Мой дядя, прелат и хранитель монастырской библиотеки, ходил в шляпе с широкими круглыми полями, а прежде чем прикоснуться к тысячелетней Библии, надевал шелковые перчатки, черные, как белье моей матери.

— На борту нашего книжного ковчега, — говаривал он, — есть всё — от Аристотеля до ящура.

У него, как у циркового клоуна, было в репертуаре несколько номеров. Его любимый номер выглядел так:

— В начале было Слово, — изрекал досточтимый хранитель, — затем библиотека, и лишь на третьем и последнем месте стоим мы, люди и вещи.

При этом он указывал сначала на потолок, вероятно имея в виду Бога, затем на себя, подразумевая библиотеку, и, говоря о «третьем и последнем месте», обводил взглядом своих слушателей, посетительниц библиотеки.

Никто не поднимался к алтарю так элегантно, как мой дядя, подобрав левой рукой полы ризы, вспыхивающей при каждом шаге алым шелком подкладки, из-под которой весело выглядывали его туфли с пряжками; а тот, кому выпадало на долю лицезреть его в качестве священника, служащего обедню, когда он разражался ликующим, почти экстатическим воплем, воссылая к алтарю возглас «Сие есть кровь Моя Нового завета», испуганно, почти возмущенно опускал глаза. В конце мессы дядюшка внезапно вырывал прихожан из полудремы оглушительным «Ite missa est!»[1] и обрызгивал их святой водой, а если господин хранитель пребывал в радостном расположении духа, то, едва успев благословить свою паству, он несся через весь неф к органу и обрушивал на головы прихожан всю мощь его труб, так что под ногами дрожал пол, и ни фройляйн Штарк, его экономка, ни его помощники, хранившие вместе с ним библиотеку, не удивились бы, если бы в один прекрасный день эта органная буря вдруг подняла купола собора и понесла их, как воздушные шары, над вершинами и хребтами швейцарских Альп.

В 1805 году, когда Французская революция охватила старую Швейцарию, аббатство было упразднено. Монахи рассеялись, но прихожане по-прежнему ходили в монастырский собор на службу, а библиотека, известная во всем мире с раннего Средневековья, сохранилась со всеми ее сокровищами. Она занимала третий и четвертый этажи в южном флигеле главного здания бывшего монастыря. Стены ее были обшиты ореховым и вишневым деревом, и, когда сквозь высокие окна внутрь лился солнечный свет, она, казалось, парила, как некий барочный космический корабль, сквозь сырой, холодный мир камней. Поскольку его предшественника немилосердно мучила подагра, дядюшка выстлал свои личные покои толстыми коврами, а кабинет, в котором после обеда возлежал на диване, превратил в плюшевую, темно-красную, пропахшую дымом сигар, одеколоном и древними фолиантами пещеру. Деревянный слон с бивнями из слоновой кости гордо нес корону в виде бутылок с виски и коньяком. В углу тихо гудел самовар, а перед каждым святым образом и перед каждым изображением Девы Марии день и ночь мерцали огоньки оплывших свечей. В столовой, где он обычно восседал во главе длинного стола, царила монастырская строгость: гипсовая белизна высоких голых сводов, черные двери и огромные портреты бывших архиепископов и хранителей библиотеки — бледные лики ученых монахов с тонкими, как бритва, губами. Но стол перед дядюшкой был накрыт камчатной скатертью, фарфоровые тарелки эффектно сочетались с серебряным прибором, а свое троллингское он велел подавать в хрустальном графине.

Обо всем этом заботилась фройляйн Штарк.

Фройляйн Штарк, дядюшкина экономка, принимала пишу на кухне и входила в столовую или кабинет, только если монсеньер вызывал ее звонком. Правда, дверь между кухней и столовой была открыта, так что дядюшка не мог не слышать прихлебывание супа на кухне, а Штарк — щелканье его зажигалки, но они никогда не садились за один стол, никогда не ложились в одну постель, и даже в могиле, где они уже давно находятся, им не суждено было соединиться.

Ее звали Магдалена, она выросла в Аппенцеле, высоко в горах. Мать ее, говорят, умерла родами, произведя на свет восьмое или девятое по счету дитя; отца, грубого крестьянина-горца, это, похоже, не сильно опечалило. Он и до смерти жены почти не раскрывал рта, а после нее стал еще менее разговорчив. Исполненный враждебного недоверия к людям вообще и к своему собственному потомству в частности, он ненавидел маленькую Магдалену, ненавидел ее учителя и, кроме Библии, в которой ежедневно пытался постичь смысл хотя бы одного стиха, водя по странице заскорузлым пальцем, ненавидел все написанное и напечатанное: законы, газеты, расписание движения поездов, телефонные книги, брошюры типа «Советы доярам», муниципальный листок, свою собственную солдатскую книжку и даже правила свиноводства, которым он жил. Лето семья проводила на отдаленных горных пастбищах, вдали от школы и церкви, а похоронив жену, отец и вовсе перебрался туда со всей своей детворой — в высокогорную долину, оглашаемую воем ветра и уже в октябре облачающуюся в зимний саван.

Была ли фройляйн Штарк набожна? Пожалуй, да, но это, без сомнения, была особая, своеобразная аппенцельская и очень женская набожность. Ни о каком окровавленном Спасителе она и слышать не хотела, это, по ее мнению, удел мужчин — нескончаемая глупая перебранка с римскими наемниками и иудейскими фарисеями. А вот черную Мадонну, обитавшую в своего рода маленьком гроте в заднем нефе собора, она навещала каждое утро, здесь она чувствовала себя как дома, здесь она обретала покой, морщины на ее низком лбу разглаживались, и они вдруг становились похожи друг на друга в своей одинаковой улыбке — вырезанная из дерева Мадонна и коренастая Магдалена Штарк, которую из Аппенцельских гор чудом занесло в город, в дом досточтимого хранителя монастырской библиотеки.

Тот расхаживал среди книжных сокровищ в своей широкой, как юбка клеш, сутане, в то время как Шарк предпочитала брюки. Тот был гурман и лакомка, хотя и считал, что, как служитель духа, он выше предметного и плотского мира, она же — простая, честная душа. В отличие от большинства жительниц Аппенцеля она была высокого роста, во всяком случае выше монсеньера, а он, в свою очередь, заметно отличался от своих аскетически сухощавых предшественников полными губами, круглым животиком и веселым, шутливым нравом. Когда он поздно ночью пьяный, едва держась на ногах, возвращался в родные пенаты в обществе двух своих однокашников, на лицах которых красовались шрамы от студенческих битв, фройляйн Штарк не составляло труда выдворить его пьянчуг-собутыльников, а самого монсеньера, мгновенно присмиревшего и покорного ее воле, отбуксировать через весь лабиринт каталожных ящиков к его завешанному пологом и увенчанному балдахином ложу. Мне все это казалось очень забавным и даже смешным, но Штарк, носившая ночью синий тренировочный костюм, хватала меня за руку и так же решительно спроваживала в мою комнату, как за минуту до того поступала с монсеньером. Похоже, ей было не по нраву, что я проявлял интерес к ночной жизни дядюшки.

— Если он начнет блевать, заткни уши, — приказывала она грубо. — Спокойной ночи!

Хранитель библиотеки писал одну брошюру за другой, а она, выросшая в крестьянской хижине, хозяин которой не признавал ни книг, ни картин, могла разве что с трудом вывести детским почерком, кудрявой гирляндой увивавшим карандашную линию, свою фамилию: «Фр. Штарк». Она говорила только на своем немного гнусавом аппенцельском наречии, звуки которого, казалось, рождаются в лобных пазухах, он же вещал на всех языках мира: на латыни, французском, итальянском, испанском, английском и даже как будто на русском.

— Смотри, nepos,[2] — громогласно обращался он ко мне, — вот я смеюсь, как Иван Абрамович, хо-хо-хо, хе-хе-хе!

Хранитель библиотеки дарил ей сумочки из крокодиловой кожи, модные шляпки, зонтики, духи, а однажды презентовал даже бритвенный станок для дам. Она, погребавшая его дары за шеренгами книг в нижних рядах, жарила ему уток, готовила соус из красного вина к говяжьим языкам, а во время поста, когда он принимал решение сбросить килограммов двадцать, подавала ему форель, приправленную лесными травами. Зимой она клала ему грелки в постель, а летом, когда он стонал от жары, облачала его в легчайшую, подбитую красным шелком сутану, будто бы специально сшитую для монсеньера одним из лучших римских портных.

— Чистый шелк, — говорила фройляйн Штарк, — тоньше не бывает.

— Бывает, — возражал я, думая о дядюшкиных перчатках для работы с древними фолиантами.

За несколько недель до отъезда на меня раньше времени навалились тоска по дому и страх перед Штарк, но, едва успев приехать, я почувствовал себя так вольготно, еще лучше, чем дома, где уже опять, в третий или четвертый раз, был установлен стол для пеленания, приготовлена колыбель, составлен текст объявления о рождении ребенка и куплена детская присыпка. Все чувствовали, что и на этот раз ничего не получится и мама родит мертвого младенца — окровавленный, покрытый слизью комок мяса, который с заднего крыльца клиники отдадут откормщикам свиней. Мне хотелось быть подальше от всего этого, и родители были совершенно правы: лучшего места, чем библиотека, для меня не найти. Меня разместили в маленькой комнатке за главным каталогом, заваленной старыми пудовыми книгами, атласами, глобусами и армил лярными сферами. Мне разрешалось трогать руками выставленную в зале мумию, сидеть в соборе за органом, бродить по чердаку, спускаться в подземелье. Но главное — дядюшка доверил мне ответственный пост, я стал членом экипажа книжного ковчега.

— Запомни, ты не просто работаешь, — внушал мне дядюшка, — ты занимаешь должность.

Мне эта мысль нравилась, я чувствовал себя важным человеком. Жалованья мне не платили, но зато служба моя с каждым днем, с каждой женщиной становилась все интересней…

Начиналась она в девять часов утра. Мы уже слышали, как по старинной монастырской лестнице, громко болтая, поднимаются посетительницы, однако оба наши швейцара — по старой привычке они занимали свои посты за десять минут до открытия библиотеки — пока еще дремали, опустив головы, уставшие от вчерашнего дня, уставшие от многолетнего сидения, ожидания и тягучей дремы, и не собирались приступать к работе, пока не стихнет девятый удар колокола. Затем они наконец поднимали левую руку в белой перчатке и прикрывали тыльной стороной ладони зевающий рот Когда и этот ритуал был позади, они обменивались взглядами, читая друг у друга в глазах древнее, уже погасшее отчаяние — ведь девятый удар черного колокола над дверью уже и в самом деле отзвенел и растаял в воздухе! Надо было подниматься со стула, отодвигать засов, впускать посетительниц. Привратник открывал дверь, и гардеробщик, тоже в белых перчатках, в зеленом форменном сюртуке и в какой-то странной, похожей на шапку циркового униформиста фуражке, становился за стойку, чтобы в полусне принимать все, что согласно установленному порядку подлежит сдаче в гардероб: пальто, зонты, сумки, рюкзаки, корзинки для пикника, продукты питания, дорожные посохи — одним словом, все, чему не место в священном мире книг и что может повредить драгоценный барочный паркет главного зала. Теперь наступала моя очередь. Первая порция юных туристок, обменяв свои куртки и сумочки на металлические номерки и оставшись в одних шляпах, устремлялись по длинному коридору ко мне, предводительствуемые классной дамой в скрипучих туфлях на резиновом ходу. Пардон, мне очень жаль, что я вынужден ненадолго прервать повествование,

но, прежде чем объяснить, в чем заключалась моя работа, я должен подробнее остановиться на паркете этого барочного книжного святилища. Он был набран из вишни и ели, этот благородный, как палуба корабля, и звонкий, как корпус скрипки, пол — bref,[3] как сказал бы дядюшка, тут же позабыв об этом призыве, bref: это были священные подмостки в роскошном обрамлении книжных шкафов, обшитых деревом стен, тонких пилястр в стиле рококо, причудливой пляски светотени на волнах пластического декора, вздымающихся до самого потолка и охватывающих кольцом живописные плафоны, тем самым придавая небу что-то земное, а земле — залитому солнечным светом паркету — что-то небесное.

Туфли на резиновом ходу приближаются и наконец замирают передо мной.

Я ставлю перед ними войлочные башмаки, и классная дама, улыбаясь мне сверху, сует в них ноги. Следующий, пожалуйста!

Следующий, вернее, следующая тоже получает пару войлочных башмаков и бесшумно скользит прочь, в барочный зал, к книгам. В этом и заключается моя задача: подбирать для каждой посетительницы войлочные башмаки по размеру — маленькие, большие, средние, широкие, узкие. Ни одна нога не должна ступить на священные подмостки без защитных войлочных башмаков, без лаптей, как мы называли их для простоты. Следующий, пожалуйста!

На мне, конечно, лежала огромная ответственность, ибо этот благородный скрипич — но-палубный пол со своими инкрустациями считался таким драгоценным, что даже крохотная вмятинка или царапинка на нежном, как кожа, вишневом дереве, скажем от маленькой подковки или острого каблучка, вызвала бы у дядюшки или его ассистентов, младших библиотекарей, вопль ужаса, но у меня с этим проблем не было: наши посетители, люди приличные, образованные, беспрекословно совали ноги в приготовленные лапти. Я был, по выражению дядюшки, служкой-башмачником при вратах книжного святилища. С девяти часов утра до шести вечера — с часовым обеденным перерывом — моей стихией были ноги и коленки: я останавливал их, облачал в лапти — спасибо, мальчик! следующий, пожалуйста! А когда они, «поглядев на выставку», как многие из них выражались, возвращались из святилища и стряхивали башмаки, я расставлял их строго по местам, в опрятные шеренги.

— На борту книжного ковчега, — говорил дядюшка, — властвует разум, то есть порядок.

Это началось июльским вечером. Дядюшка был в своей шелковой летней сутане от лучшего римского портного, а Штарк в своем альпийском убранстве — вельветовых брюках и клетчатой рубахе. Дядюшка, по обыкновению, восседал в прелатском кресле во главе стола с салфеткой за воротом и, проповедуя аскетический образ жизни, то и дело прикладывал к влажному лбу надушенный батистовый платочек. Я сидел в двух стульях от монсеньера, спиной к открытой двери на кухню, и изображал благодарного, жаждущего знаний ученика. Если дядюшка поднимал бровь — всегда левую, — я, впечатленный глубокими морщинами на его могучем челе мыслителя, тоже пытался поднять свою левую бровь.

— Ну надо же, какая духота! — говорил дядюшка.

Фройляйн Штарк, как обычно, сидела на кухне, и с каждой ложкой супа, которую она шумно заглатывала, в столовой словно все больше сгущался сумрак; все громче тикали настенные часы, все дальше отодвигались в черную лаковую сень изможденные лица архиепископов и хранителей библиотеки, висевшие на стене против меня.

Дядюшка поднял глаза.

На пороге стояла Штарк.

— Башмаки — это не занятие для мальчишки, — сказал она.

Мы опустили ложки.

— Он что, допустил какой-то ляпсус? — спросил дядюшка.

— Нет, он все делает правильно, — ответила Штарк (короткая пауза), — может, даже слишком правильно!

— А не кажется ли вам, что вы мелете чушь?

— Нет.

— Объясните наконец, о чем идет речь.

— О спасении его души. О том, что написано в катехизисе.

Фройляйн Штарк стояла на пороге, скрестив на груди руки, поджав губы и сузив глаза. Дядюшка перевел взгляд на меня, поднял левую бровь; я печально пожал плечами. Фройляйн Штарк схватила своими крепкими руками супницу и, не глядя на нас, понесла ее на кухню. Часы на башне пробили четверть, за окном тихо пламенел закат. Мы с дядюшкой затаили дыхание, мы оба чувствовали: это еще не все! Главное впереди. И действительно, через минуту она опять выросла на пороге, улыбнулась своей улыбкой Мадонны и сказала:

— Ваш племянник, монсеньер, прегрешает против седьмой заповеди!

— Что вы имеете в виду?

— Похотливые взоры.

Дядюшка, явно слегка растерявшись, ухмыльнулся и покачал головой, покрытой мелким бисером пота. Но через мгновение, совладав с собой, он положил руки на стол, справа и слева от тарелки, откинулся на спинку своего похожего на трон кресла и сказал, возведя глаза к потолку:

— Фройляйн Штарк, я не помню, чтобы я нажимал на кнопку звонка.

Она кивнула.

— Я подумала: мальчишку мы переведем к ассистентам.

— Любезнейшая, кто здесь шеф?

— Вы заведуете книгами, — ответила она хитро, — а мое дело присмотреть за мальчишкой.

— Мой племянник останется там, куда я его поставил.

— В скрипторий.

— Нет, — сказал дядюшка.

— Да, — сказала фройляйн Штарк.

— Фройляйн Штарк, hie est nepos praefecti, это племянник шефа…

— Да, — перебила она его, — в том-то и дело! Ваш племянник — маленький Кац, поэтому за ним нужен глаз да глаз.

Фройляйн Штарк опять улыбнулась своей улыбкой Мадонны, а дядюшка, вновь воззрившись на потолок, произнес бесцветным голосом:

— Мальчик носит фамилию своего отца.

Все предметы в столовой погрузились во мрак, а в окне на противоположной стороне двора закат вставал багровой стеной над черной крышей монастыря. В общем-то, это было верно. Мама была урожденной Кац, ту же фамилию носил и дядюшка, но оба утратили свое родовое имя: мама — выйдя замуж, дядюшка-став священником; его теперь называли монсеньер.

— Наша фройляйн Штарк, — вздохнул дядюшка, — прямо скажем, звезд с неба не хватает.

Я мог не опасаться ее, я был племянник шефа, nepos praefecti, а он показал ей, кто здесь командует. И совершенно справедливо — в конце концов, я добросовестно исправлял свою должность, сидел перед безукоризненно ровными шеренгами лаптей, зорко следя за тем, чтобы ни одна из девиц не проскользнула мимо на своих длинных ногах, не получив пару башмаков соответствующего размера — маленьких, больших, средних, широких, узких. При этом я, конечно, концентрировал свое внимание на их ногах — немудрено при таком количестве посетителей! И если я время от времени и поднимал глаза, то только чтобы ответить улыбкой на их благодарность: не за что, следующий, пожалуйста!

До обеда у нас отбоя не было от посетителей, особенно в первые часы, когда прибывающие один за другим автобусы исторгали содержимое своих салонов во двор и гривастые пассажирки целыми колоннами устремлялись в зал — у меня в эти часы перед глазами мелькало столько икр, щиколоток и юбок, что я еле справлялся со своей задачей. Потом, ближе к обеду, наступало затишье, и я сидел среди своих лаптей, один как перст, позабытый всеми, и всласть предавался чтению толстых, пахнущих плесенью книг, которые мне разрешалось брать у дядюшкиных ассистентов.

Больше всего я любил записки путешественников и первооткрывателей: я улетал вместе со своими лаптями на край света, пересекал зачумленные континенты, исследовал вулканы, становился добычей тайфунов, бродил по улицам дальневосточных городов с их лавками, остро пахнущими пряностями, сумрачными притонами для курения опиума и портовыми тавернами, в которых царят дикие нравы.

Чтобы заказать книгу, мне нужно было назвать ее каталожный номер, поэтому в минуты затишья, когда швейцары и смотрители погружались в дрему и в зале оставалось лишь несколько посетителей, прилипших к витринам, я спешил в каталог, вытаскивал какой-нибудь ящичек, перебирал карточки и, подражая дядюшке, торжествующе восклицал: «Ага! Вот оно!»

Я уже знал библиотеку со всеми ее обычаями и процедурами, со всеми ее звуками как свои пять пальцев: в табулярии — tabulari- um praefecti — располагалась резиденция дядюшки, в скриптории печатали каталожные карточки, и после половины одиннадцатого, когда утренние автобусы были оприходованы, стук пишущих машинок становился громче: они все громче и все с большими паузами иллюстрировали немилосердную скуку второй дополуденной половины рабочего дня; наконец, за несколько минут до одиннадцати стук внезапно обрывался, и оба старца, несших службу при дверях, медленно поднимали головы. С минуты на минуту прозвонят к Ангельскому приветствию,[4] и фройляйн Штарк подаст кофе, сначала им, затем остальным членам экипажа.

Удары колокола стихли.

Штарк, обычно сверхпунктуальная — всегда являющаяся с последним ударом, — сегодня не показывается. Я считаю секунды. Вот, сейчас! Сейчас со стуком отворится дверь кухни, и она вытолкнет в коридор старого слугу с составленными одна в другую чашками на подносе.

Тем временем оба швейцара тоже успели заметить, что время кофе наступило уже почти целую минуту назад. Они подняли свои пергаментные веки-жалюзи и вытаращились из-под козырьков цирковых униформистских фуражек в залитый солнцем коридор. Это еще что такое? — говорили их возмущенные физиономии. Ifte кофе? Куда пропала Штарк?

В семь минут двенадцатого раздается шум сливного бачка. Из туалета выходит ассистент в расстегнутом коричневом халате и направляется в мою сторону на своих длинных ногах-ходулях. Поравнявшись со мной, он подмигивает мне. Что бы это могло означать? На всякий случай я отвечаю ему тем же — береженого Бог бережет.

— Она что, сегодня злая? — спрашивает ассистент.

— Похоже.

— Смотри в оба, — говорит он и кивает в сторону дядюшкиного кабинета, — даже Кац стоит перед ней на задних лапах.

До меня наконец доходит, в чем дело: я разозлил фройляйн Штарк, и она решила для разнообразия вычеркнуть кофе с повестки дня.

Однако уже после обеда это наваждение кончается, бойкот отменен, и все вновь, как прежде, получают свой кофе: в одиннадцать часов утра и в три часа пополудни — время крестной муки Господа. Так протекала жизнь на борту книжного ковчега, каждый день был похож на предыдущий: каждое утро в мою комнатку вкатывался круглый живот дядюшки, облаченного в ночную рубаху до пят, и я просыпался от оглушительного возгласа: «Salve, nepos, carpe diem! Доброе утро, племянник! Лови день!» Потом мы неслись по длинным, пахнущим влажной штукатуркой переходам в собор, и когда дядюшка под звон колокольца, которым я тряс в качестве служки, поднимал чашу со Святыми Дарами, он так отчаянно задирал вверх голову, что каждый раз казалось, что он вот-вот опрокинется назад вместе с чашей и кубарем полетит с алтарных ступеней. После благословения паствы он, размахивая руками, гремел органом, фройляйн Штарк, в косыночке, сама кротость, шла к своему любимому гроту, чтобы настроить свою улыбку на улыбку Мадонны и добиться какого-то загадочного созвучия с деревянным ликом.

Затем был завтрак. Дядюшка садился за поставец для чтения и, окутавшись клубами дыма первой сигареты, читал «Остшвайц».

— Как говорил Георг Вильгельм Фридрих Гегель, — провозглашал он каждый раз, — газета — это завтрак для здорового человеческого разума.

Я пил свое молоко на кухне, у фройляйн Штарк. Раньше она весело болтала со мной, рассказывала о своем отце или о зиме, но с тех пор, как она объявила меня грешником, нарушающим седьмую заповедь, мы почти не говорим друг с другом. Она стоит спиной ко мне у окна; я вижу только тугой узел волос размером с яблоко и ее крепкий зад. Я бы с удовольствием спросил ее: «Фройляйн Штарк, а почему вы сказали, что я маленький Кац? И почему за мной „нужен глаз да глаз"?»

— Жуй быстрее, не то опоздаешь.

Не иначе она умеет читать чужие мысли. Я встаю и тихо сматываюсь.

— Уже иду, фройляйн Штарк!

Между девятью и десятью прибывают автобусы, на своих скрипучих резиновых подошвах приближается дама с начесом, за ней толпа экскурсанток. Я принимаюсь за работу, раздаю лапти — следующая, пожалуйста! Следующая! Следующая! После десяти наступает небольшая передышка, а потом, чаще всего в половине одиннадцатого, появляются молодожены, свежеиспеченные супруги, совершающие свадебное путешествие, которые останавливаются в отеле «Валгалла».

Он — бриджи, галстук, вязаный пуловер, — сунув ноги в ботинках на толстой подошве в лапти, коротко спрашивает:

— Аброганс?..

— Третья витрина справа, господин доктор.

Он ей:

— Алфавитный словарь, составленный в 790 году, южно-германский скрипторий.

Мне:

— А Туотило?

— Сразу за углом, господин доктор, слева от двери.

— Ну что ж, приступим! — восклицает он бодро, выбрасывает правую руку вперед, левую отводит назад и, как конькобежец, устремляется на своих войлочных подошвах к творениям Туотило, к Аброгансу или прямой наводкой к заветной цели своего брачного путешествия, к «Песни о Нибелунгах», рукопись В.

А она? Она хороша, я чувствую это, но боюсь быть застуканным фройляйн Штарк и потому сосредоточиваю все внимание на своих прямых обязанностях. Сандалии без носков, крепкие икры, покрытые нежным рыжеватым пушком. Я хватаю башмак и собираюсь надеть ей на HOiy, но вдруг слышу тихий вздох досады.

— Мадам, — говорю я, обращаясь к белой щиколотке, — наш паркет был положен в 1790 году, без башмаков никак нельзя, такой порядок.

— Порядок! — повторяет она полушепотом. — Ужасно!

— Эльфрида! — зовет он ее сдавленным голосом. — Эльфрида!

Она подает сначала одну ногу, потом другую. Я осторожно надеваю ей лапти на сандалии.

— Ну иди же, Эльфрида! — торопит ее свежеиспеченный супруг. — В двенадцать они закрывают!

В начале октября я должен был поступить в монастырскую школу в далеком Айнзидельне, надеть рясу и под руководством патеров стать христианином-новобранцем. Так что это было мое последнее лето, мои последние большие каникулы — до самого начала октября. И в сущности — теперь, по прошествии стольких лет это можно сказать определенно, — мне очень неплохо жилось у дядюшки и фройляйн Штарк. У меня была должность, кровать, книги и еда. После мессы я вместе с органной бурей летал над крышами, за обедом усваивал первые крохи латыни, например слово avunculus — «брат матери», а когда послеобеденный штиль оставался за кормой нашего книжного ковчега, читал пудовые книги и мечтал о Вечерней Красавице, укутанной в шелка и печаль и одиноко бродящей в оранжевом закатном свете по опустевшему барочному залу.

Да, это было славное, счастливое время. Облачая очередную ножку в войлочный башмак, я поглядывал на щиколотки или на пятки, изредка на затянутые в капроновый чулок икры и почти никогда на тоненькую стрелку шва или кружевной верх чулка, нависающий порой над моим войлочным царством.

Конечно, к нам приходили не только посетительницы, но и посетители, однако у большинства этих ходячих штанин позади была либо война, либо долгая военная служба: они сами, без приглашения, направлялись к моим войлочным батальонам, хватали пару лаптей, выполняли поворот «крутом!» и конькобежно-строевым шагом скользили мимо меня прямо в зал — ать-два, ать-два! Они действовали строго по уставу и не интересовали меня.

Фройляйн Штарк видела, что я старательно исполняю свой служебный долг, стоя на коленях, как кающийся грешник, неизменно вежлив, корректен, день заднем, неделя за неделей, с девяти утра до шести вечера. И в один прекрасный, солнечный воскресный день лед наконец тронулся. Она, как амазонка, сидела верхом на табурете и, зажав между ног кофемолку, с усилием крутила ручку.

Башенные часы пробили девять, мне пора было на службу.

Фройляйн все молола и молола и, как всегда, когда она что-то делала, была сосредоточена только на одном — в данную минуту на скрипучей кофемолке, зажатой между ног. Закончив, она подняла голову и спросила:

— Ты исповедался? Покаялся в своих грехах?

Я опустил глаза. Потом, недолго думая, молча кивнул. Я выдержал атаку, и маленькая война закончилась.

В самом деле? Я не хочу представить себя здесь умнее, чем я был тогда, и да избавит меня святая Виборада, покровительница всех библиотек и библиотекарей, всех книг и сочинителей, от пагубной страсти к преувеличениям, которой страдал мой дядюшка, но сегодня мне кажется, что я тогда не доверял до конца воцарившемуся между нами миру Конечно, фройляйн Штарк была со мной приветлива, по-матерински ласкова, неизменно заботилась обо мне, всегда с улыбкой — с самого утра, когда я сидел у нее на кухне, а она занималась овощами или чистила какую-нибудь огромную, длиной с руку, рыбину, выловленную в Боденском озере.

— Смотри-ка, — говорил мне дядюшка, — она в хорошем настроении. II faut profiter de l'occassion![5]

Приближался август, лучшая пора года. До десяти часов мы принимали женские группы, которые приводила дама с начесом, между десятью и одиннадцатью — молодоженов. Потом кофе, в двенадцать — обед, в три — затишье; головы старцев швейцаров опускались, вместо лиц зияли круглые блины фуражек с матовой выпуклостью посередине. И если перед обедом каждый час казался в десять раз длиннее предыдущего, то теперь с каждым часом становилось все светлей, жарче и суше, пока в конце концов не появлялось ощущение, что река времени совершенно иссякла, впитавшись в кирпичный пол пустого коридора. Солнце, казалось, давным-давно пролилось на гладкую, как лед, библиотечную палубу и навсегда было здесь забыто, покрыв все тонкой блестящей пленкой, — как фольга над витринами, как блики на корешках книг. Стеклянные взгляды посетителей врастают в витрины, погружаются в солнечные пруды, ползут вверх к потолку. Великая, всепоглощающая пустота. Послеполуденный штиль. Ежедневная Страстная пятница в легкой форме, как выразился дядюшка. Ожидание кофе, ожидание фройляйн Штарк, по-матерински ласковой, заботливой и вновь такой приветливой — а! вот и она! Наконец-то слышно позвякивание ее тележки; я получаю свой кофе, как всегда в меру сладкий.

— Спасибо, большое спасибо.

Да, она была приветлива. Как всегда. А сегодня особенно приветлива. Она раздобыла какой-то новый сорт кофе и сегодня заварила его в первый раз.

— Господа ассистенты, эти пьяницы, конечно же, ничего даже не заметили, — говорит фройляйн Штарк.

— Чего не заметили?

— Ну, что это особый сорт!

Я попробовал ее особый сорт.

— Вкусно, верно? — спросила фройляйн Штарк, и сквозь ее маску Мадонны вдруг блеснул какой-то лукаво-ироничный огонек. — Ты-то, конечно, чувствуешь особый сорт, — ты, с твоим носом!

