конец. Но Сергей был тверд и спокоен.

— Продержимся? Выручат нас? — с тревогой спрашивали его.

— Это пусть фрицы думают, как им удержаться! — отвечал он.

На выручку пулеметчикам пришли стрелки. Более часа длился бой. Гитлеровцы не выдержали штыкового удара и откатились от Томасово.

Политрук Михайлов прибыл в полк из Новопетергофского военно-политического пограничного училища имени К. Е. Ворошилова. В роте он был самым юным — розовощекий, с белым пушком вместо усов. Сначала некоторые красноармейцы не принимали его всерьез — встречали снисходительной улыбкой. Все изменилось после первого боя, в котором Михайлов проявил смелость и находчивость. Он шел в первых рядах атакующих, увлекая за собой бойцов. Бесстрашие Михайлова покорило красноармейцев. Его авторитет в роте неизмеримо возрос.

По-настоящему мужественного и смекалистого человека, не раз отличавшегося в разведке, Дмитрия Финогеновича Дюжина рекомендовали кандидатом в члены партии командир полка Хрюкин, комиссар полка Чекмарев.

В боевой обстановке было трудно, а порой и невозможно созвать собрание первичной партийной организации. Центральный Комитет разрешил проводить прием в партию в частях действующей армии на заседаниях партбюро полка с последующим утверждением решения партийной комиссией при политотделе дивизии. Почти на всех заседаниях полкового бюро мы рассматривали заявления. Мы радовались тому, что в тяжкую для Родины годину партия непрерывно пополняется замечательными людьми.

В связи с тем что заявления о приеме в партию рассматривались лишь на заседании партбюро полка, мы считали своим долгом информировать коммунистов в подразделениях о каждом решении. Все члены бюро (их было пять человек), выступая с информацией в ротных партийных организациях, популяризировали боевой опыт, героические подвиги тех, кто удостоился высокого звания коммуниста. Примечательно, что ни один из членов партбюро не возвращался из подразделений без заявлений красноармейцев и командиров, в которых излагалась просьба принять их в партию большевиков. Вспоминается такой пример. Командир взвода минометной роты комсомолец младший лейтенант Василий Николаевич Скибинский, выслушав сообщение члена нашего партийного бюро о приеме в партию мастеров боя, подошел к нему и сказал:

— Я тоже хочу быть коммунистом. Вот мое заявление. Прошу рассмотреть его на полковом партийном бюро.

Вместе с заявлением Скибинского мне представили характеристику политрука минометной роты на Василия Николаевича. Краткое ее содержание таково. В разгар боя во взводе Скибинского кончились мины. Гитлеровцы словно почувствовали это и атаковали взвод. Было от чего растеряться некоторым минометчикам. Но Скибинский не спасовал. Он поднял красноармейцев в контратаку. Сам он с автоматом, а помкомвзвода комсомолец Николай Чернов и минометчики с винтовками бросились на врага. Появилась и подмога. Несколько бойцов во главе с политруком минометной роты Павлом Петровичем Поповым набросились на гитлеровцев с фланга. Атака фашистов была отбита.

Как будто вновь я вместе с ними Стою на огненной черте У незнакомого поселка На безымянной высоте.

10 сентября сорок первого года полк занял оборону недалеко от деревни Славутино. Ему была поставлена задача во что бы то ни стало задержать противника на этом рубеже. Дорогу и господствующую высоту 251,5 оседлал 2-й батальон капитана В. А. Первова. Слева занял оборону 1-й батальон старшего лейтенанта А. К. Матушкина, справа — 3-й батальон капитана В. А. Никольского.

Особое значение командир полка придавал укреплению обороны на высоте. И он не ошибся. Борьба за нее приняла драматический характер.

Рано утром 11 сентября противник без артподготовки внезапно атаковал высоту, но застать врасплох воинов 2-го батальона ему не удалось. Атака была отбита. Тогда гитлеровцы провели артподготовку. Стремясь подавить наши огневые точки, сломить дух бойцов, они снова пошли в наступление. На сей раз противнику удалось преодолеть значительную часть пути, а на участке 4-й роты даже вплотную приблизиться к траншее. Командир роты комсомолец лейтенант Николай Букшенко повел своих людей в контратаку и отбросил гитлеровцев с высоты. Они яростно огрызались. Ожесточенный бой продолжался до позднего вечера.

Весь этот день я провел на высоте среди бойцов 2-го батальона.

Как дрались эти люди в рукопашной схватке — с каким бесстрашием, яростью, ненавистью! И как заботливо, по-братски любовно относились друг к другу.

Командир батальона Василий Алексеевич Первов был уже не молод. В его отношении к бойцам проявлялось что-то отцовское — требовательное и доброе. Коммунист с 1929 года, он сам готовил в партию многих солдат, давал им рекомендации.

Непосредственно в бою я увидел его впервые. Выдержка и спокойствие, смелость и осмотрительность, уважительный тон разговора. Пожалуй, этим он больше всего воздействовал на психологию людей. Наверное, нелегко ему было так себя вести в жаркие минуты. Но здесь уже играли решающую роль его волевые качества.

Следующий день начался с артиллерийского обстрела и бомбежки. Немецкие самолеты в течение двух часов пикировали на высоту. В кромешном аду разрывов нельзя было разглядеть друг друга. Потом пошли танки. Противник овладел высотой. У гитлеровцев появилась реальная возможность выйти на дорогу и разрезать оборону дивизии. Нам сообщили, что комдив приказал восстановить положение.

Первую попытку вернуть высоту полк предпринял ночью. Рассчитывали на внезапность атаки. Однако враг заметил продвижение наших батальонов, и атака успеха не имела.

Утром подошел приданный нам танковый батальон. Известие о появлении танкистов порадовало пехотинцев. Вскоре танкисты вышли на передовую. Вместе с командирами наших стрелковых подразделений они провели рекогносцировку, договорились о совместных действиях. После артиллерийской подготовки танки двинулись вперед. За ними устремились пехотинцы 2-го батальона. Но то, что произошло, было для всех нас полной неожиданностью. Когда танки приближались к высоте, гитлеровцы открыли фланговый огонь из орудий, замаскированных на опушке леса.

Один за другим были подбиты несколько танков БТ-7. Многие из нас, глядя на горящие танки, плакали.

Из показаний пленных, захваченных нашими разведчиками, стало известно, что противник подтянул свежие силы. Все усиливался артиллерийский и минометный огонь врага. Росли потери. Погиб командир 1-го батальона А. К. Матушкин. Тяжелое ранение получил командир 2-го батальона В. А. Первов.

Надо было во что бы то ни стало подавить вражеские батареи. Командир полка отобрал храбрых и опытных разведчиков — сержантов Ивана Головизнина и Александра Черницкого, красноармейцев Дмитрия Дюжина и Василия Ильина — и поставил им задачу: установить место расположения огневых позиций немецких батарей.

Как взять высоту? Все мысли командиров и бойцов были сосредоточены на этом. К счастью, к нам подошла подмога — дивизион дальнобойных орудий. Наши разведчики передали им сведения о расположении огневых позиций вражеской артиллерии. Прибыл дивизион реактивной артиллерии («катюши»), батальон 133-й стрелковой дивизии и 50 политбойцов.

О них, политбойцах, следует рассказать подробнее.

В начале войны, в тяжелое для нашей страны время, воскрешались славные традиции гражданской войны.

Светало. Колонна машин подошла к Калинину и остановилась у Горбатого моста, перекинутого через железнодорожный путь. Вместе с командиром и комиссаром полка мы вышли на мост. Неподалеку горел вагоностроительный завод. Очаги пожаров были видны и в других частях города. Я смотрел на огонь, а память не давала покоя. Все здесь так или иначе было связано с моей жизнью, все было дорого и свято.

...Январь 1935 года. На заседании бюро Калининского обкома партии меня рекомендовали вторым секретарем Великолукского окружкома. Потом со мной беседовал секретарь обкома товарищ Михаил (так все звали Михаила Ефимовича Михайлова). Мы говорили о повседневном — важном и все же будничном. Потом, помню, он подошел к окну кабинета, подышал на заиндевевшее стекло, вдруг обернулся ко мне и сказал:

— Слушай, а ведь опасность в мире... Ты едешь в приграничный округ. Учти, может, нам с тобой не только строить, а и воевать доведется.

С товарищем Михаилом мне случалось встречаться и раньше, в Московской партийной организации. В юношеские годы каждый вольно или невольно ищет образец для подражания. Наверное, не один я из комсомольских работников Московской области хотел быть похожим на Михаила и испытал на себе влияние его незаурядной личности. Коммунистом он стал в 1919 году шестнадцатилетним пареньком. В двадцать он уже был секретарем Коломенского уездного комитета. Затем работал в партийных организациях Узбекистана, в аппарате Центрального Комитета ВКП (б). В 1932 году стал секретарем Московского комитета партии.

Отличительными чертами его были сердечность и деловитость. Он не верил в силу бумаги. Не любил бесплодных разговоров и длинных речей. Был прост и доступен для всех. Когда на предприятиях или в колхозах дело не ладилось, Михаил выезжал на место, докапывался до причин неполадок, помогал устранить их.

В 1935 году Михаила избрали секретарем Калининского обкома партии. Ведущей сельскохозяйственной культурой новой области был лен. Товарищ Михаил сумел так поставить дело, что все партийные работники области стали одержимы льноводством. Вскоре Калининская область заняла по производству льноволокна первое место в стране.

В Михаиле меня всегда поражали бойцовские качества, страстность, особый интерес ко всему новому. Свои знания он щедро передавал молодым партийным работникам.

Сколько лет прошло с тех пор... И сейчас снова в ушах слова Михаила: «Учти, может быть, воевать придется...»

Шли годы. После Великих Лук я находился на партийной работе в Торжке, а затем в Ржеве. В них все напоминало об истории нашей славной Родины. Я полюбил эти старые русские города и оставил в них частицу своей души.

Размышления прервал комиссар полка Чекмарев:

— Смотрите, кто-то бежит из города.

Действительно, к нам приближался человек.

— Я директор распределительного холодильника, — откашливаясь, заговорил он. — В холодильнике хранится много мяса. Боюсь, как бы оно не попало к гитлеровцам. Заберите его, пожалуйста.

— Где немцы? — почти одновременно спросили мы.

— В Калинине их нет. Но они близко. Вчера вечером была слышна канонада и город бомбили.

Командир полка выслал вперед разведку, и вслед за нею колонна автомашин двинулась в город.

Ехали медленно. На Первомайской набережной было пусто. Дома закрыты, окна завешены. По Волжскому мосту выехали на Советскую улицу и остановились у театра. Часть автотранспорта была сразу же отправлена за 3-м батальоном и другими подразделениями полка, находившимися на марше.

Командир и комиссар пытались в местных органах власти выяснить обстановку. Но это им не удалось. Все учреждения накануне были эвакуированы из города. Тогда было принято решение прикрыть город с юга и севера, оседлав шоссе Москва — Ленинград. Командир дивизии, прибывший в полк, утвердил это решение.

Вместе с 1-м батальоном командир полка выехал на шоссе и на месте поставил боевую задачу командиру батальона лейтенанту Пшеничному.

Однако все, что было намечено, пришлось отменить. В Калинине появился представитель штаба 30-й армии и проинформировал командование полка об изменившейся обстановке. Юго-западнее города, на ближайших подступах к нему, вели бои с превосходящими силами врага части 5-й стрелковой дивизии, отряд слушателей Высшего военно-педагогического института имени М. И. Калинина и несколько рабочих батальонов. Атаки противника нарастали, отбивать их становилось все трудней.

Командир дивизии приказал майору Хрюкину снять батальон, занявший оборону на шоссе южнее города, и направить его в район боевых действий 5-й стрелковой дивизии, а двумя батальонами закрепиться у вагоностроительного завода.

Командир полка сразу же выехал выполнять приказание комдива. Но обстановка снова изменилась. Свежие части противника неожиданно ворвались в Калинин по Горбатому мосту, по которому несколько часов назад проследовал наш полк. 2-й и 3-й батальоны должны были их остановить.

Опыта уличных боев никто из наших командиров не имел. Пришлось на ходу учиться действиям в городе, овладевать тактикой, требующей быстрых решений. С улиц, простреливаемых противником, людей переместили в переулки. Использовали окна и чердаки домов для огневых точек. Продвигались вперед, прижимаясь к стенам. Минут через тридцать вырвались на Первомайскую набережную. Завязался встречный бой, в результате которого гитлеровцы были отброшены.

Наши бойцы откуда-то со дворов катили на улицу бочки, тащили бревна, снимали ворота, ломали заборы. Вскоре улица была перекрыта баррикадами.

Так на Первомайской нам удалось остановить противника. Но вражеские автоматчики появились на параллельной Верховской улице (ныне улица Горького). Старший политрук Чекмарев направил туда две роты 2-го батальона. Мне было приказано находиться в этих ротах. Роты заняли угловые дома на одном из перекрестков Верховской. И здесь продвижение противника было остановлено пулеметным огнем.

Тем временем немецкие части при поддержке авиации прорвали оборону 5-й стрелковой дивизии и устремились в город, к фабрике «Пролетарка».

В книге «Неман — Волга — Дунай» бывший комиссар 5-й стрелковой дивизии генерал-майор Петр Васильевич Севастьянов рассказывает о том, как героически сражались воины дивизии с фашистами. Но соотношение сил было примерно один к десяти в пользу противника. К тому же дивизия не имела поддержки авиации и танков. Дальше держаться, пишет Севастьянов, было невозможно.

1-й батальон нашего полка прибыл на юго-западную окраину города, когда 5-я стрелковая дивизия под натиском врага отходила. Вначале батальон прикрывал отход дивизии, а затем дрался с врагом на Московском шоссе.

Захватив центр и большую часть города Калинин, немцы бросили несколько танков с десантом автоматчиков через Волжский мост на Первомайскую набережную. Они шли навстречу своим частям, двигавшимся со стороны вагоностроительного завода.

Положение нашего полка сразу осложнилось. Немецкие танки и автоматчики ударили с тыла. Пришлось отходить в северо-восточную часть города к реке Тверца. Лишь у Затверецкого моста заняли оборону. 3-й батальон закрепился на правом берегу Тверцы, 2-й — на левом, по Затверецкой набережной. Пивоваренный завод, жилые дома, больница были превращены в опорные пункты обороны.

К концу дня полк установил связь с тылами дивизии. Сразу стало легче: появились машины с боеприпасами. Началась эвакуация раненых. В продовольствии мы не испытывали недостатка — в городе его было много.

15 октября гитлеровцы с утра возобновили наступление. Теперь они имели возможность бросить против нашего полка гораздо больше сил. Танками и артиллерией они блокировали дома, превращенные в опорные пункты. К вечеру батальон, занимавший оборону на правом берегу Тверцы, вынужден был отойти. Гитлеровцы пытались на его плечах переправиться через мост на левый берег реки. Но выручили артиллеристы.

Когда наши люди заняли оборону на Затверецкой набережной, туда подошла батарея, которой командовал коммунист лейтенант Александр Илларионович Кацитадзе. Этот двадцатичетырехлетний командир батареи, незадолго до войны окончивший Тбилисское артиллерийское училище, был известен в дивизии как человек находчивый, мыслящий смело и оригинально. Он и на сей раз проявил находчивость при выборе огневой позиции. Все три 76-мм орудия Кацитадзе установил в одном из дворов. Двор был закрыт воротами. Естественно, снаружи никто не мог разглядеть, что делается внутри. Артиллеристы приладили к воротам веревку и каждый раз, когда орудия должны были стрелять, дергали за нее. Ворота открывались. Пушки по очереди били прямой наводкой. В первый же день наводчики Епончи и Поляков подбили четыре танка противника. Батарея оставалась невредимой.

16 октября гитлеровцы пытались форсировать реку на плотах, но это им не удалось. Все плоты мы потопили. И вновь отличилась батарея Кацитадзе.

17 октября под прикрытием мощного артиллерийского огня, в том числе большого количества орудий прямой наводки, двинулась лавина немецких танков и пехоты.

Настало время взорвать заминированный мост через Тверцу. Однако взрыва не последовало. Саперы впоследствии оправдывались тем, что осколками были перебиты шнуры, соединенные со взрывателями мин...

Враг форсировал Тверцу сразу в нескольких местах.

Мы дрались за каждую улицу, переулок, за каждый перекресток. Угловые дома превращали в опорные пункты. Из окон и чердаков бросали гранаты в гитлеровцев. Но преимущество врага в силах и огневых средствах было слишком велико. Да и город был к обороне не подготовлен — ни завалов на улицах, ни окопов, ни баррикад... Удержаться мы не сумели. Противник полностью овладел городом. Лишь несколько домов, стоявших на северо-восточной окраине Калинина, остались в наших руках. Отсюда начиналось Бежецкое шоссе.

Для меня этот день был едва ли не самый тяжелый за все истекшие месяцы войны.

В ночь на 3 декабря полк передал участок обороны частям 29-й армии и совершил марш в район восточнее Калинина. Подразделения разместились в пустующих бараках, предназначенных для сезонников торфоразработок. После нескольких месяцев жизни в окопах и блиндажах отдых в бараках был для нас блаженством.

Утром узнали, что рядом с нами в лесу сосредоточились другие части нашей дивизии и соседних дивизий. Стало ясно, что происходит перегруппировка войск. Солдатский телеграф заговорил о наступлении. И не зря. 4 декабря командование полка получило боевую задачу. Командир и комиссар полка вместе с комбатами направились к берегу Волги на рекогносцировку. Не теряя времени, мы, партийные работники, пошли в подразделения, чтобы побеседовать с бойцами, помочь командирам проверить состояние оружия, обеспеченность боеприпасами.

Немало встреч было у меня в этот день. С утра в полк приехали представители Калининского городского Совета депутатов трудящихся. Они посетили подразделения, знакомили личный состав с письмом жителей города к воинам фронта.

«Дорогие наши защитники! — говорилось в письме. — Гитлеровцы хотят сделать нас своими рабами, но этому никогда не бывать. Бейте и истребляйте фашистских захватчиков... Под Москвой должен начаться и начнется разгром гитлеровских банд грабителей и насильников. Вперед, любимые советские воины, за победу, за нашу Советскую Родину!»

Помню разговор между пожилым депутатом и лейтенантом Башкатовым.

— Как думаешь, сынок, почему мы так верим, что сейчас здесь должен произойти поворот в войне? — спросил депутат.

— А потому, что немыслимо допустить, что фашисты могут взять Москву, — горячо отозвался Башкатов. — На бывать этому! Не бывать!

В ночь на 5 декабря подразделения полка выдвинулись к Волге. Вместе с представителем политотдела дивизии старшим политруком Стычковым я находился в 3-м батальоне. Во всех ротах прошли митинги. На них зачитывалось обращение Военного совета 31-й армии. Оно заканчивалось словами:

«...Поклянемся же, товарищи бойцы, командиры и политработники, отстоять Москву и похоронить на подступах к столице фашистские дивизии. Крепче удар, сильнее натиск на врага, и он побежит от Москвы так же, как он бежит от Ростова. Пусть героические успехи защитников Ростова вдохновят вас на священное сражение за Москву, за Родину. На подступах к Москве ринемся на полный разгром гитлеровских мерзавцев».

Выступали на митингах многие бойцы и командиры. Говорили по-разному, но суть была одна:

— Клянусь в предстоящих схватках с фашистами с честью выполнить боевую задачу.

Анализируя различные формы массовой политической агитации и пропаганды, я не раз убеждался в том, что во фронтовых условиях митинги имеют большое преимущество. Это преимущество заключалось прежде всего в том, что митинги в короткое время охватывали своим влиянием сразу большую массу людей. На них обычно принимались резолюции, носившие характер клятвенного обязательства, которое глубоко западало в душу. Вот почему мы тщательно готовили митинги.

После каждого митинга в партийное бюро полка поступали новые заявления с просьбой о приеме в партию. Мы старались своевременно рассматривать их, заботились о том, чтобы укреплять прежде всего те ротные партийные организации, где в ходе боев вышло из строя много коммунистов.

Политотдел дивизии, работники политотдела 31-й армии, в состав которой входило и наше соединение, регулярно информировали партполитаппарат полка о положении на Калининском фронте и других фронтах, сосредоточивали наше внимание на необходимости усиления партийной работы в ходе оборонительных и наступательных боев. Мы знали, что войска Калининского фронта готовятся к наступлению и что 31-й армии предстоит наносить удар по врагу юго-восточнее Калинина с целью охватить полукольцом вражескую группировку и разгромить ее. Вместе с командиром и комиссаром полка партийное бюро разработало и осуществило план практических мероприятий по мобилизации коммунистов и комсомольцев на выполнение задач предстоящего боя.

В середине дня 5 декабря началась артиллерийская подготовка. Длилась она 45 минут. Залп «катюш» возвестил о начале атаки. Все роты 3-го батальона нашего полка дружно поднялись, быстро достигли берега Волги и начали опускаться на лед. На правом берегу была оборона противника. Пулеметный и артиллерийский огонь оттуда вынудил бойцов залечь. Надвигались сумерки. Подул ветер. Двадцать градусов мороза. Время торопило. В обороне гитлеровцев надо было нащупать слабое место и возобновить атаку. На командном пункте остается комиссар батальона Максимов (комбат был болен), а мы со старшим политруком Стычковым направляемся в роты. Может быть, нам следовало пойти в разные подразделения. Но когда кругом рвутся снаряды и сознание долга борется со страхом, особенно хочется чувствовать локоть товарища.

На войне главным оселком в отношениях между людьми становится искренняя готовность поддержать друг друга во время выполнения боевого задания. И мы с Володей Стычковым решили не расставаться, побывать во всех трех ротах. Ползем в 7-ю роту. На льду реки ее не оказалось. Она отошла от берега на несколько десятков метров. С трудом находим командира роты. Однако разговаривать с ним было невозможно. Его трясла лихорадка. Командование ротой принял на себя командир взвода лейтенант Наговицын. Он смело повел бойцов вперед, на врага. Гитлеровцы открыли заградительный огонь. Достаточных средств для подавления артиллерии противника в батальоне не оказалось. Пришлось закрепиться на занятом рубеже и готовить роты к ночной атаке. Но вскоре позвонил комиссар батальона Максимов. Он получил приказание командира полка майора Колкова отвести на ночь батальон от Волги и наступление возобновить утром. Нас сильно тревожило, что полк не выполнил задачу дня.

