Кама,как известно, описывает на карте огромную дугу. В самой северной точке этой дуги находится село Бондюг.

Небольшой ручеек делит село на две части. По одну сторону — старые, еще дореволюционные дома, обветшалая церковь, приспособленная под склад, большая школа, магазины. По другую сторону — стандартные дома поселка сплавщиков, каких много за последние годы выросло в верховьях Камы и на ее притоках.

На берегу ручейка в тот погожий летний вечер красовалась щеголеватая, еще не побывавшая в переделках палатка песочного цвета. Рядом с ней лежало несколько рюкзаков и стоял какой-то уж очень городского вида чемодан в полосатом чехле.

Мы с Сергеем Афанасьевичем сидели неподалеку, на песчаном камском обрывчике, кусали жесткие травинки, курили и думали.

В палатке спала сбитая нами с панталыку молодежь. Узнав, что есть план проплыть по старому, давно заброшенному Северо-Екатерининскому каналу из Камы в Вычегду и дальше — в Северную Двину, наши молодые спутники изъявили готовность перенести любые мытарства, лишь бы побывать в этом походе. И вот — мы на старте. Уже из Перми до Бондюга добрались, уже закупили бочку горючего и лодку, уже запаслись продуктами. Завтра подремонтируем лодку, дооборудуем ее — и в путь.

Приехав в Бондюг, мы первым делом попытались кое-что разузнать о нашем маршруте. Сведения собрали такие противоречивые, что голова пошла кругом. Сидим вот сейчас и думаем, чему же верить?

«Жаль, не застали одного старика, зырянина, — заявил нам дядя, помогавший ремонтировать лодку. — Он в Канаву каждый год на лодке ездит...»

«Канал? — удивился дед, к которому мы обратились с расспросами. — Всю жизнь здесь прожил, однако не бывал. И не слыхивал, чтобы кто-то тамока ездил. Зарос давно...»

«На Лопье бываем, там у нас покосы, — рассказывал начальник сплавного участка, тоже уроженец здешних мест. — А на Джурич не ездим. По нему нельзя плавать, он сплошь забит завалами».

Во всем этом было мало утешительного. И, что самое неприятное: чаще нас уверяли в неосуществимости нашей затеи — до канала не добраться. Разве что зимой, на лыжах...

Но отступать было поздно, да мы и не собирались отступать, по опыту зная справедливость поговорки о том, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Уже на следующий день отправились из Бондюга. Лодку нам продали большую, так называемую «хватную». На такой лодке сплавщики бригадой выезжают останавливать — «хватать» — плоты. Но даже эта лодка едва вместила все наше имущество, осев по самую кромку бортов. Мы, однако, не унывали, веруя в то, что груз дорогой поубавится: продукты съедим, горючее истратим, да и сами похудеем.

На носу сделали что-то вроде крытой кладовки, запрятали там все, что боится дождя (главным образом продукты), на спальные мешки уселись сами, рюкзаки накрыли палаткой.

Плавание началось с того, что мы дважды заблудились. Кама выше Бондюга совсем не та, какой ее привыкли видеть, скажем, жители Перми. Нет, здесь она не очень широка и вся перегорожена бонами. День и ночь плывут по реке бревна, и боны не дают им заплывать на песчаные отмели, которых здесь — великое множество. Узкая лента отбойного бона порой тянется от берега до берега, оставляя лишь узенький проход, который с непривычки не сразу и найдешь.

Среди этих бонов мы и заблудились. Пришлось в одном месте вылезать из лодки и перетаскивать ее через бон, чтобы не возвращаться назад, не делать большой объезд.

Мы старались держаться ближе к левому берегу, чтобы не прозевать устье Южной Кельтмы. Вот проходим устье Пильвы. Вот еще устье... Не раздумывая, направляемся в него и, только проплыв метров двести, замечаем, что попали в какую-то курью. Течения в ней нет. Пришлось возвращаться... В настоящее устье попали, проплыв еще километра два.

Вообще начало нашего путешествия во многом подтвердило справедливость суждения о том, что если все со скрипом начинается, то зато хорошо кончается. Так оно и случилось. Первые два дня у нас было много неполадок. И мотор «барахлил», и на препятствия всякие наезжали, и чуть не заблудились. Зато уже на третий день все «утряслось», и мы поплыли вперед, твердо уверенные в успехе.

Последняя неудача постигла нас на второй день плавания. Мы уже миновали Ольховку — дальше населенных пунктов на нашем пути не будет до самого канала. Река стала меняться на глазах. Как-то незаметно исчезли перекаты, течение замедлилось. Уже не плыли навстречу бревна, пущенные молевым сплавом. Выше Ольховки лесозаготовки пока не велись.

