Балочка открылась неожиданно сразу за полем. Фома Харин, грузно ступая, сбежал вниз, к руслу высохшего за лето ручья, перебрался на другой склон и нырнул в кусты. Ветви сухого орешника, видимо, больно хлестнули пленного, которого он нес на спине. Офицер что-то невнятно промычал. Фома опустился на колени, сбросил со спины свою ношу, связанную «по рукам и ногам, выпрямился и с хрустом потянулся всем своим большим телом» глубоко, до звона в ушах, вздохнул и повалился рядом с офицером в сухую траву.

Позади остались пять верст, которые Фома прошел по стерне, сухой пашне и балкам почти бегом, ни разу не отдохнув. Офицерик был куда тяжелее, чем казалось Фоме, когда он его вязал за сарайчиком на околице хутора…

Время словно остановилось. Прямо над головой Фомы под блеклыми зелеными листьями охряными пятнами выделялись крупные зрелые орехи. Он лениво протянул руку, сорвал пару двойняшек, надавил ногтем на чашечку у самого основания — орех выскочил и упал на грудь. Фома полюбовался его глянцевитыми боковинками, разгрыз орех. В утренней тишине хруст прозвучал, как выстрел. Связанный офицер вздрогнул и поджал ноги.

Фома укоризненно посмотрел на него:

— Ну что ты дергаешься, ваше благородие? Никто тебя кончать сейчас не собирается. Не затем я тебя столько верст на своей хребтине волочил… — Фома пальцами раздавил второй орех, кинул в рот ядрышко и опять заговорил: — И что у вас, у благородных, за манера такая: чуть что — царапаться? — Он с сожалением посмотрел на свои руки, покрытые ссадинами. — Теперь ребята засмеют, скажут, я не «языка», а кошку впопыхах взял. Эх ты, хлюпик…

Офицера трудно было назвать хлюпиком, но рядом с Фомой он выглядел подростком.

Он лежал, подогнув ноги, и остановившимися глазами смотрел в утреннее безоблачное, зеленоватое на востоке небо, которое проглядывало сквозь густую листву кустарника. Он еще не пришел в себя от неожиданности, не мог полностью осознать всего, что так внезапно свалилось на него в образе этого здоровенного красноармейца. Два часа назад он был даже не на передовой… Вышел за нуждой из избы…

— Дальше тебе, ваше благородие, на своих на двоих придется идти. Ну, встанем, что ли…

— Фома развязал веревки на ногах офицера. Поручик безропотно встал.

Фома посмотрел на него с любопытством — в предрассветной мгле у сарайчика он даже и не разглядел его толком, потом выдернул у пленного изо рта кляп.

Некоторое время поручик плевался и беззвучно открывал и закрывал рот, потом сипло спросил:

— Куда?

Перед тем как выбраться из сыроватой тени балочки, он остановился и оглянулся.

— Давай, давай, — подтолкнул его легонько Фома. — Успеешь теперь насмотреться. Отвоевал свое.

Еще через полчаса Фома подошел к посту передового охранения.

— Стой, кто идет? — донеслось из-за кустов.

Было ясно, что спрашивают из пустой формальности. И действительно, не дожидаясь ответа, навстречу Фоме поднялось несколько красноармейцев.

— С уловом, разведчик!

— Здорово, Фома. Приволок-таки?

— Такой приволокет. Ему скажи, он хоть самого Деникина захомутает…

Харин, смущенно улыбаясь, басил:

— Да что вы, застоялись, что ли? Какой у вас к черту секрет — базар подняли. Гимназист не проходил?

Костя Воронцов, по прозвищу Гимназист, один из лучших разведчиков дивизии и дружок Фомы, остался у деревушки прикрывать отход Харин а на тот случай, если белые заметят исчезновение офицера.

— Проходил, проходил. Ждет он тебя, словно дивчину…

— Где?

— Да на втором посту.

Костя действительно дожидался Фому на втором посту. Он лежал между красноармейцами и, щуря красные от усталости глаза, рассказывал о Харине. Судя по разинутому в восхищении рту молоденького красноармейца и внимательным лицам других, Харин в рассказах Кости уже перещеголял небезызвестного Кузьму Крючкова. Но Косте верили: Фома был известен по всей дивизии.

Завидя дружка, Костя побежал к нему и, скользнув взглядом по пленному, стал расспрашивать.

— Да чего говорить, обычно… Тащить вот пришлось, как оне своими ногами не шли, — вздохнул Харин.

— Лафетка бы тебе не помешал, Фома, — посочувствовал Костя и уже внимательнее, словно оценивая, оглядел офицера.

— Лафетка в самый бы раз.

…Разведчики на зависть остальным бойцам дивизии были на конях. Все они немного гордились своим особым положением и посмеивались над «пехтурой». Особенно это радовало Фому: перед войной и на германском фронте он служил в артиллерии, около лошадей, и полюбил их, может быть, именно потому, что отец его всю жизнь был безлошадным. Немало их сменил Харин за последние годы. Одни забылись, другие крепко запомнились. Счет дел и событий он вел от коня к коню: выбрали его в полковой комитет при Орлике, Юденича бил с Банником, а на деникинский фронт пришел уже с Лафеткой.

Лафет, могучий мерин, ходивший прежде в артиллерийской упряжке, был под стать хозяину. Если не в дивизии, то в разведкоманде Харин считался первым богатырем. Росту он был хорошего, но до правофлангового не дотянул. Зато в ширину Фому разнесло за семь лет армейской службы просто удивительно. И подумать только, что пришел он на службу худеньким пареньком, у которого шея болталась в воротничке форменной рубахи, как язык колокола. А ноги… Увидев однажды себя в большом зеркале, Фома испугался, как бы они не подломились…

Теперь комвзвода, глядя, на Фому, только вздыхает: из-за него в спешенном строю разведкоманды получается широкий просвет, хоть ставь ему в затылок двух ребят пощуплее. Такого не всякая лошадь поднимет. Может быть, поэтому и любил Фома Лафетку больше прежних своих коней.

Сразу из штаба он пошел к коновязи проведать любимца, а Костя Воронцов завалился спать.

Разведчики не знали, важную ли птицу добыли они, что расскажет поручик и какие последствия это вызовет. Они сделали свое дело и о пленном больше не думали. Да и мало ли прошло их через руки Фомы за войну?..

Между тем то, что сообщил на допросе в штабе дивизии пленный поручик, имело непосредственное отношение к их дальнейшей судьбе и к судьбе почти всего разведотряда.

Начальник дивизии и прежде знал, что положение добровольцев не из легких, что наступают они буквально из последних сил, что резервы у Деникина, «главнокомандующего силами Юга России», на исходе. Это были общие, известные данные. Пленный же поручик, не вдаваясь в высокую стратегию, рассказал о том, что видел и знал, как рядовой офицерского батальона. По его словам выходило, что почти все части малиновой дроздовской дивизии находятся на фронте, тылы оголены, незначительные подкрепления подходят мелкими группами и это уже не те железные офицерские когорты, какими они были вначале, а отряды наскоро вооруженных новобранцев, насильно мобилизованных в белую армию.

…Поручик замолчал. Он сидел в позе крайне уставшего человека, вяло и безразлично выслушивая новые вопросы.

— Каковы намерения вашего командования? — спросил начдив.

— Не знаю. Нас в это не посвящают.

— Большие потери в частях дивизии?

— Не знаю. О дивизии — не знаю. Батальон наш потерял около трети состава… за месяц…

— Какие именно пополнения ожидаются в ближайшее время?

— Не могу сказать. Это компетенция штаба. Нас не посвящают. Впрочем, нет. Ожидается бронепоезд.

— Бронепоезд? Какой? — насторожился начдив.

— Бронепоезд «Офицер». Перебрасывается на наш участок фронта…

Начдив и начальник штаба дивизии переглянулись.

— Когда ожидается «Офицер»? — спросил комиссар.

— Приблизительно через неделю.

— Откуда вы знаете об этом?

— Командир батальона говорил. Сведения точные.

— Та-а-к, — протянул начдив и сделал знак конвойным.

Когда пленного поручика увели, он сказал комиссару:

— По-видимому, это тот самый бронепоезд, о котором сообщает наштарм. Новенький. С иголочки. Дюймовая броня, четыре морских орудия, паровоз из капитального ремонта. Чуешь, комиссар? Это тебе не «Три Святителя», это — посерьезнее…

Командиры помолчали. Они понимали, что появление у дроздовцев нового бронепоезда крайне нежелательно. По всем признакам, через две — три недели начнется большое наступление, которое готовит штаб фронта по заданию Ленина и которое, по замыслу ЦК партии большевиков, должно остановить продвижение Деникина к сердцу страны и стать началом разгрома белых армий.

— Положеньице, — вздохнул начдив. — И несет же его нелегкая именно на наш участок… Не пустить бы, а?

Он долго смотрел на истертую, исчирканную карту-трехверстку, будто мог прочитать ответ в путанице условных обозначений. Потом шумно засопел, откашлявшись, закусил нижнюю губу и тяжело лег грудью на стол.

— Впрочем… Слушай, комиссар, а не двинуть ли нам в тыл дроздовцев роту? В рейд? За бронепоездом охотиться? Ну, не уничтожат — так хоть на какое-то время выведут из строя… Опять же — диверсии на железной дороге… Как думаешь, комиссар?

Комиссар ответил не сразу. Он вынул потертый кожаный кисет, прихватил большую щепоть крупно резанного самосада, закрутил устрашающего размера цигарку и со вкусом закурил. Начдив знал, что на серьезный вопрос комиссар сгоряча не ответит, и, не мешая ему думать, ждал. Ждал и начальник штаба, бесцельно отмеряя расстояния на карте отличным рихтеровским циркулем, в котором вместо грифеля торчал обломок швейной иглы.

Остро пахнущее облако сизого табачного дыма поднялось к потолку просторной горницы — штаб разместился в добротном кулацком доме б центре большого села. Комиссар не спеша положил на край стола самокрутку и тоже посмотрел на склеенную по сгибам карту.

— Рейд, говоришь? Рейд — дело хорошее… А людей где возьмем? С фронта снимать?

— Ты прямо скажи — согласен? — оживился начдив.

— Людей найдем — согласен…

— И искать нечего, — начдив, видимо, все обдумал, пока ждал ответа комиссара, — пошлем разведкоманду. Ты только подумай, какое дело можем сделать!

— Разведчики и здесь нужны, — быстро проговорил начальник штаба.

— Подожди, сам знаю, что нужны. Но и дело нужное — так, комиссар? Пошлем не всех. Один взвод. И усилим до полусотни сабель. Правильно, комиссар?

— Правильно-то правильно. А командиром кого? Устюгов раненый, его по другим временам давно бы в госпиталь, в компанию к Дубову отправить следовало, — сказал медленно комиссар и тяжело вздохнул. — Вот Дубова не ко времени стукнуло… Он бы развернулся…

— Вот-вот. Дубов в госпитале. Устюгов еле ноги носит. Не снимать же с роты? — Начальнику штаба явно не хотелось расставаться с разведчиками, единственным подразделением, которым он мог еще маневрировать. Он отложил циркуль и сидел теперь нахохлившись, поглядывая исподлобья то на начдива, то на комиссара.

— Ты это брось, знаю тебя — за разведку держишься, — комиссар разогнал облако дыма. — Петрова-младшего возьмем. Из третьего батальона.

— Правильно, — согласился начдив.

— Петров ранен, — начальник штаба кашлянул. — Утром ранен.

Командиры замолчали. Комиссар опять окутался непроницаемой завесой табачного дыма, начальник штаба взялся за циркуль.

— Федосюк убит. Славка Шошин в госпитале, эвакуирован сегодня, — начал перечислять он монотонным голосом. — Панков контуженный, ни черта не слышит. В цепи, как глухарь на току, сидит. Разве что комбата Каримова послать?

— Ты еще с полка предложи снять, — начдив сильно вывернул фитилек лампы, и горница осветилась.

— И потом, — вставил комиссар, — его тоже ранило. Отлеживается у себя в батальоне.

— Когда?

— Сегодня. Что, донесение не получил? — комиссар хотел пошутить над известным пристрастием начштаба к сводкам, но никто не улыбнулся.

— Разве что Харина выдвинуть?

— Опыта нет командирского, — сказал начдив. — Давно говорил — выдвигай на взвод. Его да Воронцова, вот и были бы резервы. Да что там говорить… Чтобы был мне командир рейдового отряда, слышишь, начштаба? Хоть рожай, хоть в другой дивизии бери!

Командиры опять замолчали. Приказ приказом, но где взять в обескровленной дивизии человека, которому можно было бы доверить такое ответственное дело? Где взять, если на батальонах сидят недавние ротные, а то и взводные, если всего-то в дивизии, если считать по-старому, на полк штыков не наберется. Каждый про себя продолжал скорбный список потерь — этот убит, тот ранен, тот контужен…

В сенях гулко хлопнула дверь. За стеной, в комнате, где сидели ординарцы, послышались невнятные голоса, смех. Стукнула передвинутая лавка, загремело опрокинутое ведро, кто-то громко выругался, и опять засмеялись. Начдив прислушался.

— Да говорят тебе, заседают, — различил он голос своего нового ординарца.

Раскатистый басистый голос произнес что-то невнятное, и ординарцы опять засмеялись.

На лице начдива отразилось недоумение.

Начальник штаба отсутствующим взором смотрел на язычок пламени коптилки. Вот оно мигнуло и заколебалось, табачный дым от комиссарской самокрутки пластами потянулся к двери: она приоткрылась. Начдив крикнул:

— Ну что там? — Дверь захлопнулась, из ординарской донеслись звуки какой-то возни, затем дверь с грохотом распахнулась, и на пороге появился высокий худющий человек. За ним мелькнуло растерянное лицо ординарца. Начдив вскочил на ноги, от резкого движения табуретка опрокинулась.

— Дубов? — воскликнул он.

— Дубов, чертяка, — ахнул комиссар и поперхнулся дымом.

Человек склонил в дверях перевязанную белоснежным бинтом голову, переступил порог, выпрямился во весь свой недюжинный рост и встал смирно, озорно поблескивая голубыми глазами, запавшими в темные глубокие провалы глазниц., Он сбросил с плеча вещевой мешок, выпятил колесом грудь, сделал четкий, строевой шаг вперед и глухим, немного хрипловатым басом доложил:

— Так точно, товарищ начальник дивизии. Начальник дивизионной разведки краском Дубов прибыл в ваше распоряжение. — Дубов указал рукой на себя: — Починили…

Начдив подбежал к нему, схватил за руки, притянул и спросил громким шепотом:

— Сбежал?

— Удрал, — также шепотом ответил Дубов. — И вещи из каптерки похитил.

— Ты ему не говори, что без документа, — начдив мигнул в сторону начштаба, — замучит.

Дубов поздоровался с комиссаром, потом с нарочитым опасением подошел к начальнику штаба:

— Без документов-то примешь?

— Да что вы тут из меня бюрократа делаете? — возмутился начальник штаба. — То комиссар подкалывал, теперь ты. Садись лучше, рассказывай.

— А что рассказывать — хожу, и ладно. Ведь меня доктора уже и за занавесочку положили, ясно? А я им говорю: «Торопитесь, граждане, я еще повоюю». Пришлось им меня обратно в общую палату переводить. Как отлежался немного, огляделся — вижу, в тылу такое творится! Народу — тьма. Части разные, начальство, ординарцы, интенданты всякие — так и снуют. Говорят, сам Серго приехал. Ясно? Не иначе как наступление, разве ж тут улежишь?

— Это мы тоже слыхали, не ты один глазастый… Лучше скажи: совсем встал или, может, полежишь еще?

— А что, Устюгов разведку не развалил? — с тревогой спросил Дубов.

— Ранен он.

— Вот черт… Сильно?

— В руку. Так как ты?

— Совсем отошел, как из госпиталя удрал.

Начштаба выжидательно посмотрел на начдива. Тот подсел к Дубову, пододвинул карту.

Дубов уставился в карту:

— Смекаю — в поиск?

— Вроде да…

— Да в чем дело, товарищи? — спросил Дубов.

Начдив хлопнул рукой по карте. Лампа прыгнула и зачадила. Комиссар поправил фитиль.

— Решили послать в рейд по тылам дроздовцев отряд разведчиков в пятьдесят сабель. Командира только не было.

— Вот теперь начинаю смекать… То есть догадываюсь, почему меня начштаба так мирно принял без справок, — сказал Дубов, сохраняя на лице выражение крайней серьезности. — Я тут, значит, вроде невесты? Засватали? — Дубов неожиданно широко улыбнулся, отчего под прокуренными рыжеватыми усами блеснули крупные, сметанной белизны зубы.

— Приказать, как сам понимаешь, мы тебе сейчас не можем, — начальник штаба страдальчески сморщился — уж больно ему не по душе был такой не военный разговор.

Дубов встал, одернул гимнастерку, поправил бинт, опустил руки по швам:

— Товарищ начальник дивизии! Краском Дубов в рейд идти готов! — И добавил неофициально обычным своим хрипловатым баском: — Только разрешите ребят самому отобрать?

Вечером этого же богатого событиями дня усталые и злые разведчики перебирались на новое место. На ночь глядя к самой деревне, где они целых три дня с удобством жили, прорвались кадеты. Устюгов хотел было выбить зарвавшихся дроздовцев, чтобы не отдавать насиженного места, но те тоже стремились к теплым хатам, и бой завязался нешуточный. Устюгов уже договорился по телефону с соседями о помощи, но тут прискакал ординарец от начальника штаба с приказом отступить и не ввязываться в бой понапрасну: деревню все равно не удержать…

Проклиная все на свете, и в первую очередь мудрецов из штаба, разведчики откатились в балочку и залегли.

Устюгов послал Яшку Шваха подыскать в тылу ночлег, а сам пополз вперед, чтобы разузнать, что собираются делать победители.

Дроздовцы, уставшие не меньше разведчиков, шумно устраивались на ночь. «Тут бы их и накрыть», — подумал Устюгов.

— Ишь, гады, располагаются в нашей хате, — услышал он за спиной шепот. Костя Воронцов незаметно подполз к командиру и лег рядом. — Сейчас бы с пулеметом, да в конном строю, пока они разомлевшие… — проговорил он, искоса поглядывая на хмурого командира.

— Приказ из штаба не слыхал? — Устюгов зло сплюнул и здоровой рукой пристроил раненую поудобнее. — Тоже мне стратег.

К кому это относилось, Костя не понял, но допытываться не стал. Уж больно разъярен был командир. Некоторое время они молча вглядывались в темноту, угадывая смутные фигуры белых возле хат, затем Устюгов сказал:

— Все, до утра война кончилась…

Через полчаса разведкоманда ушла в тыл, передав пехотному взводу позицию за околицей деревни.

Ехали проселочной дорогой. На западе светлела мирная полоска закатного неба, восток мерцал фронтовыми зарницами. Оттуда долетали приглушенные расстоянием неясные звуки большого боя. К близким разрывам снарядов, дробному пулеметному грохоту и винтовочной трескотне разведчики привыкли и не обращали на них внимания. Но сейчас дроздовцы — их непосредственный противник — молчали, а приглушенные и от этого непривычные звуки неслись оттуда, где разгоралась битва за Курск. Далекая, она казалась особенно напряженной, вселяла неясную тревогу.

Костя Воронцов, один из самых молодых разведчиков, привычно покачиваясь в удобном, похожем на люльку казачьем седле, задумчиво смотрел на восток. Вот вспыхнуло и начало шириться на небе трепещущее зарево. Что-то горит.

Костя слышал, что на Курск брошены отборные войска белых.

Немало видел он за последние недели. Видел тяжелые оборонительные бои, прерывающиеся яростными контратаками, и постепенный вынужденный отход красных частей. Видел беззаветный героизм красноармейцев и тяжелое, звериное, ненавистью рожденное упорство деникинцев. Видел старые винтовки и потрепанные максимы в руках своих и новенькие гочкисы, винчестеры и канэ, которыми Антанта вооружала белых. Поэтому, как и все разведчики, Воронцов с тревогой посматривал на восток. Удержат ли наши город? Сумеют ли отстоять?

Версты через две, когда вдалеке показалась уже долгожданная деревушка, послышался глухой топот копыт, и перед разведчиками выросла фигура всадника.

— Товарищ командир, — доложил он, обращаясь к Устюгову, но говоря явно для всех, — задание выполнено, деревня — рукой подать. Хаты готовы. Жратва тоже. Дым из печей валит, одним запахом сыт будешь. Опять же надо знать, кого посылать!

— Что это ты, Швах, разговорчивый такой? Ну-ка поближе… — Устюгов был зол как черт.

Яшка Швах нехотя тронул коня. Устюгов наклонился к нему и шумно потянул носом воздух:

— Опять?

— Товарищ командир, — жалобно заговорил Швах. — Ей-богу, самую малость. Хозяйка поднесла. Так неудобно же отказываться, обижать трудящуюся старушку. И бражки той всего было-то с наперсток…

— Яшка… успел! — хмыкнул кто-то в первых рядах конников.

— Вот что, Швах. Последнее мое слово: еще раз замечу — не ходить тебе в разведчиках, — отрезал Устюгов.

— Товарищ командир, — привстал в седле Швах, — теперь — все. Завязочка.

В ответ на эту «завязочку» командир только махнул рукой: попробуй научи такого говорить по-человечески. А парень, между прочим, хороший: смекалистый, неунывающий, любимец всей разведкоманды. Не будь Яшка Швах таким, давно бы прогнали его из разведки.

Всадники спешились, и через несколько минут Гаснувшая, казалось, деревушка ожила. Захрапели во дворах кони, затеплились в избушках неяркие огоньки, послышался, оживленный говор людей. Не каждый день доводилось разведчикам ночевать в хатах, и они старались полнее использовать нехитрые деревенские удобства.

Притихший Швах быстро, без суетни, разместил всех по хатам. Он успел шепнуть Харину и Косте, чтобы подождали его: нашел, мол, особую избу. Уставший Фома беззлобно ругнулся: «Вот черт, вечно с выкрутасами» — и покорна стал ждать, когда освободится дружок.

Не только в разведкоманде, но и в дивизии знали, что трех разведчиков соединяет крепкая дружба.

Казалось, что могло быть общего между ними? Задиристый Яшка Швах, неугомонный шутник и выдумщик, смелый той легкой беспечной смелостью, которая у старых солдат вызывает глухое недоверие, любитель выпить и приволокнуться за девчатами. Одесский босяк, сирота, в жизни которого бывали такие периоды, о которых даже он, при всей своей болтливости, умалчивал. И мечтательный фантазер Костя, по прозвищу Гимназист. В 1917 году он пришел в красногвардейский отряд в гимназической шинели и в чужой облезлой солдатской серой папахе. И хотя гимназическую шинель и несуразную папаху он давно уже сменил и теперь слыл одним из самых щеголеватых разведчиков, прозвище так и осталось за ним. Был он беспечно смел, смешлив и в то же время застенчив. Хотел казаться взрослее — и несколько раз отпускал усы, а потом со вздохом сбривал постыдно редкую мягкую поросль, совсем не, походившую на роскошные усы начальника дивразведки Дубова. Он остро завидовал вечной Яшкиной небритости: черная до синевы щетина выступала у того на щеках уже через час после бритья. И наконец, Фома Харин. Широкоплечий и потому не казавшийся на первый взгляд высоким, он был на голову выше приятелей. Слегка сутулясь, словно ему тяжелы были его налитые силой руки, он всегда стоял немного позади друзей и добродушно посмеивался, слушая восторженные рассказы Гимназиста или соленые, пересыпанные шутками речи Яшки. И хотя был он молчалив и всегда старался держаться в тени, друзья признавали главным именно его.

Так и сейчас — в дверях «особой избы» Яшка пропустил Фому вперед. Хозяйка встретила разведчиков в сенях; сложив руки под чистым белым передником, она недоверчиво поглядела на солидного, но простоватого на вид красноармейца. Не очень-то он был похож на большого начальника, каким его расписывал разбитной Яшка.

Что греха таить, Яков любил приврать. Он намекнул хозяйке, что в ее хате будет ночевать важный человек, командир крупной части. Этим объяснялся и белый передник, и накрытый чистой льняной скатертью стол, и немыслимая в походной жизни еда, аппетитно расставленная на столе.

Харин не любил таких встреч, стеснялся их. Поэтому, оглядевшись, он метнул на Яшку недобрый взгляд. Хозяйка угодливо улыбнулась, и Фома подумал, что ее от чистого сердца, видно, это угощение, а чтобы подольститься: изба-то, видать, кулацкая, у бедняков таких не бывает.

Поняв, что Фома недоволен той ролью, которая была ему уготовлена, Яшка заметно скис. Костя посмеивался, наблюдая, как он юлит, пытаясь выбраться из неприятного положения.

— Ты бы, Фомушка, сполоснулся? Наверное, весь пропрел, пока кадета на себе волок, а? Так я сейчас, мигом сооружу…

Друзья вышли. Скоро Яшка вернулся. Некоторое время он рассказывал Косте дивизионные новости, затем с беспокойством посмотрел на переставшую шкварчать яичницу в огромной сковороде.

— Фома, а Фома, ты скоро? — крикнул он в окно.

Во дворе на момент прекратилось довольное пофыркивание умывающегося человека.

— Чего тебе? — отозвался Харин. — От грязи скоблюсь, не чуешь, что ли…

— Дуй сюда, Фома. Все стынет.

За столом Швах склонился к Харину и сказал:

— Поднести могу — одну, другую…

— Чего? — не сразу понял разведчик.

— Того самого.

— Я тебе поднесу… — взорвался Фома, — под нос. Забыл, что командир сказал? Я-то слышал!

— Так это же я в шутку.

Яшка тоскливо придвинул к себе гигантскую сковороду.

— Никак, Фома, ты в праведники записался, пока меня тут не было…

Друзья вздрогнули и как по команде оглянулись. В открытое окно заглядывал их командир Дубов. Белая повязка сбилась на одну сторону, отчего вид у него был особенно залихватский, глубоко запавшие глаза насмешливо щурились.

— Товарищ командир, когда же вы? — первым нашелся Швах.

— Вот здорово, — лицо Фомы расплылось в широкую ухмылку и стало немного глуповатым. Воронцов молчал и с обожанием смотрел на Дубова.

— Вы меня что, так и будете тут под окном, будто парубка, держать? Или боитесь, всю вашу яишню съем?

— Товарищ командир, Николай Петрович, да какой разговор, сейчас только умыться соображу… — Яшка бросился во двор. — Один момент — до колодца и обратно, — послышался с улицы его голос.

Скоро Дубов, вымытый и посвежевший, сидел во главе стола, а Яшка галантно подвигал сковородку поближе к нему.

— Остыла, наверное? — командир поковырял яичницу единственной вилкой. — Остыла… — Он подмигнул Яшке.

Швах, недоумевая, смотрел на командира.

— Не узнаю Шваха, — продолжал Дубов. — Не узнаю… Неужели по случаю возвращения командира и выпить нет?

Яшка восторженно присвистнул и, доставая флягу, зачастил одесской скороговоркой:

— Вот это командир, дай ему бог здоровьичка — не то что Устюгов, у которого дамский организм спирту не приемлет. Так что ж вы думаете — он и другим не дает. А Фома, конечно, первым в этот монастырь лезет, в праведники стремится… Учись, Личиков, извиняюсь, Харин, может, тоже когда командиром станешь… — Яшка долил последнюю стопку, поймал языком каплю на горлышке фляги и причмокнул: — Как слеза новорожденного младенца!

— Ну, за возвращение! — Дубов поднял свой стакан.

— За счастливое возвращение! — со значением сказал Яшка, нетерпеливо ожидая, чтобы командир выпил первым.

Дубов медленно вытянул обжигающий спирт, крякнул и закашлялся.

Фома степенно опрокинул в себя стакан, затем так же степенно выдохнул, прикрыв рот ладонью…

— Вот вливает — чисто в цистерну, — с завистью сказал Яшка. Пил он не спеша, даже не пил, а цедил спирт, блаженно прищурив глаза.

— Кстати, Фома, я сегодня не командир. Отряд-то завтра приму. Так что ты приказ Устюгова нарушил.

Швах фыркнул и поперхнулся. Он закашлялся, из глаз полились обильные слезы. Фома со всего размаху хлопнул дружка по спине, отчего тот чуть не слетел со стула.

— Бог тебя наказал — не смейся…

— За хорошую шутку и поперхнуться не вред. Вот попал Фома впросак… — Швах опять потянулся с флягой. — Еще по одной, товарищ командир?

— Признаешь за командира?

— Вас-то? Да кого тогда еще? — Швах от избытка искренности округлил свои продолговатые цыганские глазищи.

— Раз признаешь — давай флягу.

Теперь рассмеялся Фома и подтолкнул Костю локтем — попался Яшка!

Дубов отобрал флягу, налил в стаканы на палец, аккуратно завинтил крышку и спрятал похоронно булькнувший сосуд себе в карман.

— За хорошие новости, — сказал он, поднимая стакан.

Когда все выпили и помолчали из уважения к тем новостям, о которых командир сказать не мог, но которые, конечно, были важными и интересными, Дубов сказал:

— Учти, Швах, — последняя. Еще замечу — пеняй на себя. Умеешь пить — умей и воздерживаться.

— Все, товарищ командир, завязочка, — повторил Швах обещание, которое уже два часа назад давал Устюгову.

— Ну, а теперь ведите меня к Устюгову. Спать буду у вас. Не потесню? Да и коня моего покормите.

Дубов вернулся за полночь. Изба стояла темная и тихая. Он заглянул в конюшню, подкинул коню сена и, постукивая плеткой по голенищу сапога, пошел к крыльцу. Поднялся, постоял немного. Спать не хотелось. Он присел на скрипучую ступеньку и поднял голову. Высоко над землей мигали звезды, большие, красивые и холодные. Он быстро нашел Полярную звезду. Значит, там север. Петроград там, жена, ребятишки. А он завтра отправится в противоположную сторону, на юг. «Кого же взять с собой?

Конечно, Харина, Воронцова, Ступина, Лосева, Иванчука, Ибрагимова, Егорова… Шваха? Хорошо бы взять Шваха. Только не сорвется ли? Ладно, завтра решу», — подумал Дубов, опуская на руки тяжелеющую голову. Перед его глазами одно за другим всплывали лица разведчиков. «Этого, этого, этого», — шептал он. Потом перед ним оказались сразу два Шваха, и каждый просил взять в поход именно его, а не другого. Дубов сердился, а оба Яшки клялись, что никогда больше не будут пить самогон, и в доказательство показывали фляжки, доверху наполненные топленым, с красными пенками молоком…

Поздняя ущербная луна выглянула из-за крыши. Она осветила просторный двор, коня, лениво жующего сено, и командира, который крепко спал на ступеньках крыльца, положив голову на скрещенные руки. У ног его валялась уздечка.

Утро и день прошли в непрерывных хлопотах. Командиры спешили. Смотр рейдовому отряду начдив назначил на пять часов, а к этому времени нужно было проверить обмундирование, осмотреть коней, оружие разведчиков, содержимое переметных сумок.

Пятьдесят отобранных в рейд бойцов суетились, готовясь в путь. Дубов предупредил, что дорога будет дальняя, тяжелая, что предстоят жаркие схватки с белыми, но куда именно пойдет отряд — не сказал. Это должно было оставаться тайной до последней минуты.

Больше всех суетился Швах. Он добровольно взял на себя обязанности ординарца Дубова и проявлял такую неуемную старательность, что, тот в конце концов спросил:

— Что ты крутишься, как волчок, боишься, забуду тебя взять с собой?

— Кто знает… — на физиономии Шваха появилось выражение покорности и раскаяния.

— А может, и вправду не стоит тебе доверять? — спросил, посмеиваясь, Дубов. Ему вспомнился нелепый сон, виденный накануне. — Или ты теперь одно молочко пить будешь?

Швах не растерялся, хотя, конечно, о снах командира и не догадывался.

— Так точно, только молоко. Я ж сказал — завязочка!

К вечеру прибыло начальство. Начдив, несмотря на свои сорок лет и солидную, фельдфебельскую комплекцию, легко спрыгнул с коня, бросил поводья ординарцу и быстро пошел к строю разведчиков. Комиссар неловко спешился и долго поправлял шашку — кавалерист он был неважный.

Отряд, выстроенный в полном боевом снаряжении, имел внушительный вид. Закончив осмотр бойцов, начдив отозвал Дубова в сторону.

— У тебя, Николай Петрович, — сказал он, — полуэскадрон в руках. Много сделать можете. Задача ясна?

— Так точно, ясна, — ответил Дубов.

— Будем вас называть — эскадрон особого назначения, — предложил комиссар. — Не возражаешь, Николай Петрович?

— Особого так особого, — согласился Дубов. — Были бы дела особыми.

Через полчаса эскадрон выступил из деревни. Оставшиеся на месте разведчики проводили товарищей до околицы и долго смотрели вслед уходящим.

Эскадрон двигался шагом. Выехав в поле, Ибрагимов, известный среди бойцов разведкоманды как неугомонный песенник и поэт, покосившись на командира, слегка присвистнул и вполголоса запел:

Дубов подхватил припев своим хрипловатым гулким басом, и все разведчики грянули дружно вслед за ним:

Яшка упоенно свистел в два пальца, поражая даже привычных разведчиков неожиданными коленцами. Костя подтягивал, мечтательно полузакрыв глаза.

Группа красноармейцев, идущая к передовой, посторонилась.

— Чевой-то в тыл пылит разведка…

— Дело их такое, — пожилой красноармеец покосился на говорившего и крикнул: — Эй, земляки, никак, война кончилась?

— Только начинается, — ответил Костя. — Смотри, пехота, на вашу долю ни одного кадета не оставим…

— Счастливо воевать! — пожилой красноармеец повернулся к товарищам: — Несерьезный народ, хоть и разведчики… Пошли, что ли. Им туда, нам сюда…

Эскадрон спустился в овражек. Ибрагимов снова начал было петь.

— Отставить песню, — неожиданно скомандовал Дубов и привстал в стременах. — Вот какое дело, товарищи. По заданию командования мы идем в рейд по тылам противника.

Ибрагимов умолк. Молчали и остальные. Дубов увидел, как разведчики еще больше подтянулись, как нахмурились, посуровели их лица.

Сомкнутым строем эскадрон уходил на юг, навстречу сгущающимся сумеркам.

Эту ночь Гришка провел в стоге сена. Проснувшись, как всегда, рано, он собрался было выбраться из теплой пахучей постели, но вовремя вспомнил, что опешить некуда. Гришка потянулся, отчего все вокруг удивительно громко зашелестело и зашуршало, и снова погрузился в сладкую утреннюю полудрему.

На хуторе прокричал одинокий петух, протяжно заскрипел колодезный журавль. Не слышно было только коровьего мычания и ворчливого покрикивания деда Андрона, к которому так привык Гришка за последние месяцы. Мальчику вспомнились недавние события, и это сразу прогнало сон.

Невесело было у него на душе: сегодня, в крайнем случае завтра, придется ему уходить отсюда, а куда — неизвестно. Работу на зиму глядя найти трудно, да и какая крестьянская семья возьмет на прокорм лишнего едока, когда все хозяйства в округе разорены и краюха хлеба ценится едва не на вес золота.

Родителей своих Гришка не помнил, не знал и родного дома. С малолетства ходил он по деревням и хуторам то с сумой, то наниматься за харчи в работники. Хозяева попадались разные. Одни били за мелкие провинности и ребячьи проделки, другие просто не замечали его, третьи — их было меньше — жалели бездомного сироту и давали по праздникам в поощрение большую говяжью кость с остатками мяса или шматок сала.

Дед Андрон был добрым хозяином. Жил у него Гришка с весны и уходить не собирался: работа была легкая — пасти четырех хуторских коров, доставать скрипучим журавлем для всех воду из колодца да присматривать за огородами, чтобы не разоряли их проезжие и прохожие.

Беда пришла неожиданно. Дней пять назад на хутор заскочил небольшой отряд всадников с красными звездами на шапках. Конники напились воды у колодца и сказали, что Красная Армия отступает и сюда скоро прибудут белые. Потом по большаку прошли обозы с ранеными красноармейцами, прогрохотала артиллерийская батарея, а позавчера через хутор проследовали на север последние красные части. Тут-то хуторяне по совету Андрона и решили спрятать своих коров подальше от греха. Один из мужиков увел их в глухой овраг верстах в четырех от хутора и остался при них сторожем в наскоро вырытой землянке. Кое-как убрали с огородов недозревшие овощи, припрятали по погребам. В три дня съели добрых два десятка кур — все птичье население хутора, — оставив одного петуха «для голоса», и затаились в хатах за плотными ставнями. Тем и кончилась Гришкина работа.

Да, невесело, ох как невесело было на душе у Гришки. Однако в сене беду не пересидишь. Мальчик выбрался из-под стога, отряхнулся, обобрал с рубахи и штанов сухие травинки и пошел в хату умываться.

Но в этот момент где-то совсем близко раздались громкие чужие голоса, лошадиное ржание, дробный перестук хорошо смазанных колес.

— Эй, кто есть, выходи-и-и, — протяжно разнеслось в утренней тишине.

Гришка выглянул на крыльцо. На дороге стояло несколько подвод, запряженных сытыми лошадьми. Возле них топали, разминая ноги, десятка полтора солдат в незнакомых зеленоватых шинелях с погонами. Впереди, положив руку на пистолетную кобуру, стоял офицер.

— Выходи-и, — снова закричал он.

Испуганно пискнула дверь, за ней вторая, третья. Скоро почти все хуторяне стояли возле подвод, с опаской поглядывая на винтовки, блестевшие за плечами солдат. Дед Андрон вышел последним. Он был старше других, с большой седой бородой, и офицер, начав свою речь, обращался-главным образом к нему.

— Поздравляю вас, мужики, с освобождением, — чеканил он слова. — Доблестные войска генерала Деникина прогнали большевиков с вашей земли. Мы будем гнать краснопузых до самой Москвы, отвоевывая вам свободу! Но вы должны нам помочь. Нужны продовольствие и фураж. Через час чтобы было собрано!

Крестьяне молчали, только дед Андрон что-то пробормотал в бороду.

— Что ты говоришь, дед? — обратился к нему офицер. — Громче, громче!

— Можно и громче, — насупился старик. — Чего, говорю, меня освобождать было. Не связанный лежал… А продуктов у нас нету.

— Молчать! — закричал офицер и подскочил как-то боком к старику.

Дед Андрон потупился. В голове пронеслось: «Напрасно связался с этим бешеным, ишь злой, что пес цепной…»

— Смотри мне в глаза, сволочь! Комиссар? Большевик? — кричал офицер, косясь на собравшихся крестьян. Те угрюмо наблюдали за происходившим. Солдаты придвинулись ближе.

— Смотри в глаза! — офицер стеком поднял голову деда Андрона. Неизвестно, что он прочитал во взгляде старика, только вдруг размахнулся и с силой ударил его по лицу. Дед Андрон пошатнулся, в толпе кто-то громко вскрикнул. В то же мгновение к офицеру бросился Гришка и с криком «Деда!» повис на поднятой для второго удара руке.

— Щенок! — офицер стряхнул паренька на землю, словно кутенка, и стал не спеша расстегивать кобуру нагана. Соседка деда Андрона всхлипнула.

— Беги, сынок, — прошамкал дед, — видишь ведь, какие люди-то.

По сивой, с желтизной, бороде Андрона ползла струйка крови.

Гришка метнулся к плетню.

— Стой, стой! — закричал офицер, выхватывая наган…

Едва Гришка перевалился через плетень, грохнул выстрел. Пуля взвизгнула где-то совсем близко. Вобрав голову в плечи, Гришка стремглав бросился по косогору вниз. Оглянувшись, он заметил солдата, перелезающего через плетень, потом сзади раздались еще выстрелы, но деревья, обступившие овражек, уже заслонили его.

Гришка мчался, не разбирая дороги. Кругом мелькали низкорослые деревья, и вдруг словно из-под земли перед ним выросла фигура.

— Стой, сынок! Куда опешишь? — вполголоса проговорил незнакомец. Гришка весь сжался, ожидая чего-то страшного, но вдруг увидел большую алую звезду на фуражке человека.

— Красный! — Гришка даже присел от неожиданности.

— А какой же еще, — спокойно ответил человек. — Что там за шум? Кто стреляет?

Гришка коротко рассказал.

— А ну пошли, сынок, да поскорее, — легонько подтолкнул мальчика красноармеец. — Будем деда твоего выручать…

Солдаты разошлись по хатам. Оттуда слышались причитания женщин, скрип отрываемых половиц, грохот опрокидываемых горшков. Офицер приказал «тряхнуть большевистское гнездо», и солдаты со знанием дела принялись за грабеж: вытаскивали из потайных углов завернутые в чистое тряпье куски сала, не брезговали «освободители» и самоваром, и крепким полушубком.

— Оде о слово — «грабьармия», — негромко повторял дед Андрон, сидя на завалинке. Голова старика гудела от ударов, он поминутно сплевывал в серую пыль густую слюну с кровью из разбитого рта.

Дед беспокоился за Гришку. Вот ведь какой парень оказался! Чужой, не родня, а кинулся выручать старика. Правильный хлопчик; если Гришка цел, если вернется, надо оставить его при себе. Хватит парею по свету кружить. Пусть живет заместо внука. И ему хорошо, и деду легче: годы-то немалые — седьмой десяток кончается.

Старик приподнялся и выглянул через плетень. Может, мальчишка прячется где-нибудь неподалеку? Но вместо Гришки увидел, как на повороте дороги, что уходила за рощу, выросли вдруг клубы пыли, а за ними показались всадники.

«Не помощь ли грабителям? — мелькнуло у него в голове. — Вот напасть, весь хутор начисто разнесут».

Но конники вдруг развернулись в лаву, выхватили шашки и с гиканьем и свистом ворвались в деревушку, стреляя на скаку. Дед увидел, как передний конник с забинтованной головой срубил выскочившего на дорогу офицера. Другой, гибкий, похожий на цыгана, на всем скаку прыгнул на фельдфебеля, застывшего, у калитки крайнего дома. Над головой старика взвизгнула пуля…

Как попали сюда красные — дед гадать не стал, быстро побежал за дом, в погребок: шальных пуль он боялся, хотел умереть своей смертью.

Бой был коротким. Солдаты, увлеченные грабежом, заметили красноармейцев только тогда, когда те уже окружили хаты. «Освободители» безропотно подняли руки, дали себя обыскать, обезоружить и наперебой уверяли разведчиков, что в душе они красные, а белым служат только по принуждению.

— Это что, тоже по принуждению? — спросил Ибрагимов, вытаскивая из-под гимнастерки неестественно полного солдата шелковую девичью косынку, которая, должно быть, всю жизнь хранилась на дне сундука.

— У меня стащил, ирод, — всхлипнула стоящая неподалеку баба.

— Бери обратно, хозяюшка, — распорядился Ибрагимов и зло сверкнул на солдат своими черными татарскими глазами. — А ну, «красные в душе», вываливай, что награбили, живо!

— Правильно, Ибрагимов, — поддержал его подошедший Дубов. — И обыскать получше надо.

А то, может, забывчивые есть, не вспомнят, в какой карман положили.

— Детушки, родимые, — спрашивал дед у всех красноармейцев, — парня тут не видели? Гришку?..

— Цел парнишка, с нами он, — ответил ему дюжий красноармеец. — Внук он тебе, дедушка, или сродственник?

— Да вот, поди ж ты, был чужой, а теперь вроде родного.

К старику подбежал сияющий Гришка.

— Жив, деда, — обрадовался он. — А я уж боялся — убьет тебя беляк окаянный. А вот дядя Фома. Это его я в роще нашел и про беду рассказал.

— Ну, это еще надвое сказано, кто кого нашел, — засмеялся Харин.

Тем временем несколько бойцов закончили разгружать возы. Как видно, «грабькоманда» и до хутора успела кое-где побывать. Среди поклажи оказались и мука, и шесть свиных окороков, в бочонок сметаны.

— Глянь-ка, товарищ командир, — засмеялся боец, разгружавший первую подводу. — Запасливый народ, — и он поднял аккуратно обвязанную соломой четверть, в которой булькала мутноватая жидкость.

— Первач? — деловито осведомился Дубов и откупорив пробку, понюхал.

— Самый что ни на есть, грушевый…

Вокруг столпились разведчики. Впереди всех стоял Швах и смотрел на бутыль, хищно вытянув шею.

— Что, всем по баклажке хватит? — спросил Дубов, как бы прикидывая на глаз, сколько самогона в объемистой посуде, и тут заметил, как Яшка передвинул свою флягу на живот. — Ну-ка, Швах, займись, — он протянул Шваху бутыль. Разведчик бережно принял ее на вытянутые руки.

— Один момент…

— Вот именно, один момент, — голос Дубова вдруг стал жестким, глаза сузились и потемнели, — Самогон выльешь… к чертям, ясно? Забыл наш разговор?

Яшка секунду оторопело смотрел на командира, затем придал своему лицу выражение предельного отвращения к самогону и ответил:

— Так я ж и сам так полагал… Один момент — и нет его…

Провожаемый взглядами всего эскадрона, он подхватил зеленоватую бутыль под мышку и вынес на обочину дороги. Поставил, полюбовался с минуту и, вздохнув, поднял тяжелый камень.

Эскадронцы были народ хороший, крепкий во всех отношениях и в общем — непьющий. Но уничтожить добро, вылить вот так, в дорожную грязь, ценную влагу — этого многие не одобряли. С детства запомнили, с каким благоговением откупоривали по праздникам их отцы и деды такие же бутыли, как дочиста, до капли выпивали их содержимое, как бегали к соседям в разгар хмельного застолья попросить еще полбутылки…

Поэтому красноармейцы хмуро, с тяжелым сердцем следили за тем, как Яшка взмахнул рукой и как вместе с осколками зеленого стекла полетели во все стороны ароматные брызги.

Все время, пока красноармейцы разгружали подводы и возвращали крестьянам награбленное, Гришка вертелся возлё Фомы, которого считал самым главным красным. Несколько раз он пытался заговорить, но Фома, занятый своими делами, не обращал на него внимания. Наконец, выбрав момент, он подошел к красноармейцу:

— Дяденька?..

— А, Гриша, чего тебе? — спросил мягко Фома.

— Возьмите меня с собой. Пригожусь я, вот е места не сойти, пригожусь…

— Нельзя, парень, — нахмурился Фома. — Мы ведь не шутки шутим, а ты мал еще. Сколько лет-то?

— Пятнадцатый скоро пойдет.

— Вот видишь, значит, и четырнадцати еще нет, а туда же — воевать. Успеешь…

— Возьмите, дяденька, — взмолился Гришка. — Я все дороги, все тропки в округе знаю, сколько лет батрачил в этих местах. Куда хотите выведу незаметно, где сховаться можно, покажу…

Харин заколебался. Если парень и правда хорошо знает окрестные места, он может оказаться очень полезным. А что лет мало, плохо, конечно, но не беда. Намного ли старше был, например, его дружок Костя Гимназист, когда сбежал из дому.

Однако командир неожиданно легко согласился принять паренька в отряд.

— Только форму ему сообрази, — сказал он.

— Это первым делом. Я тут одну бабку присмотрел, она живо подгонит из старенького.

Дед Андрон успел умыться и сменить измазанную кровью рубашку на праздничную, чистую.

— Вопрос у меня будет к тебе, начальник, — обратился он к Дубову, — от всего общества… Этих как, разменивать будете или с миром отпустите?

— А что? — насторожился командир.

— Да народ так полагает: если отпустите, то, конечно, воля ваша. А кончать будете — так, бота ради, не на хуторе. В степу, где подальше. Вы пришли и ушли, а нам тут жить… Дознаются белые — все начисто пожгут, ироды…

Через час далеко в степи приглушенно прозвучал залп. Дед Андрон вздрогнул, привстал с завалинки и медленно перекрестился.

К вечеру порядок на хуторе был восстановлен. Дубов дал команду отдыхать, а для безопасности выслал по обе стороны хутора пешие секреты. В один он назначил Фому Харина и Шваха.

Друзья спустились по дороге к роще, обогнули ее и остановились на том самом месте, где встретили Гришку. К северу дорога шла прямо и просматривалась на добрых три версты. Лучшего места для секрета не найти. Красноармейцы расположились в кустах на опушке и вытащили нехитрый походный харч.

— Эх, Фома, — заговорил Швах, раскладывая на тряпице полкаравая хлеба, кусок трофейного окорока и крупные желтые луковицы. — И угощу же я тебя! Закуска-то какая. Мечта! Очень даже обидно все это кушать всухомятку. Вы не находите, Личиков?

Харин сидел с набитым ртом и потому не ответил, только посмотрел на Шваха. Яшка любил подразнить своего дружка и наедине называл его то Рожиным, то Мордиковым, а тут и вовсе придумал — Личиков. Правда, Харин не обижался и сам частенько первый смеялся его шуткам. А иногда, стараясь отшутиться, называл его Шрапнелью, что считалось у него довольно обидным прозвищем. Фома проглотил кусок и собирался уже в ответ на Личикова так и назвать Шваха, но вдруг рассердился: дружок с невинным видом протягивал ему фляжку, до краев полную самогоном.