Между тем другие части дивизии и соседние соединения прорвали линию обороны врага и освободили несколько населенных пунктов. Ночью командир полка провел перегруппировку сил. В районе 3-го батальона теперь сосредоточился весь полк. Подошла и артиллерия. Командир дивизии усилил полк ротой разведчиков.

6 декабря в 10 часов артиллерийский дивизион капитана Федора Максимовича Харьковского открыл огонь по переднему краю противника на правом берегу Волги. Все три наших батальона снова спустились на лед. Свистел ветер, гоня поземку. Ноги скользили. Снаряды врага раскалывали ледяную поверхность. Строчили пулеметы... Командир полка Ефим Григорьевич Колков продолжал управлять боем с берега.

Любимец бойцов комиссар полка Сергей Изосимович Чекмарев повел 3-й батальон в атаку.

Если меня спросят, почему Чекмарева любили в полку, нелегко будет сразу ответить. Он не рисовался бесстрашием, не был с подчиненными запанибрата. Но было в нем то особое обаяние, которое источают люди несгибаемой воли, неистощимой духовной силы. С такими людьми, кажется, и на смерть пойдешь без колебаний.

Роты пробежали под огнем по льду и залегли в мертвом пространстве под крутым правым берегом. Гитлеровцы превратили его в мощную крепость. Еще осенью они провели большие земляные работы. Скат к реке сделали почти отвесным. Зимой залили его водой. Вдоль берега отрыли траншеи, построили блиндажи и дзоты.

Однако не смогли эти укрепления задержать наших бойцов. Артиллерийский дивизион капитана Харьковского продолжал обрабатывать передний край врага с закрытых позиций, а батарея лейтенанта Бычкова вела огонь прямой наводкой. Первым выкатил свое орудие и ударил по огневым точкам врага старший сержант Леонов. За ним последовал командир орудия старший сержант Горшенин.

Саперы рубили топорами ступеньки. Артиллерия перенесла огонь в глубь обороны противника. В дело вступила пехота. На правом берегу Волги появились наши воины. Я видел, как лейтенант Башкатов во главе своей роты блокирует дзоты противника. Красноармеец Федор Бежев прыгает в траншею, бросает гранату, и вражеский пулемет замолкает.

Коротким рывком вырвалась вперед рота разведчиков и ударила по врагу с фланга. Фашисты дрогнули и начали отступать. Полк вышел на правый берег Волги.

На занятом рубеже не задерживались. Сразу же начали продвигаться вперед. Вслед за пехотой шла полковая батарея лейтенанта Бычкова. Пушки и снаряды артиллеристы тянули на санях.

Вскоре завязался бой за поселок совхоза «Власьево». Гитлеровцы обрушили на нас шквал артиллерийского и минометного огня, но удержать совхоз им не удалось. Первыми ворвались в поселок подразделения Зайченко и Соколова. Пятьдесят гитлеровцев сдались в плен. Вид у этих «завоевателей» был мерзкий. Они нанизали на себя все, что им попалось в гардеробах жителей Калинина. На головы, под пилотками, были надеты дамские рейтузы или повязаны платки. Из-под шинелей торчали юбки, шерстяные шали. На сапогах — соломенные чуни.

При отступлении гитлеровцы оставили в совхозе много оружия и военного снаряжения. Немецкие офицеры не успели захватить свои парадные мундиры с орденами и награбленные в Калинине вещи: отрезы мануфактуры, дамские пальто и белье.

Да, армия Гитлера была грабительской армией.

Я был в 3-м батальоне, когда позвонил Чекмарев и сообщил о начавшемся контрнаступлении войск Западного и Юго-Западного фронтов. Все мы, кто был на КП батальона, поспешили в роты, чтобы рассказать об этой новости. Радости не было конца. Воины обнимались, кричали «ура», бросали вверх шапки.

Наступление продолжалось. К вечеру подразделения полка вышли на шоссейную дорогу Москва — Калинин.

С началом наступления совпали перемены и в моей личной судьбе. Поздно вечером 6 декабря Чекмарев вызвал Левченко, Пивоварова и меня на КП полка, разместившегося в совхозе «Власьево» под сводами бывшей церкви. Комиссар выслушал наши сообщения о проделанной работе. А через час меня вызвали в политотдел дивизии. Ночью добрался до ее КП. Новый начальник политотдела Борис Яковлевич Колядинский объявил, что старших политруков Стебунова, Улухпаева и меня отзывают в распоряжение политотдела 31-й армии. Утром я вернулся в полк. Партийное хозяйство полковой организации передал члену бюро Степану Левченко. Простился с друзьями. Сердечно, с самыми добрыми чувствами расстались мы с Сергеем Изосимовичем Чекмаревым. Замечу, кстати, что вновь встретились мы с ним лишь через двадцать два года.

Нелегко было уезжать из дивизии, когда весь ее личный состав охвачен неудержимым наступательным порывом. Но приказ есть приказ.

В политотделе армии задержались ненадолго. После короткой беседы вместе с другими товарищами меня направили в распоряжение политического управления Калининского фронта.

Здесь, в отделе кадров, оказалось несколько десятков человек, вызванных из различных соединений. 9 декабря нас принял начальник политуправления фронта бригадный комиссар Михаил Федорович Дребеднев. От него узнали, что направляемся в Москву, в распоряжение Главного политического управления РККА. Затем нас построили и объявили приказ о присвоении очередных воинских званий. Я стал батальонным комиссаром.

В середине дня на машинах, покрытых брезентом, мы двинулись в путь. Первое время все молчали, занятые своими думами. Я мысленно еще раз прощался с боевыми друзьями. Вспоминалось пережитое: боевое крещение под Плоскошью, тяжелые дни отступления, упорные бои за высоту 251,5, уличные бои в Калинине, оборона на Бежецком шоссе и, наконец, первые дни зимнего наступления.

Еще и еще раз добрым словом вспоминал я Сергея Чекмарева, Михаила Хрюкина, Владимира Стычкова, Сергея Соснина, Николая Букшенко, Максима Башкатова, Владимира Леонова, Спиридона Гришина и многих других боевых товарищей из нашей полковой семьи.

Думал я о долге живых перед людьми, заплатившими своей жизнью за счастье народа. Сможем ли мы когда-либо рассказать о них по-настоящему? Рассказать не потому лишь, что ничто не должно быть забыто и никто не должен быть забыт. Нет, не потому лишь!.. Хорошо когда-то сказал С. Щипачев в стихотворении «Потомкам»:

Обязанность перед прошлым неразрывно слита с ответственностью перед будущим. Думал ли я обо всем этом тогда, в 1941-м? В том тяжком, трагическом году, когда, самоотверженно сражаясь, погибая, советские воины своими подвигами закладывали фундамент будущих великих побед? Наверно, думалось по-другому, другими словами. Но суть в том, что героям того года, так же как героям сорок пятого, поднявшим наш флаг над рейхстагом, нынешнее поколение обязано тем, что мир не превратился в гигантский концлагерь и земля наша стала строительной площадкой созидания.

Суть в том, что, рассказывая о прошлом, мы отстаиваем будущее. Сыновьям и внукам живых, погибших или пропавших без вести героев дано спасти мир в нынешние тревожные годы, и могут они это сделать только храня в сердце память об отцах и дедах, равняясь на них, по ним сверяя свою любовь к отчизне.

Однако вернусь к повествованию.

Вечером 11 декабря мы прибыли в Москву.

«Москва! Как много в этом звуке для сердца русского слилось». Эти слова великого поэта мне особенно дороги. Здесь, в Москве, я родился и вырос. Здесь прошла моя комсомольская юность. Горжусь тем, что с 1925 года мне довелось работать на заводе «Динамо», известном своими славными революционными традициями. И сейчас, думается, стоит вспомнить о них. В 1903 году тут возник первый социал-демократический кружок, положивший начало созданию заводской партийной организации.

Рабочие завода под руководством большевиков активно участвовали в Октябрьской революции, гражданской войне и восстановлении народного хозяйства. 7 ноября 1921 года на торжественном собрании рабочих выступил Владимир Ильич Ленин. Беседуя с людьми, Ильич подчеркивал важность быстрейшего восстановления промышленности, делился своими мыслями о плане ГОЭЛРО. Он рассматривал завод «Динамо» как одну из баз электрификации страны.

В коллективе «Динамо» я встретился и крепко подружился с замечательными ребятами. Вместе с ними участвовал в общественной работе, был юнкором молодежной газеты «Шевели мозгами». Комсомольцы обмоточного цеха избрали меня секретарем своей ячейки. Я почувствовал себя в цеху как в родном доме, всем сердцем полюбил его тружеников. Пришлось много читать, пополнять знания. Не хотелось быть профаном. Понимал, что без политических знаний нельзя плодотворно вести воспитательную работу с молодежью.

В 1927 году я стал трансформаторщиком на электрозаводе. В этом же году стал членом большевистской партии. Мне доверили руководить заводским коллективом комсомола. Работать было трудно. Завод располагал небольшим костяком кадровых рабочих. Большинство парней пришло на производство из деревни. У некоторых из них еще сохранились собственнические инстинкты, невежество. Особенно дело страдало из-за прогульщиков.

Ростки нового в труде, в отношениях между людьми рождались и крепли в социалистическом соревновании. Застрельщиками соревнования были комсомольцы Володя Тимофеев, Лева Рыков, Коля Волков, Аня Шапиро, Борис Черноусов, Белла Вайнер, Вася Абрамов, Витя Серов...

Наступил 1929 год — время широкого размаха коллективизации сельского хозяйства. Меня послали на Рязанщину. Избрали там секретарем окружкома комсомола. Через несколько лет я снова вернулся в Москву. Работал в «Комсомольской правде», учился. А затем был избран секретарем Московского комитета ВЛКСМ.

Вспоминаю, что в Московском комитете и в райкомах комсомола работали удивительно способные и инициативные вожаки: Василий Чемоданов, Дмитрий Лукьянов, Иван Иванов, Иосиф Персиц, Григорий Эйдинов, Василий Дмитриев, Василий Горин, Илья Шоркин, Федор Нестеров, Софья Гальперина, Константин Воронов, Семен Рубинчик, Михаил Волков, Вениамин Ванников, Александр Шаширин и другие.

Особенно хочется сказать доброе слово о Василии Чемоданове. Из молодого, энергичного рабочего парня он вырос до руководителя Коммунистического Интернационала Молодежи.

Трудовую жизнь Василий начал в двенадцатилетнем возрасте на Телеграфном заводе. Потом его избрали секретарем комсомольской ячейки этого завода. Через некоторое время ему поручили руководить политпросветотделом Бауманского райкома ВЛКСМ. Отсюда его перевели в Орехово-Зуево. Здесь его избрали секретарем уездного комитета комсомола.

В 1924 году во время Ленинского призыва Чемоданов связал свою судьбу с Коммунистической партией, вступив в ее ряды. Три года он работал секретарем Московского комитета комсомола. В тот период я входил в состав бюро МК и много раз встречался с Чемодановым. Организаторский талант, простота в обращении с товарищами, обаятельность, задушевность — эти характерные черты Василия Тарасовича особенно хорошо запомнились мне.

С 1931 по 1937 год Чемоданов был секретарем Исполкома Коммунистического Интернационала Молодежи. Товарищи, работавшие вместе с ним, отмечали его исключительную выдержку, бесстрашие, инициативность.

VI Всемирный конгресс Коммунистического Интернационала Молодежи, состоявшийся в Москве осенью 1935 года, выдвинул задачу — создать широкий единый антифашистский фронт молодого поколения.

После конгресса коммунистические союзы молодежи разных стран развернули массовое движение за мир, против фашизма. В это движение включились миллионы юношей и девушек.

Большая роль в разработке стратегии и тактики коммунистического молодежного движения принадлежала Ленинскому комсомолу. Выступая на VI конгрессе Коммунистического Интернационала Молодежи, Георгий Димитров в числе наиболее видных руководителей международного коммунистического движения молодежи назвал Александра Косарева и Василия Чемоданова.

Подлинный советский патриот, интернационалист, активный боец ленинской партии — таким в моей памяти остался Василий Тарасович Чемоданов. Пусть эти строки будут данью уважения ему.

Однако же воспоминания юности как полая вода. Они могут и захлестнуть. Оставлю их, чтобы вновь вернуться к военным будням.

Находясь в Москве, я глубоко чувствовал, что она жила напряженной прифронтовой жизнью. Многие заводы были эвакуированы в восточные районы страны. На оставшихся производственных площадях, как мне доверительно сообщили друзья, развернулось массовое производство вооружения и боеприпасов. На заводе «Серп и молот», например, ремонтировали танки. Автозаводцы и коллективы заводов имени Серго Орджоникидзе и «Динамо» производили пистолеты-пулеметы системы Г. С. Шпагина (ИНШ). Рабочие «Динамо» наладили и выпуск минометов. Другие предприятия производили ручные гранаты, винтовки, пулеметы, противотанковые мины. Железнодорожные мастерские готовили бронепоезда...

Все москвичи не жалели сил, чтобы оказывать фронту всемерную помощь. За станками и верстаками на предприятиях стояли многие женщины, даже подростки. «Каждый завод, каждая фабрика Москвы должны стать кузницей оружия для фронта» — этот лозунг можно было прочитать во многих местах столицы.

Большое впечатление произвело на меня письмо молодым воинам — защитникам Москвы, подписанное 80 тысячами юношей и девушек столицы, опубликованное в газетах.

«Одни из нас работают на заводах, другие — на фабриках, третьи — на железной дороге, четвертые — в артелях, пятые — в магазинах, — говорилось в этом письме. — Все мы считаем себя бойцами. Все мы — на фронте. Воскресниками, выполнением двойных и тройных норм, участием в охране города мы помогаем фронту... Судьба столицы в наших руках!»

В конце апреля 1942 года был получен приказ двигаться на фронт. Наши эшелоны проехали станции Агрыз, Вятская Поляна, Арзамас, Муром. Короткая остановка в Москве, и мы снова в пути. Не задерживаясь, проследовали через разрушенный во время зимних боев Клин. 10 мая достигли железнодорожной станции Валдай. Волей судьбы я второй раз за время войны попадаю в знакомый край. В июле сорок первого наш полк разгрузился на станции Дворец.

К вечеру 11 мая бригада сосредоточилась в районе населенных пунктов Козяки, Кривицы, Бор. Нам стало известно, что она включена в состав Северо-Западного фронта. Об этом фронте мы имели некоторое представление. Знали, что он был создан на базе Прибалтийского Особого военного округа и с первых дней войны вел упорные бои с оккупантами. Осенью 1941 года его войска остановили фашистов, пытавшихся захватить Валдайскую возвышенность и прорваться к станции Бологое Октябрьской железной дороги — важному узлу коммуникаций, связывающему Москву с Ленинградом.

После посещения штаба и политуправления фронта мы уже более полно представляли положение в новом для нас районе военных действий. В невероятно трудных условиях лесисто-болотистой местности и бездорожья здесь войска фронта сумели впервые за время войны окружить крупную группировку вражеских войск. К сожалению, не удалось их уничтожить и отразить мощный контрудар. Противник пробил узкий коридор (его стали называть «рамушевский коридор») и соединился с окруженными войсками.

Командир бригады подполковник Павел Григорьевич Кохановский собрал командиров и комиссаров частей, познакомил их с боевой обстановкой.

Бригада сразу же начала получать материальную часть. Все вокруг выглядело примерно так же, как и в июле 1941 года. Порой казалось, что из этого леса наш 937-й полк никуда не уходил. Но была одна характерная особенность, которую нельзя не отметить. Почти год шла война, а новые резервные соединения, прибывавшие на фронт, были вооружены и подготовлены лучше, чем те, что формировались в начале войны.

Взять, к примеру, нашу 133-ю бригаду. Она состояла из четырех отдельных стрелковых батальонов, отдельных артиллерийского дивизиона 76-мм орудий, дивизиона 120-мм минометов, батальона 82-мм минометов, роты противотанковых ружей, роты автоматчиков и спецподразделений. Свыше 40 процентов рядовых, большинство младших командиров и почти 50 процентов среднего комсостава составляли люди, прибывшие из кадровых частей, главным образом с Дальнего Востока. Многие имели боевой опыт. Почти каждый второй боец, командир и политработник нашей бригады до войны получил рабочую закалку на фабриках, заводах, шахтах. Большинство из них трудилось на Урале. Если говорить о партийно-комсомольской прослойке в бригаде, то мы считали ее солидной — каждый третий воин был коммунистом или комсомольцем.

Политотдел бригады, комиссары батальонов и дивизионов, политруки подразделений позаботились о том, чтобы правильно расставить коммунистов и комсомольцев, охватить их влиянием весь личный состав с тем, чтобы мобилизовать его на выполнение приказов командования.

Готовилась бригада к боям в лесу. Укрыв под своими могучими кронами все наши части, он стал для воинов как бы родным домом. Солдаты строили в лесу шалаши, обсыпали их землей. Такой шалаш был сооружен и для политотдельцев. Внутри скамейка, покрытая хвоей, посредине стол и железная печка. Рядом под сосной фургон. В нем все наше хозяйство: радиоприемник, документы по партийному учету, литература, газеты. Поздно вечером все политотдельцы собирались в шалаше. Докладывали о проделанной работе, а утром, переписав принятую ночью по радио сводку Совинформбюро, снова отправлялись в части.

Политотдел наш был невелик. Опирался я прежде всего на старшего инструктора по организационно-партийной работе старшего политрука Михаила Павловича Пепелева, старшего инструктора по пропаганде старшего политрука Георгия Ильича Лелявского. Моим помощником по комсомольской работе был старший политрук Макар Михайлович Белов. Партийную комиссию возглавлял старший политрук Василий Дмитриевич Леушин. Функции инструктора по информации исполнял лейтенант Борис Львович Айзен, инструктора по партийному учету — политрук Алексей Григорьевич Марьин, секретаря политотдела — младший политрук Афанасий Николаевич Зайцев. Все эти товарищи к порученному им делу относились с чувством большой партийной ответственности. Они были энергичными, инициативными, неустрашимыми в острых боевых ситуациях.

Через некоторое время Марьина и Зайцева мы направили в батальоны на укрепление политаппарата, а Белов был назначен в другое соединение. Вместо них в политотделе стали работать Василий Андреевич Букашкин и Василий Константинович Мамонов, а моим помощником по комсомолу стал Николай Тимофеевич Сапотинский. С этим коллективом политотдельцев я прослужил до конца 1942 года.

29 июля бригада получила приказ: совершить 25-километровый марш и сосредоточиться в районе Малые Дубовицы.

Вместе с новым комиссаром бригады Иосифом Михайловичем Куликовым мы шли в походной колонне 3-го батальона. Собственно, только во время марша нам удалось с ним по-настоящему познакомиться. Он прибыл вместе с новым командиром бригады подполковником Зиновием Саввичем Ревенко несколько дней назад. До назначения к нам Куликов возглавлял политотдел 126-й отдельной стрелковой бригады, находившейся в составе нашей же 11-й армии. Батальонный комиссар Куликов был человеком общительным и жизнерадостным. Доброжелательная дружеская улыбка не сходила с его лица.

Шли наши батальоны и дивизионы лесными дорогами, а затем через болото Сучан, которое в мирное время местные жители считали непроходимым. Но мало ли мы преодолели непроходимых болот на войне! Оружие, боеприпасы, продовольствие несли на себе. Кочкарник сменялся трясиной или ходуном — жижей, заросшей хилой травой. Нашим людям приходилось то прыгать с кочки на кочку, то вытаскивать друг друга из трясины, то собирать хворост и гатить болото.

У Александра Твардовского в поэме «Василий Теркин» есть строки, словно бы посвященные воинам нашей бригады:

Несмотря на трудности марша, пришли на место в установленный срок — к исходу 30 июля. Тут же последовал приказ: занять и прочно удерживать рубеж обороны на западной опушке леса восточнее Ново-Рамушево, имея левый фланг обороны у юго-западной части болота Сучан. Это на северном фасе рамушевского коридора.

Боевые действия совместно со 151-й стрелковой бригадой начали в ту же ночь. Командир бригады подполковник З. С. Ревенко выдвинул вперед роту автоматчиков. Она должна была нанести первый удар. За ней следовали несколько стрелковых рот и взвод противотанковых ружей. Их задача — закрепить успех автоматчиков, блокировать огневые точки и удерживать захваченные рубежи.

Ночной удар оказался неожиданным для врага. Коммуникации 151-й стрелковой бригады, на которых закрепились гитлеровцы, были очищены. Фашисты потеряли в этом бою 130 человек убитыми.

Боевую задачу бригада выполнила и заняла указанный ей рубеж обороны. Но главные события были впереди.

Наша оборона состояла из отдельных узлов сопротивления, находившихся в лесу. На левом фланге она проходила по западной кромке болота Сучан. Не успели мы по-настоящему закрепиться, как противник перешел в наступление. Завязался тяжелый ближний бой. Используя численное превосходство в живой силе и артиллерии, гитлеровцы 4 августа обошли фланг наших батальонов.

Их замысел мы разгадали: опасаясь окружения, русские, дескать, начнут отступать. Однако у нас никто и не помышлял об отходе. Но командование ясно сознавало, что нависла угроза — гитлеровцы яростно рвутся к командному пункту и в тылы бригады. Работники штаба и политотдела вместе с комендантским взводом заняли оборону. Вскоре завязался бой. Он шел непрерывно — на переднем крае и в тылу.

В резерве командира бригады оставались лишь рота автоматчиков, рота разведчиков и два взвода 1-го батальона. На них и была возложена задача уничтожить противника, прорвавшегося в тылы стрелковых батальонов.

С автоматчиками пошел комиссар бригады. С разведчиками довелось быть мне. Как только начался бой, ушел на передовую и командир бригады.

Подполковник Зиновий Саввич Ревенко был человеком волевым, храбрым. Кадровый офицер, кавалерист, после окончания военной академии он служил в штабе 11-й армии в должности старшего помощника начальника разведотдела. Ему не раз приходилось самому вести разведку в тылу врага и вступать в бой с противником. Орден Красного Знамени украсил грудь Зиновия Саввича еще в тяжелейшем 1941 году. Не многие тогда были удостоены такой высокой награды. К нам в бригаду он пришел с должности помощника начальника оперативного отдела штаба Северо-Западного фронта и вел себя так, словно вырвался на простор.