Берега у Южной Кельтмы чаще всего низкие, болотистые. Но вот справа поднялась небольшая, поросшая сосняком, гривка. По карте определили: здесь. Да, именно здесь было когда-то селение, которое именовалось Кедровкой. Сейчас его нет, остался лишь один дом. В нем живут старик со старухой, которых нам очень хотелось повидать. Ведь, собственно, с этого старика, вернее со свидания с ним, все и началось...

В тот год Сергей Афанасьевич с группой школьников совершал поход в районе притока Южной Кельтмы — Тимшера. Двигаясь на Ольховку, они вышли к избушке старика, устроили здесь дневку. Как водится, разговорились.

Тогда-то Михаил Григорьевич (так звали деда) и рассказал о старом канале, о том, что добраться до него можно, и даже можно проплыть по нему в Северную Кельтму, а оттуда — на Вычегду. Разговор был довольно беглый, но в душу Сергею запал.

Закончив поход, он пришел ко мне и, хитровато улыбаясь, заявил:

— Есть маршрутик...

Через несколько минут мы оба ползали по расстеленной на полу карте, время от времени издавая нечленораздельные возгласы. Муза дальних странствий уже дразнила нас и звала. Губы сами собой шептали название неведомой доселе реки: «Джурич...» А воображение рисовало заросшие кувшинками заводи, глухую, непроходимую тайгу и, конечно же, канал. Правда, какой он из себя, даже самое богатое воображение подсказать не могло.

С того дня и началась подготовка к походу. Кое-что удалось узнать, кое-какими материалами и картами мы запаслись. Ну, а если что-нибудь мы и не узнали, то утешали себя: «Вот доберемся до Михаила Григорьевича, у него все разузнаем подробно».

Но разузнать не пришлось. Двое здоровых молодых парней, приехавших, по их словам, рыбачить, дружно сообщили:

— Старик в Чердынь уехал, старуху в больницу увез. Дня через три будет.

Вот тебе и консультация... Что же оставалось делать? Идти вперед, конечно. Только вперед. И мы пошли вперед.

Белесые северные сумерки медленно опускались на лес, на узкую речку. Мы плыли весь день, порой толкая лодку на перекатах, изрядно устали. Сидели молча и внимательно вглядывались в левый берег — все ждали, когда покажется устье Джурича. Там запланирован привал, там отдохнем. А пока приходится плыть и плыть. Сколько еще? Да кто его знает...

Вот река делает небольшой плавный поворот и уходит вдаль узким прямым плесом. Сто метров, двести, триста... И тут же общий радостный крик:

— Джурич!

От устья река видна на несколько сотен метров. Тихая река, тенистая. Она кажется нам немного таинственной. Что-то ждет нас там, впереди?..

Выяснение этого вопроса отложили до следующего дня. Ведь по Джуричу до канала предстояло проплыть километров пятьдесят. В обычных условиях не так много. Но обычных условий здесь просто быть не могло.

Очередной бивак разбили на стрелке между Южной Кельтмой и Джуричем. Ночевали в походе уже не первый раз, поэтому все пошло заведенным порядком. Быстро поставили нашу отличную палатку с толстым резиновым дном, заготовили дров, сварили ужин. И долго еще сидели у костра, «гоняя чаи».

Тишина стояла кругом. Ничто не нарушало ее, даже ветерка не было. Над речками медленно струился легкий туман, предвещая погожий летний день, первый день плавания по Джуричу.

Кстати, почему эта река получила именно такое название? Несколько лет спустя я с интересом узнал, что в Югославии есть фамилия Джурич. Но какая здесь связь, и есть ли она вообще — не берусь сказать.

Отдохнув и искупавшись в Джуриче, мы смело вошли в канал. Сначала плыли даже пользуясь мотором, но вскоре эту затею пришлось оставить. Чем дальше, тем канал становился уже и мельче, вполне оправдывая местами то название, которое уже давно дали ему местные жители, — канава. Пришлось браться за весла и шесты.

Километра через три сравнительно благополучного плавания увидели полузаросшую просеку. В начале ее, на берегу, стояли два серых от времени столбика, на которых были нанесены малопонятные для непосвященных цифры и знаки, обозначающие, что по этой просеке проходит граница лесничества. Вот эта просека «по совместительству» и обозначает также границу между Пермской областью и Коми АССР. Покинув «родную сторонку», двинулись дальше.

Сергей Афанасьевич предложил совершить пешую экскурсию на озеро Розовое, которое находится метрах в 300—400 от канала. Сидеть в лодке целыми днями уже порядком надоело, и это предложение встретили с энтузиазмом.