В сущности, вполне дружелюбные слова, почти похвала, но я вдруг увидел, что ее дружелюбие — всего лишь маска, а в ее тоне услышал предостережение, почти проклятие. Фройляйн Штарк говорила о моем носе так, как она в свое время говорила о моих «взорах», грешных, противоречащих седьмой заповеди. Для нее я по-прежнему был маленький Кац, за которым «нужен глаз да глаз».

В последнюю субботу июля-дату я знаю точно, так как посмотрел в книгу для гостей — у нас был большой наплыв посетителей. Уже с утра автобусы приходили один за другим: вначале два женских хора из Швабии, потом Союз матерей из Пассау, члены Христианского профсоюза из Гёльзенкирхе, читательский кружок из Хоттингена, группа прихожан одной из церквей Равенсбурга «во главе с фрау доктором Хильбиг», церковный хор из Шопфлоха, туристы из Карлсруэ и многие другие. Поскольку каждый союз и каждое объединение, как я уже к тому времени успел заметить, обычно ставит во главе своего коллектива приблизительно одинаковых руководителей или руководительниц, а именно какую-нибудь решительную даму с высоким начесом, то у меня было такое впечатление, как будто мои башмачные батареи целый день штурмует одна и та же дама. Конечно, это была не одна и та же, а каждый раз другая, но, так как каждая из этих решительных дам выступала в одной и той же роли, имела одну и ту же осанку, одни и те же жесты и походку и так же, как другие, шагая по коридору, скрипела своими резиновыми подошвами — строгий взгляд, прямая спина, прическа в виде вавилонской башни, белая блузка, рюши на рукавах, рюши на воротнике и на груди, зеленая плиссированная юбка клеш, крепкие икры, темно-коричневые капроновые чулки, — я был почти уверен, что несколько раз в день надеваю на ноги башмаки одной и той же групповодше.

— Следующая, пожалуйста!

Опять та же? Нет, не совсем. Сегодня они пахли, и каждая «дама с начесом» пахла иначе, чем ее предшественница. Bref, как сказал бы дядюшка, вовсе не думая изъясняться короче: этот многоликий персонаж, во всех своих метаморфозах являвшийся в одних и тех же туфлях на резиновом ходу и темно-коричневых капроновых чулках, этим жарким, душным утром приносил с собой разные запахи. Дама из Пассау явно провела ночь в пластмассовом кресле автобуса, а ее коллега из Келльмюнца, что на реке Иллер, только что облилась одеколоном. По-зимнему засупоненные монашки из монастыря Святой Марии на Ibpe наполнили помещение молочным духом, а фрау доктор Хильбиг, очевидно, по пути сюда в буквальном смысле молилась до седьмого пота, имевшего кисловатый запах. Под мышками у нее расплылись огромные, величиной со слоновьи уши, мокрые серые пятна. Выходит, фройляйн Штарк была права — мой нос устроен как-то по-особому?

Около двенадцати: лакированные ногти на ногах молодой итальянки пахнут ванилью.

Половина второго: нога в капроновом чулке сбрасывает туфельку, и я впервые постигаю чудо «на глазах» рождающегося запаха, аромат женской ножки, эту сложную комбинацию из свежего пота, сирени и кожи.

— Вы позволите?

Я подставляю ей башмаки, черный чулочный шов ныряет обратно в туфельку, туфелька — в войлочный башмак, войлочный башмак беззвучно скользит через порог зала, и юная красавица, грациозно покачивая бедрами, уплывает прочь.

— Следующая, пожалуйста!

Около трех часов книжный ковчег тяжело, поскрипывая мачтами, берет курс на закат, и сразу же после этого начинается самый жуткий штиль, который мы когда — либо видали. Я сижу, уставившись в свою книгу, пытаюсь читать, но то и дело буксую на расплывающихся буквах и тихо скатываюсь в грезы, в лениво-усталые, невнятно-печальные думы-мечты. Изнурительная неподвижность. Чугунная полудрема. Звенящая тишина. Но потом, после кофе, на борту вновь наблюдается оживление: просыпаются цирковые фуражки, в скриптории вновь раздается стук пишущих машинок, а в книжном зале, исполосованном острыми, словно вырезанными из ночи тенями, посетительницы вновь липнут к витринам с грамотами IX века, эпохи Каролингов.

В шестнадцать часов пятнадцать минут приходит последний автобус, из которого высыпает без умолку тараторящая толпа учительниц из Филлинген-Швеннингена. Мы в библиотеке никакой грозы не слышали, а эти болтливые сороки, судя по всему, попали в самый ее эпицентр: у всех были мокрые носки и чулки, мокрые подошвы, и как остро, как восхитительно благоухал этот густой лес ног! Какой волнующий дух исходил от этих сырых шкур и грив! И я понял: фройляйн Штарк был права. У меня был нос, и этот нос жаждал запахов! Но разве у других людей носы устроены иначе?

Хранитель монастырской библиотеки поднял правую руку с унизанными кольцами пальцами, указал на потолок, то есть на Бога, и молвил ликующим тоном:

— Господа! Многоуважаемые дамы! Дорогие гости из прекрасного Филлинген — Швеннингена! В начале было Слово, затем библиотека, и лишь на третьем и последнем месте стоим мы, люди и вещи. Nomina ante res — вначале слова!

— Nomina ante res, вначале слова! — защебетали хором учительницы.

Дядюшка призвал дам к молчанию, провозгласив: «Silentium!»,[6] затем пригласил их в зал.

— За мной! — скомандовала Дама с начесом, и ее отряд вновь разразился приглушенным щебетом, громким шепотом и хихиканьем; все лапти, как стрелки компаса, повернулись в сторону двери и заскользили прочь, наступая друг другу на пятки.

Все? Нет. Одна из них, в чулках, — черная королева посреди этого моря светлых гольфов — задержалась с дядюшкой.

— Между прочим, — сказал он, — hie est nepos praefecti, это племянник шефа.

— Этот? — спросила она, глядя на меня сверху вниз из-за своих острых грудей.

Хранитель библиотеки коснулся ее локтя своей затянутой в шелковую перчатку рукой и произнес:

— Мадам, вы позволите еще раз обратить ваше внимание на надпись в арке портала?

— Это по-еврейски?

— По-гречески, — слышу я голос дядюшки. — Диодор Сицилийский утверждал, будто прочел эту надпись на одном из египетских храмов, а именно у входа библиотеку, дата основания которой, по мнению специалистов, восходит ко времени правления Рамзеса II, то есть к XIII веку ante Christum natum…[7]

Черные плотные шелковые чулки. Пятка клином. Крепкие икры. И запах сырости — запах мокрого леса после дождя, запах грозы, крепкие испарения великанши.

— Здесь написано «психезиатрейон», — слышу я голос дядюшки, затихающий, словно отдаляющийся, как будто он сел на воздушный шар и стал подниматься над монастырскими и городскими крышами, — по-гречески это означает лечебница духа, аптека для души…

«Аптека для души» — я знал это выражение, я слышал его по десять раз на дню. Теперь он скажет: «Да, мадам, у нас здесь собраны все недуги и боли человечества и все лекарства от них». Она ответит ему улыбкой, скорее всего грустной улыбкой — у нее тоже есть своя боль; боль есть у каждой — у одной любовь, у другой тоска, у третьей мужчина.

— Что вы говорите, монсеньер! Так, может, вы и мне можете помочь?

Вместо ответа досточтимый хранитель библиотеки обычно увлекает избранную гостью за собой и ускользает на своих специальных башмаках в зал. Но сегодня все происходит иначе, не так, как всегда. Ноги ее утопают в зарослях ароматов — мокрых чулок, влажной юбки; избранная гостья не торопится следовать за дядюшкой в зал, ее туфли на высоких каблуках останавливаются передо мной, зарываются в войлок лаптей, но пока не ускользают — по-видимому, она еще раз обращает свои удивленно-восхищенные взоры на надпись из древних времен. Это сильнее меня, я ничего не могу поделать с этой беззвучной бурей, разразившейся в моей груди, с этим расходившимся, как колокол, сердцем, с этим алчущим носом и с этими глазами, которые помимо моей воли карабкаются вверх в призрачную, сизо-серую бездну ее юбки.

Тогда я еще и представления не имел о роде Кацев. Правда, я знал, что эту фамилию до замужества носила моя мать, но у нас в доме ее не произносили вслух, эта тема, так же как и все происходившее в родительской спальне, находилась в своего рода ссылке, то есть обсуждалась только по — французски. Ни мне, ни моей сестре и в голову не приходило подозревать за всем этим какую-то большую тайну. Да и причин для подобных подозрений не было: дед наш не был абсолютно запретной темой; если мы подольше клянчили, мама рассказывала о своем детстве, о пронизанном солнцем ореховом дереве и о некой купальне. Чаще всего с улыбкой.

— Ваш дед — милый, забавный старик, — говорила она.

— А он приедет к нам? — допытывались мы.

— Может быть, — уклончиво отвечала мама.

Мы, конечно, знали: она говорит это каждый раз, мы чувствовали, что он никогда не приедет к нам и что мы никогда не поедем на нашем «форде-таунус 17М» на тот далекий пруд; никто не умирал от тоски по старику, а нашего отца, капитана, офицера генерального штаба, больше интересовали горные перевалы — он успешно штурмовал их с военной педантичностью, по плану, в котором все было расписано по минутам.

Одним словом, я пребывал в полном неведении и мало задумывался обо всем этом; только в библиотеке, в один прекрасный день, душным летним вечером, мне пришло в голову при первом удобном случае вытащить каталожный ящичек, содержащий эту фамилию. В аптеке для души есть всё, как говорил дядюшка, любая болезнь и любое лекарство, — всё, от Аристотеля до ящура. Неужели и правда всё? Не так-то, наверное, все просто. Во всяком случае, я все реже копался в каталоге в поисках далеких стран, отважных исследователей и увлекательных путешествий, натыкаясь при этом на фотографии или гравюры с гологрудыми дикими лесными девами, однако по-прежнему ходил туда, выдвигал ящички и, послюнявив палец, листал карточки; и вскоре до меня постепенно дошло, что совсем рядом существует мир, еще более далекий и загадочный, чем лагуны дальневосточных морей.

Тем временем книжный ковчег благополучно достиг августа и почти каждый день оказывался в плену мертвого штиля: после обеда поток посетителей иссякал, фройляйн Штарк удалялась на кухню, команда погружалась в сон. Вот и славно! Я знал, как заказывают книги, и карточки каталога, которые с каждым днем становились для меня все понятней, сами указывали мне верный след. В задней части каталожного зала хранились подшивки старых журналов, и мне доставляло неописуемое удовольствие карабкаться по высоким лесенкам и снимать с полок тяжелые папки. Мне хотелось побольше узнать о военном времени и особенно меня интересовало, откуда взялась эта фамилия, которую никто не любил. Мама сбросила ее, как змея кожу, дядюшка спрятал ее под сутаной, фройляйн Штарк и подавно относилась к ней, как к своего рода проклятию: «ваш племянник — маленький Кац, поэтому за ним нужен глаз да глаз».

Однажды, когда я во время послеобеденного штиля, стоя на высокой лестнице, ставил на место один из таких пудовых томов, подо мной вдруг выросла тень: дядюшка. В руках он держал книгу. Не глядя на меня, он произнес, словно прочитал эту фразу в книге:

— Ты ищешь что-то определенное, nepos?

Он «прочитал» еще пару фраз, потом положил между страниц желтую полоску бумаги, сунул книгу под мышку и удалился, раздувая паруса своей сутаны. Знал ли он, что я ищу?

Ассистенты библиотекаря, выдававшие мне книги, носили очки с круглыми толстыми стеклами, серые нарукавники и кожаные нашивки в форме сердца на заднице. Каждый из них сидел перед черной пишущей машинкой «Ремингтон» и двумя желтыми от никотина пальцами, напоминающими когти хищной птицы, печатал каталожные карточки, год за годом, карточку за карточкой, ибо каждый ассистент библиотекаря, как и сам дядюшка, заступив на свой пост, обычно вводил собственную систему, постепенно вытесняющую систему предшественника, и нелепость всего этого заключалась в том, что еще ни одна система не успела охватить все содержимое библиотеки или хотя бы часть целого; напротив, чем дольше существовала библиотека, тем сложнее становились системы, а книги многочисленнее, и в итоге это немыслимо разветвленное книжное древо с каждым годом пускало все новые ростки битком набитых шкафов и стеллажей и пышно разрасталось во всех направлениях: вверх, до потолка барочного зала, под самую крышу, вниз, в недра подвала — книги, книги, книги, десятки, сотни тысяч названий, которые уже никому не под силу охватить, каталогизировать, отчего, наверное, какой-то предшественник дядюшки — один из этих аскетов с длинными шеями стервятников, висевших в столовой, — и приколол канцелярской кнопкой под часами на стене сентенцию Блаженного Августина, разумеется, на латыни: «Да именуешься ты в последний час свой если не победителем, то хотя бы борцом».

В отличие от мамы, пальцы которой, как балетная труппа из красных лакированных ногтей, весело плясали по клавишам пишущей машинки, ассистенты, эти барабанщики из похоронного оркестра, с грехом пополам выстукивали в лучшем случае с дюжину букв на своих карточках, и у них почти никогда не раздавался задорный звонок, восхитительное «дзынь!», возвещающее конец строки. Они поседели и согнулись от старости за своими машинками. Они больше дремали, чем печатали. 1Ъре-победители, которых даже борцами нельзя было назвать.

Последний час свой они встретят мумиями, иссушенными полной бессмысленностью своей стукотни. Впрочем, эти господа отличались одной особенностью: стоило дядюшке отлучиться из библиотеки, как они, дружно «выкусив» пробки из своих фляжек с водкой, присасывались к ним, как телята к маткам. Другая их особенность не сразу бросилась мне в глаза, а лишь после того, как я заинтересовался преданной анафеме родовой фамилией. Ассистенты то и дело нарушали негласный запрет:

— Кац сам стоит перед Штарк на задних лапах! — говорили они шепотом.

Пли:

— Кац вчера нажрался, как сапожник!

Но они позволяли это себе, только убедившись, что его нет поблизости, и даже после этого прикрывали рукой рот и не произносили его фамилию, а скорее выдыхали: Кац!

Кац! С этим именем было то же, что и с темнотой, царившей под юбками, — оно было так же загадочно и привлекательно.

Конечно, с совсем толстыми и совсем худыми иногда возникали маленькие проблемы.

— Нет, ты только посмотри на этого поросенка! — восклицала, например, одна.

Другая, сдвинув колени и поставив ноги буквой «х», возмущенно пятилась от меня. Но все это были исключения, не заслуживающие внимания. Желающие посетить монастырскую библиотеку, как правило, воспитаны в бюргерских традициях и умеют себя вести. К тому же большинство из них приезжали из серых, разбомбленных во время войны городов — Ульма, Дармштадта или Фридрихсхафена — и забывали обо всем на свете в своем изумлении и благоговении перед лицом этого грандиозного книжно-живописного великолепия, вздымающегося перед ними беззвучным прибоем. Замечали ли они что-нибудь? О, еще как замечали! Во всяком случае, самые красивые из них. Но под величественной сенью книжных небес, на мгновение лишившись дара речи, они милостиво проявляли снисходительность не только к уродливым лаптям, но и к служке-башмачнику, исправлявшему свою должность у их ног.

— Спасибо, мальчик.

— Следующая, пожалуйста!

Жаловались ли они на меня? По-видимому, да, так как непосредственно после одного незначительного инцидента — возмущенных причитаний одной бегемотихи — златые дни в Аранхуэсе,[8] как выразился бы дядюшка, пришли к концу. Фройляйн Штарк, мирно сидевшая на своей широкой, крепкой корме, как святая на облаке, вновь превратилась в грозного боцмана, перед которым трепетала вся команда книжного ковчега.

— Я могу с вами поговорить, монсеньер?

— О чем речь?

— О мальчишке.

— Опять!.. — простонал дядюшка. — Что он на это раз натворил?

Но фройляйн Штарк не торопилась.

— Ну как жаркое? — спросила она как ни в чем не бывало. — Не слишком жирное?

— Pulcher et speciosus, — похвалил дядюшка. — Превосходно, очень вкусно. In medias, к делу!

Она взяла латку со стола, и прошло несколько мучительно долгих секунд, прежде чем она наконец изрекла:

— Монсеньер, поступила жалоба.

Дядюшка поднял левую бровь, я тоже.

— Жалоба?..

— Да. От одной певицы из Линца, фройляйн фон Цеддитц, Зандгассе шесть, — ответила Штарк, и, так как ее маленькие аппенцельские охотничьи глазки все еще были нацелены на латку с жарким, можно было подумать, что стоит ей только открыть крышку; и наружу выскочит обвинительница в образе жирного мясного клуба пара. — Она жаловалась на мальчишку, и притом вполне конкретно — конкретнее некуда! Она говорила, что он…

Но этого она не могла произнести вслух и потому приникла к уху монсеньера и что — то жарко зашептала, держа латку на вытянутых в сторону руках, чтобы не касаться ею дядюшкиного плеча.

Он молча выслушал ее с неподвижным лицом. Затем промокнул свое орошенное ухо камчатной салфеткой и сказал:

— Дорогой мой nepos, у нас здесь монастырская библиотека, и мы с гордостью можем утверждать, что на борту у нас хранятся бесценные сокровища Востока и Запада, в том числе любопытнейшие рассуждения философа Канта о нравственности, критерием которой являются не успешные деяния и поступки, как этого можно было бы ожидать, а скорее образ мыслей, то есть сама воля, сие же означает, что человеку, в особенности молодому человеку, надлежит подавлять свои пагубные наклонности…

Так — или приблизительно так — он разглагольствовал еще некоторое время, переходя от Канта к Блаженному Августину, от Блаженного Августина к Африке, от Африки к Египту, и в конце концов заключил свою речь ссылкой на Диодора Сицилийского: психезиатрейон.

— Аптека для души, — перевел я.

— Recte dicis.[9]

— Это означает, — продолжал я, — что у нас есть все: любая болезнь и любое лекарство, — всё, от Аристотеля до ящура. Nomina ante res, вначале слова!

— Вот видите, фройляйн Штарк? Ессе nepos,[10] он весь в меня.

Весьма довольный своими учеными речами, дядюшка сунул свернутую трубочкой салфетку в серебряное кольцо и, как всегда, удалился в свой кабинет. Я кивнул фройляйн Штарк и последовал за ним.

Здесь, в так называемом кабинете, оборудованном им как некая пестрая плюшевая пещера, он чувствовал себя вольготнее всего. Здесь господин хранитель библиотеки принимал ученых со всего света, здесь он проводил свои вечера, здесь предавался, по его выражению, своей главной деятельности: чтению. Под образами святых день и ночь мерцали оплывшие свечи, на стенах висели ковры, гардины на окнах были затянуты, а красновато-золотистый призрачный свет «пещеры» был настолько пропитан тяжелым, сладким духом горячего воска, ладана и одеколона, что временами казалось, будто толстый персидский ковер, скрадывающий шаги, — это волшебный ковер — самолет, в одно мгновение перенесший нас на Восток. Фройляйн Штарк больше не показывалась. Звуки на кухне тоже замерли. «Ad lectionem»,[11] — изрек дядюшка.

Он взгромоздился на диван, как жирный шейх, я опустился в кресло, и, надев шелковые перчатки, мы раскрыли свои книги. Дядюшка уже давно занимался каким-то отцом-пустынножителем, который питался лишь скорпионами и любовью Божией и все больше и больше впадал в безумие. Но в своем безумии он вдруг узрел перед собой, посреди моря песков, дворец с высокими стенами, благоухающим садом и звонкими фонтанами. Ткхо реял ветер, за горизонтом величественно догорал закат, а зубцы стен загадочного дворца все чернели на фоне темнеющего неба, и пальмы над ними простирали свои раскидистые ветви, как составленные вместе крестьянские косы.

— Ты слушаешь? — спросил дядюшка.

— Да-да, дядя, конечно, слушаю. Это мираж.

— Верно, это мираж. Бедный отец-пустынножитель вступил в пределы Небесного Иерусалима, который ему выколдовал в царстве песков его безумный мозг. ТЫ позволишь мне составить ему компанию?

— Да, дядя, конечно.

Он достал огромную, с блюдце, лупу, сдвинул очки на лоб и улетел в свою пустыню.

У меня в руках была книга, которой я ждал несколько дней, но мне никак не удавалось двинуться дальше названия — «Подъем и спад швейцарской текстильной промышленности». Я напряженно вслушивался в тишину. Я боялся фройляйн Штарк. Д ядюшка пока что отбрил ее, но я знал: она слишком серьезно относилась к спасению моей души, точнее, к катехизису, чтобы простить мне взгляд в ходячую мясную лавку из города Линц. Я еще свое получу, думал я.

И получил. Уже на следующее утро, за завтраком.

— Клик-клик, клике-ди-клик!

Она вязала!

Да, фройляйн Штарк вязала — черные шерстяные носки, мое «приданое» для монастырской школы; они подойдут к рясе, которую мне предстоит надеть, и надо было быть камнем, чтобы не понять, что означает это вязание: «Собирай свои пожитки, бездельник! — говорили ее спицы. — Проваливай, шкодливый башмачник, ступай в свою монастырскую школу, там выбьют дурь из твоей башки!»

— Клик-клик, клике-ди-клик!

С вязаньем в руках она делала свои обходы, с вязаньем стояла в зале в качестве старшего надзирателя, осуществляющего контроль за младшими надзирателями, а вечером, когда мы опять расположились в плюшевой пещере, она сидела у самовара, сосредоточив все внимание на своем вязанье, как будто во всей Вселенной не было ничего важнее этих спиц, этих пальцев, этой черной шерсти.

— Клике-ди-клик! Клике-ди-клик! — позвякивали толстые спицы, отпугивая тишину, и хотя я, в отличие от бедного отца — пустынножителя, пока что был далек от безумия, у меня в конце концов появилось такое чувство, как будто ее спицы больно ранят меня.

Почему дядюшка это терпит? Почему он не вышвырнет ее из кабинета? Причина была ясна. Ассистенты оказались правы: даже Кац, почтенный капитан книжного ковчега, стоял перед фройляйн Штарк на задних лапах.

На следующий день она опять принялась за свое: клике-ди-клик! клике-ди — клик! И каждый раз, закончив очередную пару этих распроклятых носков, она укладывала их в чемодан, который принесла в мою комнату. Содержимое чемодана становилось все чернее и чернее. Монастырская школа подступала все ближе и ближе. Будущее тихо подкрадывалось ко мне в мягких толстых носках, как сказал бы, наверное, дядюшка. Клике-ди-клик! Клике — ди-клик! Клике-ди-клик…

Это садистское звяканье, похоже, раздражало и дядюшку. Однако он не говорил: «Любезнейшая, оставьте это». То ли господин хранитель был слишком труслив, то ли фройляйн Штарк слишком старалась соответствовать своей фамилии[12] — во всяком случае, она все вязала и вязала, наморщив низкий лоб, а я таким образом отбывал свое наказание.

Однажды вечером дя дюшка спросил меня, помню ли я еще его ссылку на Канта. Я кивнул. (После того разговора я провел краткую исследовательскую работу и установил, что помешанный на своем разуме философ из Кенигсберга Иммануил Кант заполнил собой целые шкафы в каталожном зале.) Я скромно назвал пару ключевых понятий, связанных с Кантом: разум, критика разума, мораль, этика, субъект.

Дядюшка уважительно под нял свой бокал в мою сторону. Потом поведал, что себя самого, то есть своего собственного эмпирического субъекта, Кант никогда не касался, даже при одевании или раздевании, предоставив это Лампе, своему слуге, который утром одевал, а вечером раздевал его, как маленького ребенка — от носков до парика. Но еще радикальнее, чем в отношении нравственности, поборник критики разума вел себя в отношении пунктуальности — тут он был просто фанатиком, и это в конце концов привело к тому, что не кто-нибудь, а именно Кант, самый пыльный из всех когда-либо существовавших париков духа, изобрел (тут дядюшка резко понизил голос) — пояс для чулок. Знаю ли я, что это такое?

Я уже чуть было не сказал: «Да, видел у мамы», но вовремя спохватился, решив, что дальновиднее просто поднять бровь, разумеется левую — кто его знает, когда фройляйн Штарк взбредет в голову войти в пещеру со своим вязаньем?

Так вот, Иммануил Кант, рассказывал дядюшка, каждый день отправлялся на прогулку, по одному и тому же маршруту, в одном и том же темпе, в одно и то же время, так что пол-Кенигсберга сверяло по нему часы: если Кант проходит рынок, значит, ровно четверть четвертого, сворачивает на Лютер — штрассе — двадцать три минуты четвертого, ни секундой позже, ни секундой раньше. Несколько лет все шло хорошо: завидев Канта, кенигсбергцы доставали свои часы и переводили спешащие или отстающие стрелки. Но то ли его чулки от стирки растянулись, то ли слуга Лампе охладел к своим обязанностям — в один прекрасный день чулки начали сползать, и, чтобы не осрамиться перед согражданами, представ перед ними в неподобающем виде, бедный философ вынужден был через каждые несколько шагов останавливаться и подтягивать проклятые чулки. И что получилось в итоге? Во всем Кенигсберге время словно сошло с ума — даже церкви, башенные часы которых тоже устанавливались по Канту, теперь трезвонили как попало. Но Кант был философом, критиком чистого и практического разума, он подумал-подумал и решил проблему. Отныне пояс с подвязками должен был держать его чулки на должной высоте. Сказано — сделано. Хитроумную выдумку философа, попавшего в самую точку, претворил в жизнь его слуга: эта штуковина оказалась полезнейшей вещью. Теперь Лампе каждое утро надевал на кантовские бедра пояс из тонкого шелка и пристегивал к нему его чулки. И все были довольны. Лампе, как и фройляйн Штарк, не хватавший звезд с неба, блеснул своим искусством портного, философ вышел, так сказать, сухим из воды, и время в Кенигсберге вновь вернулось на круги своя.

Вот такая история. Однако какие выводы мне надлежало сделать из этого наставления? К чему призывал меня дядюшка? К подавлению пагубных наклонностей, к бескорыстному служению башмачному делу а-ля Кант? Или он пытался утешить меня? Желая сказать, что даже у Канта, критика чистого и практического разума, заполнившего собой целые шкафы, были проблемы с носками?

В растерянности вернулся я в свою комнату Я уже второй раз лишился любви фройляйн Штарк и, чтобы вернуть ее, должен был пойти по тому пути, который она сама мне указала: признаться в своих грехах перед Богом и исповедником. Однако на этот раз мне не хотелось просто сказать, что я исповедался, я и в самом деле хотел исповедаться, по всей форме, как полагается — с покаянием, благословением и наказанием. Пришло время. Не в силах больше выносить это звяканье.

я поспешил в собор, бросился на колени и, повторяю, на этот раз действительно был исполнен решимости признать все свои грехи: взгляд под юбку линцской певицы, вранье, тоску по дому и даже сомнения в планах Господа Бога и моих родителей. Но сколько я ни вглядывался в перечень грехов, которые должны быть упомянуты в исповеди, своих грехов я там не видел. Неужели это действительно грех-вдыхать аромат женщин? Или время от времени робко заглядывать к ним под юбки?

И в чем мне, скажите на милость, признаваться — в «похотливых деяниях»? Разве обоняние можно назвать деянием? Кто дышит — тот обоняет, никакой это не грех, ни тяжкий, ни мелкий. В «похотливых помыслах»? Они, конечно, больше похожи на грех, но разве это похоть — поддаться власти нежного, сизо-серого полумрака под этими маленькими ходячими шатрами? Разве похоть — желание расслышать в тихом шуршании чулок какие-то сладостные призывы?

Косые лучи вечернего солнца разрезали синевато-сумрачный центральный неф, как праздничный пирог, на части. Откуда-то струился сладковатый запах увядших цветов и ладана, смешавшийся с кисловатым запахом пота бедных молельщиков перед «гротом» Мадонны. Время от времени тяжелая дверь с тихим скрипом отворялась, внутрь на секунду залетали смех и тарахтенье проезжающих мимо автомобилей, дверь закрывалась с глухим стуком, и в церкви вновь воцарялась тишина. Перед исповедальней торчало с полдюжины старых набожных ворон. Вот кому хорошо! Эти точно знают свои грехи: злословие, недоброжелательство, зависть, жадность, злоба — все их грехи расписаны в катехизисе как по нотам, коротко и ясно. Признался, покаялся — получи прощение. Одна за другой они проворно загружались в исповедальню и через пару минут уже скакали прочь. Очередь опять дошла до меня. Но что я должен был сказать? Ваше преподобие, у меня есть нос, и поэтому я не могу не вдыхать аромат женщин? Или начать с моей должности и признаться духовнику: мол, с некоторых пор я живу с греховным сознанием того, что мне нравятся толстые задницы, полные, крепкие попы, растягивающие юбки и придающие им сходство с шатрами? А может, чтобы получить абсолюцию, мне следует сказать: «Ваше преподобие, так же как я сейчас стою перед вами на коленях, я день за днем стою на коленях перед дверью всемирно известной библиотеки, надевая на ноги посетительниц войлочные лапти, и время от времени закатываю вверх глаза и заглядываю им под юбки, и был бы вам премного благодарен, если бы вы наконец объяснили мне, что же меня там так привлекает, что притягивает меня как магнит?»

Нет. Здесь мне никто ничего не объяснит. Только что башенные часы пробили четверть шестого; если я потороплюсь, то еще поспею к Вечерней Красавице. И я бросаюсь прочь из церкви, мчусь по лестнице, перепрыгивая по две-три ступеньки, бегу запыхавшись по коридору, дергаю за шнур звонка, пролетаю мимо старца швейцара, прямо к своему рабочему месту. Я поспел как раз вовремя — вот она приближается, невесомая, легконогая, все ближе, все красивее. И сегодня, моя дорогая, мне наконец удастся немного приподнять башмак, — не слишком высоко, но так, чтобы ваша ножка непроизвольно согнулась в колене; не очень заметно, но так, чтобы подол вашей юбки соскользнул с колена, — не очень далеко, но так, чтобы я, затаив дыхание, мог нырнуть в ваш шатер, распахнуть глаза и…

Туман. Потом немного проясняется, над серыми холмами плавает маслянистое солнце, и вдове портного Каца, путешествующей со своими семерыми детьми и всем домашним скарбом, то и дело приходится утирать пот. Старший сын, Йозеф, тащит тележку, на которой среди корзин и узлов трясутся его братья и сестры. Когда дорога идет в гору, мать толкает тележку сзади.

— Быстрее! — кричит она, наклонив голову и упершись руками в задний борт. — Давай, тащи!