— Откуда это?

— Ловкость рук, Фома, плюс талант. Это ж надо уметь — на глазах всего эскадрона отлить фляжечку. Пейте, Мордочкин, товар высший сорт. Из той самой бутыли, что я казнил путем разбития булыжником.

Фома взял фляжку, но тотчас вернул ее Шваху:

— Нет, сам вылей. Чтобы своими руками и на моих глазах, понятно? Ну!

— Да ты что, парень, всерьез?

— А думаешь смехом, Шрапнель окаянная? — повысил голос Харин. — Что Дубову обещал? На два дня твое честное слово?

— Чудак ты, Фома, — погрустнел Швах, опрокидывая фляжку. — Пожалуйста, могу вылить. Не в сивухе этой дело, пропади она. Работа уж больно красивая была. Ведь все смотрели, и никто, понимаешь, никто не заметил.

Харин подождал, пока самогонка перестала булькать, потом вздохнул и задумчиво сказал:

— Хороший ты парень, Яшка, но сидит в тебе все-таки эта дурь! Все у вас там, в вашей Одессе, такие или ты один?

Друзья замолчали. Фома, насупившись, смотрел на притихшего Шваха, а тот сосредоточенно наблюдал, как ползет по травинке тощий осенний паучок.

Яшка был сиротой. О своих родителях он знал точно только одно, что были они, как говорят на юге, босяки. Вырос около порта. Зимой перебивался в городе: там было легче найти и пропитание, и теплый закуток на холодное время. С получки грузчики кормили вечно голодного пацана, а летом он уходил к Аккерману, к рыбакам, нанимался за харч работать. Какой-то пьянчужка учил его грамоте и плакал, вспоминая сына, который вышел в люди и стал свиньей. Потом «учитель» умер от белой горячки. В эту пору прилипло к Яшке прозвище — Дело Швах. Он повторял эти полюбившиеся ему слова к месту и не к месту. Так и стал ое сперва Яшкой Дело Швах, а потом просто Швах. Под этой фамилией записали его однажды и в полицейском участке, куда привели за то, что он опрокинул с приятелем на околоточного хозяйскую макитру с вареньем. Ущерб был двойной: купчиха мадам Папеску лишилась любимого варенья, а господин околоточный нового мундира и — что хуже — престижа. Где-где, а в Одессе такие вещи не забывают…

Яшку, как несовершеннолетнего, просто выкинули из города. Он опять подался к знакомым рыбакам. Паренька приютили, а в шестнадцатом году забрили в солдаты — защищать веру, которой у Яшки не было, царя, которого Швах знал только по картинке в полицейском участке, и отечество, которым были для Яшки прекрасный город Одесса, Аккермаеский лиман с рыбачьими поселками и молдаванские хутора с молодым, терпким, непьяным воином…

В семнадцатом году, когда солдаты пошли по домам, Яшка примкнул к отряду красногвардейцев и «делал революцию» в южных городах. Примкнул потому, что дома у него не было и возвращаться было некуда, и еще потому, что с детства научился ненавидеть разжиревших на выгодной хлебной торговле с заграницей одесских буржуев… Встретившись с Фомой, Яшка привязался к нему всем сердцем, пошел за ним и в молодую Красную Армию. Все бы хорошо, но нет-нет да и сказывалась уличная закваска.

— Мне и самому, Фома, надоело, да только ничего с собой поделать не могу. Будто и не я, а кто-то другой, — ответил наконец Швах.

Первые дни рейда прошли спокойно, почти буднично. С рассветом эскадрон становился на дневку, а вечером, когда солнце садилось за горизонт, отправлялся дальше. По расчетам Дубова, на третий день после перехода фронта должны были выйти к линии дороги в районе станции Кокоревка и здесь поджидать бронепоезд.

…Темнело. Солнце висело над невысокими холмами, длинные тени бойцов скользили по мелкому придорожному кустарнику. Вечерний воздух был наполнен позвякиванием стремян, легким стуком копыт и сдержанными, вполголоса, разговорами. Предвечерняя тишина, безлюдье полей и уже возникшая привычка к необычному положению притупили у бойцов то чувство напряженности, с которым еще вчера они передвигались в тылу врага.

Дубов оглянулся, с удовольствием вслушиваясь в знакомый шум колонны на марше.

— Освоились, — беззаботно сказал Костя, встретив взгляд командира, и посмотрел на часы. — Через пятьдесят минут ровно трое суток, как мы в рейде. А кажется, месяц уже прошел.

— Костя, веди колонну, а я пройдусь по рядам, поговорю с ребятами.

— Есть, вести колонну, командир, — радостно ответил Воронцов и приосанился в седле.

Иногда его обуревали честолюбивые мысли. Почему он, образованный, всеми признанный смельчак, все еще остается рядовым разведчиком? Молод? Но ведь есть командиры полков и даже дивизий ничуть не старше Кости. Не доверяют? Почему? Не из-за того же, в самом деле, что был гимназистом? Правда, Костя и сам чувствовал, что не хватает ему еще серьезности. Нередко он позволял себе мальчишеские выходки. Однажды в минуту затишья, когда и красные, и дроздовцы, истомленные долгим боем, залегли, не в силах ни идти в атаку, ни контратаковать, Костя вдруг заметил на ничейной полосе огненно-рыжую лисицу. Плутовка петляла, пытаясь миновать вооруженных людей и найти спокойное место. Да где они, спокойные места, на объятой огнем Курщине? Костю словно толкнуло, он вскочил на коня и под улюлюканье своих и белых загнал рыжую… Начдив сказал тогда: «Хотел было тебя на взвод ставить, Воронцов, да вот…»

Костя и сейчас покраснел при воспоминании о словах начдива, до обидного спокойных. Нет, не имели еще под собой оснований его честолюбивые помыслы.

…В хвосте колонны Дубова привлек взрыв хохота.

— Смеетесь, черти? — спросил он, поравнявшись с группой оживленных разведчиков. Смех умолк, лица бойцов посерьезнели.

— Да это Швах все, — оправдываясь, сказал Егоров — санитар и кашевар эскадрона.

— То-то, что Швах… Сами смеетесь, а про командира забыли, пусть себе там один скучает.

— Это вы серьезно? — Швах настороженно посмотрел на командира. От Дубова можно было ожидать любой подковырки, и в его присутствии обычно острый на язык одессит немного терялся: он не любил, когда над ним смеялись. А Дубов может так «выставить», что потом ребята проходу не дадут…

— Нет, вроде тебя шутки шучу… Не увлекайся, Яков, в тылу все-таки, не в цирке…

Отряд шел рысью между двумя невысокими холмами. Темнело. Здесь солнца уже не было, хотя позади, там, где недавно проходили бойцы, его лучи еще золотили верхушки деревьев.

Внезапно впереди раздался выстрел. Не успел Воронцов понять, что происходит, как увидел штабную машину. Мотор взревел: шофер дал газ. Сидящий на переднем сиденье офицер с большим желтым портфелем в руках что-то крикнул, и шофер, резко затормозив, свернул в канаву.

Воронцов, не раздумывая, выхватил маузер. Конь прижал уши, рванулся вперед. Машина, отчаянно ревя мотором, выбралась из канавы и стала разворачиваться на пологом склоне холма. Второй офицер припал к пулемету, установленному на заднем сиденье, до отказа развернул его, и по колонне хлестнула первая короткая очередь. Воронцову обожгло плечо, он вскинул маузер, ловя на бешено прыгающую мушку офицера за пулеметом… Выстрелы слились с очередью. Машина, дико прыгая по рытвинам, вывернула на дорогу. Воронцов стрелял не целясь. Офицер у пулемета приподнялся, картинно запрокинулся, машина рванула, и он вывалился из кузова. Пулемет съехал внутрь. Воронцов скакал вровень с машиной. Ему запомнилось белое как полотно лицо второго офицера, его трясущиеся руки и желтый портфель на заднем сиденье рядом с нелепо опрокинувшимся максимом. Шофер суматошно работал рычагами, из-под колес вырывался с раскатистыми хлопками желтый вонючий дым, машина мчалась вниз по дороге. Наперерез ей скакал Хариц с бойцами. Костя почувствовал, что слабеет, крикнул: «Стреляй по. шинам!» — но слова его, странно слабые, потонули в грохоте копыт. Эскадрон нестройной лавой догонял его.

Харин выстрелил, машина промчалась мимо него на мост и, разметав бревна у края, рухнула в воду.

Когда Костя подъехал к берегу, все было кончено. Харин держал второго офицера, поручика, мокрого и бледного; двое бойцов вытаскивали из воды безжизненное тело шофера. Пуля попала ему в затылок.

К Косте подъехал Дубов.

— Фу ты, черт, — выругался он. — Вот неожиданная встреча. И надо же, в тот самый момент, когда я был в хвосте. Спасибо, Воронцов, пулеметчика вовремя снял… Наделал бы он нам… Егоров! — позвал он бойца, который когда-то был санитаром и поэтому исполнял обязанности фельдшера. — Егоров, потери есть?

— Ромащук легко ранен, товарищ командир. Да вот… Воронцов тоже…

— Ты ранен? — повернулся к Косте Дубов.

— Пустяки, чуть-чуть задело.

— Нет, Воронцов, в рейде пустяков не бывает. Егоров, присмотри за ним. Харин, давай сюда пленного.

Поручик уже пришел в себя и теперь держался с наигранной наглостью, которая не вязалась со всем его обликом: мокрый, грязный, худой, офицер выглядел довольно смешно.

— Где портфель? — спросил Дубов.

Поручик молчал.

— Где портфель, который вы везли с собой?

— Какой портфель? Я ехал на прогулку… — ответил офицер и запнулся.

— В штабной машине с пулеметом? Хотите играть в молчанки? Ну и черт с вами, без вас найдем. — Дубов говорил с веселой насмешкой в голосе. — Отведи-ка, Харин, свой улов в сторону, — приказал он и продолжал, обращаясь к бойцам: — Товарищи, придется лезть в воду и искать. Был портфель у кадета!

Поручик стоял в стороне, делая вид, что его совершенно не интересует происходящее. Однако можно было заметить, что он жадно прислушивается к разговору.

Харин перепоручил своего пленного другому бойцу и — все равно мокрый — кряхтя полез в воду во второй раз. Не так уж приятно купаться в середине сентября, особенно вечером. Он ухнул по-мальчишечьи и нырнул.

Темнота сгустилась, и под мостом почти ничего не было видно. До слуха сидящих на берегу долетали только всплески воды, глухие смешки. Кто-то воскликнул: «Холоднючая». Затем послышался бас: «Пусти, дура ты трехдюймовая, это я». Харин, видимо, столкнулся с товарищем в воде.

Через несколько минут Фома, скользя босыми ногами по мокрой глине, выбрался на берег и, встряхнувшись, как собака, подошел к Дубову.

— Нету, товарищ командир. Всю машину обыскали, нету и все. И на дне нету. Что скалишься, утопленник? — Харин обернулся к офицеру, который прислушивался к разговору.

— Портфеля не было, — сказал офицер.

Голос его дрогнул, и он замолчал. Видимо, понял, что не оставит его в живых командир красного отряда, чудом оказавшегося в тылу. Понял — и смотрел теперь с тоской на мокрых бойцов, суетившихся около речонки. Изо всех сил старался он не выказать страха и встретить смерть, как подобает кадровому офицеру бывшей императорской армии. Усилием воли кривил поручик губы в презрительной усмешке, и только посеревшее лицо да беспокойно рыскающие глаза выдавали его. Словно стремясь сократить невыносимое ожидание конца, он стал вдруг выкрикивать оскорбления.

— Сволочи, всех вас перевешают, голодранцы. Нет портфеля, болваны, нет, нет, нет… — голос офицера сорвался до истерического визга.

— Что смотришь, командир, пора кончать, — мрачно произнес Харин, прыгая на одной ноге и выбивая рукой воду из уха. — Костерок бы, обсушиться…

Офицер осекся. Такое будничное «Пора кончать» и вслед за этим о костре — дикари, для; них жизнь человека ничего не стоит…

Офицера увели.

Командир молчал и, не отрываясь, смотрел на воду. Небольшая речка у моста была запружена отфыркивающимися бойцами. У коней остались только коноводы, они поили лошадей и негромко переговаривались. На склоне ближайшего холма стоял выделенный в дозор сапер-разведчик Ступин и поглядывал по сторонам. На противоположном виднелся еще один боец.

Там же сидел Швах в позе, совсем не подходящей для часового, и давал купальщикам шуточные советы. Дубов прислушался.

— Эй, парень, брось эту корягу, под ней даже рака не найдешь, не то что портфель. Лезь на берег.

Красноармейцы беззлобно отругивались.

— Эх, мальчики, всю рыбку распугали, это же ж не река была, а красота, мечта рыбака и рыбки. И как вам нравится водичка? Удивительно мокрая для такой высохшей лужи и холодная. Кончали бы купанье. Мне за вас холодно, детки…

Дубов возмущенно крикнул:

— Швах, прекрати. Помог бы лучше.

— Так я же ж и говорю им — кончайте, а они не хотят. Мальчикам, видимо, нравится купаться. Пожалуйста, пусть мерзнут. А портфельчик я нашел. Сейчас обуюсь и представлю вам его по всей форме.

— Вот свинья! — донеслось из воды.

Швах почувствовал, что на этот раз он, пожалуй, хватил через край, и, не одеваясь, подбежал к Дубову с портфелем в руках.

Желтая кожа успела побуреть от воды, содержимое — несколько пакетов — слиплось, и чернила расплылись. Дубов, вскрыв первый попавшийся пакет, увидел, что текст можно будет кое-как разобрать.

«Совершенно секретно, — читал он. — Инструкция об использовании военнопленных». Интересно!

Дубов пробежал глазами бумагу и потемнел лицом. «Вот же сволочи!» Штаб «главнокомандующего вооруженными силами Юга России» доводил до сведения командиров белых частей и соединений, что всех пленных красноармейцев, за исключением комиссаров, которых надлежит расстреливать на месте, предлагается переодевать в белогвардейскую форму и посылать под угрозой пулемета впереди наступающих добровольческих полков и батальонов. Инструкция была длинная, продуманная и обстоятельная. Она предусматривала даже такие мелочи, как погоны, которые рекомендовалось наглухо вшивать, чтобы пленным не так легко было сорвать их с плеч. Пленных, которые отказывались надевать погоны, следовало «ликвидировать».

— И слово-то какое — ликвидировать, — удивленно проговорил Дубов. — Вот мерзавцы, вот подлецы! Пакеты надо срочно доставить командованию.

Он внимательно посмотрел на окруживших его красноармейцев. Одни так и стояли, мокрые, полуголые, другие — и их было большинство — уже успели одеться. Кого же послать?

Словно понимая, что командир сейчас делает про себя выбор, разведчики притихли. Слов нет, почетно пробраться в родную дивизию, доставить, важные документы командованию… Но, с другой стороны, покинуть отряд в самом начале рейда, когда он только приблизился к выполнению главной задачи? Этого никому не хотелось.

Тишину прорезал властный командирский голос:

— Швах!

Яков протолкался вперед и вытянулся перед командиром. Дубов придирчиво осмотрел его, обошел кругом, отошел в сторону и даже голову набок склонил, как бы оценивая разведчика. Потом заговорил вкрадчивым голосом, которого так не любил у командира Швах:

— Черт знает, вроде красноармеец как красноармеец… Сапоги, шинель, даже фуражка вроде на месте… Ты сам хоть понимаешь, что выкинул? Циркач чертов… А если бы на эту купель иорданскую кадеты налетели?

— Товарищ командир, так я же ж и говорил им — хватит… Не хотел я, чтоб мне больше не ходить…. — затараторил Швах.

— Надавать бы ему по шеям, чтобы думал наперед, — тихо буркнул санитар отряда Егоров и сплюнул презрительно. — Да что с него возьмешь, одно слово — дело швах…

— Свинья ты, — сказал Харин. — Еще друг называешься…

— Слышишь, Швах, что о тебе товарищи думают? — вкрадчивые нотки в голосе Дубова постепенно исчезали.

— Так точно.

— Ага, значит, слышишь. А до сознания доходит, или так, в одно ухо вошло — в другое вылетело?

— Товарищ командир, да я…

— Отставить разговоры! За нарушение воинской дисциплины, — голос Дубова стал жестким, — красноармейца Шваха с рейда снимаю! Ясно? Вернешься в дивизию. Ясно? — Командир поймал губами короткий ус, откусил несколько волосинок и зло сплюнул, словно поставил точку.

Швах сгорбился, как будто Дубов отхлестал его нагайкой. Молчали растерянно и разведчики: Шваха любили, к нему привыкли, и все ему прощалось до этого времени. Потом Харин шумно вздохнул и сказал приглушенно:

— Правильно.

— Доставишь пакет, — продолжал Дубов уже спокойнее, — и доложишь Устюгову, что я тебя с рейда снял, Ясно?

— Так точно, доложить Устюгову, что с рейда меня сняли.

— И если пакет проворонишь, лучше убирайся к чертовой матери в свою Одессу и думать забудь про дивизию, это ты понимаешь?

— Да чтоб мне… Да разве я… Не маленький, обидно даже, — забожился Яшка.

— Ладно, ладно… Садись-ка рядом, подумаем, как тебе лучше добираться до наших.

Через полчаса, когда совсем стемнело и небо усыпали крупные степные звезды, Швах был готов в путь. Красноармейскую книжку он передал командиру, пакеты свернул в трубочку и зашил в кусок ткани, вырезанной из распоротого для такого случая брезентового ведра. По карте прикинул маршрут. Больше всего разговоров возникло из-за оружия. Яшке очень хотелось взять с собой наган, но друзья убедили его, что наган в случае чего не спасет, а выдать может.

Яшка с сожалением передал свой наган Фоме.

— Помни — центрального боя. В самую точку…

Закурил на даровщинку.

— Только я тебя таким франтом через фронт не пущу, — сказал Дубов. — Какой ты, к чертям, беженец — в новом обмундировании.

Швах с грустью посмотрел на свои щегольские галифе и новенькую гимнастерку:

— А ну, Гришка, иди сюда, снимай свое барахло, меняться будем.

На хуторе, принимая Гришку в эскадрон, его одели кое-как, в форму самого что ни на есть последнего срока. Такую дают обозникам, да и то до первого успешного боя.

Швах напялил на себя вылинявшие, в заплатах, бумажные шаровары, просоленную, почти белую «скобелевскую» гимнастерку, на ноги надел заскорузлые трофейные ботинки и стал похож на «дядька», каких много бродило по базарам да деревням, побираясь и спекулируя. Потом мрачно повертел в руках рыжие обмотки и бросил их Гришке обратно: «Спрячь, это не надо». На плечи он накинул Гришкину, сменившую не одного владельца шинельку с неровно подрезанными тупым ножом полами, отстегнул с одной пуговицы хлястик и долго, сопя, снимал с фуражки звездочку. Рядом с ним стоял сияющий Гришка. В новеньком обмундировании он сразу стал выше, подтянутей и как-то взрослей.

— Повезло парню.

— Боец Швах готов к выполнению задания! — Яшка четко повернулся, взметнул в приветствии руку к козырьку фуражки, секунду стоял так, глядя на товарищей, затем шагнул в сторону и исчез в темноте. Славино растворился в густой степной ночи — ни шороха, ни звука.

— Ну чисто кошка, — с завистью вздохнул Егоров.

Похолодало. То один, то другой боец соскакивал на ходу с коня и бежал, придерживаясь за стремя, чтобы согреться.

Харин, сменившийся из головного дозора, негромко беседовал со своим соседом по строю Егоровым. Говорили о Швахе. Вернее, говорил Харин, а Егоров изредка поддакивал.

Крепко привязался Фома к Якову, хоть и осуждал его за шалопайство. Сам Харин, старый кадровый артиллерист, отличался основательной медвежьей медлительностью. Он никогда никуда не спешил, но никогда и не опаздывал. Все делал медленно и обдуманно, по-хозяйски основательно.

Вырос Фома в бедной крестьянской семье и до армии бился с отцом и старшими братьями на крохотном наделе, от зари до зари поливая землю крепким мужицким потом. Привык сызмальства к тяжелому труду и таким трудом, который необходимо скорее и как можно лучше закончить, считал войну. После Дубова и Ступина был он самым старым в отряде. Взяли его в армию еще до империалистической, и в четырнадцатом году выходил ему срок возвращаться домой. Не привелось. Может быть, поэтому так и тянуло его к сельскому труду и к семье. Когда части дивизии стояли в деревне или в селе, Харин обзаводился свитой восторженных мальчишек. Он что-то рассказывал им, мастерил игрушки, отдавал свой скудный паек, вытирал носы и даже, украдкой от бойцов, чинил сиротам рваные штанишки да рубашонки, для чего носил в своем вещевом мешке старое обмундирование на латки.

На длительных стоянках он выбирал себе в хозяйки вдову-солдатку, из тех, кто победней, и неторопливо, но споро делал бесконечную мужицкую работу по хозяйству. Яшка смеялся, что по всей России оставляет за собой Фома разбитые сердца. И действительно, любая солдатка, заморенная до черноты лихой вдовьей долей, через несколько дней расцветала и вилась вокруг Фомы лозой дикого плюща. Только, несмотря на соленые шутки своего дружка, не спешил Фома воспользоваться бабьей благодарностью. По вечерам он вел с хозяюшкой долгие разговоры о ее без вести сгинувшем где-то на войне мужике.

— Вернется, попомни мое слово, вернется, — успокаивал он привычное бабье горе. — Вот, к примеру, я… — и рассказывал невероятные, как сказки, истории из своей боевой жизни.

Был Фома и в плену, и под расстрелом, был даже похоронен однажды в братской могиле: после боя напился до бесчувствия по молодости лет венгерского вина. «А похоронным что, лежит человек без движения — значит, труп. Знай себе волокут… Самим, наверное, выпить хотелось, вот и спешили», — рассказывал он охающим солдаткам. Лихо воевал Харин всю германскую. Возил с собой, как память, георгиевские кресты и медали, показывал, если очень попросят, а потом огрызался на шутки бойцов: «Награды заслужил в бою».

Хозяйки слушали, всхлипывали в страшных местах, а когда Харин уезжал, оставалась в черной, покосившейся избе горячая вера, что вот так же, как этот трижды убитый, вернется однажды их кормилец и застучит во дворе топором, по-хозяйски поднимая усадьбу…

— Да, Егоров, ушел Яшка-то, — в который уже раз повторял Харин, словно удивляясь, что не будет теперь в трудном походе рядом с ним друга.

— Ну что ты, Фома, заладил: «ушел да ушел». Кому еще через фронт с документами пробираться, как не Яшке, сам посуди?

— Я-то что, я понимаю. А только жаль. Привык к нему.

— Все привыкли. Без Яшки, как без табаку. Вроде все есть — и чего-то не хватает. И что это на него Николай Петрович взъелся?

— Не взъелся. Если по делу разобраться, нету в Яшке военной дисциплины. Не приткнись он к нам, быть бы ему анархистом. Одно слово — городской человек.

— Хватил. А командир? А Костя? Не городские?

— Оно, конечно, так, — нехотя согласился Харин.

— А ты, Фома, что же, не любишь город? — спросил кто-то. — Не согласился бы, ежели бы тебя в город на жительство определили?

— Нет, ребята, в городе я бы работать не стал, — заговорил Харин. — В городе плохо. Дымище, духота, теснота. Ни тебе лесу, ни реки приличной. А работы нам и в деревне хватит. Землю взяли — работай! И вообще в городе сейчас голод. А в деревне всегда картошка найдется. Я, ребята, как отвоююсь — к себе, в Хариновку, вернусь.

— Это что, твое поместье, или как?

— Деревня. Все начисто — Харины. Отсюда и названье ей — Хариновка. Почитай, двести лет так идет. Говорят, мой пращур основал. Мол, уж больно с лица был хорош, прозвали его за это Харей. Все от него пошли, все родные. Жениться в другие деревни ездим, чтобы меж себя не путаться. А когда приехали из волости переписывать нас, исправник надрался и кричит писарю волостному: «Пиши всех Хариными, у них у всех богопротивные рожи…»

Кругом приглушенно засмеялись. Смеялся и Фома. Сам того не замечая, он принял на себя обязанности Шваха. Только шутить над другими Фома не умел, вот и посмеивался над собой.

— Егорова к командиру, — передали по рядам.

Первое время после стычки Воронцов под влиянием нервного возбуждения не обращал внимания на рану. Кроме того, ему казалось, что говорить о пустяковом ранении в самом начале рейда просто неприлично. Но, видимо, дела обстояло серьезней. На марше руку растрясло, и временами Костя чувствовал, что теряет сознание. Тогда он неуклюже склонялся к шее коня. Первым заметил состояние Воронцова ехавший немного впереди Дубов.

— Что с тобой? — спросил он.

— Да так, слабость просто, — попытался успокоить командира Костя и бодро выпрямился в седле. Но тут же покачнулся. Дубов подхватил его и крикнул Егорова.

Когда Костя пришел в себя, он увидел, что лежит на чужой шинели у обочины дороги. До его слуха донесся разговор командира с Егоровым.

— Так какое заключение? Учти, ты у нас тут за Пирогова.

— Считаю, что необходим покой, товарищ командир. Потеря крови, утомление — ведь он, на почитай, две ночи не спал, в передовом все время, — важно говорил Егоров. — Думаю, дня через два сможет сесть в седло.

— Хм, два дня… А где мы сможем его на эти два дня положить?

— Разрешите, товарищ начальник? — Воронцов узнал Гришкин голос. — Версты три отсюда усадьба брошенная есть. Место глухое, до станции далеко, парк кругом. — Никуда я не пойду, ни в какую усадьбу, сейчас встану, — заявил Воронцов, пытаясь подняться.

— А тебя никто не спрашивает. Приказываю отлежаться — и точка.

Харин неслышно ступал по мягкой пыли проселочной дороги. Рядом, чуть отставая, шумно топал Гришка.

— Ты, парень, приглядывай за мной и все делай, как я. К примеру, ты вот сейчас громыхаешь, как паровоз на стрелках. Разведчику это не полагается. Ты ногу ставь с носка на пятку. Конечно, так оно труднее идти, зато тише. В ночном деле лучше всего по-тихому. Наткнулись на кого — отошли, посмотрели, проверили. В драку не лезем, только смотрим. Ну, а уж если необходимо, глуши гранатой. Ночью граната — первейшее дело. А сам лег за кустом — и нет тебя. Ищи ветра в поле, — поучал Харин Гришку. — Не боишься?

— Нет. Вроде не боюсь.

— И правильно делаешь. Ночью мы хозяева. Особенно если местность известная. Ты, кстати, расскажи мне, что здесь и как. Парк в усадьбе густой?

— Густющий. Его лет двадцать не расчищали. Только мужики порубили немного со стороны станции, где до дому возить ближе. А тут — чистый лес.

— Что, большие баре жили?

— Да нет, так себе. Кроме парка и усадьбы, ничего у них нет. Землю поделили мужики.

— А при белых?

— Кто его знает. Сказывали, почти все из деревни ушли с нашими, одни бабы да старики остались.

— Понятно. Мужик землю отдавать не любит. А в доме бывал? Большой?

— Огромный. Я тут раз пять бывал, когда по миру ходил. Тут все время экономка жила, ласковая такая старушка. Здесь она сейчас или нет, не знаю.

Разведчики подошли к подножию невысокого холма. Одна, хорошо наезженная, дорога уходила по холму в парк, другая, заросшая лопухами и подорожником, сворачивала вправо, в обход Имения. У самого въезда в парк виднелись остатки полуразвалившегося шлагбаума.

— Вот эта, прямая, ведет к усадьбе, а это был большак. Теперь по нему не ездят, далеко мужикам в обгон стало. А раньше, когда через усадьбу не пускали, тут самое движение было, — объяснял Гришка, гордый тем, что может быть полезен такому опытному разведчику, как дядя Фома.

Бойцы медленно поднялись на холм. Деревья становились все гуще и скоро сплошной стеной заслонили темное вызвездившее небо. Харин спотыкался на неверной дороге, изредка чертыхался.

Вдруг деревья расступились, и слева показался заросший пруд.

— Вон, видите, дом стоит. Темный, его давно заколотили.

Харин и сам заметил просторную господскую усадьбу над прудом. Дом был, видимо, старинный. В центральной двухэтажной части его виднелся балкон. Два одноэтажных флигеля выступали по бокам. Дом был выстроен «покоем». Когда-то перед ним был цветник, а сейчас на этом месте буйно разрослись кусты.

Дорога опять раздвоилась. Одна побежала по глубокому овражку в парк, другая, срезая угол двора, шла прямо за дом. По обочинам ее стражами застыли серебристые тополя.

В одном из окошек правого флигеля мелькнул неясный свет.

— Стой! — Харин прижал своего проводника к земле. — Тут кто-то есть.

— Это комната экономки, я же говорил, что она здесь жила, — напомнил Гришка. — Может быть, и осталась.

— Подберемся поближе, посмотрим, что за экономка, — предложил Харин и осторожно двинулся вперед, снимая с плеча карабин.

Разведчики подошли к самому дому. Главный вход был наглухо заколочен. Окна на фасаде, закрытые ставнями, также были забиты. И только окошко угловой комнаты флигеля оставалось открытым. В нем-то и заметил Харин подозрительный свет. Фома осторожно заглянул в окно. У столика, на котором стояла большая керосиновая лампа с абажуром, сидела пожилая женщина и что-то шила. Комната утопала в полумраке.

— Она? — спросил Харин шепотом.

— Да, вроде. Кто еще может быть…

— Да… — протянул Харин. — А все же к ней идти опасно. Кто их разберет, этих старушек. Придется на станцию Костю везти. Мне этот дом что-то не по вкусу.

— Есть тут еще один домишко, — задумчива проговорил Гришка. — Вон там, за старой дорогой, стоит. В нем раньше лесник жил. Недалеко это — полверсты не будет.

— А сейчас кто там живет?

— Теперь никого нет. Лесник летом домой подался, в деревню.

— Так что же ты молчал, дурья твоя башка? Сразу бы сказал. Это как раз то, что нам требуется. Пойдем смотреть.

Разведчики быстро обогнули дом и по едва заметной тропинке углубились в. парк.

— Ну вот, Гимназист, тут и отлеживайся. Через два дня заедем за тобой. В случае чего уходи в сторону от станции, там овраг. А потом — по деревням. Крестьяне всегда все знают и смогут сказать, где мы. Знаешь, как у них? Беспроволочный телеграф, брат…

Дубов подоткнул шинель, которой был укрыт Воронцов, и легонько потрепал его по волосам:

— Отсыпайся тут. Ну, до свидания.

Харин молча пожал дружку руку. Потом оглянулся на командира и украдкой сунул Косте пару гранат-лимонок.

— На всякий случай. Мало ли что…

Он приподнялся, потом вздохнул и полез в карман. В полумраке зашуршала бумага. Потом Костя почувствовал, как Фома осторожно расстегивает нагрудный карман на его гимнастерке и сует туда бумажный сверточек, шуршащий и плоский.

— Вот, серники еще… Курилка ты, а как одной рукой кресать будешь? Пять штук, расщепишь — так все десять, добрые серники… Ну смотри, сынок.

В дверях он обернулся:

— Слушай, может, оставить тебе Гришку-то, а?

— Иди ты, чудило. Зачем мне здесь Гришка?

— Ну смотри.

Фома ушел. Некоторое время Воронцов еще различал шаги и негромкие голоса в ночной тиши, затем уже совсем далеко приглушенно зацокали копытами кони по заросшей старой дороге. Дорога, как он успел заметить, проходила внизу под склоном, на котором прилепился домик. Затем все стихло. Воронцов остался один.

…Эскадрон медленно двигался по заросшей лопухами, неезженой дороге. Справа на холме темнел парк. Избушка, в которой остался Воронцов, слилась с деревьями, словно растаяла в черной ночной листве могучих лип и разросшегося кустарника. Слева угадывались просторы полей и лугов, оттуда тянуло холодной сыростью, слабо пахло прелым сеном и дымком; далеко в стороне, казалось на самом краю поля, мерцал волчьим глазом одинокий огонек костра.

Дорога лениво огибала холм. Огонек уходил все дальше назад, запах дыма исчез, зато промозглая сырость стала ощутимее: тянуло, видимо, из большого оврага, который Дубов приметил на своей карте еще днем.

Скоро костер скрылся за поворотом дороги, впереди показалось освещенное окошко. Оно казалось до странности нереальным, придуманным — в густой вязкой темноте ночи вдруг прорезался маленький светлый квадратик.

— Дядь Фома! — прошептал возбужденно Гришка. — Станция!

— Товарищ командир, станция, — громко повторил Харин слова паренька, который еще стеснялся сам разговаривать с таким важным человеком, как командир целого отряда.

— Вроде окно начальника станции светится, — прошептал Гришка, и Фома опять громко повторил сказанные шепотом слова.

Дубов придержал коня. Кони сгрудились на узкой дороге, и красноармейцы, нё дожидаясь команды, спешились. Дубов смотрел на желтеющий в ночи квадратик окна и думал, что там лежит ответ на самый сейчас для него главный вопрос — где бронепоезд…

Где бронепоезд? Прошел ли уже к линии фронта, и тогда придется довольствоваться малыми диверсиями на железной дороге. И верными ли окажутся слухи, ходившие в офицерском батальоне о бронепоезде? Часто случается, что этот «телеграф» работает гораздо исправнее и, главное, точнее официальной связи. А по словам поручика выходило, что бронепоезд следует ждать завтра, ну в крайнем случае — послезавтра…

Ответ на все сомнения лежал за тем далеким светлым окошком, протяни руку — и возьми…

— Харин, пойдете в разведку.

— Есть. Только разрешите самому ребят отобрать и в случае чего действовать по обстановке.

— Разрешаю.

Отобранные Фомой бойцы молча передали коней и карабины товарищам. Почти все разведчики с легкой руки Харина ночью предпочитали действовать наганом и коротким артиллерийским тесаком.

Не так давно станция была простым разъездом. У путей стоял домик стрелочника и горбилась маленькая земляная насыпь, чтобы легче было грузить на платформы и в вагоны тяжелые мешки с налитым курским зерном.

Местный богатей постепенно прибирал к своим рукам землю по всей волости. Все больше и больше зерна вывозил он со своих полей, все чаще останавливались на разъезде товарные поезда. Богачу понадобилась станция. Неизвестно, кому и сколько дал он, только перед самой германской войной переименовали разъезд в станцию. Выстроили приличный вокзал, появился на перроне лохматый телеграфист, а за ним и начальник станции. Вскоре новоявленный вокзал обступили крытые железом каменные амбары, поднялся перрон, появились новые люди. Сейчас здесь была уже водокачка, у начальника и телеграфиста — отдельные домики с садом. Оба они работали при красных, остались и при белых: трудно расстаться с годами нажитым добром.

…По перрону шагал часовой. Харин, движением руки уложив бойцов под насыпью, пополз к нему через холодные, звонкие рельсы. Часовой изредка подходил к единственному окну, заглядывал внутрь. Слабая лампа бросала через окно узкую светлую полоску на каменный настил перрона. Часовой подошел к окну, заслонился от ветра и закурил. Разведчики увидели, как Харин метнулся вперед, бросился сзади на часового, что-то слегка брякнуло — видимо, винтовка о камень, — и оба они исчезли в черной тени. Через минуту Харин приподнялся и тихонько свистнул. Бойцы, пригибаясь, пересекали железнодорожные рельсы.

Часовой лежал спутанный, как овца на стрижку, тонкой веревкой, во рту торчала его собственная фуражка.

— Ложись, — скомандовал Харин и достал свой широкий тесак.

— Пикнешь — убью, — предупредил он и вытянул фуражку изо рта пленного. Тот ошалело хлопал глазами, не понимая, что с ним происходит.

— Сколько на станции охраны?

Солдат тупо смотрел на Фому, все еще не понимая, как очутился здесь, в далеком тылу, этот сильный, как медведь, красноармеец.

— Ну ты, служба, честью тебя спрашиваю! — повторил Харин вопрос, поднося тесак к горлу часового.

— Не-не-не надо, — забормотал он. — Я, я мо-мо-билизованный, я-я…

— Что ты блеешь тут? Говори толком, сколько охраны на станции?

— Шесть — я-я-я и еще че-четыре.

— То есть пять? Эх ты, Охримед, — покачал головой Харин. Так ругал когда-то командир батареи молодых прапоров из университета, которые не могли как следует сделать расчет веера или вилки.

— Нет, шесть, — осмелел часовой, видя, что его убивать не собираются. — Еще фельдфебель.

— Ну то-то, спасибо, служба. — И Харин снова заткнул ему рот фуражкой. — Полежи тут, отдохни, а то небось умаялся, мобилизованный.

Фома подобрался к окну. В комнатушке, которая некогда была буфетом, если судить по стойке и двум пивным бочкам, поселились солдаты охраны. Они сидели за маленьким столом и резались в карты. Сдавал молодой, с толстой мордой фельдфебель из вольноопределяющихся. Рядом с ним примостился начальник станции и, изогнув шею, заглядывал в карты. Оружие в беспорядке валялось на кровати.

Харин сделал знак рукой, и бойцы бесшумно подобрались к зданию вокзала. Иванчук осторожно приоткрыл дверь, она предательски скрипнула.

— Это ты, Козлов? — не поднимая головы, спросил унтер, сидящий спиной к окну.

Бойцы ворвались в комнату, и в ту же минуту Харин локтем вышиб раму и втиснулся в окно:

— Руки вверх!

Волосатая шея фельдфебеля побагровела. Он медленно поднял руки над головой. Его примеру последовали солдаты.

— Вот так, без лишнего шума, — проворчал Харин, забираясь в комнату. — Понятно, парень? — спросил он у фельдфебеля, доставая браунинг из заднего кармана его широченных галифе.

Солдаты смотрели на неизвестно откуда появившихся красных без страха, скорее с любопытством. Они сразу солдатским чутьем поняли, что если будут сидеть смирно, то останутся в живых. Наблюдая, как Иванчук и Гришка собирают оружие, они думали только об одном — как можно исправнее держать руки вверх, да еще где-то в закоулках сознания пробегала радостная мыслишка — отвоевались…

Когда Дубов и эскадронцы пришли на станцию, Харин сидел за столом в чисто прибранной комнатке и важно перебирал документы фельдфебеля. У дверей стоял часовой. Другой шагал вдоль перрона. В зале ожидания под охраной третьего разведчика сидел перепуганный начальник станции. По лицу его можно было понять, что с жизнью он, в общем, простился, но все-таки надеется на чудо. На коленях он держал потрепанную фуражку с красным верхом, словно именно она была залогом того, что чудо все-таки состоится.

— Вы — начальник станции? — обратился к нему Дубов. — Проведите меня в ваш кабинет, если такой здесь имеется.

Кабинет имелся. В помещении аппаратной тоненькой перегородкой начальник станции отгородил себе закуток. Как только ушел боец, доставивший сюда перепуганного телеграфиста, оба представителя железной дороги наперебой заговорили:

— Гражданин комиссар, мы не виноваты, нас заставили, гражданин комиссар, дети…

— Довольно, — прервал их излияния Дубов. — Покажите мне документацию и записи телеграмм.

Телеграфист, невысокий пожилой человек с обвисшими усами и нездоровым одутловатым лицом, какое бывает у людей, долгое время находящихся в прокуренном, душном помещении, торопливо достал пачку аккуратно подклеенных телеграфных лент. Начальник станции бестолково рылся в бумагах.

— Вот-с, не извольте беспокоиться, — говорил, захлебываясь, телеграфист, — у меня все последние переговоры зафиксированы, я их, так сказать, для порядка-с… И притом время сейчас такое, что каждое слово — история-е.

Свернув самокрутку и закурив, Дубов начал просматривать пожелтевшие от ржаного клея ленты. Среди малоинтересных служебных переговоров и донесений о состоянии дороги попадались ценные сообщения. Их Дубов аккуратно переписывал в свою книжечку. Две телеграммы, подписанные начальником штаба дроздовской дивизии генералом Витковским, его особенно заинтересовали. Одна была адресована поручику Покатилову — командиру карательного отряда. Генерал предлагал поручику ускорить проведение операции и возвратиться в штаб. В другой телеграмме, предназначенной всем начальникам станций, генерал приказывал обеспечить свободный путь бронепоезду «Офицер», о движении которого будет сообщено дополнительно.

— Бронепоезд проходил на север? — спросил Дубов начальника станции, стараясь говорить безразличным голосом.

— Никак нет.

Дубов едва удерживался, чтобы не закричать «ура».

В аппаратную вошел Харин:

— Товарищ командир, разрешите доложить, мы там пакгауз осмотрели, глядим — хлеб. Может, спалить?

— Ни в коем случае. Бегите в деревню, поднимите всех, кто остался, и пусть забирают хлеб.

— Слушаюсь! — Харин вышел.

Скоро на пятачке перед станцией, у высоких темных амбаров, которые Харин называл пакгаузами, стало людно и шумно, как на базаре. Приглушенные голоса, скрип колес, ржание лошадей сливались в оживленный, веселый гомон. Приехали за хлебом в основном бабы, молодухи-солдатки, и разведчики, соскучившиеся по женскому обществу и по работе, со смехом ворочали полновесные шестипудовые мешки с зерном, носили их играючи, хвастаясь сноровкой и силой.

— Эй, бабоньки, а где ваши мужики, иль боятся нас?

— Нету, родимые, — отвечала старушка, пришедшая после всех с торбочкой. — Нету мужиков-то. Кто к вам ушел, а кого охвицеры билизовали — сперва били, потом билизовали.

— Как это ты говоришь — били, били и билизовали? — спросил Харин, подходя к старушке. — Нужно командиру доложить. Здорово для агитации… А почему ты, бабушка, без лошади?

— Нету, родимый. Сыны все по армиям разобраны, невестки разбежались, одна я с внуком, и лошади нет.

— Что же у соседей не попросишь?

— Так каждый себе возит, разве допросишься?

— А ну, братва стой. Тут такое дело — самой бедной, нуждающейся хлеба и не достанется. Наверное, и с другими так. Давай всех лошадников мобилизуй и по безлошадным хлеб развози, а потом уж пусть себе берут, хлеба хватит.

Поднялся крик. Разъяренные женские голоса слились в протяжный визгливый гомон. На крыльцо станции вышел Дубов:

— Ну, что тут у вас происходит?

Бабы бросились к нему, наперебой объясняя, что, мол, ваш солдат тут дурака валяет; хлеб не баловство, его припрятать надо, сперва себе, а потом и для мира можно.

Отмахиваясь от орущих женщин, Харин объяснил командиру ситуацию.

— Может, самым крикунам и вовсе не давать? — закончил он вопросом.

— Нет, Харин. Пусть все берут. А что беднякам первым — ты правильно распорядился.

Постепенно толпа на пятачке перед станцией редела, зато деревня оживала. Вместе с первыми рассветными лучами в нее, казалось, вливалась жизнь — голоса крестьян, развозивших хлеб, ржание лошадей, крики сбитых с толку ранней суматохой петухов…

Дубов крякнул, потер оживленно ладони и, поправив повязку на голове, — за два дня бинты стали серыми — побежал помогать грузить оставшиеся возы.

Тут, у пакгауза, его, перепачканного мукой, потного, и нашел телеграфист. Некоторое время он смотрел недоверчиво на командира, который, как простой солдат, возится с мешками, как бы соображая, а серьезный ли он человек, затем, видимо, решился и отозвал Дубова в сторонку. Серьезный не серьезный, а станция пока в его руках.

— Гражданин начальник, — заговорил он торопливо, глотая окончания слов, — не примите за назойливость и вмешательство в ваши дела, но я, как вполне идейный ваш искренний сторонник-с, полагаю своим долгом-с предупредить, что подходит время-с пароля и переговоров по линии. Так сказать, проверка с постов по телеграфу…

— Пароль вам известен? — резко обернулся к нему Дубов.

— Меняют-с. Господин, виноват-с, фельдфебель знают…

Дубова неприятно поразил напуганный, бегающий взгляд телеграфиста. Некоторое время он испытующе смотрел на него. Мелькнула мысль — договорились…

— В случае чего учти — тебе первую пулю.

— Да я…

Дубов не слушал.

— Лосев, — крикнул он, — приведи фельдфебеля в аппаратную! — и быстро зашагал к станции. У покосившегося крана с надписью: «Кипяток» — остановился, подобрал с земли прутик и стал’ хлопать себя по бриджам. Мучная пыль поднялась плотным облачком.

— Течет? — спросил Дубов телеграфиста, кивнув на кран.

— Простите?..

— Течет, говорю, вода? Не кипяток, а хоть что-нибудь?

— Простая — за углом. Водокачка работает исправно-с. А этот, извините… — Телеграфист пожал плечами.

Дубов свернул за угол, сбросил гимнастерку и нательную байковую трофейную рубашку. Тело его оказалось молочно-белым, жилистым и неимоверно худым. От живота к груди, постепенно густея, поднималась русая кучерявая поросль. У плеча краснел глубокий шрам: видимо, еще не так давно Дубов был ранен в плечо. На спине виднелось несколько мелких отметин — следы осколков фугаса, память германского фронта.

Командир мылся долго, довольно пофыркивая, и телеграфисту стало морозко смотреть, как синеет худое его тело под ледяной струей воды.

Потом Дубов отряхнулся, как собака, и начал ладонями сгонять с себя воду.

— Позвольте-е, может, я полотенце принесу?

— Ерунда, так здоровее, ясно?

Кожа командира покрылась пупырышками и стянулась. Дубов поплясал на месте, затем торопливо натянул рубаху и только после этого стал вытряхивать побелевшую от муки гимнастерку.

Одевшись, он долго и тщательно затягивал ремни и сгонял на спину складки гимнастерки, поправлял кобуру с наганом.

Телеграфист потерял терпение.

— Простите, время-с уходит… — напомнил он осторожно.

— Знаю, что уходит. Пусть подождет фельдфебель, поволнуется. И потом — мне с ним долго разговаривать не к чему. Да или нет, ясно? Сразу, с ходу, как говорят в кавалерии…

Фельдфебель, видимо, действительно успел многое передумать, пока ждал красного командира. Увидев Дубова, он встал во фронт и, демонстрируя отличную выправку старого служаки, доложил:

— Фельдфебель Петренко явился по вашему приказанию, гражданин комиссар.

— Ишь ты, перековался, — засмеялся Дубов. — Твоя наука, Лосев?

— Нет, товарищ командир, это он сам додумался, осознал, — весело ответил разведчик. — Старается…

Фельдфебель растерянно моргал белесыми ресницами, соображая, что он сделал не так.

— Петренко, кому вы докладываете о положении на станции?

— Их высокоблагородию полковнику Козельскому.

Дубов опять рассмеялся:

— Нет, все же не осознал. Их благородий у нас — нет.

— Так точно, нет, — гаркнул фельдфебель.

— Ну раз ты такой осознавший, выбирай: или ты нам говоришь, какой пароль сегодня должны передавать по линии в шесть ноль-ноль, или…

— Или?..

— Сам понимаешь… не ребенок.

— В Могилевскую губернию? — Фельдфебель шумно вздохнул и уставился на порыжевший носок своего когда-то щегольского сапога. Длинная царапина начиналась у самого ранта и бежала вверх, теряясь в слежавшихся складках на сгибе. Царапина была старая; вакса, которой фельдфебель чистил сапоги в лучшие дни, и деготь крепко въелись в нее и делали ее черной по сравнению с кожей головок. Фельдфебель отлично помнил, что она появилась дня через три после того, как он справил в Ростове новые сапоги. Жаль сапоги, до сих пор жаль, так и пришлось перевести их в будничные…

— Ну?

— Так все одно, гражданин начальник. Не скажу — вы меня кончите. Скажу — офицеры кончат, когда вы уйдете. — Фельдфебель с трудом оторвался от царапины на сапоге и посмотрел Дубову прямо в глаза. Командиру стало не по себе от этого горестно-растерянного вопрошающего взгляда.

Но делать было нечего. Дубов достал из кармана гимнастерки большие дедовские часы луковицей, с фигурными стрелками, прислушался к громкому тиканью — часы шли так, словно маленький корпус их был большим пустынным залом, в котором одинокий кузнец ковал на игрушечной наковальне, — и внимательно посмотрел на циферблат. Потом опять на фельдфебеля и снова на циферблат.

Фельдфебелю умирать не хотелось. Видно было, что он всеми силами пытается найти выход из запутанного положения, готов пойти на что угодно, лишь бы остаться живым сейчас, в это спокойное осеннее утро…

— Сроку тебе жить — пять минут, — сказал Дубов и положил часы на стол. Они затикали громче, словно обрадовались, что попали на простор.

Фельдфебель уставился на тонюсенькую секундную стрелку, которая — он это чувствовал всей кожей — отсчитывала последние мгновения его жизни.