Десяток минут ходьбы по зыбкой торфянистой тропке, и перед нами открылось озеро. К самому берегу можно выйти лишь в одном месте — кругом болото. Озеро совершенно круглое, берега его заросли лесом. Тишина здесь стоит прямо-таки первозданная. Озеро хорошо укрыто от ветров, и зеркало его лежит чистое, неподвижное, отражая в себе и облака, и кудрявые березы, и светлые осинки.

Я не утерпел и решил попробовать здесь рыбацкое счастье. Но сколько ни махал спиннингом, посылал блесну то под один куст, то под другой, кроме тины, ничего с крючков не снимал. В итоге всей этой затеи вместо обещанной ухи дал лишь пищу сначала комарам, а потом острословам. Ни те, ни другие меня не пощадили...

Вернувшись к лодке, двинулись дальше. Вскоре подошли к тому месту, где когда-то был сооружен первый (считая от Джурича) шлюз. Как нам потом сказали в дереве Канава, позже на этом месте стояла мельница. Не знаю, от шлюза ли, от мельницы ли, но остатков было много. В воде торчали почерневшие, замшелые бревна, какой-то настил из досок. Все это было ветхое, сгнившее, трухлявое. В проломах настила темнела глубина.

Битый час надрывались мы, стараясь протащить лодку через шлюз. Мотор здесь помочь не мог, приходилось рассчитывать лишь на собственную силенку. И это бы ничего, вытащили бы как-нибудь, да все осложнилось дополнительными неудобствами. Тянуть лодку, балансируя на скользком бревне, в полную силу никак не удавалось. А на настил боязно было ступить — он угрожающе трещал и проламывался.

Надвигался вечер, а вместе с ним неприятная перспектива — разгружаться, переносить вещи, горючее, мотор сухим путем, а потом уже, на облегченной лодке форсировать трудную преграду.

Так бы, наверное, и сделали, если бы не проходил мимо какой-то мужичок из Канавы. Поглядев, как мы мучаемся, он крикнул:

— Не бойтесь, тут мелко!

Мы сначала не поняли, о чем идет речь, но потом сообразили: под настилом — мель. Смело взошли на него и если кое-где проваливались, то только до колен. Уперлись покрепче, навалились подружней, припомнили традиционное «Эй, ухнем!», и лодка наша мигом выскочила на чистую воду. Мы расхохотались, и долго еще подтрунивали друг над другом, припоминая напрасные страхи.

Уже темнело, волей-неволей пришлось заночевать, не дойдя до Канавы. Тем более, и место для ночлега было очень подходящее — крутой и сухой холм, оставшийся от вала, которым когда-то был обнесен канал. Рядом — ручеек, впадающий в канал и уж, конечно, сколько угодно дров.

У нас, несмотря на усталость, было прямо-таки преотличное настроение. Отпали сомнения в том, что не сможем проплыть по каналу, убедились воочию, что он действительно существует. Казалось, что самое трудное позади, дальше пойдет легче. В этом мы несколько ошиблись, однако в тот вечер нам было весело. У костра много шутили, смеялись, «заводили» друг друга.

Особенно доставалось нашему второму мотористу Рудику. Молодой парень, недавний десятиклассник, а теперь рабочий, он был порядочным увальнем. Спешить, особенно в начале похода, не очень любил. А при наших постоянных авралах — то лодку толкать, то завал разрубать, то лагерь готовить — такое качество, мягко выражаясь, не очень котировалось.

Парень привыкал к походной жизни трудно, не все ему давалось. К чести его надо сказать, что он менялся на глазах, становился общительней, подвижней, близко к сердцу стал принимать общие дела. Вот только не везло ему частенько.

В этот день Рудика укусила в глаз какая-то муха. Глаз быстро запух, веки и щека вздулись. А тут еще вымокли мы порядочно, перебираясь через старый шлюз. Сушились после этого все вместе, но сжечь куртку-штурмовку сумел только Рудик. Да так сжечь, что от нее буквально один ворот остался.

Утро следующего дня наступило свежее, росистое. Привычно загрузив лодку, взяли курс на Канаву. «Взяли курс» это, конечно, слишком громко сказано. Никакой курс тут брать не надо было — канал вел прямехонько к деревне. Но с каждым километром двигаться по нему становились все трудней и трудней.

Что только мы не выдумывали! Местами, где чуть поглубже, включали мотор. Где можно было — толкали лодку. Но дно и берега здесь вязкие, брести по ним — сущее мученье. Тогда сделали бечеву, употребили старый бурлацкий способ. Так, отвоевывая каждый метр, шли к цели.

Наконец вдали показались первые строения. В бинокль отлично были видны дома и сараи. Но... близок локоть, да не укусишь. Плыть стало просто невозможно. Надо было что-нибудь придумывать.