Дорога ведет от одного холма к другому, и за каждым холмом, увенчанным ореховым деревом, в туманной низине, кажется, лежит одна и та же деревня с белой церквушкой и утопающими в герани крестьянскими домами — каждый раз одна и та же колокольня, одни и те же дома с геранью на окнах. Доберутся ли они вообще когда — нибудь до места?

Когда они спрашивали, далеко ли еще до равнины, крестьяне качали головой, кое — кто чертыхался, мол, пропади она пропадом! Лишь какой-то коммивояжер с медицинским саквояжем, в котором позвякивали склянки с каплями и тинктурами, указал саквояжем на север, в сторону гор. I)je же там может быть равнина?

Однажды утром мать не выдержала и разрыдалась. Было опять туманно и душно. И тут произошло чудо. Йозеф, который не мог больше слышать всхлипывания матери, схватил случайного прохожего, какую — то серую безликую фигуру, за рукав и спросил, где тут равнина. Прохожий показал пальцем на густые, холодные желтовато — серые клубы тумана:

— Тут. Она самая и есть.

Ни домов, ни деревьев, ни даже кустарников. Раскисшая дорога ведет через зыбкие мостки, связанные вместе жерди, соединяющие болотные кочки. Под мостками булькает и хлюпает, повсюду вода, покрытая щетиной осоки и камыша, и над всем этим — туман. Это и в самом деле была Линтская равнина, получившая свое название от реки Линт. Мать опять расплакалась, на этот раз от радости. Наконец-то добрались! Йозеф представлял себе все иначе — больше, просторней, красивей. Когда туман рассеялся, он увидел, что равнина — это всего лишь полоска заболоченной земли, перерезанной прямым как струна каналом, между двумя параллельными рядами гор, без неба, без деревьев. Но для матери это была равнина, о которой так часто рассказывал отец, и потому она решила остаться здесь с детьми.

Они жили в хижине торфяника у подножия насыпной дамбы. Какая-то железно — дорожно-строительная компания пыталась проложить здесь рельсы, но строительство в конце концов заглохло, как и все, что тут делалось и затевалось, — его засосало болото. Чтобы прокормить себя и детей, мать занялась шитьем. В ловкости и умении ей, конечно, трудно было сравниться с мужем, однако она много раз (багровея от злости) слышала, как он нахваливает клиентам свой товар, и теперь с успехом подражала ему — да еще с каким успехом! Язык у нее был подвешен куда лучше.

— Эти теплые нарукавники навсегда избавят вас от ревматизма и подагры! — храбро заявляла она. — А это белье — о-ля-ля! Оно не только греет почки, мсье, оно возвращает силу молодости. Но только, чур, никому не рассказывать об этом!..

Летом небо становилось в мелкую крапинку: мириады комаров наполняли все вокруг жужжанием и облепляли все живое и неживое: людей, собак, дома. Кац, направляясь по деревянным мосткам к очередному клиенту, уподоблялась шагающей, злобно жужжащей туче насекомых, а черный гудящий ком, катившийся за ней следом, мог быть ее младшим сыном или увязавшейся за ней собакой — трудно было разобрать. Одна казнь египетская сменяла другую: летом комары, осенью туман; а болото, эта зловонная, тухлая жижа, из которой то и дело слышались отчаянные крики о помощи, далекие или близкие! То какой-нибудь путник сбивался с пути, то местный житель блуждал, как тень, в этом белом, зачумленном мраке. И никому и в голову не приходило поспешить им на помощь: это было не только опасно, но и бессмысленно — здесь невозможно было отличить человека от призрака.

Крики становились все тише и тише; наконец они обрывались, и вновь воцарялась тишина. Ни щебета птиц, ни кваканья лягушек — ничего. Только туман. Без конца и без края — как Россия, сказал однажды отец. И вот Линтская равнина тоже стала бескрайней, как Россия. Туман рассеялся, горы подступили ближе, но равнина казалась такой же необъятной, как та далекая страна, которую Зендер Кац покинул много лет назад.

Йозеф Кац, старший сын Зендера, стоял на дамбе, держа на руках младшего брата, остальные братья и сестры сгрудились вокруг него и молча, без всякой надежды смотрели, как взрослые тыкали шестами в болото вдоль деревянных мостков. Время от времени они вытаскивали что-то из воды, но все, не исключая и самих каценят, знали, что поиски напрасны. Они никогда не найдут мать.

Пришла зима, равнина замерзла. И вновь юный Йозеф Кац, мой будущий дед, стоял на дамбе. Закутавшись в одеяло и мешки из — под картофеля, он неотрывно смотрел вдаль на снежную равнину.

В тот же день, когда соседи перестали ковырять болото шестами в поисках матери, перед их хижиной появились служащие пожарной команды и две монашки, которые непрерывно молились, вызвали детей на улицу, похватали их, обрызгали святой водой и унесли за дамбу. С тех пор его братья и сестры жили в сиротском приюте. Голодать они не голодали — раз в день им давали миску каши или супа и кусок хлеба, по воскресеньям сыр, иногда даже молоко, а в каморке с нарами — Йозеф видел это через зарешеченное окошко — на каждом спальном месте лежало аккуратно свернутое колючее шерстяное одеяло. У них была крыша над головой и еда, но при этом один большой недостаток, хуже каиновой печати, — клеймо нахлебников. В Уцнахе, где стояла церковь, им нельзя было ходить по главной улице; если на дамбе им кто-то попадался навстречу, они должны были уступать ему дорогу, и горе тому сироте, который не поприветствовал проходящего мимо, сняв шапку! Его сажали под арест в жуткий подвал, где было по щиколотку воды. Да, конечно, им не дали умереть с голоду, их оставили в живых, но это была жизнь в аду.

Над равниной мерцали звезды, где-то вдали лаяли собаки, перекликались чьи-то голоса. Постепенно все стихло. Когда забрезжил рассвет, Йозеф Кац отправился к священнику. Он снял шапку, опустил голову и попросил назначить его опекуном несовершеннолетних братьев и сестер.

— Йозеф Кац, — сказал священник, — я могу кое-что сделать для тебя, но давай не будем спешить, хорошо? Всему свое время.

Зимой земля была как железо, а болото как камень, но Йозеф Кац, произведенный в почтальоны, и в эту пору, когда все, забыв об осторожности, ходили кому как заблагорассудится, предпочитал держаться летних маршрутов, деревянных мостков и переходов. В морозно-солнечный январский день это, конечно, выглядело смешно: дети с криками носились по льду, а юный почтальон со своей тяжелой сумкой терял кучу времени на длинные обходные пути, не желая срезать углы. Чокнутый, говорили дети, ясное дело — чужак, неместный. Однако скоро они заметили, что привычка почтальона ходить всегда одними и теми же путями оборачивается пользой для всех. Если многие местные из страха заблудиться или угодить на тающую льдину иногда отказывались от каких — нибудь срочных дел, Йозеф Кац уверенно шагал через молочное варево, он всегда точно знал дорогу, у него всегда была под ногами твердая почва. Благодаря ему письма доходили и в туманные дни, и, конечно же, бравый письмоносец не отказывался время от времени объединить свою почтовую службу с маленькими услугами своим согражданам — отвести больную корову на живодерню, доставить детвору в школу, а как-то раз одна прекрасная вдова вручила ему свою челюсть, чтобы он сдал ее в Уцнахе в ремонт. Через три дня, когда он вернулся с ее заштопанными зубами, вдова вставила челюсть в рот, блеснула новой улыбкой и сказала:

— Поцелуй меня, Кац.

На следующий день в кармане у него лежало письмо, в котором вдова, судя по всему, располагавшая определенными связями, напоминала соответствующей организации о том, что Кацу было обещано опекунство над его несовершеннолетними братьями и сестрами. Письмо возымело свое действие. Воспитатель сиротского приюта заявил, что четверых из шести каценят он может забрать хоть сейчас.

— Как четверых? — испугался Кац. — Мне нужны все шестеро!

— Ну, по этому вопросу тебе надо обратиться к церковному начальству, — ответил воспитатель.

Однако нигде: ни в местной церкви, ни в расположенном неподалеку монастыре Вурмсбах — никто не мог сказать Йозефу ничего вразумительного о пропавших малышах. Чтобы разыскать их, ему пришлось еще не раз ложиться в постель вдовы, целовать ее, стараясь не думать об искусственной челюсти, любить ее. Но куда бы вдова ни писала, ни одна канцелярия не могла помочь Йозефу: его маленькие брат с сестрой бесследно исчезли. Он не сдавался, спрашивал то там, то здесь, писал в разные инстанции, и, похоже, Йозеф Кац, мой дед, до самой смерти не прекратил поисков своих давно уже выросших и ставших ему совершенно чужими брата и сестры.

Еще до наступления лета и очередного нашествия полчищ комаров юный опекун со своими подопечными покинул равнину. В деревне Кальтбрунн у перевала Риккенпас Йозефа, несмотря на его возраст — ему тогда не было и семнадцати, — назначили начальником почтового отделения. Позже он в письменной форме высказал подозрение, что на прежнем месте начальство решило от него избавиться: кому-то очень действовали на нервы его упрямые поиски брата и сестры.

Как бы то ни было, странствия каценят продолжались: они погрузили свои пожитки на тележку и потащились в Кальтбрунн. На новом месте дела у них пошли неплохо. Йозеф готовил почту, а братья и сестры разносили ее. Закончив школу, два старших брата пошли работать на текстильную фабрику «Цельвегер», а Йозеф уволился с почты, чтобы подготовиться к поступлению в университет, на юридический факультет. Он, правда, не испытывал ни малейшего интереса к юридическим наукам, но решил изучить законы, на основании которых у него отняли брата с сестрой. Ему понадобилось всего шесть семестров, чтобы получить диплом. Братья, работавшие у Цельвегера, пошли в гору: один занимался тканями, другой рисовал для них узоры.

В один прекрасный день из Польши пришла телеграмма: «Цельвегер погиб на дуэли». Молодая вдова, урожденная Зингер, обратилась за помощью и под держкой к братьям Кацам, но те посоветовали ей держаться их старшего брата Йозефа, свежеиспеченного юриста. Через три месяца вдова вышла за Каца-старшего замуж. Братья настаивали, чтобы на вывеске фирмы фамилия Кац стояла перед фамилией Цельвегер. Йозеф сопротивлялся, не желал и слышать об этом, и когда он в конце концов сдался и велел обновить вывеску на крыше, было уже поздно: Кацы навсегда рассорились. Один сел на пароход и уплыл в Манилу, другой подался куда-то на восток, в какой-то город в Галиции, где в качестве портного гибнущей кайзеровско-королевской армии угодил в русский плен и таким образом оказался в тех самых, необъятных просторах, не имеющих конца и края.

Опечаленный Йозеф остался в Кальтбрунне. Из шести братьев и сестер он потерял четверых-двоих в сиротском приюте, двоих из-за ссоры; две оставшиеся сестры все больше становились ему в тягость. У обеих отрастали угрожающе огромные носы, которые словно стремились соединиться с бегущим подбородком. Йозеф уже похоронил надежду когда-нибудь выдать замуж этаких красавиц!

Перед мировой войной, в августе 1913 года, появился на свет Якобус, первый ребенок фабрикантши, и, судя по всему, его отцу, Йозефу Кацу, очень нравилось фотографироваться с женой и сыном. Когда он во второй раз стал отцом, в 1926 году, его страсть к фотографированию резко возросла. Маленькую сестру Якобуса звали Тереза, ее жизненные вехи иллюстрирует бесчисленное множество снимков: крещение, первый школьный день, первое причастие. На всех снимках счастливые лица. Нормальная, крепкая семья: отец, мать, бойкий мальчик, прелестная девочка, по обыкновению в белом шелковом платьице, и две длинные тощие тетки в очках. Все прекрасно, все хорошо — если бы только не эти проклятые носы!

Когда я возвращал прочитанные или просмотренные книги, брошюры, подшивки газет или документы, на столе дежурного библиотекаря уже лежали новые материалы, отчасти заказанные мной, отчасти подобранные для меня ассистентами, работавшими в скриптории — им импонировало мое читательское рвение. Дядюшкин заместитель Шторхенбайн, как раз заведовавший скрипторием, был заядлый весельчак и любитель фривольных анекдотов, которые полушепотом рассказывал коллегам. Он всегда вызывал у своих подчиненных приступ веселья и ироничное хрюканье, обращаясь ко мне сладчайшим голосом:

— К вашим услугам, nepos praefecti! Чего прикажете?

Мне нравился Шторхенбайн, он хорошо относился ко мне.

— Всего доброго, господин Шторхенбайн! Большое спасибо!

Неделя близилась к концу, солнце клонилось к закату. Как и каждый вечер, нашей последней посетительницей и сегодня была Вечерняя Красавица. Почему она появлялась с таким постоянством, никто не знал, и, как мне кажется, никто никогда не заговаривал с ней. Она уже стала чем-то вроде инвентаря, она была нашими сумерками. Она скользила на своих войлочных подошвах, как звезда фигурного катания, по тихо поскрипывающему льду паркета, выписывая круги, вычерчивая изящные фигуры, порхая и паря в воздухе, почти не замечаемая нашими смотрителями, тень среди теней, пока перед ней не вырастала фройляйн Штарк и, уперев руки в бока, не обрывала ее полет:

— Библиотека закрыта!

Она произносила эту фразу каждый вечер, и каждый вечер, застыв в проеме двери, как херувим у сада Эдемского, провожала строгим взором удаляющуюся по коридору последнюю посетительницу, за которой тянулся нежный шлейф аромата (она пахла лепестками роз). Я ставил башмаки Вечерней Красавицы к остальным лаптям, и мои батальоны замирали в строю до утра, носками к стене, пятками к коридору.

Фройляйн Штарк, дождавшись, когда та исчезнет, закрывала дверь на задвижку, и только после этого я решался медленно поднять глаза на грозную экономку, скользя взглядом по ее ногам, маленькому животику и груди. Она же, словно чувствуя мое упоение ароматом розовых лепестков, обдавала меня сверху ледяным холодом своих глаз. «Что с него взять? — казалось, думала она. — Кац есть Кац. Кому что, а вшивому — баня».

По-прежнему приходили автобусы, по — прежнему к нам заглядывали молодожены, а теперь, с началом нового учебного года. в монастырской библиотеке после августовского затишья наступила лучшая пора. Непрерывным потоком шли студенческие группы и школьные классы; каждые два-три дня на меня устремлялась кучка японцев, которые сами молча брали по паре башмаков и, поклонившись, один за другим, как альпинисты в связке, шли внутрь, где так же, гуськом, переходили от одной витрины к другой, от «Песни о Нибелунгах» (рукопись В) к египетской мумии. Иногда народу было столько, что даже старцу швейцару приходилось пробуждаться и сопровождать ту или иную группу от Средневековья к барокко, от восточной стороны (со шкафами DD-QQ) к западной (СС-РР). Фройляйн Штарк тоже вынуждена была время от времени выполнять тяжелую миссию. Дядюшка обучил ее кое-каким крохам латыни, и теперь не кому — нибудь, а именно неграмотной фройляйн Штарк доверялось встречать на вокзале прибывающих со всех концов света ученых и провожать их в дядюшкин кабинет.

— Venite, librorum amatores, hoc est praefecti nostri tabularium! Следуйте за мной, господа книголюбы, я провожу вас в кабинет нашего шефа!

Я, конечно, усваивал все эти латинские присказки гораздо легче и точнее, чем наша аппенцельская горянка, но, во-первых, я был незаменим на своей башмачной службе, во-вторых, я больше годился на роль гида, сопровождающего группу школьников, чем дряхлый швейцар с трясущейся головой, который путал века и эпохи. Позаботившись о том, чтобы все надели лапти, я поднимал правую руку и изрекал дядюшкиным медоточивым тоном:

— Дорогие школьники из прекрасного Нидербиппа, что под Золотурном! В начале было Слово, затем библиотека, и лишь на третьем и последнем месте стоим мы, люди и вещи. Nomina ante res!

— Nomina ante res, вначале слова! — повторял я.

Голубые глазки, белокурые косички — все это было несерьезно. Я жестом приглашал их внутрь, потом затянутой в шелковую перчатку рукой брал за локоть учительницу и просил еще раз взглянуть вверх, на надпись над дверью в зал.

— Диодорус Сицилус, — шепотом пояснял я. — Первый век ante Christem natum.

— Чего?..

Дура! Но тут уж ничего не поделаешь, таков печальный жребий экскурсовода, работающего в дядюшкином стиле. Либо тебя мучают невежды, «не хватающие звезд с неба», либо — что еще хуже! — всезнайки. Последние — это настоящее наказание! И должен признаться: мне не раз выпадало на долю это наказание. Всезнайку узнаешь сразу, по взгляду, точнее, по затуманенным скукой, совершенно равнодушным глазам его супруги, которую он тащит на буксире, как один японец тащит за собой другого. Едва переступив порог зала, всезнайка сразу же начинает размахивать руками и показывает вверх, на умирающую Цецилию, отмечает положение ног, комментирует цвет крови, потом спрашивает, кто ее изобразил — «Если не ошибаюсь, Стефано Мадерно, не правда ли?»; я отвечаю: «Совершенно верно», после чего всезнайка, чуть не лопаясь от гордости, заявляет:

— Кажется, в 1599 году, верно?

— Именно в 1599 году, господин доктор.

— Ну вот, видишь, Эльфрида, я еще кое — что помню! — с довольным видом произносит всезнайка и тащит свою смертельно утомленную супругу к витринам, где продолжает потрясать ее воображение глубиной и разносторонностью своих знаний.

— Так, а тут у нас что? Ага! «Laus tibi Christe», рукописная секвенция ко Дню поминовения невинно убиенных младенцев, сочиненная санкт-галленским монахом Ноткером, прозванным Ноткером Бальбулюсом — Ноткером Губастым, — если не ошибаюсь, между 840 и 912 годами?

Bref: у всех нас было дел по горло, все работали с полной отдачей сил; жара не спадала, новых жалоб, к моей радости, судя по всему, не поступало — я, разумеется, после первого скандала многому научился и стал осторожней, хитрей и искусней в обращении с дамами.

Фройляйн Штарк часто готовила обед или ужин сразу для нескольких гостей, ученых со всего света, которым хранитель библиотеки пел под лютню латинские стихи, Овидия или Горация, собственноручно положенные на музыку, что отмечалось восторженными аплодисментами. Удостаивалась похвалы и фройляйн Штарк, прежде всего за свои коронные рыбные блюда, а однажды какой-то американец, уроженец Риги по имени Джон Аннус, даже покинул общее застолье, прихватив со стола две бутылки, перешел на кухню, где и вылакал всё фешй до последней капли вместе с хихикающей, как школьница, фройляйн (последнее обстоятельство особенно удивило дядюшку).

Лето достигло зенита, и в эти солнечные жаркие дни, когда по утрам в монастырских переходах уже чувствовалось прохладное дыхание приближающейся осени, мне все чаще казалось, будто из какого-то далекого будущего ко мне все ближе подбирается темная фигура в рясе — семинарист, который в один прекрасный день, в первый четверг октября (дата моего поступления в монастырскую школу), настигнет меня, проникнет в мою кровь и плоть и в конце концов полностью заменит меня собой. Но пока что было лето, во всяком случае с девяти часов утра. Дожди еще не начались, но я уже боялся этого черного призрака, боялся и ненавидел его, тем более что в моем представлении он с каждым днем приобретал все более конкретные черты: он был уже не только в черной рясе, но и в черных вязаных носках. Его не остановишь, думал я, он шагает по трупам, во всяком случае, через мой труп он перешагнет не моргнув глазом.

Перед диваном стояли лакированные туфли с квадратными серебряными пряжками, дядюшка возлежал на подушках и, сдвинув очки на могучий лоб мыслителя, следил за передвижениями отца-пустынножителя, блуждающего по воображаемому небесному граду. Когда мы читали, мы почти не разговаривали друг с другом, но стоило одному из нас поднять глаза, как другой тоже — почти одновременно — отрывался от книги, поднимал левую бровь и прислушивался к звукам, доносившимся из столовой.

Это было субботним вечером, закончилась нелегкая рабочая неделя, мы славно потрудились: автобус за автобусом — молодожены, школьные классы, туристы, и всем непременно нужно было в барочный зал, к рукописям, книгам.

— Господа, это святая Цецилия, это Аброганс, вот Туотило, вот «Песнь о Нибелунгах», а в этих богато орнаментированных, почерневших от времени и от солнечных лучей деревянных ящичках хранится седьмая книга тридцатишеститомного издания «Дао дэ цзин», написанного древним китайским философом Лао-цзы.

— Около 600 года до Рождества Христова, если не ошибаюсь? — конечно же, спрашивает Всезнайка и, конечно же, не ошибается, он никогда не ошибается.

Я киваю, его супруга смотрит в пустоту, караван идет дальше, от витрины к витрине, от Средневековья к барокко, от восточной стороны (DD-QQ) к западной (СС-РР).

Дядюшка вдруг поднимает голову и говорит:

— Неделя была довольно утомительной. К тому же, как сказано у Шиллера, твои «златые дни в Аранхуэсе пришли к концу»: монастырская школа уже встает над горизонтом зловещим призраком, поэтому, дорогой мой nepos, я намерен вывести тебя завтра в свет и приобщить к жизни настоящих джентльменов.

Тихо потрескивают крохотные огоньки оплывших свеч. Мы настороженно прислушиваемся: в столовой опять слышно звяканье спиц — клике-ди-клик. Она все вяжет, пару за парой, черное шерстяное «тесто» заполняет мой чемодан и вот-вот потечет через край.

— Но это, конечно, между нами, хорошо?

— Конечно, дядя.

И вот воскресным вечером мы в прекрасном настроении идем Монастырским переулком в «Портер», любимый дядюшкин ресторан. Для него, разглагольствует он по дороге, город навсегда остался в Средневековье, и Монастырский переулок — это сплошная клоака, клоака в буквальном смысле слова: здесь рекой льются зачумленные зловонные сточные воды, кровь из живодерни, помои из кухонь, отходы красильщиков, кожевенников и хирургов. Обычным делом было также выливать в переулок содержимое ночных горшков — то и дело на мостовую шлепалось дерьмо; вонь стояла до небес. Поэтому только плебеи, то есть простолюдины, вкушают земную пищу на цокольном этаже.

— Смекаешь, nepos? Никогда не опускаться до цокольного этажа!

— Никогда!

— Белые люди трапезничают наверху! Уразумел?

— Уразумел, дядя.

Никто не выливал в переулок содержимого ночных горшков, дерьмо не шлепалось на мостовую; стоял летний вечер, такой тихий, что можно было даже расслышать жужжание троллейбусов на привокзальной улице. Рассказывал ли дядя когда-нибудь о своей жизни? О своих тревогах и радостях? Мне кажется, нет. Все это для него не имело никакого значения, было недостойно его; он, хранитель монастырской библиотеки, говорил о Канте или Гегеле и не упускал случая поделиться своей мудростью с племянником. В то время как я еще переваривал жуткие картины Средневековья, представляя себе насквозь пропитанный зловонием Монастырский переулок, он уже перешел к следующей теме.

— Ты знаешь, кто такой Блаженный Августин?

— Кто же его не знает? — с улыбкой ответил я.

Его слова о том, что умереть нужно если не победителем, то хотя бы борцом, висели у нас на стене в скриптории.

— Для Августина, — сказал дядюшка, — не существовало настоящего времени. Мы живем либо в прошлом, говорил он, либо в будущем, ибо, когда ты произносишь «сейчас», это «сейчас» уже ускакало от тебя, ускакало, ускакало!

Он проиллюстрировал мысль Блаженного Августина несколькими прыжками, так что какая-то молодая парочка, попавшаяся нам навстречу, испуганно отпрянула к стене, с удивлением глядя на скачущего прелата. Хорошо, допустим, наставления по поводу Средневековья мне были понятны — он библиотекарь и живет в давно канувших в Лету эпохах и царствах. Но к чему он рассказал мне про Блаженного Августина? Может, это скрытая похвала? Может, он тем самым советовал мне и впредь заниматься прошлым, исследовать жизнь в прошедшем времени? Или наоборот? Не означают ли его прыжки, что «сейчас» все же существует? Я не забыл тень под лестницей, на которой я стоял, засовывая обратно толстый том, и дядюшкино безмолвное исчезновение в лабиринте шкафов и стеллажей. Во мне вдруг шевельнулось подозрение, что любезное дядюшкино приглашение в ресторан могло быть своего рода подкупом, типично дядюшкиной попыткой разрешить маленький конфликт между нами, даже не упомянув о нем. Как я должен был истолковать его прыжки — как поощрение или как упрек?

Что мне надлежало сделать — оставить в покое каценят или, наоборот, копать эту историю еще глубже? Он тем временем исчез за углом, парочка вытаращилась на меня, я смущенно снял кепку и, слегка поклонившись, поспешил вслед за ним.

Мимо двух первоклассных, но расположенных в цокольном этаже ресторанов мы прошли, презрительно сморщив носы, и поднялись, как и положено белым людям, по пропахшей вином и жиром лестнице на второй этаж, где, по словам дядюшки, можно от души покутить за толстыми, освинцованными окнами-витражами.

— В старом добром «Портере», — возвестил он, остановившись на верхней ступеньке, — нам не страшна никакая клоака. Обслуживание здесь на высоте, хозяин — джентльмен, а кухня превосходна, id est:[13] pulcher et speciosus.

Хотя мой нос говорил мне, что этот расположенный во втором этаже «Портер» вместе со своим хозяином и горсткой постоянных посетителей давно уже скатился на уровень обычного кабака, я, разумеется, поспешил согласиться с ним.

— Да благословит Господь всех присутствующих! — произнес дядюшка, переступив порог зала, передал свою широкополую прелатскую шляпу подоспевшему шаркающей походкой хозяину и уселся на свое привычное место.

Это был странный вечер. Дядюшкины собутыльники приняли меня приветливо, а хозяин, внушавший страх своей пиратской щетиной, налитыми кровью глазами и фиолетовым пористым носом, с преувеличенной любезностью осведомился, чего я желаю откушать.

— Прелатов вкус я знаю, — прибавил он, ухмыльнувшись. — Жареные свиные колбаски.

— Совершенно верно, — подтвердил дядюшка. — Я их люблю больше всего!

— Значит, одну колбаску, — пропел хозяин. — А чего прикажет молодой господин?

— Мне то же, что и дядюшке!

— Бяраво-браво! — одобрительно загудела компания.

Затем все дружно, со стуком сдвинули стеклянные кружки, запрокинули головы назад, и пиво с бульканьем полилось в глотки. Этот процесс повторялся еще много раз, сначала почти беспрерывно, потом с промежутками, и каждый раз, когда они почти одновременно с грохотом опускали на стол осушенные кружки, к ним тут же подшаркивал хозяин с новой порцией пива на подносе и с невинным видом вопрошал, кто платит на этот раз.

— Praefectus librorum! — хором отвечали господа.

Дядюшка при этом откидывался на спинку стула и принимал это славословие величественно-небрежным жестом правой руки, щедро унизанной кольцами.

Тем временем хозяин подал жареные колбаски, и даже от дядюшки, далекого от нашего предметно-плотского мира, не ускользнул кисловатый дух, исходивший от них. Тщетно попытавшись перепилить резиновую оболочку своего любимого блюда, он откинулся на спинку и произнес с улыбкой:

— Ну что ж, последуем примеру нашего коллеги Витгенштейна,[14] который однажды сказал: «Мне все равно, что есть, — лишь бы это каждый день было одно и то же».

Компания разразилась хохотом.

— Дядя, мне обязательно нужно это съесть? — спросил я тихо.

— Да, — ответил он, — разумеется. Реально существует лишь Слово, из чего следует, что плоть, в том числе и мясо, лежащее на тарелке, в сущности, лишена реальности. Bene sit tibi cena, nepos! Приятного аппетита!

Мне хотелось спросить, как это возможно, что колбаска, которую ты как раз изо всех сил стараешься разжевать, лишена реальности? Но я промолчал и сосредоточил внимание на колбаске. Дядюшка, запив последний кусок пивом, положил свои унизанные кольцами руки справа и слева от тарелки и, возведя глаза к потолку, заявил:

— Портер, это было превосходно!

— Speciosus, — прибавил я, чем вызвал взрыв хохота.

Я рассмеялся вместе со всеми, и дядюшкин однокашник Хассан, подмигнув мне, сказал дядюшке:

— Старина, твой nepos — отличный парень, наш человек!

Над стойкой висел на цепях желтый, цвета мочи щит с рекламой пива, а над нашим столом парила в голубоватых клубах дыма лампа, струившая маслянистый свет на лысины старых бражников, некогда доблестных воинов студенческих корпораций. Их старые раны на бритых щеках, полученные в студенческих драках и наспех залатанные прямо на поле сражения, были похожи на белых пауков, и хотя эти битвы произошли тысячу лет назад, в их далекой юности, задолго до войны — у одного в Гейдельберге, у другого Марбурге, — они с таким возбуждением говорили о своих ранах, как будто врач, оказавший им помощь, только что ушел.

Очередной взрыв хохота. Очередная партия пива.

— Кто платит? — спрашивал хозяин.

— Praefectus librorum! — хором отвечали господа однокашники, и унизанная кольцами рука прелата привычно благословляла пирующих, а заодно и буйно пенящееся пиво.

Управившись с колбаской, я почувствовал себя уверенней и веселей. Поскольку мне в скором времени предстояло отправиться в айнзидельнскую монастырскую школу, они величали меня Студиозусом и позволяли время от времени поднять вместе со всеми маленькую кружку с пивом. Чин-чин!

— До дна! — хором восклицала компания.

— Молодец, Студиозус! — хвалил меня Хассан. — Ты, я смотрю, парень хоть куда! Наш человек!

— Ура!

И вновь звон сдвигаемых кружек, вновь головы запрокидываются назад; хозяин уже спешит с новой порцией. Чин-чин! Не отставай, Студиозус! Что за вечер, что за ночь!

— Монастырская школа — это кузница кадров, — объяснял Тассо Бирри, вышедший на пенсию учитель гимназии. — Там отделяют плевелы от пшеницы. Выживают лучшие. Вернее, сильнейшие, — поправился он и, подмигнув, указал на меня и себя. — Твердые, как крупповская сталь, живучие, как кошки.

Взрыв хохота. Я, правда, пока еще ни одним глазом не видел далекого, расположенного высоко в горах монастыря, но охотно согласился с учителем, который когда-то учил мою маму. Тот, кто не ударил в грязь лицом в «Портере», тот настоящий мужчина, рубаха-парень, их человек!

— До дна!

— Кто платит?

— Praefectus librorum!

От горделивой радости своей причастности к веселой компании я готов был расцеловать кафельные плитки на стене в туалете. Все было замечательно, так легко и просто. Когда я, качаясь, вернулся за стол, меня встретили одобрительными ухмылками.