Большая фигурная минутная стрелка приближалась к шести, когда фельдфебель шумно, как сонная лошадь, вздохнул, подсел к столу, придвинул четвертушку бумаги и, все еще косясь на часы, написал пароль и новую условную фразу. Потом, не спрашивая, потянулся к командирскому кисету и завернул себе диковинную козью ножку, в которую вошла почти половина табачного запаса Дубова.

Стрелка часов прыгнула на последнее деление перед шестью, когда телеграфист заработал наконец ключом.

Аппарат замолк. Телеграфист съежился, раздумывая о своей нелегкой доле. Молчал и фельдфебель, и Дубов, и застывший у дверей Лосев. Вдруг что-то звякнуло, и из приемника рывками поползла испещренная значками лента.

— Принял Самсонов тчк по линии двоеточие кавычки бронепоезд выходит ноль пять ноль ноль зпт козельский кавычки, — побелевшими губами едва слышно прочитал текст телеграфист.

Было шесть двенадцать…

Костя занес руку с шашкой для страшного, с потягом удара, но перед ним никого не было. Расстилалось ровное поле, и только у самого горизонта черными букетами застыли разрывы орудийных снарядов. Они стали медленно опадать, до слуха донеслись отдаленные, глухие, словно сквозь вату, удары… Потом перед ним оказался немец в каске и с усами под Вильгельма. Костя опять занес руку с шашкой, но немец засмеялся дробным пулеметным смехом и исчез, а на горизонте опять беззвучно выросли фонтаны разрывов… Костя осадил коня — тот сделал свечку, Костя вцепился руками в гриву. Руку от напряжения ломило, болело и плечо.

Костя проснулся.

Тишина. Снились ему выстрелы и орудийные разрывы или в действительности недавно где-то стреляли?

Пахло прелым сеном, горьковатым дымком и чем-то еще, невыразимо милым, знакомым с детства.

Костя приподнялся на мягком соломенном ложе, внимательно огляделся, как бы заново знакомясь с маленькой избушкой, потом пощупал раненую руку. Она почти не болела, только ныли затекшие пальцы, да где-то в плече шевелились тупые иголки. Раскис он вчера, прямо как гимназистка. А сейчас немного отдохнул — и хоть снова в седло и на пыльные бесконечные дороги, что плутают меж островками осенних багряных рощиц в бескрайней степи.

Костя потянулся, ощутив на мгновение звенящую слабость в голове. Привычным движением полез в карман гимнастерки: за табаком, да так и застыл.

В полуоткрытую дверь на него глядел не мигая лохматый, с соломинками в шерсти, добродушный маленький песик.

Жесткая шерстка над черными бусинками глаз приветливо топорщилась, и собачьи губы дергались в улыбке.

Как попал этот породистый эрдель-терьер в глухую, заброшенную усадьбу? Песик вильнул смешным обрубком, который люди оставили ему вместо порядочного собачьего хвоста, подошел к Косте и доверчиво ткнулся шершавым прохладным носом в протянутую ладонь. Костя хотел погладить его, но терьер вдруг отпрыгнул и, склонив набок голову, смешно приподнял лохматое ухо, прислушиваясь к далекому шуму, доступному только его собачьему слуху. Затем он смешливо покосился на человека, вильнул своим нелепым обрубком и исчез так же неслышно, как и появился.

Разведчика это посещение встревожило. Чья собака? Как она очутилась здесь, в брошенном домике? Придется принять некоторые меры предосторожности. Костя с трудом, подолгу отдыхая, — ощущение полного выздоровления, охватившее его при пробуждении, оказалось обманчивым — перенес свои вещи за массивную, русскую печь, завесил окно и побрел к двери, чтобы закрыть ее. Подошел и засмотрелся.

Избушка стояла на склоне невысокого холма, за опушкой заброшенного парка. Вниз по склону деревьев уже не было, стояли лишь густые кусты. Под откосом уходили вдаль убранные поля и луга, подернутые туманом. Тусклой звездочкой мерцал в его сизых полосах чей-то далекий костер на меже, и плотный дым от сырого валежника прорезал туман беловатым прямым столбом. Но вот солнечные лучи пробились сквозь завесу листвы и брызнули на поля. Серая пелена тумана заклубилась, взволновалась и через минуту безмолвной борьбы отступила, открыв ярко запылавший далекий костер.

Костя прикрыл дверь. На рассвете сквозь сон слышалось ему, что со станции доносится стрельба и даже орудийные выстрелы. Но он был слишком беззаботен, чтобы задумываться о таких вещах, как приснившийся бой.

Ему было всего девятнадцать лет. Двадцать один — говорил он своим товарищам в дивизии. Из этих девятнадцати он два последних года ни разу не имел возможности остаться один. Разве что год назад, во время короткого отпуска по ранению, который Костя провел дома, у родителей. Родился Костя в Москве, в ветхом домике с палисадником, недалеко от шумной вокзальной площади. Отец его, Николай Константинович Воронцов, был «чистым» машинистом — водил классные составы с богатыми пассажирами на юг, к теплому морю, и обратно, в пыльную и шумную первопрестольную столицу. Был он высок, чуть сутул и аскетически худ. Его лицо поражало строгой правильностью всех черт и врожденным благородством.

Жили Воронцовы в достатке, чисто и скромно. Отец не пил, не буянил после получки у «монопольки», все деньги приносил домой — матери.

Сына он баловал. Скупо, по-своему, но баловал. Устроил его в гимназию и следил, чтобы паренек больше читал, лучше учился.

Б десять лет вихрастому долговязому парнишке попался в руки томик Дюма-отца, желтый, замусоленный. За ним появились другие, купленные в книжной лавке за гроши. И прошли перед его глазами блистательной чередой мушкетеры и гвардейцы, кардиналы и иезуиты, марсельцы и санкюлоты, рыжие английские лорды и черные как смоль итальянцы, благородные и коварные, смелые и великодушные. На смену им пришел Генрих IV, гасконец и сердцеед, а потом длинной вереницей герои Вальтера Скотта, Мариэтта, Майн Рида, Купера и Буссенара.

Костя стал хуже учиться, лихо дрался с реалистами, приобрел в гимназии сомнительный ореол храбреца и забияки. Положил этому конец Воронцов-старший. Он отдал сына в гимнастический клуб, купил ему перчатки для бокса, маску, тренировочную рапиру: драться нужно умело. И по делу.

Но мушкетеры, а позже великолепный Сирано де Бержерак долго еще царили в его вихрастой голове. И не то чтобы мечтал Костя о прекрасной графине в неприступном замке или о том, чтобы шпагой проложить себе дорогу к трону, богатству и славе, — нет. Его привлекали в любимых героях смелость и верность в дружбе.

Война, настоящая, жестокая война, с убитыми и искалеченными, с голодом и разрухой, быстро заслонила всю эту книжную романтику, вторглась в гимназический мирок рассказами соседей, старших братьев, отцов… И если в пятнадцатом году Костя убегал на фронт — добрался до Можайска, — то в семнадцатом не удрал, как когда-то, а попросту ушел с красногвардейским отрядом. И прощался с отцом и матерью, не выпуская из рук новенькую, липкую от щедрой арсенальной смазки винтовку…

Эскадрон пробирался глухими оврагами вдоль железнодорожного полотна на север, все больше удаляясь от станции.

Дубов ехал расстроенный и хмурый. Вынужденный отход разведчиков он расценивал как поражение. Единственное, что утешало, это безукоризненная дисциплина и порядок в отряде.

Командир перебирал в памяти до мельчайших деталей события последних часов, пытаясь найти ошибку в своих действиях, но не находил ее.

…Вскоре после первого сообщения аппарат снова ожил — соседняя станция передавала, что бронепоезд прошел. Телеграфист отстукал ответ и умоляюще посмотрел на Дубова. Командир чуть заметно улыбнулся и махнул рукой. Телеграфиста словно ветром выдуло из аппаратной — побежал на огороды прятаться. Затем события помчались, как телега под гору…

По плану Дубова бронепоезд должны были взорвать южнее станции, так как севернее почти вплотную к пути подходили дома Кокоревки. На всякий случай у выхода со станции разобрали пути. Ступин, сапер разведотряда, оборудовал позицию, заложил заряд, патрон-боевик, свернул тощую цигарку для подпала — сам он не курил и табак носил исключительно для взрывных надобностей. Когда, получив сообщение с другой станции, Дубов прибежал к нему, Ступин, удобно расположившись в неглубоком, только что отрытом укрытии, рассказывал двум своим помощникам, молодым саперам, о коварных свойствах динамита.

— Настоящий динамит — это тот, который на нитроглицерине сделан. А нитроглицерин, знаете, — штука страшная, от малейшего удара взрывается. Ну, и динамит тоже, немногим лучше. Так что обращение с ним должно быть вежливое, будто он тебе невеста и ты с ней впервые на посиделках…

— Степан вышел… — С разбегу упал рядом со Ступиным командир. — По линии передали. Считай, через полчаса у нас!..

— Я готов.

Дубов бегло взглянул на несложное хозяйства Ступина. Ему бросилось в глаза, что змейка бикфордова шнура обрывалась саженях в тридцати от наскоро отрытого окопчика. Путь к ней был замаскирован несколькими шпалами, полу-обгорелой лесиной. Ступин перехватил взгляд командира.

— Ты это что, Степан? Со смертью шутки шутить вздумал?

— Николай Петрович, я на коротком шнуре решил. Так вернее… Взрывчатки мало, а то бы на двух точках заложили, для проверки. А так, черт его знает, может, притормозит кадет, а может, я рассчитаю неправильно… На коротком шнуре — оно вернее, — повторил Степан как самое сильное доказательство своей правоты. — А отбежать успею. Наше дело не без риска… Вон ветка стоит — как поравняется, так и палю. Тут уж без ошибки, крути не крути, а въедет он на фугас, под самый взрыв.

Командир был достаточно опытным фронтовиком, чтобы знать все коварство динамита. Лекцию молодым бойцам он бы прочитал не хуже Степана. И не хуже его понимал, что сапер затеял игру со смертью.

Отходя от окопчиков, он услышал, как Степан тихо сказал старшему из помощников:.

— Коля наш в общем-то парень с понятием, сразу углядел…

Дубов усмехнулся про себя тому, как странно прозвучало в этой напряженной обстановке имя «Коля», от которого он уже стал отвыкать. Для одних он был командир, для других Николай Петрович. Колей его звали иногда — те разведчики, которые вместе с ним организовывали отряд год назад…

Харин и выделенные под его команду красноармейцы успели устроиться не хуже, чем Ступин. Фома отрыл небольшой окопчик, замаскировал его лозняком и разложил на земляной полочке гранаты — чтобы удобнее было… Рядом с ним пристроился Гришка. От Фомы веяло такой спокойной уверенностью, что Дубов задерживаться здесь не стал и пошел на другую сторону насыпи, где залег со своим десятком Ибрагимов. На путях он остановился. Показалось, что подрагивают под ногами шпалы…

Станция выглядела мирно и тихо. Семафор стоял с приветливо поднятой рукой, по перрону расхаживал солдат в форме дроздовцев. Это Лосев изображал часового на случай, если кому-либо из офицеров бронепоезда вздумается посмотреть в бинокль на станцию. Другой разведчик — санитар Егоров — стоял в красной фуражке начальника станции возле колокола. Вроде все в порядке.

И тут внимание Дубова привлекло какое-то движение в кустах возле дорога от усадьбы к станции.

Командир поднял бинокль к глазам. На окраине усадебного парка стоял офицер, глядя на станцию. Почудилось? Откуда?

Дубов повел окуляры бинокля вправо — за кустами угадывались люди. И как бы в подтверждение, что это не мираж, не дурной сон, громыхнул винтовочной выстрел. Пуля пропела немного выше головы командира. Дубов оглянулся — в версте от станции, уже не скрываясь, перебегала вдоль дороги еще одна группа белых.

— Харин, к станции! Прикрой во что бы то ни стало… Ибрагимов! Займешь круговую! Пять человек на прикрытие Ступину…

На насыпь влез Харин, огляделся и побежал, пригибаясь, к станции. За ним бежали его бойцы. Краем глаза Дубов заметил, что и Ступин поднялся на насыпь, пытаясь понять, что происходит.

И второе, что увидел командир, — сигнал наблюдателя, оставленного на крыше станционного здания. Бронепоезд подходил.

Некоторое время он двигался с прежней скоростью, словно на нем никто не видел, что на станции идет бой. Затем бронированная махина замедлила ход, паровоз окутался паром и дал гудок.

Белые, атакующие станцию с севера, закричали «ура». Стрельба в том направлении усилилась, потом вдруг затихла. Дубов, уже добежавший в этот момент до перрона, оглянулся: передняя орудийная башня бронепоезда окуталась белым облачком дыма.

— Ложись!

Бойцы Ибрагимова, которых Дубов вел на помощь Харину, попадали. Ударил разрыв снаряда. И опять раздалось «ура».

Бронепоезд начал методически обстреливать подходы к станции. Стрельба в стороне, где занял позиции Харин, затихла: видимо, белые решили не рисковать понапрасну и подождать, пока бронепоезд своими орудиями вышибет неизвестно откуда заскочивший на станцию отряд большевиков…

И тут Дубов вспомнил о Ступине.

Степан все еще лежал в своем неглубоком окопчике в ожидании бронепоезда. Окопчик оказался в самой зоне обстрела. Разрывы снарядов приближались к нему… Вот взлетела в воздух шпала, под которой проходил шнур.

Дубов, почти не пригибаясь, бросился к Ступину, ругая себя за но, что не подумал о нем сразу. Без приказа Ступим не оставит позицию…

Снаряд ударил рядом с железнодорожным полотном. Дубов инстинктивно присел:

— Ступин, отходим!

— Есть, отхо…

И тут ударил второй снаряд. Вслед за ним, раздирая барабанные перепонки, рвануло, выворачивая шпалы и рельсы. Фонтан земли поднялся в небо и загородил от Дубова и окопчик Степана, и бронепоезд… Сдетонировал фугас.

Уже больше двух часов Дубов вел эскадрон по оврагу, надеясь перехватить бронепоезд севернее станции. Утром, изучая карту, командир обратил внимание на то, что огромный овраг верстах в пятнадцати от станции подходит почти вплотную к железной дороге и впадает в маленькую речушку безводным притоком.

Дубов был горожанином. В деревнях ему приходилось бывать редко, и он поэтому с любопытством поглядывал на крутые, в оползнях, склоны оврага. Прежде он только читал об этом стихийном бедствии, а видел собственными глазами впервые. Он попытался представить себе, как выглядит этот великан с птичьего полета, и подумал, что овраг должен напоминать раскидистое дерево, упавшее на землю. Ветки и веточки дерева расползлись, наверное, на версты, а ствол, по которому едет сейчас эскадрон, на десятки верст… Где он кончится, где окажется комель исполинского дерева, пожравшего тысячи десятин плодородных земель?

Дубов огляделся. Точна след гигантской мотыги, овраг прорезал степь. Командир подумал, что столетия назад земля в этом месте была такой же, как и по всей степи. Потом выбилась из недр тонкая струйка ключевой воды и побежала в далекую речку еле заметным притоком. Но вода точит камень, не то что мягкую, податливую почву. Ручеек пробил себе узенькую лощинку, бурливые вешние потоки с окрестных полей каждый год расширяли ее, и голова оврага уходила все дальше и дальше от реки. Рос овраг, все больше воды приносил он реке солнечными веснами, и это только ускоряло его рост. Странная и страшная закономерность! Какой-то заколдованный круг! Чем больше воды собирает овраг весной, тем быстрее он растет, чем быстрее растет, тем больше воды получает от покоренных им земель. Командир вздохнул: сколько десятин рушится ежегодно в пасть прожорливого хищника! Обуздать бы зверя, не дать ему пожирать тюля!

— Эх, нет пока у земли настоящего хозяина, — вслух произнес Дубов и про себя добавил: «Ничего, скоро он придет. Отвоюем вот эту землю, нашу родную русскую землю, и будет у нее хозяин, лучше которого не сыскать, — народ. А уж перед народам никакая вражья сила не устоит, не то что овраг…»

Эскадрон приближался к устью оврага.

Дубов рассчитывал, что, пока белые будут чинить подорванные пути, обмениваться впечатлениями от боя, эскадрон успеет захватить мост через реку и подготовить все для вторичной попытки.

Правда, Ступин, которого контузило при взрыве, не сможет уже проделывать все сам, но Дубов достаточно разбирался — в подрывном деле. Лишь бы успеть…

Однако и этот замысел Дубова сорвался. Когда эскадрон вышел наконец к насыпи, бронепоезд уже миновал мост. Ремонтники управились быстро…

— Ушел, сволочь…

Дубов оглянулся. Ступин с ненавистью смотрел на удаляющийся бронепоезд. Кто-то из разведчиков длинно и замысловато выругался.

Невозмутимый обычно Егоров тихо сказал, ни к кому не обращаясь:

— Четырех ребят ни за понюх табаку потеряли…

— Ну, это ты брось — кадетов десятка два положили…

— И откуда они взялись на нашу голову?

Дубов молча прислушивался к разговорам.

В голове не было ни одной мысли — все заслонило сознание того, что он не выполнил задание командования, хотя все возможности к этому были. Вышли к дороге вовремя. Подготовились… Эх, проклятье!

— Как там Воронцов?.. — сказал кто-то задумчиво.

— Наверное, теперь уж нет его…

— Кости? — Харин привстал в седле, отчего Лафетка пошатнулся. — То есть как это нету?.. Ты что мелешь?

— Известно как — описали кадеты, что они, цацкаться с ним будут?

— Ребята, пока эта бронированная коробка ушла, нам бы тех чертовых кадетов в усадьбе разбить. Может, и Костя еще жив…

— Правильно, узнаем, какая собака им про нас оказала, — с угрозой произнес Лосев.

— Давай, командир, что стоим? Бронепоезд ушел, а без него мы из этих кадетов окрошку нарубаем…

— Николай Петрович, — потряс Ступин Дубова за плечо. — Слышишь?

Дубов словно очнулся, поднял голову. Его окружали возбужденные бойцы, многие были с повязками. В отдалении стоял коновод и держал четырех оседланных коней, хозяева которых погибли на станции в бою с белыми.

— Нам, товарищи, и без кадетов дел по горло. Вот, мост подорвем. Эшелон под откос пустим… А в неравном бою с сотней беляков погибать — для этого в тыл выходить не нужно. Кому наша глупая смерть будет на руку? Белым, вот кому.

Дубов помолчал, вынул кисет. Разведчики ждали.

— А вы уже нюни распустили с первой неудачи. Эх вы, а еще разведчики, гордость дивизии.

Лосев опустил голову. Харин отвернулся в сторону и рассматривал откосы оврага.

— Приказываю — всем спать. Егоров!

— Здесь!

— Обеспечишь к вечеру обед. Поможет Гришка.

— Николай Петрович, может, Гришку сейчас лучше на станцию послать, на разведку? — негромко предложил Ступин.

— Пожалуй, ты прав. А всем спать. Спать, товарищи!

…Провожая Гришку, переодетого в старое рваное платье, Дубов настойчиво повторял пареньку:

— Ты только смотри, ничего не спрашивай. Кого знакомых из деревни увидишь — тогда поговори, да и то с опаской. Сейчас белые пуганные, осторожные, схватят так, ни за что, для проверки. Запомни: смотри и все…

Когда Дубов спустился в овраг, его окружил сочный, протяжный храп. Разведчики спали до завидного дружно. Кто пристроился на куче валежника, кто поленивее — завалился прямо на земле, подвернув под себя шинель. Фома устроился с удобством на пышном ложе, сделанном из валежника, попоны и седла. С головой накрылся шинелью. На одну сторону его постели свешивались рукава, на другую — две гранаты-лимонки, связанные тренчиком и уложенные заботливо на хворосте. Фома спал, нежно прижавшись щекой к карабину. В стороне Егоров и Лосев рыли в наклонной стене оврага очаг. Рядом сидя спал подчасок — видимо, просил Егорова разбудить, когда придет смена, да так здесь и остался.

Дубов примостился на полоске песка, намытой весенним потоком, завернулся в шинель и закрыл глаза.

В тяжелой голове ворочались беспокойные мысли. Ясно, что успех сейчас необходим как никогда… любой, пусть маленький, пусть крошечный успех…

«Спать, спать, — приказал себе Дубов. — Как тряпка буду».

Но вместо этого он стал смотреть на хмурый полог осеннего неба.

«…Гришка подходит, наверное, к деревне…»

Это было последнее, что подумал Дубов. Проснулся он от того, что Егоров громко закричал:

— Подъем, орлы, каша стынет…

— Что орешь, как дома? — сонно спросил Дубов, поднимаясь с песчаного ложа. — Мог бы и растолкать…

Все тело ныло, словно спал он не на песке, а на камнях. Ломило в висках, и настойчиво барабанил злой пульс в ране на голове…

— Растолкаешь их, как же, — рассудительно ответил Егоров. — Они только на кашу и встанут.

— Вода есть?

— Обязательно. Даже кипяток будет…

— Плесни-ка кружечку похолоднее.

Разведчики поели, повеселели.

Переходя от одной группы к другой, Дубов вслушивался в негромкие разговоры.

— А я за свою не волнуюсь, — отвечал кому-то Ибрагимов. — Точно знаю, что ждет она меня; и верности своей не изменит.

— Это хорошо… — вздохнул невидимый в темноте собеседник Ибрагимова. — И моя вроде надежная, а все-таки…

Недалеко монотонно гудел Харин:

— …И говорит тогда царь: «Сослужи-ка ты мне, солдат, службу. Сходи за тридесятый остров и принеси мне чудо-птицу заморскую…»

Рядом спорили Комаров и Авдонин, нескладный на вид деревенский паренек, всего три месяца назад взятый в разведкоманду за храбрость и смекалку.

— Не поверю, — горячился он, — ни в жисть не поверю, чтобы пушка на сто верст стреляла.

— А я тебе говорю, что стреляла, — терпеливо повторял Комаров. — Я точно знаю, была у немцев такая пушка. Даже фотографии ее видел, офицеры показывали.

— Верно Комаров говорит, — вмешался в разговор Дубов, подсаживаясь к разведчикам. — Такую пушку немцы специально построили, что-бы Париж издалека обстреливать. Называлась она «Большая Берта».

— И длинная, наверное, была, — протянул Авдонин.

— Да, немаленькая, — согласился Дубов. — А где ты, Комаров, фотографии ее видел? Ведь немцы долго «Берту» эту в секрете держали.

— В Гатчине, товарищ командир, в авиашколе. Я почти всю войну там прослужил механиком.

Комарова Дубов взял в рейд из второго батальона — давно приметил его как смелого и знающего красноармейца. Оказывается, Комаров — кадровик, да еще механик. Это замечательно!

К ночи вернулся наконец Гришка — усталый, с темными кругами вокруг глаз, но возбужденный и гордый тем, что выполнил задание.

Его немедленно окружили бойцы. Протискался вперед Харин, сунул пареньку ломоть хлеба и кусок сала.

— На станции все тихо. Новую охрану выставили… Телеграфиста пороли…

— Откуда ты это узнал? — спросил Дубов. — Говорил с кем?

— Пацана одного знакомого встретил. Тетки Лукьянихи внук. Дело-то какое, товарищ командир. Ночью тогда в усадьбу каратели пришли, по селам ходили, и с ними тутошний богатей один был. Комбедовцев показывал карателям. Он, значит, вернулся в Кокоревку — а тут мы. Он сразу же обратно до карателей и подался… Теперь они, наверное, ушли совсем. Они тут на ночь задержались…

Дубов почувствовал, что щеки его заливает краска. Он прикусил ус, сжал кулаки — как теперь смотреть в глаза тем, кто говорил, что нужно идти на усадьбу? Каратели… Этих выпускать не следовало. По установившейся тишине он понял, что большинство красноармейцев думают то же самое…

— А главное, товарищ командир, узнал я, что по большаку уже под вечер прошли пушки. Наверное, в Дьяконово заночуют. Большие такие и короткие…

— Гаубицы? — хрипло спросил Дубов. Появилась новая надежда. Если удастся уничтожить пушки, то это и будет та удачная и, главное, важная операция, которая поднимет дух отряда.

— Кто их знает. Я не знаю… Пушки. Толстые…

Оказалось, что утренний сон был вещим. В усадьбе появились солдаты. Вдалеке слышались голоса, резкие слова команды, ржание лошадей.

Костя подполз к двери. Вот оно — появление песика. Не к добру. Он оглянулся, оценивая свое помещение с точки зрения обороны. Да, положеньице. Он свернул самокрутку, достал спички, но не закурил. Не выдаст ли его дым от курева? В печь тянет сильно. Костя встал и попытался закрыть заслонку. Она не поддавалась, уперлась, во что-то невидимое и застряла, оставляя большую щель. Он заглянул в топку. Там, прикрытая трухлявым сеном, лежала связка книг. Забыв о самокрутке, Костя вытащил сверток, заботливо отряхнул пыль. Пахло старой, лежалой бумагой и сырой кожей переплетов. Он забрался за печку и нетерпеливо развязал веревку, спутывающую книги. Горький, Максим Горький! Он быстро пролистал том, вспоминая с детства знакомые рассказы, и с сожалением захлопнул. Из книги вырвалось легкое облачко пыли, и Костя чихнул.

— Тсс… а это что? — Костя не верил своим глазам: «О роли личности в истории» Плеханова. Костя торопливо перебрал всю стопку, Плеханов, Струве, Богданов и — Тулин. Ну да, конечно, Тулин, Ильич, Ленин. Чьи это книги? Как они попали сюда, в сторожку при старой барской усадьбе?

Скрипнула дверь. Воронцов невольно вздрогнул и обернулся. В узкую щель неплотно прикрытой двери протискивался его давешний знакомый — песик с забавной бородатой мордочкой.

Воронцов не на шутку встревожился. Эти визиты могли кончиться для него плачевно. И вообще, творилось что-то непонятное. Действительно, чей это пес? Кто его хозяин — офицер из отряда или вернувшийся владелец усадьбы? Кем бы он ни был, он может заглянуть в избушку вслед за собакой! Наконец, чьи книги спрятаны в печке? Сами по себе они даже обрадовали Костю, но если хозяин захочет отыскать их? Возможно, он человек благожелательный, во всяком случае, на это можно надеяться, если судить по подбору книг. Только в положении Воронцова самое лучшее — одиночество. Костя вспомнил: Петр Струве, Иван Шульгин — в библиотечке революционера эти авторы были бы неуместны…

А терьер сел и стал усердно почесываться, глядя заросшими глазами на человека и словно говоря: боишься меня? А зря, я не кусаюсь.

Воронцов достал свой щуплый мешок, развязал его, неловко путаясь одной рукой в хитрых узлах, извлек краюху хлеба и завернутое в тряпицу сало. Песик проявил к этим действиям несомненный интерес, взволнованно подергал носом, уловил ароматный запах сала и подошел ближе, умильно поглядывая на пищу. Костя отрезал трофейным ножом ломоть ржаного хлеба и кусок сала. Сало растаяло во рту, и он почувствовал, что зверски голоден. Песик подвинулся еще ближе, его хвост нервно задрожал.

— Может, ты тоже голоден? Бросили тебя хозяева? — Костя сочувственно посмотрел на собаку. Недавнее раздражение против незваного гостя прошло, взяла верх природная любовь к животным.

— Лови.

Песик мячиком взвился в воздух, изогнулся на лету и подхватил корочку сала.

— Ишь ты, ловок, шельма, — промычал с набитым ртом Костя.

Пес мусолил пахучие корочки, перекладывал их розовым языком с зуба на зуб и поглядывал на своего нового друга, а Костя, так же неторопливо смакуя, жевал черствый колючий хлеб и запивал его водой из фляги.

Вдруг пес вскочил и, глядя на дверь, радостно завилял обрубком хвоста. Воронцов поперхнулся и выглянул из-за печи.

Дверь приоткрылась. Костя выхватил маузер и метнулся за печь. Забыв о ране, он больно, до кругов в глазах и противной зыбкой слабости в коленях, ударился плечом о кирпичную кладку. На порог легла тень.

Костя приготовился к прыжку. И в этот момент в избушку вошла, наклонив в дверях светловолосую головку, девушка.

Некоторое время она близоруко щурилась, привыкая к полумраку, потом увидела терьерчика:

— Джерри, что ты здесь делаешь?

Воронцов не шевелился. Ушибленное о печку плечо болело все сильней. Стиснув зубы, он прислушивался, надеясь, что девушка сейчас уйдет.

— Фу, тубо, брось сейчас же! — девушка заметила корочку сала. — Откуда ты взял?

Она заглянула за печку. У ног ее радостным мохнатым шариком крутился Джерри.

— Тихо. Ни с места. — Воронцов навел маузер на девушку.

— Кто вы? — воскликнула девушка, не обращая внимания на оружие.

— Ни с места, — глухо повторил Воронцов, бессильно сползая по стенке. И совсем тихо, одним дыханием произнес: — Говорите, пожалуйста, тише.

— Вам плохо? Вам помочь? Я сейчас позову людей…

— Не надо людей… Садитесь.

Девушка присела. Она наконец заметила пистолет в руках Кости, петлицы на его гимнастерке. Увидела побуревший от крови рукав и обрывки бинтов на полу.

— Вы ранены? Вы красный?

— Да, — подтвердил Костя. Отрицать было бессмысленно.

— Кто вы? — спросил он в свою очередь.

— Наталья Краснинская, отсюда, из усадьбы, — просто ответила девушка.

— Из белого отряда?

— Я со зверьем ничего общего не имею, — неожиданно горячо произнесла Наташа и замолчала, удивленная собственными словами. Она пыталась понять, почему у нее вырвались эти слова.

…Еще вчера она обрадовалась неожиданному приходу отряда, встретила, как родного, его командира, своего старого знакомого по Москве, тогда щеголеватого адъютанта поручика Покатилова. Только вчера она угощала его и других офицеров чаем в единственной уютной комнатке, которую занимали они с матерью во флигеле. Они с увлечением говорили об общих знакомых, о Москве, о театрах и концертах. Наташа все время ловила себя на невинном кокетстве с Жоржиком, ее бывшим верным поклонником. А вокруг сидели молодые культурные люди. Они были галантны, улыбались ей, наперебой ухаживали.

И пахнуло от всего этого чем-то безмятежным, старинным и невозвратно ушедшим.

А потом пришел молоденький юнкерок, такой же милый и культурный, с мальчишеским пушком на румяных щеках, и, вежливо извинившись перед хозяйками, доложил, что «краснопузых» пригнали. И еще добавил что-то — Наташа не поняла — о двух заговорщиках, которые не хотели идти…

Жоржик, поцеловав дамам руки, поблагодарил и вышел, поправляя на ходу портупею. За ним поднялись и другие офицеры. Любопытство толкнуло Наташу к окну.

Во дворе толпились бородатые, кряжистые унтера и молоденькие юнкера. В центре стояли со связанными руками «краснопузые»— железнодорожник в изодранной форменной тужурке, комбедовец из соседнего села и несколько незнакомых мужиков. На крыльцо флигеля вышел Жорж Покатилов с ленивой сытой ухмылкой. Бородачи унтера подтянулись. Жоржик, милый московский Жоржик, подошел к мужикам и что-то спросил у железнодорожника, натягивая на руки замшевые перчатки. Затем неожиданно ударил связанного человека наотмашь по лицу. Наташе запомнилось оскаленное лицо Покатилова и кулаки в потемневших перчатках. Подоспевшие офицеры присоединились к нему. Связанных поволокли за угол, взвился чей-то животный вопль, и сухо щелкнул винтовочный выстрел.

Наташа побледнела, отшатнулась от окна.

— Господи, что же это такое, — шептала рядом ее мать…

На крыльцо опять поднялся Покатилов, содрал с рук перчатки, скомкал, бросил на землю. Сидевший на крыльце Джерри глухо заворчал.

Покатилов отшвырнул его ударом ноги и вошел в дом.

— Пардон, погорячился. Понимаете, каков подлец — еще агитирует. — Жорж улыбнулся прежней адъютантской, заученной улыбкой и внимательно осмотрел пальцы правой руки. На них кровоточило несколько ссадин. Разглядев их, Наташа похолодела.

— Ну, я ему показал… — Покатилов подошел к столу. — Еще раз, миль пардон. А, нет ли у вас йоду?

Наташа убежала к себе.

…Девушка тяжело вздохнула и, словно отвечая на немой вопрос раненого, отрицательно покачала головой. Во время затянувшегося молчания Воронцов внимательно смотрел на нее. Он пытался понять, о чем думает эта чудом появившаяся в его убежище девушка с таким милым русским лицом.

«Звери…»— повторил он про себя ее слова. Может быть, есть еще надежда, что девушка окажется такой же хорошей, как и ее лицо?

Мысли его начали путаться, голова закружилась, и перед глазами роем взметнулись мохнатые расплывающиеся мухи. Видимо, сильно разбередил он рану, неосторожно ударившись плечом о печку. Под повязкой набухало что-то теплое, липкое. Лицо девушки поплыло в сторону, заволакиваясь пеленой, и уже из темноты прозвучали ее странно далекие слова:

— Вы не бойтесь меня. Я вас не выдам!

Наташа склонилась над раненым, осторожно стирая душистым платочком бисеринки пота со лба. «Какое приятное лицо, открытое, честное».

Девушка расстегнула воротник его гимнастерки. Показалась повязка из заскорузлых бинтов, местами раскисшая от крови. На мгновение Наташе стало не по себе. Вспомнились окровавленные перчатки на крыльце, которые она заметила утрам… «Если его найдут, то как с теми — два выстрела и… все. Что делать?» Она поднялась на ноги. Раненый дышал ровнее, но краска еще не возвратилась на его щеки. Девушка поспешила к двери. Там она снова обернулась, настороженно посмотрела на лежавшего без сознания человека и побежала к дому…

Комната, отведенная Покатилову и двум другим офицерам, была погружена в полумрак. Пахло застоявшимся табачным дымом и кислыми огурцами, которыми закусывали, отмечая победу на станции.

Офицеры спали. Один из них, подпоручик с багровым до синевы лицом, громко храпел, в горле его что-то клокотало. Спутанные волосы разметались по валику дивана, голова запрокинулась, и острый кадык натужно ходил под кожей, словно подпоручик и во сне продолжал что-то глотать. Другой офицер, совсем еще мальчик, спал спокойно. Он устроился на полу. В откинутой руке зажата недокуренная папироска, пепел обсыпал шинель и ослепительно белую простыню. На левой щеке прапорщика — видимо, он только что повернулся во сне — отпечатались рубчиками узоры пухлой диванной подушки, вышитой бисером.

Покатилов проснулся и с завистью посмотрел на юношу. Прапорщик пил мало, отоспится и опять будет весел и задорен, как молодой легавый щенок. А тут, проклятье, трещит голова и во рту противный вкус.

Поручик встал, умылся и прошел в небольшую темную комнату, служившую обитателям флигеля столовой. Там сидел сам хозяин усадьбы, Наташин дядюшка Николай Александрович Краенинский. Он прибыл в усадьбу тотчас же после прихода белых, чтобы лично присматривать за восстановлением хозяйства. Неожиданному визиту карателей он даже обрадовался, тем более что с их командиром — поручиком Покатиловым — был знаком еще по Москве.

Дядюшка Наташи с аппетитом закусывал. Покатилов поздоровался и сел за стол.

— Прошу — кофе, сыр. Рекомендую сыр. Союзный, точнее, настоящий швейцарский.

— Благодарю, — буркнул поручик.

Краснинский с любопытством посмотрел на него. Покатилова можно было бы назвать красивым, если бы не странные, производившие гнетущее впечатление брови, которые залегли над серыми глазами темными полукружьями. Эти брови придавали Покатилову сходство со святым мучеником, сошедшим с иконы старинного письма. Все остальное в его лице было обычно, словно природа истратила всю фантазию на брови, а для остального пользовалась готовыми лекалами. Брови, в полном смысле этого слова, царили над лицом. Как ни растягивал поручик свои пухлые губы в улыбку, как ни кривил их в презрительную усмешку, лицо оставалось неподвижным. В детстве он пытался сбривать брови, но потом стал гордиться ими и видеть в них признак породистости. Они, по мнению поручика, придавали ему значительность, оригинальность и даже — чего не подумает самовлюбленный человек — выразительность, хотя именно они и лишали его лицо подвижности. Дай ему обычные брови — и он стал бы простым, чуть блекловатым человеком.

Наблюдение за поручиком навело Краснинского на тревожные мысли. Черт их знает, карателей, от них всего можно ожидать…

— Георгий Игоревич, вы меня обяжете, — заговорил Краснинский вкрадчиво, — если в дальнейшем не будете озлоблять понапрасну мужичков. Я совсем не хочу в один прекрасный день сгореть в своем вновь обретенном родовом гнезде, тем более что под это гнездо подведен солидный фундамент в виде шести сотен десятин.

— Шестисот? — с удивлением спросил Покатилов. Он хорошо знал, что земли Краенинского давно перешли к новым владельцам.

— Э, батенька мой, не знали? Особое совещание при покойном Временном правительстве изволило утвердить решение земельного совета о возвращении мне всех земель фамилии Краснинских.

Покатилов мрачно подумал, что вот, пока они, бескорыстные спасители отечеств а, проливают кровь за идею белого знамени, такие ловкачи, как Краснинский, прибирают к рукам землю. Поручик почувствовал, как растет в нем злоба против этого преуспевающего барина, которому наплевать на то, что будет с Россией, и который заботится только об одном — как бы ухватить, пользуясь смутным временем, кусок пожирнее.

Он встал из-за стола:

— Кстати, где Наталья Алексеевна?

Краснинсжий насмешливо улыбнулся и неопределенно пожал плечами.

Костя пришел в себя. Он осторожно сел, оглянулся. Ни девушки, ни песика со смешным хвостом не было. Неужели все это ему почудилось в странном бреду? Но на сене остался душистый платочек, словно безмолвное подтверждение, что девушка действительно была. А если так, то где она сейчас? «Я не выдам вас» — вспомнились ее слова. Возможно, они были только хорошо рассчитанной ложью, так похожей на правду. И как только смогла, она побежала за своими сообщниками из отряда… Сейчас они придут, и все кончится. Не-ет, врешь, так просто белякам его взять не удастся. У него еще достаточно сил, чтобы стрелять, и на крайний случай есть лимонки, оставленные Фомой!..

Костя еще раз осмотрелся, оценивая домик с точки зрения обороны. В окошко никто не пролезет: оно слишком узко даже для мальчишки. Если устроиться с левой стороны двери, то печка надежно загородит его сзади от тех, кто попытается стрелять через окно. Воронцов сунул за пазуху гранаты, достал запасные патроны к маузеру, проверил обойму и пополз к двери.

За стеной избушки послышались чьи-то торопливые шаги. Костя прижался к бревнам.

— Начинается, — подумал он.

Из-за угла выпрыгнул старый знакомый — песик Джерри. За ним шла девушка. В руках у нее был небольшой сверток, она торопливо дышала, раскрасневшись, словно после быстрого бега. Увидела в дверях Костю, вооруженного. Остановилась. В глазах отразились удивление, испуг, смущение. Она покраснела еще сильней и возмущенно заговорила:

— Вы мне не поверили? Вы думали, что я способна вас предать? Как вам не стыдно! А я так торопилась. — Наташа повернулась, чтобы уйти.

— Постойте! Да, я не поверил, в моем положении это более чем понятно — и все же простите меня. Ведь я вас совершенно не знаю. Простите… — Воронцов неловко спрятал маузер за пазуху. Гримаса боли скривила его губы.

— Подождите, я помогу.

Заботливые руки подхватили его.

— Вот так. А теперь мы будем умными и сделаем перевязку.

Наташа явно копировала когда-то знакомого врача. Воронцов с удивлением посмотрел на нее.

— Я была на медицинских курсах. — Говоря это, Наташа быстро разворачивала сверток. В нем оказались бинты, вата, йод, чистая мужская рубашка, термос и еще что-то завернутое в промасленную бумагу.

— А как вас зовут?

— Константин, попросту — Костя.

— А меня — Наташа… Теперь снимем рубашку. Придется потерпеть, пока отмокнут бинты.

Через полчаса Воронцов, перебинтованный умелыми руками, в чистой, белой, немного короткой ему рубахе, лежал на взбитом сене и пил горячий кофе из термоса.

— Спасибо, Наташа, — весело сказал он, возвращая ей термос. — Скажите, вас никто не видел, когда вы собирали все это и несли сюда?

— Нет. — Девушка ласково прикоснулась рукой ко лбу раненого, поправила сено у него под головой и села рядом, подперев подбородок руками, с любопытством разглядывая юношу, так неожиданно вторгшегося в ее жизнь.

— Объясните мне, — заговорила Наташа, — что происходит? Я не понимаю, зачем русским людям понадобилось убивать друг друга. Неужели нельзя договориться? Ведь царя теперь нет. Мне просто страшно, когда я вижу бессмысленную братоубийственную войну. Я читала книги, даже Плеханова и Тулина, хотела разобраться…

— Так это ваши? — удивился Воронцов.

— Вы нашли?

— Да, случайно, в печке, и страшно удивился.

— Я спрятала их, когда пришли добровольцы.

— Значит, вы понимали, что, с точки зрения белых, — это крамола?

— Конечно.

— Расскажите мне о себе.

— А что рассказать? — Наташа задумалась.

Детство ее было чистым и светлым: заброшенная усадьба, гувернантка, сухая и строгая мисс Симеон, которая за тридцать лет жизни в России так и не научилась говорить по-русски… Отец, разорившийся помещик, неудачник, безвольный человек, и трогательно-беспомощная мать. С Наташиным рождением в семье начались разлады. Но маленькая Талли узнала об этом потом. Позже — Москва, гимназия на самом берегу реки.

— Так вы москвичка? — обрадовался Костя.

Да, скорее всего, Наташа была москвичкой, хотя жила она здесь, в имении отца.

Наташа любила старый дом и запущенный парк, бегала купаться по утрам к пруду, а вечерами — в деревню играть в горелки. Мисс Симеон поджимала губы, а отец снисходительно разрешал. Пусть общается с народом. Потеряв землю, Краснинские, особенно дядюшка, стали либералами.

— Дядя? — спросил Костя.

Дядя, младший брат Краснинского, даже в их либеральной семье слыл вольнодумцем и оппозиционером. Впрочем, отец желчно говорил, что дай брату сто тысяч — он всю свою оппозицию с потрохами продаст…

Дядя давал племяннице читать запрещенные книги и посмеивался, глядя, как шушукаются гимназистки частной привилегированной гимназии, дочери солидных отцов, над нелегальной литературой. Зачем он это делал — Наташа ее знала. Но некоторые книжки запомнила и в февральские дни блистала в московских салонах недюжинной эрудицией, то есть бойко определяла политическую принадлежность соратников Керенского и даже что-то помнила из программы левых партий. Вскоре отец эмигрировал во Францию, просто удрал от матери и Наташи с любовницей. Оказалось, что благополучие в семье было только внешнее. Мать плакала втихомолку и работала в госпитале Союза городов. Наташа пошла на фельдшерские курсы и по вечерам вела с матерью умные профессиональные разговоры. После Октября обе женщины, непонимающие и растерянные, уехали в глухую Краснинку. Наташа пыталась разобраться в событиях по газетам, опять читала дядюшкины книги, да так ничего и не поняла.

Она часто ходила в деревню, помогала больным и даже однажды переписала протокол деревенской сходки…

С приходом белых появился в усадьбе и дядюшка — взъерошенный, начиненный какими-то планами, касающимися их бывших владений, Наташа в эти дела не вникала.

— А что это за белый отряд остановился у вас? — спросил Воронцов, когда она кончила рассказывать.

Наташа потупилась и замолчала. Ей опять вспомнился Покатилов, страшные, избитые пленные, короткие выстрелы за углом.

— Карательный это отряд. Я не хотела говорить мм. Понимаете, я его по Москве помню, такой милый…

— Кого? Не понимаю. — У Воронцова пересохло во рту.

— Покатилова, командира карателей… Милый был, воспитанный, адъютант… Из юристов, даже либерал… И вдруг встречаемся здесь, в этой глуши, совершенно случайно. Я не понимаю, Костя, неужели люди могут так меняться? Или он все время носил маску? Его отряд сопровождает группу арестованных, человек пятьдесят. Одного я знала — так его прямо перед нашими окнами расстреляли за то, что просил для раненых воды. И еще двоих. Сам Покатилов бил, вы понимаете, Костя? Человек, которого я знала в Москве, умер. И родился другой — страшный, жестокий, пошлый. Человек, которого я знала, на моих глазах убил другого человека, которого я тоже знала. За что?

Костя не отвечал. Он напряженно думал, что его пребывание в избушке лесника тоже не прошло без пользы для отряда.

— Куда их везут? — спросил он, не отвечая на вопросы девушки, Да она и не ждала ответа — она сама многое начала понимать за один короткий день…

— Что «куда»?.. А, везут? Я слышала, что в контрразведку дивизии. Какой — не знаю…

Костя опять задумался.

Если бы удалось сообщить отряду о том, что тут, под боком, томятся наши люди, наверное, лучшие из тех, кто остался работать в тылу, — можно было бы сделать налет на карателей и попытаться освободить товарищей. Только где сейчас эскадрон?

— Наташа, вы не слыхали ни о какой красной части?

— Кажется, утром был бой. Их разбили.

Яшка Швах шел ночь и весь день. По его расчетам, до линии фронта осталось не больше двадцати верст. Мысленно похвалив себя за «суворовский переход», он решил отдохнуть.

Дорога, раскисшая, грязная, разбитая армейскими обозами и артиллерийскими упряжками, извивалась среди полей. Швах устало шагал по обочине. От непривычки к длительному пешему хождению ломило спину, горели натруженные ноги, и он начал уже поглядывать по сторонам — не заночевать ли в кустах. Но в это время впереди замаячили крыши хат, и Яшка прибавил шагу.

Деревня-десятидворка стояла среди полей, одинокая, заброшенная и словно испуганная. Людей не видно, крохотные окошки забраны тесовыми ставнями, даже собаки не брешут из-под ворот на случайного путника.

Крайняя хата показалась Шваху почему-то приветливей других. Он перешагнул через низко прибитую к кольям слегу — остаток сломанной ограды, — поднялся на скрипучее крыльцо и постучал. Никто не откликнулся. Яков стукнул громче, дверь приоткрылась. Он подумал, что молодайка, отворившая дверь, наверное, все время стояла там и ждала, не уйдет ли незваный гость.

— Вечер добрый, хозяюшка, — улыбнулся Швах, заметив настороженность в глазах молодой женщины. — Пусти переночевать. Я человек смирный. Лягу, где скажешь. Моту в хате, могу в сарае. Да поесть бы чего-нибудь.

Женщина, придерживая дверь, внимательно рассматривала Яшку, а он стоял перед ней и молча ждал. Наконец дверь открылась шире.

— Проходи, что ли, — сказала женщина. — Только есть у нас особо-то нечего. А переночевать можно.

Когда Яшка разделся и сел к столу, на котором остывал маленький закопченный чугунок с картошкой, на печи раздалось кряхтенье, возня, и с лежанки медленно слез глубокий старик. Увидев Якова, он пожевал беззубым ртом и неожиданно тонким голосом сказал:

— Здорово, служивый.

— Здравствуй, дедушка, — ответил Швах. — Только я свое отслужил, мне хватит…

Старик, не обращая больше внимания на гостя, сел и потянул к себе чугунок.

Вошла хозяйка и поставила перед Швахом миску с квашеной капустой и хлеб. Он взглянул на нее и отметил, что бабочка успела прихорошиться. Яшка ухмыльнулся про себя — ишь, ягодка — и принялся за еду.

Когда он кончил, на дворе было уже темно. Яшка осмотрелся: хатка маленькая, бедная. На печи спит дед, на единственной узкой лавке, наверное, — сама хозяйка, Нюрка, как называл ее дед.

— На сене спать будешь, в сарае, — сказала Нюра и игриво вскинула голову. — Пойдем проведу.

Покосившийся сарай стоял в десяти шагах от хаты. Дверь была открыта. Яшка вошел и с удовольствием потянул носом густой, щекочущий запах свежего сена, нащупал во тьме мягкую лежанку из сухой травы, накрытую холстиной, и сел. Женщина села рядом.

— Не замерзнешь? — спросила она, подтолкнув Якова плечом. — Ночи-то холодные.

Яшка почувствовал на шее теплое дыхание.

— Один, может, и замерзну, — ответил он и обнял ее.

Женщина чуть заметным движением прижалась к нему. Тогда Яков осторожно, словно боясь потревожить тишину, положил ее на пахучую постель…

— Яшенька, — Нюра приподнялась на локте, в голосе ее звучала надежда, — Яшенька, оставайся со мной, ну куда ты пойдешь? Здесь хозяином будешь. Война стороной прошла. Заживем… а?

Яшка молчал.

Положив голову на его руку, Нюра торопливо, точно оправдываясь, рассказала свою недолгую и горькую жизнь. До войны жила в девках, а в четырнадцатом, на красную горку, вышла замуж. Через три месяца мужа взяли в солдаты, а потом пришла похоронная. Вскоре умерла мать, и осталась она одна с дедом.