Собственно, выход был один — разгружать лодку и тащить груз на себе. Но делать это — ох, как не хотелось! Мы и без того умаялись порядком.

Не знаю, что бы мы в конце концов предприняли, если бы на берегу не появился высокий худощавый мужчина. Подойдя поближе, он остановился и стал наблюдать за нами. Бросив бесполезные попытки сдвинуть лодку с места, мы подошли к нему.

После первых приветствий разговорились. Мужчина оказался председателем здешнего колхоза, звали его Дмитрий Кондратьевич. Мне еще раз пришлось встретиться с этим человеком, и обе встречи оставили самые лучшие воспоминания. Хороший мужик Дмитрий Кондратьевич — спокойный, деловитый и душевный.

Он сказал нам, что немало был удивлен, увидев нашу лодку. На его памяти последний раз из посторонних проплыла по каналу со стороны Северной Кельтмы на маленьком катерке какая-то экспедиция еще в 1936 году. С тех пор никто не бывал. Это сообщение очень польстило нашему тщеславию.

Дмитрий Кондратьевич, видя затруднительное положение, в которое мы попали, предложил помощь. Он ушел в деревню и вскоре вернулся на лошади, запряженной... в сани. Да, да, именно в сани. Великое изобретение человечества — колесо, здесь, в болотном краю, не находит применения, дорог, подходящих для него, нет. Выручают волокуши да сани.

Как бы там ни было, нас не нужно было упрашивать воспользоваться предложенной помощью. Мигом нагрузили сани, в лодке оставили Юрку с Володей, а сами пошли налегке и вскоре были в Канаве. Следом за нами подошла и лодка.

Первыми нас встретили вездесущие ребятишки. Целыми стайками кружились, они возле нас, как и везде — очень любознательные. Быстрей других нашла с ними общий язык Рита, и вскоре возле нее собралось десятка два юных жителей Канавы.

Мы же в это время готовились к дальнейшему походу. Прежде всего — в магазин. Наши продовольственные запасы уже порядком истощились и пополнить их было просто необходимо.

Немного, наверно, деревень, дата возникновения которых так же точно известна, как дата возникновения деревни Канава. Когда в 1785 году начали работы по сооружению Северо-Екатерининского канала, то у северного его окончания, на берегу Северной Кельтмы, возвели, как сообщают историки, служебные помещения, казарму и «40 обывательских строений для переселившихся сюда крестьян». Сообщается также, что «поселок у северного устья канала получил название деревни Канавской».

Название деревни с годами изменилось, а сама деревня осталась, стоит крепко, несмотря на то, что канал, у которого она возникла, давным-давно заброшен.

Мы осмотрели деревню, заходили в дома. Живут здесь в достатке, чисто. В избах — электрический свет от своего движка, радиоприемники, сепараторы, много мебели. Есть клуб, а рядом с ним — волейбольная площадка. Здешняя молодежь, как правило, в города не уходит, живет и работает в родной деревне. Колхоз имени 1 Мая — животноводческий, доходы имеет неплохие, да, кроме того, все жители деревни — профессиональные охотники.

Мы путешествовали в 1960 году. Тогда только начались разговоры о проекте переброса части стока северных рек Печоры и Вычегды в Каму и Волгу. Еще не вышли на трассу изыскатели, еще тихо было в Канаве. Через три года все изменилось, все стало по-другому... Но об этом — ниже.

Проведя в деревне несколько часов и поблагодарив гостеприимных хозяев за радушие и помощь, мы вывели лодку в Северную Кельтму, которая в этих местах, у Канавы, имеет довольно невзрачный вид: и узка, и мелка. Путь по ней предстоял немалый. До ближайшей деревни Кирды сорок километров, от нее до следующего населенного пункта — еще сто двадцать.

Чего мы с нетерпением ждали в начале плавания по Северной Кельтме, так это появления ее притоков. Каждый, даже маленький ручеек, впадающий в реку, встречали с восторгом: все надеялись, что фарватер станет, наконец, глубже.

Но вот проплыли устья довольно крупных речек, позади остались Окос, Воль, Воча, а Северная Кельтма не становилась глубже. Казалось, вся вода, поступающая из притоков, шла лишь на то, чтобы тонким, ровным слоем покрыть песчаное ложе реки.

Именно на Северной Кельтме родилась формула, определяющая суть нашего плавания: «Только сядешь — вылезай! Только вылез — залезай!»

И действительно, не успеешь проплыть метров двести, как приходится прыгать в воду, толкать лодку. При этом нужно держать ухо востро: песчаная отмель, как правило, совершенно неожиданно сменяется крутым подводным откосом, и горе тебе, если зазевался. Лодку подхватывает течение и догонять ее приходится чуть ли не вплавь.