На войне зачастую люди познаются в первом же бою. Так было и с новым комбригом. Храбрость его доходила до щегольства — не кланялся пулям. Долго находиться на командном пункте даже во время боя не любил. Оставлял за себя начштаба подполковника В. С. Леонова, брал автомат или снайперскую винтовку и вместе с адъютантом отправлялся на передовую. Пристроившись где-нибудь за деревом, выслеживал фашистов. Когда удавалось уничтожить хотя бы одного гитлеровца, возвращался на КП возбужденный и веселый.

Правильно ли делал комбриг, покидая КП во время боя для того, чтобы самому пострелять в фашистов? Конечно же нет. Ну, да ведь у каждого характер свой. Безрассудства в поступках Ревенко не было. Леонову указания он оставлял твердые и разумные, на опыт начальника штаба полагаться мог. А без риска для него жизнь была как без воздуха...

Однако вернемся к наступлению. Бой начался рано утром. Разведка установила, что гитлеровцы перехватили все лесные дороги и тропы. Заминировали кочки и сухие места на болоте. В отдельных очагах они соединяли 5–6 мин проволокой: прикосновение к ней вызывало целую серию взрывов. Мины висели и на ветках кустарников. На деревьях сидели «кукушки». Теперь они действовали парами. Один с дерева вел огонь, второй снизу прикрывал его.

Учитывая тактику врага, командир бригады приказал вести наступление мелкими группами. Сухие заминированные места обходили по болоту, иногда по пояс в воде. Обнаруженных «кукушек» поливали огнем из пулеметов. Пользуясь тем, что в лесу видимость ограничена, группа разведчиков во главе с политруком Н. Т. Сапатинским обошла врага и нанесла внезапный удар с фланга.

В лесном бою особенно важны личная инициатива и смекалка каждого воина. Были у нас смельчаки, которые очень успешно действовали в одиночку. Например, красноармейцы Алексей Алешки и, Иван Волков и сержант Петр Малышев. Быстрые, зоркие, ловкие, они появлялись там, где их не ждали. Расстреливали немецкие пулеметные расчеты, сеяли панику в стане врага. Нашим снайперам потребовалось несколько дней, чтобы уничтожить всех солдат и офицеров противника, бродивших по лесу в тылах наших батальонов.

Вскоре положение в полосе обороны бригады вновь осложнилось: немецкое командование пополнило свои подразделения, активизировало действия снайперов.

С начальником штаба В. С. Леоновым мы пошли на передний край, чтобы проверить, как идет строительство оборонительных сооружений. Сухие лесные поляны сменялись болотом, кустарником. На КП 1-го батальона, кроме охраны, все спали. Разбудили комбата Леонида Кузьмича Пашкова и пошли в роты. Вода выше колен. За голенища сапог ползет ил. Осматриваем рубеж обороны 1-й роты. Заместитель политрука Иван Никифорович Комолов предупреждает:

— Будьте осторожны, оживились немецкие снайперы.

Нас опередило несколько бойцов, в них никто не стрелял. За ними двинулись и мы. Идем сосновым лесом. Вдруг одиночные выстрелы. Бьет снайпер. Укрываемся за деревьями. Выстрелы следуют один за другим. Пуля ударяет в ствол сосны, за которой я скрываюсь. Шутки в сторону, надо ложиться. Погружаюсь в воду, скрываясь за деревом. Автоматчики, сопровождавшие нас, немного постреляли и куда-то отползли. Но вот заговорил наш пулемет. Под его прикрытием мы продвинулись дальше.

Во 2-м батальоне вместе с новым комбатом Федором Васильевичем Смекалиным и комиссаром Шайхуллой Хабибулловичем Чанбарисовым обошли роты. Везде люди работали. Из бревен укладывали на трясину треугольники, на них устанавливали пулеметы. На сухих местах рыли окопы, сооружали дзоты. Беседуя с парторгами, комсоргами, агитаторами подразделений, я посоветовал им выпустить боевые листки, провести беседы с красноармейцами об особенностях боя в лесисто-болотистой местности. Внимание коммунистов и комсомольцев батальона мы обратили на необходимость повышения бдительности.

К 14 часам 4 августа мы вернулись на НП бригады. Посушили портянки и собрались идти на командный пункт. Но из землянки нельзя было высунуть носа — кругом рвались снаряды.

В 17 часов огонь прекратился. Но не успели мы пройти и нескольких шагов, как снова — взрывы снарядов. Ложимся. Кругом свистят осколки. Подымаемся, бежим. Надо выскочить из зоны обстрела. На командный пункт приходим мокрые, теперь уже от пота. Нам сообщают, что час тому назад гитлеровцы прорвались на коммуникации, окружили 2-й, 3-й батальоны и батальон соседней 151-й бригады.

Как потом выяснилось, противник начал наступление на позиции бригады, чтобы сковать наши силы с фронта. До двух рот автоматчиков вышли на коммуникации батальонов через болото Сучан, и взвод автоматчиков прорвался на участке 151-й отдельной стрелковой бригады.

О сложившейся обстановке было немедленно доложено в штаб армии. Последовал приказ: батальонам, попавшим в окружение, оставаться на месте и продолжать бой, а наличными силами бригады очистить от врага коммуникации и соединиться со 2-м и 3-м батальонами.

Командовать окруженными батальонами было приказано капитану Смекалину, а комиссаром группы был назначен Чанбарисов.

У нас еще не было опыта боев в окружении. И все же Смекалин и Чанбарисов блестяще справились с делом. Прежде всего они поговорили с командирами, политработниками, коммунистами, разъяснили обстановку, предупредили, что сейчас, как никогда, важно держать в поле зрения каждого бойца, поддерживать, ободрять людей. Командир и комиссар не скрывали трудностей. Боеприпасы на исходе. Плохо с продовольствием. Надо взять на учет все, что сохранилось.

Коммунисты первыми доставали из вещмешков скудные запасы еды. Их примеру последовали все. Кое-какие запасы оказались у ротных старшин. Подсчитали все, разделили на неделю. Получилось по сто граммов сухарей в день на человека. Хранение боеприпасов и продовольствия поручили красноармейцу Иллариону Алексеевичу Пересунько, человеку бережливому и непреклонному.

Мы на КП бригады с тревогой ожидали каждое донесение из окруженных батальонов, старались помочь советом. Созвонились со штабом и политотделом армии. Там обещали организовать снабжение окруженных по воздуху. Ночью над нашими позициями появились самолеты У-2. Смекалин ракетами показывает, куда сбрасывать груз. Но гитлеровцы тотчас стали дублировать его сигналы, запутывая летчиков. Часть грузов попала к врагу, часть — в непроходимое болото.

Командир бригады предпринимает все новые атаки, чтобы пробиться к окруженным подразделениям. Ничего не удается: слишком мало у нас сил.

9 августа Чанбарисов доложил, что наконец-то летчики сбросили груз более или менее удачно. Удалось подобрать три мешка сухарей. Через день получили два мешка сухарей, два ящика консервов и ящик патронов. Это очень мало. Продовольственную норму пришлось вновь сократить. Теперь на одного человека выдавалось 60 граммов сухарей и на 15 человек — банка консервов.

Каждую ночь с тревогой и надеждой все ждали наших самолетов. А когда они появлялись, следили за тем, куда сбрасывались грузы. Мы часами сидели у рации и ждали сообщений Чанбарисова. Нам пришлось оборудовать промежуточный узел связи. Дело в том, что имевшиеся в бригаде старые радиостанции «6-ПК» перекрывали микрофоном не более 3 км. Поддерживать связь с батальонами непосредственно с командного пункта не представлялось возможным.

Противник засек рацию и систематически обстреливал нас. Связистам было тяжело. Начальник рации А. С. Левкин, радисты В. И. Овсянников, К. М. Галимов все время находились под огнем врага. Однажды во время обстрела осколок снаряда срезал у рации антенну. При ее замене погиб Овсянников.

Надо сказать, что командир батальона военный инженер 3 ранга Николай Андреевич Курдюков, комиссар Ефим Григорьевич Окружко, их подчиненные оказались на высоте положения. Проволочная связь подвергалась частым порывам. Вражеские автоматчики вырезали на отдельных участках сотни метров кабеля. Линейным надсмотрщикам не раз приходилось вступать в бой с фашистами, находившимися в засадах. И несмотря на все это, связь восстанавливалась. Радиосвязь с окруженными батальонами поддерживалась бесперебойно.

Самолеты продолжали по ночам сбрасывать грузы. 12 августа было получено 8 мешков сухарей и 15 ящиков боеприпасов. 13 августа — тоже 8 мешков сухарей и несколько ящиков боеприпасов. В тот же день из штаба армии поступило приказание: подготовить части Смекалина к выходу из окружения. Но 14 августа это приказание было отменено.

Положение все более осложнялось. 14 августа 3-й батальон 151-й отдельной стрелковой бригады под нажимом противника оставил свой рубеж и присоединился к частям нашей бригады. Теперь капитану Смекалину были подчинены три батальона.

С продовольствием и боеприпасами становилось все хуже. 14 августа было сброшено два мешка сухарей, 15 августа — четыре ящика боеприпасов, 16 августа, последний раз, — четыре мешка сухарей, ящик консервов, табак и медикаменты.

Капитан Смекалин сообщил, что вместе с комиссаром Чанбарисовым он создал несколько групп для сбора оружия и боеприпасов. Группы возглавили коммунисты и комсомольцы. Позже мы узнали о работе этих групп. Им пришлось ползать по кустам, иногда под носом у врага, собирая патроны, гранаты, оружие. Смельчаки делали вылазки за боеприпасами в тыл врага. Не раз приносили из немецких тылов ящики с патронами и гранатами комсомольцы ефрейтор Алексей Карпович Мусатенко и красноармеец Михаил Георгиевич Кожухов. Дело это — очень сложное и опасное. Надо было перейти передний край — часто под огнем, — найти вражеские склады боеприпасов, обезоружить или уничтожить охрану и с тяжелым грузом снова проникнуть через передний край. Один неосторожный шаг мог привести к гибели. Поэтому, как наиболее опытных, в тыл врага за боеприпасами мы направляли разведчиков.

Группа в составе Ахмедьянова, Смирнова и Поповкина несколько раз приносила оружие и боеприпасы, а ефрейтор Колесов и красноармеец Паневкин однажды притащили шесть немецких автоматов и привели четырех пленных.

Боеприпасы экономили как могли. Пересунько подползал к бойцам, давал по нескольку патронов и говорил:

— Вести только прицельный огонь!

Враг яростно наседал на наши части со всех сторон. Но сопротивление не удалось сломить ни на одном участке.

Командир и комиссар во всем дополняли друг друга. Федор Васильевич Смекалин был рассудителен и спокоен даже в самые тяжелые моменты боя. Чанбарисов — человек неиссякаемой энергии и инициативы — в бою был горяч и отчаянно храбр, мгновенно ориентировался в сложной обстановке. Был случай, когда во взводе станковых пулеметов вышли из строя все боевые расчеты. За пулеметы легли Чанбарисов и командир взвода сержант Потеряев. Они вели огонь до тех пор, пока не отбили атаку гитлеровцев. Приходилось Чанбарисову стрелять из противотанкового ружья, корректировать огонь артиллерии, водить бойцов в штыковые атаки. Он был истинным любимцем красноармейцев. За ним люди шли в огонь и воду без страха.

Начальником штаба у Смекалина был старший лейтенант Серафим Васильевич Шипилов. Ему сразу же пришлось взяться за налаживание связи с ротами. Без связи нельзя управлять боем. Шипилов подобрал нескольких связных из бойцов, имевших хорошую закалку, проверенных в Соях. Среди них — Алексей Мусатенко, Дмитрий Филатов и Михаил Кожухов. Им приходилось по нескольку раз в день бывать в ротах с приказаниями комбата. А путь себе они нередко прокладывали только автоматами и гранатами.

Разведка по документам и показаниям военнопленных установила, что противник продолжает подтягивать новые части. Только перед фронтом бригады кроме 123-й пехотной дивизии за последние дни появился 553-й пехотный полк 329-й пехотной дивизии и 56-й пехотный полк 5-й легкой пехотной дивизии. Численное превосходство противника в живой силе и огневой мощи росло.

В первые дни наша артиллерия, и особенно 120-мм минометы, оказывала большую помощь пехоте. Командиры батарей находились в боевых порядках и корректировали огонь, поддерживая связь по телефону с огневыми позициями. Но вот телефонная связь прервалась, и эффективность нашего огня резко снизилась. А между тем противник корректировал огонь своей артиллерии при помощи «рамы» (так звали тогда немецкий самолет ФВ-189), висевшей над нами с утра до вечера.

Командир бригады принимал все меры, чтобы прорвать кольцо окружения и соединиться со 2-м и 3-м батальонами. Но сил явно не хватало. Стало ясно, что без активной помощи других частей мы этого сделать не сможем. В такой помощи бригаде было отказано. Правда, поступило некоторое количество нового пополнения и представилась возможность подкрепить резерв комбрига и 1-й батальон, находившийся в обороне, но этого было мало. 4-й батальон был расформирован после боев под Туганово.

Из коротких донесений, а потом уже из бесед с участниками боев стало известно о беспримерном подвиге наших людей, находившихся в окружении.

Вот через болото пробираются семь бойцов с двумя пулеметами. Впереди, по колено в воде, тянет «максим» сержант Иван Николаевич Потеряев. Остановился. Залег в болотную жижу у гнилого пня. Прищурив глаз, но торопясь, осмотрел вражеские дзоты. В одной амбразуре заметил два дула. Дал короткую очередь. Видно, попадание было точным: дзот не ответил на огонь. Но из других дзотов справа и слева засвистели пули.

Трижды Потеряев менял огневую позицию. Четыре других пулеметчика выбыли из строя, а он все стрелял, пока наши бойцы не забросали амбразуры дзотов гранатами.

Хорошо знали в бригаде сержанта Евдокима Удовиченко. В предшествующих боях под деревней Туганово взвод 82-мм минометов под его командованием вывел из строя две минометные батареи противника. Тогда все бойцы взвода были награждены нагрудным знаком «Отличный минометчик». Тогда же сам Евдоким Антонович был принят кандидатом в члены партии.

Известно, что установить миномет и вести огонь в болотистой местности чрезвычайно тяжело. Опорная плита при стрельбе дает большую осадку, и это отражается на точности поражения цели. Минометчики научились строить из жердей и хвороста прочные площадки и стреляли без промаха.

Когда кончились боеприпасы и минометы бездействовали, коммунист Удовиченко лег за пулемет и продолжал вести огонь. Сержант научил всех своих подчиненных владеть пулеметом. И это очень пригодилось в трудные моменты боев. Вскоре Удовиченко получил девять станковых и четыре ручных пулемета. Воевали минометчики-пулеметчики превосходно.

Я уже говорил о том, что в боевых порядках пехоты находилось несколько офицеров-артиллеристов. После того как связь с огневыми позициями нарушилась и отпала возможность корректировать огонь, они приняли на себя командование стрелковыми подразделениями. Бывший командир батареи 76-мм пушек старший лейтенант Василий Степанович Кононенко ходил в разведку, вплотную подползал к вражеским укрытиям и засекал огневые точки. На одном из участков фашисты сумели близко подойти к нашему переднему краю. Завязался тяжелый бой. Кононенко был ранен. Его унесли. Казалось, что гитлеровцы сокрушат нашу оборону. Но вот Кононенко возвратился. Голова у него была забинтована.

— Ну как, товарищи, выстоим?! — крикнул он бойцам.

— Выстоим, товарищ старший лейтенант! Умрем, но враг здесь не пройдет!

Командир 1-й батареи 120-мм минометов В. И. Цибульский сформировал группу для блокирования немецких дзотов. Во время одной из атак он получил два ранения, но не ушел с поля боя до тех пор, пока не был захвачен дзот.

Настал день, когда радиосвязь штаба бригады со Смекалиным почти прекратилась. Все батареи в рациях сели, а заряжать их было негде. Рацию включали два-три раза в сутки, и то на несколько минут. На ведение кодированного разговора требовалось много времени. Открытым текстом говорить нельзя — подслушивает противник. Как быть?

— Найдите человека, который поймет мой родной язык, — подсказал по радио Чанбарисов.

Такого человека мы нашли. Это был Касиб Мухамедович Галимов, опытный связист комсомолец, призванный в армию из Башкирии, отличившийся в боях под Туганово.

В дальнейшем все, что касалось боевой обстановки, комиссар Чанбарисов докладывал на татарском языке. У рации, на наблюдательном пункте бригады, слушал и переводил с татарского на русский язык красноармеец Галимов.

Однажды на НП обрадованные связисты сообщили:

— Вызывает «Охват».

Я взял наушники и услышал:

— «Дятел», «Дятел», я — «Охват». Говорит Чанбарисов. Кто у аппарата? Прием.

Я ответил и задал несколько вопросов. Во время этого разговора по радио мне показалось, что в голосе Чанбарисова звучат какие-то незнакомые интонации — сомнение и вялость, что ли? У меня мелькнула мысль: не потерял ли он веру в себя и своих людей?

— Как чувствуешь себя? — спросил я.

И он, как бы угадав мою мысль, ответил:

— Чувствую себя комиссаром, коммунистом...

Мне стало совестно за то, что я, хоть и на мгновение, усомнился в стойкости Чанбарисова. А незнакомые интонации? Что ж, просто физическая усталость.

Чанбарисов прибыл в нашу бригаду в начале 1942 года. Невысокого роста, с черной копной волос, с открытым проницательным взглядом, он выглядел совсем еще юношей. Да ему и было всего 25 лет. Однако молодой комиссар батальона уже накопил опыт работы с людьми и сумел быстро установить душевные контакты с бойцами. В довоенные годы Чанбарисов работал секретарем комсомольской ячейки в деревне, потом инструктором сельского райкома ВЛКСМ. Затем учеба в институте, служба в армии, преподавательская работа и снова армия.

Политработу он полюбил всем сердцем. В его лице красноармейцы видели бесстрашного комиссара, отзывчивого товарища, отличного организатора. Бойцам и командирам нравилась его принципиальность, откровенность, боевитость, умение отстоять свою точку зрения в споре. Доверие и любовь воинов к нему еще более окрепли в боях под деревней Туганово. Здесь комиссар вместе со своими товарищами по оружию получил крещение огнем. Когда анализируешь истоки мужества и стойкости, проявленные нашими батальонами в окружении, о котором рассказано выше, то убеждаешься, что в этом ярко проявилась прежде всего гибкая и целеустремленная партийно-политическая работа комиссара и его верных помощников — парторгов, комсоргов, агитаторов подразделений. Бой в окружении носили исключительно ожесточенный характер. Обстановка в тех условиях изменялась ежечасно, а иногда ежеминутно. И политработники, партийные организации стремились быстро реагировать на изменявшиеся события.

И вот в этих острых ситуациях от комиссара батальона, его помощников, их личной храбрости и коллективной работы зависело очень многое. Находясь в окружении, Чанбарисов неизменно руководствовался испытанным жизнью правилом: чем сложнее на поле боя обстановка, тем сильнее, действеннее должно быть политическое влияние коммунистов на бойцов. В окружении Чанбарисов применял главную форму работы — живое общение с людьми, индивидуальные беседы с ними. Когда вокруг кипит бой, митинг или собрание не проведешь. Помнится, что еще до того, как наши батальоны попали в окружение, Чанбарисов, инструктируя парторгов и агитаторов, подчеркивал значение указания В. И. Ленина о большой роли личной агитации. Готовя рукопись этой книги, я обратился к ленинским произведениям, нашел его высказывание об исключительной эффективности и действенности индивидуальной агитации. «Мало собраний и митингов, — говорил В. И. Ленин в 1919 году, — нужна личная агитация, надо обходить мобилизуемых, надо внушить каждому в отдельности, что от его храбрости, решительности и преданности зависит окончание войны»[6]. Комиссар Чанбарисов сам неуклонно выполнял это указание и требовал, чтобы этим указанием руководствовались политруки рот, их заместители, парторги, комсорги и агитаторы. Коммунисты и комсомольцы беседовали с бойцами на передовой линии, в окопах и траншеях.

И конечно же, они сочетали беседы с личным примером. Я уже говорил в начале книги и считаю, что нелишне повторить: в двух неотразимых словах «Коммунисты, вперед!» выражен глубокий смысл.

Политработники в бригаде обладали неодинаковыми личными качествами. Однако каждый из них стремился к тому, чтобы максимально приблизиться к бойцу, быть для него верным другом, чутко прислушиваться к его голосу, знать его настроение, делиться с ним своими размышлениями, радостями и горестями. Красноармейцы убеждались в этом на множестве примеров. Вот почему им хотелось находиться в бою рядом с комиссаром, политруком, парторгом или комсоргом. И хотя в каждом отдельном случае бойцы объясняли бы свою любовь, уважительность к политработнику его личными человеческими качествами, и сущности, во всем этом проявлялись любовь и доверие бойцов к партии Ленина, сила и мудрость которой как бы воплощались в комиссарах и политруках, в коллективной работе партийных организаций.

Выступая в июле 1942 года перед армейскими агитаторами, М. И. Калинин говорил: «Наши агитаторы, политработники, комиссары — это лицо партии в Красной Армии. Красноармейцы на фронте не могут изучать партийную программу, историю большевистской партии. Они познают большевистские традиции в действиях, в практической работе и в поведении комиссаров, политработников, агитаторов. Через этот канал преломляется понимание партии, познание партии широкой красноармейской массой»[7].

Политруки, к сожалению, часто выбывали из строя. Они первыми подымались в атаку, и в них нередко попадала первая пуля. Однако рота никогда не оставалась без политрука, а батальон без комиссара. На смену погибшему в бою становился его заместитель, готовый сделать все, что делал политрук, комиссар. Напомним, что еще в 1938 году Центральный Комитет партии принял решение — ввести в Красной Армии институт заместителей и помощников политруков, который составлял бы резерв политработников. В состав заместителей и помощников политруков отбирались коммунисты и наиболее политически грамотные, активные в общественных и служебных делах, подготовленные для вступления в партию комсомольцы. Для них были установлены и воинские знаки различия: четыре треугольника на петлицах и, как у всех политработников, красная звезда на рукаве гимнастерки и шинели.