Швах все молчал. Он знал, что немало в деревнях так называемых «зятьков», отставших, отбившихся от своих частей солдат, которых крестьяне охотно принимали в семьи: рабочие руки нужны в каждом хозяйстве, а девок и солдаток молодых — хоть отбавляй. Яков на мгновение представил себя в роли «зятька», и ему стало гадко и стыдно.

— Тю, Нюрка, за это даже и не мечтай, — строго проговорил он. — И слушать не хочу. Хорошая ты баба, а дура.

Женщина обиженно замолчала и отодвинулась.

Первые лучи утреннего солнца застали его в пути. Он шел, как и вчера, по обочине дороги, поглядывая на свою неприглядную одежонку. Драная Гришкина шинелишка и фуражка остались у Нюры, взамен их взял Яков не менее драный зипун и крестьянский треух. Женщина, наверное, так и не поняла, зачем понадобился ему такой обмен, да это и не важно. Когда Яков уходил, Нюрке долго стояла у околицы и глядела ему вслед. «Эх, какой парень уходит…»

Сзади застучали колеса. Швах обернулся. Его нагоняла лошадь, запряженная в телегу. На возу, свесив ноги, сидел пожилой мужик, придерживая рукой здоровенную макитру со сметаной. Рядом, в уютном гнезде из соломы, стояла вторая.

Яшка сразу оценил представившуюся возможность.

— Подвези, папаша, — попросил он проезжего, — Ноги отмотал.

Мужик, не отвечая, стегнул лошадь вожжой.

— Подвези, жалко тебе, что ли? — продолжал Швах, шагая рядом с телегой.

Крестьянин оглянулся. Дорога пуста, человек настойчив. Разбери его — кто такой! Лучше пустить, авось сметану не съест…

— Садись, — неохотно кивнул он. — Куда идешь-то?

— Это уж мое дело, папаша, — ответил Яшка, устраиваясь возле второй макитры. — А сам-то куда едешь?

— На рынок.

— Далеко рынок-то?

— А ты, видать, нездешний, — покосился мужик. — Много вас тут ходит.

— Надо, так и ходим, — бойко подхватил Швах. — Где же все-таки рынок твой?

— Где надо, там и есть, — насупился крестьянин. — На что он тебе, треух продавать собрался?

— С чего бы это ты, папаша, такой суровый? — обиделся Яшка. — Не говоришь, а прямо-таки гавкаешь.

— Я тебе погавкаю, — потряс кнутовищем «папаша». — Едешь — так молчи, а то ссажу…

Яков замолчал. Черт его дернул связаться с этим мужиком. Ехать, конечно, лучше, чем идти, но Швах все-таки чувствовал себя неспокойно.

Мужик, наверное, кулак. Кто же еще может в такое время везти на рынок столько сметаны? Надо с ним поосторожнее. От такого всего ожидать можно.

Дурное предчувствие не обмануло Якова. Не прошло и получаса, как впереди на дороге показались два всадника. Увидев на их плечах погоны, Швах нахмурился и полез за пазуху, где лежал брезентовый сверток с документами.

Когда всадники поравнялись с телегой, мужик, сидевший до того спокойно, неожиданно соскочил на землю и кинулся к ближайшему верховому.

— Ваше благородие! — заорал он во весь голос, указывая на Яшку. — Задержите его. Все про рынок спрашивает. Не иначе — красный…

Здоровенный урядник, довольный тем, что его назвали «благородием», остановил коня, спешился и потянул из кобуры наган.

— А ну иди сюда.

Швах неторопливо спрыгнул с телеги…

По расчетам Дубова, эскадрон к 12 часам дня обогнал батарею белых, о которой сообщил Гришка, версты на три. Следовательно, пора было подумать и о подыскании позиции для засады на большаке. Еще раз сверившись с картой, командир подозвал Гришку и приказал ему выводить отряд на дорогу Суджа — Дьяконово.

После плутания по глухим разъезженным проселочным дорогам, на которых еще сохранились в тени и в низинах лужи от последнего дождя, уставшие бойцы выедали, наконец, на накатанный большак.

Дубов поднял отряд в галоп. Конники обогнули невысокий холм с одиноким развесистым дубом на вершине и вылетели на прямую дорогу. Впереди, в низине, у мостика через овражек, росли тополя.

Тут Дубов разделил эскадрон. Контуженного Ступина с легкоранеными он направил в засаду на высотку. Большая часть отряда во главе с самим командиром залегла на крутом склоне оврага, с которого простреливалась вся дорога. И, наконец, третью, небольшую, группу он послал на другую сторону.

Коноводы отвели коней в овраг и поставили их с таким расчетом, чтобы можно было в случае чего немедленно сесть в седло.

…Разведчики занимали позиции. Легкий шорох в кустах, приглушенный голос, блеск винтовки на солнце… И все смолкло.

Словно проверяя маскировку красноармейцев, по дороге прогромыхала двуколка. В ней сидели фельдфебель и возница. Дубов затаил дыхание. Но ни движением, ни звуком бойцы не выдали своего присутствия. Двуколка спустилась вниз, сытые лошади рванулись, что-то крякнуло под колесами повозки, и фельдфебель уехал.

Дубов вздохнул с облегчением. Рядом с ним посапывал Харин. Он лежал на спине и, обкусывая травинку, глядел в небо.

— А везет же нам, командир, — сказал Харин, не вынимая травинку изо рта. — Самая осень — а третий день дождя нет…

— Смотри не накаркай. — Он помолчал. — Посматривай тут, а я к Ступину смотаюсь, посмотрю, как он устроился. Там, кстати, дорога поворот делает — может, кадеты уже показались?

— Лучше бы я, Николай Петрович, — привстал Харин.

— Прикажу — пойдешь. А так — лежи, — отрезал Дубов и, поправив маузер, пополз в кусты.

— Черт его поймет, нашего-то. Шутки шутит, смеется, а потом как скажет — прямо отрубит, — задумчиво проговорил Лосев, подбираясь поближе к Фоме. — С ним никогда наперед не знаешь, что будет.

— Так с вами и надо, чтобы не распускались, — ответил Фома.

— А с тобой?

— И со мной. Только я, брат, в дисциплину врос и командиру со мной ни хлопот, ни забот… Как-то там Гришка на горушке своей? Скучает небось?

…Разомлевший после бессонной ночи, пригревшийся на солнце Гришка одиноко грустил на своей позиции. Да и какая это, курам на смех, позиция! Командир поставил его на самой вершине холма, дальше всех от дороги, в густых кустах, и приказал ему в рукопашную не лезть и Стрелять по тем белякам, которые вырвутся вверх на дорогу. Тоже — бой… Вроде насмешки. Разве он не полноправный боец эскадрона? Обиженный и сонный, Гришка слипающимися глазами смотрел на дорогу, а она плыла, извиваясь, то заволакиваясь туманом, то проясняясь.

Дубов вернулся скоро. По его лицу Харин догадался, что он увидел что-то неожиданное и не приятное. Командир тяжело плюхнулся в сырую траву и, отдышавшись, сказал:

— Целый дивизион идет, черт бы их взял… По своим тылам с охранением ходят, пуганые стали.

— А сколько пехоты? — Фому новость не удивила.

— До взвода — кучно идут. И еще обоз.

— Взвод — это ничего.

— Тебе все ничего… Нам и дивизиона за глаза хватит, без пехоты. Ясно?

— Чего ясней, сам служил. — Фома опять повернулся на спину и закусил травинку. Потом задумчиво добавил: — Пропустить две батареи, атакуем последнюю. Четыре орудия все лучше, чем ни одного…

Дубов толкнул Харина кулаком в бок и рассмеялся:

— Правильно решаешь задачу, медведь. Я так Ступину и приказал. А тебе, как старому артиллеристу, приказ такой — уничтожить орудия! Ясно?

Харин ничего не ответил.

— Что молчишь?

— Думаю.

— Что ж, подумай, но чтобы гаубицы уничтожить… Ибрагимов! Спишь, парень?

— Дом вспомнил, товарищ командир, — разморенным, домашним голосом ответил Ибрагимов. — Дом вот вспомнил. У нас еще купаются. Девки от парней отдельно… На обрыв заберешься и смотришь… Заметят — вечером лучше из дому не выходи…

— А ты — злой до баб? — поинтересовался Дубов. — Что-то на дневках я тебя все с гармошкой вижу.

— У меня — невеста. С обрыва высмотрел…

— Ишь ты… Ждет?

— Ждет. Мать с земляком передавала — всем отказывает.

— Счастливый ты, парень… — Дубов помолчал. — Так вот тебе, счастливый, задание — взять офицера живым. Ясно?

— Есть, взять офицера живым…

— Передать по цепи — пусть Иванчук и Лосев прикроют Ибрагимова, — приказал Дубов.

Зашевелились кусты, ветерком пронесся шепот, послышалось приглушенное «Иванчук»… и опять все смолкло.

Дорога оставалась пустынной. Дубов почувствовал, как в глубине сердца комком собирается волнение. И тут на склоне холма поднялся боец. Он размахивал фуражкой в воздухе.

— Черт бы их взял, с охранением идут, — расшифровал сигналы Дубов.

— Что делать? — Он задумался.

Охранение выставляется на 50—100 метров в стороны и вперед от головной колонны. Если ликвидировать охранение и открыть огонь, это лишит нападение внезапности, и тогда отряду не справиться с целым дивизионом.

— Оттянуться и пропустить, — не колеблясь больше, приказал он, — передай по цепи.

Дубов до боли в глазах всматривался в поворот дороги. Сильнее и сильнее нарастало беспокойство, пересохло во рту. А белые все не шли. Он поглядывал на часы, огромную луковицу, с таким громким ходом, который, казалось, мог выдать засаду. Давно прошло время, необходимое, чтобы добраться до моста. А белых все нет. Да и часы вроде остановились. Их стрелки, казалось, прилипли к циферблату. Только секундная в такт гулким ударам сердца, словно подгоняемая его толчками, прыгала по своему маленькому кругу необычно медленно.

Наконец из-за поворота появились трое офицеров верхом на рослых лошадях. В ту же минуту командир заметил на обращенном к нему склоне пятерых солдат. Они брели по кустам, держа винтовки, как вилы, и беззаботно переговаривались. Только унтер изредка поглядывал по сторонам.

Батареи выползали на дорогу. Сытые, здоровенные битюги по трое тащили тупорылые гаубицы. Солдаты шли вольно. Колонна выглядела удивительно мирно, по-домашнему. Дроздовцы напоминали мужиков, возвращающихся с покоса. Если бы не малиновые фуражки офицеров, трудно было бы поверить, что это враги, белые, с которыми через несколько минут придется вступить в бой.

Показался обоз. Тощие лошаденки крестьян после артиллерийских битюгов казались особенно маленькими и заморенными. Мужики, кто в рваных полушубках, кто в шинелях, сидели, свесив ноги, на груженых телегах.

Первая гаубица вползла на мостик. Один из офицеров остановился, и до слуха Дубова донеслось:

— А ну, взяли, братцы, разом!

Мостик натужно заскрипел, и орудие выползло на твердую дорогу.

— Пожалуй, размолотят мост тяжелыми орудиями, последние надолго застрянут, — подумал с удовлетворением Дубов.

И действительно, обоз накрепко засел у разворошенного гаубицами моста. Дубов отчетливо слышал крепкую ругань, хриплые крики офицеров. Мужики растерялись. Лошади сгрудились и стояли, терпеливые, равнодушные ко всему, покачивая головами. Офицеры, обозленные задержкой, начали хлестать нагайками лошадей. Возчики таскали хворост и валежник из оврага. Наконец передняя лошаденка, которой больше всех досталось, не вытерпела, выгнула дугой острый хребет и, перебирая дрожащими ногами, поволокла тяжелую телегу по веткам. Вторая прошла спокойнее, и обоз медленно миновал мост.

На небольшом подъеме лошади опять сдали и остановились. Мужики суетились, подталкивали телеги, а вокруг на конях крутились офицеры…

У Дубова от нетерпения взмокли ладони. Теперь, когда две батареи и охранение ушли далеко, вперед, ему хотелось подтолкнуть обоз, чтобы скорее к засаде подошла третья.

Наконец первая гаубица взгромоздилась на мост. Дубов неизвестно зачем посмотрел на часы.

— Товарищи, по кадетам — огонь! — Он приподнялся и метнул гранату.

Ударил залп. Перекрывая его, загрохотали разрывы ручных гранат.

— По коням! — скомандовал Дубов, прыгая в седло.

Ступинская группа, не давая опомниться белым, усилила огонь.

— Даешь! — криком взорвались кусты…

Дубов выскочил на дорогу. Он успел заметить, как повалился офицер, как взвились лошади, обрывая и путая постромки, как перевернулись зарядные ящики, потом что-то рвануло со страшной силой, и, обжигая, пронесся вихрь осколков, камней.

— Ур-ра-а!

На дроздовцев с двух сторон, скользя на травянистых склонах, скакали конники.

Дубов сбил конем унтера, ударил шашкой наотмашь — от неловкого удара заныла рука — и прямо перед собой увидел дуло пистолета. Он не успел поднять для удара шашку, как грянул выстрел. Дубов закрыл глаза, открыл их снова, удивился, что еще жив, и увидел, как офицер медленно валится с седла. «Кто-то помог?» Но тут же забыл об этом. Перед ним дюжий солдат ловко отбивался винтовкой от красноармейца. Дубов поспешил на помощь…

Ибрагимов еще в засаде наметил себе офицера и боялся, что того ненароком убьют. Капитан ехал впереди на отличной лошади. Услыхав выстрелы, он с недоумением оглянулся, не понимая, в чем дело. Когда Ибрагимов подскакал к нему, капитан уже оправился от неожиданности и встретил нападающего с саблей в руке. Клинки взвизгнули, сталкиваясь в воздухе, капитан отбил удар и в свою очередь сделал выпад. Парируя его, Ибрагимов почувствовал, что имеет дело с опытным противником, поднял коня на дыбы, сделал вольт и обрушил на капитана град финтов, не давая тому опомниться. Улучив момент, он отбил в сторону саблю противника и прыгнул на офицера. Капитан упал на землю, увлекая за собой разведчика. Ибрагимов вывернулся в воздухе, как кошка, и оказался сверху. Офицер не шевелился. Разведчик мгновение смотрел на него, затем вскочил на ноги.

— А-а, подлец, сдох! — в отчаянии повторял он и вдруг осекся и упал ничком на капитана сраженный шальной пулей.

…Стреляли сверху, с дороги. Было видно, что там перебегают дроздовцы, падают и опять бегут вперед, к месту схватки.

— Товарищи, отходим!

— Отхо-одим…

Эскадрон скрылся в овраге. Сзади гулко рвались снаряды. Первая батарея, видимо, успела развернуть гаубицы и теперь стреляла вслед уходящим победителям.

В полутора верстах от дороги Дубов остановил эскадрон. Сзади еще бухали орудия: дроздовцы наугад обстреливали овраг. Потом все стихло.

— Чистая работа…

— Здорово…

— Я его шашкой, а он все лезет со штыком…

— А мы человек десять сняли.

— Егоров, уточни раненых и потери, — приказал Дубов и подошел к Ступину. — У тебя все в порядке?

Ступин кивнул, ощупывая руками голову.

— А как снаряды рвануло! Вроде от моей гранаты, — говорил, захлебываясь словами, боец.

— Ну да, от твоей…

— А Фома-то, Фома, словно у себя на усадьбе действовал. Кстати, где он? Фома!

Харина среди красноармейцев не было. Не нашли и Гришку…

— Товарищ командир, — доложил Егоров, — убит один — Иванчук… Двое без вести пропали — Фома и Гриша…

Разговоры смолкли.

— Тяжело ранен Ибрагимов. — Егоров добавил тихо: — Безнадежен. В живот. Раненых легко — семь. Ступин опять контужен. Не везет Степану.

Дубов подошел к Ибрагимову. Тот лежал на шинели бледный до синевы, на лбу его выступили крупные капли пота. Рядом сидели его дружки.

— Товарищ командир, — заговорил он, увидев Дубова, — ваше… приказание… не выполнил…

— Лежи. Не надо. — Дубов положил ладонь на холодный лоб бойца.

— …Не выполнил… хлюпик кадет… сдох, сволочь… не выполнил приказание.

— Егоров?

— Да нет… пусть с ребятами займется… я уже… вот только… кадета не добыл…

Ибрагимов замолчал и вытянулся. Дубов медленно встал. Подошел, осторожно ступая одетыми в белые носочки ногами, конь Ибрагимова, дотронулся мокрыми губами до лица хозяина и посмотрел на людей темными грустными глазами. Шумно втянул воздух подрагивающими ноздрями и встал рядом, горестно покачивая головой.

Пока разведчики отрывали шашками неглубокую братскую могилу в сырой, вязкой земле, пока осторожно, словно боясь разбудить, укладывали в нее товарищей, Дубов курил. Глотая едкий дым, он кашлял надсадно и думал не об Ибрагимове, а о той, которая не дождется теперь ласкового песенника и гармониста, о высмотренной с. обрыва дивчине. Уплывут туманами по реке долгие годы ожидания, лучшая девичья пора. Дожди смоют невысокий бугорок, истлеют за зиму красноармейские фуражки, и никто не найдет могилу…

— Товарищ командир, салют? Или…

— Салют, товарищи, обязательно салют.

И, поднимая маузер, чтобы отдать последнюю воинскую почесть павшим, Дубов пытался отогнать мысль, что, может быть, этот салют относится и к Харину с Гришкой…

Урядник стоял, широко расставив ноги, и грозно смотрел на Шваха маленькими колючими главками.

— Н-ну, — проговорил он, играя наганом, — какой части? Кто послал? Говори, красная сволочь!

Яша с выражением крайнего испуга на лице растерянно заморгал:

— Ваше благородие, помилуй, какой я красный? Цыган я. Врет он все. В город иду, на заработки.

Урядник отпустил Яшке увесистого «леща» и кивнул солдату: обыскать его. Тот в минуту растормошил Шваха, стянул зипун, рубаху, ощупал холщовые порты и велел скинуть опорки. Яков натурально дрожал всем телом и беспрекословно дал себя обыскать. Единственное, что обнаружил солдат, была краюха хлеба и две луковицы, — это второпях сунула ему на дорогу Нюрка.

— Ваше благородие, — бормотал Швах жалобным голосом, — не губи, вели отдать зипунишко-то… замерзну. Он вам без надобности, пло-о-хонь-кий.

— Дурак, — ухмыльнулся урядник, успокаиваясь. До крайности комичная фигура Якова, тощего, узкоплечего, стоящего босиком и без рубахи, рассмешила его. — Нужно нам твое рванье, бродяга бездомная. Одевайся.

Повеселевший Яков быстро оделся.

— Сплясать, что ли, ваше благородие, цыганского? — озорно подмигнул он уряднику.

— Ишь обрадовался, — нахмурился тот. — Вот мы посмотрим, какой ты есть цыган. Ну-ка, определи, сколько моей кобыле лет… Самая что ни на есть цыганская задача, ваш брат, известно, конокрад на конокраде…

Швах несмело шагнул к лошади. Перестарался, дурень! Вспомнилось ему, что конский возраст определяется по зубам, но как именно — не знал. Он поднял руку к морде лошади. Кобыла скосила на него недобрый глаз, шумно всхрапнула и угрожающе оскалилась. Яшка отдернул руку: «Ну-ну не, балуй». Зубы у лошади были большие, желтые и блестящие. Он, нахмурясь, глядел на них и лихорадочно соображал: поскольку все целы, значит, не старая, поскольку желтые уже, значит, не молодая. Тьфу ты, пропасть, вот задача…

— Ну, вызнал? — поинтересовался урядник.

Яшка повернулся к нему и со спокойствием отчаяния грохнул наугад:

— Шесть лет кобыле.

— Хе, — довольно крякнул урядник, — верно. Разбираешься, шельма. Ну ладно, цыган, топай дальше. Я сегодня добрый…

— Спасибо, ваше благородие. — Голос Яшки звенел от пережитого волнения и радости. — А мужик на меня по чистой злобе наговорил. Подвезти ему человека жалко. Боится, сметана его прокиснет…

— Сметана? — насторожился урядник и шагнул к телеге. Мужик тем временем успел покрыть макитры рогожей. — А ну, покажь… Добро, хорошая сметанка, — продолжал урядник, со знанием дела осматривая макитры. — Поскольку ты самовольно и без надобности задержал войско, — сказал он наконец мужику, — конфискую у тебя в пользу армии один горшок.

— Ты что, окаянный, — вскинулся тот, но увесистый удар по шее заставил его замолчать.

Урядник потянул ближайшую макитру. Яшка похолодел: все кончено, сейчас… вот сейчас… Но казак, подумав, поставил ее на место:

— Эге… Вспенилась твоя сметана. Видать, подмешал чего. Давай-ка другую…

Через минуту Яшка и мужик снова остались одни на пыльной дороге.

— Ну как, папаша, — язвительно заговорил Яшка, — будем дожидаться второго разъезда, а?

Чтобы и последнюю макитру взяли? Или, может, дальше тронем?

— У-У-У, ирод, — лицо мужика перекосилось от злобы, — нечистый тебя послал. — Он схватился за кнутовище и начал размахивать им, наступая на Шваха.

Тут бы Яшке и уйти, поиздевавшись над ограбленным кулакам, но он и шагу прочь не сделал. Макитра с пенящейся крупными пузырями сметаной накрепко привязывала его к телеге. Там на дне лежал заветный брезентовый мешочек, который Швах успел сунуть в сметану в самый последний момент. Сначала он испугался, что выдадут пузыри, но они-то, оказывается, и выручили. Не будь пены, забрал бы урядник макитру с документами.

— Стой, папаша, — перехватил Яков мелькающее перед самым носом кнутовище, — так дело не пойдет. Ты против меня зло задумал, так вези за это вот до того пригорка, да побыстрее. Там я в сторону пойду. А не повезешь, — Яков зло прищурился, — хуже будет…

Мужик плюнул, выругался и вскочил на телегу. Яшка пристроился сзади возле макитры, и лошадь, чутьем поняв настроение хозяина, припустила легкой рысцой.

Яков лихорадочно соображал. Мешочек надо вынуть как можно скорее и так, чтобы мужик не заметил, а то еще донесет и пустит по следу погоню. Но как это сделать? Оберегая оставшееся добро, кулак поминутно оглядывался на макитру, а та глубока, пальцами не достанешь, надо всей рукой лезть. Эх, была не была! Яшка сбросил зипун, чтобы рукав не мешал, и, дождавшись, когда телегу слегка тряхнуло на бугорке, запустил по локоть руки в макитру.

Мужик обернулся. Не успел Яков моргнуть, как по плечам его прошелся со свистом тугой ременный жгут. Озверевший мужик снова взмахнул кнутом, но Яков, зарычав от гнева, схватил тяжелую макитру с остатками сметаны и что было силы запустил ею в мужика. Посторониться тот не успел. Яшкин снаряд обрушился на него, оглушив и перемазав с ног до головы. Мужик громко икнул, сел посреди дороги и начал бестолково размазывать по лицу густую липкую жижу.

Схватив драгоценный брезентовый мешочек, Яков, не оглядываясь, побежал прочь от дороги к синеющему вдали лесу, откуда доносились тяжкие артиллерийские удары. Фронт был где-то совсем близко…

Своих он нашел неожиданно быстро и легко. Выбрав неглубокую лощинку, заросшую орешником, он пробирался по ней на север, когда сверху, едва не сломав Яшке шею, свалились на него два дюжих хлопца. Один из них больно сдавил горло и сунул в рот какую-то тряпку, другой опутал ноги веревкой. Яков дернулся, заработал языком, силясь выплюнуть вонючую портянку, и только тут увидел лица тех, кто взял его в плен. От удивления глаза его чуть не вылезли из орбит. Свои. Разведчики из дивизии!

Разглядев Яшку, хлопцы сначала озадаченно поскребли в затылках — и померещится же такое, — потом, поверив, что это действительно Швах, принялись хохотать. Яшка сквозь портянку что-то сердито мычал, и разведчики беззвучно заливались, схватившись за животы. Наконец его освободили от портянки и веревок.

— Мальчики, — сказал Швах, поднимаясь на ноги и отряхиваясь. — В Одессе за такой привет бьют по морде… Как вы сюда попали?

— Так мы ж тебя за белого шпиона считали. Ишь, думаем, к нашим подбирается. Да расскажи, откуда ты взялся, где остальные ребята?

Через два часа Швах стоял перед начальником дивизии и, понурив голову, отвечал на его вопросы.

— Значит, сняли вас с рейда, Швах? — негромко опросил начдив.

— Так точно.

— За дисциплину сняли?

— Так точно.

— Правильно сняли?

— Так точно.

С каждым «так точно» Швах становился все мрачнее и мрачнее. За переход линии фронта и за доставку ценных документов начдив сначала похвалил его, Яшке не хотелось говорить о том, что он снят с рейда, ох как не хотелось. Но все же сказал.

И вот теперь…

— Плохо, Швах, очень плохо, — говорил начдив. — А я-то думал тебя обратно в эскадрон отправить с боевым приказом, да, видно, нельзя.

— Можно, товарищ начдив. — У Яшки загорелись глаза. — Слово даю, можно.

— Так ведь опять за старое примешься?

— Поверьте, товарищ начдив. Не ошибетесь.

Тот на минуту задумался.

— Хорошо, Швах, поверю. Пойдешь обратно. Тебе легче будет найти эскадрон.

…В то время когда Яшка Швах готовился в путь, в штабе армии обсуждались меры, которые необходимо принять в связи с секретной инструкцией белых об использовании пленных красноармейцев.

— Это очень важный документ, — говорил член Военного совета. — Во-первых, он свидетельствует о том, что противник целиком истощил свои резервы, во-вторых, лишний раз показывает гнусное, звериное лицо белогвардейских заправил. Но им не удастся спрятаться за спиной наших пленных товарищей. Предлагаю следующее: если, по данным разведки, перед нами окажутся переодетые пленные — пропускать первую цепь без выстрелов, а потом отсекать ее от настоящих белых ружейным и пулеметным огнем…

Разделавшись с последней гаубицей, Фома вздохнул, вытер рукой лоб и оглянулся. Бой затихал. Фома уже решил было, что, раз задание выполнено, можно присоединиться к своим, как вдруг его внимание привлекли подозрительные ноги. Обутые в стоптанные солдатские сапоги, они торчали из-под перевернутого зарядного ящика. Для ног убитого они вели себя довольно странно: пытались спрятаться под ящик. Что-то знакомое почудилось Фоме в их загнутых, словно у клоуна в цирке, носках, потешно подвернутых внутрь. Он потянул за одну ногу, потом прихватил и вторую — ноги забились, но Харин крякнул и извлек из-под ящика человека.

— Сдаюсь! — заорал благим матом щупленький солдатик. — Не убивай, сдаюсь…

— Вот дурной, — удивленно пробормотал Харин и перевернул солдатика лицом вверх. Тот лежал серый, встрепанный, с крепко зажмуренными глазами и только повторял однотонно «Сдаюсь».

— Ба, Семен! — ахнул Харин. — Вот где встретились, сосед…

— Фома-а… — солдатик открыл маленькие глазки, голубые, как у младенца.

— Вставай, идем со мной, чего лежать-то.

— Да что ты, куда мне с тобой, на верную смерть, — затараторил солдатик, — убьют меня. Ты уж отпусти меня, сосед…

— Вот дурной, — опять проговорил с удивлением Харин и присел рядом. По дороге хлестнул залп. Стреляли с холма.

— А ну иди!

— Убьют меня, отпусти лучше, у вас ведь в плен не берут.

Отчаянно цепляясь за скобу, земляк продолжал умолять Фому отпустить его. Харину надоела возня. Он подобрал брезент — покрытие с орудия, накинул на соседа, оторвал его руки от скобы, плотно завязал узел. Потом взвалил бесформенный куль на спину и полез к оврагу. Но едва он высунул голову из-за укрытия, над ним запели пули. В узле отчаянно заскулил Семен.

«Мне что — его убьют. Пули, они глупые», — подумал Фома, прикидывая, куда лучше податься. Отряд уходил в овраг. Харин с тоской посмотрел вслед исчезающим в густых зарослях орешника товарищам, но узел с земляком не бросил. Вздохнув, он, осторожно прячась за трупами лошадей, скатился в канаву, рискуя свернуть Семену шею, и побежал в кусты. Запоздалые выстрелы грохнули, когда Фома был далеко от дороги.

— Господи, спаси душу грешную раба твоего Симеона, — бормотал мешок.

— Вот дурень-то, — в третий раз сказал с удивлением Харин. — Я тебя к твоему счастью, в новую жизнь волоку, а ты каким был темным, таким и остался, даром что артиллерист…

— Фомушка!

Молчи. — Харин зло встряхнул узел. Там что-то пискнуло, и земляк замолчал. «Обиделся, наверное», — подумал Фома.

Впереди громыхнул, перекатываясь эхом по лесу, залп.

— С чего бы это? — вслух спросил Фома.

— Наших кончают, — вздохнул сосед в мешке. — Известно: вы в плен не берете. А как подумаю, что ты, мой шабер, да меня на смерть несешь, надрываешься…

— Заскулил, наслушался белых сказок. Никто тебя пальцем у нас не тронет, дура ты трехдюймовая. Впрочем, земляк, какой ты к лешему трехдюймовый? Так, пукалка для малых ребят. И туда же — к дроздовцам…

Харин остановился. В ложбине он увидел свежий холмик с двумя красноармейскими фуражками, засыпанными багряными осенними листьями. Фома сбросил узел так, что в нем громко заохало, и бегом бросился вниз. Схватил фуражки, повертел в руках и медленно положил на место. Рывком снял с головы потрепанную фуражку и застыл в последнем прощании.

— Ты что, Фома, умаялся? Так отпусти меня…

— Эх, гады, каких ребят сгубили, ты посмотри только, каких людей положили, — горестно говорил Харин, забывая, что земляк его крепко увязан в брезенте и не то что смотреть — пошевелиться не может.

— Господи, прости меня грешного, теперь наверняка убьют.

Фома поднял наган. Над могилой раздался еще один прощальный выстрел.

— Господи пресвятый, господи, — молился Семен.

Харин натянул глубоко на лоб фуражку и взялся за узел:

— Сам пойдешь, что ли?

— Пусти, теперь меня окончательно к стенке, хотя и, видит бог, не виноват, разу не стрелял…

Фома взвалил земляка на плечи и побрел дальше. Фуражки он узнал. Ибрагимов, герой-парень, душа человек, песельник… И еще Иванчук. Тоже старый разведчик.

— Вернемся, им памятник поставим! — Харин оглянулся, запоминая место.

Отряд карателей собирался выходить из Краснинки, в конце дня.

Пожалуй, Покатилов и сам не мог бы объяснить, почему перед уходом отряда он решил поговорить наедине с Наташей. Истосковался по женскому обществу или просто захотелось оправдаться перед девушкой в чем-то?

Поручик напряженно думал, пытаясь понять, почему Наташа переменилась к нему. Ведь в Москве они были добрыми знакомыми, и Покатилову временами даже казалось, что он неравнодушен к девушке и что она встречается с ним охотнее, чем с другими…

Может быть, все началось после того, как он расстрелял на ее глазах трех красных? Но ведь это так обычно… Война. Или Наташа «порозовела» в этой глуши за то время, пока здесь хозяйничали красные? Если так, то тем более ему необходимо встретиться с ней и постараться доказать, что она не права, что красные — это не люди. Ведь не станет же она протестовать, когда стреляют в бешеную собаку? А коммунистическая зараза не что иное, как бешенство, и если Наташа… Нет, это невозможно, дочь таких уважаемых родителей. Просто между ними пробежала вчера черная кошка, и все легко и спокойно разъяснится, надо только быть с ней полюбезнее. Что может быть лучше легкого, остроумного разговора на лоне природы, над романтичным старым прудом!

Поручик спустился к пруду. Там девушки не было. Но слева, из небольшого овражка, донесся вдруг слабый шелест ветвей. Покатилов пошел туда и скоро заметил светлое платье Наташи, мелькавшее между бурыми стволами деревьев. Она выбралась из оврага и шла по едва заметной тропинке, ведущей в глубь парка.

«Куда она идет? — удивился поручик. — Уже не на свидание ли? Неужели кто-нибудь из его офицеров?»

Деревья скоро поредели. Тропинка вывела на маленький холм. Покатилов увидел полуразвалившуюся избу, о существовании которой не знал. Наташа оглянулась — Покатилов присел за куст. Девушка вошла в дверь и, пропустив Джерри, тщательно прикрыла ее. Поручик на цыпочках подкрался к избе и прислушался. До его слуха донеслись голоса — Наташин и незнакомый мужской, молодой и приятный.

— Все в порядке. Никто меня не видел.

— А я так беспокоился за вас. Не нужно было ходить.

— А как же без горячего? В дорогу… Напрасно вы решили уходить сегодня. Еще рано, вы не поправились…

— Это необходимо, Наташа, А вы не хотите, чтобы я уходил?

Наступило молчание. Покатилов чуть шевельнулся, и Джерри, проклятый пес, глухо заворчал.

— Тише, ведь каратели опять в усадьбе, может, один из них бродит неподалеку, — прошептал мужчина.

— Не может быть. Они собираются уходить.

Однако Джерри продолжал злиться.

Покатилов едва успел отскочить к кустам и спрятаться, как дверь отворилась и выглянула девушка, придерживая собаку за ошейник. За ней в темной рамке двери возникло лицо мужчины, почти юноши. Он осторожно привлек к себе Наташу — так, по крайней мере, показалось Покатилову. На гимнастерке юноши виднелись петлицы.

Поручика словно током ударило. От внезапного приступа ярости он заскрежетал зубами. Красный, комиссар! И она с ним путается. Дворянка!

Но кто он — этот красный? Откуда взялся здесь, в глубоком тылу, где царствуют каратели и контрразведка? Раненый? Не из того ли отряда? И она ему носит еду… Ну подожди, комиссарская барышня! Хороша — развязала поясок на сене, в грязной избе.

Едва дождавшись, пока дверь, скрипнув, закрылась, Покатилов рывком поднялся на ноги и побежал к дому. План действий в его голове сложился мгновенно: он открывает Краснинскому глаза на поведение племянницы, требует, чтобы ее немедленно позвали, а когда девушка уйдет из избушки, арестовывает раненого комиссара. Это будет неплохое приобретение. В дивизии поручика, без сомнения, похвалят… А с девчонкой он знает, что сделать…

Свежая могила с красноармейскими фуражками осталась далеко позади.

Бойцы пробирались по оврагу молча. Ни шуток, ни смеха, только изредка вздохнет кавалерист и ответит ему другой скупым, протяжным, как вздох, «да»…

Давно привык Дубов к тому, что смерть вырывает из рядов то одного, то другого товарища. Он слишком много лет провел на фронте, слишком часто смотрел сам в глаза смерти. Часто он, как командир, шуткой старался разогнать уныние, горе, поддержать товарищей — ведь живым нужно жить.

Но Гришка, веселый и смышленый паренек, полюбившийся всему эскадрону, Гришка — совсем иное дело. Он только начинал жить, он даже толком не знал, за что борется, за что пошел на смерть… И ведь виноват в его гибели только Дубов: уступил, оставил в цепи, не послал к коноводам… Ну пусть Ибрагимов, пусть завтра сам Дубов — такова солдатская судьба. Но при чем тут мальчишка? Зачем?

— Паренька жаль, — словно отвечая на мысли командира, сказал Ступин.

И вдруг аукнулся в лесу звонкий мальчишеский голос:

— Товарищ, товарищ командир…

— Гришка? — ахнул Дубов.

А паренек уже бежал по склону оврага, падал, скользил по сырой траве, вскакивал и снова бежал, цепляясь за кусты.

— Что с тобой? Что случилось?.. Как ты вырвался? — обступили его красноармейцы.

— Ой, товарищи, думал, отстану, — задыхаясь, со счастливой улыбкой отвечал всем сразу паренек.

— А ну докладывай, что с тобой произошло? — спросил строгим голосом Дубов, чувствуя, как теплеет у него на сердце при виде Гришки, целого и невредимого.

Гришка замолчал. Он краснел, медленно, мучительно, до синевы. Пунцовый румянец скрыл веснушки на щеках, захлестнул шею, и вот уже. горят кумачом уши.

— Так в чем дело? — настаивал командир.

— Заснул я, — еле слышно ответил Гришка.

— Что?

— Заснул…

Громким смехом бойцов разрядилось напряженное молчание.

— Так теперь не утро, зачем встал? — спросил Дубов серьезным тоном.

— Меня, как стрелять из пушек начали, разбудило. — На глазах у паренька выступили слезы.

— Нет, ребята, вы слышали? С пушками его все же можно добудиться, — сострил кто-то. — Запоминайте, из какого калибра в случае чего палить!

— Да бросьте вы, парень всю ночь не спал, для нас же старался, — ворчал Ступин. — Ты не обижайся, это они любя. Для них смех сейчас вроде лекарства.

— А что? — насторожился Гришка.

Ступин не успел ответить. Сзади, в овраге, раздался выстрел. Эскадрон спешился.

— Что случилось? И где дядя Фома? — опять спросил Гришка, пристраиваясь за деревом рядом со Ступиным.

— Нет Фомы. И Ибрагимова, и Иванчука.

«Нет Фомы? — Гришка задохнулся. — А как же он теперь?»

Гришка тихонько плакал. И чтобы не видели его слез разведчики, двигался в самом хвосте колонны. Он плакал и оглядывался, словно надеясь на чудо.

И вдруг… Из кустов вышел человек с тяжелой ношей на плечах.

— Дядя Фома! — прорезал воздух звонкий крик. Не успели бойцы понять, что происходит, как Гришка кинулся навстречу Харину, прыгнул, обнял крепко и, застыдившись своего порыва, пошел рядом.

— Фома, Харин. Ты как, чертушка? — кричали бойцы. — Живой?

— Глупый вопрос, ты что, меня не видишь? Что мне сделается, ребята… Где командир?

— Что это у тебя? Никак, пушку принес?

— Такой принесет…

— Дура ты трехдюймовая… Пленный.

— Товарищ командир, — добрался наконец до Дубова Фома и сбросил с плеч узел, — красноармеец Харин ваше приказание выполнил и вот пленного вроде привел.

— Принес… — поправил его Дубов с ласковой насмешкой.

— Ну принес, какая разница.

— А почему «вроде»? — спросил Дубов. Он улыбался. Так приятно было опять увидеть неторопливого спокойного Фому после всех переживаний этого дня.

— Земляк он мой. Случайно нашел. Чисто сдурел у беляков, — пояснил Фома, развязывая узел. — Не хотел к нам идти, говорит — убьете. Я ему в новую жизнь путь показываю, а он ни в какую… Так и пришлось его…

— Скрутить и волочить в новую жизнь на плечах? — докончил Дубов.

— Угу, — согласился Фома.

Взорам красноармейцев предстал маленький, щуплый солдат. Голубые глазки его напряженно бегали по лицам бойцов. Заметив, что все улыбаются, он тоже весело и добродушно улыбнулся:

— Соседи мы…

— Маленький Харин, — ахнул Егоров. — Смотрите, ребята, чистая фотография.

Действительно, пленный неуловимо напоминал Фому, в три раза уменьшенного.

— А согласен он в новую жизнь идти, ты его спрашивал?

— Чего зря спрашивать. Темнота. Голь перекатная, одной лебедой мы с ним по весне хлеб разбавляли.

— Гляди, унтер! — заметил Егоров. Только сейчас бойцы обратили внимание на то, что на плечах пленного алели унтерские погоны, новенькие и непомерно большие.

— Шкура барабанная. — Настроение красноармейцев быстро менялось. — Ты нам кого приволок, Харин? Земляка? Хорош сосед. Допросить его по всей форме! Маленький, да удаленький!

Унтер грустно посмотрел на Харина:

— Я же говорил, Фома.

А красноармейцы, обозленные гибелью товарищей, уже обступали их тесным кольцом.

— Унтер небось стрелял по нас.

— Тоже — в новую жизнь…

— Прихвостень офицерский, допросить его — да к стенке!

— А ну тише. Чего орете, тут разобраться надо, — крикнул Дубов. — Давай, солдат, побеседуем, — добавил он более спокойно.

Установилась тишина. Семен Харин в поисках защиты притиснулся к Дубову и стал рядом с ним, маленький, взъерошенный.

Он сразу почувствовал доверие к этому высокому, худому, на первый взгляд суровому, но такому, если присмотреться внимательнее, веселому, а значит, и доброму командиру. Были бы все такими — с красными жить бы можно… А командир переводил насмешливый взгляд с Харина-большого на Семена. Потрм командирские — непонятно, серого или голубого цвета — глаза под низко надвинутой на брови грязной повязкой строго сузились, и Семен услышал его низкий хрипловатый голос:

— Выкладывай свою биографию, солдат.

— Чего? Нет у меня ничего. Не грабил я..

Будто сломалась грозная тишина, плеснулась отходчивым русским смехом.

— Эх ты, дурень, жизнь свою народу расскажи, — пояснил Харин-большой земляку.

— Как унтерские лычки у Деникина зарабатывал, — добавил с вызовом в голосе один из красноармейцев, но вопрос его прозвучал не зло.

— Лычки? — переспросил Семен. — Они, браток, кровью мне достались. В Мазурских болотах. Может быть, слыхал? Ну, а жизнь моя простая. В одна тысяча девятьсот одиннадцатом году забрали меня на действительную. И лычки я те чертовы на германской за отличную стрельбу получил. За меткость стрельбы по немцам то есть. При Керенском совсем хотел было до дому податься, да ранили меня. И лежал я в госпитале, в южном городе Ростове, целый год с хвостом, думал, отдам богу душу.

— Что у тебя было?

— Проникающее ранение в живот с повреждением позвоночника, — с гордостью повторил солдат заученный, видимо, назубок диагноз. И пояснил, застенчиво улыбаясь: — Обезножел я и речь человеческую потерял. Ну, а как на поправку пошел, тут и белые появились. Встал на ноги — меня под руки и в строй. Вот и вся моя жизнь. Я еще ни в одном бою против вас не был, ребята. С госпиталя прямо сюда. У меня и справки есть.

— Ты, Харин-маленький, документики покажи, — подошел к Семену Егоров.

— Он все в твоих болезнях поймет…

Семен торопливо расстегнул ворот гимнастерки и достал из потайного кармана сверток. Там лежали пожелтевшие бумажки, новые справки и георгиевский крест. Егоров бегло посмотрел бумаги:

— Правду говорит, товарищи, недавно выписался. И покой ему прописан еще на месяц.

— Хорош покой ему Деникин подарил, в строю, — сказал тот же парень, что спрашивал о лычках.

— Так что, солдат, может, теперь до дому подашься? — спросил Дубов.

Семен задумался. Притихли и бойцы: интересно было знать, каков окажется выбор солдатика.

— Нет, дорогой товарищ, я — как Фома. Коль не разменяли сразу, так принимайте до конца.

Дроздовцы вели бои на подступах к Львову. На одной из маленьких станций, в нескольких верстах от зыбкой линии фронта, белые перегруппировывали потрепанные в боях части. Чем дальше продвигалась Добрармия на север, тем ожесточеннее и сильнее становилось сопротивление красных, хотя стратеги за границей предсказывали иное. Поэтому за последнее время командующий Добрармией генерал Май-Маевский стал широко использовать нехитрый прием — переброску войск с одного участка фронта на другой. Что делать, если нет резервов и приходится подчас с ходу вводить в бой усталые части, только что снятые с другого участка фронта.

Вслед за командующим армией и командиры дивизий стали применять этот маневр. Правда, Май-Маевский имел возможность оперировать полками и даже дивизиями, перебрасывать их по железной дороге, формировать ударные части глубоко в тылу, а Витковскому, начальнику штаба дроздовцев, приходилось сгонять окрестных мужиков, конфисковать подводы и гонять роты по фронту дивизии на маневр цыганского табора. Хорошо, что в распоряжении дроздовцев, точнее, на их участке наступления была железная дорога.

Дроздовцы запрудили маленькую станцию. По перрону бегали офицеры и ординарцы, суетились у теплушек солдаты, путаясь в длинных полах английских, недавно выданных шинелей. Вокруг станции огромным чумацким лагерем расположились мужицкие возы. Одни роты садились на поезд и ехали в тыл, другие сходили с поезда и грузились на подводы для следования к отдаленным участкам; проезжали раненые, довольные судьбой, которая так удачно вырвала их из самой гущи боев.

…В полуверсте от станции цыган осмотрел свой костюм. Все в порядке, а то, что на широченных плисовых шароварах неопределенного зеленого цвета за два дня пути появились лишние дыры. Не беда. Цыган подтянул сапоги, козловые, с серебряными подковами, поправил на кудлатой голове барашковую шапку и зашагал по путям.

На станции творилось что-то непонятное. Суетились офицеры, бегали солдаты и только растерявшийся от непривычной толкотни торчал на платформе одиноким мухомором начальник станции.

Настороженно, поминутно оглядываясь по сторонам, пробирался цыган вдоль готового к отправке состава. Из обрывков разговоров он понял, что поезд пойдет, по-видимому, на Курск. Этот маршрут его не интересовал. Цыган нырнул под вагоны и выбрался к другому составу. На платформах громоздились перекошенные взрывами, но все еще грозные броневики. Видимо, эшелон увозил подбитые машины далеко в тыл, в ремонтные мастерские. Но куда?

— Господин унтер, гляди, цыган, — услышал вдруг он изумленный возглас. Цыган волчком повернулся. На двухосной платформе стоял с винтовкой наперевес молодой парень в новенькой форме. Зеленая шинель топорщилась на впалой груди, из просторного ворота торчала тонкая, кадыкастая шея. В тени от обгорелого броневика сидел тот, к кому обращался солдат, — кряжистый унтер, пожилой и хмурый.

— Эй, цыган, погадай! — крикнул солдатик.

— Нэ гадаю, — отрезал цыган, — нэ баба. Баба гадаэт.

— А где твои бабы? — не унимался солдатик. — Они завсегда по пять баб имеют, — пояснил он словоохотливо унтеру. — Я знаю: за нашим селом летось табор стоял.

Цыган подошел поближе.

— Так погадай сам, если баб нет?

— Нэ гадаю, — повторил цыган, и вдруг у него мелькнула мысль, а не удастся ли узнать у солдатика, куда держит путь эшелон?

— Разве для тебя, князь? Молодой красивый князь, счастье в твоих руках, князь.

Солдатик, заметно польщенный, заулыбался, обнажил розовые мокрые десны и маленькие зубки. Тоже скажет черномазый: красивый князь… Хмурый унтер выбрался из тени и сел рядом с часовым на борт платформы.

— А карты есть, чернявый?

— Карты что? Карты — бабье дело, — врал цыган. Правда, у него в поясе лежали две заветные колоды, на которых он мог показать такие штуки, что и осведомленный в этих фокусах человек ахнул бы. Но здесь требовалось другое. Тут надо ошеломить, ошарашить и выспросить…

— Смотри на мэня, мне всэ твой глаз скажет, красавэц, иичэго не утаит. Смотри, не моргай. Морпнэшь — будущее опугнэшь. Оно, как птица нэвиданная, движения души боится.

Говоря это, цыган впился своим черными разбойничьими глазищами в самые зрачки солдатика. Тот засопел, зрачки стали сужаться и расширяться от нервного напряжения, и лицо парня, круглое и веснушчатое, обильно вспотело.

А цыган, продолжая до боли в глазах всматриваться в зрачки солдатика, забормотал непонятное, дикое, приближаясь к парию:

— Эн, бер да сыл тон цыб…

Солдатик побледнел. Все леденящие кровь рассказы, слышанные на посиделках по ночам, о бесовской силе цыган вспомнились ему.

Цыган прикоснулся к руке солдата, схватил горячими цепкими пальцами ею запястье, отыскал лихорадочный пульс и, крепко сжимая, продолжал нашептывать: «Сык тон гал…» Цыгану самому стало не по себе: по спине мурашками покатилось что-то холодное, добралось до самого затылка, и зашевелились под шапкой волосы.

Тогда он низким размеренным голосом заговорил:

— Вижу в глазах: стоит на твоем пути смэрть… Высоко — нэ прыгнэшь, широко — нэ объедешь, хоть ты от фронта едешь, прямо курносой в лапы едэшь… Только счастье твое, князь, проглядит тебя смэрть, нэ твой чэрэд, твой далеко за горами, полвэка жить еще будэшь, той минуты нэ за-будэшь… Дыр был да шэн. Пусть мой глаз лоп-нэт, если твой глаз нэ так читал… Всэ!

Солдатик дрожал, как осиновый лист на ветру. Он тяжело опустился на платформу, утирая мокрый лоб рукавом шинели. А цыган еле сдерживался, чтобы не рассмеяться — вот страху нагнал на парня.