Около десяти веселье резко пошло на убыль. Они по очереди несли какую-то чушь; речь шла сначала о полиомиелите, потом все задались вопросом, что же это такое — детский паралич: кара Божья или скорее милость, дарованная Богом во избавление человека от грехов, особенно нарушения седьмой заповеди. В конце концов Бирри, все более активно претендовавший на роль председательствующего, воскликнул:

— Если господин хранитель библиотеки утверждает, будто на борту его книжного ковчега есть все слова, то он ошибается!

— Нет, не ошибается! — откликнулся дядюшка.

— Нет, ошибается!

— Нет, не ошибается! На борту книжного ковчега есть все, от Аристотеля до ящура! Спорим?

— Спорим!

— На что?.

— На пиво!

— Порукам!

— Итак, — спрашивает дядюшка, — какое же слово или понятие отсутствует в нашей библиотеке?

— Толченый жид!

Оглушительный хохот, к которому присоединяется и хозяин.

— Портер, пиво на всех! Кац платит! — кричит Тассо Бирри.

Пока хозяин подает пиво, они со всех сторон наперебой объясняют мне, что такое «толченый жид» — это что-то вроде паштета, который намазывается на хлеб и в котором больше жира, чем мяса, вполне съедобная штука, во всяком случае питательная.

— «Толченый жид» — это была главная еда наших пехотинцев в войну, — с гордостью сообщил Бирри.

Вскоре после этого их черепа начали клониться на грудь, даже господин Хадубранд, который до этого не привлекал моего внимания, мед ленно опустил голову и так неотрывно уставился выпученными глазами в свою кружку, что, казалось, он собирается извергнуть в нее содержимое желудка. Однако, когда у стола появился хозяин, толстый Хадубранд вдруг ожил, его правая рука потянулась к заднице Портера и принялась мять ее, как пластилин. Портер словно не замечал этого. Он только сказал:

— У нее сегодня выходной.

— Выход ной? У кого сегодня выход ной?

Хозяин ухватил большим, указательным и средним пальцами три пустых кружки и зашаркал обратно к стойке. Его штаны, напоминающие бочку, держались на подтяжках в форме буквы Y. Несколько минут стояла тишина. Компания погрузилась в полузабытье. Дядюшка молчал.

Мое настроение тоже резко упало после очередной кружки. Я полудремал, полубодрствовал, и постепенное затухание жизни в ресторане — на другом конце зала на столы уже водружали стулья вверх ножками — вдруг странным образом породило во мне неожиданное, невнятное желание-призрак: стать похожим не на дядюшку, а на его бравых собутыльников, весельчаков и кутил, стать нормальным до мозга костей. Конечно, у меня было родовое имя, которое я мог спокойно, без смущения произносить, фамилия отца, но я все же был племянником Каца и сыном его сестры Кац, и это меня все больше удручало. Фройляйн Штарк была права с самого начала. Мол, Кац есть Кац, «за ним нужен глаз да глаз». У него есть нос, и этот нос вожделеет запахов, а еще у него есть глаза, и эти глаза знают, куда смотреть.

В конце зала, где уже поднимали стулья на столы, остался один Шторхенбайн, дядюшкин заместитель. Он спал посреди леса торчащих вверх ножек стульев, одной щекой в луже пива, и ему, наверное, снилось, что его все же позвали за наш стол. Либо ты один из них, либо ты для них — ноль. Поэтому мои родители и посылают меня в монастырскую школу: моя каценячья сущность должна умереть, задохнуться под рясой. Долой ее! Подальше от греха! Стань как все, будь один из нас — твердый, как крупповская сталь, живучий, как кошка, нормальный до мозга костей.

Когда пробило одиннадцать, Портер принес последнюю порцию пива, раздался стук сдвигаемых кружек, Хассан выступил в роли запевалы, и через минуту грянул разудалый хор. Пели даже те, кого я уже считал мертвым.

— Gaudeamus igitur, juvenes durn sumus![15]

Была жаркая, душная ночь; Портер распахнул окно, и я увидел высоко в небе одинокую мерцающую звезду.

Дядюшка, бравый прелат с унизанными кольцами руками, носитель титулов и башмаков с пряжками, любил не только эффектно появиться на сцене, но и эффектно покинуть ее, особенно во хмелю и веселии. Поэтому мы — он впереди, Хассан и я за ним, — затянув песнь о Деве Марии, с грохотом двинулись вниз по лестнице. Пьяный в стельку Хадубранд последовал за нами, однако оказался уже не в состоянии «заглянуть в библиотеку на самый что ни на есть последний, на абсолютно последний стаканчик». Стремительно двигаясь зигзагами от одной стены Монастырского переулка к другой, он стал быстро удаляться, громко бормоча что — то о какой-то «ядреной метле», которую он сейчас «навестит». Метлами раньше студенты называли женщин, и поскольку я уже целый час не мог думать ни о чем другом, кроме этих проклятых искусительных юбок, целыми колоннами атакующих меня днем, то был не прочь отправиться с Хадубрандом, но покорно сохранил свое место в строю и продолжил ночной марш вместе с распевающими дядюшкой и Хассаном.

— Сла-а-вить Деву Мари-и-ю не пре- ста-а-ну вовек!.. — горланили они.

До «последнего стаканчика» дело не дошло. Как только дядюшка, с трудом нащупав замочную скважину, вставил ключ и отпер дверь, со стула, на котором днем дремал старец швейцар, поднялась фройляйн Штарк. Она щелкнула главным выключателем, и барочный зал вспыхнул, как рождественская елка, в ослепительном, праздничном блеске всех своих люстр и светильников. Хассан, очевидно, уже знал, что это означает: дверь за ним с грохотом захлопнулась, и мы услышали его удаляющиеся шаги. Дядюшка робко улыбнулся.

— Смотри-ка! Все еще на ногах, любезнейшая?

Так как она в этот вечер принимала ванну, гнев ее был окрашен запахом банного мыла. Дядюшка снял шляпу, но не решился отдать ее, как обычно, фройляйн Штарк. Банно — мыльный архангел сделал шаг в сторону, и хранитель библиотеки безропотно, не оглядываясь, пошел по длинному коридору странно твердой поступью, всего лишь два или три раза оступившись, а за ним — прямая, как кипарис, безмолвная тень ангела. Как я уже наблюдал это раньше, он будет препровожден через лабиринт каталожного зала в свои покои и уложен на огромную кровать под балдахином. На последних метрах фройляйн Штарк сдерет с него через голову сутану на красной подкладке, а когда досточтимый монсеньер приземлится навзничь посреди шикарнейших подушек из шелка фабрики «Кац и Цельвегер», она снимет с него лакированные туфли с пряжками.

Фройляйн Штарк погасила свет, и я остался один в темном коридоре. Один, всеми покинут. Родители сплавили меня в библиотеку, а библиотека вот-вот, через каких — нибудь три недели, переправит меня далеко в горы, в затерянную в предальпийской долине монастырскую школу. Через высокие окна струился бледный лунный свет, и коридор превратился в черный канал, перерезанный силуэтами оконных рам. Ночью все увеличивается в размерах, и тоска по дому тоже. Я чуть не разревелся. Или расхохотался. У каждого кто-то есть, все живут парами: у Хадубранда есть «метла», у фройляйн Штарк — монсеньер, у мамы — папа, а если на этот раз все обойдется, то у моей сестрички будет маленький братик.

— Вы мои верные друзья, — шепотом обратился я к попарно выстроенным войлочным башмакам. — Если бы не вы, я вообще был бы один на этой планете!..

— Вставай, пошли!

Неужели я уснул? Я сидел на полу, прислонившись спиной к стене и обняв руками колени.

— Поднимайся!

Я упрямо продолжал сидеть, положив подбородок на колени, и, если бы фройляйн Штарк сейчас оставила меня в покое и растворилась в темноте, я бы перенес свою тоску в сон и, наверное, навсегда забыл бы о ней. Но она курила в открытое окно, лежа грудью на подоконнике и словно приглашая меня полюбоваться ее задом, похожим на облако. В «Портере» я чувствовал себя героем, а сейчас вдруг превратился в маленького ребенка, сидящего посреди башмаков, — бедный Карлик Нос из сборника сказок Вильгельма Шуфа «Караван» (меня привлекло слово «нос», и я прочел сказку, которая меня потрясла).

— Он, наверное, болтал тебе всякую чушь?

— Нет, не болтал…

— ТЫ плакал.

На следующее утро, в понедельник, было странно тихо. Не слышно было звяканья спиц: фройляйн Штарк прекратила вязать. Она сидела за столом на кухне и с улыбкой смотрела, как я пью свое молоко. Теперь она знала, что я не погиб, что я решил умертвить свою каценячью сущность и никогда не буду совать свой любопытный нос и глазеть куда не следует, и если, выражаясь языком Блаженного Августина, в последний час мне не дано будет предстать перед Богом победителем, то я хотя бы буду знать, что боролся.

— Хочешь еще бутерброд?

Монсеньер сегодня занят инспекцией, узнал я за обедом.

Именно сегодня? Мне это не понравилось — я ведь решил держаться от него подальше. Фройляйн Штарк прочла мои мысли.

— Не расстраивайся, — сказала она со смехом. — Он скоро появится. Ну как тебе языки в винном соусе? Вкусно?

Языки в винном соусе с картофельным пюре и бобами — праздничная еда, словно на крестины (ну да, я ведь обещал ей исправиться, стать новым человеком), и я ел, глотая вместе с языками и бобами соленый комок слез. А в час дня, после обеденного перерыва, когда я уже взялся за дверную ручку, торопясь на свою башмачную службу, она сунула мне в рот шоколадную конфету (предварительно высосав из нее ликер), как облатку причастнику, и тихо произнесла:

— Ничего, все будет хорошо.

— Да, фройляйн Штарк.

— Да поможет тебе Мадонна!

— Спасибо, фройляйн Штарк.

Через какое-то время дядюшка, одетый, как миссионер в тропиках, — в белой сутане и белой шляпе, — пронесся мимо как вихрь со своей свитой — заместителем Шторхенбайном и всеми ассистентами, и помощниками. Потные, покрытые серой пылью, запыхавшиеся, они явно несколько часов подряд ползали по верхним и нижним этажам. отдаленным хранилищам, складам, тайникам и бесконечным подвалам. Дядюшка раздраженно сбросил войлочные башмаки.

— Склад продовольствия для червей! — подвел он печальный итог проверки. — Сплошная плесень, грибок и мышиные зубы!

Ассистенты тоже сбросили свои башмаки.

— Шторхенбайн, жду вас на совещание!

Хранитель библиотеки исчез в табулярии, и его заместитель Шторхенбайн, подстриженный «под пажа», самый молодой, самый тонкий, длинный и веселый член экипажа, который практически один удерживал книжный ковчег на курсе, поспешил вслед за начальством на своих ходулях. Совещания были для Шторхенбайна привычным делом: время от времени с дядюшкой случался приступ активного администрирования, и он изъявлял желание все переиначить, освоить новые помещения, изменить экспозицию, удалить мумию, победить плесень и грибок, изгнать мышей, усовершенствовать каталожную систему, bref: он принимал решение резко изменить курс и двинуться навстречу светлому, грандиозному будущему. Шторхенбайн каждый раз должен был запротоколировать этот приступ, и каждый раз протокол ложился в папку и исчезал в одном из километровых шкафов первого этажа, где в любой момент мог быть найден и извлечен на свет Божий, даже спустя десятилетия. Единственным результатом таких приступов была очередная порция исписанной бумаги. Мумия оставалась на прежнем месте. Мыши неуклонно размножались. Черви продолжали свою разрушительную работу.

После таких совещаний Шторхенбайн обычно плелся с повисшими плечами в канцелярию, чтобы продиктовать ассистентам первый вариант протокола, который те, застенографировав, должны были потом перепечатать.

— Кац опять сорвался с цепи, — говорили они друг другу, и нетрудно было представить себе их радость по поводу нового задания.

Но сегодня, к моему удивлению, Шторхенбайн покинул библиотеку вместе с дядюшкой. Похоже, они собирались обсудить что-то такое, что ни в коем случае не должно было быть запротоколировано. Я испугался. Может, это касалось меня? Или ассистентов? Может, praefectus librorum намерен потребовать от своего заместителя взять скрипторий под особый контроль и позаботиться о том, чтобы «privatissima», материалы, не предназначенные для широких читательских масс, хранились под замком? Спрашивается: зачем же он тогда все это собирал, систематизировал и каталогизировал? Или этот Якобус Кац был до такой степени библиотекарь, до такой степени собиратель и хранитель, что просто физически не мог выкинуть даже то, что и сам хотел бы забыть?..

Я с недоверием проводил их взглядом — круглого дядюшку и длинного, тощего, похожего на марширующую цаплю Шторхенбайна. Старец швейцар, приветствуя шефа, лениво изобразил некое подобие поклона, потом задвинул засов, и через минуту мы услышали, как наружная дверь захлопнулась с тяжелым, гулким стуком.

Ужинал я тоже у фройляйн Штарк, на кухне. Дядюшка вернулся только ночью, из «Портера», так что в очередной раз был препровожден в постель насильственным способом. На следующий день он был бледен и смотрел на меня своими налитыми кровью водянистыми каценячьими глазами. Может, фройляйн Штарк уже успела разболтать ему, что я решил стать хорошим человеком? Но зачем ему сердиться на меня за это решение? Он ведь и сам превратился из Каца в священника и служителя духа, в почтенного прелата, всеми уважаемого хранителя монастырской библиотеки, к которому съезжаются ученые со всего света. Нет, причина дядюшкиного недовольства была не в этом, за это он не мог на меня рассердиться. Ему не нравилось что-то другое. Ему не нравилось то, что я откопал в каталожном ящичке и выволок на свет Божий род Кацев. Да, вот в чем было дело. Кацам надлежит оставаться в темноте, спрятанными и невидимыми для посторонних глаз, как всему, что связано с этим родом; в конце концов, именно ради этого он и пробивался в служители духа — ради того, чтобы преодолеть в себе темное начало. Изъять крамолу! Подальше от греха! Однако это оказалось не так-то просто: господа ассистенты находили своеобразное удовольствие и развлечение в том, чтобы делиться со мной своими интимными знаниями по каценячьей теме. Они баловали меня разными раритетами, которые я вовсе не заказывал, охотно развязывали канцелярские папки, случайно находили то какую-нибудь фотографию, то какое-нибудь письмо.

— У нас такой закон: один исследователь помогает другому, — говорил Шторхенбайн с убийственно серьезной физиономией.

Раздор? Ссора? Нет, я, пожалуй, выразил бы это так: наши отношения с дядюшкой остыли — я ведь не был для него так уж важен. Важно и реально лишь Слово, повторял дядюшка, а все остальное — вздор, не имеющий значения, бледный иллюзорный мир простаков, не хватающих звезд с неба.

Может, он имел в виду меня?

Прежде всего он имел в виду фройляйн Штарк, и мне это казалось страшно несправедливым: без нее он просто пропал бы — она утюжила ему его сутаны, варила и жарила, сметала пыль с книг, натирала пол в зале, надраивала до блеска колонны, чистила сортиры, а когда монсеньер возвращался домой ночью пьяный, как сапожник, она надевала на него ночную рубаху, как слуга Лампе надевал своему поборнику критики разума пояс для чулок. Слышала ли она когда-нибудь хоть слово благодарности? Вряд ли. Да и зачем ей благодарность? Это же все вздор, не имеющий значения, призрачная жизнь в иллюзорном мире простаков. К тому же, вылезая утром из кровати, дядюшка уже не помнил, как он в нее попал.

Одним словом, для дядюшки я был отныне отрезанный ломоть, зато теперь я совсем другими глазами смотрел на фройляйн Штарк. Она это заслужила, честное слово! Без нее книжный ковчег давно бы уже налетел на рифы, скрипторий погряз в пьянстве, а дядюшка кончил свою карьеру под забором. Это она, а не Шторхенбайн, держала в руках смотрителей, это она начинала день и поила нас кофе, а вечером, когда Вечерняя Красавица выписывала свои круги на сверкающем льду паркета в зале, объявляла его законченным. Она была единственной женщиной на борту ковчега, и по воскресеньям, когда она меняла свой альпийский наряд — вельветовые брюки и клетчатую рубаху — на юбку и блузку, она нравилась мне больше, чем многие из наших посетительниц.

Позади у нас с ней был нелегкий период, мы оба помнили это. Я грешным делом глазел куда не следует, и она на меня наябедничала. Потом была попавшая под дождь мясная лавка из Линца, и она всыпала мне за это вязальных спиц. Но теперь чемодан был закрыт, мерзкое звяканье отошло в прошлое, а я со слезами на глазах пообещал ей стать человеком, и фройляйн Штарк опять любила меня.

Некоторое время все шло по плану, процесс моего очеловечивания приносил зримые плоды. С пунктуальностью, достойной самого Канта, я заступал на свой башмачный пост и прилежно обслуживал каждую протянутую мне ногу ни на секунду не позволяя себе расслабиться, неизменно вежлив и корректен, а если появлялась фройляйн Штарк, чтобы проверить, как я исполняю свой долг, я изо всех сил, судорожно выпучив глаза, концентрировал свое внимание на обрабатываемой в данную минуту ноге.

Вместо того чтобы, как прежде, карабкаться вместе с дядюшкой на хоры, к органу, я теперь после утренней мессы направлялся к «гроту» Мадонны; в субботу после обеда я отпросился со службы («Что, опять исповедоваться? Молодец! Правильно!»), а в воскресенье вместе с фройляйн Штарк, которая надела по этому случаю свою охотничью шляпку, принял, как карп, широко раскрыв рот, святое причастие. Я старался, я молился, я был кроток и добр, а значит, находился на верном пути. А что мне еще оставалось? С каждым новым днем осени моя будущая ипостась — этот святоша в рясе и черных шерстяных носках — подступала ко мне все ближе и решительней, и у меня была одна-единственная возможность избежать участи быть укокошенным им: двинуться ему навстречу. Заранее стать тем, кем он хотел меня сделать: человеком, обыкновенным, как все. Одним из них, одним из множества. Фройляйн Штарк взирала на это с горделивой радостью. Она чувствовала: вот теперь он взялся за ум, теперь он действительно борется, теперь он уж точно исправится и станет человеком.

— Я чувствую это, — шепнула она мне как-то раз утром перед «гротом» Мадонны. — У тебя все получится!

Я чуть заметно покачал головой. Фройляйн Штарк, разве вы не видите, что я молюсь?

Bref: я все искусней укреплял в ней веру в успешность моего очеловечения, а иногда и сам верил в то, что нет на свете более набожного отрока, чем я, что я — сама добродетель, католик до мозга костей, зерцало нравственности а-ля Кант. Но, увы, это были последние «златые дни в Аранхуэсе», это было мое последнее лето, темной угрозой вставал из-за горизонта монастырь, скоро я буду видеть только мужчин — семинаристов да монахов в дортуарах, трапезных и аудиториях. В коридорах наших становилось все прохладней, Вечерняя Красавица теперь обычно приходила раньше, молодожены появлялись все реже, группы становились все малочисленней, а чулки все толще, и как только в поле моего зрения оказывалась посетительница, по которой я еще издалека видел, что при виде этого барочного великолепия, вздымающегося перед ней беззвучным прибоем, она погрузилась в благоговейно-экстатическое оцепенение, я, конечно же, принимался за старое. II faut profiter de l'occasion, как сказал дядюшка. Я растворял шлюзы своего алчного носа и тайно устремлял взгляд под ее юбку. Все шло замечательно, почти без осложнений — я ведь теперь работал, как виртуоз. Хотя какая это работа? Скорее самоотверженное служение, культ, безмолвная молитва коленопреклоненного жреца, сквозь шуршание и потрескивание нижних юбок внимающего голосу тайны. Понимал ли я этот голос? Пожалуй, нет. Благоуханные сады оставались закрытыми, я не мог вступить в них, но, как отец-пустынножитель, созерцавший миражи, я вдыхал сладкие ароматы растений, обласканных закатным солнцем, слышал плеск фонтанов и тихий шепот ветра в листьях пальм…

— О боже! Да этот мальчишка!.. Эльфрида!

Она стоит себе, любуется, а этот всезнайка, ее супруг, раскудахтался, как наседка:

— Иди сейчас же сюда, Эльфрида! Ты что, не видишь, куда пялится этот Карлик Нос?..

Подумаешь! Нужна мне эта коза! Пусть себе пятится, поставив ноги буквой «х», пусть Всезнайка тащит ее за собой и ругает, как девчонку, — мне-то какое дело! У меня другие заботы. В конце концов, мое дело — ждать ту, которая откроет мне свои тайны. Мой сонный череп клонится к полу. Военная хитрость наблюдателя, сидящего в засаде? Нет, просто в третьем часу пополудни все совеет, наливается свинцовой тяжестью, погружается в дрему — Спаситель умирает на Своем кресте, дядюшка удаляется в табулярий, фройляйн Штарк — на кухню, лицо старца швейцара претерпевает свою каждодневную метаморфозу, обратившись в фуражку-блин; а я, маленький Кац, с ласковым урчанием приник к ногам веснушчатой Полуденной Красавицы, несколько толстоногой, но зато — oh dear! — очень приветливой англичанки, и, как знать, может, она попадется на мою удочку и поднимет ногу к моим горящим глазам. И вот! вот!.. — эти розовые британские ляжки в белых чулках так тихо, так мягко трутся друг о друга, что едва уловимое потрескивание чулок сыплется на меня из полутьмы юбки-шатра, как звездный дождь.

— Так — нормально?

Вы еще задержитесь чуть-чуть, прекрасная англичанка?

Озарится ли тьма? Приоткроется ли завеса тайны?

На титульном листе было написано: «Dessous de luxe. Кружевное белье из шелка больших, средних и маленьких размеров», и этот некогда шикарный, уже слегка пожелтевший от времени каталог был единственным, что осталось от текстильной фабрики «Кац и Цельвегер». Здание обветшало, станки разворовали, и вскоре за печатью судебного исполнителя на воротах фабрики, в широких цехах со стройными колоннами зазеленел молодой лес, буйно разрослись кусты, заблестели маленькие пруды, расплодились лягушки и голуби. Потом в один прекрасный весенний день, кажется в тридцать третьем году, пришел батальон пехотинцев и довершил работу времени. Говорят, солдаты отрабатывали тактику уличных боев. Тк это или иначе — доподлинно известно только одно: после ухода солдат название фирмы, «Кац и Цельвегер», утратило свою первую часть. Носителя низвергнутой фамилии это не очень огорчило, напротив: теперь обгоревшие руины фабрики были обузой прежнего владельца, Цельвегера. Когда у Йозефа Каца отняли и виллу, он собрал самые важные образцы тканей, взял с собой последний каталог, чемодан кружевного белья и укатил на автомобиле. Вместе с ним уехали бывшая прядильщица, уроженка Аппенцеля, и его семилетняя дочь Тереза, как всегда в нарядном, вышитом летнем платьице.

Позади у них были тяжелые времена. Хозяйка, умирая, становилась все толще, все помпезней; вгрызающаяся в нее смерть наградила ее вторым подбородком, непомерно толстой грудью, многочисленными жировыми складками на животе, пальцами — сосисками и растущими как на дрожжах нарывами на голове, однако, когда все уже опасались, что в своем беспрерывном разрастании она скоро сравняется с китом, процесс вдруг пошел в обратном направлении: она стала стремительно уменьшаться в размерах, она таяла на глазах. Ткхо угасая и становясь все менее заметной среди дорогих подушек и одеял, лучших образцов ее собственной фабрики, она прощалась с Кацем, своим вторым мужем, и двумя детьми, которых подарила ему. Еще совсем недавно она была великаншей, повелительницей прядильщиц, мотальщиц, крутильщиц и шлифовщиц, а теперь? Теперь из груды шелковых подушек торчал лишь бледно-восковой нос, острый, как плавник. Наконец она тихо, едва слышно вздохнула в последний раз и погрузилась небытие, а ее старший сын Якобус и маленькая Тереза в ту же минуту поняли, что вместе с матерью в небытие ушло и богатство. К тому же это богатство существовало лишь за стенами фабрики, в воображении людей, на самом деле они давно уже разорились, однако теперь (дети чувствовали это) у них отнимут и виллу, и они лишатся последних ковров, столового серебра, гобеленов и фабрики. Вместе с фабрикантшей отошел в прошлое целый мир, а с ним, судя по всему, и загостившийся век.

Юная, необыкновенно богатая фройляйн Зингер в свое время вышла замуж за старого Цельвегера. Они оба были друг для друга выгодной партией. Она теперь принадлежала к одной из первых фамилий кантона, а он поправил свои финансовые дела, во всяком случае был спасен. Лучше хозяйствовать после женитьбы он не стал, напротив, куролесил еще самозабвенней, пока наконец не угодил в какую-то сомнительную историю и не был застрелен на дуэли где-то в лесу под Варшавой. Через три месяца после его смерти вдова вышла за молодого юриста Йозефа Каца, сына портного, — этот парень еще, может, сумеет во второй раз спасти чахлое предприятие, подумала она. Но тут пришла Первая мировая война, за ней революция, и благородные дамы со своими шелковыми блузками и зонтиками от солнца в мгновение ока исчезли, были расстреляны, изгнаны, заморены голодом, а для производства грубого сукна, из которого шьют колючие одеяла, шинели и мундиры, на фабрике «Кац и Цельвегер» не было ни оборудования, ни станков. Йозеф Кац сделал все возможное и невозможное, чтобы удержать фабрику на плаву, но, похоже, он с самого начала знал, что сражается с ветряными мельницами — время тонких, благородных тканей миновало.

Похоронив жену, он уехал в город и заявил о своем банкротстве. На снимках того времени — он все еще любил фотографироваться с детьми — маленькая Тереза сидит у его ног с белым шелковым зонтиком, а Йозеф Кац, мой будущий дед, смотрит на фотографа, подняв левую бровь, словно желая выразить ему недоверие.

Жили ли они тогда еще на вилле, ассистенты не могли сказать, на снимке не было даты, зато было понятно, что Якобуса, старшего сына, с ними к тому времени уже не было. Через несколько недель после того, как состоялись похороны матери и была опечатана фабрика, он, похоже, вдруг почувствовал в себе призвание к служению Богу, во всяком случае, он сломя голову помчался в духовную семинарию, где его, как он восторженно сообщал домой, приняли с распростертыми объятиями. Юный Якобус был умен и усерден, остроумен с людьми и кроток перед Богом, summa cum laude,[16] доктор философии и теологии, одаренный проповедник с виртуозной речью и превосходным слогом; едва он успел начать карьеру, как уже был вызван в Рим, где ему дали возможность продолжить образование, где его хвалили и поощряли. Однако вскоре выяснилось, что полноватый Якобус Кац совершенно не годится для ватиканского тигля, из которого, как правило, выходят строгие, стройные иезуиты. Его усердие иссякло. Схоластический вопрос, сколько ангелов (которые, как известно, бесплотны) может поместиться на острие иглы, он считал в эпоху, когда марширующие с факелами чернорубашечники становились все многочисленней, второстепенным. Дуче был ему интересней, чем Папа, настоящее казалось ему важней, чем прошлое. У нас в Риме, писал он в одной брошюре, будущее уже началось. Очевидно, оно началось без него, так как в том же году, когда вышла в свет его брошюра, сам он вдруг объявился в Инсбруке и опять был в восторге, в этом гордом, овеянном дыханием истории горном городе он стал самым молодым и любимым преподавателем. С лентой на груди поверх сутаны и в кепи набекрень он произносил пламенные речи, писал, учил, пел и видел себя уже профессором, кардиналом и блистательным ученым светилом курии. Но в тридцать восьмом году — приблизительно через неделю после входа гитлеровских войск в Австрию — он в своих туфлях с пряжками пересек, шатаясь от усталости, швейцарскую границу и с грехом пополам нашел прибежище в скриптории монастырской библиотеки. И вот он сидел вместе с другими ассистентами, прикованный, как раб на галере, к своему поставцу для письма, и скрипел пером по книжному древу. Конечно, молодой Кац тоже страдал от бессмысленности этой работы, но, в отличие от своих коллег, которые ночи просиживали в кабаке, а днем пребывали в тоскливой полудреме, он изучал древние планы монастыря, открывал глубокие подземелья и тайные ходы, а весной тридцать девятого года-тогда уже все чаще говорили о войне — он сообщил своему уже несколько лет сидевшему без работы отцу, что в трех монастырских прудах за городом монахи разводили рыбу, необыкновенно жирных карпов для постов.

Три монастырских пруда превратились в болотца, а запруда вся растрескалась. Доктору Йозефу Кацу, бывшему фабриканту — текстилыцику, это было на руку. Войны, как известно, обычно начинаются летом, заявил он перед городским советом Санкт-Геллена, стало быть, сейчас самое время позаботиться о пожарных водоемах, а для этого лучше всего привести в надлежащий вид монастырские пруды. Городской совет согласился с ним. Если во время обстрелов или бомбежек загорится старый город, собор и библиотека, есть только один шанс спасти бесценные сокровища: воспользоваться водой из прудов, лежащих на склоне холма, прямо над старым городом. Доктор Кац обязался вычистить означенные водоемы, а также восстановить дамбу и привести в порядок трубы. Надо было торопиться. Всего через несколько дней после подписания договора об аренде прудов страну огласил тревожный звон колоколов, летевший от деревни к деревне, от колокольни к колокольне, — воскресно-погребальный звон: «Война! Война!» Немногочисленные курортники бросились в кабинки для переодевания. На берегу купальни остались лишь хозяин и его молодая помощница Магдалена Штарк из Аппенцеля. Кац взял ее в свое время на фабрику прядильщицей, а после банкротства, когда она в слезах просила не отсылать ее обратно в родную деревню Альпштайн — ее буквоненавистник-отец тогда еще был жив, — оставил при себе. И не прогадал: она оказалась на редкость толковой и сообразительной, особенно это проявилось здесь, в курортном местечке, в маленькой купальне, которую они содержали. У аппенцельской горянки в голове роились оригинальные идеи, и удачней всех была идея киоска. Там, где человеку хорошо, заявила она, он пишет открытки близким, пьет ликер и ест ореховые хлебцы. Кац одобрил ее план, и вскоре они зажили на скромные средства, выручаемые в летний сезон от продажи яблочного вина, жареных колбасок и аппенцельского ликера.

И вот теперь она сняла шелковый флажок, развевавшийся над киоском, вытащила на берег лодку, сложила солнцезащитные тенты и унесла их в сарайчик, служивший чем-то вроде медицинского пункта, словно это были первые раненые.