Рассказывая о неутомимых и мужественных комиссарах и политруках Ш. X. Чанбарисове, Д. А. Кабанове, М. М. Акимове, мне хочется рядом с ними поставить заместителей политруков М. Е. Плашкина, X. А. Закирова, М. М. Буканова и других, чьи имена покрыты славой доблести и геройства в боях.

Хорошими помощниками политруков являлись агитаторы подразделений. Бывало так, что обстановка не позволяла агитатору провести короткую беседу, рассказать о подвигах красноармейцев в бою. Тогда агитатор писал на четвертушке листка лаконичную записку, названную на фронте молнией, и пускал ее по цепи. Она, молния, передавалась из рук в руки. У меня сохранились выцветшие от времени листки-молнии, выпущенные во время боев. Вот один из таких листков:

«Прочти и передай товарищу!

Только что погиб наш боевой командир товарищ Луговой. Отомстим фашистам за убийство любимого командира. Смелее вперед! Смерть немецким оккупантам!»

Такие листки-молнии ненавистью к врагу зажигали сердца воинов.

Политическую работу мы стремились проводить с учетом конкретных условий, в которых находился личный состав подразделений. Мы учитывали и то обстоятельство, что в бригаде служили воины многих национальностей — русские, украинцы, белорусы, узбеки, казахи, башкиры, татары... Командный состав не знал узбекского, татарского, Казахского языков. Как же быть?! Политработники составили русско-узбекский и русско-казахский разговорники. Текст помогли нам отпечатать в типографии фронтовой газеты «За Родину». Мы пользовались ими успешно.

Мы, политотдельцы бригады, были едины во мнении, что на фронте ничего не должно делаться для галочки, ради формы. Действенность, результативность политработы — вот что было для нас высшим критерием.

Давая оценку роли политической работы в период гражданской войны, Михаил Васильевич Фрунзе писал: «Могут сказать: так было прежде, но будет ли так же и дальше? Сохранит ли в будущем политическая работа в армии то место, которое она имела в минувшей гражданской войне?

Я отвечаю категорически: несомненно да.

...Политработа целиком сохранит свое место и значение. Она по-прежнему будет являться новым, добавочным родом оружия, страшным для всякого из наших врагов»[8].

На фронтах Великой Отечественной войны мы убедились, что политическая работа действительно явилась острейшим оружием в борьбе против немецко-фашистских захватчиков. Верные ленинскому учению, сплоченные единством взглядов, воли и действий, беззаветно преданные народу и неразрывно связанные с ним, политработники цементировали, крепили роты и батальоны, полки и бригады, дивизии, помогали командирам смело и решительно вести воинов по пути к победе.

Годы тяжелых испытаний обогатили содержание, формы и методы партийно-политической работы. Выросла и закалилась в боях новая плеяда командиров и политработников. Меня и сейчас охватывает чувство гордости за тех, кто активно участвовал в партийно-политической работе на фронте.

В ходе боев наши политработники, парторги не ослабляли, а, наоборот, усиливали внимание отбору передовых воинов в партию. Вспоминаю период боев на болоте Сучан. В самые трудные дни, когда враг сужал кольцо вокруг наших 2-го и 3-го батальонов, бойцы и командиры приходили к политрукам и парторгам с заявлениями о вступлении в партию. Например, в парторганизацию 2-го батальона поступило 15 заявлений. Секретарь парторганизации политрук Виктор Андреевич Панферов рассказывал, что заседания бюро для рассмотрения заявлений проводили ночью, в часы небольших пауз между боями. В числе подавших заявление был комсомолец командир взвода Петр Николаевич Степаненко. Взвод под его командованием смело контратаковал немецкую пехотную роту и уничтожил 24 фашиста. Лейтенант Степаненко захватил в плен немецкого унтер-офицера с рацией.

У многих кандидатов в члены партии в то время истек кандидатский стаж. Уместно напомнить, что в соответствии с постановлением Центрального Комитета ВКП(б) от 9 декабря 1941 года в члены ВКП(б) принимались те кандидаты с трехмесячным стажем, которые отличились в боях. Центральный Комитет исходил из того, что в боевой обстановке быстрее проверяются политические и личные качества вступающих в партию.

С 30 июля по 20 августа кандидатами в члены партии в нашей бригаде было принято 102 бойца и командира, а в члены партии 21 человек. Всего за 1942 год принято кандидатами в члены партии 645 и в члены партии — 147 человек.

На исходе декабря 1942-го я был назначен начальником политотдела 55-й стрелковой дивизии, входившей в состав нашей 11-й армии. Новое назначение и радовало, и волновало, и тревожило...

В путь, к штабу дивизии, я тронулся в канун Нового года. Еду верхом на лошади со своим ординарцем Алексеем Мусатенко. Не торопим коней. Мысли еще позади, в 133-й бригаде. Вспоминаю тех, с кем жаль было расставаться. Свижусь ли я еще с боевыми друзьями, с которыми воевал?

Говорят: «С глаз долой — из сердца вон». Нет, несправедлива эта пословица, по крайней мере, для фронтовых побратимов. Вот и теперь, через сорок с лишним лет, живут в моем сердце чудесные люди, с которыми навсегда подружился в 133-й бригаде. С некоторыми из них вижусь на встречах ветеранов Северо-Западного фронта. Вместе мы поем песню Матвея Блантера и Михаила Матусовского:

Вместе поднимаем мы молча бокалы в память тех, кто погиб героем на пути в Берлин.

И поныне не выбыли из строя те, кого судьба сохранила от пули и смертельной болезни. Мой близкий друг, Шайхулла Хабибуллович Чанбарисов — доктор исторических наук, профессор, много лет был ректором Башкирского государственного университета. Теперь он на пенсии и увлекся изучением истории университетского образования в нашей стране. Иосиф Михайлович Куликов — генерал-майор запаса. Трудится в народном хозяйстве. Борис Львович Айзен — журналист.

Однако далеко же я забежал вперед. Вернусь в 1942-й. Кони протопали мимо хорошо знакомой нам, обильно политой кровью высоты Огурец. А вот и командный пункт 55-й стрелковой дивизии.

Представился командиру дивизии Герою Советского Союза полковнику Николаю Николаевичу Заиюльеву и его заместителю по политической части полковнику Никифору Викторовичу Шведову.

Со Шведовым мы просидели весь вечер. Он рассказал о боевом пути дивизии, ее командирах и политработниках, рядовых коммунистах.

55-я родилась еще в гражданскую войну. Она имела славные традиции героических боев. Участвовала в освободительном походе в Западную Белоруссию в 1939 году. Затем дислоцировалась в Брестской крепости. Незадолго до войны была отведена в город Слуцк. Первый бой с фашистскими захватчиками дивизия приняла 24 июня сорок первого юго-западнее Барановичей, в районе населенного пункта Миловиды.

Несколько месяцев дивизия вела тяжелые оборонительные бои и понесла большие потери. В начале сорок второго дивизия сформировалась заново и прибыла на Северо-Западный фронт. Под Рыкалово, Большими Дубовицами и на болоте Сучан она нанесла огромный урон эсэсовской дивизии «Мертвая голова». В боевом пути дивизии, изданном политотделом, указывалось, что только за период с 28 ноября по 10 декабря 1942 года дивизия уничтожила 1395 гитлеровских солдат и офицеров, захватила 6 станковых и 16 ручных пулеметов, большое количество винтовок и других трофеев.

На следующий день я беседовал с политотдельцами, а потом направился в части. Начал со 111-го стрелкового полка. Командира на месте не оказалось. Познакомился с его заместителем по политической части майором Григорием Алексеевичем Прохоровым. Это кадровый офицер, подтянутый, немногословный, не дающий послаблений ни себе, ни другим. Ему в ту пору было 37 лет. Десять из них он прослужил в армии и прошел путь от рядового до военкома полка. Порядок в полку мне понравился. Бойцы обеспечены теплым обмундированием, чистые, здоровые.

В 107-й полк я пошел со своим заместителем майором Ефимом Марковичем Ровиным. Поговорил с командиром полка майором Е. К. Вербиным, встретился со снайперами. Полк славился многими мастерами меткого огня. И мне приятно было беседовать с ними.

Затем вместе с Ровиным мы направились во 2-й батальон. Признаться, командир батальона Поляков поначалу меня удивил. Перед нами предстал совсем юный капитан. На вид ему было едва ли не семнадцать лет. (Позже узнал, что ему уже исполнилось двадцать.) Казалось, как такого юнца будут уважать бойцы, многие из которых годились ему в отцы. Но оказалось, что к Борису Алексеевичу Полякову красноармейцы и командиры относились уважительно. Порядок в его батальоне образцовый. Беседуя с красноармейцами, я почувствовал, что комбат хотя и молодой, но авторитетом пользуется большим.

У меня сразу же установился контакт с Борисом Поляковым. Капитан рассказал мне, что он из семьи потомственных железнодорожников. После окончания средней школы учился в Рязанском пехотном училище. Войну встретил лейтенантом — командиром мотострелковой роты. В 55-ю дивизию прибыл после ранения.

Во 2-м батальоне пробыл до вечера. Возвратившись в штаб дивизии, узнал, что получен приказ о передислокации дивизии в район деревни Горбы. Предстоит наступление в направлении населенных пунктов Левошкино, Федорово. Это северо-восточная часть рамушевского коридора.

Совершив ночной марш, дивизия вовремя прибыла к месту сосредоточения.

Прощай, Северо-Западный фронт! Искры паровоза прошивают ночную мглу. Поезд проносится мимо лесов и болот. В товарном вагоне красновато светится «буржуйка», изобретение еще времен гражданской войны. Идет неторопливая беседа. На нарах уселись и разлеглись политотдельцы и политработники 107-го полка.

Говорим сегодня не только о войне, но и о прошлом и будущем, вспоминаем и мечтаем — то каждый о своем личном, то об одинаково важном для всех.

Мне тридцать пять лет. Жизнь сложилась так, что довелось уже немало увидеть и услышать. Был я делегатом XVII партсъезда — съезда победителей. И самому хочется вспомнить, и друзья рады услышать о днях нашего торжества, о Большом Кремлевском дворце, где 26 января 1934 года открылся съезд, где звучали живые голоса ближайших соратников В. И. Ленина, участников революционных битв, руководителей строек первой пятилетки.

Я задумываюсь, и у меня перед глазами встают картины незабываемых съездовских дней. Доклады И. В. Сталина, Я. Э. Рудзутака, Д. З. Мануильского, В. М. Молотова, В. В. Куйбышева, М. Ф. Владимирского мы слушали с большим вниманием.

Наша страна к тому времени добилась больших успехов. Из отсталой аграрной она превратилась в передовую индустриально-колхозную державу. Социалистический сектор в промышленности составил 95,5 процента. Посевные площади зерновых культур в колхозах и совхозах выросли до 84,5 процента. Капиталистические элементы были вытеснены из торговли.

На съезде было много выступлений, которые запомнились на всю жизнь.

...31 января. Павел Петрович Постышев, председательствовавший в этот день на съезде, предоставил слово Сергею Мироновичу Кирову. Делегаты встретили его овацией.

Открытое русское лицо, обаятельная улыбка, дар вдохновенного трибуна. Трудно передать волнение, охватившее тогда меня. Казалось, что электрические заряды пронизывают насквозь. Он говорил об исключительной роли рабочего класса, строящего под руководством партии социализм. Досталось от С. М. Кирова лидерам правой и троцкистской оппозиций. В решающие годы напряженной борьбы партии и рабочего класса за социализм эти лидеры, по образному выражению Сергея Мироновича, отсиживались в обозе.

И теперь я мысленно вижу Кирова на трибуне, вижу наклонившихся к нему через стол членов президиума съезда и как бы слышу вдохновенные слова.

«Успехи действительно у нас громадны, — говорил Киров. — Черт его знает, если по-человечески сказать, — так хочется жить и жить».

Никогда, ни раньше, ни позднее, такого оратора я не слышал. Его речь меня, как и других делегатов, глубоко взволновала.

Страшно подумать, что не прошло и года, как злодейская пуля оборвала жизнь Сергея Мироновича — любимца партии и народа, несгибаемого ленинца.

Позже Д. З. Мануильский вспоминал: «На XVII съезде партии Киров спел нам свою чудесную песню великих побед... гимн освобожденного труда. Ее слышат, эту песню, во всех концах земного шара».

Я всегда восхищался глубиной мысли, знанием жизни и творческой инициативой Павла Петровича Постышева в партийной работе. Мне довелось встречаться и беседовать с ним в те годы. Он часто выступал перед комсомольцами, выступал умно, горячо, не шаблонно. Не раз после его выступлений приходилось слышать: надо работать на три «П», что означало, как Павел Петрович Постышев.

На съезде Постышев говорил о том, что партия подводит итоги не только за истекший от XVI съезда период, но и за все десятилетие борьбы за торжество ленинских идей после смерти В. И. Ленина.

Страстно, темпераментно, увлеченно говорил Серго Орджоникидзе об успехах промышленности: «Если взять наши автотракторные заводы — в Европе таких заводов нет. Если взять наш тракторный Челябинский завод, то такого огромнейшего и роскошнейшего завода нет не только в Европе, но, кажется, и в Америке».

Об опыте социалистического строительства, коммунистическом воспитании советских людей говорили в своих выступлениях М. И. Калинин, С. В. Косиор, В. Я. Чубарь, Н. К. Крупская, Г. М. Кржижановский, М. И. Ульянова...

Под бурные, продолжительные аплодисменты делегатов генеральный секретарь ЦК ВЛКСМ А. В. Косарев сказал: «Ленинский комсомол прекрасно сознает свою роль ударной бригады, которая должна наиболее самоотверженно, наиболее героически драться на фронтах в будущей войне, которой нам грозят.

И смею нашу партию в лице ее съезда заверить в том, что эти миллионные пополнения будут являться самыми выдержанными, самыми смелыми бойцами».

На фронте комсомольцы действительно показали образцы выдержки, смелости, доблести и геройства.

Съезд победителей! Сколько раз я мысленно возвращался к его работе, принятым им решениям. Что стало бы с нами, с нашей страной в жестокой войне, если бы в свое время не победила генеральная линия партии, если бы не была создана мощная индустрия на востоке страны? Что стало бы, если бы не появились авиационная, тракторная, химическая и другие новые отрасли промышленности, а в сельском хозяйстве — колхозы и совхозы?

В 1940 году в нашей стране было выплавлено свыше 18 млн. тонн стали, добыто 31,1 млн. тонн нефти, 166 млн. тонн угля. Валовая продукция всей промышленности выросла по сравнению с 1913 годом в 8,5 раза, а производство средств производства — в 15,5 раза.

Наше счастье, что Советский Союз к моменту нападения фашистской Германии обладал достаточными экономическими возможностями для создания сложного военного хозяйства, неуклонного увеличения военного потенциала.

О величии дел партии, о преемственности коммунистических традиций рассказывал я своим боевым друзьям.

Центром военных событий летом 1943 года стала Курская дуга. Немецко-фашистское командование сосредоточило здесь крупные силы пехоты, танков, артиллерии, авиации, чтобы нанести мощные удары по войскам Красной Армии. Но ему не удалось сохранить свои планы в тайне. Наше Верховное Главнокомандование разгадало замысел противника и направление намеченных им ударов. Это позволило провести необходимую подготовку, создать укрепленные оборонительные рубежи и подтянуть силы, способные не только остановить врага, но и сокрушить его.

В гигантском сражении, к которому готовилась Красная Армия, была предопределена пусть скромная, но далеко не третьестепенная роль и нашей дивизии.

2 июля штаб 60-й армии предупредил нас: 3–5 июля надо ждать наступления немецких войск. Предположение сбылось. 5 июля гитлеровские войска двинулись из районов Орла и Белгорода на Курск.

У нас все еще было тихо, словно мы находились на острове, выключенном из войны. А вдали от наших позиций в безоблачном, по-летнему синем небе кружились сотни самолетов, своих и чужих.

Мы ждали распоряжений из штаба 60-й армии.

Главный удар в полосе Центрального фронта противник сначала наносил в направлении на Ольховатку. Здесь гитлеровцы ввели в бой три пехотные и две танковые дивизии. На боевые позиции наших войск обрушились сотни танков, тысячи орудий, сотни самолетов. Десятки тысяч вражеских солдат, которым долго внушали, что русские сильны только зимой, что лето — время фюрера, яростно рвались вперед. Хотя фашисты потерпели тяжелейшее поражение под Москвой и Сталинградом, многие из них все еще верили в Гитлера и дрались с упорством фанатиков. Но как ни силен был удар врага, немецкое командование не достигло цели. В первый день наступления противник, понеся огромные потери, вклинился в нашу глубоко эшелонированную оборону всего на 5–8 километров. Этот частный успех был для фашистских захватчиков равнозначен первому поражению.

Гитлеровское командование было вынуждено перенести тяжесть главного удара в направлении станции Поныри.

6 июля мы получили приказ подготовить дивизию к переброске на автомашинах в район боевых действий. В наше распоряжение предоставили три автобатальона.

В своих воспоминаниях «Солдатский долг» Маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский, командовавший в то время Центральным фронтом, объясняет причину срочной переброски нашей дивизии. Ранее для усиления фронта Ставка Верховного Главнокомандования выделила из своего резерва 27-ю армию. Но в связи с угрожающим положением на обоянском направлении ее передали Воронежскому фронту. Пришлось перебросить войска на угрожаемый участок за счет ослабления армий, находившихся на вершине Курского выступа.

Совершив 105-километровый комбинированный марш, дивизия 8 июля в полном составе была сосредоточена в полосе 13-й армии, в районе Нижне-Смородное, Рваное, Орлянка (15 километров южнее Понырей), и включена в резерв командующего Центральным фронтом.

9 июля командир дивизии с обстановкой ознакомил командиров полков, а они в свою очередь — всех офицеров. Замполиты частей собрали парторгов, комсоргов, агитаторов и зачитали опубликованную в армейской газете статью о первом опыте борьбы с новыми танками противника.

Во всех подразделениях изучались памятки по борьбе с танками «тигр», выпущенные политуправлением Центрального фронта, а также схемы с указанием уязвимых мест этого танка.

В беседах с людьми мы прежде всего интересовались, хорошо ли они усвоили приемы борьбы с танками, спрашивали, сколько у каждого противотанковых гранат. Солдаты отвечали, что знают, как бить «тигра», и что гранат имеют достаточно.

— Когда в бой? Скорее бы! — эти слова мы слышали в каждом подразделении.

11 июля уже стало ясно: немецкие дивизии на нашем участке фронта выдохлись. Наступление прекратилось. Противнику удалось вклиниться в нашу оборону лишь от 6 до 12 километров.

Анализируя ход боевых действий Центрального фронта, Маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский в своих воспоминаниях «Солдатский долг» писал: «...войска Центрального фронта выполнили задачу. Упорным сопротивлением они истощили силы врага и сорвали его наступление. Северной группе немецко-фашистских войск, наступавшей с Орловского выступа силами восьми пехотных, шести танковых и одной моторизованной дивизий при поддержке 3500 орудий и свыше 1000 самолетов, не удалось прорваться навстречу своей южной группе, пробивавшейся на южном фасе Курской дуги»[18].

К этому времени Воронежский фронт остановил врага, наступавшего из района Белгорода на Обоянь. Здесь противнику все же удалось вклиниться в нашу оборону на 35 километров.

13 июля дивизия получила боевую задачу. Вечером комдив полковник Н. Н. Заиюльев вызвал командиров частей, их заместителей по политической части. Вначале доложил обстановку:

— Наступление немцев остановлено. Теперь войска фронта готовятся к контрнаступлению.

Затем рассказал о боевой задаче:

— Из резерва Центрального фронта наша дивизия поступает в распоряжение командира 17-го гвардейского стрелкового корпуса 13-й армии. Ночью мы должны совершить марш в район станции Возы и быть готовыми уничтожить противника, вклинившегося в оборону наших войск в районе Поныри, Ржавец, Александровка, Озерки.

После совещания у комдива я застал всех политотдельцев у себя в землянке. Они ждали меня и, весело разговаривая, пили чай. Время уже сблизило меня с ними. Здесь были не просто подчиненные, а друзья. Я всматривался в их лица: открытое, доброе Иохима, подвижное Ровина, худое, небритое инструктора по информации Айзена... Каждый за шуткой скрывал волнение. И хотя Ровин рассказывал о необыкновенных зажигалках, которые ему удалось добыть (он их коллекционировал), а другие делали вид, что увлечены его рассказом, в сущности все думали о предстоящем наступлении. И все были рады перейти к делу. Быстро договорились, кто в какой полк идет. И вскоре разошлись.

На следующий день в политотделе остался только мой заместитель майор Ровин.

Ровин был у нас политотдельским «начальником штаба». Ефим Маркович любил держать в своих руках все нити информации, мгновенно и умно обобщал поступавшие из полков сведения, своевременно докладывал о них начальству. Ровин был хорошим оратором, но выступал излишне академически. Бывает так: человек читает блестящие лекции, а сказать короткое зажигающее слово, в котором так нуждаются бойцы перед боем, не всегда может. Но когда требовались высокая эрудиция, методичность, усидчивость, Ровин был незаменим.

Я провел ночь перед наступлением в 107-м полку. Вместе с замполитом полка майором Г. И. Кузнецовым мы пошли в 1-й батальон, которым временно командовал начальник штаба полка майор Николай Степанович Локтионов.

К этому времени батальон занял исходное положение для атаки. Командиры и политработники, как говорилось тогда, доводили боевую задачу до каждого воина. Есть в военном языке такие неизящные, но абсолютно точные выражения: «Доводить до каждого». Именно доводить, чтобы задача дошла до сознания любого бойца, а не осталась лишь в документах на командном пункте. Мы рассказывали о провалившихся планах немецкого командования, о героизме наших солдат в боях под Понырями, о том, что настало время и нам сравняться с ними в мужестве.

— Наступать будет нелегко. Перед нами шестая пехотная дивизия немцев и до сотни танков... — начал я разговор в одной из рот.