Солдатик достал кисет с самосадом:

— Кури, чернявый, спасибо на добром слове, только бы верное твое слово было.

Он доверчиво посмотрел цыгану в глаза и вдруг задал вопрос, тот самый, ради которого цыган согласился на гадание. Спросил раньше, чем можно было надеяться:

— А где она ждет-то, курносая, не под Харьковом?

— Ближе, — беззаботно сказал, цыган, — много ближэ.

— У Сум?

— Еще ближе, — продолжал цыган, уточняя маршрут эшелона. — На самом коротком пути.

— А меня? — заговорил вдруг пожилой хмурый унтер.

Цыган растерялся. Но тут же смекнул, что если завоевать доверие унтера, то можно рассчитывать на поездку со всеми удобствами, на платформе. Он не знал еще только, какое гадание пострашнее придумать для унтера, просто так на гляделки этого не возьмешь: матёр мужик.

— Давай руку, думать надо. — Главное он узнал, и если даже и сорвется, не беда; на поезд пристроиться всегда можно.

Но тут сзади раздался повелительный окрик:

— Это еще что за базар, Карпухин!

Цыган отпрыгнул в сторону и оглянулся. У платформы стояли два офицера. Они незаметно подошли во время гадания. Один — инженер, видимо начальник эшелона, с ним капитан с корниловской эмблемой на рукаве щегольского кителя.

— Так что цыган, вашбродь, — вытянулся хмурый унтер, — гадает.

— Нашел время, скотина. Гнать!

Но цыган не стал дожидаться вторичного приглашения и скользнул под вагон.

— Черт знает что, разболтались в охране… — извиняющимся тоном говорил инженер, обращаясь к молчаливому капитану.

Покатилов поторопился выбраться из кустов. Прикрывая дверь, Наташа в щелку заметила его.

— Костя, белые… — Наташа с ужасом смотрела на удаляющуюся спину офицера. — Уходите, скорее уходите!

Костя криво усмехнулся — куда? Достал гранаты-лимонки. Проверил патроны — чтобы были под рукой…

— Идите домой, Наташа, — голос его прозвучал сухо.

— Вы?.. Вы? — Наташа смотрела на Воронцова с ужасом.

— Идите, Наташа… — теперь голос предательски дрогнул. Костя обозлился на самого себя за минутную слабость и грубо закончил: — Здесь вам не место… теперь.

Наташу словно подменили. Она подбежала к к Косте, с силой повернула его лицом к себе и крикнула:

— Уходите! Слышите! Там по обрыву кусты. До самой станции. Дом под ветлой — это бабки Лукьяиихи… У нее сын в Красной Армии. Там не найдут… Я приду…

— А вы? А это? — Костя показал на окровавленные заскорузлые бинты, на остатки завтрака, окурки. Потом на глаза ему попались книги — развязанная пачка лежала у самой двери, куда он оттащил ее. — И книги. Если каратели их найдут…

— Что же делать? — растерянно спросила Наташа. Минутный порыв прошел, и теперь, когда Костя согласился уйти, Наташа снова стала нерешительной, тихой барышней из помещичьего дома.

— Сожгите, — приказал Костя и, достав из нагрудного кармана пакетик со спичками, которые оставил ему Фома, протянул девушке.

— Дом? — ужаснулась Наташа.

— Да. Слышите — дом!

Через мгновение он уже скатывался вниз по откосу, ужом скользя между кустами. Конечно, легче было бы идти, но каратели рядом… А тут еще раненая рука сковывает движения, пронизывает тело неожиданно резкой болью при каждом неловком повороте.

Воронцов не прополз и двухсот шагов, как за его спиной раздалось негромкое потрескивание, потянуло дымком. Он замер на мгновение, обернулся. На пригорке, где стояла избушка, росло дымное облачко, подсвечиваемое рыжеватыми языками пламени. Домик лесника горел. Много ли нужно старому сухому срубу, да еще набитому до половины соломой и сеном?

На пожар сбежались люди. По приказу Покатилова каратели окружили горящий домик. Нервно переминался с ноги на ногу дядюшка Краснинский, ее отрываясь, смотрела на бушующее пламя Наташа.

— Где комиссар? Кто поджег избу? — допытывался у нее зловещим шепотом поручик, но девушка не отвечала. Огонь, казалось, заворожил ее. Впервые видела она так близко горящий дом. На ее глазах горела изба, подожженная ее руками. А где-то далеко, в самых сокровенных клеточках мозга, торжествующая мысль отсчитывала шаги и минуты, минуты и шаги. Минуты промедления карателей и шаги удаляющегося Воронцова.

Пламя гудело, колыхалось, рвалось к небу. Корчились и темнели опаленные жаром листья деревьев. Подхваченные огненным ураганом, они отрывались от веток, взлетали, точно беспокойные птицы, высоко в небо и медленно падали, покачиваясь на лету.

Горячий поток воздуха гнал вверх хлопья сажи и пепла, горящие соломины, листы обгорелой бумаги. Один из них, кружась, лег к самым ногам Покатилова. Поручик машинально поднял маленький обгоревший листок с коричневыми ломкими краями, листок из книги. «Основная цель социал-демократического движения заключается в том…» — прочитал он обрывок фразы. «Рабочие должны бороться за…»

«Книги, — мелькнула у него мысль, — революционные книги, агитация. Значит, в избушке, буквально под носом у него, поручика Покатилова, жил большевистский агитатор, может быть, здесь был даже целый подпольный центр. И эта девчонка укрывала их, помогала, может быть, сама агитировала…»

— Прокопчук, — голос Покатилова прозвенел туго натянутой струной. Фельдфебель подбежал рысцой, замер, ожидая приказаний. — Двадцать человек на розыск комиссара. Он где-то близко. Далеко уйти не мог. Взять живым. Остальным — тушить пожар, искать книги. Барышню, — Покатилов кивнул в сторону Наташи, — отведешь в дом. Она арестована. К ней — двоих юнкеров. Жив-вва!

Солдаты растаскивали баграми горящие бревна, ворошили, пряча от жара лица, пепел, плескали из ведер воду. Наконец, один из них наколол на острие багра обуглившийся переплет книги с остатками обгорелых страниц. Покатилов велел облить находку водой и долго рассматривал.

Ползти было трудно. Как ни старался Воронцов уберечь от толчков раненую руку, ничего ее получалось. Превозмогая боль, он медленно двигался вперед, к станции. Там, возле самого полотна железной дороги, приютилась крохотная деревушка — всего полтора десятка домиков. В крайнем под ветлой живет бабка Лукьяниха. Только бы добраться. И ведь близко — рукой подать, версты две, не больше. Но как доберешься, если рука горит огнем, а сил с каждой минутой, с каждой саженью становится все меньше и меньше. К тому же надо торопиться: каратели наверняка отправят погоню. Хорошо, хоть собак у них нет.

Хотелось пить. Во рту, пересохшем, шершавом, еле ворочался такой же сухой язык. Костя сорвал с куста зеленый, с желтыми подпалинами осенний лист, пожевал. Лист был суховат, губы обожгло горечью. Ведь земля сырая, в ней много влаги, а вот воды нет. Хоть бы лужа попалась какая-нибудь.

Воронцову казалось, что он ползет уже давно, очень давно, что воды он не видел целую вечность, а прошло не более получаса. «Надо взять себя в руки, — решил Костя, — так недолго и раскиснуть. Ну-ка, разведчик!»

В маленькой, поросшей кустами ложбинке Костя решил отдохнуть. К тому же здесь была крохотная лужица, оставшаяся от последнего дождя, горьковатая, пахнущая прелыми листьями и землей, но прозрачная и холодная. Костя пил медленно, опустив лицо к самой воде. Стало легче. Потом заполз между кустиками, бросил на ноги, на спину, на голову несколько тут же обломанных веток.

Маскировка оказалась не лишней. Через несколько минут Костя услышал глуховатый перестук копыт. Ищут. И вдруг представилось ему, что вот сейчас остановится над ним всадник в погонах, хохотнет довольно: ага, попался-таки, комиссар — и… все. Что сможет сделать он, один, раненный, если даже не очень резкое движение причиняет страшную боль?

На какую-то минуту Воронцову стало страшно.

Захотелось вскочить, закричать, убежать куда-нибудь.

А копыта продолжали стучать. То ближе, то дальше, то снова ближе. Если бы Костя поднял голову и огляделся по сторонам, то увидел бы, как верховые прочесывали склоны холма и равнину, внимательно вглядываясь в заросли мелкокустья. Один из них проехал шагах в десяти. Косте показалось, что копыта стучат не рядом по земле, а прямо по его голове. Но они простучали, и все стихло.

…Было уже темно, когда он отбросил в сторону спасительные ветки орешника и пополз. А еще через два часа Воронцов лежал на мягкой соломенной подстилке в погребе. От еды он отказался — хотелось только спать.

В камере, точнее, в глухом подвальном помещении, приспособленном контрразведкой под одиночку, было сыро, темно и пусто. В углу сиротливо прижался к стене топчан, скрипучий и расшатанный, а у самой двери стояло ведро, назначение которого Наташа не сразу разгадала.

Так вот она какая, тюрьма… В книгах писали еще про глазок в двери. Но здесь дверь была глухая и на редкость визгливая.

Девушка села на топчан. Она смотрела на дверь и ни о чем не думала. Потом прилегла, свернулась калачиком, закуталась в мягкий пуховый платок и… задремала. Некоторое время перед ее глазами мелькали отрывки событий последних дней, затем все завертелось бесшумной каруселью, заволоклось мутной, серой пеленой.

Наташа провалилась в нее и забылась крепким сном.

Утром Наташа проснулась от холода. Она попыталась потянуться со сна, как привыкла делать в своей постели дома, и чуть не вскрикнула от боли: затекло все тело.

Она встала и заставила себя пройтись по камере.

Согревшись, она стала осматриваться.

Массивные стены подвала когда-то побелили.

От времени побелка потемнела, покрылась причудливыми пятнами и разводами, а в углах — зеленоватой плесенью. Маленькое слепое окошко в глубокой нише под самым потолком. Если встать у двери, можно рассмотреть кусочек голубого неба.

Над топчаном красовались рисунки неизвестного художника, сделанные, видимо, гвоздем. Художник был плохо знаком с перспективой и с анатомией: на плечах у героев его картины сидели непомерно большие головы, а руки и ноги напоминали прутики, воткнутые в огурцы. Но социальный смысл нарисованного был предельно ясен. В центре люди со знаменем попирали уродцев с погонами на плечах и шли к солнцу. Чтобы у зрителя не оставалось и тени сомнения, кто эти люди, художник написал на знамени: «Все одно белякам крышка!» Полдюжины восклицательных знаков не уместилось на полотнище и сползло бахромой на головы идущим.

Эта картина побудила к творчеству и другого временного обитателя подвала. Рядом красовалась умело выполненная углем женская головка. И подпись: «Прощай, Анна!»

Наташа заинтересовалась стенами: их покрывали самые различные рисунки и надписи, узоры и числа. Сколько людей прошло через этот подвал за короткий месяц хозяйничанья Деникина!

Наташа поймала себя на мысли, что думает о белых как о врагах и с сочувствием относится к своим предшественникам, тем, кто пытался оставить по себе память хоть в виде рисунков. Кто были эти люди? Почему они оказывались здесь, в сыром подвале одиночного заключения?

Только сейчас Наташа поняла весь ужас своего положения, всю его трагическую нелепость. Камера смертников…

Кто виноват? Костя? Нет, только не он. Тогда Покатилов?

Второй раз за неделю Гришка пробирался в парк старинной усадьбы на холме. Но сейчас разгоралось равнее утро, и паренек с любопытством оглядывался по сторонам. Правда, при свете все в парке казалось неуловимо изменившимся, но чем — Гришка не понимал, как ни вглядывался в кусты, деревья, тропинки.

Вот и овражек, за которым начинается окраина парка, а там скоро и полянка с избушкой лесника. Дядя Костя наверняка уже здоров и заждался товарищей. Гришка представил себе, как он прокрадывается в избушку, находит дядю Костю спящим и пугает его.

Гришка посмотрел влево, туда, где сквозь ветви вековых лип виднелся флигель дома. Конечно, все спят. И тут паренек заметил то непривычное и странное, что все время подсознательно его тревожило.

На кустах и нижних ветвях деревьев осел пепел, окрасив желтизну листьев в сумрачный, тяжелый серый цвет. От этого стало тревожно на душе, сердце сжало нехорошее предчувствие.

Деревья расступились. Гришка раздвинул кусты. Прямо перед ним торчала закопченная труба русской печи.

Гришка бросился вперед: вокруг печи лежали обожженные бревна, головешки, угольки…

Эскадрон расположился на дневку в знакомом разведчикам глубоком овраге.

Дубов сидел на том же самом месте, где два дня назад выслушивал донесение Гришки о батарее. Охапка валежины сохранила, казалось, даже вмятину от его тела. У ног лежало два порыжевших от сырости окурка — тогда Дубов курил много и не трясся над каждой крошкой табаку. А теперь — он пожевал короткий обгрызанный ус, мрачно сплюнул волосинку и в который раз с надеждой заглянул в кисет. Пусто…

— Ну, что не спишь, Николай Петрович? — присел рядом с командиром Ступин. — Вон какой храп из кустов доносится, прямо как на вокзале, когда поездов третий день нет… Поспал бы, а?

— А ты что не спишь? — вопросом на вопрос ответил Дубов.

— Голова трещит, просто раскалывается. Пошел к Егорову, говорю, дай мне этого, как его…

— Аспирину?

— А ты откуда знаешь?

— Дело мое такое, командирское, все знать.

— Нет, серьезно?

— Я ведь сам в госпитале неделю на одном аспирине жил. Запомнил… Только нет его у Егорова… Или осталась самая малость — так он экономит.

— Ясно. То-то он спит, что твой сурок, и даже имеет нахальство не отвечать. Черт с ним, думаю, пусть спит, я потерплю… Чего задумался, Николай Петрович?

— Гадаю, что Гришка узнает и что Харин разведает.

— Беспокоишься, скажи лучше.

— За Гришку — нет. Кто его заподозрит? Он для нас просто золотым разведчиком оказался. А вот Фома больно заметен, медведь чертов… Многие его видели, когда хлеб раздавал, могут и опознать.

— Не скажут…

— А богатей, который карателям помогал? Да и на станции вдруг тот фельдфебель попался? Кадеты их носом к носу, ну, фельдфебель сразу и опознает, он за свою шкуру трястись будет, не за Харинову…

Степан с сочувствием посмотрел на Дубова. За время рейда лицо командира немного поздоровело, исчез землистый налет на скулах и впалых щеках. На пользу, видимо, пошел свежий воздух и то, что он стал меньше курить: то в бою, то в секрете… Но под глазами осталась мертвенная синева. Сегодня, после долгого ночного марша, когда эскадрон спустился далеко на юг, заметая следы на случай возможного преследования после разгрома белой артиллерии, эта синева стала особенно заметной. Рано командир из госпиталя ушел…

— Николай Петрович, тебе б сейчас на недельку в тишину да на молоко топленое… — сказал он, ласково притрагиваясь к сухой, горячей руке Дубова.

— Ты чего вдруг? — не понял командир.

— Да так, заморенный ты очень.

Дубов непонимающе посмотрел на Ступина, потом громко расхохотался, отчего все его лицо удивительно помолодело.

— Ну и утешил командира. Ну и Степан… — смеялся он, закидывая голову. — Заморенные лошади бывают. А я, брат, с пятнадцати годов такой тощий. Вот только в рейдах да в разведке иногда отъедаюсь немного… Ну и Степан! Заморенный… — повторил Дубов и опять достал заветный кисет. — Вот черт — вся махорочка… Ну ничего, раз я заморенный, так мне вроде и курить не полагается, — сказал он, искоса поглядывая на Степана. Но сапер намека не понял, и командир, подняв с земли свой окурок двухдневной давности, повертел, разглядывая его. — Отсырел немного, но сойдет на пару затяжек…

Он осторожно высыпал слежавшийся табак из окурка себе на ладонь, понюхал и даже зажмурился от удовольствия. Потом посмотрел просительно на Степана. Тот махнул рукой, как бы говоря: «Что с этими куряками поделаешь», — и полез в карман за кисетом.

Закурив, Дубов встал, потопал на месте, разминая ноги, и прошелся валкой походкой кавалериста.

Вскоре Степан заснул. Дубов долго смотрел на его забинтованную голову, на большие, покрытые набухшими венами руки, на узловатые, с плоскими ногтями пальцы, которые беспокойно двигались, словно и во сне Ступин продолжал снаряжать динамитные шашки и патроны-боевики, потом вздохнул и пошел проверять посты охранения.

Вернувшись с верха оврага, он опять подсел к Ступину и с завистью слушал, как тот сладко посапывает во сне. Голова была тяжелой, больно гудела — поспать бы… Дубов еще раз взглянул на Ступина: тот перевернулся во сне и, казалось, смотрел теперь на командира из-под полуприкрытых век немного насмешливо.

Посланный на разведку к станции Харин вернулся засветло. Принес он целый ворох новостей ч, главное, тщательно переписанные телеграфистом последние переговоры белых по линии.

— Башковитый он парень, наш нейтрал-то, — Харину понравилось новое слово. — Все написал, сам предложил связь поддерживать. Думаю, сознание мне в нем расшевелить удалось. Я ему говорю: «Ты кто такой есть? Трудящийся, тебя эксплуатируют — так помоги нам».

— Ну, насчет сознательности я сомневаюсь. — Дубов оторвался от изучения записки. — Уж больно он лебезил тогда. А вот портить с нами отношения не хочет. На, почитай, что он тут пишет.

В грамоте Фома был не ахти как силен, да и почерк у телеграфиста в спешке испортился. Поэтому Харин с трудом одолел три строчки, выделенные командиром. Там говорилось, что «по направлению к Кокоревке вышел следующий на юг воинский эшелон с подбитыми в боях бронеавтомобилями, каковые направляются в тыл для ремонта».

— Стало быть, часа через два пройдет, — задумчиво произнес Харин. — Темно уж будет.

— Да, стемнеет, — ответил Дубов. — Но подорвать его надо.

— Хорошо бы, конечно. Жаль, Ступин не оправился. Если его по больной голове в третий раз шибанет, плохо будет.

— У нас еще двое саперов есть, должны справиться.

— Вы что обо мне говорите, как о покойнике? — спросил подошедший незаметно Ступин. — Я сам пойду, не сумеют они, молоды еще.

— Пусть им только Степан все как есть растолкует, да заряд сам положит, да шнура отмерит сколько надо. — Фома делал вид, что. не замечает товарища.

— А мы тем временем вокруг полотна заляжем. Отходить сюда, в овраг, в случае чего, — подхватил Дубов.

— Да что вы, товарищи, смеетесь? Я здоров, как исправник на масленицу, — взорвался Ступин. — Устроили тут госпиталь для нервных психов.

— Между прочим, исправник на масленицу редко здоровым бывал, — усмехнулся Дубов.

— Товарищ командир, — растерянно спросил Степан, — так что, мне и правда в стороне стоять?

— Правда. Будешь вроде инструктора у своих ребят. Кстати, им практика нужна — не все же из-за твоей спины наблюдать, как поезда подрывают. Иди, готовь их.

Ступин неохотно подчинился.

— Ты повязку прикрой — за версту белеешь, — крикнул ему вдогонку Харин и продолжал рассказывать командиру о станции.

— Да, мне телеграфист говорил: стали белые хлеб у кокоревских отбирать — глядь, никого нет. Все к родственникам ночью разъехались по дальним деревням, ищи теперь. Агитацию произвели сразу на всю округу. Шуму там было…

— Да ты понимаешь, что узнал? Это же чертовски здорово, — командир обнял Фому за плечи. — Просто замечательно, медведь ты этакий!

— Как не понимаю, не маленький.

Хмурого унтера и смешливого солдатика перевели в самый конец состава охранять теплушку. В ней были навалены покореженные, побитые в боях пулеметы всевозможных марок — и максимы, и гочкинсы. В беспорядке наваленные на полу и на нарах, недавно грозные пулеметы различных систем выглядели сейчас кучей железного лома. Но если присмотреться, можно было заметить, что сюда собрали только то оружие, которое можно без особых трудов починить в любой мало-мальски оборудованной мастерской.

Именно поэтому и везли это покалеченное оружие в отдельной теплушке вместе с эшелоном подбитых броневиков в далекий тыловой город…

Унтер мерно расхаживал вдоль старенького вагончика, разболтанного на бесконечных военных дорогах, подлатанного и зачиненного, с облупившейся краской на дверях, испачканных мелом…

Напарник унтера, остроносый солдатик, скучал на тормозной площадке. Здесь и совсем делать нечего. Смотри на забитые составами пути, на неразбериху прифронтовой станции. Смотри и думай.

— Господин унтер Иван Никитич, — обратился солдатик к старшему. — А за что нам такая планида — все воюем и воюем?

— Молчи, дурень, кто услышит еще… Второй год как служишь, а сознательности в тебе ни на грош. Комиссары Рассею немцам и жидам продали, ясно? А мы за Рассею, против них, ясно?

Солдатик замолчал. Это ему было известно не хуже, чем самому унтеру. На занятиях по словесности, когда выдавались тихие дни в сутолоке войны, он зазубрил все нехитрые лозунги Добрармии, но не признал их мужицким сердцем. Хотелось понять, за что идет бой, но у кого спросишь? Говорили среди солдат, что есть у тех, у большевиков, своя, простая и народу понятная правда. Да вот как ее узнать, попробовать на зубок, хороша ли она для мужика?.. Дома бы побывать, расспросить соседей… Чай, не первый год живут под красными, осмотрелись, поняли. Иван Никитич хороший унтер, душевный, хоть и хмурый на вид, но и он все только казенными словами говорит либо отмалчивается. Нет того, чтобы разъяснить…

А Иван Никитич продолжал так же размеренно, заученными аршинными шагами ходить перед дверями теплушки. Его тоже одолевали невеселые мысли. Только были они совсем иными, чем у солдата. Дома у Ивана Никитича не было. Жениться не успел, отец с матерью померли, землю братья поделили. Был дом — и нет его. Отрезанный ломоть. Прилепился унтер сердцем к армии, к воинскому порядку, от которого в первый год солдатчины выл по ночам в подушку, и стали мерещиться ему в мечтах фельдфебельские погоны и, кто знает, может, и серебряный жгут подпрапорщика. Унтер собирал ценности на черный день, не брезговал ни бумажками, ни золотом. Так, чтобы, если, не дай бог, придется в чистую уходить, не кланяться братам в пояс, а завести свое крепкое хозяйство на свои кровные деньги. Смутное время пошло, рушится в армии дисциплина, уходит порядок… И потому, что у верного человека в городе хранится сверточек с золотишком, не хочется Никитичу помирать, и он злится, что капитан не дал дослушать цыгана.

Размышления унтера прервал шум, поднявшийся в голове эшелона. Кто-то истошно заорал: «Держи его! Держи». За вагонами раздался глухой топот. Унтер пригнулся и увидел, как, петляя напуганным зайцем, мчится вдоль вагонов давешний цыган.

«Уж что-то украл, подлец», — подумал унтер.

— Господин унтер, кто там кричал?

— Да так, цыган что-то стянул, убег.

— А-а…

…А цыган, воспользовавшись минутным замешательством унтера, проскользнул в вагон. Стараясь не наступить на сваленное в кучу оружие, он забрался на верхние нары. На его счастье, там оказалась забытая кем-то рваная шинель и охапка трухлявой, с прельцой соломы. Цыган устроился поудобнее и задумался.

Закурить бы — без курева заснуть можно. Заснешь, как сурок, и проспишь все на свете, окажешься утром в далеком белом тылу, где тебя схватят, словно перепелку на шесте, — доброе, мол, утро, как ехали, как спали? Не изволите ли с нами прогуляться до ближайшей контрразведки на предмет выяснения вашего цыганского происхождения и того, как вы попали в охраняемую теплушку?

Яшка потянулся так, что затрещала по швам его старенькая цыганская одежонка — шаровары, безрукавка и кургузый пиджак, перекроенный из поддевки, у которой еще Яшкин предшественник, настоящий, не маскарадный цыган, отрезал обтрепавшиеся полы. Ужасно хотелось спать — не удалось вздремнуть за три дня ни разу…

Черт знает, где искать теперь эскадрон? Отправляя Яшку за линию фронта, Устюгов настойчиво советовал ему не отрываться от железной дороги. То же самое сказал на прощание и начдив:

— Я Дубова знаю, его теперь от железки пушками не отгонишь, пока бронепоезд не подорвет. Так что, Швах, выбирай состав поважнее и кати.

Именно поэтому Яшка решил теперь ехать на поезде: может, повезет ему и удастся узнать в пути что-либо о своих.

Но что опять же узнаешь в пустой теплушке — не гадать же, в самом деле, на куче поломанных пулеметов, которые неизвестно зачем волокут белые в тыл. Лучше бы раненых своих отвезли… Когда Яшка пробирался окольными путями через фронт, он видел, как на телегах по разбитым дорогам тянутся обозы с исстрадавшимися людьми. Разве виноваты они в том, что их Деникин погнал воевать?

Но долго о мрачных вещах Яшка думать не умел.

Здорово от проскочил в теплушку… Теперь, когда после гадания он знал, куда направляется эшелон, неплохо бы выяснить, на какой станции ему лучше выкатиться из своего классного салон-вагона. И еще закурить бы да поспать часочка так три — больше Яшке и не нужно, — чтобы опять почувствовать себя человеком.

…Проснулся он оттого, что двери теплушки с противным визгом раскрылись. Яшка съежился на своих нарах, стараясь вдавиться в стену. Цыган не цыган — а могут за милую душу хлопнуть, если увидят…

В дверях теплушки показалась озабоченная физиономия знакомого унтера, которому Яшка не успел погадать. Он посмотрел на сваленные в беспорядке пулеметы, подергал один за ствол — пулемет не поддавался. Унтер спрыгнул.

— Вашбродь, — донеслось до Яшки, — навалим так, чего их еще разбирать.

Ответа Яшка не расслышал, но офицер, видимо, согласился с унтером, потому что в вагон с грохотом влетело еще несколько охапок побитого оружия. Потом двери лениво покатились на ржавых роликах обратно и застряли на полдороге. Опять показалось лицо унтера, он, кряхтя, отодвинул мешавшую движению дверей железку и, еще раз по-хозяйски оглядев вагон, спрыгнул.

— Давай…

Двери задвинулись. Яшка слышал, как, переругиваясь, солдаты забросили щеколду, потом, видимо, ее прикрутили проволокой, потому что знакомый голос унтера произнес: «Никуда не денется, будет держать, чего там…» По тону, каким были сказаны эти слова, Яшка заключил, что офицер уже ушел. Вскоре ушли и солдаты. Одного унтер оставил на тормозной площадке.

Часовой долго топтался там, устраиваясь поудобнее, потом затих.

…На тормозной площадке унтер оставил часовым того самого смешливого солдатика, которому Яшка нагадал счастливую дорогу. Уходя, унтер строго наказал ему следить, чтобы никакие посторонние лица к вагону не лезли и на площадку не забирались.

Солдат тоскливо посмотрел ему вслед. Следи, чтоб никто… А как уследишь, когда ты один и маячишь, словно мишень на полигоне. Самое разлюбезное дело снять, если уж понадобится кому нападать на теплушку.

От таких мыслей солдату веселей не стало, он тяжело вздохнул и присел за невысокий борт площадки. Все же какое ни есть, а укрытие…

Поезд тронулся. Дернул паровоз, один за другим залязгали, загрохотали вагоны и платформы, звякнули буфера, и медленно поплыли из-под последней площадки блестящие накатанные рельсы. Лениво выныривали шпалы, черные от мазута и угольного шлака, потом они замелькали дощатым забором и слились, наконец, в грязное, серое полотно, брошенное, точно на отбел, среди бескрайних зеленых лугов.

Гришка вернулся в овраг, когда уже начинало смеркаться. Он шел медленно, загребая ногами опавшие листья, останавливаясь и подолгу бесцельно глядя невидящими глазами на поросшие кустами склоны. Только добравшись до большой кучи валежника, на которой сидел командир, когда отправлял его в разведку, Гришка заметил, что никого в овраге нет, и заволновался: неужели эскадрону пришлось уйти? и его бросили?

— Дядь Фома… — негромко позвал паренек.

Тишина.

— Дядь Фома-а! — громче крикнул он, прислушиваясь к шорохам в кустах и напряженно вглядываясь в темную листву. Здесь уже стемнело, и косматый невысокий орешник напоминал своими зыбкими очертаниями притаившихся людей.

Паренек побежал вперед, не разбирая дороги. Он скользил по неровным осыпающимся рытвинам высохшего русла оврага, падал, поднимался и бежал снова, сам не понимая куда бежит.

— Ну, что кричишь? Разведчик… — из кустов навстречу ему поднялся Лосев. Гришка с разбегу остановился и ойкнул.

— Все на железке — поезд взрывать будем, — продолжал Лосев, словно не замечая волнения Гришки. — А меня тут оставили подождать, пока ты явишься. Где пропадал-то? И как Воронцов?

Вопрос Лосева сразу заставил Гришку вспомнить виденное на полянке.

— Нет дяди Кости, — сказал он тихо. — Нет. Сожгли избушку.

Коротки осенние сумерки. Давно ли ушел за горизонт красноватый солнечный диск, а тени уже сгустились, стали темно-синими, такими же глубокими и таинственными, как темнеющее небо. Наступили те короткие минуты, когда привыкшие к сумраку глаза еще различают контуры предметов, но с каждой секундой они расплываются в надвигающейся мгле.

— Вовремя кончили, ребята, — поднялся, отряхивая с колен пыль, Ступин. Он аккуратно, ее спеша укладывал на песок узкую змейку бикфордова шнура. Вот и конец.

— Стоп, — скомандовал он, — поджигать будем отсюда.

— Поджигать-то будем мы, Степан, — сказал один из молодых саперов. — А ты иди — помнишь, что командир приказывал?

— Помню, помню, — недовольно отозвался Ступин. Он отлично понимал, что приказ Дубова продиктован заботой о нем, но все беспокоился, что его помощники сделают что-то не так и поезд уйдет целый и невредимый. Но… приказ есть приказ.

— Теперь слушайте, хлопцы, — начал Ступин последний инструктаж. — Шнур горит две минуты. Скорость поезда — приблизительно пятнадцать верст в час. Ясно? Значит, поджигать, когда паровоз подойдет на полверсты. Во-он там изгиб пути. Помните? Как только паровоз изгиб пройдет, так и чиркайте. Ну, вот и все. Видно его хорошо будет. Без огней они не ездят. Нет вопросов?

— Нет… Понятно… — отозвались бойцы. Ступин, помедлив минуту, махнул рукой и зашагал к оврагу.

Поезд показался через полчаса. Он был еще далеко, и его фонарь, бросающий на пути яркий пучок света, был похож на звездочку, повисшую над самой землей. Звездочка увеличивалась, разгоралась, и Дубов подсчитывал уже в уме немногие минуты, оставшиеся до взрыва.

Донесся хриплый паровозный гудок. Чернильная темень скрадывала расстояние, и поезд, казалось, был уже совсем близко. Успеют ли ребята?

Заряд взорвался не под колесами, как хотел Ступин, а метрах в, пятнадцати перед паровозом. Локомотив с грохотом полетел под откос, за ним две платформы с броневиками. Остальные остались на рельсах — скорость была невелика, — но тяжелые машины, стоящие на платформах, оборвав тросы креплений, с лязгом и скрежетом полезли друг на друга и, разметав ограждения, рухнули с насыпи вниз.

Сброшенные под откос, платформы неожиданно запылали ярким гудящим пламенем. «Бензин из машин вылился», — догадался Дубов. В свете пожара были видны мечущиеся вдоль покалеченного состава солдаты охраны.

Защелкали винтовочные выстрелы. Один за другим солдаты падали… Дубов хотел было крикнуть, чтобы прекратили стрельбу, но подумал, что сейчас вряд ли кто выполнит команду.

К нему подполз Ступин.

— Хорошие поминки! — прокричал он хрипло в самое ухо командира. Дубов кивнул головой, ни слова не говоря.

Стрельба затихла. На насыпь осторожно поднялся Харин и, поминутно оглядываясь, пошел вдоль уцелевших платформ к хвосту состава. Откуда-то из темноты щелкнул сухой револьверный выстрел — Харин присел за платформу и громко ругнулся.

Дубов заметил направление, в котором блеснула вспышка выстрела, и прыгнул в густую темноту.

— Куда, командир? — крикнул ему вдогонку Ступин.

Дубов не отвечал. Он чувствовал только, что злость, не израсходованная в коротком бою, требует выхода.

Скоро в кустах раздался выстрел, потом еще один. Ступин бросился вслед за командиром.

Шагов через десять он столкнулся с ним. Дубов тяжело дышал и одной рукой запихивал, в кобуру маузер. В другой руке он держал офицерскую планшетку.

В конце состава Харин обнаружил теплушку..

Старенький, потрепанный, видавший виды вагончик в ярком пламени горевших под насыпью броневиков казался особенно облупленным. Щеколда на двери была задвинута и крепко стянута проволокой. Фома потрогал щеколду, испытующе посмотрел на дверцу, потом забарабанил по стенке вагона прикладом карабина:

— Эй, есть кто?

Вагон молчал. Подошли еще несколько разведчиков.

— Гляди, Фома сокровища нашел, — крикнул Лосев.

Внутри вагона что-то загрохотало, раздался лязг и скрежет железа, затем все стихло.

— Эй, кто там, выходи! — еще раз потребовал Харин.

Вагон молчал. Подошел Дубов.

— Чего там, Фома, открывай, — сказал он.

— Сейчас. — Фома откинул щеколду и, подняв карабин, встал наискосок от двери. — Ну-ка, Лосев, отворяй.

Разведчики отступили в стороны. Дубов встал рядом с Фомой, достав на всякий случай наган из кобуры.

Дверь противно заскрипела и поехала на заржавевших роликах в сторону.

В проеме ярко освещенный отблесками пожарища стоял Яшка Швах. Он картинно отдал честь командиру и доложил:

— Товарищ командир, красноармеец Швах прибыл в ваше распоряжение по приказу начдива. И, кстати, доставил вам кучу пулеметов. Они, правда, слегка помяты, но, думаю, Комаров справится.

Разведчики оторопело молчали. Яшка присел на корточки и, подмигивая товарищам, сказал Фоме:

— Спрячь свою пукалку — нехорошо так. встречать друзей…

Громыхнул засов. Наташа испуганно привстала с топчана. Дверь с протяжным скрипом отворилась, и в камеру вошел высокий офицер с корниловской эмблемой на рукаве кителя. Вчера его Наташа не видела.

А если бы видела, не забыла. Всем, кто хоть ненадолго встречался с капитаном, крепко западало в память его лицо. Острое, всегда тщательно выбритое, оно привлекало внимание медальной четкостью всех черт.

Прямой хрящеватый нос переходил в лоб плавно, почти не спотыкаясь на переносице. Так же плавно лоб уходил далеко назад, к затылку — капитан был лыс и голову брил. Он не без основания гордился формой своего черепа — продолговатого, вместительного, красивого. Но больше всего поражало наблюдателя то, что на лице у капитана не было ни единой морщинки. А ему перевалило за сорок. Даже когда капитан улыбался, тугая кожа не собиралась в складки и ямочки, а только стягивалась, как гуттаперчевая и оставалась ровной, блестящей, упругой. В этом было нечто неестественное, змеиное. Будто капитан раз в год менял кожу — выползал из желтых, сморщенных остатков обновленный, вечно молодой и холеный. Наташа засмотрелась на офицера и не сразу заметила часового, который нес погнутую миску и кусок черствого хлеба.

— Доброе утро, мадемуазель. Прошу прощения за столь ранний визит, но, как видите, у меня был неплохой предлог, — проговорил офицер, бесцеремонно разглядывая девушку. — Правда, если признаться, мне было просто любопытно познакомиться с нашей новой постоялицей. Ведь это такая редкость встретить в наших стенах прелестное существо…

Офицер жестом приказал часовому поставить миску на топчан и уходить.

Наташа молча смотрела на своего тюремщика.

— Что же вы не едите? Вам не по вкусу наша кухня?

Из чувства протеста Наташа взяла ложку и попробовала есть. Похлебка показалась ей отвратительной, но горячее было приятно после долгого сна, и она незаметно съела полную миску.

— О, да вы, я вижу, не потеряли аппетита у нас, как не потеряли и румянец на щеках!

— Благодарю вас, господин… — Наташа замялась, пытаясь разглядеть погоны на плечах контрразведчика.

— Капитан, — подсказал тот. — Капитан э… гвардии. И производства 1916 года. Как видите, барышня, я не сделал карьеры в этой войне, которая принесла многим генеральские погоны. Особенно в среде ваших новых друзей, красных. Говорят, там даже солдаты могут стать командармами… Кстати, ваш друг начдив? Или вы обращаете ваше благосклонное внимание только на командующих?

— Нет, он простой боец, — не подозревая ловушки, ответила Наташа.

— Очень приятно, очень приятно, — повторял вполголоса, словно забывшись, офицер. — Сказать по чести, я не совсем доверял донесению поручика, оно смахивало на сведение счетов. Но раз вы подтверждаете, я умолкаю в восхищении перед вашей правдивостью.

Только сейчас Наташа поняла, что над ней издеваются. Поняла она и то, что проговорилась, подтвердив, сама того не подозревая, обвинения Покатилова.

— К сожалению, сейчас, как мне ни приятно беседовать с культурным человеком, я должен вас покинуть. Дела, дела… Но мы еще встретимся. И в более располагающей к откровенной беседе обстановке.

Капитан ушел. Наташа сидела, оглушенная своим открытием. Значит, на нее написали донос. Ее специально подловили на слове. Ее будут допрашивать, с ней здесь обращаются как с преступницей.

Нужно обдумать линию своего поведения на допросах. Ведь офицер прямо сказал, что они еще встретятся. А вдруг ее станут бить? Наташе стало зябко… Нет, нет, невозможно, они культурные люди, одного с ней круга. А Костя? Он говорил, что в белых застенках пытают…

Дверь снова противно заскрипела, лязгнул засов.

Наташа сжалась, ожидая вызова на допрос. Но в камеру втолкнули человека и захлопнули дверь.

К утру Дубов снял заслон с железнодорожной линии. Он надеялся, что от станции к месту взрыва будет направлен отряд белых и можно будет вместе с подорванным эшелоном записать на свой, счет и разгромленный отряд — сделать это ночью из засады было бы нетрудно, и жаль упускать такую возможность. Но от станции не доносилось ни звука. Видимо напуганные слухами о крупной части красных, кадеты предпочитали дождаться подкрепления, оставив на произвол судьбы своих солдат и остатки эшелона.

Днем рисковать не имело смысла, и Дубов отвел эскадрон в хорошо знакомые овраги.

Перед ним стоял теперь новый вопрос. Продовольствие, взятое из дивизии, подходило к концу. По соображениям Егорова, санитара и кашевара эскадрона, его должно было хватить еще на один, ну, самое большее, на два жидких кулеша. Неплохо было бы и коням задать хоть немного овса.

Выход был один: скрытно посылать в Кокоревку за продовольствием. Дубов избрал именно Кокоревку, так как был уверен в сочувствии кокоревских крестьян после раздачи хлеба.

Когда Фома с товарищами ушел в сторону деревни, Дубов подсел к Комарову.

— Пулеметы смотрел? — спросил он, с наслаждением затягиваясь ароматным дымком самокрутки из настоящего табака и покусывая между затяжками ус. В планшетке убитого офицера оказалась пачка французских сигар, но Дубов предпочел раскрошить их — и сворачивать самокрутки.

— Смотрел, — ответил Комаров и, вытянув губу трубочкой, медленно выпустил густой махорочный дым. — Так себе пулеметики, не максимы. Да и починить их только в мастерской можно.

— От кого я это слышу? Потомственный питерский рабочий говорит «невозможно»!

— Так я не говорю — невозможно, — обиженно отодвинулся от командира Комаров. — Зачем мои слова переиначиваешь? Я полагаю — трудно.

— А, значит, трудно? Это другое дело. Раз трудно, мы с тобой и займемся…

Около наваленного в кучу оружия уже сидел Ступин. Рядом с ним командир с удивлением заметил разложенные на грязной холстине инструменты, которых, как знал Дубов, у Степана раньше не было.

— Откуда? — спросил он, с любовью ощупывая сильными пальцами английский ключ.

— С паровоза. Пока вы там Яшкины байки слушали, я сбегал.

…Когда Дубов увидел, что дело с пулеметом пошло на лад, он со вздохом отошел в сторону и стал изучать свою неизменную трехверстку. Карта давно уже потеряла приличный вид: на сгибах лохмотьями висели обрывки бинтов, подклеенных второпях чем попало — и ржаным мякишем, и клейстером, и даже коллодием. На карте трудно найти живое место — все исчиркано. В этих краях Дубов бывал и прежде. Именно поэтому он свободно разбирался в путанице обозначений — линий, кружков, нанесенных на карту карандашами самых различных оттенков. Сейчас Дубову хотелось хорошенько обмозговать то, что сообщил ему от имени начальника дивизии Швах.

…Очевидно, наступление назначено на середину октября — теперь это стало ему ясно, так ясно, словно начдив сам назвал эту дату. И эскадрон получает еще новую задачу: закончив все свои дела в тылу к десятому — одиннадцатому, подойти к линии фронта и ждать начала наступления. Затем выходить с боем во фланг дроздовцам или в тыл и действовать по обстановке, но обязательно так, чтобы принести максимальную пользу наступающей дивизии.

Тут все было просто и ясно. Трудности заключались в другом.

Начдив приказал максимально усилить эскадрон к началу наступления теми самыми пленными, об «использовании» которых говорилось в инструкции, посланной со Швахом. Как тут не вспомнить старое армейское правило: никогда не выдвигай предложений, ибо тебе же и придется их осуществлять.

…Освободить пленных — а где их взять? Не наскакивать же наобум на тыловые части. Да и отрываться от железной дороги не следует: ведь не вечно же будет бронепоезд крутиться на фронте — подобьют его или отдохнуть захочется офицерам… Да, задал начдив задачу!

Не думал Николай Александрович Краснинский, что ему придется ехать к дроздовцам в качестве просителя.

Но что поделаешь? Ради самой Наташи он, может быть, и не стал бы хлопотать, хотя и привязался к ней. Но тут затрагивалось доброе имя семьи, а прослыть дядей красной племянницы ему не хотелось. Он уже представил себе пошлые каламбуры: «Краснинские — Красненькие» и т. д… Да еще слезы невестки. Поэтому Николай Александрович энергично взялся за спасение племянницы.

Первые попытки договориться со штабными офицерами о том, чтобы дело Наташи не доводить до верхов, окончились неудачей. Исчезло благодушие первых недель успеха. Офицеры были раздражены, озлоблены и не скрывали своего презрения к штатскому. Но главное, все упиралось в нового начальника контрразведки дивизии, некоего капитана барона фон Вирена, недавно переведенного из корпуса. Капитана побаивались и шепотком передавали о нем самые страшные слухи. Черт знает что… садист, маньяк. Собственноручно выдирает заключенным золотые зубы. Краснинский слухам не верил. Не часто встречаются в застенках контрразведки люди с золотыми зубами. Но то, что капитан, по-видимому, неравнодушен к деньгам, его радовало.

Николаю Александровичу легко удалось познакомиться с заместителем капитана анемичным ротмистром из бывших кавалергардов со страшной фамилией Убейко, Глаза ротмистра, тусклые и застывшие, выдавали в нем наркомана..

Встретились они в ресторане при вокзале. Офицер почти не пил. Его глаза оставались сонными, неподвижными, он изредка пригублял бокал с коньяком и беспрерывно курил Краснинский отчаялся — что делать, на какой крючок его подцепить?

Но тот заговорил сам:

— Ваша э-э-э… племянница очаровательна. Я считаю э-э-э… что она не виновата, да. Э-э-э… романтика молодости. И я с удовольствием э-э… с удовольствием э-э-э…

Ротмистр безнадежно запутался в своих «э».

Так и ее закончив фразы, он внезапно придвинулся к собеседнику и, обдавая его нечистым дыханием, шепнул:

— Кокаин, десять санти, сбился с ног!

Краснинский утвердительно кивнул. Ротмистр опять помрачнел и молчал над одиноким бокалом до конца вечера.

На следующий день Николай Александрович перевернул весь город в поисках кокаина. Спекулянтов словно ветром сдуло. Говорили, что ротмистр брал порошок и, не платил, а недовольные исчезали бесследно. Но Краснинскому повезло. Один спекулянт, поверив благородной наружности помещика, продал ему пять пакетиков за бешеные деньги. Черт знает, сколько в них санти, только бы без примеси…

Радостный, Краснинский побежал к зданию контрразведки и уговорил часового вызвать ротмистра. Тот появился такой же сонный, нехотя поздоровался с помещиком, отошел с ним в сторону. И только увидев пакетики, оживился, схватил, вороватым движением сунул в карман. Глаза его заблестели, он отвернулся и поднес к носу тыльную сторону ладони. Через минуту лицо ротмистра преобразилось. На скулах заиграл румянец. Офицер улыбался, обнажая желтые зубы, и заверял Краснинского в вечной дружбе и неизменной благодарности.

— Только, сударь, племянницу я вам не выдам…

Краснинский опешил:

— Ну, знаете, господин ротмистр, это неблагородно…

— Э, поташе, любезный. Ваше счастье, что вы мой друг: за такие выражения люди исчезали…

Офицер круто повернулся и пошел к воротам. Но вспомнил, должно быть, что сейчас Краснинский единственный источник кокаина, и остановился.

— Своей глупой горячностью вы испортили все. Я собирался из любезности познакомить вас с капитаном. Адью…

— Постойте! Ради бога, забудем этот разговор, ведь мы друзья, как вы изволили сказать… — заговорил с противной самому себе угодливостью Краснинский, хватая ротмистра за рукав.

— Хорошо, ждите, — ротмистр ушел.

«Ну и тип», — подумал Краснинский и сел на скамейку у ворот.

Ждать пришлось долго. Несколько раз двери открывались, и Краснинский приподнимался в надежде, что это капитан, но напрасно. Выходили ординарцы, унтера, молодые офицеры… Это начинало уже раздражать Краснинского. Чтобы успокоиться, он решил рассмотреть дом и попытаться представить себе, кто и зачем его построил.

Странный это был дом. Его владелец решил, видимо, сочетать в нем лабаз, контору, ямское подворье и жилые помещения. Унылый, серый корпус в полтора этажа с немногочисленными слепыми окошками громоздился на целый квартал и замыкался глухим квадратом. Внутри, видимо, был небольшой дворик. За домом шли сады, огороды, с боков к нему примыкали хилые деревянные домишки. Где теперь хозяин странного дома, что стало с его делом? Давно не выезжают телеги, груженные товарами, из массивных ворот. Мостовая поросла травой, скамейку обступила крапива, из подворотни торчит одинокий пожелтевший лопух.

Наконец из дверей вышли два офицера. Ротмистр представил Краснинского высокому, бледному, тщательно выбритому капитану:

— Барон фон Вирен.

— Краснинский, помещик.

Ротмистр сослался на неотложные дела и оставил новых знакомых вдвоем.

— Чем могу служить? — любезно осведомился капитан.

— Видите ли, у вас находится моя племянница, Наталия Алексеевна Краснинская.

— Вот как? И что?

«Притворяется или действительно не понимает?» — подумал Краснинский и решил, что на всякий случай следует познакомить капитана со своей версией Наташиного поступка.

Он подробно изложил, как романтически настроенная девушка ухаживала за раненым, как Покатилов проявил неумеренное служебное рвение и чем все это кончилось. Краснинский особо подчеркнул, что Наташа не только его племянница, но и наследница имения — чего тут стесняться, в игре всякие козыри хороши.

Капитан внимательно слушал помещика, изредка задавал вопросы, чтобы показать, как точно он понимает ситуацию. Когда же Краснинский закончил рассказ, фон Вирен взял его под руку и с нажимом спросил:

— Так что же, собственно, вам угодно?

— Я надеюсь, что вы смогли бы… принимая во внимание восторженность… и вообще… некоторые добавочные обстоятельства, о которых мы могли бы, так сказать…

— Понимаю, — жестко перебил капитан сбивчивую речь Красеинского. — Я постараюсь изыскать возможность помочь вашей племяннице. А сейчас прошу извинить меня — дела не ждут. Встретимся вечером в вокзальном ресторане. Думаю, что смогу сообщить некоторые новости. Оревуар!

— До вечера…

Краснинский побрел домой весьма обеспокоенный. Скользкий тип, неглупый и с характером. Не дал даже договорить. Но и сам Краснинский хорош — так смутился. Отчего? Испугался?

— Ну и времена, — вздохнул Николай Александрович.

— Стой, кто идет? — прокричали вверху, на склоне оврага.

— Вот, черти, орут, как в своей части, — сказал Ступин, поднимая голову от пулемета и обеспокоенно поглядывая на командира.