— Кто его знает, переживем ли мы вообще эту весну, — сказала фройляйн Штарк.

В конце лета 1939 года, когда началась война, Тереза, дочь бадмейстера, была лучшей ученицей молодого преподавателя гимназии Тассо Бирри, а этот Бирри, убежденный вандерфогель,[17] заядлый игрок на гитаре и фронтист,[18] в свое время видел на партийном съезде в Мюнхене самого фюрера и, пораженный его богоподобным германским взглядом и совершенно сухой подмышкой — когда тот вскидывал руку для приветствия своих соратников, — посвятил этому целую серию статей в газете «Остшвайц». Так что Кац хоть и разозлился, но ничуть не удивился, наткнувшись в один прекрасный день на одну странную письменную работу своей дочери. Тетрадь лежала на круглой, как карусель, скамье под ореховым деревом; горячий ветер, явно суливший грозу, как раз перевернул страницу, и Кац прочел: «Хайль Гитлер! Хайль Гитлер! Хайль Гитлер! Хайль Гитлер!» В тот же день вечером Тереза призналась, что эти слова ей было велено написать в наказание за одно дерзкое замечание по поводу оккупации Польши, и Йозефу Кацу пришлось взять на себя грехи дочери. А все это проклятое болото! Оно пока что не приносило ничего, кроме расходов и проблем, ибо он имел неосторожность не только взять аренду, но и обязательство в кратчайшие сроки отремонтировать запруду и привести в порядок трубы, чтобы обеспечить монастырь и близлежащие постройки водой из прудов для тушения возможных пожаров в случае военных действий, начала которых ожидали со дня на день. Чисткой труб занимались беженцы: евреи и коммунисты. Их привозили рано утром на телегах, судя по всему, из какого-то лагеря — никто толком ничего не знал; впрочем, так было даже лучше: «Тсс! Держи язык за зубами — у врага повсюду глаза и уши!» — призывал плакат.

Работой их Кац был доволен. Евреи спускались на веревках в трубы и выгребали все, чем они были забиты. Они уже заделали трещины в дамбе и соорудили под его руководством новую деревянную лестницу, ведущую) наверх. И все бы ничего, если бы среди них не оказалось одного типа с тоской в глазах, который задурил голову тринадцатилетней гимназистке своими опасными, крамольными взглядами.

Йозеф Кац был в полной растерянности. У таких, как Тассо Бирри, уже, кстати сказать, провозгласившего себя группенляйтером,[19] хорошая память, и когда придут немцы, за подобные речи, которые Тереза, как попка, повторяла за своим трубочистом, начнутся совсем другие наказания, посерьезней, чем эта идиотская пачкотня в школьных тетрадках.

— Скоро и на нашей улице будет праздник! — заявил самозванный группенляйтер. — Мы наведем тут железный порядок! И первыми исчезнут евреи, эти паразиты на теле народа.

Что делать? Пойти в городской совет, вернуть им этот пруд и опять начать все сначала?

— Пропади оно все пропадом, — сказал Кац. — Будь что будет.

Тут Штарк, покраснев до ушей, достала из кармана своего фартука трубку и сунула ее бедняге в рот. Тот печально раскурил ее, и вскоре Йозеф Кац, в прошлом фабрикант, ныне бадмейстер, а в будущем мой дед, так сроднился со своей трубкой горца, что уже почти не вынимал ее изо рта.

Если бы не этот проклятый нос! Мой нос. С тех пор как я решил поменять кожу, избавиться от своей каценячьей сущности, все получалось наоборот, племя Кацев не сдавалось, оно защищалось, оно завладело моими глазами, моим носом, и, странное дело — вскоре этот орган обоняния так распоясался, что мне иногда казалось, будто он вовсе не мой и повинуется не мне, а затянутым в чулки ногам той или иной посетительницы. Я подаю ей башмаки — это моя обязанность, — и тут каждый раз повторяется одно и то же чудо: льющееся сверху тепло погружает меня в облако женского аромата, пусть всего на несколько секунд, но этого достаточно, чтобы превратить служку-башмачника в щедро вознаграждаемого грешника, жадно пьющего вино благовоний. Удивительная история! С одной стороны, моя должность становилась все привлекательней, а женщины все красивей и мне все чаще хотелось, как кошке, потереться об их стройные ноги, с другой стороны, я все ощутимей превращался в того другого, в незнакомца, в которого совсем не хотел превращаться. Мое лицо, если это можно было назвать лицом, с недоумением, почти с отвращением таращилось на меня из зеркала в ванной комнате. Посредине торчал нос, и этот нос — невероятно, но факт! — морщился сам на себя, на свое собственное наличие.

А тем временем приходила следующая, надевала башмаки, и, хотя я по-прежнему был удручен тем, что пошел в породу Кацев именно своим носом, мне доставляло дьявольское удовольствие держать этот неисправимый нос как можно ближе к согнутому колену и жадно вдыхать все, чем веяло на меня от немецких туристок и белокурых учительниц из Берн-Бюмплица, — то колбасно — пряный дух жаркого из свинины, то рождественский аромат корицы, то запах крема «Нивея», то запах рыбы или каких-то неведомых, волнующих далей. Что за чудная это была жизнь! Я летал на своей куче башмаков от одного облака аромата к другому, от женщины к женщине, от юбки к юбке.

— Следующая, пожалуйста!

— Фффу!.. — кричит она. — Фу, что это там блестит?!

Дама с начесом! Смотрит на меня широко раскрытыми глазами, окаменев от ужаса.

Я прячу зеркальце в ладони, но уже поздно.

— Фу, гадость! — кричит она как резаная. — Гадость! Это же зеркальце!

— Мадам, — пытаюсь я спасти ситуацию, — без башмаков нельзя. Так положено.

— «Положено!» — передразнивает она меня. — Этот поросенок еще будет учить меня, что положено, а что нет! Ну погоди, ты у меня еще попляшешь!

Она яростно всовывает ноги в лапти и, угрожающе пообещав устроить мне веселую жизнь, стремительными шагами групповода-конькобежца скользит прочь, в зал.

Согласен, заглядывать под юбки с помощью зеркальца — не самое похвальное занятие, но что же делать, если это пока единственное средство вскрыть причину моего безумного любопытства? Какая же связь между мной и другим полом? Что меня так привлекает в их нижнем белье? Я должен разобраться в этом! «Быть молодым — значит собирать опыт», — еще совсем недавно поучал меня дядюшка. Вот я и собираю опыт и изо всех сил стараюсь пролить свет на все эти тайны и загадки.

Я осторожно заглядываю в зал. Дама с начесом пока еще в нерешительности. Пожалуйста, мадам, попробуйте обратиться к смотрителю, поезжайте на своих башмаках к одному из этих господ! Вряд ли он изъявит готовность принять вашу жалобу, ибо смотрители, да будет вам известно, очень высокого мнения о себе, почти высокомерны, они не желают иметь дела с низменными материями. Если вы попытаетесь сообщить кому-нибудь из них, что кто-то совал вам под юбку зеркальце, они воспримут это с тем же негодованием, с каким реагируют на неслыханный, но тем не менее ежедневно задаваемый вопрос «где здесь туалет?». Под действием монотонных будней, слившихся в одно бесконечное целое, смотрители постепенно начинают путать себя с охраняемыми картинами и предметами, объяснял мне дядюшка. Они взирают на шаркающих мимо них со скучающей миной или с гордым видом всезнайки обывателей, как умирающая Цецилия, как воплощенная китайская мудрость или вырезанный из слоновой кости переплет Библии, и при всем желании не могут понять, почему у всех посетителей перед лицом величайших культурных святынь Запада на уме только одно: где туалет? Вы меня поняли, госпожа групповод? Вы имеете дело не со смотрителями, а с Цецилией, жестоко истязаемой мученицей, и будьте уверены: ваша жалоба отскочит от ее близкой к райскому блаженству улыбки страдания, как от стенки горох!

Остаются, правда, еще ассистенты. Они, разумеется, охотно выслушают жалобу, это вне всякого сомнения (наши барабанщики смерти — большие любители скабрезностей), но исключительно ради собственного развлечения, ибо тот, кто сам страдает от гнета фройляйн Штарк, вряд ли принесет товарища в жертву ее благочестию.

Старцы швейцары? Сделайте милость! Жалуйтесь сколько хотите! Расскажите повелителю дверного засова или гардеробщику, что с вами произошло во время надевания башмаков. Их засохшие от старости уши настолько глухи, что вы с таким же успехом могли бы прокричать вашу жалобу в их задницы.

Когда я опять осторожно заглядываю в зал, она уже нашла нужную инстанцию. Фройляйн Штарк стоит перед ней грозной скалой, а она то и дело тычет пальцем в сторону двери и возбужденно нашептывает ей, мол, на пороге в святая святых посетительниц рассматривают с помощью зеркальца…

— Зеркальца?..

— Снизу!..

— Но… но это же!..

— Вот именно! Неслыханно!

Не повезло. Теперь уже и Штарк повернула голову к двери; женщины, а с ними и все смотрители возмущенно воззрились на меня, зловредного Карлика Носа, втоптавшего в грязь славу всемирно известной библиотеки. Их взгляды вонзались в меня, как стрелы, и мне казалось, будто я вижу, как корчатся от негодования и отвращения господа смотрители, вышедшие на минутку из своих картин и книг.

— Ессе nepos, — наверное, говорили они друг другу. — Яблоко от яблони не далеко падает!

Пронзенный их взглядами-стрелами, я из последних сил ретировался за колонну. уселся на корточки и взял в руки книгу. Но строчки расплывались, слова рассыпались, как кубики, — я слишком хорошо знал, что сейчас последует. Кающийся грешник, которого водил за нос его собственный нос, взялся за старое, вернулся на стезю порока. Ясное дело, на зеркальце ей придется отреагировать, и, забегая вперед, могу сообщить: она отреагировала. Правда, довольно примитивно, чтобы не сказать подло — она рассказала о случившемся дядюшке.

Как уже было сказано, мой нос — палка о двух концах. Перед зеркалом я его ненавидел, но, оказавшись посреди своего башмачного войска, я блаженствовал, перелетая от одного облака аромата к другому, от одной красавицы к другой, от одной добычи к другой: то подвязка, то резко взмывший вверх шов чулка, то стройная ляжка, то фиолетовые вены, то грязновато-белое обвислое мясо на слоновьих ногах-колоннах с теряющимися в полумраке капителями, затянутое в плотные, поддерживающие чулки. Я с восторгом созерцал покрытые золотистым пушком икры, кокетливые носочки, игриво — задорные юбочки и, конечно, прежде всего эти удивительные черные шелковые чулки, которые так нежно затушевывают стройную женскую ножку, оставляя лишь смутно — матовое мерцание кожи — намек на снежную белизну в пугающей и манящей полумгле юбки-шатра, в святая святых по ту сторону границы чулка.

Без носа не было бы крыльев, говорил я сам себе. И постепенно приучил себя смотреть в зеркало без отвращения и ненависти. Id est, оба лица-то, что в зеркале, и мое собственное — начали привыкать друг к другу, они научились спокойно смотреть друг другу в глаза. Опасение, что у меня, как и у дядюшки, тоже может образоваться лысина на затылке, к счастью, оказалось напрасным: мой затылок по-прежнему был покрыт волосами. Как я убедился в этом? С помощью зеркальца, как же еще? И, вовсе не из желания показаться лучше, чем был тогда, а объективности ради, я все же хотел бы подчеркнуть, что стащил злополучное зеркальце из несессера фройляйн Штарк с честнейшими намерениями: обследовать свой затылок. Да, намерения были самые что ни на есть безобидные, я готов в этом поклясться, но должен прибавить: это зеркальце — коварная вещица! Когда я, зажав его в вытянутой руке, стал поворачивать таким образом, чтобы разглядеть в большом зеркале на стене отражение своего затылка, я с удивлением обнаружил, насколько легко его спрятать в ладони. Bref: при изучении своего затылка в ванной комнате глубокой ночью я вдруг случайно увидел в зеркальце ценный инструмент, открывавший мне путь под юбки, а значит, и к разгадке прекрасной, волнующей тайны, которую они в себе таили.

Однако вернемся к носу, вернее, к его двойственной природе.

С тех пор как обострился мой нюх, обострилось и мое мышление. Правда, оно, к сожалению, тоже оказалось палкой о двух концах.

Итак, я стал думать.

И то ли оттого, что меня смущали строгие взоры фройляйн Штарк, то ли из страха перед дядюшкиным гневом, — я стал тише. Из вопросов, оставшихся без ответа, и гложущих сомнений во мне разрасталось и ширилось нечто, не поддающееся описанию, что-то вроде дурного запаха в душную погоду. Это нечто нельзя было ни схватить, ни отогнать, оно угнетало, давило меня, вскоре я уже был почти уверен, что не только не расту, но даже становлюсь меньше, зато шире и толще. Что же произошло с этими проклятыми Кацами? — думал я вновь и вновь. Почему после гибели матери детей обрызгали святой водой, унесли прочь и бросили в сиротский приют в этом сером, мрачном Уцнахе? Что должен был пообещать Йозеф, старший сын, уцнахскому священнику, чтобы забрать четверых из шести каценят, и что стало с теми двумя, которые исчезли? Действительно ли они исчезли навсегда? Или они все же когда-нибудь вернулись? И почему женившийся на вдове Цельвегера, урожденной Зингер, молодой адвокат Йозеф Кац считал, что лучше не писать свою фамилию на крыше фабрики, в поднебесье? Почему солдаты потом отстрелили именно эту фамилию, а не фамилию Цельвегер и почему сын Йозефа, Якобус, мой дядюшка, после гибели фабрики со всех ног бросился прятаться в духовную семинарию? Может, род Кацев заключал в себе нечто, что порождало врагов, естественных врагов, близких врагов, приветливых, по-собачьи преданных врагов? Может, к их врагам принадлежит и банда ассистентов? Может, они пичкают меня тайными материалами и документами, чтобы предостеречь от дядюшки с его происхождением? Не хотят ли они перетянуть меня на свою сторону, как дяд юшкины собутыльники — «Tt.i же наш человек!»? Но зачем? Какая им от этого польза? Столько вопросов, и ни одного ответа, и в конце концов зловещее, как капля крови, упавшая в стакан с чистой водой, подозрение: «Может, эти трусливые пьяницы действуют по приказу? Может, за всем этим стоит не весельчак Шторхенбайн, как я предполагал, а фройляйн Штарк?» Допустим, я действительно нарушал седьмую заповедь, допустим, я опять взялся за старое, прибегнул к проклятому зеркальцу, но какое право она имела наказывать меня за это страхами и сомнениями, которые преследовали меня, как свора бешеных собак?

То время было далеко в прошлом, я был еще ребенком, не мог ни читать, ни писать и, приезжая в гости к дядюшке, чуть ли не целыми днями просиживал рядом с мумией в самом дальнем углу книжного святилища. Я представлял себе, что лежу на ее месте в стеклянном гробу, без губ, с пергаментной кожей и на меня глазеют люди, и, если мне не изменяет память, в те бесконечно долгие послеобеденные часы моего раннего детства у меня было лишь одно развлечение: прихлопнуть ладошкой ползающую по стеклянному гробу муху. Да, долгими были эти часы, бесконечно долгими и унылыми, полными тоски по маме, которая уже тогда безуспешно пыталась родить мне братика.

— То, что выходит у твоей мамы из животика, нельзя крестить, — сказала мне однажды фройляйн Штарк после вечерней молитвы. — Его бросают в ведро, а потом оно оказывается в чистилище, куда попадают некрещеные младенцы.

Дядюшка мной почти не занимался, я был для него глупым карапузом, недостойным его мудрых речей. Я ел на кухне, и, когда дядюшка в столовой нажимал своим башмаком с пряжкой кнопку звонка под столом, мы с фройляйн оба испуганно вздрагивали.

Время от времени она рассказывала мне о суровых зимах в горах, и, так как она сама тосковала по родине, она, конечно, чувствовала, как неуютно и одиноко мне на борту книжного ковчега. В конце концов мы оба с ней не выдерживали, фройляйн Штарк, поманив меня пальцем и приблизив ко мне лицо, тихо говорила:

— Не отправиться ли нам в путешествие?

— В Аппенцель?.. — спрашивал я радостно.

— Да, в Аппенцель, ко мне на родину, в горы, — говорила она.

Эти поездки остались моими самыми ранними и прекрасными воспоминаниями, я и сегодня еще ясно вижу, как фройляйн Штарк в условленный день, в понедельник, когда библиотека закрыта, входит в мою комнату в дорожном костюме и охотничьей шляпке и говорит:

— Пора, дружок, мы едем в горы!

Дядюшка еще спал, когда мы сквозь ночную прохладу лестницы спускались вниз, в просыпающийся день, в набирающий силу щебет птиц, шли по безлюдным улицам к вокзалу и с первым поездом покидали город, жадно глазея на проплывающие мимо дома. Как только долина оставалась позади, под локомотивом с лязгом включалась в работу шестерня — склон становился все более крутым, и вскоре древний монастырь вместе с дядюшкой, собором и библиотекой скрывались в утренней дымке. Мы ехали мимо горных лугов, мимо позвякивающих колокольцами коров и коз, ярко светило солнце, но воздух не становился теплей. Бруннадерн, где даже летом чувствовалось ледяное дыхание гор, был конечной станцией. Мы, поеживаясь, вылезали из вагона, я немного робел при виде высоких отвесных серо-влажных скал, а фройляйн Штарк, едва ступив на перрон, испускала такой звонкий, пронзительно — ликующий вопль, что эхо со всех сторон приветствовало ее, словно говоря: «Добро пожаловать на родину!»

Еще на перроне, последнем плоском клочке земли, она брала меня за руку, и через минуту мы уже шагали в гору неспешным размеренным альпинистским шагом по маленьким, напоминающим ущелья долинам, оглашаемым пенным шелестом студеных ручьев.

— Что ты видишь там, наверху?

— Дом, на котором что-то написано.

— Recte dicis, — хвалила она.

Я еще ребенком заметил, что фройляйн доставляет определенное удовольствие указывать мне на вывески трактиров. Здесь, у себя на родине, она понимала все, даже буквы.

Если я, цитируя дядюшку, скажу, что Аппенцель был тогда, в середине пятидесятых годов двадцатого столетия, самой далекой из всех планет, замкнутым, погруженным в тишину меж высоких скал миром, это не будет преувеличением. Почти недосягаемые для радиоволн, не говоря уже о телевидении, местные жители, чуть ли не с ледникового периода дергавшие здесь за дойки своих коров или рассиживавшие в низких горницах, поголовно состояли друг с другом в более или менее близком родстве и сохраняли все свое своеобразие, все свои вековые привычки и причуды, доставшиеся им по наследству от предков. Одни носили фамилию Брогер, другие Манзер, а те немногие, что селились выше границы лесов, — Штарк. Работы у них было не много, так как плоды их труда — круги сыра и свиньи — вызревали сами собой, и потому они коротали свои дни в «домах с надписью», то есть в трактирах, чаще всего в молчании, в страхе Божьем и покорности судьбе. «Переменчива погода, но не алпенцелец», — говорили они. Нет, это не преувеличение, а самая что ни на есть чистая правда: на каждом холме, на каждой высоте, на каждой вершине стоял «дом с надписью», и поскольку все они были обращены к самой высокой вершине, к Сентису, встающему из дымки, как запорошенный снегом собор, то и носили одно и то же гордое имя: «Вид на Сентис».

Мимо «домов с надписью» не следует проходить, не заглянув хоть на минутку внутрь, говорила фройляйн Штарк, и мы входили, садились за столик и выпивали по стаканчику, она ликера, а я виви-колы, под неотрывными бычьими взглядами посетителей. Хозяин никогда не здоровался и не прощался, и всякий раз, покинув очередной «Вид на Сентис» и после долгого марша по холодному и сырому ущелью добравшись до следующего «Вида на Сентис», я испытывал такое чувство, как будто мы вернулись в исходный пункт, в предыдущий «Вид на Сентис».

Странная история! На каждой высоте нас ожидал тот же самый трактир — «Вид на Сентис», и в каждом «Виде на Сентис» маячили сквозь синеватый табачный дым те же глаза-пуговицы, с одним и тем же неослабевающим любопытством наблюдавшие, как мы пьем ликер и виви-колу. Bref: мы поднимались все выше, оставаясь, однако, на месте, только перебирались в следующий «Вид на Сентис», где нас встречали одни и те же глаза-пуговицы и одни и те же трубки, торчащие из уголков рта. Фройляйн Штарк же, словно задавшись целью противопоставить этой аппенцельской одинаковости полную противоположность, с каждым «Видом на Сентис» становилась все веселей: фройляйн Штарк в первом «Виде на Сентис» и фройляйн Штарк в последнем «Виде на Сентис» отличались друг от друга как день и ночь — первая была молчалива, вторая кипела энергией и весельем, причем эта вторая, которая мне, конечно же, нравилась гораздо больше, угощала присутствующих водкой даже тогда, когда никто из них не утруждал себя тем, чтобы вынуть трубку изо рта и поблагодарить за угощение.

— Эй, nepos, bibiamus![20] — задорно восклицала она. — Пропустим-ка еще по одному!

Однажды осенью — мне тогда было шесть или семь лет, и я к тому времени уже недели две гостил у дядюшки-мы шли с ней от «Вида» к «Виду». Она уже вкусила шестую или седьмую рюмку ликера и готова была повернуть обратно, но вдруг решила перед ночевкой подняться еще на одну высоту. Там, сказала она, хихикая, мы, возможно, встретим одного ее знакомого по фамилии Брогер. И мы вновь полезли в гору. Подъем становился все круче, пропасть все страшнее. Ще тут жить какому-то Брогеру? Мы карабкались по мокрым, скользким камням все выше и выше, сумерки сгущались, было холодно. Туман клубился вдоль отвесных стен ущелья, здесь поднимаясь вверх, там, наоборот, сползая в безд ну, где оседал в растрепанных грозами соснах, как на решетке шлюза. Старая, по — аппенцельски любопытная горная сорока отстала от нас, осталась далеко внизу; небо тоже отстало, медленно сползло вместе с туманом, просеялось сквозь решетку сосен…

И потом вдруг — это чудо! Над нами внезапно вспыхнуло ослепительным блеском новое небо, бесконечно далекое и невероятно синее; сияли ледяные вершины, горели пред сумрачным огнем снежные поля.

— Смотри, малыш! — ликовала фройляйн Штарк. — Вон та вершина — там сидит Брогер!

Она была права. На выступе скалы, к которой вел наш путь, над острыми каменными клыками, напоминающими зубчатый хребет огромного сказочного дракона, виднелась раскрашенная яркими, веселыми красками деревянная хижина. Фройляйн Штарк рассмеялась от радости, я помахал рукой в сторону хижины, и мы со свежими силами приступили к последнему, далеко не безопасному подъему.

Похоже, кто-то следил за нашим приближением в бинокль: в единственном окошке что-то блеснуло. Но, подойдя ближе, мы увидели, что это вовсе не бинокль, приближающий объект наблюдения, а все тот же бычий взгляд двух стеклянных пуговиц, наоборот, удаляющий предметы — какой-то аппенцелец, ничем не отличавшийся от своих земляков, с недоверием смотрел на нас. Ни приветствия, ни звука. Маленький человечек сидел в своей будочке-киоске; его лицо, из которого торчала неизменная трубка, казалось, было подвешено на крюк, как окорок в мясной лавке. И только когда запыхавшаяся фройляйн Штарк положила на маленький прилавок пять франков, оттуда выскочила рука, проворно сграбастала монету и вновь спряталась в норе, как испуганный зверек.

— Это он? — тихо спросил я.

— Да, это он, Брогер.

Туг мы незаметным рукопожатием попытались предостеречь друг друга от смеха, но, не сдержавшись, дружно расхохотались. Брогер! Брогер!

На лице в окошке не дрогнул ни один мускул. Хозяин вершины молча сидел за своим прилавком и не сводил с нас бычьего взгляда. Фройляйн Штарк это в конце концов надоело, и мы уселись на отшлифованную до блеска каменную ступеньку у подножия креста на самой макушке горы. На ней была ветровка, на мне пелерина. Еще светило солнце, от нагретых за день камней исходило тепло; мы постепенно отдышались и с наслаждением предались созерцанию бесконечного, как океан, неба. В нем виднелось несколько заснеженных островков — самых высоких вершин Альпштайна, но больше в небе не было ничего, кроме фройляйн, меня и кружащих над черным массивным крестом галок.

— Это наша родина, — тихо сказала фройляйн Штарк.

Конечно, это странная мысль, согласен, в сущности, бред — то, что хранитель библиотеки запер бумаги, связанные с историей Кацев, а фройляйн Штарк будто бы позаботилась о том, чтобы они одна за другой попадали ко мне в руки! А может, и правда? Может, она действительно считала, что это опасное лекарство излечит меня от каценячьей привычки вынюхивать и высматривать? Может, она думала, что ужасная история гибели фабрики, свидетельницей которой она и сама была, отвлечет меня от этого заколдованного рода и направит мои помыслы в другое русло, ко всем этим праведникам, которые не вынюхивают, не высматривают и вообще не делают ничего, что глубоко оскорбляло бы ее и Божью Матерь?

Сегодня я размышляю об этом, как размышлял тогда, и опять, как тогда, оказываюсь в тех же самых потемках, настолько непроницаемых, что даже не верится, что они таятся в твоей собственной голове. То, что дядюшка называл святой простотой, которая «с неба звезд не хватает», в действительности было воплощенной двойственностью. Именно она, которая не умела ни читать, ни писать, властвовала в одной из прекраснейших библиотек Запада и вполне могла через «подставных лиц» определять и корректировать круг моего чтения. Ибо фройляйн Штарк была очень сообразительна и лучше дядюшки знала жизнь, и хотя она в своем страхе перед седьмой заповедью доходила до абсурда, хотя она и помешалась на катехизисе и благочестии в духе беззаветной любви к Деве Марии, ее строгость имела мягкую, как облако, и по-матерински ласковую изнанку. Но она не желала больше показывать эту изнанку. С тех пор как приключилась эта история с зеркальцем, мы с ней находились в состоянии войны. Я был неисправимым Кацем, а она твердым, как крупповская сталь, карающим ангелом, благосклонности которого едва хватало на то, чтобы терпеть мое присутствие на кухне по утрам, когда я, поджав хвост, пил свое молоко. Неужели она поставила на мне крест? Неужели для такого, как я, у которого на лице написана его каценячья сущность, не существовало ни милосердия, ни спасения?

Дядюшка тем временем узнал о случившемся, и фройляйн Штарк намекала мне всем своим видом, что меня ждет поистине страшная кара — в лучшем случае перевод в скрипторий, а в худшем я вообще вылечу из библиотеки как пробка. Я лишился сна и аппетита, я каждую минуту ждал грома небесного, и вдруг — отбой воздушной тревоги!..

Я совершенно забыл, что дядюшка как — никак мой avunculus — родной брат моей мамы и явно не прочь в очередной раз закрыть глаза на проделки своего племянника.

Возлежа на диване, посреди шелковых подушек, он спросил:

— Стало быть, ты опять спекулируешь?

Я отметил пальцем строку, на которой остановился, и вопросительно поднял глаза.

— Ну, по латыни speculor означает: «я смотрю, я наблюдаю». К тому же speculor родственно слову speculum, а это означает — что бы ты думал?

— Не знаю.

— «Зеркало»!

— Вот как?

— Да, speculum означает «зеркало».

— Интересно, — заметил я.

— Оставим это, друг мой! Оставим спекуляцию, дорогой nepos! — сказал дядюшка с добродушной ухмылкой

и таким образом вновь выступил на передний план моего рассказа, и если я до этого говорил о двойственности фройляйн Штарк, то теперь у меня просто нет слов, чтобы хотя бы приблизительно сформулировать загад ку, в которую хранитель библиотеки превратился для меня к концу лета. Что он хотел сказать? Что означало «Оставим это, друг мой! Оставим спекуляцию, дорогой nepos»? Что ему действуют на нервы мои поиски? Но тогда зачем он позволял своим коллегам снабжать меня бумагами, которые называл privatissima? Ведь он был praefectus librorum, одно его слово — и никто из шайки ассистентов больше не решился бы извлекать на свет Божий папки, частные письма и бесконечные фотографии, запечатлевшие моего деда, несостоявшегося фабриканта и бадмейстера, под солнечным тентом на берегу пруда.

А его на удивление мягкий, чуть ли не ласковый выговор по поводу «спекуляции»? Его словно забавляло, что в преддверии книжного святилища подрастал маленький Кац, с каждой неделей, с каждым днем все больше похожий на него самого. Но как его могла забавлять моя каценячья суть, если он делал все возможное, чтобы поглубже запрятать свою? Сплошные вопросы. Од нако шансов вывести на чистую воду моего дядюшку Каца, носившего ночные сорочки до пят и прятавшегося то под сутаной, то под ризой, то под белым халатом ученого — не говоря уже о желтовато-сером скафандре жировой прослойки, — было невозможно. Он жил для книг, он верой и правдой служил Слову, все остальное было неважно, лишено реальности, как жареные свиные колбаски, не имело значения. Он был выше всего этого, предметный мир был, так сказать, не его предметом. «Nomina ante res», — гласил его девиз, одно из важнейших понятий, основополагающая истина, а то, что принадлежит к предметно-плотскому миру, говорил он презрительно, существует где-то там, внизу, вне действительности. К счастью, это касалось и зеркальца. Несколько дней дядюшка игнорировал меня по каким-то неизвестным причинам — может, просто надирался, как матрос: в состоянии похмелья он не любил делить трапезу с другими представителями семейства хвостатых, пусть даже родственников.[21] Но в этот вечер, когда ему следовало наказать грешника, он вновь удостоил меня своего высочайшего внимания, даже ухмыльнулся, и та очистительная гроза с громом и молниями и огнем анафемы, о которой мечтала фройляйн Штарк, обернулась приятным, освежающим ветерком. Спекуляция, дескать, имеет один и тот же корень, что и speculum, и посему мне надлежит воздержаться от нее в будущем.

Тем самым наши старые, приятельски — веселые отношения были восстановлены; ему, похоже, было наплевать, что я — маленький Кац, ну, или хотя бы полу-Кац и большой любитель исподтишка поглазеть на веснушчатые ноги полуденных красавиц.

Но подобно тому, как в барометре в виде домика в зависимости от погоды выскакивает то одна человеческая фигурка, то другая, «возвращение» дядюшки и несостоявшееся возмездие вызвали исчезновение фройляйн Штарк. Когда я приходил на кухню перед своей башмачной службой, на столе меня ждали молоко и кусок хлеба с тонким, как бритва, слоем масла, без повидла — фройляйн Штарк разозлилась не на шутку, и, похоже, навсегда. Она, наверное, думала: «Что за рассадник разврата! Что за каценячье логово!» Вместо того чтобы сослать меня в скрипторий, дядюшка сохранил status quo, и она, праведница, опять, уже в третий раз, осталась с носом!