— Так много? — прозвучал чей-то встревоженный голос. Но тут заговорили почти все сразу:

— Ничего, будем бить!.. Давно руки чешутся!..

Желание наступать было огромное, уверенность в своих силах — неодолимая, и это уже, по крайней мере, половина победы!

Ночью многие солдаты не спали. Трудно даже привычным ко всему людям заснуть перед боем! Хочется говорить о самом близком, дорогом, о том, за что завтра пойдешь хоть на смерть.

Родина? Конечно Родина! Но ведь она каждому видится по-своему — через свою любовь, свои березки...

В землянках и укрытиях фронтовые друзья открывали друг другу самые сокровенные мысли, писали письма, складывали треугольниками и отдавали старшине роты.

Кто-то рядом со мной вполголоса запел полюбившуюся фронтовикам песню:

Что ж, может быть, в этой вере в особую силу женской преданности и чистоты, способную охранять солдата от смерти, был свой глубокий смысл.

Подошел парторг батальона капитан Клименко, высокий, худощавый, с жестким обветренным лицом. Считался он человеком суховатым. На политработу был переведен с командной должности. Разговаривать много не любил. Сев рядом со мной, Клименко вынул из полевой сумки пачку бумаг и молча подал мне.

— Что это?

— Двадцать девять заявлений с просьбой принять в партию. Все они поданы сегодня... Вот так!

Было темно, и я не мог прочесть заявлений, но я перебирал их и, мне кажется, даже на ощупь угадывал биение сердец, которые отдавали себя партии до конца.

— Вот так!.. — повторил Клименко. Он не хотел выдавать волнение и закончил официально: — Разрешите идти. Надо подготовить и рано утром провести заседание партбюро.

— Иди, Василий Никитич!

Я отдал ему заявления, пожал руку.

15 июля на рассвете я возвратился на КП дивизии. В 5 часов 45 минут началась артиллерийская подготовка. В небе появилась наша авиация. Гул непрерывный, все нарастающий. Раздались тысячи взрывов. Слившись воедино, они как бы потрясли небо и землю.

На наблюдательном пункте дивизии находились командир 17-го гвардейского корпуса генерал-лейтенант А. Л. Бондарев и командиры приданных частей.

В 6 часов артиллерия перенесла огонь в глубь немецкой обороны и пехота поднялась в атаку.

Среди взрывов, сквозь пелену дыма было видно, что наши бойцы стремительно пошли вперед. Могучее «ура» донеслось до нас. И вот уже подразделения дивизии врываются в первую траншею противника. У меня от радости захватывает дух, учащенно бьется сердце. Вот он, долгожданный день! Многие месяцы мы его ждали, готовились к нему.

Но успех только-только обозначился. Оправившись от первого удара, фашисты стали оказывать ожесточенное сопротивление. На правом фланге дивизии 111-й полк задержался в первых траншеях противника.

— Почему полк не продвигается? Что там делает ваш командир полка? — резко спросил Бондарев. И не дождавшись ответа от комдива, обратился к начальнику политотдела корпуса и ко мне:

— Надо добраться до сто одиннадцатого полка, разобраться на месте...

Командный пункт полка мы нашли в небольшом кирпичном здании вблизи железной дороги. Противник вел усиленный огонь из дальнобойных орудий. Тревожно завывая, «юнкерсы» входили в крутое пике и бомбили.

Не успели пробраться в дом, как в него ударил тяжелый снаряд. Половины здания как не бывало. Спасла бетонная стена, перегораживавшая дом на две части. Когда рассеялись пыль и дым, мы увидели убитого Акчурина — агитатора полка и раненого инструктора политуправления фронта Алиева.

Командир полка Ш. В. Челидзе понял причину нашего прихода и, не дожидаясь вопросов, стал горячо объяснять:

— Задачу выполним. Люди готовы на все. Смотрите, какой сделали рывок. Скоро возобновим атаку. Только зачем напрасные потери? Подбросьте огоньку. И пусть наша авиация отгонит небесных музыкантов (так называли наши солдаты пикирующие бомбардировщики противника Ю-87). Тогда мы себя покажем...

Я слушал Челидзе и чувствовал: он на ветер слов не бросает.

Подмога не заставила себя ждать. «Сыграли» гвардейские минометы, появились «яки» и «лавочкины».

Атака возобновилась. Вместе с политработниками полка мы поспешили на передний край. Призывный клич «Коммунисты и комсомольцы, вперед!» разносился во всех батальонах и ротах. Политработники полка — заместитель командира по политчасти майор Г. А. Прохоров, парторг старший лейтенант Д. И. Власов — в цепи наступающих, комсорг Николай Бобровский первым врывается в траншею противника...

Гитлеровцы применили свой излюбленный ход. На стыке частей они протолкнули группу автоматчиков, которые должны были посеять панику среди наступающих. Однако этот шаблонный прием не имел успеха. Высланный навстречу взвод младшего лейтенанта К. В. Евсеенко полностью уничтожил вражеских автоматчиков.

В районе Березового Лога произошла серьезная заминка. Гитлеровцы ураганным огнем прижали к земле нашу пехоту. Челидзе немедленно послал туда своего заместителя по строевой части майора Полякова.

Поляков был замечательным человеком. Порывистый, словно переполненный бьющей через край жизнерадостностью, веселой энергией, он умел вести за собой людей легко, без принуждения. Он сам верил в свою счастливую звезду, и другие всегда верили, что с ним не пропадешь. Поэтому, наверно, ему давалось то, что порой казалось невозможным.

Все эти замечательные качества Полякова раскрылись во время боев в окружении под Левошкино на Северо-Западном фронте. Как помнит читатель, Борис Алексеевич командовал тогда батальоном и первый в дивизии был награжден двумя орденами Красного Знамени. И хотя, конечно, отлично знал и грязь и труд войны, сохранил романтическое отношение к подвигам. Известная пушкинская строка «есть упоение в бою» могла бы выразить обычное душевное состояние Полякова. Недаром с этой строкой перекликалась песня о Полякове, сложенная его солдатами:

Песня была не ахти какой грамотной, но пели ее долго и увлеченно.

В двадцать лет он уже в звании капитана командовал батальоном, затем стал майором и заместителем командира полка по строевой части.

Челидзе, как и все мы, безгранично доверял Полякову. Едва тот ушел, как командир полка сказал:

— Ну, теперь все будет в порядке...

Центром вражеской обороны, ее ключевым пунктом на участке, где продвижение задержалось, стал вкопанный в землю тяжелый танк. Он едва возвышался над полем боя и был плохой мишенью для нашей артиллерии. Мощная лобовая броня надежно охраняла его от осколков и выстрелов из ПТР. И орудие танка, оставаясь неуязвимым, било непрерывно и точно.

Поляков сразу нашел единственное верное решение: создать штурмовую группу. Эти штурмовые группы были удивительным тактическим нововведением, родившимся в ходе войны. Они создавались из самых смелых, находчивых и опытных солдат. Штурмовые группы неприметно обтекали неприступные доты, дзоты, вкопанные танки, забрасывали в амбразуры дотов гранаты, подкладывали взрывчатку под танки. Челидзе и я ждали сообщений от Полякова. Прошла минута... другая... пятая... И вот вдруг — взрыв. И уже вкопанный танк — не крепость, а могила. Наши бойцы во главе с Поляковым бегут, поднявшись в полный рост, и с разгона прыгают во вражескую траншею.

Вдруг 1-й батальон остановился — его прижал артогонь. Вперед пошел командир полка, сопровождал его солдат Юшков. Внезапный артиллерийский налет настиг Челидзе и Юшкова в пути. Челидзе бросился на землю, Юшков, вместо того чтобы залечь рядом, упал на командира — прикрыл его своим телом. И тут же новый разрыв. Осколок вражеского снаряда тяжело ранил солдата.

Жизнь любого человека дорога. Но в бою от командира зависят тысячи жизней. Я думаю, осознание этой истины — один из главных источников солдатской самоотверженности. Ведь так же, как Юшков спас Челидзе, в другом, 228-м, полку солдат Александр Алексеевич Карташев спас комбата Федора Максимовича Ерового... Каждый из воевавших вспомнит множество подобных солдатских подвигов...

После ранения Юшкова командир полка Челидзе при посещении подразделений в ходе боя не брал с собой сопровождающих. Мотивировал он это желанием не подвергать их жизнь опасности. Такое решение нельзя было признать правильным. И мне пришлось поговорить с командиром полка. В дальнейшем Челидзе появлялся в подразделениях переднего края в сопровождении ординарца или связного.

Вой продолжался.

К исходу первого дня наступления 111-й полк выполнил поставленную перед ним задачу, овладев дорогой Поныри — Карпуньевка.

228-й полк в первый день наступления овладел северной окраиной Поныри-2.

На фронте шла перегруппировка войск. 22 июля дивизия получила приказ совершить переход в район населенных пунктов Чернь, Хитровка, Новый Свет. Это южное основание орловской группировки противника. 23 июля части дивизии сосредоточились в указанных им районах.

Бои подтвердили, что командиры и военачальники Красной Армии многому научились. Уже ушли в прошлое разговоры о тех горловых, о которых Александр Корнейчук писал в своей пьесе «Фронт». Каждая встреча с нашими военачальниками, такими, как Рокоссовский и Черняховский, убеждала: командуют нами люди талантливые, знающие дело, мыслящие ясно и глубоко. Перед дивизией ставились задачи сложные и трудные, но всегда выполнимые. А убежденность в том, что успех зависит от каждого воина, повышала ответственность и становилась основой его мужества. Стилю командующих фронтами и армиями подражали командиры дивизий, полков, батальонов. Никто уже не полагался на «авось». Все было подчинено твердому расчету.

Еще на марше нам стало известно, что дивизия переходит в состав 29-го стрелкового корпуса 70-й армии. Едва мы сосредоточились на новом рубеже, как началась подготовка к наступлению. Дивизии предстояло прорвать глубоко эшелонированную оборону противника, которую держали немецкие 102-я пехотная дивизия и отдельные части 7-й пехотной и 4-й танковой дивизий. После прорыва наша дивизия должна была продвигаться в направлении населенных пунктов Чернь, Жирятино, Чувардино.

Круглые сутки кипела напряженная работа в штабе. Штаб дивизии возглавлял энергичный, трудолюбивый, хорошо подготовленный подполковник Григорий Степанович Барон. У нас с ним установились деловые взаимоотношения. Штаб и политотдел работали дружно, в тесном контакте.

Подходили приданные нам части. Впервые за войну дивизию усиливали большим количеством артиллерии и танков. Достаточно сказать, что нам придали десять артиллерийских и минометных полков РВГК (резерва Верховного Главнокомандования), танковую бригаду, саперов...

Накануне наступления Военный совет Центрального фронта прислал нам обращение:

«Славные бойцы, командиры и политработники нашего фронта!

Мы первые летом этого года положили начало крупному разгрому немцев... Теперь надо первыми же устроить немцам второй Сталинград под Орлом. Что нужно для этого?

...Смело просачивайтесь в стыки противника, выбрасывайте в его тыл группы отважных автоматчиков, пулеметчиков, минеров...»

Обращение Военного совета мы довели до всего личного состава. Командир дивизии, политотдел, партийные организации добивались того, чтобы повысить у каждого командира чувство ответственности за выработку самостоятельных решений, усилить в сердце каждого солдата веру в то, что он может полагаться на своих товарищей из других родов войск.

Прорыв вражеской обороны начался 25 июля. Перед совместным ударом артиллерийских, танковых и стрелковых частей гитлеровцы не смогли устоять. Наша пехота, сопровождаемая танками и орудиями, в первый же день освободила поселки Красное Знамя, Новый Свет, Красный Уголок. Но успешно начавшееся наступление стало ослабевать. Противник подтянул на машинах подкрепление и при поддержке танков перешел в контратаку. Завязались тяжелые бои.

29 июля перед дивизией была поставлена боевая задача занять сильно укрепленный опорный пункт врага — деревню Жирятино. Требовалось срочно разведать вражескую оборону. За это дело взялся уже известный читателю Борис Алексеевич Поляков. Тщательно подготовив поисковую группу, Борис сам повел ее через линию фронта. Ночью разведчики проползли в глубь вражеского расположения. Им повезло. На склоне оврага, неподалеку от переднего края, три гитлеровца спали глубоким сном. Разведчики чуть не наткнулись на них. Дальнейшее было относительно просто...

Группа благополучно возвратилась. Пленные не принадлежали к фанатичным приверженцам фюрера и рассказали все, что знали. Слабые места в обороне противника были определены.

Как весел, полон жизни и радости был вернувшийся из разведки Поляков. Кто мог подумать о том, что через несколько дней он нелепо погибнет, подорвавшись на мине, что орденом Ленина за бои на Курской дуге его наградят уже посмертно!

Главный удар должен был наносить 107-й полк. Поэтому на нем политотдел сосредоточил основное внимание. Мы уже пришли к выводу, что нецелесообразно перед боем распылять работников политотдела по всем частям: они должны находиться там, где всего труднее. В 107-й полк мы пришли группой и включились в подготовку к наступлению. Командир полка майор Ф. В. Смекалин поставил наиболее трудную задачу перед 2-м батальоном. Ему надлежало выбить врага из рощи, расположенной на подступах к деревне Жирятино. Между тем гитлеровцы опоясали рощу несколькими траншеями, подтянули мощные огневые средства.

В этот батальон я и направился. Командовал им капитан Григорий Яковлевич Щербаков. Человек известный в дивизии. Подлинный командир-единоначальник. Он одинаково хорошо обучал и воспитывал подчиненных. Достойных рекомендовал в партию. Сам состоял в партии с 1931 года.

Вместе с комбатом мы обошли стрелковые роты. Беседовали с коммунистами, солдатами, командирами подразделений. Разъясняли боевую задачу. Долго говорили с командиром 2-й роты лейтенантом Макаром Степановичем Наумовым. Он начал воевать в нашей дивизии рядовым связистом, потом его назначили командиром взвода, а сейчас он командует ротой. Хотелось убедиться, насколько правильно он понимает боевую задачу, как подготовил к бою своих людей. Потом поговорили с бойцами. Впечатление осталось хорошее.

Вечером в батальоне прошло партийное собрание. Обсудили задачи коммунистов в предстоящем бою.

Старший инструктор политотдела майор В. С. Бень и агитатор политотдела майор Н. И. Пруцкий побывали в других батальонах, помогли командирам и политработникам подготовить людей к предстоящему наступлению.

Здесь же в полку заседала парткомиссия. Принимали в партию людей, отличившихся в недавних боях. Всю ночь в землянке при свете фронтовой лампы-коптилки, сделанной из снарядной гильзы, работники политотдела Андрей Петрович Козаев и Петя Курской заполняли партийные документы.

Еще до войны, когда я работал секретарем райкома, мне часто приходилось выдавать партийные билеты молодым коммунистам. Всегда это было радостным событием. Но никогда я не испытывал такого душевного подъема и волнения, как здесь, на фронте, где партбилет давал единственную привилегию — право идти первым в огонь. Много лет прошло с тех пор, а забыть этого волнения не могу. В годы гражданской войны в членских карточках партийцев, отправлявшихся на фронт, имелась памятка со следующими словами: «Товарищ Коммунист, знаешь ли ты, для чего наша Коммунистическая партия посылает тебя на фронт? Для того, чтобы обеспечить для нашей армии победу. Завоюй внимание и уважение к себе не должностью, которую занимаешь, а своей работой. Ты должен в бой вступать первым, а выходить из боя последним»[19].

В партийных билетах, выдаваемых во время Великой Отечественной войны, подобных памяток не было. Но коммунисты, как и во время гражданской войны, всегда вступали в бой первыми и дрались мужественно, самоотверженно. Преемственность поколений коммунистов — борцов за дело Великого Октября сохранилась.

Началось наступление на Жирятано. Накал боя нарастал с каждым часом. Несколько раз фашисты бросались в контратаку, но каждый раз отступали с большими потерями. Вскоре появились «юнкерсы». После яростной бомбежки снова двинулись на нас густые цепи гитлеровцев... Едва была отбита эта контратака, все присутствующие на НП командира дивизии с облегчением вздохнули. Но тут на пригорке показались немецкие танки.

...Три... пять... десять... четырнадцать... И вот уже не сосчитать. Я впервые вижу такое большое количество танков. Начальник артиллерии дивизии полковник Иван Семенович Зарецкий дает команду открыть подвижный заградительный огонь. Еще несколько минут — и на пути танков встает заслон разрывов. Часть танков останавливается. Другие отделяются и, обтекая рубеж заградительного огня, ползут к окопам. Артиллеристы переносят огневую завесу к самым окопам. Все полковые орудия ведут огонь прямой наводкой.

Облака дыма и пыли заволокли все. Время будто остановилось. Каждая секунда кажется вечностью. Но вот дым развеялся, и уже ясно: одни танки горят на поле боя, другие повернули восвояси. С НП комдива видно, что наши соседи справа и слева также ведут напряженные бои. Всюду пылают факелами вражеские танки...

И в небе кипит бой. Стремительные «яки» атакуют тяжеловесных «юнкерсов», отгоняют «мессеров». Один за другим валятся вниз немецкие самолеты, оставляя черные хвосты дыма.

Бой не утихал ни на минуту. Не считаясь с огромными потерями, противник продолжал вводить новые резервы.

Этот день можно смело назвать днем величайшего напряжения духовных и физических сил для всех бойцов и командиров дивизии. Наши ряды поредели, но не дрогнули ни разу.

В 1-м батальоне 111-го полка в одной из рот выбыли из строя все офицеры. И тут же, не допустив замешательства, командование взял на себя рядовой боец Василий Константинович Конев. В 107-м полку взял на себя командование ротой рядовой коммунист Чиликов.

...Вновь вспоминаю людей, которым выдал партбилеты в то июльское утро 1943 года. Прошло только несколько часов, и они ушли в бой. Михаил Тимофеевич Пивнев — так звали пулеметчика из роты М. С. Наумова. Еще шла артподготовка, еще в тревожном оцепенении ждали сигнала атаки в траншеях наши бойцы, а Пивнев пополз вперед со своим пулеметом через ничейную полосу. С какой-нибудь полусотни метров он открыл огонь по амбразурам немецких дзотов.

Я перебираю сейчас полуистлевшие тетрадные листки, прошедшие через много рук. На этих листках тогда, в только что захваченной вражеской траншее, агитатор полка Петр Алексеевич Серебряков кратко описал подвиги молодых коммунистов. Листки назывались письмами-летучками.

Серебряков был немного медлительным, сутуловатым, худым. Мало походил на военного. Но его любили как боевого политработника и храброго солдата. Серебряков ходил в атаку, как ходят теперь на службу, привычно и буднично. Подбадривая оробевших, спрашивал удивленно:

— Ну, чего замешкался?.. Ничего ведь особенного... Война как война.

Пожалуй, ни один подвиг не оставался им незамеченным. А о замеченном он всегда находил и время и место сообщить всем.

В ночь на 1 августа дивизия форсировала реку Нежинку. Взводы старшего сержанта Притчина, старшины Файзулина и сержанта Вишнякова овладели первой траншеей на берегу реки. В цепи наступающих находились командир батальона С. Я. Павлов, его заместитель по политчасти И. Т. Заливко, комсорг батальона В. Н. Черный, парторг полка И. И. Недотанов, агитатор политотдела Н. И. Пруцкий.

Прекрасно действовал в этом бою рядовой Исаченко. Огнем своего станкового пулемета он прокладывал путь наступающим. Ему удалось подавить огонь неприятельского дзота.

В дивизии широко использовались противотанковые ружья для подавления огневых точек противника. Многие петеэровцы метко стреляли по амбразурам вражеских дзотов. К их числу принадлежал сержант Степан Мельников. В этом бою он заставил замолчать два немецких дзота.

Первыми овладели западной окраиной жирятинской рощи солдаты под командованием лейтенанта Макара Степановича Наумова из 2-й роты 2-го батальона 107-го полка.

В час ночи 1 августа опорный пункт противника — Жирятино — пал. Путь для дальнейшего наступления был открыт.

Наступила ночь, но отдыхать не пришлось. Среди многих неотложных дел особенно беспокоило положение с боеприпасами. Если их не подвезут ночью, завтра воевать нечем. Заместитель командира дивизии по тылу и начальник боепитания где-то застряли, и тут уж не до разграничения функций и служебных обязанностей. Пришлось этим делом заняться мне.

В тылы армии ехать было далеко. Да и не был я уверен, что сумею быстро договориться с тамошними интендантами. Для них начподив — не начальство. Вот я и поехал искать командарма и Военный совет.

Навстречу мне, к переднему краю, тянулись кухни, повозки с продовольствием. Свежие части шли на смену обескровленным. Куда-то передвигались артиллерия, танки. На сотнях машин с потушенными фарами везли боеприпасы, продовольствие, почту. Тягачи, громко урча, буксировали подбитые танки. Небольшими группами возвращались люди из госпиталей в части переднего края.

Природа не поскупилась, избороздив здешние поля балками. В них на различных расстояниях от передовой размещались штабы, медсанбаты, склады боеприпасов и горючего, мастерские...

В одной из таких балок, поросшей кустарником, я с трудом нашел командный пункт 70-й армии. Несмотря на поздний час, здесь никто не спал. Я вошел в блиндаж, освещенный электричеством. Навстречу мне поднялся коренастый генерал с открытым русским лицом, член Военного совета армии Н. П. Савков. Я доложил о цели приезда, о положении дел в дивизии.

— По таким вопросам ко мне редко обращаются начподивы, — сказал он, усмехнувшись, — но что ж... одобряю... правильно, что приехал... Боеприпасы к утру подвезем на армейском транспорте, — заверил он меня.

В последние месяцы я уже привык к тому, что у военачальников слово с делом не расходится. Сразу стало легче на душе.

— Зайди к начальнику политотдела армии, — сказал, прощаясь со мной, генерал.

В блиндаже начпоарма Я. Е. Масловского сидело несколько человек, только что вернувшихся с переднего края. Шел оживленный разговор о пережитом дне, о завтрашних планах. Я оказался к месту. Масловский стал подробно расспрашивать меня о дивизии, о политработниках, о настроениях личного состава. Он у нас еще не успел побывать.