Шла к концу вторая неделя похода, мы порядком устали. Не располагало к хорошему настроению и то, что все время приходилось мокнуть. Раздетым сидеть в лодке — холодно, особенно утром и вечером. Все время раздеваться и одеваться — времени нет. Поэтому в воду прыгали прямо в одежде.

Все это, повторяю, начало влиять на настроение. И тут нельзя не сказать добрые слова в адрес нашего командора. Опытный путешественник, настоящий «туристский волк», исходивший вдоль и поперек всю область, да и не только ее, он умел в самую трудную минуту снять напряжение удачной шуткой, искренней похвалой, своим всегда ровным и всегда хорошим настроением. Когда надо, Сергей Афанасьевич проявлял твердость, особенно если дело касалось соблюдения графика похода. Тут уж никому поблажек не было, и как ни хотелось иной раз понежиться в спальном мешке, вытряхивал командор из него самым решительным образом.

Он за время похода ни на кого из нас не повысил голос. Но при этом никогда не закрывал глаза на наши промахи, учил молодежь всему, что пригодится в походной жизни, а когда тяжело, действовал прежде всего личным примером.

На Северной Кельтме было тяжело. Река эта оставила какое-то скучное, тягучее впечатление. Не знаю, почему так случилось, ведь и здесь были интересные встречи, разные происшествия, без которых не обходится ни один поход.

Интересным, к примеру, было посещение деревни Кирды. Мы подъехали к ней днем. Деревенька небольшая, меньше десяти домов. Перед одним из них увидели группу людей. Две женщины крутили ручку громадного, грубо сделанного точила. Крепкий, коренастый парень в белой рубашке и с платком на шее точил косу-косулю. Что до меня, то я впервые увидел эту косу — ручка у нее очень короткая, косить неудобно, приходится работать в наклон. Почти повсеместно косулю давно уже вытеснила коса-литовка. Но здесь, на севере, она все еще осталась — среди кустарников и кочек ею действовать все же сподручней.

В Кирде мы задержались недолго. Поговорили об условиях плавания по Северной Кельтме, не узнали ничего утешительного и отправились дальше.

Однажды у нашего костра заночевал местный охотник. Небольшого роста, уже пожилой, но еще крепкий, он очень интересно рассказывал об охоте на медведей. В этих рассказах звучало искреннее уважение к сильному и умному зверю, завидное знание его повадок и привычек. И было ясно, что убить медведя не только не простое дело. Это еще и удача.

Рассказывал охотник неторопливо, с большими паузами. Мы сидели у костра, вокруг на десятки и сотни километров раскинулась черная ночная тайга с ее таинственными шорохами, потрескиваниями, какими-то другими неведомыми и непонятными звуками. Не скажу, что было страшно. Но все же казалось, что хозяин тайги где-нибудь здесь, неподалеку...

Северная Кельтма, впрочем как и те реки, по которым мы плыли до этого, очень извилиста. На каждом повороте коварные песчаные косы, мели. В песке много полузанесенных коряг, которые с лодки не сразу разглядишь.

В одном месте затонувший здоровенный пень сыграл с нами довольно злую шутку. Мы налетели на него с полного хода. Юрка сразу же сбросил газ, но было поздно. Лодка влезла на пень, течение тут же развернуло ее, наклонило на один борт. Мы все инстинктивно наклонились к другому борту, в результате зачерпнули им порядочную дозу воды. На момент лодка выпрямилась, потом черпнула другим бортом и, как говорят моряки, на прямом киле пошла ко дну.

Пришлось срочно выскакивать, благо воды было только чуть выше пояса. Лодку подняли на руках, отвели к берегу. Все наши вещи безнадежно промокли (удивительно, как быстро это происходит!), и пришлось раскладывать на берегу все, вплоть до денег и документов. Тут Юрка и Рудик обнаружили пропажу заветного чемоданчика с инструментом и запасными частями, и сразу же загрустили. Действительно, вещь совершенно необходимая, а искать ее в реке — почти то же самое, что искать иголку в стогу. Как-никак, воды по грудь, да и мутновата она.

Делать, однако, было нечего. Отправились наши мотористы на мелко-водолазные работы. И не прошло пяти минут, как Юрка торжествующе загоготал на всю округу, подняв над головой мокрый чемоданчик. Повезло, конечно, парню. Вместе с ним повезло и нам — без инструмента мы бы, наверно, далеко не уплыли.