— Значит, чувствуют себя как дома. А вообще ты прав. Схожу-ка, наверное, Харин явился.

Но в этот момент почти под ноги Дубову кубарем скатился со склона Лосев.

— Товарищ командир, Николай Петрович, там… — Лосев на мгновенье замолчал.

— Ну?

— Костя приполз.

Когда Дубов, запыхавшись, взобрался наверх, вокруг Воронцова уже собрались разведчики. В его руках был полный котелок с остатками кулеша, но он не ел, а счастливыми глазами смотрел на товарищей.

Ребята, обступившие его, шумели, словно школьники после конца занятий. Каждый старался потрогать «выходца с того света», поскорее рассказать ему последние отрядные новости или просто сказать: «Костя, чертяка, жив!..» Слева от него сидел Егоров и удивленно повторял:

— Надо же, поправляться оставили, в таком месте…

Командира встретили радостными улыбками, громкими возгласами. Разведчики картинно расступились, чтобы командир мог полюбоваться на нежданного героя. Заметив Дубова, Костя поднялся на ноги и так же радостно улыбнулся.

— Это еще что за сборище — всем в овраг! — Бойцы опешили от такого приветствия, и даже нестираемая, казалось, улыбка на лице Кости стала блекнуть.

— Ну, воскресший, здравствуй! Давай-ка я тебе помогу спуститься. — И Дубов крепко обнял Воронцова.

— Товарищ командир…

— Потом, потом, поддержи-ка его, Егоров.

В овраге Воронцова, не обращая внимания на его протесты, уложили на кучу валежника, и только тогда Дубов разрешил ему рассказывать.

Яшка сидел рядом и, несмотря на строгие, а порой и просто злые взгляды Дубова, все время вставлял:

— Ну конечно, где Костя, там и девушки… Ну конечно, сам командир карателей, другой соперник его не устраивает.

А когда Костя рассказал, как приютила его в своем доме древняя бабка Лукьяниха из Кокоревки, Яшка добавил мечтательно:

— И так передавали с рук на руки нашего Костю прекрасные женщины…

Дубов громко расхохотался и тут же строго прикрикнул на Шваха: «Прекрати балаган!»

— Ну, а как услыхал я взрывы на железной дороге, сразу решил, что это ваша работа, и уполз из сарайчика, куда меня бабка пристроила. Думал, не найду… Запрятались, как сурки…

— Так что рассказывала твоя прекрасная девушка про карателей? — спросил командир, когда Костя закончил рассказ.

Воронцов повторил подробнее.

— Так… Говоришь, активисты, подпольщики, комбедовцы… Хорошее бы пополнение было к нам в эскадрон, а?

— Товарищ командир, и я о том же думал. Неужели мы своих ребят не отбили бы?

Костя выжидательно посмотрел на командира. Дубов молча жевал свой ус.

— А если на контрразведку налет… — полувопросительно произнес он.

Яшка протяжно свистнул:

— Вот это да!.. Добро бы Костя предложил — на него это похоже…

— Если я не ошибаюсь, это говорит прославленный разведчик Яков Швах? — с изысканно-вежливостью спросил Костя.

Яшка съежился и тоскливо посмотрел по сторонам. Разведчики глядели на него осуждающе.

— Так я что — я готов. Я только в целом не совсем представляю… — затараторил он.

— В целом и я еще не представляю, — заметил Дубов. — Это нужно обмозговать. А на контрразведку мы налет сделаем, ясно? Придумаем…

Человек сделал несколько неверных шагов по камере и с мягким стуком рухнул на пол. Наташа вскрикнула и бросилась к нему.

Человек открыл один глаз и бессмысленно посмотрел на девушку. Другой глаз, заплывший, превратился в сине-фиолетовую опухоль. Из разбитого носа бежала кровь. Человек встряхнул головой, его лицо сморщилось, он постепенно приходил в себя. Крепко ухватившись за руки девушки, он с ее помощью добрался до топчана.

— Кто вы, барышня, как сюда попали? — спросил он, отдышавшись.

Наташу странно поразил тон вопроса — отчужденный и даже немного враждебный. Но она не отвечала. Не отрываясь, глядела на избитого, вспоминая свои недавние мысли и горестно покачивая головой, точь-в-точь как простая деревенская женщина. Потом она спохватилась, сорвалась с места и побежала к дверям.

Барабаня слабыми кулачками по массивным доскам, Наташа закричала:

— Эй, кто там, люди, дайте воды!..

Раздался тягучий скрип, и знакомый ей часовой протянул ведро, наполненное ледяной колодезной водой. В ведре плавала мятая жестяная кружка.

— Благодарю вас, — машинально произнесла Наташа, принимая ведро. Часовой с недоумением посмотрел на нее, присвистнул и нехотя захлопнул дверь.

— Вот, выпейте, вам будет легче. И не глядите… — Наташа отвернулась, приподняла юбку и оторвала длинный лоскут батиста.

— Извините, но другого ничего нет, — смущенно пояснила она человеку, встретив его взгляд и неправильно истолковав немой вопрос в глазах незнакомца. — Сейчас сделаем холодный компресс, и вам станет легче. — В голосе Наташи отчетливо послышались профессиональные интонации.

Человек безропотно подчинился ее заботам. Наташа обмыла кровь с лица, наложила компресс на распухший глаз и, наконец, присела рядом со своим пациентом на топчан, украдкой рассматривая его.

Это был средних лет мужчина с грубым, словно дубленым, лицом. Лохматая черная бровь нависла над глубоко запавшим глазом. Другая, сбитая, приподнялась в изумлении над опухолью, да так и застыла, короткий прямой толстый нос с резко очерченными широкими ноздрями придавал всему лицу суровое выражение. И тем не менее чувствовалось, что добродушие и доверчивость преобладают в этом человеке.

— Странные истории происходят, — опять заговорил незнакомец. Голос его звучал глухо и трудно. — Я здесь — это в порядке вещей, а вот как сюда попала барышня — не пойму. Вы учительница?

— Нет, я Наташа Краснинская. — И, заметив, что ее имя ничего ему не сказало, добавила торопливо: — Дочь помещика из Краснинки.

Единственный глаз избитого сузился и сразу потерял добродушное выражение.

— Что же это вас, госпожа Краснинская, ваши освободители в кутузку посадили? Не угодили им чем? Вы меня извините, конечно, не привык я в тюрьмах таких, как вы, встречать. Или вы за народ болеете? — спросил он.

Наташе показалась обидной ирония в словах незнакомого. И удивила внезапная перемена в его отношении к ней. Волнуясь и сбиваясь на ненужные подробности, она рассказала случайному встречному все.

Когда она кончила, он некоторое время молчал и испытующе глядел на нее, словно проверяя, правду ли она говорит.

— Да, дела, барышня. — Наташу поразил изменившийся голос человека, ласковый и задушевный. — Ну ничего, ты не бойся, с тобой все обойдется. То-то, я смотрю, больно ты отзывчивая и ласковая до человека.

Наташа громко засопела носом, как делала в детстве, когда хотела прогнать непрошеные слезы.

— Ну-ну, чего там. Значит, думаешь, погиб твой дружок? — Сосед накрыл своей широкой жесткой ладонью сразу обе руки девушки и слегка сжал их. И добавил, тепло улыбаясь: — Вот же бывают на свете истории — помещица у дроздов в контрразведке.

— Да я и не помещица вовсе. Только название одно.

— А сейчас, дочка, помещиков и нету, отменили их. Одно название. И у белой армии одно название… Тебе твой дружок что говорил? Или молодой он еще? Больше на луну глядели?

Наташа не ответила.

— Ну, тогда я тебе скажу. Раз ты в тюрьму попала, то должна знать, за что мы боремся.

— Я знаю, я ваши книги читала, и Костя мне много говорил.

— Костя?

— Ну да. Костя, тот самый.

— Ага, значит, он для тебя Костей успел стать, не по фамилии, не Константин, а так сразу и Костя?

Наташа заплакала, уткнув в колени лицо, а человек неловко гладил ее по волосам большой, заскорузлой и очень доброй рукой.

Снова противно заскрипела дверь. Вошел знакомый часовой и глумливо ухмыльнулся, увидев Наташу на топчане рядом с новым заключенным.

— Пригрела? Красная жалейка… А ну на допрос…

Наташа испуганно вскочила. Вот оно… И с мольбой посмотрела на своего соседа, словно прося о помощи.

— Не бойся, дочка. И главное, все отрицай.

— Разговорчики, а ну шагай!

Капитан принял Наташу любезно, даже изысканно вежливо. Он усадил девушку в уютное кресло, предложил ей чаю с лимоном и горячими пирожками, а сам деликатно отвернулся, делая вид, что просматривает бумаги. Когда Наташа доела последний пирожок, показавшийся ей особенно вкусным, капитан заговорил сухо и официально:

— Наталья Алексеевна Краснинская, из дворян, вероисповедания православного?

— Да.

— Ай-я-яй… Из такой семьи, такая красивая — и вдруг помогает красному, — неожиданно произнес капитан совершенно иным тоном. — Вам не стыдно, Наталья Алексеевна, — ведь такие, как он, хотят изгнать таких, как вы, из родного дома?

Наташа молчала.

— А вы — богатая наследница, мадемуазель.

И все это принесли в жертву минутному порыву великодушия. Ведь это человек из вражеского…

Наташа не слушала.

Она разглядывала капитана, пораженная, как и в первую встречу, его необычным лицом. Красивый голос офицера бился в низкой комнате, вибрировал, журчал, становился то вкрадчивым, то резким. Наташа не улавливала смысла произносимых слов. Она старалась понять, что привело этого капитана, человека, несомненно, интеллигентного, сюда, в застенок. Убеждения, ненависть, склонность? Тут она вспомнила своего соседа по камере, его совет — все отрицать и, подумав, что потом об этом может забыть, прервала капитана на полуслове:

— Ничего я не знаю, и ничего я не делала.

Капитан с разгона остановился, словно споткнулся на бегу, и пристально посмотрел на девушку. Брови его поползли вверх, но лоб оставался таким же чистым и гладким, ни единой морщинки не взбороздило блестящую кожу.

— Да-с-с?

— Именно так.

— Так… Предположим, что я вам верю. И согласен забыть вашу милую обмолвку утром, в камере. Однако, — его голос вдруг стал жестким, — нам необходимо кое-что проверить. Нет, нет, я вам верю… Но нужно, чтобы и другие поверили так же, как я. Ведь ваше освобождение зависит не только от меня. Нужны доказательства. Придется вызвать Покатилова, фельдфебеля и солдат, которые утверждают, что видели, как вы выходили из домика после свидания с красным. Поймите меня правильно, я верю вам, полностью верю, — голос его стал вкрадчивым, — но вы должны помочь мне, вдохновить, как некогда вдохновляли дамы своих рыцарей на подвиги в святой земле, и тогда я сделаю все.

Наташа молчала. Она перестала что-либо понимать.

— Вероятно, вы не совсем поняли меня? — капитан сел рядом с девушкой. — Поговорим начистоту. Я восхищен вашей красотой и чувствую, что уже люблю вас, хотя вижу второй раз. Если вы согласитесь стать моей женой, я даю слово, что все вздорные обвинения против вас и ваших родных рассеются как дым. Кто посмеет подозревать баронессу фон Вирен? А поручик Покатилов понесет заслуженное наказание за клевету.

Наташа вскочила на ноги:

— Капитан фон Вирен, два часа назад вы не рискнули назвать свое имя, а сейчас предлагаете его мне? Как только вы из дела узнали, что у меня есть состояние… Я презираю вас. Велите отвести меня в камеру.

— Что же, будем считать, что разговора не было. Но помните, мое предложение остается в силе до последнего момента — даже тогда, когда вам будут завязывать глаза перед строем… Что с вами, Наталья Алексеевна? О, простите мои неосторожные слова… Воды, коньяку?

Наташа пришла в себя. Она отстранила принесенный капитаном стакан и посмотрела ему прямо в глаза:

— Вы знаете, что я прочла в камере на стене? «Капитан — содист». Тогда я посмеялась над правописанием и не поверила. Сейчас, когда я вернусь, я исправлю слово.

Капитан равнодушно пожал плечами.

— Пожалуйста, я даже провожу вас и позабочусь, чтобы вам дали гвоздь для упражнений в каллиграфии. Вы не должны ломать себе ногти о стену. Прошу!

Как только дверь камеры отворилась и капитан увидел на топчане человека, он обрушился на часового:

— Болван, кто посмел, зачем поместили его сюда?

— Вашбродь, осмелюсь доложить, дежурный поручик приказали-с, так что нету свободных камер.

— Идиот! Если нет камер — расстрелять!

Человека вытащили в коридор, грохнул засов, и Наташа осталась одна.

Возвращаться домой Николай Александрович не хотел… Там с нетерпением его ждала мать Наташи — а что он принесет ей утешительного! И Краснинский побрел бесцельно по тихим заросшим улицам.

Необычайное очарование таится в маленьких, щедро разбросанных по югу России, утопающих в густой зелени городках. Маленькие чистенькие домики, окруженные невысокими заборами, за надежной охраной акаций и тополей живут своей особой тихой жизнью, словно не пронеслись над их крышами два года невиданных революционных бурь и потрясений. О соседстве Украины напоминало все: и белые ослепительные стены домов, и затейливые наличники на окнах, и гоголевская старозаветная дрема, царящая на не мощеных зеленых улицах.

Особенно хороши такие места по осени, когда город полыхает всеми оттенками золота. Под ногами шуршат опавшие листья, в палисадниках грустно шелестят огненные шары и осыпающиеся астры, и от этого тихой грустью веет над городом. Старенький звонарь поднимается по скрипучим ступенькам колокольни, тусклая позолота которой под стать осенним цветам, и в воздухе плывет щемящий сердце перегул басов многопудовых великанов: «да-а, да-а»… От их монотонного, тоскливого звона хочется выть в голос. Но вот уплыли далеко в окрестные поля последние звуки, и еще тише и печальней становится на улицах.

Затихает соборная площадь, только шелестящие листья со всех улиц тянутся к ней змейками, сливаются в причудливые оранжево-серые хороводы и взлетают вверх, к умолкнувшим колоколам.

…Кончилась Россия, идет на нее непонятное, грозное, ненавистное…

Краснинскому стало не по себе от грустных мыслей, облеченных по неистребимой адвокатской привычке в мишуру красивых слов.

Проклятая тишина, хотя бы собаки залаяли… И как бы в ответ на его немую просьбу взвыли за оградами из акаций невидимые собаки, с хриплым остервенением сообщая друг другу, что по улице скачут кони.

Скоро в конце улицы всклубилась пыль, и в ее облаках показался одинокий всадник. Лохматая шавка пулей вырвалась из подворотни, тявкнула, осела на задние лапы, а конь уже миновал ее владения, и шавка, огорченная, что так быстро окончилось развлечение, поплелась обратно, изредка останавливаясь в густой пыли и ожесточенно почесываясь…

К вечеру город оживал. На соборной площади появлялись молодые офицеры с «дамами», которые сопровождали штаб от самого Ростова.

Позже выходили на променад и офицеры посолиднее — капитаны и полковники, многие с женами. Нагуляв аппетит, большинство отправлялось на вокзал, в единственный ресторан, где можно было за бешеные деньги получить относительно приличную еду и вино. Побрел туда на свидание с начальником контрразведки и Краснинский.

Маленький темный зал был почти полон. С озабоченным видом сновали лакеи, хлопали пробки дешевого шампанского, похожего на квас пополам с водкой. Иногда в ровный гул ресторана врывался визгливый гудок паровоза, напоминая, что жизнь идет не только в этих стенах, но и там, на путях, где проходят воинские эшелоны и разболтанные товарники с английским и французским оружием.

Краснинский занял столик, заказал водку, закуску и стал ждать. Вскоре появился капитан. Холеный, надменный, он четко прошагал через зал и, кивнув, сел напротив. Краснинский заметил, как притихли на минуту люди за столиками, провожая глазами барона. Это ему понравилось. Капитан, очевидно, человек с весом. Тем лучше!

— Видите ли, уважаемый Николай Александрович, — заговорил капитан, как только официант принес водку, — я внимательно ознакомился с историей вашей племянницы. Должен сказать, что факты пренеприятные. Лично я ни на минуту не сомневаюсь, что все ее поступки объясняются девичьим легкомыслием и романтическими настроениями. Но… ведь я не один буду решать ее судьбу. Насколько я понял, вы намеревались предложить мне определенную благодарность?

Краснинский чуть наклонил голову.

— А другим? Неужели вы думаете, что я смогу убедить моих коллег, что черное есть белое и наоборот?

— Так что делать? — в отчаянии спросил Краснинский.

— Видите ли, я успел искренне привязаться к вашей племяннице. Она так скрашивает своим присутствием мой дом — ведь контрразведка стала моим домом, настоящий давно сожгли любезные мужички. И теперь я не уверен, смогу ли перенести разлуку с ней…

Слова капитана озадачили Краснинского. Он понимал, что одними намеками на то, что Наташа — наследница всего имения, тут не отделаешься. А выделять приданое взбалмошной девчонке он вовсе не собирался. Но такому попробуй откажи. Его и в дивизии побаиваются, это не Покатилов, с которым можно было вести игру без малейшего опасения…

Пока в голове Краснинского проносились эти мысли, с лица его не сходила открытая улыбка человека, восхищающегося своим собеседником.

— А Наташа? Как она относится к вам?

— Вот тут-то, любезный Николай Александрович, вам и ее матери придется, так сказать, применить родительскую власть. Дело в том, что Наташа изволила назвать меня шантажистом. Но, помилуйте, разве я шантажирую? Я даю ей свое имя.

— О да, — поспешно согласился Краснинский, хотя в душе был согласен с племянницей.

— Теперь о деле.

Краснинский насторожился — капитан забирал слишком круто. Может быть, еще не поздно бросить эту непутевую девчонку и вернуться в имение и потом, как бы под тяжестью новых, неопровержимых улик — а улики он найти сумеет, — написать покаянное письмо, в котором признать свою слепоту и отречься от племянницы?

— …о приданом Натальи Алексеевны, — дошел наконец до слуха Краснинского вкрадчивый голос капитана. — Нет, нет, не о размерах его — я вполне доверяю вашей родственной любви и заботе о девушке, — а о формах, в которых бы мне хотелось его видеть.

— Получить… — уточнил Краснинский.

— Можно и так. Но, прежде чем говорить о формах, я хочу сделать маленький экскурс в область политики.

— Помилуйте…

— Сейчас все объясню. Видите ли, — капитан пригнулся к Краснинскому и заговорил вполголоса, — мы проиграли. Наше дело потеряно. Я ненавижу красных, я бы вешал их без разбора, но ненависть не застилает мне глаза и не мешает трезво оценивать события. А они таковы, что хоть стреляйся — если нет, конечно, возможности уехать за границу.

— Что вы говорите? Разгар наступления…

— Э, дорогой мой, я осведомлен гораздо лучше многих генералов, и я… Да что там. Резервов нет. Людей нет. Армия разлагается. Наступление скоро захлебнется. Через месяц, через полгода, пусть через год-но нас ждет судьба Вандеи. О, как я хотел бы, чтобы все это были напрасные страхи. Невозможно… Поэтому — лучше за границу. Для этого нужны деньги. Пока ещё продолжаются наши успехи — деньги можно достать. Именно поэтому я говорил о формах, в которых хотел бы видеть приданое. Деньги! Я могу свести вас с обезумевшим от спекуляции купчиной, который сейчас, пока мы еще бредим первопрестольной и въездом на белом коне, даст валюту. Он даст настоящую цену…

Капитан еще что-то говорил о спекулянтах, с которыми они не имеют сил бороться, так как за спиной каждого оказывается высокий покровитель, но Краснинский его не слушал. На его лице так и застыла вежливая гримаса улыбки. А в голове прыгали разрозненные обрывочные мысли.

Нет, разговор с капитаном оказался горазда полезнее, чем он мог предположить. За подобную откровенность можно заплатить… Только нужно ли? Ну, часть, малую толику… Для начала… А там, в Париже — под словом заграница он понимал только Париж, — там, в свободной демократической стране, капитан не дотянется до него…

Тем временем фон Вирен взвинтил себя и кричал, глядя водянистыми глазами поверх головы собеседника:

— Только так! Я… я не позволю! Не допущу — грабить Наталью Алексеевну!

Краснинский осторожно положил свою большую белую прохладную руку на судорожно сжатый кулак капитана.

— Не говорите так громко, на нас обращают внимание. Скажите, вы совершенно уверены в том, что… — помещик замялся.

— Нам не на что надеяться? Уверен. Честное слово благородного человека. Говорите, согласны?

— Нужно подумать.

— Да что думать? Вы уедете в Париж. С Наташей. С деньгами своими и нашими. Как только мой долг позволит мне, я присоединяюсь к вам. Светлая, спокойная жизнь… В России никогда не было и не будет порядка, к черту… Ну, говорите…

— Я подумаю. А помощь Антанты?

— Ерунда. У них самих забот по горло. Вы что, английских газет не читаете?

— Как трудно, наверное, воевать, ни во что не веря, — задумчиво произнес Краснинский.

— Гадко-с. Вот я — убиваю, расстреливаю, меня боятся, а сам я не верю, нет, не верю… Ведь я университет кончил, на Татьянин день на Моховую, как в собор, причащаться ходил. В сердце торжественно, чисто, и мысли возвышенные, и хочется всех осчастливить, особливо нашего святого российского терпеливейшего мужичка. Впрочем, вы это сами испытали… Безумие… Слепцы! Прокраснобайствовали Россию, слезы лили, спорили о русской неразгаданной душе и ее величии, умилялись. Не слезы лить, не рубашку отдавать, не умиляться — пороть, всех поголовно пороть! А? — И капитан дико посмотрел на Краснинского.

…Всю ночь шел дождь, и под его монотонный шум Краснинского преследовали кошмарами страшные предсказания капитана, чудился его безумный взгляд, дрожащие руки. Только на рассвете Краснинский немного успокоился, решив завтра же начать переговоры о продаже имения.

Прошел дождь, и не мощеная улица на окраине городка напоминала растянутую до бесконечности лужу с редкими островками скользких глинистых бугорков. Копыта лошадей поднимали коричневые фонтаны грязи, она все гуще облепляла и коней и всадников. Привыкшие ко всему солдаты не обращали на нее внимания, а офицеры с грустью поглядывали на перемазанные до неузнаваемости сапоги, галифе и полы шинелей.

— Черт бы побрал эту слякоть, — в сердцах ругнулся молодцеватый ротмистр, старший патруля.

Кто мог знать, что так получится. Еще три часа назад ротмистр был уверен, что вечером будет сидеть за своим обычным столиком в ресторане, и вот… полюбуйтесь. Сегодняшний случай — лучшее доказательство того, что есть моменты, когда начальству не следует попадаться на глаза. Заметил его мимоходом начштаба, не понравилось что-то сердитому генералу — и пожалуйте: старший патруля. Таскайся теперь до полуночи по морю грязи, в то время как другие пьют и любезничают с дамами.

Патруль остановился у крайнего дома. Дальше грязная улица продолжалась таким же грязным трактом, уходившим в мутную синеву. Ротмистр хотел было уже повернуть обратно, но в это время слух его уловил далекое конское ржание и скрип колес. Через минуту на дороге показалось несколько подвод в сопровождении всадников. Офицер услышал громкий, начальнического тембра голос, ругавший возчиков, и оправдания мужиков.

— Кто идет? — крикнул ротмистр.

— Капитан Емельяницкий, — ответил начальник обоза. — Кто спрашивает?

— Ротмистр Денисов. Куда следуете?

Капитан подъехал к Денисову. На плечах его ротмистр с удивлением разглядел черно-красные корниловские погоны. Принадлежность к знаменитой «черной» дивизии подчеркивалась и мрачной эмблемой на рукаве шинели.

— В контрразведку, господин ротмистр. А вы патрулируете? Не завидую — в такую погоду, — заговорил капитан. — Впрочем, у меня тоже занятие не из приятных. Вот, полюбуйтесь. Девять комиссаров вам привез. Приказано сдать в контрразведку.

Ротмистр тронул коня к подводам. На них по трое лежали связанные люди. Изорванные гимнастерки, наскоро наложенные грязные повязки из разорванного белья, спутанные волосы на не покрытых головах.

— Откуда эти красавчики? — поинтересовался Денисов.

— Из красного полка, который забрался в наш тыл. Полковник Козельский крепко потрепал его. А это — главари.

— Приятная новость, капитан. Кстати, разрешите ваши документы. Прошу простить, долг службы.

— К чему извинения, ротмистр. Прошу.

Емельяницкий протянул старшему патрулю удостоверение. Тот мельком посмотрел его и возвратил.

— Не могу ли быть полезным, капитан?

— Укажите дорогу, я впервые в этом городке.

— Я дам вам солдата, он проводит вас. Савчук! Доведешь их высокоблагородие до контрразведки. Счастливо оставаться, капитан!

Ворота дома, где разместилась контрразведка дроздовской дивизии, по случаю позднего часа были закрыты, а само здание стояло мрачное и темное, словно вымершее.

На стук выглянул какой-то солдат, окликнул унтера. Тот поглядел на подводы и пошел докладывать дежурному офицеру. Минут через десять к Емельяницкому подошел, наконец, застегивая на ходу мундир, совсем еще юный подпоручик и хрипловато осведомился, в чем дело.

— Мест нет, господин капитан, — заявил он, выслушав Емельяницкого, — все камеры забиты, ей-богу. Девать их, сволочей, некуда.

— Так что, прикажете отпустить их? — возмутился Емельяницкий. — Или прямо в штаб дивизии доставить?

Подпоручик безнадежно махнул рукой и шагнул во двор.

Тяжелые, обитые железом ворота заскрипели и медленно раскрылись.

— Заезжай! — крикнул, выглядывая на улицу, солдат.

Мужики стегнули лошадей, и подводы, громыхая по разбитому булыжнику, въехали на широкий глухой двор. За ними последовали и всадники. Вновь заскрипели створки ворот, лязгнул кованый засов.

— С коней долой, — скомандовал капитан. К нему подошел, ведя на поводу артиллерийского битюга, дюжий унтер.

— Начинаем, Костя, — прошептал он.

— Есть, Фома, — тихо ответил капитан.

Харин, привязав Лафетку к скобе, не спеша подошел к дежурному, стоявшему в дверях, и неуловимо быстрым движением схватил его за горло. Подпоручик захрипел, беспорядочно дергая руками и ногами, но Фома мгновенно засунул офицеру в рот его собственную фуражку и опутал невесть откуда взявшейся веревкой.

Это послужило сигналом. Несколько солдат, оказавшихся во дворе, были обезоружены и связаны. Нападение произошло так неожиданно, что они даже не пытались оказать сопротивление.

«Пленные», сбросив наложенные для вида веревочные петли, вооружились карабинами, спрятанными под соломой в телегах. По приказу Харина они заняли посты у дверей, под окнами, у ворот, а «господин капитан» с тремя эскадронцами, одетыми в белогвардейскую форму, побежали в дом. Застигнутые врасплох охранники не сразу сообразили, в чем дело, а когда поняли, было уже поздно. Так в течение нескольких минут без единого выстрела разведчики овладели зданием.

Воронцов и Харин открывали двери тюремных камер. В первой же они увидели трех избитых людей. Заключенные с ненавистью смотрели на вошедших. Фома даже опешил сначала, но потом вспомнил, что на нем погоны.

— Кто такие? — спросил он улыбаясь.

— Недолго тебе зубы скалить, сволочь, — процедил один из заключенных.

— Да я же свой, чудаки, красный, — чуть не обиделся Фома. — Выходи в караулку, насиделись.

— Не трожь красных, шкура, — откликнулся другой.

Харин почесал затылок. Он никак не ожидал такого поворота дела. Был готов ко всему: к стрельбе, к рукопашной, но не к обидному недоверию..

— Русским языком говорю, выходите, — продолжал он. — Их освободили, а они кобенятся еще. Вот народ!

— Товарищи, это правда, — шагнул вперед Воронцов. — Отряд Красной Армии обезоружил охрану. Белые об этом еще не знают. Прошу выйти во двор. Выпускать будем небольшими группами, чтобы не привлечь внимания. Желающие могут присоединиться к отряду. Быстро, товарищи…

В самой дальней одиночной камере Харин увидел странного обитателя. На нарах сидела девушка в хорошо сшитом летнем пальто, небрежно наброшенном на плечи. Харин подивился про себя необычному узнику и пожалел, что Воронцова нет поблизости — тут разговор нужен деликатный, в самый раз бы ему заняться этим делом.

— Ваша фамилия, кто вы такая? — спросил Фома возможно веселее и ласковее.

Девушка поднялась с топчана, пожала плечами.

— Краснинская, вы же знаете, из дворян, вероисповедания православного…

Харин не дал ей договорить.

— Краснинская? — переспросил он с удивлением. — Краснинская!

Ему вспомнился рассказ Воронцова у ночного костра, название усадьбы, которое часто упоминали в разговорах бойцы, и беззлобные шутки Шваха по поводу Костиных приключений.

— Наташа? — Фома опомниться не мог от удивления. — Ну и ну…

— Кто вы такой, откуда вы меня знаете? — Наташа порывисто шагнула вперед.

— Ну и ну, — продолжал Фома, — ну и штука. Это же вас за Костю сюда, что ли?

— Костя? — девушка подбежала к Харину. — Кто же вы такой, объясните наконец?

— Не бойтесь, — сказал Фома и тронул рукой погон, — это мы нарочно одели, для затемнения белых мозгов. Я товарищ известного вам Кости, Кости Воронцова. Вы его сегодня же увидите…

— Увижу? — девушка отступила на шаг. — Вы смеетесь надо мной, как вам не стыдно!

— Да нет же, Наташа. Правда, увидите. Он здесь, в этом здании. Идемте скорее в контору.

— Костя погиб, — чуть слышно прошептала Наташа.

— Ничуть не погиб ваш Костя. Живехонек. Да вот он и сам.

В коридоре действительно раздались торопливые шаги, и голос Воронцова громко позвал:

— Фома, а Фома, где ты? Иди в дежурку. Там с офицером поговорить надо…

Гудит мотор, посвистывает в тросах-расчалках ветер, плывет внизу земля, напоминающая с птичьего полета небрежно намалеванную карту. Преобладают блеклые, точно размытые, тона. Поручику Шестакову нравятся эти цвета — зеленовато-желтые, светло-коричневые, буроватые цвета осени. Но сейчас он не рад им. Трудно в пестром хаосе красок отыскать то, за чем охотишься вот уже третий день.

Вначале задание показалось ему не таким сложным. Нужно было найти с воздуха красную кавалерийскую часть, которая рыскает по тылам дроздовской дивизии, сообщить о ее местонахождении командиру особого отряда полковнику Козельскому и, если это понадобится, принять участие в карательной экспедиции против красных. Вот и все.

Но прошел день, два, истекает третий, а «ньюпор» напрасно тратит горючее, и поручик Шестаков напрасно до рези в глазах всматривается в пятна побуревших осыпающихся рощ и перелесков. Несколько раз ему казалось, что цель близка. Он снижался и на бреющем полете проходил над походной колонной. Но каждый раз это оказывались свои. А где же те красные, ради которых создан специальный отряд под командованием его высокоблагородия полковника Козельского, ради которых снят с фронта боевой аэроплан?

Этот вопрос беспокоил не только поручика Шестакова. В штабе дивизии давно уже обратили внимание на разноречивые сообщения о красном отряде. В одних говорилось о небольшой горстке конников, в других — о партизанском отряде, который отбирает хлеб, заготовленный для войска, и раздает его крестьянам, в-третьих, сообщалось чуть ли не о целом кавалерийском соединении. Не очень-то верил начштадив генерал Витковский этим слухам, знал, что у страха глаза велики. Но по-настоящему встревожился, когда узнал о дерзком нападении на артдивизион и разгроме батареи — это уже не шутка. Тогда и решено было создать специальный отряд под командованием полковника Козельского и придать ему аэроплан.

Полковник принял командование сводным отрядом и дал задание поручику Шестакову искать красных. Дважды «ньюпор» появлялся над местом, где квартировал отряд Козельского, и дважды полковнику приносили вымпел с малоутешительным донесением: «Красных не видел, поиски продолжаю».

…Поручик досадливо дернул плечом: неужели и сегодня летал впустую?..

Впереди показалась опушка леса. Сибиряк бы улыбнулся и сказал, что это не лес вовсе, а так, рощица. Но в орловских краях и эта рощица казалась мощным лесным массивом. Протянулся лес верст на пятнадцать, и Шестаков решил тщательно осмотреть его: не здесь ли скрываются красные?

Он привычным движением положил «ньюпор» на крыло — и вдруг заметил на поляне людей. Машина пошла вниз, и поручик увидел стреноженных лошадей, разбегающихся во все стороны серо-зеленых человечков, кучи валежника. Потом сквозь шум мотора послышался сухой винтовочный треск, и Шестаков с удовлетворением отметил, что с земли стреляют. Значит, красные. Нашел-таки наконец!

Проводив группу Харина, Дубов повел разведчиков на север, в большой лес верстах в пятнадцати севернее городка. Здесь, в этом лесу, и назначил он встречу. Харин, выполнив задание, должен был по возможности скрытно привести сюда своих людей и тех, кого удастся освободить из белогвардейского застенка. А Дубов подготовит тем временем землянки и соорудит нечто похожее на временный лагерь.

Работа кипела, когда Дубов увидел неуклюжую птицу, низко летевшую над лесом.

— Огонь по аэроплану! — закричал он, хватаясь за свай карабин. — Всем огонь! Это разведчик…

Затрещали беспорядочные выстрелы, но машина уже пролетела над поляной. Когда же «ньюпор» вернулся, его встретили дружные четкие залпы. «Ньюпор» неловко нырнул, словно его колеса попали в воздушную канаву, выпрямился, задрожал и пошел вниз.

Дубов ожидал увидеть груду обломков на месте падения. К его удивлению, аэроплан стоял почти прямо, опираясь широкими крыльями на пружинистую поросль молодого орешника. Винт еще вращался, срывая вялые листья, и воздушным потоком их гнало навстречу людям.

Командир вспрыгнул на крыло. — А ну-ка, Егоров, давай сюда твою аптеку. Жив пилот, кажется.

Дубов тяжело спрыгнул на землю и отошел в сторону, просматривая документы офицера. «Несомненная удача, — думал он. — Так просто белые не станут посылать аэроплан».

— Егоров, как он там — для допроса готов?

— Сейчас очухается. Офицер был контужен. Пуля пробила бензобак и рикошетом чиркнула его по голове. Шлем смягчил удар, но все же летчик потерял сознание. Добрая порция нашатыря привела его в чувство, и сейчас он лежал, ошалело поводя глазами. Егоров заканчивал перевязку, для очистки совести чертыхаясь про себя, что приходится тратить бинт на всякую сволочь…

Дубов терпеливо ждал. А бойцы, как малые дети, обступили аэроплан и рассматривали редкую машину.

— Нашим бы, — похлопал один из разведчиков Свешнев, по обшивке крыла-.

— Хороша машина, — Дубов тоже прикоснулся рукой к шершавой поверхности корпуса. — Только придется ее сжечь.

И тут он заметил Комарова. Тот стоял у мотора и ловил в ладони тонкую струйку бензина. Дубову показалось, что он уже видел раньше такое выражение глаз — у рабочих, когда они возвращаются на завод и подходят к станкам после долгого перерыва, у солдат из крестьян, когда они останавливаются в случайной деревне и помогают хозяйке наладить плуг.

— Ну, ты, дурень, куда лезешь?! — крикнул вдруг Комаров Свешневу, который, царапая крыло шпорой, пытался забраться в кабину. — Не порть добро.

— Так все одно жечь командир приказал, — Свешнев беззлобно ткнул обшивку носком сапога.

— Жечь? А ну, слазь! Кобель сытый, поищи другую игрушку… Товарищ командир, — обернулся он к Дубову, — как же так — жечь? Может, я его перегоню к нашим, а? Я механиком в Гатчине служил. Мотор знаю…

Комаров уперся взглядом в Дубова, щеки его зарделись. Дубов словно заново увидел бойца: у Комарова — руки металлиста, как и у самого Дубова, с вечной траурной каемкой под ногтями, и нездорово-желтое, несмотря на сытный степной воздух, лицо человека, недоедавшего с детства, и одет он особенно аккуратно, подтянуто. Пуговицы топорщатся на проволоке, чтобы не пришивать беспрерывно. Гранаты, подсумок, фляжка прилажены так, что не брякнет, не стукнет. «Как иногда бывает, — подумал командир, — одно слово — и человек вдруг раскрывается с совершенно неожиданной стороны…»

— А кто полетит? Ты?

— Нет, я не смогу. Правда, все знаю — да не пробовал.

— Так кто полетит?

— Он. Наган в затылок и лети. А меня на всякие там мертвые петли не возьмешь, я и бортмехаником летал, их штучки знаю.

— А если он тебя тепленьким к белым привезет? — Дубов уже понял, что предложение Комарова осуществимо, но хотел знать, что думает сам боец.

— Ему жизнь-то дорога…

— А тебе?

— Мне… Тоже… Наверно, даже больше, чем ему. Я еще в коммунизме пожить хочу, а у него что? Потому он и не заблажит, что нет у него твердой опоры в жизни.

— А ты, Комаров, гляжу я, психолог.

— Станешь, командир. Летчики — они все подряд ненормальные. Нагляделся я на них. Тот кошку с собой в воздух берет, этот куклу — талисман, говорит. Да вы спытайте его, посмотрите, он уже готов, тепленький!

Пилот полулежал у куста и тоскливо смотрел на закат. На лице его было написано покорное безразличие к своей судьбе, и только в уголках глаз, затененных прищуром, искрились слезы жалости к самому себе, к своей дурацкой судьбе.

Дубов заглянул в документы:

— Поручик Шестаков!

Пленный вскочил на ноги, пошатнулся, но остался стоять, вытянув руки по швам. Глаза его бегали по лицу красного командира, пытаясь прочесть судьбу.

— Я ж говорил, командир, — шепнул Комаров.

— Показания давать будешь? Или… — Дубов кивнул головой в сторону кустов. Пленный еще раз взглянул на закат, едва приметно вздохнул. В этот момент Егоров с шумом выбил о ладонь трубку-носогрейку. Пленный вздрогнул.

— Слушаю вас.

Ничего нового для Дубова пленный рассказать не мог — это стало ясно командиру довольно скоро. Он уже начал торопиться и вопросы задавал больше для видимости, как вдруг Шестаков, почувствовав, что никакого интереса для красного командира не представляет и что скоро ему, видимо, придется брести в свой последний путь, сказал извиняющимся голосом, словно оправдываясь:

— Видите ли, я давно не был в части, потерял связь, так сказать, с событиями…

— То есть как это давно не был в части? — насторожился Дубов. — А заправлялся где?

— Когда меня откомандировали к Козельскому, мне завезли горючее в деревню, — Шестаков перегнулся вперед и показал на карте Дубова станцию у железной дороги. — Чтобы не летать каждый раз на аэродром — ведь он далеко отсюда. А господин полковник Козельский все время в движении, так что завозить горючее к нему также не имело смысла. Вот я и жил последнюю неделю в отрыве от событий…

Теперь Дубов оживился. Он стал забрасывать офицера вопросами, забыв об одном из главных, выработанных им самим правил допроса — ждать ответ на каждый вопрос и не торопить пленного.

— А как вы связываетесь с Козельским? А кто охраняет бензин? А знает ли Козельский вас в лицо? — Дубов и не замечал, что стал называть пленного на «вы». Шестаков отвечал подробно и даже помогал командиру — дополнял, вспоминал мелкие подробности, показывал на карте все стоянки…

…Через час, записав все, что мог рассказать офицер, Дубов вышел из штабной землянки вместе с Комаровым. Он не удержался и толкнул красноармейца кулаком в бок:

— Действительно, психолог. Так вот, Комаров, быть тебе, комару, опять в воздухе. Только не к нашим завтра полетишь, а к белым. И чтобы мотор работал, как часы. Я тебе, моторист, такое задание придумал — самому не верится!

Давно уже поручик Покатилов не чувствовал себя так отвратительно, как в эти дни. Ему фатально не везло. Все началось в тот момент, когда он под влиянием гнева, обиды, ревности объявил Наташу красным агитатором. Большей глупости он придумать конечно, не смог бы, даже если бы долго старался… Его обвинили в том, что он упустил главного агитатора, резидента, к этому прибавилось еще и обвинение в пассивных действиях при стычке с отрядом красных. Историю, конечно, раздули завистники из штаба. Тыловые крысы — на бумаге сражаться легко! Если бы он знал, что все так обернется, он бы сделал вид, что не заметил ни красного, ни Наташи. А потом?.. Потом болтливый либерал попрыгал бы у него… Да что говорить, сделанного не воротишь.

И вот теперь Покатилов уже не командир отдельного отряда, а всего-навсего ротный у полковника Козельского, которому поручено найти и уничтожить красную кавалерийскую часть, пробравшуюся в тыл. И хотя Козельскому выделили почти батальон, поручик чувствовал себя неважно. Гоняться за кавалерийским регулярным отрядом — это совсем не то, что арестовывать безоружных комбедовцев и активистов по маленьким деревушкам…

В довершение всего друзья передавали, что полковник Козельский неоднократно называл арест мадемуазель Краснинской не джентльменским поступком. Старый осел, в белых перчатках воюет…

…Покатилов прислушался. Его звали. Ну, конечно, опять его новый дружок, корнет из павлонов, Валька затеял вист.

— Иду! — ответил Покатилов и лениво зашагал к сеновалу, где расположились офицеры его роты.

Но не успел он сделать и трех шагов по открытой полянке, как над ней появился низко летящий «ньюпор». Покатилов присел. По фронту ходили слухи о страшном красном авиаотряде Братченко; неуловимом и грозном. Поручик бросился на землю. Казалось, над самой его головой пророкотал мотор.

«Сейчас гранаты кинет», — тоскливо думал поручик. И действительно, рядом с ним что-то упало на землю. Покатилов зажмурил глаза. Все, конец…

Но вместо взрыва он услышал громовой хохот.

— Господа, посмотрите, как поручик труса празднует, ха-ха-ха!.. — узнал он голос своего нового друга.

Над ним, расставив кривые кавалерийские ноги, стоял корнет.

— Нет, вы посмотрите, господа, доблестный…

— Перестань, чудак, не трепи языком! Ставлю бутылку шампанского в городе, — просительно сказал Покатилов.

— Это дело. Только ставь уж не в городе, а сейчас, и не шампань, а спирти вини, — стал торговаться Валька. — А ты хорош! Думаю, что это он лежит и голову себе под мышку спрятал… — не унимался корнет.

— Я тебя честью прошу, кончай балаган.

— Что это ты от своих уже стал шарахаться?

— От каких своих? Ведь он бросил гранаты!

— У страха глаза, говорят, велики, — задумчиво проговорил корнет.

— Серьезно, я отчетливо слышал!

Офицеры внимательно огляделись вокруг.

— Смотри, вымпел! — Покатилов схватил вымпел с привязанной к нему длинной лентой. — Идем к Козельскому.

«…Красных не обнаружил. Возвращаюсь к себе. Буду завтра. Поручик Шестаков», — прочитал полковник.

— Опять то же самое? Очень жаль. Вы можете идти. — Козельский повернулся и ушел в штабную избу.

Распивая с корнетом спирт, Покатилов ругал полковника:

— Вот сухарь штабной, хоть бы поблагодарил.

Корнет опять весело смеялся, обнажая мелкие белые зубы.

— Да за что тебя благодарить? Любой нижний чин сделал бы то же самое.

— Я не нижний чин. Не понимаю, почему на меня старик взъелся…

— Эх, Жоржик, а еще бывший адъютант… — заржал корнет, откидывая вихрастую голову. Спирт расплескался, и корнет умолк, с сожалением разглядывая лужицу драгоценной влаги на столе. — Ты же поступил некрасиво, неблагородно, наконец. Джентльмены не воюют с дамами. Они их любят. Какого черта ты поволок мадемуазель Краснинскую в контрразведку? Рыцарь белой идеи, на своих кидаешься. Мало тебе, что ли, краснопузых?

— Перестань!

— Что «перестань!» Дело говорю. Я бы эту девулю… — корнет пьяно причмокнул. — Ну, а наш старик, как известно, придерживается старозаветных правил. Белый полковник в розовых подштанниках, я за ним давно посматриваю…

Комаров и Шестаков дотянули до лагеря на последних каплях бензина. Много горючего потеряли, когда чинили бензобак «подручными средствами». Так хорошо начавшаяся операция оказалась под угрозой срыва.

К середине ночи пошел дождь. Дубова это обрадовало. Он долго не ложился спать, поджидая группу Харина из города, и мучительно обдумывал, что ему делать с аэропланом. Где достать бензин? Если завтра Комаров не полетит с очередным донесением, все раскроется. Пожалуй, дождь пошел как нельзя более своевременно. Нелетная погода! Да и Харину он, определенно, на руку. На дорогах в такую погоду движение меньше. Скорее бы они приходили… Фома с бойцами…

Командир забрался в шалаш. Костер перед входом некоторое время боролся с дождем, потом зашипел, пламя угасло, и едкий беловатый дым окутал полянку. Разведчики давно спали, клонило ко сну и Дубова. Он подумал о часовых, которые мокнут под дождем и потом не смогут обсушиться… О том, что давно пора бы хоть на денек заскочить в заброшенный, глухой хуторок, дать ребятам возможность просушить сапоги и шинели… Не помешала бы и банька. Монотонный шум дождевых капель, сбегающих по тонкому настилу из веток, убаюкивал, дурманил голову. Командир задремал…

Проснулся он от непривычного для ночного времени шума.

— Командир, наши пришли!;

Слышался разнобой голосов:

— Здорово, Яшка, чертяка!

— Ну, Фома, покажись, соскучились…

— Знакомьтесь, ребята, — наши новые товарищи!

— Эх, костер погас. Подождите, сейчас соорудим.

Дубов кубарем выкатился из шалаша.

— Харин, успех? Проспал-таки я…

— Так точно, товарищ командир, полный успех!

— Командир, принимай пополнение в нашу политическую часть — большевиков-подпольщиков! — забасил рядом Ступин и сейчас же перешел на деловой тон: — Теперь пора и свою ячейку организовать — ты, я и еще трое! Сила!

— Ну-ка, господин унтер, дай я тебя поцелую! — воскликнул Дубов и порывисто обнял Харина. — Вот, черти… Орлы!

Он шумел больше всех, стараясь скрыть, как он рад тому, что налет на контрразведку окончился успешно.

Бойцы затащили новых товарищей в самую большую землянку. Егоров налаживал у входа костер, кто-то тащил котел с остывшей кашей. Маленький Харин кромсал трофейное сало такими кусками, будто собирался угощать бенгальских тигров.

Воронцов подумал о Наташе — встреча с товарищами заставила его на минуту позабыть все на свете, — огляделся и, не найдя девушки, вышел.

— Наташа, где вы?

…Освобождение и беглый разговор с Воронцовым Наташа вспоминала как во сне. Все заслонил долгий путь — на телеге, на конях, верхом, пешком — по бесконечным дорогам, оврагам, полям, лесочкам, и опять оврагам, и опять лесочкам. Непонятно, как ориентировались в кромешной мгле бойцы. Да еще дождь. Она смертельно устала, промокла, озябла, все происходящее так ее ошеломило, что она даже не успела подумать, что дальше. А тут еще и Костя пропал куда-то…

— Наташа, где же вы? — Рядом с ней выросла фигура Воронцова.

— Костя, — горячо заговорила девушка, — зачем вы меня привезли сюда? Зачем? Я чужая здесь, никому до меня нет дела!

— Наташа, как вам не стыдно! Чужая? Идемте со мной. — Воронцов почти насильно ввел девушку в большую землянку.

Костер наконец разгорелся, едкий дым стелился у самого пола, но никто не обращал на него внимания. Все уписывали кашу с салом, переговаривались, угощали и угощались сами.

— Товарищи, познакомьтесь — это девушка, которая выходила меня в Краснинке. А это мои друзья и соратники, Наташа.

— Ура Наташе! — провозгласил с набитым ртом Харин.

— Ты хоть прожуй, медведь. Где только тебя вежливости учили? В берлоге?… — отозвался Швах.

— Вы его не слушайте, Наташа, я ничего…

— Ну, для ничего ты слишком много места занимаешь.

Харин засмеялся первый.

— Скажите, Наташа, — не унимался Яшка, — и как это наш Костя себе такую симпатичную спасительницу нашел? Почему меня никто не спасает, не выхаживает?

— Да перестань ты! Уступи лучше место девушке. Ишь уселся, где дыма нет, — вступился за Наташу практичный Егоров. — Поешьте, а?

— Во, у меня ложка чистая есть, запасная, — предложил Фома, опасливо поглядывая в сторону Яшки. Услышит про запасную ложку, проходу не даст. Кажется, пронесло…

— Между прочим, Наташа, у нас тут и Харин запасной есть!