В дивизию я вернулся утром. Автоколонна с боеприпасами пришла раньше меня.

Начало августа ознаменовалось неслыханной жарой.

Белье прилипало к телу, гимнастерки побелели. Пыль забивала нос, уши, горло, нечем было дышать.

Мы вели бой за деревню Гранкино. Здесь 7-я батарея артиллерийского полка, возглавляемая капитаном А. И. Воскобойниковым, вписала одну из славных страниц в историю нашей дивизии. Эта батарея была отрезана от своих. Один за другим на нее спикировали девять «юнкерсов». Еще не успел развеяться дым, еще не сосчитали люди ран и смертей, как полдесятка «тигров» и орудие «фердинанд» двинулись на батарею. И тут выяснилось, что осталась в строю только одна пушка, а ее командир старшина Иван Иванович Новиков ранен.

Казалось, есть только два выхода: бежать или умереть. Расстояние между немецким головным танком и орудием Новикова сокращалось. И тут Новиков скомандовал четко, как на учении:

— Расчет, к бою! По головному танку бронебойным, прицел двенадцать, наводить на башню... Огонь!

У наводчика Владимира Михайловича Смагина еще дрожали руки, подводили нервы, он слишком торопился: первый выстрел — промах! Второй выстрел — и головной танк подбит. Взрыв произошел у самого орудия. Выбыл из строя солдат Хисматулин, стоявший рядом со Смагиным, тяжело ранен и Смагин. Но с редкой точностью он все же подбивает второй танк. Новиков, выплюнув сгусток крови, занимает место Смагина. Четвертый выстрел — и третий танк горит.

Этим и кончилась неравная дуэль. Наши части уже врывались в населенный пункт Гранкино. Два уцелевших танка и «фердинанд» на полной скорости мчались назад.

...Неподалеку от Гранкино есть густой лес, чудом не тронутый войной. На опушке этого леса мы обнаружили тела разведчиков офицеров Н. И. Затюпы и В. С. Симонова. Их едва можно было узнать — головы без ушей, изуродованные ножами лица, оба без глаз...

Многое мы перевидали. Многое фашистам не могли простить. И это чудовищное преступление фашистов до сих пор жжет душу.

Наступление Центрального фронта, в том числе и нашей дивизии, продолжалось. Шли мы ночами, в направлении к Десне. Ночи были то темные, то звездные. Машины не зажигали фар. Запрещалось курить. О скрытности передвижения заботились все — комдив, штаб, политотдел, командиры частей и подразделений, парторги, комсорги, агитаторы. Офицеры и бойцы научились ценить тактическую внезапность, понимая, сколько она в бою может сберечь жизней. Днем люди отдыхали в рощах, садах, балках, заросших кустарником.

15 сентября части дивизии сосредоточились на левом берегу Десны, западнее деревни Чаплеевка Сумской области. Теперь мы вошли в состав 61-й армии.

Перед нами открылась освещенная солнцем бабьего лета пойма реки, изрезанная протоками и озерами. Ширина Десны здесь не превышала 170 метров, а глубина ее, по рассказам местных жителей, составляла 2–3 метра. Западный гористый берег, где укрепился противник, возвышался над уровнем реки на 70–100 метров.

Вскоре в наших подразделениях закипела работа. В ближайших деревнях собирали доски, бревна, снимали ворота с сараев. Связывали бочки и строили плоты. Нашлось и несколько лодок. Но всего этого было явно недостаточно для переправы, и многие солдаты камышом набивали плащ-палатки, чтобы плыть на них.

16 сентября, когда сгустились сумерки, группа смельчанов из 1-го батальона 228-го полка, возглавляемая заместителем комбата по политической части Вячеславом Мыцем, подошла к Десне. Бойцы и командиры закрепили на спинах автоматы, тихо вошли в реку и поплыли.

Едва пловцы выбрались на берег, фашисты открыли огонь. Теперь все зависело от стремительности наших воинов. Одним броском, на одном дыхании наши люди преодолели береговую крутизну, забросали первую траншею противника гранатами, захватили ее. В течение ночи гитлеровцы пять раз предпринимали контратаки, но успеха не добились.

Время торопило. На плотах, лодках, плащ-палатках, набитых камышом, просто на бревнах быстро переправлялись подразделения 1-го батальона. Группа бойцов во главе с Мыцем, прикрывавшая переправу, сыграла большую роль.

Противник подтянул танки и бронемашины. Переправившиеся наши петеэровцы встретили их метким огнем. Высадившись на западном берегу, 228-й полк начал наступление, овладел деревнями Руженки и Вишенки. 107-й и 111-й полки освободили деревни Радичев, Криски, Великий Лес. В общем-то части дивизии сравнительно легко форсировали Десну.

Гитлеровцы не сумели удержаться на выгодном, заранее подготовленном рубеже и начали отступать. Небо озарилось пожарами. Оккупанты увозили зерно и угоняли скот. А то, что не могли увезти — села, поселки, местечки, необмолоченные хлеба на полях, — сжигали. Взрывали мосты и заводы. Превращали землю в пустыню. Если успевали, угоняли с собой, под угрозой расстрела, людей. Злодеяния фашистов были преднамеренными, заранее запланированными. И теперь в этом признаются, не стесняясь, битые гитлеровские генералы. Например, Манштейн в книге «Утерянные победы» пишет, что отступавшая к Днепру немецкая армия все разрушала и уничтожала. Давая указания войскам СС и полиции на Украине, Гиммлер требовал: при отходе из районов Украины не оставлять ни одного человека, ни одной головы скота, ни одного пуда зерна, ни одного железнодорожного рельса, разрушать все шахты, дома, отравлять все колодцы...

И все же тактика «выжженной земли» не помогла гитлеровскому командованию — стремительное наступление Красной Армии продолжалось.

Наш комдив Н. Н. Заиюльев требовал от командиров полков с ходу сбивать заслоны, которые оставляли гитлеровцы на промежуточных рубежах, наносить удары с флангов, смело прорываться в тыл отступающему противнику. Так и действовали. Инициативу, решительность, самостоятельность проявляли командиры всех подразделений. Особенно отличались разведчики. В дивизионную разведку мы отбирали наиболее смелых и сильных духом людей. Однажды с пополнением к нам прибыла группа моряков-тихоокеанцев. Все они просили направить их в разведподразделения. Мы удовлетворили их просьбу. Душой роты разведчиков был парторг старшина тихоокеанец Петр Кочетков — один из самых храбрых воинов. Вылазки в тыл врага не обходились без его участия. Кочетков заслужил четыре ордена.

Не раз отличалась и группа разведчиков во главе с В. Е. Матюшкиным. Вспоминается такой случай. В сентябре эта группа проникла в деревню Грязна, чтобы выявить огневые точки в обороне гитлеровцев. Разведчики установили, что в деревне силы противника незначительны. Матюшкин принял решение: атаковать. Захваченные врасплох гитлеровцы бежали в одном белье, теряя оружие. Возвращаясь из вражеского тыла, разведчики неожиданно натолкнулись на группу гитлеровцев, вступили в бой и уничтожили ее. В следующую ночь группа Матюшкина снова проникла в тыл противника, напала на штаб немецкого батальона, разгромила его, захватила документы и знамя. Подвиг Василия Ефимовича Матюшкина был высоко оценен — ему присвоено звание Героя Советского Союза.

Вместе с ротой разведчиков смело действовало отделение инженерной разведки из саперного батальона. Командовал отделением сержант В. М. Романов — человек необыкновенной храбрости и богатырской силы. За короткое время он со своими бойцами обезвредил и снял свыше 500 мин противника и проделал 30 проходов в минных полях и проволочных заграждениях. Взаимодействуя с разведчиками, саперы просачивались в тыл врага, ставили мины на его коммуникациях.

Были дни, когда наши части проходили с боями по 18–20 километров, не давая врагу опомниться. Население пряталось от фашистов в лесах и оврагах. Угнать его гитлеровцам не удавалось. Частенько после их ухода люди успевали вернуться и затушить пожары.

В ходе наступательных боев нашим воинам встречались большие трудности. Армейские тыловые части не успевали доставлять горючее. Тылы дивизии, 84-й артполк, 129-й отдельный истребительный противотанковый дивизион и другие подразделения, находившиеся на автотяге, стали на прикол за Десной. Лишь лошади в какой-то степени выручали нас. Они тянули полковые пушки. На них, хотя бы понемногу, подвозили боеприпасы и продовольствие.

18 сентября к исходу дня 107-й полк овладел населенными пунктами Авдеевка, Шеболтасовка, Райментаровка. 111-й полк очистил от гитлеровцев деревню Хлопяники, а 228-й полк — деревню Верба. Все полки вышли на берег реки Убедь. На этом рубеже противник пытался задержать наши части. Но это ему не удалось. Преодолев водный рубеж, дивизия устремилась вперед.

Вечером 19 сентября несколько подразделений подошли к крупному районному центру Карюковка и завязали бой. Гитлеровцы начали поджигать дома. В этот населенный пункт, охваченный огнем, ворвались 1-й батальон 228-го полка под командованием В. Ф. Кузнецова и 3-й батальон 111-го полка под командованием С. Я. Павлова. Затем вошли и другие подразделения. 20 сентября 1943 года в 13 часов Карюковка была полностью освобождена от немецких оккупантов.

За время войны мне пришлось много видеть следов злодеяний фашистов. Но то, что мы узнали в Карюковке, особенно потрясло. Весной 1943 года гитлеровцы оценили Карюковку и учинили дикую расправу над ее жителями. Врываясь в дома, они расстреливали всех, кого заставали на месте, не щадя ни женщин, ни детей. А потом дома поджигали. Тех же, кто успел бежать из горящих домов, ловили, сгоняли на центральную площадь и расстреливали из пулеметов и автоматов.

Нам рассказали и о таком факте. В местном ресторане шла попойка. Одуревшие от спирта эсэсовцы-садисты потребовали развлечений. Им приводили женщин. Тут же их насиловали и убивали. Покинув ресторан, эсэсовцы обливали бензином живых и мертвых людей и поджигали. В одну ночь было убито и сожжено несколько тысяч человек.

Карюковка! В моем сознании она воскрешает зверства немецких фашистов в белорусской Хатыни, чехословацкой Лидице, французском Орадуре, а в более позднее время — преступление американских войск в южновьетнамской деревне Сонгми, злодеяния фашистской хунты в Чили, кровавую расправу сионистской военщины Израиля с палестинцами Сабры и Шатилы.

В наших подразделениях проходили митинги, на которых воины клялись мстить фашистам за чудовищные злодеяния — за выжженную землю, за уничтоженные города и села, за расстрелы невинных советских людей в Карюковке и других населенных пунктах. Наши люди научились ненавидеть врага всеми силами души.

«Смерть фашистам!» — так начинались и заканчивались все беседы, доклады и выступления на фронте. Иначе нельзя было победить. Истинный гуманизм требовал уничтожения злобного врага, его армии. Но и тогда мы подчеркивали, что Красная Армия не ставит своей целью истребить немецкий народ, не отождествляет гитлеровских извергов с подлинными немецкими патриотами и интернационалистами.

Мне кажется, что опыт работы по воспитанию священной ненависти к врагам Советской Родины, приобретенный во время Великой Отечественной войны, сохраняет значение и в наши дни. Молодежь должна знать, что такое фашизм, помнить о его зверином лике в прошлой войне. Это нужно для того, чтобы лучше понимать лик нынешних врагов — империалистов и их пособников.

Песня о Днепре была одной из самых любимых. Пели ее и на заснеженных полях под Сталинградом, и у Черного, и у Белого морей: «Ой, Днипро, Днипро, ты широк, могуч, над тобой летят журавли». Пели о том, как покидали его берега, и о том, как вернемся к ним.

Свершилось: Днепр синел перед нами.

На левом фланге 61-й армии в районе Глушец, Жилицы гвардейские соединения раньше нас вышли к Днепру и захватили на правом берегу небольшой плацдарм. Там армия и наносила свой главный удар. Туда, в распоряжение командира 12-й гвардейской стрелковой дивизии, был временно направлен наш 84-й артиллерийский полк.

Разведка обороны противника на Днепре началась до выхода частей дивизии к реке. Командир отделения из взвода инженерной разведки саперного батальона сержант В. М. Романов рассказывал:

— До Днепра было еще 25 километров, когда командира взвода старшего лейтенанта И. Т. Панферова и меня вызвал дивизионный инженер подполковник П. И. Грицюк и приказал разведать оборону противника на берегах реки. Выполнение этой задачи было возложено на мое отделение. Кроме того, к нам был прикомандирован связист с рацией. Командир взвода выдал нам автоматы и по нескольку гранат. Само собой разумеется, что мы были обеспечены миноискателями, щупами и шанцевым инструментом. Одетые в маскировочные халаты, мы благополучно миновали передний край противника и на другой день к рассвету вышли к Днепру.

Нас укрыл в своей землянке старый колхозник. Он же помог нам установить расположение минных полей, оборонительных сооружений и количество переправочных средств. Все разведданные мы передавали по рации в штаб дивизии.

Сержант Романов сделал небольшую паузу, а затем продолжил рассказ:

— Вскоре подошли наши части, и враг был отброшен на правый берег реки. Мы продолжали изучать его оборону. Я ночью заплывал на середину Днепра, замерял глубину и быстроту течения. На правом берегу вкопал столб для троса. В ту же ночь мы установили наличие двух вражеских траншей. Одна неподалеку от берега, вторая в 200–300 метрах от первой. С целью разведки на правом берегу Днепра побывали младшие сержанты Константин Иванович Мочалов, Петр Николаевич Родионов, Николай Николаевич Васильев. Вели разведку боем рота лейтенанта Баранова, дивизионные разведчики во главе со старшим лейтенантом Алексеем Степановичем Чудаевым, подразделение старшего лейтенанта М. П. Маринченко.

Морозы сковали льдом реки Припять и Уборть. Метели кружили над непроходимыми топями. Зимние ветры свистели в кустарниках и камышах. На северном, левом берегу Припяти фашисты отрыли три линии траншей полного профиля, установили проволочные заграждения и минные поля. В районах юго-западнее Конковичей, южнее Новоселок и города Петриков у гитлеровцев остались предмостные укрепления. Отсюда каждый час можно было ждать внезапного удара.

Конечно, мы готовились к наступлению. Война уже вступила в тот этап, когда считали и шаги, и часы до Победы. Однако, готовясь идти вперед, мы должны были позаботиться и о собственной безопасности. Законы войны суровы — малейшая небрежность грозит гибелью.

С первого же дня наши части взялись за инженерное оборудование позиций и приступили к боевой подготовке. Проводилась она строго по плану.

С командованием дивизии и командирами частей занятия проводил новый командир 89-го стрелкового корпуса генерал-майор Александр Яковлевич Яновский. С командирами батальонов занимался наш комдив полковник К. М. Андрусенко, исключительно энергичный человек.

Наша дивизия по-прежнему находилась на правом фланге 61-й армии. На левом берегу Припяти занимали оборону части 119-го укрепленного района 65-й армии. В конце апреля 1944 года на стык 65-й и 61-й армий по реке Припять подошли корабли Днепровской военной флотилии.

Штабы дивизии, 119-го укрепрайона и Днепровской военной флотилии разработали план взаимодействия в предстоящих боях. Быстро установился контакт и между политработниками. Важно было поближе познакомить солдат с матросами, укрепить дружбу между ними. Не имея возможности в условиях боевой обстановки проводить многолюдные собрания, мы договорились с политотделом Днепровской флотилии о встрече бывалых солдат с матросами на кораблях, а матросов — участников боев под Сталинградом, ранее служивших на Волжской военной флотилии, — с солдатами на переднем крае.

В это время в наших частях проходили слеты бывалых воинов по специальностям, на них мы пригласили матросов. Дружба наладилась быстро.

Первый совместный бой дивизия и флотилия провели в ночь на 23 февраля. Для разведки обороны противника комдив и командир бригады речных кораблей решили высадить десант в районе Багримовичи. В десант мы включили 56 человек из состава разведывательной роты нашей дивизии. 1-я бригада речных кораблей предоставила четыре бронекатера и три полуглиссера. Отряд высадки возглавил опытный офицер, участник боев на Волге, капитан 3 ранга А. И. Песков. Десант, поддержанный огнем бронекатеров, успешно провел разведку боем. Дружба солдат и матросов выдержала испытание огнем.

Удачно провели несколько поисков дивизионные разведчики во главе с командиром роты капитаном П. Н. Зиминым. Весьма ценные показания дал захваченный в плен унтер-офицер из 102-й немецкой пехотной дивизии. Забегая вперед, скажу о судьбе отважного разведчика Зимина. Во время летнего наступления 1944 года он был тяжело ранен и остался без правой ноги. После войны Петр Никифорович окончил медицинский институт, стал хирургом, заведовал больницей в одном из целинных совхозов. Теперь он кандидат медицинских наук, доцент, трудится в Мозыре.

Важные данные добыли и полковые разведчики старшего лейтенанта А. И. Артюхова, младшего лейтенанта Н. А. Короля. Теперь нам стало известно о перегруппировке частей противника, уточнена была схема расположения его огневых средств. Перед фронтом дивизии стояли 102-я немецкая пехотная дивизия, 116-я дивизионная группа «Кнот», 114-й саперно-строительный батальон и пять дивизионов артиллерии. Эти соединения и части входили в состав 2-й немецкой армии.

27 июня на КП дивизии, находившийся в лесу в районе деревни Осовец, прибыл командир 89-го стрелкового корпуса генерал-майор А. Я. Яновский. От него мы узнали, что 61-я армия переходит в наступление на припятском направлении. Перед дивизией комкор поставил боевую задачу форсировать реку Припять, овладеть опорными пунктами противника на левом берегу реки — деревнями Конковичи, Оцирки, Новоселки, городом Петриков — и в дальнейшем наступать в северо-западном направлении.

Выполнять эту задачу надлежало во взаимодействии с моряками. Начальник штаба 1-го Белорусского фронта генерал-полковник М. С. Малинин командующему Днепровской военной флотилией предписал: «Силами бригады, находящимися на реке Припять, поддержите наступление 55-й стрелковой дивизии. Командиру бригады поручите согласовать действия с командиром 55-й стрелковой дивизии».

В тот же день началась подготовка к наступлению. Командир дивизии полковник Корней Михайлович Андрусенко, имевший большой фронтовой опыт, из-за болезни отсутствовал, и обязанности комдива исполнял начальник штаба Вениамин Петрович Шмыглев. Вскоре он доказал, что эта обязанности ему по плечу. Начальником штаба стал майор И. В. Мельников, вполне подготовленный для штабной работы.

Каждый раз, когда дивизия получала боевую задачу, политотдел разрабатывал план политической работы в предстоящем бою. Так было и теперь. Мы предусмотрели в плане основные мероприятия, которые надо было провести перед наступлением и в ходе боевых действий. Правда, обстановка часто заставляла дополнять планы, а иногда и менять их. Но опыт накопился уже большой. Обобщением его занималось политуправление фронта. Незадолго до наступления мы получили директиву за подписью генерала С. Ф. Галаджева политотделам соединений на время боевых операций.

К начальникам политотделов предъявлялось требование: не разбрасываться, вести дело целеустремленно. Предлагалось прежде всего обеспечить правильную расстановку парторгов и комсоргов рот и батарей, а также штатных политработников, знать, кто из них выбыл из строя и кем заменен, сколько человек имеется в резерве, как идет пополнение и подготовка резерва.

Это — кадровые вопросы. Затем в директиве подчеркивалось, что необходимо усилить внимание к отбору лучших людей в партию. Некоторые политотделы несвоевременна вручали партийные билеты и кандидатские карточки. Директива требовала устранить этот недостаток. В ней подчеркивалось также, что необходимо постоянно информировать личный состав о важнейших событиях на фронте, в тылу, на мировой арене, постоянно заботиться об улучшении питания бойцов, об организации эвакуации раненых, похорон убитых. На политотделы возлагалась обязанность принимать участие в восстановлении органов Советской власти в освобожденных селах, вести работу с местным населением, знать политические настроения. Был поставлен и ряд других задач.

Политуправление фронта в своей директиве подчеркивало, что начальник политоргана, не занимающийся этими конкретными вопросами, не проверяющий в этом направлении работу подчиненных ему политработников, не может считать, что он политически обеспечивает успех боя. Естественно, что при составлении плана политического обеспечения предстоящего наступления мы руководствовались указаниями политического управления фронта. Попутно замечу, что с начальником политического управления фронта генералом С. Ф. Галаджевым у меня было несколько встреч. Все они сохранились в моей памяти. И я с большим удовлетворением прочитал в воспоминаниях Маршала Советского Союза К. К. Рокоссовского теплые слова о Галаджеве: «большой умница и светлый человек».

27 июня вечером во всех подразделениях дивизии прошли митинги, посвященные предстоящему наступлению. Сила воздействия слова на этих митингах определялась его конкретностью. Бойцы воевали не первый день, да и не первый год, и митинг был для них далеко не первым. Значит, только новые факты могли дать заряд боевой энергии и ненависти к врагу. В 1-м батальоне 228-го полка заместитель командира по политической части С. П. Мандрыка и парторг А. Г. Оганесян зачитали на митингах в ротах письмо, полученное капитаном Михаилом Максимовичем Ляховым от сестры, освобожденной из-под ярма немецко-фашистской оккупации частями Красной Армии. «Уведомляю, дорогой брат, — писала она, — что я осталась одна. Маму, папу, Веру, Настю, Катю и мою дочку Томочку гитлеровцы угнали в Германию на каторгу. Страшное пережили мы. Осталось народу 80 человек. Деревня вся сожжена. Скота никакого нет. Мучили они нас страшно. Отомсти им, брат, за нашу беду».

Вместо резолюции на митинге был принят текст письма к сестре капитана Ляхова. В нем говорилось: «Мы горячо сочувствуем горю нашего боевого командира капитана Ляхова и горю всего нашего народа, пострадавшего от фашистских извергов. Мы клянемся в предстоящих боях отомстить немецко-фашистским захватчикам за кровь и слезы своих отцов, матерей и сестер».