Тем временем книжный ковчег, управляемый Шторхенбайном, вошел со всеми своими залами, палубами и трюмами в территориальные воды сентября, в холодную утреннюю дымку; лето прошло — миновало свой зенит и тихо закатилось, все отчетливей вставала на горизонте монастырская школа со своими стенами и башнями, горная обитель, приютившаяся на высокой скале посреди густых туманов, осеняемая крыльями черных птиц, объятая дыханием вечных льдов и вечной зимы, — bref, дорогая посетительница, моя библиотечная пора заканчивается, и поэтому позвольте мне просить вас еще раз взглянуть вниз, на бедного, скукоженного служку-башмачника на пороге барочного зала.

Да, почтеннейшая, в данном случае мы тоже имеем дело с двойственностью; да что я говорю — мы имеем дело с расколом в чистом виде! Перед вами не один, а два человека, и более разных существ, чем эти двое, вы и представить себе не можете. Притом что они не братья, ни даже просто родственники. Еще хуже: это два варианта одной персоны, моей персоны. Вариант первый — Карлик Нос у ваших ног — в последние недели становился все более дерзким и хитрым, в то время как вариант второй, тот, что из будущего, все более однозначно демонстрирует свой школярско-монашеский лик, строгий и неумолимый, исполненный фанатичного послушания. Этот второй вариант приближается стремительными шестами, шлепая сандалиями и развевая полы своей рясы и еще издалека всем своим видом показывая, что с воспитанником духовной семинарии шутки плохи. Означает ли это, робко спрашивает вариант первый, что там наверху, за высокими монастырскими стенами, не очень-то жалуют каценячьи рожи, на что этот гусак в рясе сердито крякает: «Еще бы! Балда! Кому они нужны, эти каценячьи рожи? Нам, во всяком случае, они не нужны, ясно?»

Этот школярско-монашеский лик в моем представлении был украшен очками в старомодной оправе, с круглыми стеклами, чем сильно напоминал одну фотографию, на которой запечатлен дядюшка в молодости, семинаристом: на животе кушак, на губах улыбка, глаза за толстыми стеклами словно спрятаны подо льдом. Молодой семинарист, приезжавший в гости к своему родителю только во время летних каникул, сидит под пронизанным солнцем ореховым деревом, на круглой, как карусель, скамейке; рядом несколько книг-некоторые из них раскрыты. Может, очки должны были скрыть каценячий нос? Или, может, каценячьи глаза хорошо видят только в темноте и поэтому днем вооружаются очками, дядюшкины — толстыми увеличительными, а дедушкины — солнцезащитными?

Как я уже говорил, дядюшка любил после ужина возлежать на диване, как шейх, и любоваться дворцами, построенными на песке воспаленной фантазией безумного отца-пустынножителя. Однажды вечером он признался мне, что его как магнит притягивает благочестивое безумие. Надо же — у будущего монастырского школяра те же интересы! Он тоже охотнее всего выискивал в каталожных ящичках тексты, в которых речь идет о безумии благочестивых. Чтобы понравиться дядюшке? И это тоже — нельзя не признать, что мальчишка был большой мастер подлизываться и льстить; но это было не главным мотивом. Ему ведь еще предстояло многому научиться, он хотел узнать из соответствующей литературы, как действовать, чтобы раз и навсегда выкурить засевшего в нем маленького Каца. Это было нелегкое дело — настоящее убийство! Тут, разумеется, нужно было все обдумать и спланировать, и этот маленький святоша усердно заказывал разные книги, в том числе книгу, если мне не изменяет память, Пауля Хольцера об апостоле Павле, в которой, пожалуй, чересчур подробно, но все же интересно описывается, как Савл, злейший из всех гонителей христиан, превратился в Павла, толковейшего из всех апостолов. Молния среди ясного неба, конь встает на дыбы, всадник падает наземь и поднимается из пыли уже совершенно другим человеком. Тем же самым, но другим. Не Савлом, а Павлом.

Когда я на следующее утро, по обыкновению, сидел на кухне у фройляйн Штарк, она сама все поняла без моих объяснений: я опять слишком долго читал, у меня опять болели глаза, мне срочно нужны были очки.

За обедом она сказала об этом дядюшке. Тот поднял левую бровь.

— Любезнейшая, а ведь это недурная идея. Ему ведь скоро в семинарию, так что неплохо было бы заранее проверить его глаза, — сказал он.

— Да, монсеньер, я тоже так думаю. Можно убирать?

Дядюшка положил руки справа и слева от тарелки и откинулся на спинку слула.

Она схватила со стола супницу и ускакала прочь. Наверное, она обрадовалась поводу побывать в городе: там ведь было много «домов с надписью», а мимо «домов с надписью» не следует проходить, не заглянув хотя бы на минутку внутрь, как учила меня фройляйн в своем благоговении ко всему написанному.

Несколько секунд мы смущенно стояли в дверях. Потом Портер узнал меня.

— A, nepos! — сказал он. — Проходите, садитесь!

Не успели мы сесть, как фройляйн Штарк хлопнула в ладоши.

— Нет, ну надо же, вот это встреча! — воскликнула она и показала пальцем на единственного посетителя, сидевшего перед рюмкой водки. — Это же Брогер!

Скорее всего это был другой Брогер, не тот хозяин вершины Брогер, хотя я не был уверен, ведь уже прошло много лет с тех пор, как я побывал с фройляйн Штарк высоко в небе. Брогер, сидевший у Портера, как вечно — одинаковый аппенцелец в «Виде на Сентис», навел на меня свой бычий взгляд и изобразил некое подобие улыбки, придержав рукой трубку, торчавшую изо рта. На его манжетах выглядывавших из рукавов, было карандашом написано несколько цифр — наверное, какие-нибудь расходы или размеры. Фройляйн Штарк сказала, что очень рада его видеть, потом огляделась и спросила:

— Во имя святых угодников — есть тут хоть одна живая душа или нет?

— Ханни! — крикнул хозяин. — Гости!

— В начале октября он нас покидает, nepos, — сообщила фройляйн Штарк. — Поступает в монастырскую школу. Восемь лет рясы, восемь лет латыни — уж они из него сделают человека! А вот и Ханни. — И, повернувшись к стойке, крикнула: — Ханни, Студиозусу виви-колу, мне ликер, а себе возьми чего хочешь, я угощаю!

— Стало быть, студент, — произнес Брогер.

— Ну, пока что он еще работает у нас в библиотеке, — ответила фройляйн Штарк, и прозвучало это, прямо скалу, не очень дружелюбно. Для нее ведь я по-прежнему был маленький Кац с зеркальцем, который дерзнул пялиться между ног одной заслуженной групповодше. — Сидит на пороге зала, — прибавила она насмешливо-снисходительно, — и следит, чтобы какая-нибудь городская мамзель не поцарапала нам паркет своими каблучками.

Тут послышалось дребезжание и позвякивание.

— А вот и наша официантка!

Официантка приближалась медленно, опираясь левой рукой на костыль. Правой она держала поднос, на котором позвякивали напитки: ликер для фройляйн Штарк, водка для Брогера, виви-кола для меня и бутылочка апельсинового лимонада для самой Ханни. У нее были белокурые косы, веселая челка на лбу, выступающие зубы, серые мышиные глазки, и я, краснея до ушей, не решался взглянуть на ее ногу, при каждом шаге которой пол ухал и мелко дрожал. Она из последних сил опустила поднос на край стола и подвинула его к середине.

— Ханни, а ты знаешь нашего монсеньера?

Та кивнула.

— Каца все знают, — ответила она. — У него библиотека с самыми бесценными сокровищами Востока и Запада, от Аристотеля до ящура.

Описав в воздухе дугу своей неподвижной ногой, она завела ее под стол и опустилась, все еще опираясь левой рукой на костыль, рядом с фройляйн Штарк. Теперь я понимал, почему дядюшкины собутыльники тогда спорили о том, является ли детский паралич милостью, даруемой Богом во избавление человека от грехов, особенно от нарушения седьмой заповеди: они имели в виду Ханни и ее безжизненную, стянутую шинами ногу. Тем временем Ханни положила костыль на пол, подвинула к фройляйн Штарк ее ликер и закусила своими передними зубами стакан с лимонадом. Моя голова горела, как печь. Ханни медленно пила мелкими глотками свой лимонад и косилась влево, в мою сторону. Я пил свою виви-колу и косился вправо, в ее сторону. Осушив стаканы, мы держали их перед собой обеими руками, словно они заключали в себе некую драгоценную тайну.

Брогер, как ни странно, вдруг разговорился. Выяснилось, что он свиноторговец. Он рассказывал аппенцельские новости: кто помер, кто обручился, кто женился, сколько нынче стоит килограмм свинины, кто с кем снюхался — какой Манзер с какой Манзершей (а ведь были и Брогерши, которые крутили с Манзерами, и, наоборот, Манзерши с Брогерами!), и пока он говорил, а фройляйн Штарк перемежала его речь комментариями, моя нога под столом приподнялась и осторожно — очень осторожно! — прикоснулась к ноге Ханни.

— Нет, вы только посмотрите на него! — воскликнула фройляйн Штарк. — Вот уж действительно: Кац есть Кац!

— Tbi это о чем? — спросил Брогер.

Я проворно убрал ногу.

— Да о том, как он быстро управился со своим стаканом!

Почему все окутано тайной — под юбками, под столом? Почему меня притягивает эта нога? Не то чтобы очень, но настолько, чтобы моя нога сама по себе поднялась и потянулась к ней. Ее нога была парализована, Ханни была не властна над ней, и странное дело — со мной только что произошло нечто подобное: моя нога пришла в движение автоматически. Впрочем, я коснулся совсем не Ханниной ноги — при попытке дотянуться до нее я, похоже, попал на фройляйн Штарк.

Катастрофа? Пронзительные крики? Вскакивание со стула? Ничего подобного. К моему безграничному удивлению, фройляйн Штарк облизала своим большим серо — красным языком край рюмки и предложила мне чокнуться с ней и с Брогером. Вот вам, пожалуйста, опять эта ее двойственность! Она, все свои чувства и помыслы посвятившая соблюдению седьмой заповеди, запретившая мне глазеть и совать нос куда не следует, ответила на дерзкое прикосновение к ее безгрешной плоти вознаграждением! Она заказала еще ликеру, мы чокнулись; я выпил одну рюмку, вторую, и, когда моя затуманенная третьей рюмкой голова уткнулась в ее мягкую, как слива, подмышку, она потрепала меня по щеке и шепнула на ухо:

— Ладно, посиди так, если хочешь.

Ханни между тем, презрительно глядя мимо меня, подавала одну порцию ликера и водки за другой. Зал постепенно заполнялся, заплясали рюмки, бокалы и кружки, заплясали столы, носы и лысины; становилось все более шумно и весело. Фройляйн Штарк спросила:

— Господин Хассан, чего это вы все на меня глазеете?

— Я не глазею, — откликнулся голый, как яйцо, череп Хассана.

— Нет, глазеете, господин Хассан!

Стало вдруг тихо-тихо. Ханни замерла на месте. Господин Хассан щелкнул зажигалкой, раскурил сигару и произнес ледяным тоном:

— Мы не любим, когда к нам лезут филистеры.

— Браво! — воскликнул вышедший на пенсию учитель гимназии Бирри, а Хадубранд, у которого уже глаза поплыли в разные стороны, прибавил:

— Место метелки на кухне!

Однако фройляйн Штарк не так-то легко вывести из равновесия.

— Я не метелка и не филистер, — ответила она невозмутимо.

— А кто же? — язвительно спросили ее дядюшкины собутыльники.

— Я — святая простота, которая с неба звезд не хватает, — гордо ответствовала фройляйн Штарк.

В шесть мы вновь были на борту. Старец швейцар поднялся со стула, гардеробщик вытаращился на нас с изумлением. В одной из дверей показался ассистент, тоже вначале вытаращился на нас, потом ухмыльнулся и жестом подозвал остальных. Дверной проем заполнился любопытными физиономиями на вытянутых шеях. Два или три смотрителя, только что выдворившие из зала Вечернюю Красавицу, не верили своим глазам. Но фройляйн Штарк уверенно провела меня мимо всех через лабиринт каталожных ящиков в мою комнату и уложила в кровать. Она раздела меня, закрыла ставни, погасила свет.

— Если кровать начнет качаться, прочти «Богородице Дево, радуйся». Тебя поцеловать на сон грядущий?

— По-моему, она уже качается.

— Ну значит, молись.

Она ушла. К дядюшке? Может, фройляйн Штарк — это действительно воплощенная двойственность? Фальшь в чистом виде? Может, моя судьба уже решена и это моя последняя ночь на борту? Может, дядюшка завтра укажет пальцем на дверь и грозно промолвит: «Сначала похотливые взоры, потом певица из Линца, потом зеркальце и наконец — уму непостижимо! — тайное прикосновение к фройляйн Штарк!.. Исчезни, nepos, и никогда больше не показывайся мне на глаза!»?

У изножья кровати стоял мой чемодан, до половины набитый черными шерстяными носками, и я представил себе мрачную картину: я тащусь жалким бродячим торговцем по ледяной Линтской равнине и предлагаю эти носки местным жителям.

Ковчег трепала мощная бортовая качка, моя кровать уподобилась колыбели — верх, вниз, вверх, вниз. Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою. И опять вверх, и опять вниз — настоящая штормовая ночь, опасное плавание. Я весь взмок, меня знобило, я вдруг сошел на берег в Маниле, но мой каценячий предок, который должен был встретить меня у пристани, не смог отыскать меня в перепутавшихся кишках прибрежных переулков, посреди складов перца, харчевен и борделей.

Утром, когда дядюшка распахнул ставни — «Salve, nepos, carpe diem!», — весь двор был заполнен холодным, пахнущим серебряными прожилками горного ключа туманом. Я испугался. Но не дядюшкиного гнева, не предстоящего разноса — никакого разноса не последовало и на этот раз; я испугался, потому что наступила настоящая осень. Дядюшка, видимо, тоже был настроен на философско-лирический лад. Он застыл у окна. Звуки пробуждающегося дня казались приглушенными, словно доносились издалека. Близкими были только воркование голубей и хлопанье их жирных крыльев, но и они словно пробивались сквозь ватную оболочку.

Мы, как обычно, поспешили в сакристию, облачились в ризы; дядюшка, как всегда, отчаянно задрал голову вверх, поднимая чашу со Святыми Дарами, затем взгремел органом, разразился ликующей песнью и отправился в свой кабинет, где, по обыкновению, дымя первой сигаретой, вкушал «завтрак для здорового человеческого разума» — свежий номер «Остшвайц».

Я испытывал муки похмелья — в такие минуты все люди кажутся злодеями, — но свирепые псы моей фантазии, преследовавшие меня вчера вечером, пока я не уснул, исчезли. Нет, такой раскол в душе — чтобы вечером заботиться обо мне, как о собственном сыне, а ночью выдать меня дядюшке — вряд ли возможен даже для фройляйн Штарк. Скорее всего она тоже почувствовала осень и испугалась ее прихода. И действительно, после захода в «Портер» наши отношения вновь расцвели — пусть не по — весеннему ярко, а по-осеннему приглушенно, словно пробиваясь сквозь ватную оболочку, но дурацкое зеркальце потускнело, погрузилось в холодную утреннюю дымку и утратило свое значение, и в один прекрасный вечер, когда дядюшка в очередной раз улизнул в свой «Портер», мы вдруг бросились друг к другу, обнялись и прослезились — от счастья и стыда. Она вновь приняла раскаявшегося грешника, простила мне зеркальце.

Bref: все опять было в порядке. Они опять меня любили, а я впервые за столько времени любил их обоих. Меня опять вкусно кормили (да еще как вкусно!), я опять был членом команды, да еще на почетной должности — лучше и не придумаешь. Nepos, говорил я себе, набивай брюхо, пей троллингское, наслаждайся философским диспутом о Блаженном Августине, епископе Гиппонском, и несуществующем настоящем. Будь в ладу с самим собой, и эти три последних недели останутся в твоей памяти как прекраснейшие и счастливейшие дни твоей жизни.

Так говорил я сам себе. Но это помогло мне как мертвому припарка. На моих щеках появились первые прыщи. Я выдавливал их перед зеркалом, и на следующий день они превращались в желтые гнойнички. Нет, не могу сказать, что я уж очень уютно чувствовал себя в своей шкуре. Карлик Нос порывался делать нечто, что ему запрещал делать школяр-семинарист, и чем строже его суровый двойник настаивал на своем запрете, тем решительней маленький Кац отстаивал свои запретные желания. Другими словами: два варианта моей персоны стали врагами, и стремительно тающее время все неумолимей, все немилосердней гнало их друг на друга.

В девять начиналась моя служба, я старался не отрывать глаз от пола, от башмаков, но, увы, даже в Библии сказано, что трудно сидеть у сбора пошлин и не разбогатеть. Я как раз сидел «у сбора пошлин», а они все шли и шли, летели целыми стаями, спасаясь от осеннего холодного дождя, задирали головы, светились от восторга, становились мягкими и податливыми, и не стану отрицать: как только они застывали в преддверии зала, пораженные роскошью радужно — туманного света и высоких, во всю стену книжных шкафов, нос мой включался сам по себе — я вдыхал, я жадно всасывал в себя струящиеся на меня сверху, из их юбок — шатров, ароматы: терпкие духи и сладкие духи, арабские сады, итальянское солнце, запах кожи и греха. Следующая, пожалуйста! Следующая! Следующая! И как бы я ни проклинал свой подлый нос перед зеркалом, здесь, у башмачного «сбора пошлин», в преддверии аптеки для души, где их ароматы ввергали меня в головокружительные бездны счастья, он был моим самым лучшим инструментом.

Вернее, самым лучшим моим инструментом были очки. В субботу мы с фройляйн Штарк опять отправились в город, на этот раз не в «Портер», а прямо в магазин медицинской оптики, и в то благословенное воскресное утро я впервые надел очки, в старомодной, уродующей мою физиономию оправе, но зато — о чудо! — оказалось, что реально существует не Слово, реально существует плоть, моя плоть и их плоть, запахи и предметы — и какие предметы! О, наивный, отставший от жизни дядюшка! Реальное дамское трико с резинками для чулок и реальные капроновые чулки, пятки, туфельки, нижние юбки, петельки, бретельки, трусики, кружавчики и прочие штучки — дрючки — и все отчетливо видно, все так близко, так волнующе-прекрасно, что хоть ложись и помирай. Под юбкой свежеиспеченной супруги, совершающей со своим мужем свадебное путешествие, я с грандиозной отчетливостью вижу фигурную строчку на нижнем крае трусов телесного цвета, вскоре после этого — рюшки на трусиках другой посетительницы, а потом, после кофе, под юбкой ядреной полуденной красавицы в высоких сапогах, где-то в самом верху белоснежных ляжек, — какую-то странную штуку, при виде которой я от возбуждения чуть не падаю в обморок…

Я убежал в свою комнату, бросился на кровать и целовал, целовал стекла своих уродливых, своих великолепных очков!

Маленький Кац победил. Я сделал это.

На следующий день простыня на моей кровати был заменена на новую. Этим все было сказано. Я ведь чувствовал, я знал, что этот трижды проклятый каценячий отросток еще подведет меня под монастырь. И вот это случилось. Все кончено. Около половины третьего, когда схлынули посетители, фройляйн Штарк вытащила меня за ухо из моего башмачного царства и подвела к двери табулярия.

— Стучи! — велела она.

— Но…

— Или я постучу сама!

Я постучал.

— Venite!

Я вошел.

Tabularium praefecti был высоким сводчатым помещением, мрачным книжным святилищем, где книги стояли и лежали всюду: вдоль стен, над дверью, на полу, на столах, над обоими оконными проемами и, конечно, на огромном письменном столе. Казалось, будто хранитель библиотеки состоит из одной лишь головы — головы мыслителя, парящей над грудами книг и рукописей на неизменной лупе, как на ковре-самолете. Я судорожно глотнул, подождал немного, потом робко спросил:

— Ты меня вызывал, avunculus meus?

Через некоторое время он отвернул колпачок на своей авторучке и сделал какую-то пометку на узкой полоске тонкой желтой бумаги. Такие полоски торчали, как флажки, изо всех томов, фолиантов и брошюр — иногда по одной, чаще целыми пучками. Наконец он ответил:

— Да-да, я припоминаю. Садись.

— Спасибо, дядюшка.

Однако все стулья и кресла тоже были заняты, на них восседали благороднейшие умы Запада: Аристотель, Плотин, Хуго Балль, Мартин Хайдеггер, Иммануил Кант, Якоб Таубес, Ханс-Рюдигер Шваб, Ноткер Губастый, П. Гебхард Мюллер, Фратер Бруно Хитц, doctor angelicus, doctor subtilis, doctor mirabilis[22] — сплошь ученые лысины, парики, короны, с которыми дядюшка (тоже doctor subtilis) общался на равных. Я растерянно огляделся. Куда же сесть? Может, снять со стула дядюшкину лютню или один из бюстов — Вагнера, Гёте или Ницше — с груды книг? Из кухни послышалось звяканье тарелок, потом раздался звон колокольца на входной двери — пришли новые посетители; снаружи все шло своим чередом. Я вдруг заметил перед свободным от книг кусочком стены узкую, обитую красным плюшем скамеечку для молитв, а над ней — распятие.

Конечно, я не очень-то верил нашим ассистентам. Они потихоньку бегали в уборную, чтобы покурить; у них были не глаза, а очки, через которые они таращились на чужой, враждебный им мир, словно через бойницы; от них уже после обеда пахло водкой, и они, призванные внести порядок в этот книжный хаос, к вечеру уже не в состоянии были упорядочить даже движения собственных рук и пальцев, не попадавших по клавишам машинок. Но это еще не означало, что все, что они говорили в скриптории, было выдумками и враньем. Совсем нет. Недавно, когда я, уже в третий раз, попросил у них одну рукопись о еврейских переселенцах, они поведали мне, что Кац каждый день заново переживает события Страстной пятницы — здесь, на этой скамеечке для молитв, ровно в три часа пополудни. Ложь? Ноги Его, пронзенные гвоздем, — прямо у меня над головой; капли водянистой крови падают на землю, солнечное затмение погрузило мир во мрак, римские солдаты кувырком летят под гору вместе со своими копьями и шлемами, а на вершине холма в облаке москитов истерзанное тело с нечеловеческим воплем в последний раз судорожно выгибается, словно желая освободиться от гвоздей, но бессильно повисает, хрипит и испускает дух так страшно, что поневоле бросишься на покрытую красным плюшем скамеечку, прижав сложенные вместе руки к подбородку, посмотришь снизу на ноги мертвого Иисуса и воскликнешь из самых недр души (как, по словам ассистентов, это делает дядюшка): «Ах, евреи-евреи! Проклятые евреи! Что же вы натворили!»

Я поднялся со скамеечки, торопливо перекрестился.

— Дядя, может, мне лучше зайти попозже?

Ну что ж, сказал наконец дядюшка, проблема деликатная, даже очень деликатная, однако он не их тех, кто отступает перед трудностями, au contraire, напротив, он привык хватать быка за рога, id est, следуя традиции латинян, он немедленно подкрепляет делом воинственный клич «In me- dias!». Итак, in medias! Как я уже, вероятно, успел усвоить, начал он медоточивым тоном своих экскурсий, в начале было Слово, затем библиотека, отсюда сам по себе встает вопрос: каким образом из слов возникли предметы?

— Да, дядя, — поспешил я согласиться с ним, — конечно же, вопрос встает сам по себе.

— Предметом нашего рассмотрения сегодня является пол, — начал дядюшка. — То есть половой аспект, — поправился он. — Но не будем отклоняться от темы, вернемся к словам, то есть к Слову. Слово, которое было в начале, должно было преодолеть это начало и, стало быть, себя самое, иначе бы оно никогда не родилось и не дошло до нас. Из этого мы заключаем, что слова суть нечто действительное, нечто живое. Они обладают силой, они хотят жить, действовать и размножаться. Поэтому они истекли в доисторические времена из Бога — Слова всех Слов — во вселенную и стали собираться в книгах, наполнять собой аптеки для души, где их систематизировали в каталогах, переписывали и распространяли, но силу размножаться и продлевать свое действие они не утратили, отчего древние греки — кстати, самый умный народ из всех когда — либо существовавших на земле — дали им очень точное и очень важное для тебя и твоих сверстников имя: logoi spermatikoi, по латыни: rationes seminales, что означает на немецком «семя разума». Bref: чему быть, того не миновать, того, что просится наружу, не удержишь внутри, и, конечно же, дорогой мой, этот процесс, который тем более, как правило, повторяется по ночам, — непростое испытание для нашей фройляйн Штарк. Бабские истерики, — пояснил дядюшка. — Не обращай внимания. Тебе не в чем себя упрекать. Слово внедряется в плоть, этого не избежал даже Бог, почивший на кресте в окровавленном теле Своего Сына, и признаюсь: истинное назначение моего ковчега я вижу в том, чтобы сеять logoi spermatikoi наподобие звезд, сыплющихся с неба во время звездопада. Зерна, которые мы сеем, падают где-то на нивы предметно-плотского мира, на плодородную почву, и рано или поздно принесут прекраснейшие плоды.

Я поднял левую бровь. Он тоже.

— Надеюсь, ты меня понял, nepos? Пожалуй, лучше всего будет, если ты при случае намекнешь ей, что твой дядя провел с тобой беседу in puncto puncti.[23]

— In puncto puncti, — повторил я ошарашенно.

Он утер пот со лба.

— Я всегда знал, что ты умный мальчик. Ступай на службу. В четыре у тебя экскурсия, кто-нибудь из ассистентов подменит тебя на выдаче башмаков. Стой! Погоди! — крикнул он вдруг мне вслед.

Я застыл на месте.

— Еще вот какой момент…

Пять шагов до двери. Я затаил дыхание. Еще один момент — теперь уже по поводу рода Кацев?

В коридоре послышалось шарканье множества ног — очередной автобус. Он же должен понимать, что меня ждут! Я медленно повернулся, напомнил о себе деликатным покашливанием, потом осторожно спросил:

— Да, дядя?.. Ты что-то хотел мне сказать?

Но он уже не слышал меня: он улетел к своему отцу-пустынножителю и, наведя на него маленькое солнце своей лупы, двинулся вслед за ним по переулкам чудесного города.

Я поспешил на кухню и, сияя от радости, сообщил фройляйн Штарк, что дядюшка провел со мной беседу in puncto puncti. Она недоверчиво посмотрела на меня.

— Как? — воскликнула она. — Он и в самом деле тебе все объяснил?..

— Да, фройляйн Штарк, он и в самом деле мне все объяснил.

— Ну слава Богу, — сказала фройляйн Штарк и, сняв с плиты таз, в котором только что прокипятила мою испачканную простыню, с многозначительной улыбкой Мадонны поставила его под раковину.

Лето вернулось. Было опять жарко. Жарко как в пекле. В зале пришлось завесить окна. Струящийся сквозь гардины оранжевый свет покрывал лица посетителей краской стыда. Они сонно бродили от Средневековья к барокко, от Востока (шкафы DD-QQ) к Западу (СС-РР). Картины, а вместе с ними смотрители словно расплывались и таяли в ранних удушливых сумерках. Фройляйн Штарк сидела на кухне, сунув ноги в таз с холодной водой, а дядюшка, то и дело оттягивавший пальцем ворот своей сшитой лучшим римским портным сутаны, выпивал по крайней мере столько же воды, сколько вина. Все вокруг поникли от жары, все засыпали на ходу Все, кроме меня. Меня жара не мучила, это неожиданно еще раз вспыхнувшее лето словно оттеснило осень в какую-то туманную даль и облачило немногочисленных посетительниц в такие легкие, воздушные одежды, что надевать им на ноги башмаки было одно удовольствие. Фройляйн Штарк? Она была где-то рядом. но на заднем плане: очевидно, она считала испачканную простыню скорее несчастным случаем, чем грехом. «Это бывает, — сказала себе, наверное, бывшая крестьянка. — Мы, женщины, тут ничего поделать не можем. И если это первая и последняя испачканная простыня — а пока что повода для сомнений нет, — то, пожалуй, можно закрыть глаза на эту историю». Она свое дело сделала — отправила меня в табулярий, к грозному судье, воспитание есть воспитание, это было сделано для моего очеловечения и обращения в христианство, но дальнейшие санкции или poenitentiae[24] in puncto puncti были не предусмотрены. Bref: я опять, уже в четвертый раз, вывернулся, и, конечно же, свои вечерние чтения я (вернее, не я, а школяр-семинарист) посвятил углублению знакомства с занятнейшими рассуждениями философа Канта о нравственности. Фройляйн Штарк, умевшая читать мысли, похоже, заметила это, во всяком случае, она больше не пыталась лишить меня башмачной должности, а дядюшка, хоть и был озадачен моим интересом к Канту все же радовался, что его nepos занят философией, а не своим каценячьим отростком. «Золотая пора!» — напрашивается отрадный вывод.

Светлая погожая осень. Мои хозяева признали, что я на пути к исправлению, да и сам я все больше свыкался с мыслью о том, что этот пай-мальчик в рясе вскоре окончательно вытеснит маленького Каца. Перед дядюшкой я изображал отличника-вундеркинда, а фройляйн Штарк говорил, с каким удовольствием вспоминаю наш с ней поход в «Портер», вкусный ликер, наше веселое возвращение в родные пенаты. Все шло как по маслу — никаких вязальных спиц, никаких позорных пятен на простыне, дядюшка доволен, фройляйн Штарк тоже.

А тот маленький прохвост? Бывший вариант номер один?

Ах, он все чаще забывал о том, что сам хотел быть побежденным, покончить со своей короткой каценячьей жизнью. Сидел на своих лаптях, как утомленный долгим летом старик, и радовался их приходу, их запахам, радовался при виде их ног, уходящих вершинами в полумрак юбок-шатров, а поскольку он, благодаря своим очкам, теперь мог видеть все эти ленточки-пряжечки — штучки-дрючки совершенно отчетливо, как звезды в ясную ночь над пустыней, то они возбуждали его с небывалой прежде силой. Их ароматы сыпались на него, как ласки, загадочно поблескивал шелк, потрескивали чулки, что-то шептали нижние юбки, и если ловким рукам башмачника удавалось приподнять надеваемый на ногу башмак хотя бы на ширину ладони, то посетительнице тоже волей-неволей приходилось приподнимать ботинок, не очень высоко, но так, чтобы колено согнулось и на мгновение образовало тот заветный угол, позволяющий разглядеть верх ляжки и ленточку, на которой, как вигвам индейцев, держится черный чулок. Почему меня все это так возбуждало? Почему, черт побери, мне с каждым днем было все больше наплевать на опасную близость фройляйн Штарк, когда я реагировал своими хищными зенками и проклятым отростком на это явление презренного предметно-плотского мира, представленное на борту нашего книжного ковчега — где хранятся десятки и сотни тысяч слов! — лишь в виде крохотной словарной статьи: «Нижнее белье»?..