«Вот, ушастый, услыхал», — удивился Фома и помрачнел.

Наташа, да и все другие, с ожиданием, с каким смотрят обычно на фокусника, уставились на Шваха.

— Вот, полюбуйтесь, — Яшка осветил прижавшегося в угол Семена. Все засмеялись, так был похож он на Харина-большого. Засмеялась и Наташа: ей вдруг стало легко и просто среди этих людей. Она поймала взгляд Кости и благодарно ему улыбнулась.

— Не одного тебя эта барышня выходила, — услышал Костя незнакомый голос с хрипотцой. — Мне она тоже помогла, перевязку сделала там, в камере.

Наташа оглянулась на голос и узнала своего недолгого соседа по камере. Он улыбнулся и весело посмотрел на нее добрым, широко открытым единственным глазом.

— Спасибо тебе, дочка. Душевный ты человек, правильный.

— Ну зачем вы так, — покраснела Наташа. — Ведь я ничего особенного не сделала. — И, чтобы скрыть смущение, поспешила переменить разговор: — Я так и не знаю, как вас звать. Не успела спросить тогда…

— Зови дядей Петро. Все так кличут. А от доброго слова не отказывайся. Его не легко заслужить, — доброе-то слово.

Утро пришло хмурое, серое. Неистребимая осенняя сырость проникала повсюду, пронизывала, казалось, весь мир.

Наташа проснулась и, не открывая глаз, смирно лежала под теплой шинелью, вставать не хотелось: при каждом движении плотное сукно шинели топорщилось и в щели заползали злые струйки сырого, промозглого холода.

От усталости и невероятных передряг вчерашнего дня мысли путались, перескакивали с предмета на предмет.

Радостное возбуждение, овладевшее ею вчера, растаяло, и теперь будущее представлялось девушке туманным и неясным, как это осеннее утро. Она была благодарна эскадронцам и Косте за освобождение из тюрьмы и за хорошую встречу. Чуть улыбнулась, представив гнев и досаду барона. Но улыбка тотчас исчезла. А что дальше? Куда она пойдет? Что будет делать? Где жить? В Краснинку возвращаться нельзя. В этом красном отряде она не нужна, да и по силам ли ей гарцевать на коне рядом с таким, как Фома, Костя или этот задиристый одессит?

Так что же дальше, что ждет ее в этом отряде, среди красных, к которым она даже еще не знала, как относиться? Костя — но ведь даже Костя почти не обращал на нее вчера внимания. Только накормил. Как Джерри… Ией стало до слез жалко себя, одинокую, брошенную в сырой землянке, где холодно, неуютно, где стоят какие-то ящики и остро пахнет противным маслом. Что делать?

Наташа неосторожно пошевелилась, и те крохи тепла под сыроватой шинелью, которые накопились за ночь, стали уходить. Она завозилась, пытаясь подоткнуть полы под себя — еще хоть на короткое время погрузиться в приятную бездумную дрему, в тепло, в тишину, — но тут возле землянки послышались голоса. Говорил, видимо, командир — Наташе запомнился его хрипловатый, гулкий бас. Она прислушалась.

— …Конечно, я так и знал, что здесь сидишь, караулишь…

— Доброе утро, товарищ командир!

Это голос Кости. Значит, он сидел около ее землянки всю ночь? Наташа почувствовала, что краснеет. Пожалуй, она была несправедлива к бедному Косте. А почему бедному?

— …Так что нам с ней делать?

Конечно, так она и знала. А ведь вчера командир показался ей симпатичным.

— Ну сам ты думал? Приволок в отряд помещицу, изнеженную девчонку. Что прикажешь с ней делать?

Наташа хотела крикнуть, что она не изнеженная, не помещица, что нельзя же так… Но почему Костя молчит?

— Она настоящая, Николай Петрович, она даже революционные книги читала…

«Молодец Костя», — подумала Наташа и тут же услыхала громкий смех командира.

— Книги, говоришь, читала? Да что с тобой говорить, сам ты ни черта не читал… Не знаешь, что с девчонкой делать? Так и скажи… Тебе бы только целоваться…

Наташа вскочила, уронив шинель. Вот как о «ей думают? Ну…

— Скажи спасибо дяде Петро, — опять загудел командирский бас, — надоумил меня. Очень он хорошо о ней говорил, о твоей девчонке. В одной камере с ней был… Говорит, нужно оставить ее здесь с ранеными, с теми, кто с нами идти не может. Говорит — она фельдшер…

В который раз уже за последние несколько дней чужие люди решали за Наташу ее судьбу, но, странно, сейчас она не чувствовала возмущения. Более того, ей показалось, что этот суровый насмешливый командир вовсе не так уж страшен и суров.

Девушка высунулась из норы, ведущей в землянку.

— Я все слышала… Благодарю за помещицу… — Почему она сказала именно эти слова? Ведь хотела поблагодарить командира.

— Простите… Я не то имел в виду…

— Наташа… — Но на Костю девушка внимания не обращала.

Она с удовольствием отметила, что командир встал и что он немного смущен.

— В конце концов, это не имеет значения. Помощь нужна не вам, а больным… Отведите меня к ним!

Позже Яшка так рассказывал об этом:

— Вы же знаете нашего Дубова — его же стукнуло по голове, а руки у него — дай бог каждому. Так он берет Костину зазнобу за плечики и вынимает из землянки, как спелую морковку из грядки. И они убывают, и Костя остается при пиковом интересе. И нужно вам сказать, что если посмотреть на его открытый ротик, так вход в землянку — это просто незаметная щелочка… Я уже, кажется, не завидую его успеху у прекрасных девушек…

Целый день Наташа старалась не замечать Воронцова, хотя он все время крутился возле землянки с больными. К вечеру пришел Дубов и Костя исчез. Наташу это почему-то обидело.

— Николай Петрович, — сказала она, — вы должны мне помочь. Больным требуется покой.

— А кто мешает? — насупился Дубов.

— Посторонние все время ходят. Вот Костя — топает сапожищами…

— А-а, — Дубов понимающе кивнул, — прикажу. Что еще?

Наташа замялась.

— Видите ли, у Егорова почти ничего нет. Ни лекарств, ни бинтов, а у троих серьезные ушибы и ожоги. Ведь их пытали… — Девушка взяла командира за руку. — Ужасно… И ничего нет. А потом-, Николай Петрович, ведь им нужно молоко, масло, мясо. Они очень истощены.

Дубов внимательно посмотрел на девушку. Вот ведь странные вещи происходят — только вчера сидела в землянке, забившись в угол, напуганная, настороженная, чужая… А сегодня распоряжается так, как будто всю жизнь в отряде.

— Достанем, Наташенька, простите, что я вас так называю. А вы списочек составьте.

И тут случилось нечто неожиданное и для Дубова и для самой Наташи. Она встала, вытянулась в струнку и, приложив правую руку к пышной копне волос, четко ответила:

— Есть, составить список.

Через час Дубов вызвал Шваха, передал ему листок бумаги и долго говорил что-то, водя пальцем по измятой карте. Потом вынул из кармана большие, луковицей, серебряные часы с массивной цепочкой, поднес их к уху, погладил, завел до упора крохотным ключиком и, вздохнув, отдал Яшке.

— На, держи. Отцовские еще…

Ох, это утро! Надолго запомнит его старый провизор Исаак Маркензон. Все началось с кошки. Негодница стащила курицу. А легко ли в такое время найти курицу! Это вам не тринадцатый год. Потом пришел денщик прапорщика и потребовал спирта. Спирт сейчас тоже не валяется, но попробуй откажи, если просит прапорщик. И наконец — этот тип. Он ввалился в аптеку, как в собственный дом, нахально подмигнул Риве, которая мыла склянки, и взял провизора за пуговицу.

— Мне нужен разговор, — сказал он, — маленький разговор с глазу на глаз.

И представился:

— Яша из Одессы.

Маркензон родился в Одессе. Разве можно отказать в маленьком разговоре человеку из этого города?

— Проходите за занавеску, — пригласил он гостя. — Там мы, наверное, будем одни.

Яша из Одессы сел и спросил Маркензона, знает ли он, как много честных евреев страдает за» правое дело. Провизор только воздел руки. Еще бы он не знает! Но за какое именно правое дело?

— Не надо быть цадиком, чтобы понять, что правое дело — это революция.

— Конечно, конечно, — согласился Маркен-зон. — И как это я сразу не догадался.

— Если вы из Одессы, — прервал его гость, — то вы, конечно, помните тетю Хану, которая сидела у самого входа на рынок?

— Кто же не знает тетю Хану! — обрадовано воскликнул провизор.

— Теперь я вижу, что вы правда из Одессы, — ответил Яша. — Так я вам сейчас скажу. Бедную тетю Хану убили белые. Какой-то сопливый офицерик сделал ей фэртиг. И вы можете спокойна жить?

— Нет, я не могу спокойно жить, — сказал Маркензон. — Я живу очень неспокойно.

— Я вас научу. — И гость покровительственно хлопнул аптекаря по плечу пыльного пиджака. — Вы имеете шанс помочь людям. И все узнают, как Исаак Маркензон помог в беде своим братьям.

— Помог? — насторожился провизор. — Но чем я могу помочь? У меня ничего нет.

— Вы можете помочь многим, — настаивал Яша. — Людям нужны лекарства. Или вы ничего не хотите сделать для своих братьев, которые борются за правое дело?

— Нет, я хочу, даже очень. И знаете что? У меня есть революционное прошлое. В девятьсот пятом году я перевязывал дружинников, а в девятьсот двенадцатом я продал одному человеку глицерин. Такой приличный на вид господин, а оказалось для гектографа, на котором печатали листовки против царя. Какой ужас!..

— Великолепно. Значит, вы совсем подпольщик, — заторопился Яша. — У ворот меня ждет телега. Я очень спешу. Сделайте мне мешочек с лекарствами — вот по этому списку, — и революция не забудет вашего подвига.

Провизор засуетился. Он понял, что маленьким разговором от Яши из Одессы не отделаться.

— Несчастное утро, — бормотал про себя Маркензон. — Сначала курица, потом спирт, теперь все остальное. Ах, какое несчастное утро!..

Пока он собирал коробки со склянками и порошками, оптовый покупатель вышел на крыльцо. И тут из-под скамейки сверкнули две солидные бутылки с массивными притертыми пробками и мудреной латинской надписью. Яшка легонько толкнул одну ногой. Бесцветная прозрачная жидкость лениво колыхнулась внутри.

«Спирт, — мелькнуло в голове Шваха. — А кто видел порядочный госпиталь без спирта? Да и вообще… Эх, была не была».

На перилах проветривалась перина. Яков быстро спеленал ею бутылки и отнес в телегу, тщательно прикрыв добычу рогожей.

— Скоро, что ли? — спросил Гришка, сидевший на передке.

— Момент, — лихо подмигнул ему Швах.

На крылечко выглянул провизор. Мешочек был готов. Швах потряс старику руку, поблагодарил от имени мировой революции и напомнил, что язык неплохо держать за зубами. Через минуту перестук тележных колес затих вдали.

— Ох, какое несчастное утро! — еще раз вздохнул провизор. Правда, этот вздох был одновременно и вздохом облегчения. Маркензон надеялся никогда больше не встретить Яшу из Одессы. Но он ошибся. Не прошло и десяти минут, как в дверях аптеки снова появился Швах.

— Мне показалось, — сказал он, — вы подумали, что все это за бесплатно? Так вы ошиблись. Возьмите. Сдачи не надо.

И Яшка, глубоко вздохнув, протянул опешившему провизору серебряные, луковицей, часы с цепочкой…

Возвращение Шваха в лагерь походило на триумфальный въезд древнего героя в Рим. За телегой клубился шлейф из пуха — перина по дороге распоролась… Яков стоял на передке, победно потрясая клистиром, и снисходительно отвечал на шутки, несущиеся со всех сторон. Харину он показал горлышки бутылей. Фома шутливо погрозил ему пальцем.

Возле землянки Гришка остановил лошадь. Подошел Дубов.

— Товарищ командир, — доложил Яшка, — задание выполнено. Медикаменты доставлены. А вот еще, — он великолепным жестом отбросил остатки перины, — пара бутылей спирту. Пригодится для госпиталя.

— Спирт?! — воскликнул командир. — Вот так здорово! Есть горючее, товарищи! На нем, понимаешь, — пояснил он Шваху, — летать можно. Вот так удружил, Швах, ну и ну!

Дубов бережно поднял тяжелую бутыль.

— Постой, постой, — нахмурился он, — а почему здесь написано «аква дистиллата»?

— Что такое? — насторожился Швах.

Командир с трудом открыл плотно закупоренную бутыль, понюхал, плеснул на руку, лизнул и зло плюнул.

— Эх, Швах, Швах. Чистую воду привез, да еще дистиллированную, без солей, значит. В перину кутал… Обвели тебя вокруг пальца.

Кругом раздался дружный хохот. Бойцы, схватившись за животы, покачивались в приступе неудержимого смеха. Только Швах стоял красный от обиды и злой как черт. В первый раз он попал впросак, да еще со спиртом, да еще так глупо. Проклятый аптекарь! Хотя при чем тут он! Ведь все сам… Яшка махнул рукой и пошел прочь.

«Эх, а еще из Одессы… Порт, акватория… Нужно же иметь голову на плечах и немножечко думать… Акватория, так все просто», — бормотал про себя Швах.

Фома двинулся за ним. Он слишком хорошо знал своего дружка, чтобы не понять его переживаний: оказаться в дураках по собственной вине, переносить насмешки всего эскадрона — выше Яшкиных сил. Солнце померкло над Шваховой головой, и жизнь кажется конченной лихому одесситу.

— Ну чего топаешь за мной? — хмуро бросил Швах не оглядываясь. — Чего привязался? Цирк тебе, что ли!

— Да ты постой, послушай, что скажу.

— Погуляй, Фома. Не до тебя…

— Стой, говорю. Дело есть. — Рука Харина тяжело легла на Яшкино плечо и словно придавила его к земле.

Харин наклонился к щуплому одесситу и вполголоса сказал ему несколько слов.

— Врешь, — недоверчиво откликнулся Швах, — не может быть, чтобы эта штука на всякой дряни летала.

— Дело говорю, Яков. От самого Комарова слышал.

Швах задумчиво ворошил пятерней волосы. Фома с еле заметной улыбкой поглядывал на него и с удовольствием отмечал, что пасмурное лицо Яшки постепенно светлеет.

— Фомушка, — Швах опустил голову, словно смутившись этим неожиданно ласковым еловым, — скажи командиру, если спросит, где Швах, что он скоро вернется.

— Ладно, скажу, — согласился довольный Харин.

Когда Фома, проводив Шваха, вернулся в лагерь, его тотчас позвали в командирскую землянку. Была она узкая, тесная и напоминала скорее окоп, чем жилье. В землянке уже сидели пять человек, большевики, партийцы. Когда Харин с трудом протискался в двери, Дубов даже вздохнул.

— Ну, Фома, ты последний воздух вытеснил. Теперь и вовсе дышать нечем.

Фома, не торопясь, устроился у входа на узком чурбанчике, прислонился спиной к земляной холодной стене. Старался держаться спокойно. Он знал, зачем вызвали его на первое заседание партгруппы, давно готов был к этому разговору, но не думал, что так разволнуется.

— От товарища Харина Фомы Кузьмича поступило заявление с просьбой принять его в партию большевиков, — начал Ступин. — Командир эскадрона Дубов и я, Ступин то есть, рекомендуем товарища Харина в члены партии. Кто будет высказываться, товарищи?

Наступило минутное молчание. Фома взмок от напряжения, торопливо вытер о полы шинели вспотевшие ладони.

— Я скажу, — прокашлялся Дубов. — Харина знаю хорошо. И на марше, и в бою, и на отдыхе.

Потому и рекомендую его. Уверен, что Фома Кузьмич будет настоящим большевиком, твердым ленинцем. Предлагаю принять.

— Расскажи о себе малость, — обратился к Харину один из новеньких.

С трудом подбирая слова, Фома заговорил. О том, как пахал землю до призыва на действительную, как тянул солдатскую лямку, как воевал на германской.

— В Красной Армии давно? — перебил его новенький.

— С начала. С основания то есть.

— Ясно, товарищ Харин. Нету больше вопросов.

Дальнейшее выглядело очень буднично, обычно и не так торжественно, как ожидал Фома. Все подняли руки, голосуя за прием Харина в ряды партии, потом поздравили его.

— Партийный билет получишь, когда вернемся из рейда, — сказал Дубов и улыбнулся. — Ясно?

— Переходим ко второму пункту повестки дня, — продолжал вести собрание Ступин. — О дальнейших действиях эскадрона.

Слово взял Дубов.

— Положение, товарищи, такое. Основная за; дача эскадрона — подрыв бронепоезда — не выполнена. Где сейчас он — неизвестно. Для выяснения этого необходима разведка на железной дороге. Ясно?

— Чего ж неясного. Ясно, — согласился Ступин.

— Это — одна сторона вопроса. Но есть и другая, товарищи. Нам стало известно, что отряд полковника Козельского ищет нас, чтобы уничтожить. Я считаю, что надо пойти навстречу Козельскому и принять бой. Силы у нас есть. Ведь эскадрон не уменьшился, а, наоборот, численно вырос. Пятнадцать подпольщиков, вырванных из контрразведки, которые присоединились к нам, — это сила. Ясно?

— Ясно, — снова согласился Ступин.

— Бронепоезд кончать надо? — продолжал командир и сам себе ответил твердо: — Надо. А затевать такое дело, имея на хвосте Козельского с карателями, — трудно. Помните, что тогда у Кокоревки произошло?

— Точно, — снова кивнул головой Ступин.

— Значит, решение напрашивается само собой: надо разбить карателей. Благо, пулеметы у нас теперь есть. И путь к этому один — осуществить наш с Комаровым замысел полностью.

На минуту воцарилась тишина. Слышно было, как Дубов похрустывает пальцами. Ступин молча разглядывал разостланную на столе карту. Фома сидел, задумчиво опустив голову. Пожалуй, действительно карателей необходимо разбить. Но как это сделать? Ведь у Козельского не меньше полутора сотен штыков, а это не шутка. Хороший план предложил Дубов. Используя аэроплан, заманить карателей в ловушку… Но «ньюпор» без горючего не полетит. Вот если Яшка сумеет…

— Что же тут долго думать, — прервал наконец молчание Дубов. — В открытом бою мы против Козельского не выстоим. Уж больно силы не равны. Нужно искать горючее и действовать хитростью.

Члены парт ячейки согласились: другого пути не было.

— А раненые? — спросил Фома.

— Оставим здесь, — отрезал Дубов.

Вечером в лагере снова послышался необычайный шум: громкий говор, смех, веселые возгласы.

— Товарищ командир, смотри-ка! — воскликнул Харин.

На краю поляны показалась странная процессия. Впереди нетвердым шагом выступал гордый сияющий Швах. За ним гуськом шли несколько мужиков, держа под мышками объемистые зеленоватые бутыли.

Яков остановился перед недоумевающим Дубовым и обдал его тяжелым сивушным перегаром.

— Товарищ командир, — приложил он руку к взъерошенным, спутанным кудрям, — у местного населения на нужды Красной Армии попрошено десять четвертей первача. Как он есть горючее для аэроплана. Ну и, конечно, из каждой бутылки пробовал лично, чтобы было без обмана. Теперь меня на «акве» не проведешь. Натуральный, товарищ командир! На одном аромате лететь можно.

— Ты, смотри, сам не взлети, — потянул носом Дубов.

Тут его взгляд упал на Комарова. Красноармеец суетился вокруг бутылей, встряхивал четверти, отливал на ладонь, как давеча бензин, нюхал, пробовал на язык. Потом осторожно плеснул на камень и зажег. Первач горел голубым невидным пламенем. После него осталось еле заметное пятно жира;

— Можно, товарищ командир, ей-богу, извините, можно!

— Что можно — объясни толком? — спросил Дубов, заражаясь уверенностью Комарова.

— Лететь на таком первостатейном перваче можно. Я же и раньше об этом говорил.

— Летим, значит? — обрадовался Дубов и тут же посерьезнел: на глаза ему попался ухмыляющийся Яшка, да еще сказал некстати «первач будь здоров» и пошатнулся.

— Это я и сам по тебе вижу. Хоть ты сегодня и отличился, Швах, но дыханием своим мне тут дисциплину не разлагай. Марш спать!

— Красноармеец Швах спать всегда готов, товарищ командир. — Яков лихо повернулся через правое плечо и чуть не упал. Его услужливо подхватили под руки друзья и повели в госпитальную землянку, к Наташе, уложить на удобную постель.

— Наташа! — кричали они. — Наташа! Есть больной! Острый приступ трезвости!

— Обрадовались, черти, нашли себе цирк, — сказал Дубов.

— Известное дело — Швах! — Комаров сегодня готов был простить Яшке все.

А у землянок продолжали шуметь:

— Яша, неужели себе не отлил?

— Яшенька, благослови меня флягой…

— Да ну вас, черти, сдурели от одного запаха, — отбивался Швах. — Тише вы, всех дроздов в округе поднимете…

Один из владельцев самогона посмотрел с хитринкой на Дубова:

— Весело тут у вас. В самый момент мы вам принесли.

Командир повернулся к крестьянам:

— Большое вам спасибо, товарищи. Первач нам для дела нужен. Не пить, а вот ту птицу напоить. Понимаете?

— Понятно, — откликнулся один, — это ваш хлопец нам раздоказал.

— Вот только загвоздка, — замялся Дубов, — платить-то нам за самогон нечем, товарищи.

— Какая там плата, если для пользы Красной Армии, — обиделся мужик. — Добром отдали — не по силе. Раз потребность такая для дела есть, как не помочь. Свои ведь, не чужие.

Мужики постояли, переминаясь с ноги на ногу, переглянулись. Потом тот, который вел переговоры, степенно выступил вперед.

— Вопросик есть один. Слух меж нас прошел, что красные скоро опять придут. Верно?

— Верно, — твердо ответил Дубов.

— А когда ожидать?

— До снега еще будут здесь товарищи. И… навсегда.

— Ну, слава тебе господи, — мужик, подняв глаза к небу, широко перекрестился.

Командир посмотрел на часы и заторопился. Время приближалось к полудню. «Ньюпор», напоенный Яшкиным «бензином», стоял на краю широкой и длинной поляны, готовый к вылету. Бойцы, столпившиеся вокруг аэроплана, с интересом следили за Комаровым, который в последний раз внимательно осматривал своего воздушного коня.

В чужом, немного тесном френче с погонами поручика, в скрипучих новеньких ремнях, в кожаном летном шлеме, плотно обтянувшем голову, Комаров чувствовал себя неловко. Все это было чужое, враждебное, особенно погоны. С ними — змеящимися золотым шитьем, отороченными суконными кантами всех цветов — связывалось у потомственного рабочего представление о смертельном враге. Сколько раз видел он такие же погоны на мушке карабина, сколько раз радовался, когда их обладатель, получив горячую пулю, зарывался носом в землю. Еще недавно он назвал бы шутником или провокатором человека, который сказал бы, что он, механик Комаров, будет носить на плечах офицерские погоны. Но сейчас этого потребовали обстоятельства, и боец еще раз подивился превратностям военной судьбы.

Подошел Харин. За ним плелся Швах. Он уже успел протрезвиться после «пробы горючего» и теперь мечтал пососать хотя бы винтик у аэроплана, опохмелиться.

— Ты смотри, Яков, Комаров заправским разведчиком стал, шкуру менять научился! — воскликнул Фома.

— Чтоб она сгорела, шкура эта. Затянут, как барышня в корсет, — сказал Комаров. — И на кой мне ляд сдались погоны? С воздуха не видно.

— Мало ли что? А вдруг он сделает мертвую петлю и ты вывалишься к кадетам? — серьезно объяснил Швах.

Комаров презрительно посмотрел на него:

— Вывалюсь? Эх ты, земноводное… Пора бы знать, что на мертвой петле не вываливаются.

— Так я-то знаю, но, кто его знает, знаешь ли ты? Кстати, ты седло в кабину положи — все же привычнее, вроде на коне.

— Иди ты куда подальше, трепло! — не на шутку обиделся Комаров.

Подошел Дубов, и Яшка не успел ответить новой шуткой. Командир привел поручика, уже свыкшегося с ролью пилота поневоле.

— Вот, Комаров, тебе вымпел. Проверь — все ли сделали по вашим летным правилам. Кстати, ты должен знать: здесь поручик Шестаков, то есть я, пишет, что красные обнаружены в районе этого дефиле, — Дубов разложил на крыле «ньюпора» карту и отчеркнул ногтем намеченный пункт. — И предлагает вниманию полковника план разгрома красных с участием аэроплана. Ну, давай обнимемся, что ли…

Комаров, а за ним и поручик сели в кабину. Загудел, раскручивая винт, мотор. Лопасти пропеллера слились в сплошной звенящий диск, «ньюпор» вздрогнул, точно просыпаясь, качнулся и неуклюже побежал по поляне все быстрее и быстрее. Стремительный воздушный поток взметнул над опушкой сухие желтые листья, сорвал с голов провожающих фуражки, растрепал волосы. Когда рожденный пропеллером вихрь умчался прочь, поляна была пуста.

…Денщик, стараясь не шуметь, помешал кочергой угли и сунул в топку несколько толстых сухих поленьев. Они тотчас весело затрещали и занялись ярким пляшущим пламенем. Солдат прикрыл чугунную дверцу и вышел.

Изразцовая печь источала уютное домашнее тепло. Козельский провел озябшими пальцами по ее гладкой поверхности. Совсем как дома! Как это было давно. Шесть лет не был дома Козельский. Временами он даже забывал, что у него есть дом. Но что-нибудь постоянно напоминало ему о нем, и тогда глубокая грусть щемила сердце. Хотелось бросить все и уйти, убежать в спокойную жизнь без тревог, выстрелов, переходов, без начальников и подчиненных, в жизнь, где можно по-настоящему отдохнуть впервые за все эти шесть бесконечных лет.

Козельский грустно усмехнулся. Он знает: нет сейчас такой жизни, нет — и все тут. И неизвестно, будет ли?

В последнее время к прочим трудностям прибавилась еще одна, самая неприятная: кое-что Козельский перестал понимать.

Прежде события шли привычной и понятной чередой. Служба в полку, честная, нелегкая служба офицера, академия, белый ромбик на мундире, потом штабная должность. Он был доволен, ибо считал, что, работая в штабе, принесет больше пользы.

Потом началась война. И опять все было понятно. Россия, родина — в опасности. Каждый человек должен сделать все для победы над врагом. К ромбику прибавился «Владимир с мечами», на шашке появился красный анненский темляк. Февральскую революцию он встретил с удовлетворением — Романовых никто не любил. Октябрьскую не понял. Усвоил только одно: всех офицеров большевики убивают. Но за последние два года многое увидел Козельский, много передумал, во многом разочаровался.

Иногда мелькало в голове: «Уйти?» Но тут же восставало взращенное десятилетиями службы чувство офицерской чести: «Дезертировать?» Мысли путались, казалось, что выхода нет. И особенно тяжело было, когда вдруг вспоминался дом и прежняя, такая понятная и спокойная жизнь. И всему виной печка с узорными изразцами. Зачем это вздумал денщик топить ее…

За окном послышалось слабое стрекотание мотора. Оно постепенно близилось, нарастало, и, когда Козельский подошел к окну, он увидел, как над скошенным лугом возле усадьбы скользнул, теряя высоту, серебристый аэроплан.

Солдаты принесли вымпел.

Изучив донесение поручика, Козельский долго стоял у карты и обдумывал предложение поддержать атаку с воздуха. Пожалуй, в плане было немало заманчивого, да и спорить сейчас поздно: «ньюпор» давно летит к штабу. Немцы уже применяли комбинированные атаки пехоты при поддержке аэропланов. Козельский немцев терпеть не мог, но считал, что в военном отношении у них есть чему поучиться. Он отдал необходимые приказания, опять вернулся к печке и нежно погладил изразцы рукой.

Опять выплыл из тайников мозга этот проклятый вопрос: за что? В самом деле, за что погибнут завтра на рассвете десятки русских людей от рук таких же русских людей, как они сами. Кто же прав?

Земля была холодная, мокрая. От пронизывающей сырости леденели ноги, стыли руки, по спине волнами пробегала зябкая беспокойная дрожь. Мелкий, моросящий дождь насквозь вымочил шинель. Злые струйки забирались по шее за воротник, текли по щекам и скатывались с подбородка на пожухлую мокрую траву.

Воронцов пошевелился. Под его телом треснула ветка орешника — ненадежная подстилка, а все-таки лучше, чем на голой земле.

— Замерз, поди, Костя? — донесся из темноты приглушенный басок Харина.

— Ничего, скоро жарко будет, — в тон ему ответил Воронцов.

«И действительно, скорее бы уж», — подумалось Косте. Он взглянул на восток и с удовольствием отметил, что светлая полоска зари стала немного шире.

Больше часа лежали бойцы на склонах двух невысоких холмов, подступающих с обеих сторон к дороге. Это и было то самое дефиле, о котором Дубов писал командиру карателей.

Воронцов усмехнулся. Посмотрим, кто кого поймает в ловушку. В шесть тридцать каратели должны быть здесь, и тогда… Но прилетит ли Комаров? Не помешает ли ему погода? И наконец, согласится ли командир карателей с планом?

Вчера, перед тем как эскадрон ушел из своего лесного лагеря, Дубов и бойцы долго разговаривали с Комаровым. Решили, что, бросив на карателей связки гранат, Комаров повернет машину на север и полетит к своим. Попрощались они тепло, обнялись, пожали руки…

Восток разгорался холодно и неприветливо. Как не похожа эта хмурая заря на ясные весенние или летние розовые зори, когда темнота уходила быстро, уступая напору молодого дня. Сейчас тьма цеплялась за каждую лощину, за каждый куст, сдавала позиции неохотно, словно отступающие по приказу полки, сохранившие еще достаточно сил.

Неподалеку от Воронцова лежали, прикрывшись для маскировки ветками орешника, Харин и Швах. Одессит что-то тихо говорил приятелю, и тот сдержанно посмеивался.

«Опять чудит», — подумал Воронцов.

Фома фыркнул громче, и Воронцов услышал его густой добродушный голос:

— Кончай ты, шрапнель непутевая. Живот с тобой надорвешь со смеху. Ну чистая какада…

— Что это за «какада» такая, Фома? — решил вмешаться заинтересованный Воронцов.

— Птица такая есть, Гимназист, — отозвался Фома. — Говорящая птица. Красивая…

«Какаду», — догадался Костя. — Где же ты ее видел?

— На германской довелось. У генерала нашего была, у начальника дивизии. Он ее с собой в клетке золоченой возил. Зловредная птица. Солдаты с ней тогда шутку одну сделали.

— Расскажи, Фома, — попросил Швах.

Воронцов приподнял голову, собираясь слушать.

— Можно и рассказать, — согласился Фома. — Генерал наш манеру взял: провинится какой солдат, он узнает и какаду свою спрашивает, что с ним делать. А птица, окаянная, только три слова знала: «расстрелять», «пороть», «карцер». Как она скажет, так генерал и делает. Беда от этой какады. Денщики хотели сперва уморить ее, а после другое придумали. Один хлопец стал ее дурным словам учить. Месяца два бился, пока получилось. Ну зато и дело было! Привели однажды солдатика в штаб. Генерал с клеткой вышел и спрашивает птицу: так и так, что, мол, мне с виноватым делать. А какада нахохлилась, чисто курица, да как пустит генерала в бога, в мать да в святых апостолов. Тот даже клетку выронил и ногами затопал. Кто, кричит, какаду мою испортил, застрелю мерзавца. А птица чешет без остановки… потеха… С тех пор генерал ее не спрашивал, без советов обходился.

— Подумаешь, птица, — вполголоса сказал Швах. — Вот у нас в Одессе…

Слева донесся еле слышный свист. Разговор оборвался. Костя прислушался. Свист повторился. Сигнал. Сильнее застучало сердце, неожиданная теплая волна залила тело, и Воронцов почувствовал тот неизвестно откуда берущийся приток энергии, который всегда ощущал перед боем.

— Идут, — услышал Воронцов свистящий шепот Харина.

На повороте дороги показалось темное пятнышко. Оно приближалось, росло, и вскоре можно было различить группу солдат, бесшумно идущих по обочине. Передовое охранение карателей остановилось как раз напротив того места, где на склоне холма лежал Дубов. Напрягая зрение, он пересчитал солдат. Их было десять. Один отделился от группы и побежал назад.

Вскоре показались главные силы отряда. Они шли еще в походном строю. Два пехотных взвода и офицерская полурота. Дубов слышал глухое шуршание сапог, осторожно ступающих по мокрому дорожному насту. Тихо простучали копыта коней, запряженных в бричку. На задке ее поблескивало тупое рыльце максима. «Один пулемет, — отметил про себя Дубов, — у нас два. Правда, не такие, как тяжелый максим, но для нас это даже лучше».

Отряд подходил ближе, ближе. Уже можно различить лица. А аэроплана все нет. Нет…

Дубов еле сдерживал себя, чтобы не скомандовать «Огонь». Уж больно велико было искушение. А выдержат ли бойцы? Легко ли держать на мушке врага? Но в этот момент ухо его уловило еле слышный далекий звук, похожий на жужжание мухи, бьющейся о стекло.

Звук приближался, ширился, рос, и в светлеющем небе показался знакомый силуэт «ньюпора»…

Полковник Козельский тоже заметил аэроплан. Взглянул на часы и отметал про себя, что поручик прилетел немного раньше назначенного срока. Если он сейчас бросит гранаты, то солдаты могут опоздать, красные успеют оправиться от первого удара и эффект пропадет.

— Бегом вперед, — скомандовал полковник и снова взглянул на «ньюпор». Маневр пилота показался ему странным. Аэроплан сделал небольшой круг и шел теперь на малой высоте не к позиции красных, а прямо на дорогу, где стоял Козельский. Недоумевая, смотрел он на серебристую ревущую птицу и, только когда она была уже почти над самой головой, с ужасом увидел на ее крыльях яркие алые звезды. В этот момент от «ньюпора» отделилось несколько темных комочков, и Козельский, не раздумывая, упал на землю, до боли прижался щекой к острым мелким камешкам. Рядом тяжело грохнул взрыв, второй. Над головой завизжали осколки. Откуда-то ударил пулемет, ему ответил другой, безостановочно застучали винтовочные выстрелы.

Козельский скатился в придорожную канаву, снял фуражку и осторожно выглянул. Прямо перед ним на фоне разгорающейся зари темнел склон холма. То там, то здесь на нем вспыхивали искры выстрелов. Солдаты бестолково метались по дороге, падали, вскакивали, снова падали и больше уже не вставали. Полковник взглянул туда, где упали гранаты с «ньюпора», и лоб его покрылся испариной. Три или четыре десятка трупов лежали на дороге. Гранаты угодили, по-видимому, в самый центр офицерской полуроты и уложили больше половины ее состава. Вторая связка гранат легла левее, где были солдаты, бросившиеся выполнять приказ командира.

Опытный штабист, полковник сразу понял, что бой проигран. Но отступать было так же бессмысленно, как и идти вперед. Их всех перестреляют в спину. Козельский приподнялся на локте и крикнул:

— Пулемет, так вашу… огонь!

Солдаты с трудом справились с лошадьми, развернули бричку, и под руками наводчика, поливая свинцом холм, лихорадочно забился максим. Там в ответ тоже замелькали частые огоньки. Максим был на виду, посреди дороги, и через минуту замолчал.

Солдаты постепенно оправились от неожиданного нападения. Но их теперь было совсем немного, а сколько красных прячется в этих проклятых кустах, Козельский не знал. Раздалось звонкое «ура-а-а!», склоны холмов ожили, и красноармейцы, стреляя и бросая гранаты, устремились вниз на дорогу. Впереди бежал высокий человек, по-видимому командир, с коротким кавалерийским карабином в руках. Фуражка его съехала на затылок, открывая перекошенное криком лицо.

Козельский вскинул пистолет. Командир был уже совсем близко. Мушка точно, как на учениях, вошла в прорезь прицела…

— Коля! — метнулся к Дубову Яшка и сильно толкнул его в бок. Дубов упал. Рядом с ним мешком повалился Швах.

— Ты что? — вскипел командир и осекся. Темное пятно медленно расплывалось на гимнастерке одессита.

Яшка с трудом пошевелил посеревшими губами:

— В тебя стрелял, гад…

— Яша, Яша! — затормошил его Дубов. Но Швах не отвечал. Глаза его были закрыты, и голова безжизненно опустилась на мокрую дорожную глину.

На дороге кипела рукопашная схватка. Дубов кинулся туда.

— Ребята! — закричал он. — Шваха убили. Бей их за Яшку!

С новой силой бросились бойцы на врагов.

— Ура-а-а! — снова пронеслось над холмами.

Не выдержав натиска, солдаты отступали; отступление превратилось в бегство, а вслед неслись меткие красноармейские пули, от которых не убежать.

Воронцов заметил, как несколько оставшихся в живых офицеров, петляя между кустами, побежали к лошадям.

— Офицеры там! — закричал он. — Не выпускайте!

Один за другим падали золотопогонники. Лишь двое вскочили в седла и поскакали к лощине. Воронцов побежал за ними, стреляя на ходу из карабина. Ближайший к нему дроздовец взмахнул руками и мешком свалился наземь. Второй бешено шпорил коня.

Воронцов выстрелил. Мимо. Офицер, склонившись к лошадиной шее, остервенело работал шпорами. Конь его захрапел, поднялся на дыбы и понесся неожиданно резвым галопом. Уйдет! Костя в мгновение ока очутился возле офицерских коней и с разгона вскочил на ближайшего. Умное животное сразу почувствовало твердую руку опытного всадника и, не дожидаясь удара шпор, с места взяло в галоп.

Лошади шли ровно, легко через жиденький низкорослый кустарник. Воронцов на глаз прикинул: до офицера не меньше пятидесяти шагов.

— Ну, держись, — прищурился Воронцов и вскинул карабин. Раскатился выстрел. Опять мимо! Офицер обернулся, вытянул руку с пистолетом и выпустил в преследователя несколько зарядов. Костя почувствовал, как вздрогнул, словно от удара бича, его конь, и выпрыгнул из седла. Вовремя. Лошадь сделала еще несколько шагов и тяжело рухнула набок.

Враг уходил. Никогда еще не чувствовал себя разведчик таким беспомощным, как сейчас. Одна надежда на карабин. Но офицер уже далеко. Воронцов упал на колено и прицелился. Плавна повел спусковой крючок. Выстрелил.

Несколько секунд казалось, что надежда напрасна. Но всадник начал медленно клониться набок, и, когда Воронцов вскочил на ноги, он увидел, что лошадь бежит уже без седока.

Офицер в погонах поручика лежал на спине, раскинув руки.

Документы оказались в левом кармане тужурки. В пачке бумаг Костя нащупал плотный пакет. В нем оказалась фотография. Воронцов взглянул и не поверил своим глазам: Наташа, улыбающаяся, счастливая Наташа в ослепительном гимназическом фартуке смотрела на него с маленького квадратика. Откуда у офицера эта фотография? Он перевернул квадратик и прочел: «Милому Жоржику на память, декабрь 1916 года».

Жоржик? Воронцов лихорадочно перелистал документы… «Поручик Покатилов». Так вот кто лежит перед ним в дорожной пыли! Каратель, тот самый мерзавец, который отправил Наташу в белогвардейский застенок. Не ушел-таки!

Воронцов сунул документы Покатилова в карман галифе, а карточку бережно спрятал во внутреннем кармане гимнастерки. Он чувствовал себя так, точно второй раз спас Наташу, снова вырвал ее из чужих нечистых рук.

На поле недавнего боя Воронцова встретила напряженная скорбная тишина. Сосредоточенный Егоров хлопотал возле тяжелораненых, которых отнесли подальше от дороги. Там уже стоял, хмуро глядя на товарищей, Дубов.

Несколько добровольцев копали в стороне на склоне холма большую яму. Легкораненые наскоро перевязывались, остальные приводили в порядок оружие.

— Девять наших убито, — хмуро произнес Харин. — Восемь тяжело ранено — ходить не могут. Легкораненых — четырнадцать. Двадцать один уцелел, если нас с тобой считать.

— Да-а, — Воронцов растерянно посмотрел на Фому. Он все еще не остыл от погони и схватки. Ему хотелось бежать куда-то, что-то делать, дать выход энергии… — Вот ведь как…

Костя произнес еще несколько общих слов, потом вдруг схватил Фому за руку:

— А Яшка? Швах?

— Пока живой. Только не в сознании. Слаб. Однако Егоров говорит, что отойдет.

— Как отойдет? — спросил тихо Костя.

— Ну, оправится, выкарабкается то есть. Николай Петровича спас, вот ведь…

…Дубов вместе с товарищами рыл братскую могилу. Липкая, размокшая под дождями земля приставала к лопаткам, тяжким грузом висела на сапогах, хватала за ноги и отпускала нехотя, с гнусным чавканьем. На дне могилы быстро собирались черные густые лужицы, осклизлые комья сползали с лопат, как глина. Разведчики много и жадно курили, и над углубляющимся ровиком висел табачный дым. Над холмом собиралась воронье — откуда взялось оно здесь, в глухой степи? Кто подал им весть?

Дубов выбрался изо рва, перехватил у Ступина цигарку, жадно докурил и долго старательно затаптывал клочок пожелтевшей опаленной газеты в землю.

— Кончай, — вздохнул он и медленно пошел к тому месту, где лежали девять павших товарищей — лежали одной шеренгой, словно и после смерти они оставались в строю…

Прощальный залп над братской могилой прогремел недружно. Стреляли все, даже тяжело раненные разведчики попросили товарищей дать им винтовки и, напрягая последние силы, стреляли. Только Швах так и не пришел в себя. Он лежал на двух шинелях, бледный, с закрытыми глазами, с заострившимся носом, и невнятно бредил.

Раненых погрузили на самодельные волокуши и отправили в лагерь скорбным обозом. Эскадронцы долго смотрели им вслед: придется ли Свидеться с друзьями…

Поредевший эскадрон пошел в другую сторону. Скоро небольшая группа людей на конях скрылась за поворотом дороги. Если бы кто-нибудь из разведчиков в этот момент оглянулся назад, то увидел бы, как по вершине холма бредет, опираясь на винтовку, офицер. Тот самый полковник, который еще недавно командовал карательным отрядом.

Эскадрон уходил на север под низкими набухшими тучами. Утреннего солнца как не бывало. Осень снова задернула небо мутной, сыроватой шторой, с которой скатывались на землю надоедливые струи нескончаемых октябрьских дождей…

Обоз с ранеными разведчиками пробирался целиной и глухими поселками, избегая больших дорог. В хуторке, на который наткнулись случайно, раздобыли пару телег. Волокуши бросили…

Егоров, впервые оставшийся за старшего, беспокойно оглядывался по сторонам. Шутка ли, восемь тяжело раненных товарищей-эскадронцев — и только двое боеспособных. Второй — Авдонин — попал в «санитарный обоз» из-за того, что в бою умудрился получить пулю именно в ту часть тела, которую больше всего бережет кавалерист.

Путь, правда, недолгий, утешал себя Егоров. По прямой не больше двадцати верст, с объездами да крюками — все тридцать. Ночью так и так должны приехать. Но до ночи еще далеко, а встреча даже с маленьким отрядом белых могла кончиться трагически.

Не без колебаний принял Егоров решение отказаться от гладкой, накатанной дороги. Конечно, здесь меньше опасности встретиться с белыми, но зато телеги нещадно трясло на выбоинах, и раненые, толкая друг друга, охали и стонали. Приходилось ехать все медленнее, а это еще больше тревожило Егорова.

Авдонин лежал на животе у самого края передней подводы. На мальчишеском, сплошь покрытом веснушками лице его было написано страдание. Объяснялось оно не болью — рана, в общем, была пустяковая, и он готов был променять ее на любую другую, пусть самую тяжелую. Авдонин решил, что ни за что не даст лечить себя «докторице», как он называл Наташу.

Окончательно расстроил парня Швах. То ли от тряски, то ли от холодных дождевых струй, омывших его лицо, Яшка пришел в себя. Авдонин рассказал ему, чем кончился бой с карателями, и чистосердечно поведал о своем горе. По бледным губам Яшки скомьзнула легкая улыбка, и он тихо позвал бойца:

— Авдонин, а Авдонин?

— Чего? — наклонился тот.

— Есть выход: садись в седло головой…

Авдонин даже не обиделся. Ну и Швах! Чуть живой, а зубоскалит.

За поворотом дороги открылась маленькая деревушка. Егоров завел подводы в придорожные кусты и отправился на разведку. Деревушка оказалась почти пустой. Жили только в двух хатах. Остальные стояли сиротливые, забитые, брошенные.

Из крайней на стук вышла молодая женщина, повязанная по брови темным вдовьим платком, недоверчиво посмотрела на бойца и сказала, что белых не видно, а воды может дать.

Когда маленький обоз не спеша въехал в деревушку, молодайка уже стояла возле поломанной изгороди с ведрами. Платок она успела сменить на цветастый полушалок. Телеги остановились. Движимая простым бабьим любопытством, она подошла к передней подводе, наклонилась к раненым и вдруг всплеснула руками:

— Яша, Яшенька!

Швах открыл глаза и чуть слышно выдохнул:

— Нюрка? Ты откуда здесь? Вот чудеса-то…

— Какие же чудеса! — воскликнула женщина. — Вот хата моя. Забыл, что ли?

Яшка хотел приподняться на локте, но это оказалось не по силам.

— Куда вы его везете? — накинулась Нюрка на Егорова, с удивлением наблюдавшего эту сцену. — Оставьте Яшу у меня. Я его выхожу, на ноги поставлю. А то у вас умрет по дороге-то. Оставь, служивый…

— Ну что ты мелешь пустое? — грубовато оборвал ее Егоров. — Как я его оставлю. — Увидев отчаяние на Нюркином лице, он смягчился: — Да ты не бойся, в хорошее место его везу, на лечение. А ты откуда его знаешь?

Нюрка нашлась мгновенно:

— Кум он мне.

— Вот как? — удивился Егоров. — Когда же это вы покумиться успели?

Почувствовав насмешливый взгляд, Нюрка потупилась.

— Ладно, — сжалился Егоров. — Поправится — скажу, чтобы заехал к куме, а сейчас и думать забудь. Не оставлю.

— Эй, Егоров, пойди-ка сюда, — позвал Авдонин. Он стоял на обочине дороги и показывал рукой вдаль. Егоров подошел, Дорога за деревней, та самая, по которой предстояло идти обозу, тянулась ровной лентой, исчезая в сероватом дождливом мареве, а на горизонте, полускрытые нависшей хмарью, маячили три черные точки.

— Верховые, — сказал, вглядевшись, Авдонин.

— Дела-а, — насторожился Егоров. — Надо ховаться.

Инициативой неожиданно завладела Нюрка. Раненых быстро перенесли в сарай, что стоял за хатой, на сено, а подводы с лошадьми загнали в неглубокий овраг на задах деревни.

— Вы сидите в сарае, не выглядывайте, — распорядилась Нюрка. — А я их встречу, если мимо не проедут. В сарай-то они не полезут, незачем…

Егоров прикрыл за собой дверь полузавалившегося строения, присел в углу на корточки, положил на колени карабин. В сарае было полутемно. Тихо лежали в мягком сене раненые. Авдонин, тоже с карабином, стоял возле пустой кадки, покрытой фанерой. На ней лежали щепки и легкий плотничий топорик.

С улицы донесся глухой топот копыт. В щель Егоров разглядел троих дюжих казаков. У хаты они остановились. Двое остались в седлах, третий, по-видимому начальник, спешился. Егоров, услышал его голое, но слов разобрать не мог. Отвечала женщина.

Старший казачьего разъезда и не думал останавливаться в деревушке. Погода была хуже худого, и он спешил поскорее вернуться восвояси. Но в окошке первой же хаты он заметил миловидное женское лицо, выглядывающее из-за занавески. Урядник крякнул и придержал коня.

— Подождите здесь, — буркнул он своим подчиненным и спрыгнул с лошади. Не успел казак сделать и пяти шагов, как женщина выбежала на крыльцо, наскоро прикрыв голову цветастым платком.

— Экая ты ягодка, — покрутил он ус. — Кто в хате есть?

— Дед, — ответила, задыхаясь от волнения, Нюрка.

Казак шагнул через порог. За пустым столом действительно сидел древний, седой старик.

— Здорово, служивый, — выкрикнул он неожиданно тонким голосом.

Урядник не ответил и вышел на крыльцо. Нюрка за ним. Справа в десяти шагах чернел потемневшими от воды слегами сарай. Казак оглянулся на Нюрку, окинул взглядом ее стройные ноги, высокую грудь и крепко схватил ее руку:

— Пойдем!

Женщина молча забилась, упираясь, но здоровенный детина стащил ее со ступенек и поволок к сараю.

— Стой! — крикнула Нюрка. — Стой. Сама пойду.