...Полоса обороны дивизии, проходившая по правому берегу реки Припять и по западному ее притоку — реке Уборть, тянулась на 28 км. Командир дивизии решил прорывать оборону противника на нескольких узких участках фронта, создав на них необходимое превосходство над противником. Главный удар комдив наносил силами 228-го и 111-го стрелковых полков в направлении города Петриков, расположенного на левом берегу реки.

107-му стрелковому полку во взаимодействии с Днепровской военной флотилией была поставлена задача наносить вспомогательный удар на правом фланге. Подразделения полка, форсировав с помощью речных кораблей Припять, должны захватить населенные пункты Конковичи и Новоселки, а затем наступать в северо-западном направлении на Петриков. К этому времени наиболее боеспособная 1-я бригада речных кораблей, с которой мы уже наладили хорошие связи, ушла на Березину для участия в Бобруйской операции. Осталась вновь сформированная 2-я бригада речных кораблей. В ее составе находились дивизион бронекатеров из четырех единиц, дивизион катеров-тральщиков из десяти единиц, отряд полуглиссеров из двенадцати единиц. Бригаде были приданы 100-мм плаворудие и две плавучие зенитные батареи. Кроме того, был сформирован небольшой отряд для разведки берега и обеспечения первых бросков десанта.

Силы 2-й бригады речных кораблей, как видим, были невелики. Леонид Соболев, находившийся в то время на Днепровской флотилии, потом писал: «Флотилия эта состоит из бронекатеров и полуглиссеров, тральщиков и плавучих батарей. Что это за корабли?.. Название «бронекатер», по совести говоря, слишком громкое: действительно, есть на нем броневая башенка, в которой находится орудие, все же остальное — обычная тонкая сталь, отлично пробиваемая мелкокалиберным снарядом. Командир и рулевой стоят в рубке в счастливой убежденности, что их защищает броня, хотя броня эта — вся в дырках.

Вторая разновидность на флотилии — это полуглиссера, удивительное, как говорится, чудо техники и природы. Это обыкновенный маленький катерок, на котором поставлен родной мотор М-1, который тащит его по реке, и на нем четыре человека с пулеметами... На таких катерах делает первый бросок десант. Идут они к берегу полным ходом, напоминая мчащийся торпедный катер, и с них высаживаются на берег моряки по 3–4 человека с каждого, захватывая первый и самый трудный кусок земли.

Работают на реке тральщики. Это очень маленькие древние посудины с тралами, совершенно непохожими на наши морские, порой смешные и странные, но делают они большие дела.

Есть на флотилии еще одно боевое средство... На каких-то двух маленьких понтончиках была настлана платформа, на нее было поставлено 100-мм орудие. Оно великолепно стреляло и очень помогло наступлению армии. Сооружение это называлось громко «плавбатарея», хотя состояло всего лишь из одного орудия. Другие батареи установлены на плоскодонных баржах. На таких баржах Днепровская флотилия очень быстро и оперативно перебрасывает армейские группировки...

За эту войну я повидал моряков и на море, и в воздухе на самолетах, видел их на суше — в Одессе, под Севастополем. И вот впервые пришлось наблюдать их на реке... Но примечательно, что все те качества советского военного моряка, какие я наблюдал на море, на суше и в воздухе, полностью сказались и в речной войне».

С этим утверждением писателя Леонида Соболева нельзя не согласиться. Военные моряки были на высоте положения. Они оказали нам большую помощь. Но об этом ниже.

В ночь на 28 июня части дивизии, захватив с собой ранее подготовленные переправочные средства — лодки и плоты, — незаметно для противника заняли исходное положение для наступления. В 17 часов в тот же день по приказанию полковника В. П. Шмыглева во все части дивизии и во 2-ю бригаду речных кораблей по телефону и радио был передан сигнал начать наступление. Прежде чем выйти к реке Припять, предстояло ликвидировать предмостные укреплении. В первые часы наступления все части выполняли эту задачу. Не везде сразу обозначался успех. В частности, застрял 228-й полк, наступавший на левом фланге.

На правом фланге дела шли более успешно. Командир 2-й бригады речных кораблей капитан 2 ранга В. М. Митин решил отрядом в составе двух бронекатеров, двух тральщиков, трех полуглиссеров и десантной группы моряков произвести прорыв в районе севернее деревни Скрыгалово. Командиром этого отряда был назначен капитан-лейтенант И. П. Михайлов. В его распоряжение для благополучного форсирования боновых заграждений на реке командир дивизии выделил группу саперов.

После сигнала о начале наступления корабли, преодолев огневое сопротивление, подавив противодесантную оборону врага, высадили на левый берег первый бросок десанта моряков в составе 33 человек. Возглавлял его младший лейтенант Николай Чалый. Человек опытный. Командовал взводом разведчиков в боях под Одессой. Воевал и под Севастополем. Командир 107-го полка подполковник Смекалин на одном из участков нанес сильный удар по гитлеровцам и вышел к Припяти. Энергичный и инициативный командир 1-го батальона старший лейтенант Василий Иванович Турчанинов немедленно направил на левый берег разведку и после ее возвращения начал готовить первый бросок десанта. В его задачу входило занять и максимально расширить плацдарм с тем, чтобы всему батальону дать возможность высадиться и повести наступление.

Капитан Турчанинов и его заместитель старший лейтенант П. Пономарев в дивизионной газете «Победа» подробно рассказали о боевых действиях батальона.

...Ночью к нашему берегу, писали они, подошли четыре бронекатера. На них взошли разведчики Саблина и стрелки младшего лейтенанта Александра Дмитриевича Коробицына. Солдаты знакомились с матросами, обменивались приветствиями. Возникали тихие беседы. Непривычно, неловко чувствовали себя солдаты на маленькой шаткой палубе катера. Но дружеское слово, совет, шутка, сказанные вполголоса, успокаивали, рассеивали тяжелое настроение.

Далее в статье отмечено следующее.

Первый катер отдал швартовы. Он не мог пристать вплотную к противоположному берегу. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы его заметил противник. Как же быть? Припять глубока в этих местах. Но катерники знали отмель, по которой можно было дойти вброд до берега, она начиналась почти с середины реки. К отмели подошел катер. Высоко держа автоматы, винтовки, ручные пулеметы над головой, по пояс, по грудь в воде, шли в глубокую ночь солдаты.

Всего двадцать человек высадилось с младшим лейтенантом Саблиным. Но от умелых действий этой небольшой группы зависел успех боя. Они должны были зайти через болото в тыл противнику и ударить внезапно, посеять панику. Полчаса паники в лагере врага облегчили бы высадку батальона, сберегли бы десятки жизней. Младший лейтенант Саблин повел людей к болоту. К счастью, их никто не заметил. А в болоте, он был уверен, фашистов нет. Сначала идти было просто трудно, ноги увязали в тягучей жиже. Потом шли, погружаясь по пояс в воду, помогали друг другу. Самые высокие и сильные несли ручные пулеметы. Низкорослый разведчик Матвеев внезапно попал в яму, и грязная вода покрыла его с головой. Старший сержант Иван Курдюков вытащил товарища за волосы.

...Мучительно длинен был этот путь, и подвиг тех, кто в кромешной тьме пробирался непроходимым болотом, не страшась, не ропща, равен был любому подвигу, совершенному в бою. Но вот наконец болото кончилось. Бойцы залегли в кустарнике. Слышны были голоса фашистов. В двадцати метрах виднелся вражеский дзот.

И вдруг тишина раскололась. Над гитлеровцами, над лесом, над Припятью зажглись десятки ракет. Заголосила немецкая артиллерия. Ей начала отвечать наша. Страшный грохот артиллерийского боя заполнил все пространство. Саблин достаточно ясно представил себе, что произошло, и приказал приготовиться к атаке.

Между тем события на реке обострялись: два катера с погрузившимся на них десантом были замечены противником посреди реки. На них обрушился шквал огня. В ответ оба катера ударили из своих пушек. Открыли огонь с нашего берега орудия и минометы. Два других еще свободных катера бросились на выручку к своим. Они подошли почти вплотную к берегу и стали бить по гитлеровцам прямой наводкой. Под прикрытием их огня часть десанта все-таки успела высадиться, но закрепиться было почти невозможно.

И вот в эти самые тяжелые и напряженные минуты в тылу у фашистов началась пальба. Саблин с десятком бойцов атаковал немецкий дзот. Немного правее ворвался в траншеи с остальными бойцами Коробицын.

Курдюков бросил в дверь дзота одну за другой две гранаты. Уцелевшие после взрыва гитлеровцы были уничтожены очередями из автоматов. В две-три минуты бойцы Коробицына очистили от противника значительную часть траншеи. Однако дело удалось только наполовину. Враги быстро пришли в себя. Горстку наших бойцов атаковали с разных сторон до полусотни фашистов. Наши дрались самоотверженно, дрались как герои. И все-таки, слишком неравным был бой. Казалось, ничто уже не спасет горстку храбрецов, казалось, нет выхода.

— За Родину!

Сначала даже не поняли, откуда доносились эти голоса. В бескозырках, сдвинутых набекрень, в полосатых тельняшках, прямо на головы гитлеровцам прыгали матросы. Оказалось, это десантники младшего лейтенанта Николая Поликарповича Чалого.

С новой силой ударили бойцы Саблина и Коробицына. Теперь уже фашисты растерялись окончательно и побежали, бросая оружие, оглашая ночь дикими возгласами.

Паника проявилась на многих позициях вражеской обороны. Ослабел огонь немецких орудий. С берега донеслось русское «ура».

Вскоре первая траншея немецкой обороны была в наших руках. Враг отброшен на полтора километра. Плацдарм на левом берегу создан! Вскоре весь батальон перенравился на катерах и устремился вперед. Продвигаясь с боями по труднопроходимой болотистой местности, он овладел важным опорным пунктом противника — деревней Конковичи. Остальными силами 107-й полк ликвидировал предмостный плацдарм врага севернее населенных пунктов Шестовичи и Велавск.

Успешно действовал и 2-й батальон старшего лейтенанта Сергея Евсеевича Низовца. Он форсировал реку в районе деревни Новоселки и также захватил плацдарм. Сюда немедленно перебросили на катерах артиллерию дивизии. Тут же саперный батальон начал наводить переправу через Припять.

28 июня до позднего вечера 228-й и 111-й полки продолжали бои по уничтожению предмостного укрепления. Обогащалась и летопись подвигов наших воинов. Расскажу о некоторых из них.

Взвод младшего лейтенанта Бектыбаева сосредоточился на исходной позиции. Ползком пробираясь по открытому месту, по зыбким кочкам болота, красноармейцы и командиры приближались к высоте. Гитлеровцы заметили их и открыли огонь. Воздух наполнился воем мин, свистом снарядов, треском пулеметов.

Впереди наступающих тащили свой тяжелый пулемет смуглый худой азербайджанец Азиз Алиев и его товарищи. Беспрерывно меняя позиции, они прикрывали взвод огнем. Кругом рвались вражеские мины и снаряды, взлетали комья грязи. Но пулеметчики упорно продвигались вперед. Однако, когда до высоты оставалось не более 400 метров, плотная завеса вражеского огня остановила наступающих, прижала к земле. Казалось, атака захлебнулась. В этот критический момент сержант Алиев принял смелое решение. Он приказал красноармейцам Махамбетову и Глушенко разобрать пулемет, распределил его части между бойцами и приказал ползти в сторону, по фронту.

Путь отважным преградило болото. Сержант Алиев первым шагнул в трясину, за ним последовали его товарищи. По грудь и по горло в гнилой воде, держа над головами части пулемета и коробки с лентами, бойцы форсировали болото. Им удалось незаметно проникнуть через открытый фланг противника.

Выбрали позицию, тщательно замаскировали ее и, быстро собрав пулемет, открыли огонь по врагу. Гитлеровцы растерялись. Меткий пулеметный огонь настигал их всюду. Укрепленная высота была взята нами.

В ночь на 29 июня 228-й и 111-й полки под прикрытием огня артиллерии на ранее заготовленных лодках и плотах, а также на простых переправочных средствах форсировали Припять. Однако на левом берегу они встретили сильное сопротивление врага. Завязался бой. Противник неоднократно пытался сбросить наши части с левого берега. Но при поддержке артиллерии пехота удерживала плацдарм.

Вот один из примеров инициативы и находчивости артиллеристов. 7-я батарея 84-го артполка, форсировав Припять, установила орудия у берега. Теперь было необходимо срочно наладить связь со стрелковым подразделением. Но вокруг вражеские мины. Ждать саперов некогда. Бойцы разглядели тропинку, которой пользовались гитлеровцы. Она наверняка не заминирована. Но зато за ней наблюдают снайперы противника, и каждого, кто покажется, ждет пуля.

Как быть? За дело взялся красноармеец Клесунов. Катушку с проводом он установил на камнях так, чтобы она могла свободно вращаться. Затем боец привязал к ноге конец провода и, плотно прижимаясь к земле, пополз. Теперь все зависело от сноровки. Клесунов полз, как ящерица, даже трава колебалась не более, чем под ветром. Связь со стрелковым подразделением была установлена.

Запомнилась встреча с парторгом 129-го отдельного истребительного противотанкового дивизиона капитаном Алексеем Никифоровичом Полянским. Он был тяжело ранен. Несли его к переправе для отправки в медсанбат.

— Не то беда, что ранен, а то беда, что товарищей оставляю, — сказал мне парторг.

И я уверен, что Алексей Полянский не хотел расставаться с друзьями. Давно он служил в нашей дивизии, был политруком роты, а когда после первого ранения его назначили начальником клуба дивизии, не успокаивался, пока снова не отпросился на передний край.

Товарищей по дивизии Алексей Никифорович действительно навсегда покинул. Отправили его в тыловой госпиталь, а затем уж с другой частью дошел он до Берлина. После войны, слышал, учительствовал он в родном поселке Сурское Ульяновской области. Недавно получил я новое напоминание об Алексее Полянском. Прочел в альманахе «Подвиг» очерк Якова Лойко «Сержант в одиннадцать лет». Очерк этот был посвящен сыну Алексея Никифоровича Станиславу — герою-разведчику Великой Отечественной.

Да, судьбы советских людей нередко перекрещивались на фронте. И случай, который я привел выше, лишь подтверждает это...

Тяжелый бой на Припяти длился много часов. Наши силы наращивались. Во второй половине дня подошли бронекатера и огнем поддержали пехоту. Преодолевая заболоченные участки, подразделения продвинулись вперед, закрепив за собой плацдарм.

На второй день наступления командный пункт дивизии переместился к берегу Припяти в район Велавска.

Наступать становилось все труднее и труднее. В Пинских болотах не было дорог, в Полесской пуще — иной раз даже тропинок. Особое значение приобретали действия небольших подразделений, мелких групп смельчаков. Им легче проникнуть во вражеский тыл, перерезать коммуникации, пути отхода. Их появление вызывало панику среди гитлеровцев.

Политотделу надо было решить, как вести партийную работу в таких, ставших самостоятельными, группах и подразделениях. Личный пример, партийное слово здесь играли подчас решающую роль. Поэтому сюда мы направляли инициативных коммунистов. Резерв парторгов рот из 16 человек, созданный при политотделе, теперь нас крепко выручил. Ни одна из групп не осталась без партийного ядра.

Парторг 1-й стрелковой роты 111-го полка сержант Николай Титов рассказывал мне:

— Помогая командиру в выполнении боевых задач, продумывая и осуществляя мероприятия, которые должны содействовать успеху роты, я опираюсь на боевой актив подразделения — на всех лучших людей.

В дни наступления наряду с коммунистами и комсомольцами достойно выполнили воинский долг беспартийные: санинструктор Виктор Агиенко, командир взвода сержант Алексей Богомолов, пулеметчик Петр Панасин и многие другие.

Помню особенно тяжелый день. Свыше суток лежали мы в болоте, непрерывно шел дождь, тело пронизывал холодный ветер. Фашисты обстреливали нас из орудий и минометов, не давали поднять головы. Бойцы устали и измучились. Между тем скоро предстояла атака. Я думал о том, как поднять у них настроение, вдохнуть новые силы, бодрость. В это время нам сообщили текст приказа Верховного Главнокомандующего и сводку Совинформбюро. Среди отличившихся соединений упоминалась и наша дивизия.

С текстом приказа и сводки Совинформбюро я направил в отделения не только коммунистов, но и беспартийных активистов — Агиенко, Богомолова, Панасина; все они были люди с агитаторским даром, любимцы бойцов. Закончились беседы. Началось наступление. Впереди вместе с коммунистами и комсомольцами шли Алексей Богомолов, Виктор Агиенко, Петр Панасин.

...Парторг роты Павел Кузнецов вручил коммунисту Пашкину и комсомольцу Тырышкину по красному флагу.

— Вы люди быстрые, я слышал, спортсмены, — сказал он. — Вот и установите эти флаги над вражеской траншеей, как только ворветесь в нее.

Бойцы пошли в атаку. Однако сильный артиллерийский огонь заставил всех залечь на полпути. Казалось, атака сорвалась. И вдруг бойцы увидели над немецкими окопами два красных флага. Пашкин и Тырышкин не посрамили своей спортивной славы, опередили товарищей, первыми ворвались во вражескую траншею и вступили в рукопашную схватку. Рота рванулась вперед.

Ротными парторгами мы могли особо гордиться. Работа у них была трудная. Чаще всего это были рядовые или сержанты. От основных обязанностей их никто не освобождал, дисциплинарными правами они не обладали. Убеждение словом и личный пример — вот что определяло их влияние на людей. Парторгов назначали не только в роты и батареи. Они были также в разведгруппах, боевом охранении, десанте. Словом, участвовали в выполнении самых ответственных боевых заданий.

Помню, парторгов рот Василия Мишина, Василия Безрукова, Петра Степанова, Ивана Еремина, Алексея Васнева, Василия Трушинкина, Ивана Гусева, Михаила Токорева, Владимира Телегина, Андрея Романова, Николая Ванеева, Виктора Васильева. Все они были настоящими партийными вожаками в своих подразделениях, заслужили уважение бойцов и командиров.

Некоторые парторги рот были выдвинуты на должности политработников. Так, сержант И. Д. Амплиев под Понырями командовал отделением, затем был командиром расчета и парторгом отдельной зенитной роты. В 1944 году он стал парторгом батальона в 111-м полку. В этом же полку парторг батареи 76-мм пушек сержант Малков был выдвинут на должность заместителя командира батальона по политической части и получил офицерское звание. Парторгом батальона 107-го полка стал парторг разведывательной роты старшина Петр Кочетков.

Силы наших солдат удесятерили боевая дружба и взаимная выручка. Коммунист комсорг 107-го полка Семен Босалыга рассказывал в дивизионной газете «Победа» о двух неразлучных друзьях — русском Иване Курдюкове и узбеке Латыне Салаеве. Они вместе ходили в разведку, в числе первых форсировали Припять. Ребята смекалистые и отчаянные, как-то они устроили засаду в лесу. Увидели повозку с гитлеровцами, подпустили ее поближе и открыли огонь. Вражеские солдаты удрали, бросив раненого офицера. Разведчики отнесли офицера в сторонку, оказали медицинскую помощь, а потом предложили ему позвать своих солдат. Те явились на зов. Курдюков велел им уложить офицера на повозку и под конвоем доставил всю группу в наше расположение.

Многим запомнился случай, когда двух друзей послали во вражеский тыл наблюдать за дорогой. Курдюков забрался в пустую железнодорожную будку, оттуда хорошо просматривалась местность. Салаев расположился на некотором расстоянии, чтобы противник не мог зайти со стороны тыльной глухой стены дома. Предосторожность оказалась не напрасной. Около десятка вражеских солдат вышли из лесу и, крадучись, приблизились к будке. Салаев не задумываясь вступил в неравный бой. Очереди его автомата заставили фашистов залечь в кювет. Это спасло Курдюкова. Воспользовавшись тем, что гитлеровцы увлеклись перестрелкой с Салаевым, он выбежал из будки и залег в овраге, среди кустарника. «Отходи!» — крикнул он товарищу, а сам открыл огонь. Так по очереди, прикрывая друг друга, они вышли из переделки целыми и невредимыми.

Верными друзьями были Сергей Петрович Орлов и Ахмет Курмангалиев. Перед наступлением саперу Орлову было приказано сделать ночью проход в проволочном заграждении. Опытный сапер справился с поставленной задачей. Можно было уже возвращаться в свое подразделение. Но противник неожиданно открыл огонь. Орлов был ранен в грудь и упал.

Сергей Петрович не возвращался. Бойцы стрелкового подразделения стали беспокоиться, не случилось ли чего с сапером.

Ахмет Курмангалиев выбрался из окопа и пополз к проволочному заграждению. Вскоре он услышал стоны, а затем увидел раненого сапера. Ахмет положил Орлова на плащ-палатку и потащил к своим. Противник снова открыл огонь. Курмангалиев вместе с раненым спустился в воронку от разорвавшегося снаряда. Когда огонь прекратился, он продолжил свой путь. Все закончилось благополучно. Первая медицинская помощь была оказана Орлову на батальонном медицинском пункте. Лечился он в медсанбате. А через некоторое время возвратился в строй. С тех пор Сергей Петрович Орлов и Ахмет Курмангалиев стали неразлучными друзьями.

Еще на Северо-Западном фронте в 1942 году подружились начальник связи 2-го дивизиона артиллерийского полка Геннадий Михайлович Беляев, командир топографического взвода Борис Николаевич Малиновский и командир радиоотделения Александр Егорович Ипполитов. Фронтовая дружба крепла в боях. Но вот во время летнего наступления 1944 года в белорусских лесах все трое были ранены. Военная судьба разбросала их в разные стороны. Беляев был уволен по инвалидности в запас. Ипполитова после госпиталя направили в другую часть. Лишь Малиновский возвратился в свою дивизию.

Интересна послевоенная судьба боевых друзей. Все они пошли учиться. Г. М. Беляев был инженером-экономистом, работал в Москве. А. Е. Ипполитов длительное время служил в Советской Армии, стал полковником, кандидатом технических наук. Б. Н. Малиновский живет и работает в Киеве. Он доктор технических наук, профессор, член-корреспондент Академии наук Украинской ССР.

Дружба, скрепленная кровью, как правило, продолжается и в послевоенное время. Это ли не свидетельство высокой нравственности, идейной убежденности, братства советских людей!