Селений на берегах Северной Кельтмы, кроме Канавы и Кирды, нет. Но по всему было видно, что где-то недалеко находятся лесоучастки. Чем ближе к устью, тем чаще появлялись на песчаных откосах штабеля бревен. Возле одного такого штабеля повстречались два рыболова. Они подтвердили, что в нескольких километрах от берега находится поселок лесозаготовителей. Сегодня воскресенье, вот они и пришли порыбачить. Должно быть, в доказательство своих серьезных намерений на этот счет один из них у нас на глазах выволок вполне приличного язенка. Даже завидно стало. При нашем уплотненном графике движения мне никак не удавалось как следует половить рыбы, хотя снасти вез в большом количестве...

— Возьмите меня с собой!

Этот крик души вырвался у меня прямо-таки непроизвольно, когда два моих однокашника по университету, а ныне научные работники-археологи пришли, по их словам, за тем, чтобы получить консультацию — как проплыть по Южной Кельтме, Джуричу и Северо-Екатерининскому каналу.

Научные работники — Владимир Антонович и Владимир Петрович — после моего слезливого заявления переглянулись и со свойственной их профессии осторожностью, в довольно туманных выражениях дали понять, что, мол, в этом варианте ничего невозможного нет. Дескать, должность старшего научного сотрудника они в силу отсутствия вакансий предложить не могут, но вот о должности рабочего, если он к тому же сойдет за проводника, можно подумать.

Брать на себя обязанности проводника было, конечно, рискованно. Но (где наша не пропадала!) желание побывать еще раз на далеком канале взяло верх над благоразумием. Пришлось тут же заявить, что путь знаком мне не хуже, чем дорога до собственной квартиры. Поверить мне, кажется, не очень поверили, но и не возражали. В итоге соглашение о моем участии в экспедиции состоялось.

Выехали мы в начале июня. Пермь провожала нас... снегом. Да, в тот год произошел необычайный даже в наших краях поздний рецидив зимы. Весна тогда вообще запоздала, а лето неожиданно показало снег. Однако ехать все равно надо было. Утешались тем, что в июне снег долго не лежит. Не то время.

Пароходом добрались до Рябинина без всяких, конечно, приключений. Из Рябинина автобусом доехали до Чердыни и заявились в музей, не без оснований надеясь воспользоваться гостеприимством его знаменитого на весь северный край директора Ильи Алексеевича Лунегова.

Илья Алексеевич действительно принял нас с распростертыми объятиями. Не один десяток лет посвятил он трудному, кропотливому делу — по крохам, постепенно собрал богатый краеведческий музей. Не малую делю в нем занимают археологические экспонаты, и с учеными-археологами у директора музея самые лучшие отношения.

Мы пробыли в Чердыни недолго, но этот исключительно своеобразный город запомнился на всю жизнь. Русская история Чердыни (а у нее есть многовековая история до завоевания этого края Московским государством в 1472 году) связана с развитием торговых путей с Камы на Вычегду и Печору. Издревле удобную «географическую ситуацию», иначе говоря, возможность попасть из одной речной системы в другую, использовали предприимчивые торговые люди.

Именно для нужд торговли строили Северо-Екатерининский канал. А на Печору существовал другой путь, и в начале этого пути стояла Чердынь. Местные богатеи Алины, Могильниковы и другие возвели в городе каменные хоромы. И рядом с ними — крепкие амбары. Так и стоят до сих пор — дом и амбар, дом и амбар...

Современное строительство еще не задело Чердынь. Случилось так, что этот город остается пока в стороне от столбовой дороги промышленного развития. Здесь практически нет промышленных предприятий. И, видимо, именно поэтому облик города почти не изменился, сохраняет многие черты старины, имеет неповторимое, свое лицо.

Чердынь стоит на высоком берегу Колвы, с этого обрыва вид открывается замечательный. Виден и знаменитый камень Полюд, что стоит на Вишере, возле Красновишерска. До него по прямой — добрых полсотни километров. Полюд, кстати, для чердынцев — своеобразный барометр. Хорошо его видно — к хорошей погоде. Скроют гору тучи — жди дождя...

Как только удалось договориться с шофером попутной машины, которая могла доставить нас вместе со всем имуществом и лодкой в Ольховку, так и стали грузиться.

Дорога мощному ЗИЛу, на котором мы добирались до Ольховки, выпала не из легких. Но замечательная машина уверенно преодолела размытые дождями проселки и старые, уже полусгнившие гати, проложенные по болотам. Без особых происшествий добрались до берега Южной Кельтмы.