— Давно бы так, — выпустил ее руку урядник.

Нюрка поправила сбившийся платок и, повернувшись к казаку, громко и отчетливо произнесла:

— Без шума все надо делать. Слышишь, без шума.

Урядник недоуменно пожал плечами, а Егоров, притаившийся в сарае, сразу понял, что эти слова адресованы ему. Он подкрался к двери и поднял карабин. Авдонин схватил с кадки топорик.

Нюрка вошла в сарай. За ней перешагнул порог и урядник, и в этот момент тяжелый кованый приклад обрушился на его голову. Казак беззвучно открыл рот и пошатнулся. Блеснуло лезвие топора, и не успел Егоров поднять карабин для второго удара, как урядник лежал уже на устланном сеном земляном полу с раскроенным черепом. В долю секунды все было кончено, и именно так, как говорила Нюрка, — без шума.

Егоров кинулся к щели. Казаки спокойно сидели на конях.

— Не слышали, — облегченно вздохнул он и взглянул на женщину.

Остановившимися от ужаса глазами смотрела она на труп урядника, на топор, на черную струйку крови, медленно подползавшую к ее босой ноге. Егоров тронул ее за рукав, молча показал на конных и карабин.

— Не надо. Подожди… — безразличным голосом оказала Нюрка. Поправила платок, облизала губы, подняла голову и вышла из сарая.

— Эй, казачки! — крикнула она и гордо подбоченилась, расставив ноги. — Не ждите начальника своего. Сказал, чтоб ехали. После догонит…

Такое распоряжение казаков нисколько не удивило, и, позавидовав в душе своему удачливому начальнику, они поехали дальше.

…Через полчаса «санитарный обоз» снова двигался по раскисшей дороге, удаляясь от деревни. Рядом с подводой, придерживая рукой мотающуюся Яшкину голову, шла Нюрка… В ногах у Шваха лежал маленький узелок — небогатое ее имущество.

После всего случившегося Егоров не смог отказать женщине, когда она сказала:

— Пойду с вами, с Яшей. Ухаживать за ранеными буду. Здесь мне все равно не жить.

Размытая осенними дождями дорога, мутное, сочащееся влагой небо, две подводы в грязи и рядом с ними женщина, у которой нет ничего, кроме маленького узелка и большой надежды на счастье. А счастье — вот оно, рядом, бледное, с закрытыми глазами и беспомощно откинутой головой.

Нюра и не пытается дать себе отчет в том, как это случилось. И до Якова проходили через деревню парни. Некоторые ночевали в сарае. Но кто упрекнет в этом молодую женщину, оставшуюся вдовой после трех месяцев замужества. Они уходили, не оставив о себе памяти. И Яшка ушел, но в женском сердце поселилось что-то большое, хорошее, пока неясное. Думала о нем, вспоминала, ругала себя, что не сумела удержать, но подсознательно чувствовала, что все равно ушел бы.

Встретить снова не надеялась. А когда увидела его на телеге, беспомощного, чуть живого, сразу поняла, что теперь не отпустит.

Задумавшись, она не заметила, как Швах снова открыл глаза. Он долго смотрел на нее, потом слабо улыбнулся:

— Нюр!

— Что тебе, Яшенька? — встрепенулась она.

— Ничего, — прошептал он. — Я там, в сарае все видел. Хорошая ты, в общем, баба, но все-таки дура. Зачем из дому ушла.

Нюрка счастливо улыбнулась. Она вспомнила, что точно такую фразу он сказал тогда, уходя утром из сарая. Но теперь ей показалось, что эти слова прозвучали совсем иначе.

…На вторые сутки эскадрон под командой Дубова, поредевший после боя с карателями, подходил к полотну железной дороги в районе станции Белица. Далеко позади остались Краснинка, городок, памятный бойцам по налету на контрразведку, и даже лесной лагерь с госпиталем, который еще совсем недавно был крайней северной точкой действий эскадрона.

Сказалось напряжение последних дней. Усталые, похудевшие, разведчики ехали молча, подавленно горбились в своих не просыхающих от беспрерывных дождей шинелях.

Настроение бойцов передавалось и командиру. Мало того что Дубов устал, он никак не мог отделаться от ощущения, что где-то в действиях эскадрона допущена ошибка, что он, командир, чего-то недодумал, недоделал.

«Что, собственно, сделал эскадрон? — в который уже раз спрашивал он себя и мысленно перечислял — подорван эшелон, разгромлена батарея, разбит карательный отряд, освобождены товарищи из белогвардейского застенка. С одной стороны, сделано немало, но с другой — эскадрон уже потерял добрую половину своего состава, а главная задача — уничтожение бронепоезда — все еще не выполнена».

В двух шагах от Дубова ехал Харин. Он вполголоса разговаривал с недавним соседом Наташи по камере, пожилым рабочим ремонтных мастерских узловой станции, известным в отряде с легкой руки Наташи под именем дяди Петро. Так называли его все, не исключая и командира: дядя Петро был старше Дубова лет на десять с гаком. Он чудом спасся тогда от расстрела: контрразведчикам не хотелось задерживаться вечером — они спешили в ресторан. Казнь отложили до утра, а ночью группа Фомы освободила узников.

— Даже избить как следует не успели, — шутил дядя Петро, рассказывая Харину о подробностях своего пребывания в тюрьме. — Разве что вот эта памятка. — И он указал на свежий шрам, который разрезал его левую густую бровь надвое, от чего она застыла в вечном изумлении над маленьким запавшим глазом.

— На всю жизнь метка останется, так что я теперь для подпольной работы не пригоден. Останусь уж у вас.

— А я думаю, что подпольной работы нам не предвидится. Добьем Деникина и пошабашим, — вмешался Свешнев.

Оба коммуниста оглянулись на него с изумлением.

— И это ты, боец особого красного отряда, говоришь? — спросил дядя Петро. — Чему вас на политзанятиях только учили? А, Семенов? А Антанта, думаешь, успокоится? Нет, сынок, о шабаше еще рано думать. Ты сам представь: кругом нас одни капиталисты — что же, они так спокойно смотреть будут, как мы их ставленников бьем?

Костя прислушивался к разговору. Он, пожалуй, был на стороне Свешнева. Не верилось, что опять кому-то придется уходить в подполье, опять расстрелы, пытки, контрразведка. Хотелось спросить у дяди Петро о Наташе, как она вела себя в тюрьме, вспоминала ли о нем, Косте, да неудобно, вроде разговор серьезный — о судьбах мировой революции, а он со своими личными делами вмешивается…

И опять грязная дорога, хмурое небо и бескрайние поля с перелесками — темные, набухшие влагой, или ржаво-зеленые, кое-где подернутые тонким серебром изморози.

Всхлипывающим, безнадежным воплем донесся одинокий паровозный свисток. Дубов остановил эскадрон — там за леском разъезд. Опять нужно кого-то посылать на разведку.

К Дубову подошел Харин-маленький.

— Если доверяете, товарищ командир, позвольте мне.

Эта просьба удивила Дубова. Он не ожидал, что тихий, незаметный Семен вызовется сам. Он постоянно держался возле Фомы, был задумчив и хмур. Не знал командир, что на привалах земляки вели долгие откровенные беседы, в которых Фома подробно растолковывал Семену суть большой мужицкой правды, о которой бывший фейерверкер впервые услышал на глухой поляне. Семен не был легковерным и не сразу усвоил что к чему. Но когда понял и поверил, накрепко, всем сердцем, стало ему обидно за свои прежние заблуждения. И он искал теперь случая доказать свою преданность делу, за которое сражаются его новые друзья. В бою с карателями он действовал хладнокровно и смело, как бывалый солдат.

В разведку он попросился вовсе не для того, чтобы прослыть героем. Просто понимал, что ему будет легче, чем другим, справиться с этим делом. Документы, хотя и просроченные, сохранились, и в случае чего Семен мог без страха показать их любому офицеру.

Дубов подошел к Фоме:

— Как думаешь, Харин, справится твой земляк?

— Можно, товарищ командир. За Семена, как за себя, ручаюсь, — ответил он.

— Добро, — решил Дубов. — Пусть идет.

Семен надел старенькие погоны, которые Фома берег до случая, переложил из мешочка в карман документы и отправился через лес к разъезду. Вместе с ним пошел и Фома. Он должен был остаться на опушке и ждать там своего земляка, а в случае нужды и помочь ему.

Попрощавшись с Фомой, Харин-маленький вышел из леса, подступившего почти к самым путям. На разъезде между рельсами у теплушек кучками стояли и сидели солдаты. Никто не обратил внимания на низкорослого фейерверкерам черных артиллерийских погонах, который не спеша прошелся вдоль составов, прислушиваясь к разговорам.

Солдаты говорили негромко, и разговоры их, судя по нахмуренным, сосредоточенным лицам, были не из приятных. Каждый раз, когда Семен останавливался возле какой-либо группы, солдаты умолкали и недружелюбно косились на его унтер-офицерские нашивки.

«Что-то здесь происходит», — подумал он, но что именно, понять еще не мот.

— Семен, — окликнул кто-то. Харин-маленький настороженно обернулся и облегченно вздохнул. К нему подходил щупленький унтер, знакомый еще по госпиталю.

— Ты как сюда попал? — продолжал унтер. — С эшелоном едешь?

— Да нет, случайно, понимаешь, — замялся Семен. — От своих отбился. Вот ищу теперь… А ты куда двигаешь?

— На фронт, куда же еще, — нахмурился унтер и, понизив голос, продолжал: — С солдатами беда, просто беда. Не хотят — и все тут.

— Так кто же хочет, — неопределенно ответил Харин.

— Вот-вот, — покосился на него унтер. — Я и говорю.

— Устал, брат, народ воевать. Покою хочет, — продолжал Семен, стараясь определить, как отнесется к его заявлению собеседник.

— Оно так, — потупился тот. — Однако же присяга…

— Да, присяга, — вздохнул Семен.

— А ты, часом, не домой ли топаешь? — прошептал унтер, не глядя на него.

— Далеко дом-то, пожалуй, не дойдешь, — уклонился от ответа Семен. — Дома, конечно, лучше, да только…

Унтер посмотрел прямо в глаза Семену:

— Ты не крути, Семен. Честно скажи. Я вот тоже подумывал. Может, вместе, а? А то ведь убьют, ни за что убьют. Не красные, так свои.

Ты знаешь, что это за народ? — Он снова перешел на шепот и кивнул на солдат: — Половина — пленные красноармейцы, половина — мобилизованные насильно, Вчера человек двадцать сбежали, прямо на ходу. Десятерых из той теплушки расстреляли офицеры. Да они и сами-то боятся, в одиночку не ходят.

— Вот какие дела?.. — удивился Семен. — А чего же сейчас не разбегаются?

— Второй состав видишь? — мотнул головой унтер. — Корниловцы. Наш начальник договаривается, чтобы следом за нами ехали, вроде конвоя. А у тех, говорят, маршрут иной… Вот и воюй тут.

— Да-а, — протянул Семен, — дела.

Из маленькой бревенчатой будки, единственного станционного строения, которое именовали громким словом «вокзал», вышла группа офицеров. Они возбужденно говорили о чем-то, спорили. Харин уловил обрывки фраз.

— …Доедете, — уговаривал дроздовского капитана полковник-корниловец. — Главное, не волнуйтесь… Всего несколько часов пути… Не могу, никак не могу…

«Отказались корниловцы сопровождать эшелон», — догадался Семен и стал прислушиваться внимательнее. На его счастье, офицеры подошли ближе. Знакомый унтер, оглядываясь на них, побрел к теплушке — от греха подальше. Харин отвернулся и стал усиленно раскуривать самокрутку.

Из будки — здания «вокзала» — выбежал молоденький юнкер и, придерживая путающуюся в ногах шашку, подскочил к офицерам.

— Господин капитан! — доложил он звонким юношеским теноркам. — Получено сообщение. Сюда вышел бронепоезд!

Семен вздрогнул — самосад просыпался, но ов не заметил этого. Придвинулся поближе к офицерам, стараясь уловить все, что они говорят. Но офицеры словно заметили его маневр и ушли, в будку. Семен разочарованно вздохнул и подумал: «Жаль Фомы нет, он бы все разузнал…»-А вдоль эшелона уже понеслась весть: нас сопровождает бронепоезд. Одни восприняли ее радостно, другие — злобно ругаясь…

Видимо, солдатское предположение оказалось верным, так как скоро на перроне опять появился капитан.

У вагона притихли.

— Господа офицеры! — протяжно крикнул он. — Развести людей по вагонам! Приготовиться к отправлению… — Его взгляд неожиданно упал на Семена и с удивлением остановился на артиллерийских погонах. — Кто такой?

— Фейерверкер тридцать четвертого гаубичного полка Харин, — вытянулся Семен.

— Как сюда попал? Документы!

Разведчик, объяснив, что отстал от своих, вынул пачку потертых бумажек. Офицер бегло просмотрел их и вернул обратно.

— Садись в теплушку. Доставлю к своим.

Всего ожидал Семен, но только не этого. В голове хороводом закружились обрывки мыслей, и он стоял не двигаясь, не отвечая, думая только одно: ни в коем случае нельзя лезть в вагон, нужно как можно скорее возвращаться к своим. Но как, как?

— Ну, что же вы, слышали приказание? — повторил офицер. — Быстро в теплушку.

Может быть, и следовало Семену подчиниться приказу, а через минуту, когда офицер отойдет, выпрыгнуть обратно, но он растерялся. «Немедленно бежать и сообщить своим», — мелькнуло в голове…

— Сейчас… только до ветру… — пробормотал он и быстро шмыгнул под колеса вагона.

— Стой! — закричал капитан. Но фейерверкер бежал уже, миновав пути, к лесу.

— Стой! — снова крикнул офицер, выхватывая из кобуры пистолет.

Но Харин не останавливался. Спасительная сень деревьев была так близко, что он протянул уже руки, чтобы раздвинуть низкие ветви. Но в этот момент раздались выстрелы. Семен споткнулся на бегу, сделал по инерции еще несколько шагов и упал среди теряющих листву деревьев.

— Дезертир, сволочь! — выругался капитан и спрятав пистолет, зашагал в голову состава.

Выстрелы привлекли на минуту внимание солдат, но вскоре свои дела заставили их забыть этот маленький и такой обычный в прифронтовой полосе инцидент. Поэтому никто не заметил, как из-за деревьев появился высокий, богатырского сложения человек и легко, словно ребенка, поднял на руки маленькое тело фейерверкера.

…Подойдя к Дубову, Фома бережно опустил на траву тело земляка и торжественно приложил руку к козырьку.

— Товарищ командир, — глухим голосом сказал он. — Красноармеец Семен Харин задание выполнил.

Разведчики молча обнажили головы.

— Живой был, пока нес, — продолжал Фома. — Сейчас только кончился. Важное дело узнал он, товарищ командир. Просил вам передать…

И Харин рассказал о настроениях солдат в эшелоне, о корниловцах, которые отказались сопровождать мобилизованных, о беспокойстве офицеров и, главное, о бронепоезде.

Харина-маленького похоронили тут же, на опушке леса. От прощального залпа пришлось отказаться: белые близко. Фома присел на траву возле свежего холмика, и две скупые трудные слезы выкатились из его прищуренных глаз.

— Эх, Семен, Семен, — шептал он, — вывел я тебя в новую жизнь, да не уберег… Эх, Семен…

Через четверть часа эскадрон рысью летел вдоль железнодорожного полотна на север. Нужно было хотя бы на час опередить бронепоезд, чтобы осуществить смелый план, подсказанный Дубову разведданными, которые ценой жизни добыл тихий и незаметный Семен Харин.

После ухода эскадрона в лесном госпитале сразу наладилась тихая, размеренная, неторопливая жизнь. Да и куда было спешить! Так или иначе, а раненым, больным, бойцам охраны и «медицинскому персоналу» в Наташином лице ничего не оставалось делать, как сидеть, затаившись в чаще, и ждать прихода своих.

Все понимали, что так надо. Только один Гришка, несмотря на все его просьбы и мольбы оставленный Дубовым в лагере, чувствовал себя обиженным, незаслуженно отстраненным от настоящей боевой работы. Правда, он честно выполнял свои обязанности Наташиного помощника, убирал «палату» — так называлась теперь большая землянка, — доил корову, приведенную Швахом из ближайшей деревни, и даже стоял на часах в очередь с легко раненными бойцами охраны.

Так прошло три дня. На четвертую ночь Гришка пулей влетел в землянку, где спала Наташа и закричал:

— Наталья Алексеевна, пришел Егоров с ранеными!

Девушка вскочила на ноги. Правда, она не знала, куда и зачем ушел эскадрон, но беспокойство за Воронцова и новых друзей ни на минуту ее не покидало.

— Что случилось? Костя?

— С ним все в порядке, — услышала она знакомый голос, и в землянку с трудом протиснулся Егоров. — Карателей разбили. Но и у нас большие потери. Вот, раненых привез.

Егоров сел и вздохнул:

— Тяжелые есть. А двоих так и не довез. Кончились в дороге… Да, извините, не поздоровался я с вами. Как здесь-то?

— Все хорошо, многие на поправку идут.

— Хорошо, коли на поправку. Где новых размещать?

— Идемте. — Наташа заторопилась, поняв, что сейчас не время для разговоров. У выхода она заметила незнакомую ей женщину.

— Познакомьтесь. Нюра. Всех нас спасла в одной деревне. Будет вам помощница…

К утру раненые были размещены по землянкам. Выздоравливающих поместили так, чтобы они могли ухаживать за товарищами. Наташа металась от одного к другому, выбегала из землянки и, не таясь от Егорова, плакала.

Один из самых тяжелых — Швах. От него не отходила Нюра, смотрела преданными грустными глазами. Правда, когда Яшка приходил в себя, он продолжал шутить. Только грустные это были шутки.

— Ничего, Нюрка… Хвост у тебя есть?

— Нет, — испуганно отвечала она. Опять Яша бредит.

— Эх, жаль… нечего тебе держать пистолетом…

Соседи по нарам громко смеялись, зная, что их смех для Яшки — самое лучшее лекарство. Улыбалась сквозь слезы и Нюрка.

Верст семь отмахал эскадрон, уходя на север от Белицы. И только когда показался вдали железнодорожный мост, Дубов остановил бойцов.

— Бронепоезд взорвешь на мосту, Степан, — сказал он Ступину. — Если первым пойдет эшелон с мобилизованными — пропустить его и себя не обнаруживать. С тобой пойдут четверо — на всякий случай. Эскадрон останется здесь. Я буду во-он в тех кустах, неподалеку от моста. Ясна задача, Степан?

— Так точно, товарищ командир!

Ступин попрощался с друзьями и ушел с четырьмя бойцами к мосту. Вместе с ним отправился и дядя Петро — старый железнодорожный рабочий, знающий мосты как свои пять пальцев. Дубов тяжело вздохнул. Степану предстояло сделать то, что не удалось в самом начале рейда: взорвать бронепоезд на коротком шнуре — другими слонами, почти ценой своей жизни. Спасти Степана мог только случай. Если бы иметь время для подготовки, поставить сигнального… Но Дубов понимал, что ничего этого они сделать не смогут. Оставалось одно — и Ступин, большевик, разведчик, сапер, пошел на это без лишних слов.

Костя смотрел вслед товарищам, пока они не скрылись в туманном мареве мелкого дождя. Так уходят на войне из твоей жизни друзья-соратники.

Эскадронцы спешились, залегли в стороне от дороги, а Дубов, оставив старшим Харина, крикнул Воронцова и зашагал к кустам, к мосту.

Сначала они шли в полный рост, потом — пригибаясь, а когда за волной тумана открылся совсем рядом плетеный ажур моста — поползли. Хоть и не должно быть здесь белых, но лишняя предосторожность не мешает. В редком кустарнике устроились удобно: наломали веток, соорудили подстилки — кто его знает, сколько времени придется ждать.

Мост был виден как на ладони. Дубов, сощурившись, всматривался, стараясь угадать, что делает сейчас Ступин, а Костя искоса наблюдал за командиром — нервничает.

Взглянув на мост, Костя вздрогнул. На срезе фермы стоял обходчик в шинели с погонами, с флажком в руке. Вот он поднял его над головой, взмахнул. Поднял второй раз, третий…

— Молодцы, — прошептал Дубов, разобрав непонятные Воронцову сигналы. — Охрана была на мосту. Сняли. Ну, теперь надо ждать…

Первым приближающийся гул почувствовал Воронцов. Именно почувствовал, а не услышал. Земля задрожала, чуть заметная дрожь передалась телу, и Костя быстрым шепотом произнес:

— Идут, командир!

Дубов прильнул ухом к траве:

— Идут!

И словно в подтверждение этого вдали надрывно загудел паровоз. Вскоре из пелены тумана показались неясные очертания — ближе, отчетливей. Вот он! Балластная платформа, за ней — очертания блиндированных вагонов, орудийных башен. Бронепоезд! Он шел первым. Эшелон, видимо, в хвосте.

Дубов привстал, и ему показалось, что на него с сумасшедшей скоростью мчится что-то огромное, страшное, несокрушимое. Бронепоезд поравнялся с кустами. Дрогнула земля, глухо забились под тяжелыми колесами рельсы, запрыгали старенькие шпалы. Мимо проносились глухие, блестящие от влаги бронированные вагоны, могучие стволы орудий слепо уставились вперед, беспокойно двигались пулеметы в амбразурах… Мелькнула фигура офицера в черном проеме люка. Он невозмутимо смотрел прямо перед собой, и казалось, что его взгляд скользит по лицам сидящих в кустах. Затем промчался закованный в броню паровоз, еще один блиндированный вагон, и опять слепые жерла морских орудий, обращенные назад, и опять пулеметы, и опять балластная платформа.

Рельсы облегченно вздохнули, улеглись усталые шпалы, бесшумной воздушной метлой пронесся вихрь, забросил смятую бумажку на ветку орешника, улетел…

Бронепоезд подходил к мосту. Дубов почувствовал, как липкий пот выступил на спине. Забыв о маскировке, он высунулся из кустов, потом встал во весь рост и расширившимися от волнения глазами смотрел, как передняя балластная платформа бронепоезда въехала на гулкий настил, за ней скользнул первый блиндированный вагон, второй… а мост все стоял, стояла и серая фигурка с флажком в руке. Дубов сорвал с головы фуражку и что было силы хватил ею о землю. Проклятье! Уходит! Что это? Осечка? Вот балластная платформа миновала центральные пролеты, теперь уже весь бронепоезд втянулся на мост. Еще мгновение — и…

Но тут под самыми колесами паровоза громыхнуло багровое пламя, раздался скрежещущий треск. Дубов увидел, как паровоз подпрыгнул, казалось, повис в воздухе на долю секунды и тяжело рухнул в расступившийся пролет. Оба задних вагона вздыбились и загрохотали вслед за паровозом. Передний сошел с рельсов и, разметав ограждение, стал поперек моста, нелепо вздернув ствол орудия.

Дубов с трудом перевел дыхание. И тут же жаркая волна ликования захлестнула грудь. Победа! Молодец, Ступин!

— Ура-а-а! — закричал он и упал от сильного толчка в спину.

— Ложись! Состав! — крикнул ему в самое ухо Воронцов.

Дубов прижался к земле вовремя. Со стороны Белицы подходил, устало отфыркиваясь, разболтанный паровоз. Он загудел, окутался паром, лязгнул буферами, осаживая разогнавшийся состав, по вагонам пошли гулять перезвоны и грохот. Паровоз дернулся вперед, опять окутался паром и остановился. Потрепанные вагоны сгрудились за паровозом, в переднем всхлипнула и замерла гармошка, покатились в сторону створки дверей, на полотно посыпались солдаты.

— По вагонам, мать вашу… — взвизгнул чей-то голос.

Дюжие унтера бросились загонять солдат. Два офицера поднялись на тендер паровоза и настороженно вглядывались туда, где еще дымились останки моста и бронепоезда.

— Вот бы сейчас их разоружить! — шепнул азартно Костя и подтолкнул командира локтем. — Пока они еще ошалелые…

Дубов словно очнулся от забытья. Засопел громко носом, покосился на Костю сощуренным глазом и фыркнул, как норовистый конь.

— Ишь какой ты прыткий… «Разоружить» — да они сейчас напуганные, пулеметами тебя встретят, разоружатель… Кого разоружать — одни офицеры… Видишь, унтера вагоны запирают…

Дубов еще раз внимательно посмотрел на эшелон. Косте послышалось, что командир шепчет: «Прав был Семен, боятся дроздовцы своего пополнения…»

— Быстро ползи к Харину, передай, пусть отводит людей к мосту. И я туда… А сам останешься здесь. Проследишь, что они делать будут.

Когда Дубов перебегал небольшую полянку у насыпи перед мостом, в последнем, уцелевшем, вагоне бронепоезда зашевелился пулеметный ствол и над головой командира запели пули. Потом донеслось и отрывистое ах-аханье крупнокалиберного пулемета.

Дубов упал на землю, пополз. Невидимый стрелок довел пулеметный ствол до упора в край амбразуры, ствол прыгнул, выплевывая огонь, но Дубов был вне сектора обстрела — пули уходили в сторону и выше.

«Уцелели, сволочи. Добить бы…» — подумал он, скатываясь в окопчик, приготовленный саперами. К нему подполз перепачканный землей, осунувшийся разведчик — тот самый молоденький сапер, которого еще недавно Ступин обучал деликатному обращению с динамитом.

— Живы?! — спросил Дубов, неловко обнимая парня за плечи. — Где Степан и дядя Петро? Что молчишь — живы?

— Товарищ командир, задание выполнено…

— Сам вижу. Отвечай, живы?! — крикнул Дубов, хотя уже понимал, что Ступин и старый рабочий погибли.

— Оба… нет их…

Снова зарокотал крупнокалиберный пулемет — полянку перебегали разведчики из группы Харина. Дубов высунулся из окопчика и внимательно смотрел, как беспокойно ворочается в амбразуре злобный пулемет, пытаясь добраться до людей на полянке. Вот один боец пересек невидимую линию, поднялся на насыпь и сразу словно споткнулся на бегу — упал. Винтовка сползла вниз.

Харин заметил, полез к нему.

— Фома, назад! Сюда! — крикнул Дубов, поднимаясь из окопчика во весь рост. Сухо хлопнул пистолетный выстрел, пуля чиркнула над самым ухом…

— Товарищ командир, осторожнее!

Дубов опустился на колени.

— Динамитные шашки остались? Снаряженные? — спросил он сапера.

— Есть, вот… — сапер торопливо достал связку. По аккуратной заделке бикфордова шнура и патрона-боевика Дубов узнал работу Степана. Лицо его перекосилось — последний привет от Степана кадетам.

— Скажешь Харину, чтобы прикрыл огнем! Дубов перевалился через гребень окопчика, вдавился в свежую землю, огляделся и пополз к реке. В уцелевшем блиндированном вагоне приоткрылся люк, показалось дуло пулемета, с полянки загремели винтовочные выстрелы, и люк захлопнулся.

Тишина. Вдалеке отчетливо слышалось пыхтение паровоза — словно он раздумывал, что ему предпринять, и тяжело отфыркивался.

Дубов полз, подтягивая за собой связку шашек. Только бы не скатиться в выбоину, в яму — рванет, следов не найдут…

Вот и обрывистый берег речки. Дубов сполз вниз, с облегчением выпрямился — здесь он был скрыт от глаз уцелевших дроздовцев. Виднелась только передняя часть блиндированной коробки, нависшая над провалом моста. Паровоз и другой блиндированный вагон запрудили речку. Паровоз был искорежен, видимо, взорвался котел. Вагон лежал на боку, орудие вывернуло борт и съехало в воду.

Через несколько шагов Дубов наткнулся на офицера в кожаной тужурке, с погонами полковника. Его, видимо, выбросило при взрыве. Голова офицера лежала в воде, волосы плавно шевелились, один глаз смотрел в небо… Дубов пошел дальше, настороженно вглядываясь в останки бронепоезда. Может, кто и уцелел…

Вот и мост, вернее, быки первого пролета. Скрученные рельсы, прутья, металлические полосы… Едкий запах динамита.

Наверху опять заработал пулемет. Дубов вскарабкался по откосу к самым колесам вагона — они виднелись сквозь шпалы и переплет решетчатого настила моста.

«Вот мы их сейчас…» — подумал Дубов и в то же мгновение увидел, как с защищенной стороны броневагона спрыгнул на настил моста человек. Заглянул вниз. Присел на корточки, прячась за колесом.

Дубов вжался в щебенку, достал маузер — эх, обстрелять бы его сейчас.

Тишина. Офицер стал протискиваться под мост. Сейчас увидит. Дубов выстрелил. Офицер рухнул вниз, едва не сбив его с ног…

Спички отсырели… Дубов пытался высушить хоть одну, потерев о волосы. Наконец спичка зашипела. Из головки вырвался едкий дымок.

— Ну, милая, — громко сказал Дубов.

Огонек, слабый, желтый, как после болезни, затрепыхал на самом конце серной головки. Дубов прижал его к шнуру, и по шнуру уверенно заскользил белый потрескивающий комочек искр. Вершок, два вершка… Дубов как завороженный смотрел, а комочек искр медленно взбирался вверх по шнуру, к связке.

Дубов покатился кубарем вниз, стукнулся о какую-то железку, вскочил на ноги, упал, вскочил снова.

Взрыв громыхнул, когда он был уже далеко.

Вагон мгновение стоял торчком, потом мягко повалился набок, накрывая паровоз и первый блиндированный вагон. Все!

— Вот, Степан, и закончил я твое дело, — спокойно сказал Дубов. К нему бежали разведчики. Впереди всех тяжело топал Харин.

— Меня не мог подождать, командир, — обиженно бубнил Фома, бережно поддерживая Дубова под руку на обратном пути, — мало тебе Степана…

До самой темноты наблюдал Костя, как суетятся офицеры из эшелона. Потом из Белицы примчалась, надрываясь свистом и визгливыми гудками, кукушка с двумя платформами. Прибыла ремонтная бригада. Когда успели белые сообщить на станцию о взрыве — Костя не заметил.

С кукушкой начальник эшелона получил, очевидно, приказ. Костя подполз поближе, пытаясь лучше рассмотреть, что будут делать кадеты. Чесались руки — сейчас бы им в неразбериху парочку гранат подкинуть…

Унтера бегали, офицеры надрывались, пытаясь навести порядок. Из теплушек неохотно вылезали солдаты и лениво строились во взводные колонны. Из задних вагонов вывели лошадей, выкатили пулеметы. Команда унтер-офицеров установила пулеметы в стороне от походных колонн. Капитан охрип и теперь подавал команды жестами. Наконец, колонна, конвоируемая пулеметчиками, медленно двинулась к реке, к броду.

Костя ликовал. Белые действовали именно так, как предполагал Дубов. По всей вероятности, перейдут реку, доберутся пешком до ближайшей станции в двадцати верстах и там опять погрузятся в эшелон, который пришлют за ними или сформируют на месте. Не ждать же, в самом деле, пока ремонтники починят мост и разберут) остатки бронированной махины.

Костя прибежал в балку, где остановился эскадрон.

— Вставайте, сурки! Забились под шинели, вас и днем не найдешь!

— Ты что орешь, дура трехдюймовая. — Костя сразу же узнал в часовом Харина. — Твое счастье, что я тебя по походке за версту чую, — а то бы снял, как тетерева. Ребята спят.

— Веди к командиру!

— И он спит. Все попадали, словно дохлые. Одни мы с тобой, Костя, вроде двужильные. Ты расскажи лучше, что видел.

— Веди к командиру, там расскажу.

— Да спит человек, умаялся.

— Разбудим!

Когда Костя, захлебываясь от нетерпения, рассказал о результатах своей разведки, Дубов задумался.

— Мы их так шарахнем под утро — сонные, не успеют понять — все лягут! — кричал Костя. — Понимаешь, за все…

— Нет, Воронцов, — сказал, наконец, Дубов, — не туда путь держишь. Людей из засады перебить — не штука. Жизнь у человека отнять легко, вот новую ему дать — это штука. Помнишь документы, которые мы у твоего утопленника взяли? Инструкцию, как пополнение белые себе делают? Подумай, сколько среди них наших людей, пленных, простых мужиков? Догадываешься?

…Замысел командира был предельно прост: остановить колонну, обезвредить по возможности офицеров и начистоту поговорить с солдатами. Учитывая настроения мобилизованных, он был почти уверен, что они обрадуются представившемуся случаю и разойдутся кто куда. А пленные красноармейцы, может быть, присоединятся к отряду.

На срочно созванной партячейке командир предложил в агитаторы свою кандидатуру. Но ее отклонили единогласно. Командиру нельзя так рисковать. Решили, что первое слово солдатам скажет Харин.

Еще не рассвело, когда эскадрон, обогнав колонну белых, занял единственную пригодную на всей плоской степи позицию — невысокий курган, могилу неведомого вождя скифов ли, гуннов, печенегов… Коней увели далеко в степь. Отступления не будет.

Скоро на дороге показалась колонна. Солдаты, уставшие после бессонной ночи, проведенной в дороге, еле брели. Сонные офицеры не обращали внимания на расстроенные ряды и сами дремали в седлах. Хуже всех было дородным унтерам и фельдфебелям. Время от времени то один, то другой отставал и присаживался на телеги, которые ехали в хвосте, словно обоз. Но Костя знал, что это не обоз, а пулеметчики из конвойной команды — так гнали белые на фронт своих «добровольцев».

Он шепнул об этом Дубову. Командир нахмурился.

— Быстро возьми Свешнева, Петренко — по гранате на телегу. Кидайте сразу после выстрелов.

Костя пополз по обратному склону к подножию кургана. За ним спокойно посапывал Свешнев.

…Дубов передернул затвор карабина.

— Пять, шесть, — считал он золотопогонников, — восемь, девять. Ну, кажется, все… Нет, вот еще один идет.

— По офицерам… — негромко скомандовал он и взял на мушку высокого, который, жестикулируя, объяснял что-то остальным. — Огонь!

Ударил залп. Высокий упал словно подкошенный. Вслед за ним еще четверо. Снова грохнуло над степью. Двое оставшихся на ногах офицеров бросились к обозу и спрятались за телегами. Но тут грохнули взрывы гранат. Телеги разметало.

Первый залп парализовал солдат. Несколько секунд они молча стояли, пораженные случившимся, а потом кинулись кто куда.

— Стой! — остановил их (неожиданный окрик громкий и властный. — Стой! Не стреляй!

На кургане выросла массивная фигура Фомы. Он стоял, широко расставив ноги, и размахивал над головой фуражкой.

— Не стреляй! — повторил он, увидев, как несколько человек вскинули винтовки. — Разговор есть.

Направленные на Харина винтовочные стволы опустились. И случилось это не потому, что он говорил «не стреляй», а потому, что стоял один без оружия на виду у сотен людей с винтовками.

Солдаты нерешительно двинулись к холму, а Харин, сделав несколько шагов вперед, снова заговорил:

— Бросай оружие, братцы! Срывай погоны, расходись по домам! Красная Армия сильна, но она борется не против вас, а против генералов и офицеров…

Мобилизованные молча слушали. Дубов, лежавший неподалеку от Харина, досадливо поморщился. То говорит Фома, да не так. Проще надо, про самое главное.

Харин и впрямь был неважным оратором. Речь свою он обдумал заранее, даже повторял про себя. Казалась она хорошей, но сейчас почему-то не получалась. Произнося правильные, но точно чужие слова, Фома даже покраснел от натуги.

Дубов понял его затруднение и решил действовать. На секунду заколебался — партячейка не разрешила, — но терять времени было нельзя.

Командир поднялся, оставив на земле свой карабин, и быстро пошел вниз, туда, где стояли солдаты. На ходу он вытащил из кармана кисет, обрывок бумаги и, оказавшись среди мобилизованных, неожиданно улыбнулся.

— Закуривай, хлопцы. С дымком легче говорится.

— О чем говорить-то? — спросил хмурый солдат.

— А вот о чем. — Дубов скрутил козью ножку и закурил. — За что вы идете воевать, кого защищать будете? Помещичью землю? Так на что она вам сдалась! Вам своя земля нужна, своя, а не барская. Верно я говорю?

— Ну, предположим, верно, — отозвался хмурый.

— А что нужно, чтобы спокойно хозяйствовать на своей земле? — продолжал Дубов. — Мир нужен. Чтобы войны не было. Так, что ли?

— Ну, предположим, так, — снова буркнул солдат.

— Знаете, какие декреты подписал Ленин в первый же день Советской власти? — спросил Дубов и сам ответил: — Декрет о мире и декрет о земле. Чтобы, значит, кончить войну и всю землю отдать крестьянам. А генералы да помещики этого не хотят, потому и пошли войной на Советскую власть. И вас в это дело впутать хотят, чтобы вы как бы против самих себя воевали, против своего кровного дела.

— Верно говорит человек, — раздалось в толпе. — Пошли по домам, братва. Хватит! Отвоевались!

Обрадованный поддержкой, Дубов продолжал:

— Возьмем, к примеру, тебя, — ткнул он пальцем в хмурого. — Может, у тебя земли много, может, золото в каком банке лежит или имение у папаши есть?

— Имение, — ощерился солдат. — Полдесятины на семерых.

— Так что же тогда получается! — воскликнул Дубов. — Земли у тебя нет. Советская власть тебе дает землю. А ты эту самую землю у самого себя идешь отвоевывать для помещика…

Сгрудившиеся вокруг Дубова солдаты одобрительно заговорили. Глаза их смотрели на него уже ее так подозрительно и настороженно.

— Верно… Правильно… Дело говорит… — слышалось со всех сторон.

— А ну, товарищи, — Дубов вскочил на кочку. — У кого много земли было, кто не терпел от помещиков да хозяев, кому сладко жилось при царе — выходи вперед.

Возвышаясь над толпой головы на две, командир сверкающими от волнения глазами огляделся по сторонам.

— Нет таких среди вас! — выкрикнул он. — Нет, потому что все вы — трудовой народ, потому что потом своим и мозолями хлеб добывали. Так с кем же вы пойдете? С барчуками — белоручками, которые хотят вас снова в кабалу загнать, или с нами, с такими же трудовыми людьми, как вы? Против кого вы повернете штыки?..

Дубов не договорил.

Негромко, словно игрушечная хлопушка, щелкнул выстрел, и он, вздрогнув, медленно упал на руки солдат.

И тут произошло то, чего не ожидали ни Харин, ни другие. Наэлектризованные его словами, люди, казалось, ждали какого-то последнего, самого веского аргумента, который подвел бы итог всему сказанному. Неожиданный выстрел был этой последней каплей.

— За правду человека убили, гады! — раздалось из толпы, и над степью пронесся порывом урагана рев сотен глоток. Несколько человек бросились к телеге, за которую, оседая, падал раненый офицер.

— Товарищи-и-и! — пытался удержать их Фома, по голос его потонул в разъяренном реве. Раздался, перекрывая шум, выстрел, за ним надрывный высокий крик, и над головами взметнулось поднятое на остриях штыков тело убийцы Дубова. В степи поймали второго офицера, и он разделил страшную участь первого.

Эскадронцы спустились с кургана и плотным кольцом окружили командира. Дубов был убит наповал.

— Недоглядел, — стонал Харин. — Недоглядел…

Воронцов, потрясенный, молчал.

…Без малого четыреста человек стояли, обнажив голову, над телом погибшего большевика. А он лежал, устремив застывший взгляд в хмурое октябрьское небо. В широко открытых глазах его угадывалось настороженное внимание и удивление, словно там, за серой пеленой туч, он увидел великое будущее своего народа, за счастье которого он отдал самое дорогое, что есть у человека, — жизнь.

Похоронили Дубова на вершине кургана. Сначала Харин, а за ним и все разведчики бросили в свежую могилу по горсти земли. Потом к могиле потянулись солдаты, успевшие уже сорвать с плеч погоны. И было в этом молчаливом шествии к праху героя что-то такое сердечное и торжественное, что Фома почувствовал, как ширится в его груди гордость за товарищей и уже не грусть по погибшему, а необычайная сила и уверенность переполняют все его существо, уверенность в том, что победа близка.

Рос над могилой холм. В шапках, в полах шинели несли люди холодные мокрые комья земли. Костя подумал, что скоро эскадрон уйдет отсюда, а курган, насыпанный сотнями рук, станет памятником уже не древним скифским вождям, а замечательным людям, отдавшим свои жизни великой революции.

Харин, принявший командование эскадроном, решил поговорить с солдатами. Они собрались в кучу, и он, забравшись на телегу, обратился к ним:

— Товарищи, мы — часть Красной Армии. Действовали в тылу белых. Дело одно было. Сейчас возвращаемся к своим. Среди вас есть мобилизованные белыми насильно, то есть бывшие пленные красноармейцы. Каждый волен поступать как он хочет. Кто надумал возвращаться домой — давай… А кто хочет защищать нашу власть от кадетов, от офицерья всякого — тот может идти с нами.

Фома тяжело вздохнул, произнеся такую длинную речь.

— Кто хочет идти по домам, — скомандовал он, — становись направо, кто с нами — налево.

С минуту люди раздумывали. Из рядов выбрался хмурый солдат и решительно отошел влево. Тогда в толпе наметилось расслоение. Кто-то пробирался в одну сторону, кто-то в другую. Наконец, образовались две группы. Правая была более многочисленной. Там собрались, главным образом, пожилые люди. В левой преобладала молодежь. Фома прикинул на глаз: пожалуй, больше сотни.

Вновь принятые окружили эскадронцев, засыпали их вопросами. Самой сложной неожиданно оказалась проблема звездочек. Запасных у разведчиков не было. Пошли в дело жестянки из-под консервов, расплющенные латунные гильзы патронов. Каждому хотелось сразу же прикрепить к фуражке пятиконечный символ революции.

Патом вспомнили о лошадях. Осмотрели обозных коней, раненых пристрелили. Поймали офицерских. На всех ее хватило, но Харин пообещал еще сегодня добыть остальных.

Настало время двигаться в путь. Эскадрон выстроился у подножия холма. Новый командир сделал перекличку и улыбнулся. Сто тридцать семь бойцов. Вот это — сила. Сейчас бы начинать рейд, а не кончать. Но в это время порыв ветра донес далекий орудийный гром.

«Неужели началось? — подумал он. — Теперь скорее к своим, в дивизию».

— Эскадрон, слушай мою команду… — поднялся Харин в стременах. — В честь погибшего товарища и командира, бойца революции Николая Дубова… пли!

Грохнуло и раскатилось по широкой степи многоголосым эхом последнее «прости» красноармейцев. И долго еще, уходя на север, навстречу орудийным громам, оглядывался Харин на безымянный курган.

А север гремел все ближе и ближе. Артиллерийская канонада казалась Фоме знакомым и родным голосом, который звал его, торопил, подхлестывал. Сам того не замечая, командир пришпорил коня.

Красная Армия решительно наступала по всему Южному фронту. Белые, не выдержав стремительного натиска советских войск, с боями отходили, оставляя большие и малые города, села, деревни.

Дивизия, в которой служили наши друзья, в ноябре проходила с боями по тем самым местам, где месяц назад действовал эскадрон особого назначения.

Разведчики, вернувшиеся из рейда, узнавали знакомые места, вспоминали пережитое, рассказывали товарищам о подвигах эскадрона. Когда кто-нибудь из них слишком уж приукрашивал славные дела эскадронцев, вмешивался Фома Харин.

— Ну что ты трещишь, словно какада неразумная, — добродушно басил он. — Не так было вовсе. — И сам продолжал рассказ.

Но и его иной раз «заносило», как говорили бойцы. Приключения Воронцова или Шваха, подвиги Дубова или Харина-маленького представлялись восхищенным слушателям чудесными деяниями богатырей. Фоме верили безоговорочно.

Харина после успешного завершения рейда вызвали в штаб дивизии, и он вернулся оттуда командиром разведкоманды, сменив на этом посту убитого Устюгова. О новом назначении он рассказал скупо, точно стесняясь командирской должности, но скоро, как сказал Костя Воронцов, «вошел во вкус» и освоился. Авторитета же, которым пользовался Фома среди красноармейцев, с лихвой хватило бы на двух командиров.

Однажды холодным ноябрьским вечером, когда разведкоманда после тяжелого поиска остановилась на отдых, командир долго разглядывал старенькую, проклеенную на сгибах карту, доставшуюся ему от Дубова. По всем расчетам, до лесного госпиталя — тылового лагеря эскадрона — было не более десяти верст. Спросив у начдива разрешение, Харин, Воронцов и еще двое эскадронцев отправились в путь.

Утро застало маленькую кавалькаду на опушке леса. Прошло немногим больше месяца с того дня, когда Комаров улетел отсюда на «ньюпоре», ушел для встречи с карателями эскадрона, а лес был уже совсем другим. Опали и почернели от холодных дождей багряно-желтые листья, обнаженные стволы деревьев уснули. Ночью вместо дождя с неба падал липкий ленивый снег.

…Впереди мелькнул просвет — поляна.

— Стой, кто идет? — раздался окрик, но ответить Харин не успел. Из-за деревьев выскочил сияющий Гришка.

— Дядя Фома! — закричал он, подбегая к коню. — Вот радость-то. Пришли, значит…

— Пришли, Гриша, — обнял его Харин. — А у вас тут как дела?

— Порядочек, дядя Фома, нормальненько.

Харин улыбнулся. Гришкины слова и интонация, с которой они были произнесены, выдавали в нем горячего поклонника и ученика Шваха. Значит, жив неугомонный Яшка, выздоравливает!

Через несколько минут разведчики сидели уже в большой землянке между рядами коек. Вокруг них собрались все «ходячие» больные и «медицинский персонал», как гордо представил Егоров себя, Наташу и Нюрку.

Госпитальные новости порадовали Харина. Почти все раненые были на ногах, лежачих осталось только трое. Среди них был и Швах. Фома присел на край Яшкиной койки, и тот засыпал его вопросами.

— Эх, дела, дела-а-а, — вздыхал Швах, когда Харин рассказывал о наступлении Красной Армии.

Он успел уже узнать о новом назначении Харина и решил попытать счастье «официальным путем». Но начал, как всегда, с подходцем:

— А я тут, как шлюпка на берегу, рассыхаюсь. Фомушка, ты же теперь начальство, — Яшка понизил голос, оглянувшись на Нюрку. — Вели меня выпустить, ей-ей, в бою скорее заживет, или ходить разучусь…

Встревоженная Нюрка шагнула к Харину. На лице ее была написана решимость ни за что не отпускать не долеченного разведчика. Фома посмотрел на нее, потом на Яшку и неожиданно спросил:

— Невеста?

— Невеста, — тихо ответил Швах. — Хорошая, в общем, баба, только в медицине не разбирается. Ей бы, чтобы я лежал, да и все тут. Постельный, так сказать, у нас с ней режим. Так разве это медицина? Не лечение, а одни сплошные пролежни.

Нюрка, потупившись, улыбнулась, и ее бледное, похудевшее лицо словно засветилось изнутри.

— Больной он еще. Сказали б ему…

— Вижу, что больной, — согласился Фома и строгим командирским голосом, который совсем не шел к его добродушному лицу, продолжал, обращаясь к дружку:

— Так вот, Яков, приказываю — лечись. А когда поправишься — ждем тебя обратно в разведкоманду. Это я тебе твердо обещаю. Как я теперь, — Фома широко ухмыльнулся, — командир…

Швах с укором посмотрел на Нюрку.

— Спасибочки вам, Фома Кузьмич… А то он у меня такой неразумный, ну никого не слушает. Ни меня, ни Егорова. Даже Наташу… А о вас — уж так он говорил, так расписывал — ну все я о вас знаю. Вас послушает… Куда ему, вояке, — Нюрка быстро нагнулась, поцеловала Яшку и, смущенно улыбаясь, взглянула снизу вверх на Харина.

— Невеста, — протяжно и с каким-то недоумением проговорил Фома, выходя из землянки. Присел на грубо сколоченную скамейку и грустно вздохнул. Вспомнилось почему-то, как однажды после посиделок и ему сказала девушка жданные слова: «Засылайте сватов, Фома Кузьмич, я согласная…». Сватов заслать не успел. Забрили в солдаты. Земляки сказывали, у нее уже третий пацан поднимается… Чудно — у такой у пигалицы.

В стороне от землянки стояли Наташа и Костя. Воронцов что-то горячо говорил девушке, несмело удерживая ее за руки. Наташа смотрела поверх его головы. Вот Костя запнулся. Наташа взяла его под руку и пошла вверх по склону оврага.

«И у них сладилось, — подумал Фома. — Осень, свадебная пора… Один я бобылем по свету брожу».

Подошел Гришка, подсел рядом на скамейку, украдкой взял Фому за руку.

— Дядь Фома, а теперь возьмете меня воевать? Не оставите?

— Возьму. Насовсем возьму… — Гришкина ладонь крепче ухватилась за рукав шинели. — А как Деникина разобьем — я тебя, брат, в школу отправлю. Станешь ко мне на побывку приезжать… А я женюсь. И будет у нас с тобой, брат, самая что ни на есть настоящая семья. Так-то…