В первый год войны они еще приезжали на повозках, со всем своим скарбом, с женами и детьми, и бадмейстер, доктор Йозеф Кац, пытался помогать им, потому что эти повозки напоминали ему бегство Кацев на Линтскую равнину, когда он тащил свою тележку, а мать, задыхаясь от усталости и плача, толкала ее сзади.

— Быстрее! — кричала она, наклонив голову и упершись руками в задний борт. — Давай, тащи!

Тогда их было семеро детей, и, как знать, думал он теперь, может, брат с сестрой, бесследно пропавшие после смерти матери из сиротского приюта, придут через границу вместе с другими беженцами; может, в один прекрасный день он увид ит их перед собой в своей купальне, так что наплевать на опасность, надо помочь бедолагам. При этом Йозефу Кацу было на руку, что он юрист: Тассо Бирри, провозгласившему себя местным группенляйтером и раздувавшему щеки от сознания своей важности, не так-то легко будет справиться с ним. Слух о том, что он принимает у себя беженцев, быстро разлетелся по городу, и вскоре даже в жаркие летние дни купальщики почти перестали заглядывать к нему, зато на берегу постоянно торчала горстка одетых, болезненно бледных скитальцев — беженцев без багажа: с тех пор как пала Франция, они успевали уносить только ноги, чаще всего переходя границу в зимнем пальто. Они сидели на круглой, как карусель, скамье под ореховым деревом и молча смотрели прямо перед собой. Они ждали, когда им будет позволено сесть под тент на маленький стульчик, исповедаться и проникнуться надеждой на спасение. А под тентом сидел вовсе не священник, а он, загорелый бадмейстер, который редко вынимал изо рта свою аппенцельскую трубку. При этом он ни на минуту не ослаблял внимания, пристально следя за дорожкой, за вышкой д ля прыжков в воду и за сектором для не умеющих плавать — с этим не мог не считаться даже Тассо Бирри, утверждавший, будто бы Кац пренебрегает своими должностными обязанностями. Бадмейстер не нарушал никаких законов и инструкций. В купальне царил безупречный порядок.

Скитальцы один за другим исповедовались, выражали свою надежду, благодарили бадмейстера, пожимали ему руку, оглядывались и освобождали место другому. Процедура была очень короткой, она редко длилась дольше десяти минут; лишь однажды какой-то седобородый старик в цилиндре затянул разговор, то и дело прерывая свою речь и надолго умолкая. У него уже нет сил бежать дальше, сказал он хозяину. Кац отвел его обратно к скамье под деревом, где тот и умер ночью.

Когда границу окончательно закрыли колючей проволокой, купальня опустела: Кац одиноко сидел под своим тентом, а в киоске, подперев подбородок рукой, — Штарк.

Уже пару недель в купальне никто не показывался: ни беженцы, ни купальщики, а по дамбе торжествующе носился взад-вперед на своем мотоцикле Тассо Бирри, — как будущему группенляйтеру ему можно было не экономить горючее, поэтому он от души колесил по окрестностям. Кац следил за пустым сектором для не умеющих плавать, за пустым маленьким пляжем в виде зеленой лужайки, за пустой вышкой. Он по — прежнему исполнял свой долг, чистил пруд от водорослей, складывал по вечерам тенты, прислонял к ним складные стулья, а в семь часов, с последним ударом курантов, давал сигнал закрытия купальни: три длинных свистка, от которых птицы каждый раз бросались врассыпную.

Поздним вечером Йозеф Кац, который, как уже было сказано, впоследствии стал моим дедом, вышел на дамбу и принялся рассматривать небо в бинокль. Отсюда были видны покрытые снегом монастырские и городские крыши; взгляд простирался далеко, над хребтами и вершинами, словно ступени, ведущими вниз, к равнине, до Боденского озера и дальше, до самого Рейха. Пока еще на той стороне было тихо, но каждый раз с наступлением темноты с северо-запада приближалось гудение, сначала только гудение, затем оно сменялось глухим гулом; дамба заполнялась людьми, которые начинали возбужденно галдеть: «О!», «Ого!», «Вот это да!», когда на немецкий берег Боденского озера сыпались первые бомбы.

Для Каца эти зимние ночи обернулись необыкновенно прибыльным делом, которое городские остряки прозвали «театральным буфетом», потому что теперь перед киоском его купальни — перед грилем, жаровней с каштанами и бочонками с пуншем — каждый вечер, задолго до начала «представления», выстраивались длинные очереди. Состоится ли сегодня очередное выступление союзников? Удача сопутствовала ему не каждую ночь, иногда «представление» отменялось из-за снегопада или тумана. Зато при ясной видимости на дамбе и на пляже иногда случалось такое столпотворение, что у Каца от вырученных денег трещали по швам карманы. У него собирались сотни зрителей, вооруженных биноклями и подзорными трубами, и как только небо озарялось далекими всполохами огня, все наперебой требовали пива, пунша, вина:

— Эй, фройляйн Штарк! Мне еще кружку пива!

— А мне бокал красного вина! Гул становился более глухим, откатывался обратно на запад, оставляя позади, в ледяном мраке ночи, море огня — сначала оранжевого, потом красного; горело озеро, горело небо, и зрители довольно констатировали:

— Да, эти парни сегодня неплохо потрудились!

Пруд тоже казался алым зеркалом, забытым кем-то на ночном лугу. Доктор Кац открыл свежий бочонок вина, его красавица дочь Тереза тем временем переворачивала свиные колбаски на раскаленной докрасна решетке гриля. Она подняла воротник пальто, на голове у нее был платок, концы которого она завязала сверху, над челкой. Чтобы не обжечься, она надела перчатки. Когда она склонялась над шипящими и потрескивающими колбасками, ее лицо становилось таким же алым, как зеркало пруда.

Один лейтенант швейцарской армии не сводил с нее глаз. Он был строен, высок, белокур; элегантно приталенная шинель сидела на нем безукоризненно. Вообще-то он сегодня собирался на бал — война медленно, но неуклонно шла к концу, и увеселения опережали друг друга, но, черт побери, эта девушка у гриля положительно ему нравилась! Даже очень.

— Ну что, фройляйн, работы у вас, как я погляжу, хоть отбавляй?

Она испуганно подняла глаза. Неужели это действительно существует — любовь с первого взгляда?

— Да, — ответила она. — Позавчера они бомбили Ульм. А вчера и сегодня опять Фридрихсхафен.

— Фабрику зубчатых колес, — пояснил лейтенант. — А вам не холодно?

— Нет, нет, — покачала она головой и робко улыбнулась. — Разве что самую малость. — Еще одну колбаску, господин профессор?

— Обязательно! — с готовностью откликнулся Тассо Бирри. — Непременно!

Он, громко сопя, присоседился к лейтенанту.

— Это горит фабрика зубчатых колес! — ликующе сообщил он. — Sic transit gloria mundi,[25] вчера авиационный завод, сегодня фабрика зубчатых колес! Братья-швейцарцы, возблагодарим Господа за то, что гитлеровскому Рейху приходит конец!

Он торопливо откусил от своей колбаски, тут же заказал следующую, затем, с набитым ртом, громко чавкая, предложил лейтенанту вместе подняться на дамбу.

— Сегодня опять так светло, что хоть газету читай! — заявил он. — Кстати, позвольте представиться: Бирри, Ткссо Бирри, преподаватель гимназии. Я с самого начала был против.

Лейтенант приложил ладонь к козырьку.

— Мы еще увидимся? — тихо спросил он Терезу.

— Может быть, — ответила та. — Когда опять стемнеет…

Лейтенант впоследствии стал моим отцом, а красавица Тереза, дочь бадмейстера, дипломированного юриста, доктора Йозефа Каца, — моей матерью.

«Дешевые духи борделей»! Это выражение попалось мне в одной из книг в первые дни моих каникул на борту ковчега, и, наверное, нет нужды говорить, что подсунули мне эту книгу ассистенты. В ней рассказывалось об одном молодом человеке, который тащился за своей шансонеткой все дальше на Восток, из Батавии через Гонконг в Шанхай, из одного порта в другой, от балагана к борделю, от лихорадки к безумию и в конце концов к могиле. Никакого сомнения — на кухне монастырской библиотеки пахло «дешевыми духами борделей».

Повернуть обратно? В комнату, в кровать, под одеяло? Исключено. Нос разбудил меня, я покорно, помимо своей воли, последовал за ним. Судорожно глотнув, я сосчитал до трех, потом постучал, открыл дверь на кухню и довольно успешно изобразил заспанного, ослепленного ярким светом человека, который, растерянно хлопая глазами, просит глоток воды.

Фройляйн Штарк сидела одна за столом. На ней была блузка с рюшками на шее и на рукавах, а на голове — охотничья шляпка с перышком. Мы несколько секунд молчали. Я не спеша выпил воды. Потом фройляйн Штарк сказала:

— Я ухожу.

— Что?..

Она упрямо кивнула, всхлипнула — похоже, она только что ревела. От нее исходил крепкий запах дешевых духов, вероятно подаренных кем-то из дяд юшкиных собутыльников, и, судя по туго набитому рюкзаку и сумочке из крокодиловой кожи, она и в самом деле решилась тайно покинуть библиотек.

О боже, вдруг с ужасом подумал я, может, она случайно обнаружила мои перепачканные носки? Согласен, это не самое мудрое решение — вечер за вечером пользоваться ими как носовыми платками, но путь в туалет ведет через темный лабиринт каталога. которого я по ночам немного побаивался, а пачкать простыню уже было нельзя. Неразрешимая проблема, ибо чему быть, того не миновать, того, что просится наружу, не удержишь внутри, а школяр-семинарист, к сожалению, засыпая, терял контроль над своим каценячьим отростком. Что же делать? Единственное, что он мог, — это пред восхитить ночное семяизвержение, и поскольку семинарист, в отличие от маленького Каца, не испытывал предубеждения к вязаным шерстяным носкам, то перед сном он выуживал из чемодана носок, надевал его на злополучный отросток и тормошил оный до тех пор, пока spermatikoi не изливались в шерсть.

Она опять всхлипнула. Неужели я действительно залетел? Неужели она хозяйничала в моей комнате и наткнулась на перепачканные этими spermatikoi носки?

— У Каца, оказывается, есть подружка, — произнесла вдруг фройляйн Штарк.

Я не ослышался?

— Шторхенбайн сказал. Ее зовут Нарес.

Черт возьми! Я раскрыл рот и глупо вытаращился на нее. Вот это новость — мой славный дядюшка, который якобы был выше всего низменного, оказывается, тайком завел себе любовницу!

Я сел. Потрогал ногой ее подкованный гвоздями ботинок. Может, длинный Шторхенбайн просто пошутил? Может, они там в своей канцелярии из кацененавистничества пустили сплетню? Конечно, это не исключено, но у так называемой «любовницы» было даже конкретное имя: ее звали Нарес, и если уж на то пошло-в сущности, я всегда чувствовал, что дядюшка Кац ведет двойную игру. Тот, кто проявляет такое гипертрофированное рвение, кто каждое утро, вознося потир со Святыми Дарами, разражается заранее запланированным полуэкстатическим воплем; кто заказывает себе сутану лучшему римскому портному и потом в этой сутане, вспыхивающей при каждом шаге алым шелком подкладки, и в своих туфлях с пряжками изображает благородного прелата, — тот явно пытается что-то скрыть за всеми этими шелковыми декорациями. Или я ошибаюсь?

Я положил руки на стол, ладонями вниз, откинулся на спинку стула и, возведя глаза к потолку, изрек:

— Фройляйн Штарк, это у них в крови, Кац есть Кац.

— Это уж точно! — простонала фройляйн Штарк, закрыла лицо руками и разразилась рыданиями, от которых затряслось перышко на ее шляпке.

Я понимал ее, я от души сочувствовал ей. Она работала не покладая рук на старика, содержала в порядке его купальню, торговала в киоске, воспитывала мою мать — и где же награда? Спустя год — война к тому времени уже кончилась — Якобуса Каца вытащили на свет Божий из какого-то дальнего угла скриптория и назначили хранителем библиотеки, и старый Кац послал ее в библиотеку, чтобы она вела хозяйство его сына. Пару лет все шло хорошо. Он носил пышные юбки, она брюки. Она была родом с гор, а он равнинный житель. Она принимала пишу на кухне, слушая, как монсеньер щелкает в столовой зажигалкой, прикуривая свои сигареты; она жарила ему уток, готовила винный соус к говяжьим языкам, а во время постов, когда он принимал решение сбросить килограммов двадцать, она подавала ему форель, приправленную лесными травами. Он писал одну брошюру за другой, а она, которая не умела даже читать, не говоря уже о том, чтобы писать, встречала на вокзале ученых и приводила их в библиотеку, угощая по дороге латынью, которой научилась у Цицерона и, конечно же, у самого хранителя:

— Venite, librorum amatores, hoc est prae- fecti nostri tabularum!

Мне было искренне жаль фройляйн Штарк. Она всю жизнь жила для Кацев и вот теперь должна была свыкнуться с мыслью, что вся ее жизнь — псу под хвост. У Якобуса, досточтимого хранителя библиотеки, завелась подружка.

Фройляйн Штарк наконец выревелась. Я опустился на колени, чтобы снять с нее тяжелые, подкованные гвоздями ботинки. Она молча смотрела на меня, и, когда я коротко и очень целомудренно взглянул на нее снизу вверх, мне показалось, что в ее мокрых глазах была написана усталая благодарность. Я встал.

— Фройляйн Штарк, — сказал я. — Вы не одна на этом свете, я буду вам помогать.

— Ты?

— Да. Я возьму вас с собой. Мы уедем вместе.

Может, я тогда слишком много на себя взял? Нет, яркая вспышка августовской молнии, неожиданно озарившей сентябрь, преобразила меня, обратила в кого-то другого, я почувствовал себя так, как будто только что родился на свет, ощутил свою ответственность и уверенность в том, что в монастыре Айнзидельн найдется местечко и для фройляйн Штарк и что она принесет немало пользы святым отцам.

— До завтра, фройляйн Штарк, — прошептал я.

— До завтра, — ответила она.

Тут можно было бы сказать: ну что ж, такова жизнь. Я приехал в библиотеку в начале лета ребенком, а уеду завтра утром христианином-новобранцем, рука об руку с фройляйн Штарк.

Так называемый сектор Виборады находился где-то глубоко в подземелье и напоминал своим названием и потайным реликварием о Вибораде, жившей в стародавние времена отшельнице, которой в видении открылось, что к монастырю приближаются орды диких, кровожадных грабителей, после чего монахи вместе со своими требниками, Библиями и рукописями классиков бежали в горный лес. Сама же Виборада, связанная отшельническим обетом, осталась в пустом монастыре, молясь, распевая псалмы и благодаря Бога за посланное ей мученичество, ибо в видении ей открылась и ее собственная судьба: за спасенные книги ей придется заплатить своей кровью. Когда гунны, дикая конница из венгерских степей, ворвались в аббатство, они не нашли ничего, кроме монашки, нараспев читающей молитвы. В ярости оттого, что у них из-под носа увели добычу, они зарубили монашку топорами. В начале второго тысячелетия ее канонизировали, и теперь — вот уже добрую тысячу лет — святая Виборада, изрубленная на куски монашка, считается покровительницей всех библиотек и библиофилов.

Дядюшка, держа в одной руке связку ключей, другой освещал карманным фонарем каменные ступени, ведущие в подземелье. Время от времени мимо проносилась летучая мышь, и мы испуганно втягивали головы. Потом он, подобрав подходящий ключ, отпер железную дверь, и мы двинулись дальше вниз, еще глубже, в вечный холод катакомб древнего, оставленного монахами много сотен лет назад монастыря, который уходил своими корнями далеко в чрево земли. Миновав еще несколько дверей и несколько раз повернув в боковые туннели — я уже окончательно потерял ориентацию, — мы наконец остановились перед нишей, из которой исходил тошнотворно-сладковатый запах склепа.

— Вот здесь они и убили нашу Вибораду, — сказал дядюшка.

— Вибораду… — повторил я робким эхом.

— Да, — произнес он глухим, сдавленным голосом. — Позже это помещение стали использовать как место для poenitentiae.

— Poenitentiae…

Дядюшка осветил стену, на которой висели орудия пыток: бичи, щипцы, цепи, капюшоны, мешки с кожаными ремнями.

— Тут они усмиряли еретиков, — пояснил он.

— Еретиков…

— Еретиков и сластолюбцев, — уточнил он.

Неужели я совершил маленькую, но роковую ошибку? Неужели мое предложение фройляйн Штарк уехать вместе привело к раскрытию моих злодеяний? Может, она утром, когда я еще спал, пришла в мою комнату, чтобы сложить в чемодан остальные мои вещи, и обнаружила носки? Наверное, так и было. Наткнувшись на слипшиеся носки, она пришла в ужас и обо всем рассказала дядюшке.

— Пошли отсюда! — сказал дядюшка. Похоже, на него этот тяжелый, отравленный смертью воздух действовал еще более угнетающе.

Мы отправились дальше, стали спускаться еще глубже; опять зазвенели ключи, загромыхал отпираемый замок, заскрипели створки тяжелой двери. На нас дохнуло ледяным холодом, мы остановились. Раздался торопливый шорох — по-видимому, крысы; затем наступила тишина, нарушаемая только нашим дыханием.

— Ну вот мы и пришли! — сказал дядюшка.

Я услышал, как удаляются его шаги.

Что он задумал? Почему замолчал? Как досточтимый хранитель собирается покарать меня за spermatikoi?

Вдруг что-то щелкнуло, непроницаемый мрак высокого сводчатого подвала взорвался десятками электрических лампочек, жидкий, дрожащий свет которых хлынул в глубокие ущелья, образуемые огромными, покрытыми беловатой пылью книжными полками. Этот подвал, судя по всему, был намного больше барочного зала, который парил где-то над нами, на головокружительной высоте, в теплых лучах послеполуденного солнца.

Дядюшка стоял у исполинского, высотой с дом стеллажа. В руках он держал книгу.

— Ты, кажется, имел беседу с фройляйн Штарк? — произнес он, словно читая вслух книгу.

— Да, дядя.

— И о чем же? — поинтересовался он, не отрывая глаз от страницы.

— Сегодня утром о погоде.

— Так-так. О погоде, говоришь?

А может, дело было вовсе не в носках, может, он узнал о нашем плане бегства? Может, фройляйн Штарк призналась, что я вызвался увезти ее с собой и поселить у святых отцов?

Дядюшка осторожно переворачивал покрытые мелким печатным шрифтом пожелтевшие, пятнистые страницы, читал, чему — то ухмылялся. Я уже озяб. Наконец он спросил, могу ли я сказать ему, что написано над дверью в зал.

— Психезиатрейон.

— Recte dicis, — сказал дядюшка. — А что мы говорим, прежде чем ввести группу в зал?

— В начале было Слово, затем библиотека, и лишь на третьем и последнем месте стоим мы, люди и вещи. Nomina ante res — вначале слова!

Он «прочел» еще пару предложений, потом с трудом втиснул книгу обратно на место, опустил на нос очки и, нырнув куда-то вбок, исчез в темноте и понесся, развевая полы своей сутаны и поднимая пыль, по бесконечным, едва освещенным книжным ущельям. Я попытался догнать его, но всякий раз, повернув в очередное ответвление главного «ущелья», неизменно упирался в глухую стену из корешков книг, пыльных, затянутых паутиной, пахнущих плесенью и зимней стужей. Когда я уже считал себя безвозвратно потерянным в этой серой, жуткой, населенной лишь призраками и крысами книжной Атлантиде, узкий переулок неожиданно вывел меня на «площадь». 1 км повсюду стояли занесенные пылью ящики и сундуки — своего рода склад товаров, ожидающих погрузки на корабль. Дядюшка рылся в раскрытом сундуке.

— Вот это все — постреформаторский период расцвета библиотеки, — сообщил он, не прерывая своих поисков. — Первый bib- liothecarius был тогда отец Шенк, 1680–1705 годы. Хочешь взглянуть? Вот так выглядела шенковская каталожная карточка.

До меня постепенно дошло, что мы находились на кладбище каталожных карточек. Каждый раз, когда приходил новый начальник, он вводил свою собственную систему, а старую ссылал сюда, в подземелье. Каждый из стоявших здесь сундуков и ящиков был могилой, в которой покоились определенная буква или определенный слог в виде бесчисленного множества карточек. Но зачем дядюшка притащил меня сюда, в этот подземный мир? За что я буду наказан — за носки, за бегство или вообще, за мое высматривание и вынюхивание, за все мои грешные помыслы и деяния?

Бедные ассистенты, подумал я вдруг. Сидят всю свою жизнь в скриптории и заполняют каталожные карточки, одну за другой, сотни, тысячи слов, названий, шифров, — и зачем? 1Де все это в конце концов оказывается? Здесь, в этом забытом людьми и Богом порту, на краю ледяного мрака. Дядюшка тем временем вытащил какую-то карточку, сунул ее мне под нос и спросил:

— Ты можешь это прочесть?

Я, запинаясь, принялся расшифровывать написанное:

— Пи… пишу… маш…

— Верно, «пишущая машина», — помог он мне.

Я удивился. Это была карточка периода постреформаторского расцвета, когда первым библиотекариусом был отец Шенк, а я уже знал, что Ремингтон, американский фабрикант-оружейник, изобрел пишущую машинку гораздо позже — в конце прошлого века. Оказывается, это слово существовало уже в древние времена: «пишущая машина», написала на карточке чья-то давно истлевшая рука и указала места, где можно было найти это понятие — между А и U (в партере) или АА и UU (наверху, на галерее).

— Пишущая машина должна была появиться еще только в следующем тысячелетии, — объяснял дядюшка. — Если ей вообще суждено было появиться. А понятие это упоминается еще при Уто, Люитхарте и Вальтраме, библиотекарях IX и X веков, своего рода вздохи переписчиков на полях Библии: «Господи! Замени бедного слугу Tfeoero, Гримальта, пишущей машиной!» То есть слово существовало задолго до появления самого предмета, который ему в один прекрасный день надлежало обозначить. Смекаешь, nepos?

— Да, дядя, — неуверенно ответил я. — Более или менее…

— То же самое касается и других слов, например: «воздушный корабль» или «астронавт». Они были известны еще в античности, а первый дирижабль стартовал во Фридрихсхафене всего лишь пару десятков лет назад, и лишь недавно, в апреле шестьдесят первого года, они запустили во Вселенную первого человека, сунув его в капсулу космического спутника. Quod erat demonstrandum,[26] — подытожил он. — Что осталось от фабрики дирижаблей? Пара изогнутых, обуглившихся железяк — бомбы союзников сделали свое дело; а воздухоплавание, все до последней буквы, от «а» до «я», нерушимо стоит себе во всей красе, между АА и UU (наверху, на галерее), и пребудет таковым до Страшного суда.

— Nomina ante res!

— Да, — сказал дядюшка, — одно из важнейших понятий, основополагающая истина! Кстати, сокращенно: «Нарес».

Я поднял левую бровь.

— Ты меня понял, святая простота, не хватающая звезд с неба? Нарес — это принятое у нас, ученых, сокращение: «Н» — nomina, «а» — ante и «р» — res. На-рес. Всего — навсего философская шутка! Шторхенбайн позабавился над вами обоими! Мою возлюбленную действительно зовут Нарес, и я готов был поклясться, что уж ты-то сообразишь, что к чему. Неужто ты так ничему здесь и не научился? Неужели в твою черепную коробку не проникла ни одна искра? Мы целое лето катаем тебя на нашем книжном ковчеге, — и вот результат: rien! Нуль. Ничего. Tti остался слеп и глух к нашим красотам. ТЫ увидел мир и даже не понял, что видишь его. Это же уму непостижимо! Прямо хоть вешайся! Он ничего не понял. Он такой же болван, как и был. Святая простота, не хватающая звезд с неба.

Я опустил свою большую пустую голову и радовался про себя, что уродливые очки скрывают не только мой горбатый нос, но и слезы.

Мы молча возвратились из холодного подземного мира в теплый сентябрь, молча поужинали, и когда я наконец остался один в своей комнате, я так и не решился выудить из чемодана один из последних чистых носков и контрабандой протащить его под одеяло. Я лежал без сна, глядя широко раскрытыми глазами в темноту, и со страхом думал о том, что пройдут годы, а может быть, десятилетия, прежде чем нога человека опять ступит в это подземное книжное царство.

Как мне это объяснить? Нарес оставалась тайной, сохраняла свой притягательный образ, прекрасный, как полная луна, мягкий, как плеск фонтана, сладостный, как благоухание цветов; как восточная женщина, укутанная в покрывала, она вернулась в чертоги моей тоски. Конечно, под ее покрывалами было и белье, легкий, как перо, клочок ткани, который с помощью плоских пряжек — мостиков, перекинутых через белизну кожи, держал черные шелковые чулки, как вигвамы индейцев. Когда-нибудь — я это знал наверное — распрекрасная Нарес, несмотря на мой нос крючком, несмотря на красные каценячьи глаза, поманит меня в свой дворец и пустит под свои покрывала, и позволит мне, миновав врата изобретенных критиком разума подвязок, погрузиться в ее тайну. Сие произойдет через много, много лет, но я не испытывал печали по этому поводу, скорее усталость и желание уступить дремоте, тем более что делать было, в общем-то, нечего: в эти последние дни моей башмачной службы посетителей, таких же усталых и сонных, как я сам, становилось все меньше и меньше. Сезон кончился, книжный ковчег, все чаще зарываясь носом в ранние сумерки, медленно и тихо скользил в осень.

Стоп, я что, спал? А может, все еще сплю? Или это грезы наяву?

Позвякивание приближалось, становилось все громче; я пытался понять, что происходит, и никак не мог разглядеть своими сонно-мутными глазами, кто это там ковыляет по коридору, опираясь на один костыль и болтая затянутой в шины ногой. Старцы швейцары тоже вытаращились на странную посетительницу, но тут же вновь повесили черепа — они свой долг выполнили и могли спать дальше, теперь неприятная обязанность сказать бедняжке: «Стой! С костылем в библиотеку нельзя!» — лежала на мне.

Может, позвать фройляйн Штарк?

С той ночи, когда мы решили вместе уехать отсюда, мы избегали друг друга. Когда я пил свое молоко, ей срочно нужно было убирать сортир, а если ей зачем-то нужно было в зал, то она входила туда исключительно через боковую дверь, либо просто в носках, либо в своих тигровых домашних лаптях, которые шли к ее вельветовым брюкам как корове седло. Интересно, рассказала она дядюшке о нашем плане бегства или нет? Знал ли он, что я вызвался взять ее с собой и поселить у святых отцов? Я пребывал в полном неведении, но для меня лучше было вообще не касаться этой истории: мы, как дурни, попались на ученую шутку Шторхенбайна, как дурни, опозорились, и кто знает — может, причина отчуждения между мной и фройляйн Штарк заключается в открытии, которое мы с ней сделали: что мы оба простаки, не хватающие звезд с неба. Нет, ждать помощи от фройляйн Штарк и тем более от дядюшки я не мог, надо было как-то самому выходить из положения, но как?

Вот именно-как? Для школяра-семинариста это было бы проще простого, он ведь уже кое-чему научился у дядюшкиных собутыльников и сообразил бы, как надо обойтись с хромоногой метелкой — мне очень жаль, девочка, но библиотеки и танцевальные площадки не для тебя, давай лучше поболтаем, тем более что мы видимся в последний раз: мне скоро в дорогу — как говорится, иные светелки, иные метелки!

Он мог бы сказать ей что-нибудь подобное, утереть ей платочком слезки, а то и, чем черт не шутит, урвать безобидный поцелуйчик, но именно сейчас, когда мне больше всего пригодилось бы его каменное сердце, чтобы как-то сгладить неловкую ситуацию, семинарист как в воду канул, а другой, маленький Кац, был как раз при исполнении служебных обязанностей, но чувствовал себя уставшим, вялым и разбитым, сам себе казался дряхлым стариком и при всем желании не знал, какое решение принять: в пользу бедной девочки или всемирно известного, благородного, как палуба корабля, и звонкого, как корпус скрипки, пола библиотеки. Ну почему у меня всегда все не как у людей? Когда мне позарез нужен был нос, чтобы за именем Нарес почуять сокращение, вместо меня действовал этот простофиля семинарист, а сейчас, когда я с удовольствием превратился бы в кусок мрамора и ничего не чувствовал, не знал и не замечал, маленький Кац вдруг опять проснулся, распахнул глаза и увидел, как разволновалась хромоногая официантка из захудалого трактира «Портер» при виде грандиозного книжно-живописного великолепия барочного зала. Она молча стояла на пороге и не могла прийти в себя от удивления и восторга, и, пока я спешно прикидывал, нельзя ли все же как-нибудь всунуть ее ортопедический башмак в самый большой, растоптанный войлочный лапоть, она выпрямила спину, откинула голову назад, и книжные небеса сначала отворили ей уста, а потом и глаза, из которых побежали слезы.

— Какая красота!.. — лепетала она. — Какая красота!

Я опустился на колени перед ее кожаной культяпкой, из которой жалко торчала больная, стянутая шинами нога. Нет, тут ничего нельзя было сделать, Ханни придется остаться за порогом: опасность, что ее костыль оставит на нежной поверхности паркета неизгладимые царапины, была слишком велика. Почувствовала ли она это сама? Не помню, честное слово, я уже не помню, что ей тогда сказал, — многое расплывается в памяти, погружается на дно катакомб, где покоится, как в могиле, в каких-то опрятных, аккуратно завязанных папках, но этот ортопедический ботинок с высокой шнуровкой, остро пахнущий кожей и обувным кремом, навсегда ярко, четко запечатлелся в моей памяти.

Она слыхала, что я скоро уезжаю, сказала Ханни после долгого молчания, и вот пришла пожелать мне счастливого пути; голос ее прозвучал словно откуда-то издалека.