Всякое плавание, по-моему, начинается с погрузки. На сей раз нам предстояло плыть на стандартной дюралевой лодке, достаточно вместительной, да и к тому же имеющей крытый носовой отсек. Загрузили мы ее быстро и, кажется, довольно удачно. Поставили мотор и даже... завели его. Я не случайно подчеркиваю этот факт. Увы, мотор у нас был не первой молодости и доставил нам в дальнейшем немало неприятностей.

Они, помнится, начались уже на первых километрах пути. Мотор капризничал, глох, не желал заводиться. Владимир Петрович, научный работник, и Славка, студент, пополнявшие обязанности мотористов, взмокли, пока с ним возились. Мы же — трое остальных участников экспедиции — в это время нещадно мерзли и кляли на чем свет стоит технику, которая подводит.

Но, как бы там ни было, экспедиция началась.

В нашу задачу входило доплыть до Канавы и вернуться назад, по пути сделав археологическую разведку, то есть, попросту говоря, осмотреть все прибрежные места, где могли бы находиться древние поселения, заложить там пробные шурфы. Такая работа была необходима для того, чтобы в будущем начинать раскопки, если это потребуется, уже не вслепую.

Об археологах можно сказать, что они сродни геологам. И те и другие идут впереди строителей. Для археологов это особенно верно в тех случаях, когда они идут впереди строителей гидростанций. Ведь выше каждой плотины разливается искусственное море, навсегда скрывая под водой старые берега. А именно на берегах селились наши далекие предки — других дорог, кроме рек, в нашем лесном краю практически не было. Поэтому в районах, подлежащих затоплению, всегда в широких масштабах ведутся археологические поиски. Не успеешь обследовать такой район — навсегда погибнут для науки данные, которые, может быть, представляют большую ценность. Значительные раскопки велись, к примеру, на тех берегах, которые затопило Камское море.

Ну, а разве берегам Южной Кельтмы, Джурича, Северо-Екатерининского канала грозит такая участь — быть затопленными новым водохранилищем? Что ж, утвердительный ответ на этот вопрос дать нельзя, но возможность такая не исключена.

В печати уже не раз поднимался вопрос о перебросе части стока северных рек Печоры и Вычегды в Каму и дальше — в Волгу и Каспий. Осуществление такого грандиозного проекта поможет решить сразу несколько важных проблем. Во-первых, пополнятся водные ресурсы Каспийского моря, которое с каждым годом мелеет, отступает от портовых городов, создавая трудности для судоходства и вызывая сокращение рыбных запасов. Во-вторых, можно будет часть воды использовать для орошения засушливых степей, где при этом условии возможно получение богатых и устойчивых урожаев. И, наконец, в-третьих, воды Печоры и Вычегды, пройдя через турбины камских и волжских гидростанции, позволят выработать дополнительные миллионы киловатт-часов электроэнергии.

Выгоды, таким образом, налицо. Но для осуществления грандиозного инженерного замысла есть несколько проектов. Один из них наиболее подробно освещался в газетах и журналах. По этому проекту должно быть создано три больших водохранилища — на Печоре, на Вычегде и на Каме. Из Печорского водохранилища вода по каналу поступает в Вычегодское. Оно, в свою очередь, каналом соединится с Верхне-Камским водохранилищем, которое должна образовать плотина Верхне-Камской ГЭС выше города Соликамска. Каналы, соединяющие водохранилища, представят собой настоящие искусственные реки — широкие, глубокие, полноводные. Причем канал, соединяющий Вычегодское водохранилище с Верхне-Камским, должен пройти примерно там же, где был проложен старый Северо-Екатерининский канал

Будет осуществлен этот проект или нет, сейчас сказать трудно. Может быть, соединение Печоры с Камой проведут другим путем (об этом я расскажу в другом месте). Но археологам ждать окончательного решения вопроса не приходится. Надо успеть сделать многое, и времени терять нельзя. Поэтому и двинулись мы с разведкой.

Любое, даже самое маленькое путешествие не обходится без различных неприятных неожиданностей. Нас подобная неожиданность поджидала уже в Рябинине, едва мы выгрузились со своим имуществом после безмятежного плавания на пароходе по Камскому морю и Вишере. В конторе сплавного рейда любезно дали справку: на лодке по Колве не пройти, путь преграждают две запони.

Количество вариантов, которые так горячо обсуждались еще дома, в Перми, сразу же сократилось до одного-единственного. Надо было доставать машину, чтобы перебросить и лодку, и прочий груз, и нас самих в район Ныроба.

Достать машину — это не всегда и не везде простое дело. Но, как выяснилось, мощные трехосные ЗИЛы, принимающие груз с барж, стоящих рядом с пристанью, пойдут как раз в Ныроб. За немногим дело: договориться, чтобы забрали и нас.