До сих пор наша дивизия вела наступление с открытыми флангами, теперь появился сосед — 23-я стрелковая дивизия 89-го корпуса. Она форсировала реку Припять и наступала левее нас.

Большинство работников политотдела находилось в частях. Но у нас был установлен порядок: раз в два-три дня собираться и докладывать о том, что произошло, обмениваться мыслями. На одном из таких совещаний инструктор политотдела по информации Борис Львович Айзен предложил выпускать специальные бюллетени, посвященные опыту командиров и политработников в наступательном бою. Бюллетень был рассчитан на относительно узкий круг людей. Далеко не все, о чем в нем сообщалось, разрешалось публиковать в дивизионной газете. У меня сохранился первый номер бюллетеня. Он невелик по размеру, всего несколько страниц, отпечатанных на машинке. Сжато подводились итоги трехдневных боев. В частности, рассказывалось о командире роты автоматчиков старшем лейтенанте Фисенко, избегавшем лобовых атак, при которых большие потери неизбежны. Фисенко умело использовал обходный маневр. Комбат капитан Александр Иванович Тельнов критиковал некоторых командиров рот и взводов, которые подменяли командиров отделений. Отмечались факты пренебрежительного отношения к маскировке и окапыванию, ставился вопрос о применении залпового огня.

Большие трудности возникли у нас с вручением партбилетов и кандидатских карточек. Дело в том, что партийное хозяйство в целях безопасности находилось во втором эшелоне, в тылах дивизии. А во время наступления они значительно отставали. Было принято рискованное, но оправданное решение: перевести партийное хозяйство в первый эшелон, на командный пункт дивизии. Работники по партучету могли понадобиться в любую минуту.

В результате у нас почти не было случаев, чтобы люди, принятые в партию и получившие в бою ранение, эвакуировались в госпиталь без партийных документов. Политотдел армии строго следил за этим.

Среди самых необходимых солдату вещей — боеприпасов, воды и пищи — не последнее место занимали газеты со сводками Совинформбюро. Они как бы связывали маленький участок войны, видный бойцу, со всем фронтом, всей страной. Свежие новости поступали к нам и по радио. Но в дни стремительного наступления по плохим дорогам, когда не хватало бензина, машины с рациями и радиоаппаратурой отставали. Что делать? Первым нашел выход агитатор 107-го полка Серебряков. Он установил радиоприемник на повозке, которая продвигалась вслед за наступающей пехотой. Если подвода застревала в болоте, солдаты выносили ее на руках. Повозочный (выделенный специально для этой цели комсомолец) записывал важные новости, переданные по радио. По нескольку раз в сутки к нему приходили связные из подразделений, переписывали сводки и передавали их в боевые порядки. Позднее такие «повозки информации» появились во всех полках.

Трудности были и с центральными газетами. Как известно, они доставлялись на самолетах в первые эшелоны фронта и армии в день выхода. На следующий день их ожидали на переднем крае. Однако наша полевая почтовая станция (ППС) не поспевала за наступающими частями. Путь письмоносцев с переднего края в ППС и обратно был труден и долог. К счастью, в одном из боев мы разгромили вражескую кавалерийскую часть и захватили лошадей. Письмоносцы стали ездить верхом. На хорошей рыси, а то и галопом мчались они с газетами и письмами в подразделения.

Более оперативно стали работать партийные бюро полков. Если раньше на их заседаниях рассматривались главным образом заявления о приеме в партию, то теперь в связи с тем, что принимали в партию на бюро первичных парторганизаций, партийные бюро полков получили возможность уделять больше внимания вопросам внутрипартийной жизни. Я присутствовал на заседании партбюро 107-го полка, где слушали доклад о работе парторга 1-го батальона старшего лейтенанта Иманалина и парторга роты автоматчиков Ранчугова. Состоялся поучительный разговор об опыте воспитательной работы с молодыми коммунистами, об их передовой роли в боях.

Понятие переднего края не может восприниматься лишь прямолинейно. Нелегко возглавить бойцов в атаке, под ливнем пуль первым ворваться во вражескую траншею, захватить «языка», подорвать вражеский танк... А разве легче планировать бой и руководить им так, чтобы сломить сильного, опытного, вооруженного до зубов врага? А доставлять под огнем боеприпасы, выносить раненых? На войне было везде трудно и успех достигался только тогда, когда каждый, на каком бы посту ни находился, отдавал делу победы всего себя без остатка — жар сердца, все свои силы, способности, если надо — и жизнь.

На войне воюют не только оружием. «Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо», — писал Владимир Маяковский. На фронте так и было. Острое перо, страстное слово, проникающее до самого сердца, тоже решали исход сражений.

Редакцию и типографию дивизионной газеты «Победа» мы старались держать подальше от вражеского огня. Но работники нашей дивизионки всегда были на переднем крае. И не только потому, что их постоянно видели в окопах, а то и в цепи атакующих, но и потому — и это прежде всего, — что очень нужна была их работа для боевых успехов дивизии.

Газету ждали в окопах и на батареях, бойцы и командиры видели в ней боевого помощника и советчика, она была пламенным агитатором и пропагандистом и в то же время летописцем подвигов воинов дивизии. Многие мои однополчане до сих пор хранят пожелтевшие от времени номера дивизионки — в них отразились дыхание боев и славные дела наших боевых друзей.

Строки дивизионной песни я не случайно вынес в заголовок этой главы. Призыв и пожелание, заложенные в них, осуществились. Наступление продолжалось днем и ночью. Гитлеровское командование заблаговременно подготовило Пинск к круговой обороне. На тактически выгодных рубежах фашисты оборудовали две линии сплошных траншей, связанных ходами сообщения. Было также сооружено много дзотов и дотов, в том числе в самом городе.

Все дороги, мосты, подходившие к Пинску, пойму реки Ясельда гитлеровцы заминировали. На правом берегу реки господствовали над окружающей местностью песчаные высоты. Это тоже давало известное преимущество врагу.

В тот же день полковника В, П. Шмыглева и меня вызвал командир корпуса генерал-майор А. Я. Яновский. Он сообщил нам решение командующего 61-й армией генерал-лейтенанта П. А. Белова о нанесении главного удара по Пинску на правом фланге с рубежа Сошно, Вылазы, Селищев, вдоль шоссейной и железной дорог с обходом города с севера.

Основной силой на направлении главного удара являлся 89-й стрелковый корпус, в который входила и наша дивизия.

9-й гвардейский стрелковый корпус получил задачу наступать с рубежа озера Нобель, Хойно и обойти Пинск с юго-запада.

415-й стрелковой дивизии ночью в канун наступления предстояло во взаимодействии с кораблями Днепровской флотилии высадить в Пинск десант. В его состав включены два стрелковых полка. Задача десанта — отвлечь силы врага с направления главного удара.

Намечено было провести некоторую перегруппировку войск. Теперь 55-я гвардейская стрелковая дивизия становилась нашим соседом слева, а направо перекантовывалась 23-я стрелковая дивизия.

Тем временем во всех частях нашей дивизии развернулась подготовка к преодолению водного рубежа. Бывалые воины рассказывали молодым солдатам об опыте форсирования Десны, Днепра и Припяти. Всюду готовились плоты, челноки, лодки.

Ночь на 13 июля застала меня в 107-м полку. Подполковник Ф. В. Смекалин только что вручил награды Родины отличившимся в недавних боях. Такая оперативность стала возможной потому, что командирам полков было предоставлено право награждать от имени Президиума Верховного Совета СССР рядовой и сержантский состав медалями, а комдиву — медалями и орденом Красной Звезды солдат и офицеров, до командира роты.

За время наступления в Белоруссии командиры частей наградили 655 человек, командир дивизии — 280 человек и командир корпуса — 17 человек. Из числа награжденных 795 рядовых и сержантов. Причем в первый день совершения подвига вручено 10 наград, на второй и третий день — 145.

Награжденные не скрывали своей радости, но, как правило, проявляли чрезмерную скромность, говорили:

— Ну что особенного... делал, как все другие... Не думал, что заслужу такую награду.

Какие это были нравственно чистые и крепкие духом люди!

Утром 13 июля я был в 111-м полку. На опушке леса, близ командного пункта полка, увидел разведчиков. Они сидели плотным кружком на густой траве и внимательно слушали Николая Бобровского, читавшего стихи, опубликованные в дивизионной газете:

Во всех подразделениях шли последние приготовления к наступлению. Вот на лесной поляне выстроились солдаты, перед ними командир роты лейтенант Александр Черкасов.

— Товарищи, — обращается лейтенант к ним, — сегодня мы передаем пулемет номер сто один ефрейтору Николаю Стройкову. Ранее этот ручной пулемет принадлежал герою нашего подразделения Лаврентию Яковенко, погибшему в боях с фашистами.

Отройков, принимая пулемет, дает клятву:

— Буду беспощадно мстить врагам за смерть Яковенко...

Хорошая это была традиция — вручать оружие погибших молодым бойцам.

Под Белостоком мы задержались недолго. 16 сентября 1944 года были поданы железнодорожные составы для погрузки частей дивизии. А через несколько дней уже разгружались на станции Вецуми в Латвии. До места сосредоточения 105 километров шли ночью. Все дороги были забиты. Нескончаемым потоком тянулись пехота, артиллерия, автомашины.

Днем мы отдыхали. Природа, хоть мы здесь и не бывали, казалась знакомой — холмы, луга, лесные болота напоминали нам Белоруссию, в которой мы провоевали почти целый год. Одно для нас было непривычно — хутора. Они были разбросаны на значительном отдалении друг от друга по всему пути. Постройки на хуторах, как правило, солидные — из кирпича и камня. Каждый из них противник мог превратить в опорный пункт.

22 сентября части сосредоточились в районе мызы Гауэйна. Командира дивизии и меня вызвали в Военный совет армии. Полковник Андрусенко уже оправился после болезни. Вместе мы и отправились в путь.

В Военном совете нас познакомили с обстановкой. В июле — августе 1944 года войска Красной Армии вели успешное наступление, освободили значительную часть Эстонии, Латвии и Литвы. Начались завершающие операции по освобождению Прибалтики. Шли упорные бои. Гитлеровцы стремились во что бы то ни стало удержаться на рижском плацдарме.

В наступлении участвовали ударные группировки всех трех Прибалтийских фронтов. Наша 61-я армия, вошедшая в состав 3-го Прибалтийского фронта, наносила удар через межозерное дефиле по северо-восточному предместью Риги.

Еще под Белостоком дивизия получила новое пополнение.

Его надо было быстро обучить. Заместитель командира 3-го батальона 228-го полка Александр Кретов предложил каждому коммунисту дать партийное поручение: подготовить одного-двух новичков к боям. Основной принцип обучения — делай, как я. Это была не только учеба. Новые бойцы должны были сразу почувствовать, что они в сплоченной семье и что традиции дивизии обязательны для них.

26 сентября наши полки двинулись вперед. С боем форсировали реку Амата. За каждый населенный пункт разгорались яростные схватки.

Я шел со 111-м полком по полю, окруженному сосновым бором. Разведчики донесли, что гитлеровцы засели в поселке Гикши и хорошо там укрепились. Старший лейтенант Крючков повел свою роту лесом в обход. Пока наши артиллеристы вели огонь по вражескому опорному пункту, бойцы Крючкова обрушились на врага с тыла. Сильно мешал пулемет, установленный фашистами на чердаке. Старшина Сумбат Абрамян ползком и короткими перебежками приблизился к дому и меткими выстрелами уничтожил вражеских пулеметчиков. Рота дружной атакой взяла поселок.

Я обратил внимание, что в бою нелегко стало распознать новых бойцов. Дрались они хорошо и в мужестве не уступали ветеранам. Сила личного примера коммунистов обретала конкретные проявления, как бы входила в плоть и кровь молодых солдат.

Путь наш пролегал через болото Судас-Пурфе. Мы знали, что по ту его сторону противник подготовил оборонительный рубеж — проволочные заграждения, несколько линий траншей.

Вперед выдвигался 228-й полк. В поддержку ему придавался 3-й дивизион артиллерийского полка. Командир дивизиона капитан Сарычев оставил батарею гаубиц на огневых позициях недалеко от болота, а две батареи 76-миллиметровых пушек должны были сопровождать пехоту. Всю ночь бойцы гатили топи и тащили пушки. Удар оказался неожиданным для врага. Наш полк овладел населенным пунктом Мадлены. 1-й батальон вплотную подступил к мызе Картужи, но здесь был остановлен вражеским огнем.

Рано утром 29 сентября противник предпринял контратаку. Низко стлался туман. После артиллерийского налета гитлеровцы двинулись на 1-й батальон. В молочной пелене их четыре самоходных орудия прорвались к нашим наспех отрытым траншеям, за самоходками бежали автоматчики. Командир батальона А. И. Тельнов и его заместитель по политической части С. И. Мандрыка возглавили рукопашную схватку. В этот тяжелый момент артиллеристы не могли оказать помощь пехоте: стрелять по траншеям, где кипел бой, нельзя — можно было поразить своих. Вести прицельный огонь по вражеским самоходкам мешал туман.

Численное превосходство было на стороне врага. Но никто из советских солдат не дрогнул. Дрались до последнего. Многие бойцы и командиры погибли. После того как в траншеях почти не осталось наших людей, врагу удалось продвинуться на четыреста метров.

Случай с 1-м батальоном встревожил нас. Командир полка подполковник Кодомацкий и его заместитель по политической части майор Грозный, прекрасно показавшие себя во время боев в Белоруссии, на этот раз проявили недопустимую медлительность и не смогли выручить попавшее в беду подразделение. Сказались самоуспокоенность и недооценка сил противника. Горький и печальный урок для всех нас. Штаб и политотдел дивизии срочно приняли необходимые меры. В этот же день наступление возобновилось.

Артиллерийский дивизион капитана Кудинова переменил позиции и ударил по противнику. Огонь корректировал лейтенант Сергей Гуркин. Вместе с разведчиком сержантом Бариновым и радистом рядовым Паршиным он расположился в ста метрах от гитлеровцев. Метким огнем наши артиллеристы нанесли гитлеровцам большой урон. Воспользовавшись этим, пехота отбросила противника и захватила его крупный опорный пункт — мызу Картужи. И теперь, много лет спустя, когда мы вспоминаем о боях нашей дивизии в Прибалтике, мне хочется воздать должное командиру 1-го батальона 228-го полка капитану Тельнову Александру Ивановичу, его заместителю по политической части старшему лейтенанту Мандрыке Семену Ивановичу и всем воинам, погибшим под мызой Картужи. Они были подлинными героями. Да будет память о них бессмертна.

До Риги все ближе. Но вступила в свои права осень. Круглые сутки льют дожди. Болота разлились в озера. Оружие, боеприпасы, продовольствие солдаты несут на себе. Мокрые с ног до головы. Обогреться негде. Даже костров не зажигаем, чтобы враг не увидел дыма. Это был тяжкий переход, потребовавший от людей всех сил. Но цель была достигнута: враг не ожидал удара с этого направления. После короткой схватки гитлеровцы откатились к реке Лиела-Югла. Здесь они тоже не сумели удержаться. Наши части форсировали реку и продолжали преследование противника.

Сосредоточив значительные силы, врагу удалось остановить наши части на рубеже Ропажи, Кангари. Спешно производим перегруппировку частей. В это время мы получили несколько самоходных артиллерийских установок. Командир дивизии принимает решение посадить на них десант автоматчиков. Людей должен был выделить 107-й полк. Охотников вызвалось много. При мне заместитель командира полка по политической части майор Кузнецов отбирал добровольцев в десант. Предпочтение отдавалось самым опытным, уже не раз проявившим себя в бою. И конечно, среди них оказалось много коммунистов и комсомольцев. Во главе десанта командир полка поставил заместителя командира 3-го батальона по строевой части капитана Смирнова, человека исключительно храброго, прекрасного организатора. До этого он был беспартийным.

Но, получив столь важное задание, он пожелал связать свою судьбу с партией и в бой идти коммунистом. За несколько часов до атаки партийное бюро батальона на своем заседании рассмотрело его заявление. Николай Иванович Смирнов был принят кандидатом в члены Коммунистической партии.

В назначенный час командующий артиллерией дивизии полковник Городовенко дал сигнал батареям. С наблюдательного пункта полка слежу за артподготовкой. Вначале удар наносится по переднему краю. Над вражескими окопами бушует огненный вихрь. Сквозь него гитлеровцам не видно, что наши самоходки уже подошли к их обороне и высадили десант, открыв огонь по траншеям, чтобы расчистить ему дорогу.

А тем временем дивизионы переносят огонь вглубь, не давая врагу перебрасывать резервы.

Вижу, как радуется командир 84-го артиллерийского полка подполковник П. А. Любимов. Отлично воюют его подчиненные!

Петр Андреевич — человек уже пожилой, участник революции и гражданской войны. Дело свое он знает превосходно, артиллеристы любят и уважают его за опыт, знания, за беспокойную душу. Невысокий, слегка сутуловатый, Любимов всех восхищал своей выдержкой. В самые трудные моменты он отдавал команды спокойным, невозмутимым тоном, только очки поправлял чаще обычного. Под стать командиру полка был его заместитель по политической части майор Анатолий Францевич Циш. Рослый, плечистый, с крупными чертами лица, он отличался сильной волей и вместе с тем душевностью. За плечами Циша тоже большой жизненный путь. Златоустовский рабочий, он во всем был неутомим. Еще в молодые годы вырос до крупного комсомольского работника, учился в Институте красной профессуры, после был на партийной работе в Куйбышеве. В дивизии Анатолий Францевич с начала ее формирования. Любимов и Циш глубоко уважали друг друга, работали очень дружно. И это во многом определило успех нашего артполка.

В ночь на 10 октября 1-й батальон 111-го полка повернул на северо-запад, вышел на шоссе Псков — Рига. Командир батальона старший лейтенант Григорий Иванович Приймак выслал вперед головную походную заставу — стрелковый взвод под командованием лейтенанта Николая Щернакова и взвод станковых пулеметов во главе с лейтенантом Николаем Такмаковым.

Эти два храбрых Николая со своими подразделениями, обивая заслоны противника, утром 10 октября 1944 года первыми вышли на реку Маза-Югла, южнее деревни Аури. Это был последний рубеж на подступах к Риге. Вскоре к реке подошли и другие подразделения батальона. Не дожидаясь приказа, старший лейтенант Приймак приступил к форсированию реки.

Первой переправилась группа разведчиков во главе с парторгом роты старшим сержантом Афанасьевым, человеком храбрым и находчивым. Афанасьев оправдал надежды. Он не только разведал передний край вражеской обороны, но и прихватил с западного берега реки лодку. Эта находка всех обрадовала: переправочных средств в батальоне было очень мало.

Помощник начальника штаба полка Виктор Алексеевич Петухов рассказывал мне, что, когда он прибыл в батальон с приказом командира полка, форсирование реки уже шло полным ходом. К берегу подтягивалась артиллерия.

О В. А. Петухове мне хотелось бы рассказать несколько подробнее. Службу в дивизии он начал старшим адъютантом батальона. Перед началом летнего наступления 1944 года его прикомандировали к оперативному отделению штаба дивизии. Потом назначили первым помощником начальника штаба 111-го полка.

Когда противник спохватился и открыл артиллерийский огонь, было уже поздно. Батальон Приймака уже весь оказался на западном берегу. Роты старших лейтенантов Заидова и Илионского, поддержанные минометчиками лейтенанта Радыгина, ворвались во вражеские окопы.

До Риги оставалось всего пять километров. Но участвовать в ее штурме нам не довелось. Поступил приказ вывести дивизию в резерв. Передаем плацдарм частям 89-го стрелкового корпуса.

За героизм при освобождении Прибалтики 111-й Лунинецкий стрелковый полк был награжден орденом Красного Знамени, 84-й артиллерийский полк — орденом Суворова III степени.

Пришел приказ о включении дивизии в состав Военно-Морского Флота.

У нас появились моряки-балтийцы, Они рассказывали нам о своих традициях, опыте, боях. Мы постигали бессмертную славу несломленного Ленинграда и гордого Кронштадта. Становились близки сердцу боевые дела стремительных эскадренных миноносцев, торпедных катеров, подводных лодок.

Бойцы нашили на рукава желтые якорьки. Стали мы называться 1-й Мозырской Краснознаменной дивизией морской пехоты. А в ноябрьские дни 1944 года нас перебросили на финских торговых судах по усеянному минами штормовому морю на Порккала-Удд. Здесь по соглашению о перемирии с Финляндией организовывалась военно-морская база.

В Порккала-Удде мы встретили великий и долгожданный День Победы.

Коммунистическая партия в Великой Отечественной войне. Документы и материалы. М., 1970, с. 55.

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 40, с. 296.

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 42, с. 143–144.

Калинин М. И. О коммунистическом воспитании и воинском долге. М., 1967, с. 504.

Калинин М. И. О коммунистическом воспитании и воинском долге, с. 418.

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 38, с. 317.

Калинин М. И. О коммунистическом воспитании и воинском долге, с. 525.

Фрунзе М. В. Избранные произведения. М., 1977, с. 130–131.

ЦАМО, ф. 133, д. 3, оп. 10785, л. 1–8.

История второй мировой войны 1939–1945. М., 1976, т. 6, с. 146–147.

Мужество. Общественно-политический и литературно-художественный сборник. М., 1971, кн. 1, с. 178.

Бабаджанян А. X. Дороги победы. М., 1981, с. 66, 73–74.

Нюрнбергский процесс. М., 1958, т. 3, с. 94.

Нюрнбергский процесс. М., 1960, т. 5, с. 115.

См. Датнер Шимон. Преступления немецко-фашистского вермахта в отношении военнопленных во второй мировой войне. Пер. с польск. М., 1963, с. 124.

Манштейн Э. Утерянные победы. Пер. с нем. М., 1957, с. 164.

ЦАМО, ф. 1, оп. 28372, д. 4, л. 20–28.

Рокоссовский К. К. Солдатский долг. М., 1972, с. 221–222.

Правда, 1973, 28 февр.

История второй мировой воины 1941–1945. М., 1976, т. 7, с. 178.

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 41, с. 156.

Непокоренная Белоруссии. М., 1963, с. 343, 349.

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 41, с. 361.

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 39, с. 246.

Непокоренная Белоруссия, с. 282.