Я попытался что-то ответить, но так и не смог. Я сидел у ее ног и глазел под ее юбку, и то, что книжные небеса минуту назад сделали с ней, Ханни теперь сделала со мной: она сначала отворила мои уста, а потом и глаза, из которых вдруг побежали слезы. Все расплылось, помутнело, то, что я этим долгим летом, уже тихо канувшим в осенний туман, лишь мельком, издалека видел-даже не видел, а скорее угадывал-как нечто призрачно-загадочное в сизо-серой бездне их юбок, от меня скрыли мои собственные слезы. Перед глазами у меня был вожделенный мир, а я его не видел. Я до сих пор вспоминаю Ханни и часто вижу один и тот же сон, о котором никак не могу понять, счастливый он или тягостный: Ханни без костыля входит в зал — разумеется, в моих войлочных башмаках, — выписывает круги, вычерчивает фигуры, смеется, танцует, порхает и парит в воздухе, затем постепенно, становясь все легче, все тоньше, растворяется в предвечернем свете — летающая, по-летнему прозрачная юбка-шатер, которая ничего, ничего от меня не скрывает…

Этот материал, серебристая шелковая ткань подкладки, говорят, когда-то, давным — давно, в предпоследнем столетии последнего тысячелетия, был бальным платьем, элегантным и страшно дорогим, серебристо — голубым с алым отливом, покрытым поцелуями кавалеров — влюбленных молодых графов и бравых лейтенантов, — осиянным свечами, ночь за ночью порхавшим по роскошным дворцовым залам. Имени красавицы, носившей платье, никто не знал, но когда-то каким-то чудом, словно в каком-то странном сне, на безлюдную равнину воющим ветром занесло старое, обтрепанное пальто, с отпоротым меховым воротником, с дырявой спиной и множеством заплат и дыр, и вся его ценность заключалась в подкладке, бывшем бальном платье, затертом до неузнаваемости. Как бальное платье превратилось в подкладку пальто и откуда принесло это пальто — из Гклиции, Польши или России, — никто представления не имел, ибо цели долгого путешествия достигла только подкладка, только этот клочок шелковой ткани обрел новую жизнь, новый образ и обернулся, так сказать, некой сюжетной линией — даже принял черты бизнеса.

Дело было так. Александер «Зендер» Кац прибыл в Цюрих с бескрайних равнин Востока бесконечными окольными путями и нажил себе во время многолетних странствий такой кашель, что казалось, это вовсе не кашель, а глухой стук по крышке гроба. Зендер Кац был в отчаянии. Зачем он покинул равнину? Что он здесь забыл? И вот он познакомился с девушкой, влюбился в нее, и ему захотелось что-нибудь ей подарить. Но так как у него не было ничего, кроме этого клочка шелковой ткани, который он, как знаменосец, вынес с поля битвы своей жизни, он ловко сшил вместе ветхие остатки бального платья, превратив их в самую интимную часть дамского туалета, и надел ее своей возлюбленной прямо поверх высоких белых ботиночек. Та испуганно уставилась на него, но, почувствовав его ловкие теплые руки под своими юбками, не стала противиться. Нет, замуж за него она и не собиралась, он ведь все-таки был не из здешних мест, но зато согласилась помочь бедному больному Кацу сначала с лечением, а потом с кредитом. Да и ее подруги, подумала она не без основания, непременно захотят иметь под своими юбками такие греховно-соблазнительные трусики. Ярая цвинглианка,[27] всегда застегнутая до самого подбород ка, набожная, строгая, очень практичная, она скоро вышла замуж за одного преуспевающего земляка, а Зендер был рад уже хотя бы тому, что смог взять в жены бедную девушку и, благодаря своему браку, получить лицензию на частное предпринимательство и открыть маленькую швейную мастерскую. Женщина, которая ссудила его деньгами, вскоре перебралась в собственную виллу, а Кац коротал свой скудный, проникнутый тоской по равнине досуг посреди ревущих, сопливых детей и пеленок. Вой ветра рождал в его голове мелодии, и, когда он усталыми и заметно слабеющими глазами рассматривал кусок шелка, ему все чаще казалось, будто он видит небо, бесконечно высокое небо Востока, под которым поля уходили за горизонт и таяли в далекой серой дымке. Кацу хотелось воплотить все это в звуках, красках или хотя бы в словах, но владелица его рабочей силы считала, что ловкие пальцы даются человеку не для искусства, а для работы. Она почти каждый день приводила в его мастерскую своих подруг, и те, шмыгнув за ширму, хихикая, примеряли изделия Каца. Дело набирало обороты. Внешне женщины этого протестантского захолустья были сама неприступность, но тайком охотно надевали греховно — соблазнительные трусики, невесомый клочок ткани с серебряным отливом, который Зендер Кац, как он объяснял им шепотом, оторвал от восточного неба.

Вскоре уже появилась картотека постоянных клиентов, где-то на самой нижней ступеньке швейного бизнеса стоял Кац, единственный человек, ничего не имевший от этого бизнеса, хотя с раннего утра до глубокой ночи сидел в своей мастерской в узком переулке при тусклом свете керосиновой лампы и придумывал, кроил и шил. Правда, они не умирали с голоду, владелица мастерской была человеком порядочным, сердце у нее было не из камня, она вовсе не хотела высасывать последние соки из закройщика дамского белья; она давала ему работу и мирилась с тем, что его благодарность была отнюдь не безгранична. Но тоска по родным местам — не столько по земле, сколько по небу — все сильнее душила Каца, и однажды его нашли мертвым в мастерской — лишь на следующий день, так как жена думала, что он всю ночь работал. Зендер Кац сидел по — турецки на своем закроечном столе, держа в руке кусок утреннего неба, серебристо — голубого с алым отливом. Маленькая печурка давно погасла, труп уже остыл и закоченел. Чтобы положить негнущееся тело в гроб, пришлось переломать все кости, так что Зендер Кац, наш предок, лег в чужую землю не просто сломленным, а многократно сломленным судьбой.

Благородная дама, на которую он работал, великодушно согласилась забыть о процентах на долг за мастерскую и вышвырнула вдову Каца вместе с детьми на улицу лишь через полгода. Вдова погрузила пожитки и маленьких детей на тележку и летним субботним вечером под звон колоколов покинула город, на самом дне которого, глубоко под землей покоился Кац. Впереди шагал Йозеф, старший сын. Он тащил тележку, она сзади подталкивала ее, упершись руками в задний борт. Они хотели на родину, под высокие небеса оглашаемой воем ветра равнины, о которой всю жизнь рассказывал Зендер Кац.

Они добрались до равнины, но это была Линтская равнина, и бескрайней и глубокой она становилась, только когда на нее опускались туманы. После смерти матери и исчезновения брата и сестры Йозеф, старший сын Зендера, стал ходить всегда одними и теми же путями, даже зимой, когда болота замерзали: он хотел всегда иметь твердую почву под ногами, но ему так и не суждено было навсегда перебраться куда-нибудь подальше от воды и от равнины. Когда текстильная фабрика была пущена с молотка, он стал бадмейстером, натянул на лысину резиновую шапочку зеленого лягушачьего цвета и неотрывно смотрел сквозь круглые черные стекла на пруд.

Он сумел протащить через все тяготы военного времени свое заведение, а заодно и нескольких беженцев, а бомбы, сбрасываемые на гибнущий нацистский Рейх, и в самом деле обернулись для него удачным бизнесом, единственным за всю его жизнь. Но страх перед Ткссо Бирри иссушил и прежде времени состарил его, он все чаще садился, как беженец, на круглую скамью под ореховым деревом и терпеливо ждал, когда его наконец пригласят под тент. Его сын Якобус посвятил свою жизнь словам, произносил блестящие речи, вещал на всех языках мира, принимал у себя в библиотеке известнейших ученых, княгинь и генералов, в то время как он, старик, наоборот, все реже вынимал изо рта свою аппенцельскую трубку и все больше становился похожим на заскорузлого старика крестьянина Штарка. Может быть, закон Блаженного Августина распространяется и на вещи? Во всяком случае, для старого Каца он еще как распространялся на них! Старик мог подолгу неотрывно смотреть на что-нибудь, например на бутылку водки, а если его спрашивали, что он в ней такого интересного увидел, он даже не понимал вопроса.

— Это — бутылка?..

Да, для него настоящее уже не существовало, даже если он имел дело с явлениями презренного предметно-плотского мира.

— Да это же — тончайшая ткань! — тихо восклицал бывший производитель шелкового белья, с улыбкой разглядывая бутылку. — Изделие знаменитой зендеровской линии…

В пруду плавали две-три головы, чье-то грузное тело дрейфовало, лежа на спине, в направлении мостков, а кто-то только что прыгнул с вышки — вверху еще дрожала и тихо поскрипывала доска трамплина, но наконец и она застыла в воздухе, как блестящая бритва.

Старик сидел под своим тентом, а на круглой, как карусель, скамье под ореховым деревом заняли свои ежевечерние места местные пьяницы, такие же, как и он, безмолвные, усталые и высохшие. Они запаслись в киоске «горючим», дали бутылку и старику, и вот все как по команде откинули головы назад, вставили в раскрытые глотки горлышки своих бутылок и, мечтательно зажмурившись, уставились сквозь закрытые веки в небо. Опять захлопала по воздуху доска трамплина, опять в воду встряло, коротко булькнув, чье-то тело; потом с зеленого луга-пляжа вспорхнули и улетели последние полотенца, сложили послед ние тенты и шезлонги, но все это не касалось старика и пьяниц, они продолжали свое дело, пока не опустели их бутылки. Солнце тем временем сползло к горизонту и, поскольку его лучи уже почти горизонтально били в склон холма, дедушкина купальня устремилась под этим солнечным парусом в темно-зеленую прохладу. Купальщики, переодевшись, превратились в других, незнакомых людей. Выйдя из уже по-вечернему сумрачных кабинок, они на минутку останавливались, затем шли наверх, на насыпь дамбы, и исчезали в небе. Все замерло. Флаг на флагштоке повис, как тряпка. В листьях ни ветерка; пьяницы с пустыми бутылками в руках обмякли на скамье вокруг орехового дерева, словно венок увядших цветов. Но скоро где-то внизу, в городе, пробьют куранты, и мой дедушка возвестит тремя протяжными свистками, от которых птицы каждый раз бросались врассыпную, что купальня закрыта.

Конец сезона. Ни молодоженов, ни японцев, ни школьников. Пасмурным утром Дама с начесом стряхнула с ног войлочные башмаки, не удостоив меня ни взглядом, ни словом благодарности, и зашагала прочь, уводя с собой свою группу. Многие экскурсанты уже были в сапогах-шел дождь, шла осень; дверь захлопнулась, шум множества шагов постепенно стих на лестнице, на этот раз до весны, до марта или апреля. Только Всезнайка не унимался, конькобежно — строевым шагом скользил от витрины к витрине.

— Иди сюда, Эльфрида! Ну быстрее! Посмотри: вот «Ессе homo»,[28] знаменитая картина Йогана Михаэля Бюхлера из Швебиш- Гмюндта. На волосах, бороде, бровях увенчанного терновым венцом Христа мастер написал пером всю историю страстей 1Господних, микроскопическим почерком, который можно разобрать только с помощью очень толстой лупы… Эльфрида?..

В воздухе повисло что-то затхло-удушливое, словно чья-то призрачная рука открыла древние, веками стоявшие запертыми сундуки. Пахнет пропитанными потом войлочными башмаками, забытыми бумагами, запорошенными мукой столетий книгами. В окнах-прозрачные пузыри света, но свет этот уже таит в себе дыхание зимы, холод, оцепенение. Каменные изваяния смотрителей, темные картины, бледные тени, погасший блеск паркета, мертвое небо…

— Эльфрида?.. — еще раз вопрошает Всезнайка, вертясь во все стороны света, как стрелка компаса. — Эльфрида! — зовет он, заглядывая за колонны, под витрины. — Эльфрида!..

Но его зов слышат только раскрытые рукописные Библии, холодно-неприступные корешки книг, безмолвные творения Туотило. Эльфрида исчезла, а легкое поскрипывание нежного, как кожа младенца, паркета — это шаги Вечерней Красавицы, которая и сегодня выписывает круги, вычерчивает изящные фигуры, порхая и паря в воздухе.

— Библиотека закрыта!

Вечерняя Красавица с улыбкой переступает порог, возвращает мне башмаки, дарит приветливый взгляд, потом легко скользит по темному коридору в сторону цирковых фуражек; ее одежды развеваются на лету, и вот, в последний раз на мгновение застыв в дверном проеме, она бесшумно растворяется в воздухе.

— Пора мне уже потихоньку собирать твои вещи, — говорит фройляйн Штарк. — Скоро в дорогу.

Ее зимние брюки источают острый запах камфары. Тйгровые домашние лапти она сменила на коричневые туфли с пряжками, и мне кажется, будто на ногах у нее караваи хлеба.

— Вещи? Спасибо, фройляйн Штарк, я сам соберу чемодан! — отвечаю я с тонкой улыбкой.

Дядюшка кратко изложил предложенный мамой по телефону план. Пункт первый: в школу мне надлежит прибыть в четверг, не позднее трех часов пополудни — в три часа ворота запираются. Пункт второй: мама выдержала экзамен на водительские права и намерена сама отвезти меня в Айнзидельн на «форде-таунус 17М» в сопровождении моей сестры и дедушки по отцовской линии. Пункт третий: чтобы поездка не оказалась слишком утомительной для дедушки по отцовской линии, хорошо бы выехать пораньше, лучше всего ранним утром, что было бы удобней во всех отношениях, если, конечно, я вернусь домой не накануне вечером. Дядюшка обсудит со мной все детали; во всяком случае мама предлагает мне приехать как можно скорее, с тем чтобы я успел хоть немного побыть дома, отдохнуть, подготовиться к отъезду и затем в сопровождении сестры и дедушки по отцовской линии спокойно отправиться в предальпийскую высокогорную долину. Она передает привет мне, а также фройляйн Штарк; если мой чемодан окажется слишком тяжелым, я могу оставить его на вокзале, она потом заедет за ним.

— Наверное, на «форде», — вставил я растерянно.

Дядюшка помолчал немного. Потом сказал:

— Да, старина, похоже, послезавтра ты и вправду сойдешь на берег…

Перед образами святых мерцали огоньки свечей, тихонько пыхтел самовар, пахло одеколоном, сигаретным дымом и горячим воском; шелковые подушки казались окнами в высокое бледное небо; на руках у нас были перчатки, и мы с наслаждением бережно переворачивали драгоценные страницы. Я уже сдал почти все свои книги и материалы и мог в эти последние дни беззаботно странствовать вместе с отважными воздухоплавателями и астронавтами, маршруты которых высоко возносили их над предметно-плотским миром. Этим томикам было лет по двести, а самим текстам более двух тысячелетий: здесь, в книгах, Вселенную уже в древнейшие времена бороздили космические корабли — nomina ante res, вначале слова!

Конечно, мне очень хотелось бы доказать дядюшке, что и семинарист не так уж глуп, как ему кажется, что этим летом я все же кое-чему научился, пусть не все понял, но многое впитал в себя, и я вновь и вновь — под конец уже почти в ярости-предпринимал попытки поговорить с ним об этих текстах. Но он не изъявлял желания вступать со мной в подобные разговоры.

— Теперь он еще и увлекается космонавтикой!.. — сокрушенно вздохнул он и в ту же минуту, склонившись над своей лупой, вновь двинулся вслед за своим отцом-пустынножителем.

Его предложение еще раз наведаться в «Портер» и пропустить на прощание по стаканчику я отклонил. Внутренне я уже был в дороге, думал о своих будущих товарищах и о префекте,[29] о котором фройляйн Штарк рассказывала мне, что он уроженец Аппенцеля и известен во всей стране как опытный пастырь и воспитатель молодежи. Мы все будем носить рясу и связанные матушками и тетушками длинные черные шерстяные носки, а такие носки, как известно, все время сползают, и, конечно же, святому отцу, господину префекту, приятно будет услышать, как я объясняю товарищам, что Иммануил Кант, критик разума, изобрел не только пояс для чулок, но и закон нравственности.

«Ну что ж, — думал я, — они еще увидят, что я один из них».

Последние дни прошли как обычно. Ранним утром в мои сновидения вкатывался облаченный в длинную, до пола, ночную рубаху круглый живот дядюшки: «Salve, nepos, carpe diem». Затем он поднимется по ступенькам к алтарю, подобрав полы своей ризы, возносил чашу со Святыми Дарами, воссылал к алтарю ликующий возглас: «Сие есть кровь Моя Нового завета!», впадал в экстаз, и я, тряся своим колокольцем, опускал глаза. После мессы я пил молоко на кухне у фройляйн Штарк, а он, дымя первой сигаретой, вкушал завтрак для здорового человеческого разума — «Остшвайц». Ровно в девять начиналась служба, и, хотя автобусы и посетительницы теперь должны были вернуться только следующей весной, в марте или апреле, старцы швейцары покорно занимали свои места, неизменно усталые и сонные, с давно потухшим отчаянием в глазах, с блинами цирковых фуражек на голых черепах, в зеленых куртках и зеленых брюках и белоснежных, всегда свежевыстиранных перчатках на удивительно длинных, повисших как плети руках. Интересно, не копалась ли фройляйн Штарк в моем чемодане и не обнаружила ли она там склеившиеся носки? Вполне возможно. Хотя все знали, что в последние дни сентября она была занята совсем другими делами и ей было не до меня. У фройляйн Штарк появился один план, и она твердо намерена была воплотить его в жизнь, несмотря на сопротивление дядюшки.

Обед проходил почти в полном безмолвии. Дядюшка с сердитой миной пил свое троллингское, злясь на фройляйн: она опять не давала ему покоя, между ними начиналась очередная война.

В семь минут четвертого раздался шум сливного бачка. Из туалета вышел ассистент и направился в мою сторону на своих длинных ногах-ходулях.

— Ты уже в курсе? — спросил он тихо.

— Да. Штарк хочет открыть киоск, а Кац против.

— Она своего добьется, — сказал ассистент.

Я был того же мнения. Для фройляйн Штарк, уроженки Аппенцеля, киоск означал кусочек родины: там на каждой вершине — киоск. А что бы они делали в купальне без киоска? Она была бы убыточным заведением.

— В том-то и дело, монсеньер, — заявила она. — Там, где человеку хорошо, он пишет открытки близким, пьет ликер и ест ореховые хлебцы.

Это было вечером в моем последнем сентябре. Дядюшка уже облачился в зимнюю сутану; фройляйн Штарк стояла в дверях в своих башмаках-караваях, я, как всегда, сидел в двух стульях от дядюшки и хотя еще присутствовал на борту, но уже утратил свою реальность, перестал играть какую бы то ни было роль — tempi passati.[30]

— Не забывайте, что мы могли бы продавать и ваши брошюры, — прибавила фройляйн Штарк.

Дядюшка положил руки на стол, справа и слева от тарелки, откинулся на спинку своего похожего на трон кресла и сказал, возведя глаза к потолку:

— Фройляйн Штарк, я не помню, чтобы я нажимал на кнопку звонка.

Она кивнула.

— Я подумала: киоск мы поставим справа от входа в оконном проеме.

— Любезнейшая, кто здесь шеф?

— Вы заведуете книгами, — ответила она хитро, — а мое дело позаботиться о том, чтобы мы заработали на киоске кучу денег.

— Фройляйн Штарк, — ответствовал дядюшка, — здесь библиотека. У нас на борту — несметные сокровища Востока и Запада, всё — от Аристотеля до ящура, и я не позволю ни вам, ни кому бы то ни было оскорбить возвышенно-благородный дух презренным мамоной!

— Нет, позволите, — сказала она.

— Нет, не позволю, — сказал он.

Под потолком поблескивали хрустальные призмы люстры, окна потемнели, дядюшкины предшественники исчезли в матовом блеске своих покрытым лаком портретов.

— Монсеньер, — не унималась фройляйн Штарк, — мальчишка обошелся нам недешево, это были дополнительные расходы, целое лето, и вообще: что вы имеете против киоска? У вашего отца тоже был киоск.

— Предупреждаю вас…

— Но это же правда!

— Silentium!

— Без киоска нам во время войны было бы не вытянуть купальню.

Дядюшка застонал, но фройляйн Штарк не знала пощады.

— А что тут такого? — произнесла она со своей улыбкой Мадонны. — Кацы всегда чем — нибудь торговали-то тканями, то бельем…

— Фройляйн Штарк!!! — вскричал дядюшка, побагровев, вне себя от ярости. — Я не желаю больше слышать ни о каком киоске! Никогда! Вы меня поняли?

Однако первой весточкой из библиотеки, которую я получил в монастырской школе, была открытка с видом барочного зала из киоска, открытия которого фройляйн Штарк, как и следовало ожидать, в конце концов добилась. Чья-то чужая рука писала, что дела в киоске идут все лучше, они торгуют ликерами — конечно же, аппенцельскими! — кофе, ореховыми хлебцами, а кое-кто даже покупает брошюры монсеньера. Я представил себе, как она восседает за своим прилавком с улыбкой Мадонны, в зеленой охотничьей шляпке набекрень, рюши на рукавах, на воротнике и на груди, и тут вдруг заметил, что она сама подписала открытку — детским почерком, как гирлянда, увившим специально проведенную карандашом едва заметную линию: «Фройляйн Штарк».

Когда я получил открытку, уже опять была весна, за окном все ярче разгоралась синева теплого мая, с переполненных желобов на крыше капала талая вода, а внутри, в коридорах и залах монастырской школы, по-прежнему царила суровая зима. Наш префект раз в неделю выдавал почту. Но говорил он не «почта», а «пёчта», не «неделя», а «неделя», не «бездельники», а «бёздельники», заменяя почти все гласные на «ё», а когда кто-нибудь из нас медлил, не решаясь нырнуть под холодную струю воды в подвальной душевой комнате, «свётой отёц» вопрошал, не «ёврёй» ли он, который боится, что мы решили его тайно окрестить.

Остальные при этом смеялись. Должны были смеяться. А «свётой отёц», как всегда, бормоча себе под нос «Богородице Дево, радуйся», тем временем скрывался в клубах пара, чтобы закрыть горячую воду и открыть холодную. Вернее, ледяную. Так мы научились с радостью надевать рясу. И я тоже научился этому. А еще я научился смачному, угодливо-разудалому смеху «настоящих мужчин», которым мы отвечали на шутку начальства, когда очередной «ёврёй» пытался выйти сухим из холодной воды.

Может, дядюшка и в самом деле был прав со своим «nomina ante res»? Иногда мне кажется, что так оно и есть. Прежде чем мы появляемся на свет, наша история уже готова, полотно нашей судьбы соткано — нос крючком, маленький Кац убит, на его костях сидит школяр-семинарист во имя Отца и Сына и Святого Духа. Однако оставим это, оставим «спекуляции». Я просто хотел рассказать о своих летних каникулах в библиотеке и не более того, и вот, поскольку эти каникулы подошли к концу, мне нужно было сложить свои вещи в набитый шерстяными носками чемодан и, сев на крышку, защелкнуть замки. Фройляйн Штарк помогала мне при этом. Когда мы наконец управились с крышкой, она посмотрела на меня искоса, улыбнулась и сказала:

— Не бойся, глупый! Носки выстираны.

Ночью пошел дождь, задул холодный ветер; пришла осень, а на следующее утро, когда я, по обыкновению, нес свою башмачную службу, к моей радости, вдруг появились посетители. Это была группа довольно странного вида, но их обслужили так же, как и других, — старец швейцар из последних сил открыл дверь, гардеробщик занял свою позицию за стойкой гардероба, чтобы в полусне принять все, что надлежало принять от посетителей: пальто, зонты, сумки — одним словом, все, что может повредить священному миру книг и пресловутому полу. Потом они, шаркая ногами и осторожно озираясь, потащились в мою сторону, и мне на какое-то мгновение показалось, что Блаженный Августин прав и настоящего, того, что мы называем «сейчас», не существует, а есть лишь прошлое. Но это были не еврейские беженцы из дедушкиной купальни, как я в первый момент подумал, а бездомные бродяги и нищие коммивояжеры, поднявшиеся на борт книжного ковчега, чтобы согреться. Они один за другим совали трясущиеся ноги в войлочные лапти, скользили в зал, медленно поднимали головы и, пораженные гранд иозным книжно-живописным великолепием, едва слышно произносили:

— О!..

Они искали защиты от дождя, от осени и не прочь были присесть, отдохнуть и согреться, но, так как садиться не разрешалось даже смотрителям, они медленно тащились от витрины к витрине, разглядывали творения Туотило, дивились на рукописную «Песнь о Нибелунгах» (рукопись В), на «Ессе homo», знаменитую картину Йогана Михаэля Бюхлера из Швебиш-Шюндта, на почерневшие от времени и от солнечных лучей деревянные ящички, в которых хранится седьмая книга тридцатишеститомного издания «Дао дэ цзин», написанного древним китайским философом Лао-цзы около 600 года до Рождества Христова.

Я вошел тихо — здесь так принято: тихо ходить, тихо говорить, тихо пукать и рыгать; тишина священна, никто не должен мешать читателям, поэтому ассистенты не скоро заметили меня. Медленное тюканье по клавишам стало еще реже, потом вообще стихло. Головы одна за другой поднялись и повернулись в мою сторону. Шторхенбайн спросил:

— Сегодня сходишь на берег?

— Да, — ответил я.

— Счастливо, старина!

Эти слова тоже были произнесены тихо, почти шепотом, и головы тут же вновь опустились, одни — чтобы уставиться на клавиши пишущих машинок, другие — чтобы продолжить прерванный сон.

Перед скрипторием меня ждала фройляйн Штарк. На ней была воскресная блузка из крепдешина и плиссированная юбка, которую она при мне надела в первый раз. Маленький Кац, наверное, многое бы отдал, чтобы заглянуть под этот сумрачный шатер, но Кац был мертв, и фройляйн Штарк, похоже, знала это. Она проводила меня до табулярия и, прежде чем я постучал в дверь, перекрестила мой лоб. Показалось ли мне или я и в самом деле увидел в ее глазах слезы? Я отвернулся.

— Venite!

Я вошел. В табулярии все было как всегда: дядюшкина голова парила, как планета, над лупой, через которую он следил за передвижениями отца-пустынножителя, бедного безумца, пытающегося найти спасение во дворцах, что были построены им же самим, вернее, его помутившимся разумом в зыбучих песках пустыни.

— Я против, и это мое последнее слово, — сказал дядюшка, не отрывая глаз от своего чтения.

Я деликатно покашлял.

— Нет, любезнейшая. Roma locuta, causa finita,[31] я не желаю никакого киоска. Punctum, finis.[32]

— И я того же мнения, дядя.

Он поднял глаза.

— Ах, это ты! Слушаю тебя.

— Я пришел попрощаться.

Он завинтил колпачок авторучки и положил между страниц узкую полоску плотно исписанной желтой бумаги.

— Может, еще успеем пропустить по стаканчику в «Портере»?

— Поезд в одиннадцать.

— Жаль, — сказал он, взглянув на свои карманные часы, — пожалуй, уже не успеем.

— Да, дядя. Bene sit tibi futurus.[33]

— Futurum, — поправил он меня и опять склонился над лупой, бормоча что-то по латыни, может, благословение, а может, напутствие; я так и не понял, кому были адресованы его слова, мне или отцу-пустынножителю, обитателю пожелтевших, пятнистых пергаментных страниц древней рукописной книги.

Я поднял левую бровь, он передразнил меня, сделав то же самое, и мы оба ухмыльнулись. Нет, все же, как мы ни старались, до конца изжить свою принадлежность к роду Кацев мы не могли: как ни мухлюй, а эту карту так просто не сбросишь. Каценячья бровь стояла торчком, устремленная вверх, как шелковый чулок, который тянет вверх подвязка на ляжке.

Закрыв за собой дверь, я с минуту постоял в нерешительности. Неужели Штарк смылась, чтобы не прощаться? Или она уже открывает свой киоск? Буки старца швейцара безжизненно повисли, пальцы, затянутые в белые клоунские перчатки, были немного согнуты, так, словно он держал за спиной невидимую крышку гроба. Осенний ветер барабанил по стеклам холодными брызгами. Я расстегнул воротник рубахи, бросил конец шарфа за плечо и задумался, где мне прикурить свою первую сигарету — украденную у дядюшки «Паризьен» без фильтра, здесь или на вокзале. «На перроне, — решил я наконец. — Хватит мозолить тут глаза!»

В скриптории тюкали клавиши, и я уже знал, что это тюканье, никогда не прерываемое задорным звонком, восхитительным «дзынь!», возвещающим конец строки, не убивает время, а растягивает его до бесконечности. «Нет, бедные мои писари, последний час свой вы встретите не победителями и даже не борцами…» — подумал я, решительно поднял свой чемодан, открыл засов, сошел по трапу на берег и поехал на такси, которое вызвонила для меня фройляйн Штарк, на вокзал. «Что такое восемь лет? Как-нибудь отсидишь. Как отсидел это лето. А потом, старина, начнется жизнь! Pulcher et speciosus! Finis.

Заключительные слова католической мессы. — Здесь и далее примеч. пер.

Племянник (лат.).

Короче [фр.].

Католическая молитва Деве Марии.

Надо пользоваться случаем! (фр.)

«Тишина!» (лат.)

До Рождества Христова (лат.).

Шиллер Ф. Дон Карлос. Акт 1, сцена 1.

Правильно говоришь (лат.).

Се племянник (лат.).

«К чтению» (лат.).

Stark — сильный (нем.).

То есть (лат.).

Людвиг Витгенштейн (1889–1951) — австрийский философ.

Первая строка старинного студенческого гимна: «Будем же веселы, пока мы молоды» (лат.).

Здесь: достойный всяческих похвал (лат.).

Член юношеского туристского движения в Германии началаXX в. (до Первой мировой войны).

Сторонник объединения Швейцарии с гитлеровской Германией.

Здесь: руководитель местной партийной организации.

Эй, племянник, выпьем! (лат.)

Katz(e) — кошка [нем.).

Ангельский доктор, тонкий доктор, чудесный доктор (лат.). Так называли соответственно Фому Аквинского, Иоанна Дунса Скота и Роджера Бэкона.

Здесь: на главную тему (лат.).

Наказания, кары (лат.).

Так проходит мирская слава (лат.).

Что и требовалось доказать (лат.).

Цвинглианство — бюргерско-буржуазное течение Реформации в Швейцарии, названное именем его основателя, Ульриха Цвингли (1484–1531).

«Се человек» (лат.).

Здесь: предстоятель монастыря.

Прошедшие времена (ит.).

«Рим высказался, дело закончено» (лат.) — начальные слова специальной буллы Папы Иннокентия об отлучении от Церкви противников Блаженного Августина (416).

Точка, конец (лат.).

Да будет благополучным твое будущее (лат.).