Что ж, договориться удалось. Но пункт первый неписаного джентльменского соглашения между нами и расторопным агентом по снабжению, который командовал погрузкой, обязывал нас принять в этой погрузке самое активное участие. Признавая полную справедливость такого требования, стали грузить две машины буровыми трубами. Возились не очень долго, но руки отмотали порядочно.

Покча, Вильгорт, Камгорт, Искор... Одно за другим мелькают древние села, стоящие по сторонам некогда оживленного торгового пути из Чердыни на Печору. Этот путь на участке до Ныроба и сейчас не пустует. Только вместо бесконечных обозов грузовики поднимают пыль по песчаной дороге.

К самому Ныробу Колва не подходит, и мы высадились в его «предместье». Засекли время, положив на сборы час. А уже через тридцать пять минут наш подвесной мотор «Москва» обрадовал на редкость некапризным поведением: завелся с первого раза. По этому поводу моторист Славка победно заорал, к нему тут же присоединился малолетний Сашка. Мы с Петровичем поудобней устроились на переднем сиденье. Мотор работает — можно плыть...

Еще в июле, перед отъездом из Васюково, Сергей Николаевич не раз приговаривал:

— Это что, здешние места. Тут, можно сказать, многолюдье. Вот приезжай осенью, на Молох съездим. Там-то есть что посмотреть. Там — красота... Там, по-моему, уже восемь лет никто не бывал.

После такого приглашения трудно усидеть дома. Тем более, что до поселка Головного из Перми добраться вовсе не трудно.

Удалось мне соблазнить одного приятеля-охотника рассказами о чудесных местах, и где-то в первых числах сентября мы тронулись в путь.

И вот — опять расстилается перед глазами ширь Чусовского озера. Лодки, на которых мы едем, соединены наподобие катамарана. Так на них здесь возят сено. На каждой лодке — мотор. У одного за рулем сидит старинный приятель Сергея Николаевича Василий Андреевич. У другого — сын Василия Андреевича Юрка.

Озеро встретило неприветливо, ветер гнал по нему крутую волну. Василий Андреевич норовил на всякий случай держаться ближе к берегу. А Юрка со свойственной его возрасту лихостью хотел пересечь озеро напрямик. В результате наш катамаран стал скрипеть и распадаться, а в лодки нахлестало порядочно воды. Пришлось приставать к берегу, отливать ее.

Когда же въехали в Березовку, то даже не верилось, что позади осталось такое бурное озеро. Здесь, на реке, царила предвечерняя тишина. В темной воде тускло отражались молодые березки и осинки. И только нудный, совсем осенний дождь, временами принимавшийся рябить речную гладь, портил неяркую, но такую милую сердцу картину северной природы.

До Васюково добрались уже в сумерках. Радушный хозяин встретил нас, помог выгрузиться. Мы, конечно, с ходу завели разговор о Молохе. Сергей Николаевич сначала отмалчивался, потом прихлопнул ладонью по столу:

— Завтра, конечно, ничего не выйдет. Дня через два... Раньше не управиться, дела есть...

Что ж, два дня — не так много. За разговорами просидели всю ночь, а когда ранним утром я вышел на крыльцо, то услышал какие-то необыкновенные звуки. Ни разу таких не слыхал. Раздавались они из соснового лесочка, где летом велись раскопки.

Когда вышел Сергей Николаевич, спросил у него, что это за звуки.

— А это косачи токуют. Недалеко тут, рядом.

— Косачи? Осенью?

— Ну да. Молодые косачи. Они по молодости, бывает, путают осень с весною.

Тут невольно подумалось, что если здесь, где народу бывает сравнительно много, ток у самого дома, так что же ждет нас на Молохе? Ведь мы должны пройти еще километров восемьдесят. В самую глушь заберемся.

Пока потихоньку собирались в дорогу, мне удалось завладеть одной очень интересной вещицей. У Сергея Николаевича жили два пенсионера из Ныроба, собирались подняться выше по Березовке — порыбачить и брусники набрать впрок. Да дожди помешали, и старички пока помогали хозяину ставить небольшой сруб. Когда же они сели у костра пообедать, вот тогда я и увидел эту вещицу. А как увидел, уже не мог от нее оторваться. Кончилось все это тем, что я самым бессовестным образом выпросил у Николая Ивановича (так звали владельца) его сокровище, которое он употреблял как солонку.

Что же это за вещица, которую я и сейчас показываю всем знакомым? Такой плетеный из бересты на манер лаптя сосуд с узеньким горлышком. Смею вас уверить — очень оригинальный северный сувенир. Николай Иванович сказал мне, что сплел эту солонку еще его отец и что ей не менее полувека. Сейчас, пожалуй, и умельца не найдешь, который сплел бы такую...

По Каме