Ежедневная нагрузка на Сталина во время Отечественной войны превосходила даже самые тяжелые испытания 1930-х годов. У находившегося на пяти высших должностях Сталина[23] не было иного выбора, кроме как делегировать ответственность за отдельные сферы управления своим коллегам по Политбюро. Эти лидеры, в особенности те, кто входили в Политбюро и созданный во время войны Государственный комитет обороны (ГКО)[24], получили достаточно широкие полномочия и могли решать многие оперативные военно-экономические вопросы по своему усмотрению. В результате соратники Сталина во время войны напоминали скорее полусамостоятельных лидеров начала 1930-х годов, чем запуганных и задавленных членов Политбюро периода террора конца 1930-х. Возросло также влияние советских военачальников, символом чего было особое положение маршала Г. К. Жукова, заместителя Сталина как Верховного главнокомандующего и наркома обороны СССР.

Даже незначительное усиление позиций высших советских руководителей, своеобразная тенденция «олигархизации» власти, противоречили принципам единоличной диктатуры. Подозрительное отношение Сталина к соратникам усиливали его субъективные ощущения усталости и старости, а также многочисленные слухи о его болезни и предстоящем отходе от дел. В течение первого послевоенного года Сталин провел ряд жестких атак против всех членов советской руководящей группы. Эти атаки, целью которых было восстановление суровых патриархальных отношений конца 1930-х, еще раз заставили соратников присягнуть на верность Сталину. Оптимизируя практику своего участия в управлении страной, Сталин осуществил административные реорганизации. Многие вопросы оперативного руководства передавались различным инстанциям, в работе которых сам Сталин не принимал участия. Это позволяло ему сконцентрироваться на более узком круге политических вопросов — государственной безопасности, идеологии, внешней политике.

Последняя, как обычно, оказывала заметное воздействие на внутриполитический курс. Сравнительно узкие дискуссии, посвященные проблемам отдельных стран, преобладавшие на Потсдамской конференции и последовавшей за ней встрече министров иностранных дел в Лондоне в сентябре 1945 года, к весне 1947 года переросли в полномасштабный идеологический конфликт между двумя противоборствующими лагерями. Развязывание холодной войны оказало огромное влияние на характер принятия решений на высшем уровне, породило одержимость секретностью и антизападную истерию.

Международные конфликты и прекращение помощи от союзников, более того, необходимость материально поддерживать новых восточно-европейских сателлитов, ухудшали положение разрушенной войной страны. Наиболее трагическим проявлением страшной разрухи и страданий был голод 1946–1947 годов. От голода умерли более миллиона человек. Еще около 4 млн человек перенесли различные эпидемические заболевания, вызванные голодом. Из них еще около полумиллиона умерли[25]. Война и голод вызвали увеличение детской беспризорности, уголовной преступности и других отрицательных социальных явлений. В странах, вошедших в состав СССР накануне войны (Латвия, Литва, Эстония, Западная Украина и Белоруссия, Молдова), продолжались антиправительственные партизанские действия.

Это сохранявшееся напряжение в стране не привело, впрочем, к кардинальным изменениям в высших эшелонах власти. Напротив, когда давление, вызванное войной, ослабло, Сталин выбрал бескровное возвращение к тому балансу сил в руководящей группе, которое сложилось накануне войны. Эта политическая тенденция преобладала во время первого этапа послевоенного восстановления, продолжавшегося до середины 1948 года.

Вскоре после завершения Второй мировой войны, 4 сентября 1945 года, советское руководство вернулось к довоенным структурам власти, упразднив ГКО и официально передав все его дела Совету народных комиссаров[26]. На самом деле, верховная власть в этот момент находилась у неофициальной руководящей «пятерки», сформировавшейся в военные годы и уже принимавшей самые серьезные государственные решения, включая само постановление об упразднении ГКО. Образование «пятерки» являлось продолжением обычной практики подмены формального Политбюро неформальными руководящими группами[27]. Помимо самого Сталина, «пятерка» состояла из двух более молодых деятелей, Г. М. Маленкова и Л. П. Берии, которые попали в Политбюро перед самой войной, и двух старших соратников вождя, преданных и усердных В. М. Молотова и А. И. Микояна, входивших в сталинское ядро Политбюро на протяжении 1930-х годов. Такой состав руководящей группы означал некоторое изменение расклада сил в окружении Сталина по сравнению с довоенным периодом. Накануне войны Сталин активно выдвигал в противовес старым соратникам «ленинградцев» — секретаря Ленинградского обкома и ЦК ВКП(б) А. А. Жданова, фактически руководившего аппаратом ЦК, а также выходца из Ленинграда, председателя Госплана СССР Н. А. Вознесенского, назначенного накануне войны первым заместителем Сталина как председателя СНК. В годы войны по разным причинам эти деятели оказались на обочине высшего руководства страны.

Наиболее заметным в военный период было упрочение позиций Молотова. Вслед за назначением заместителем председателя ГКО 16 августа 1942 года ему вернули отобранный накануне войны пост первого заместителя председателя СНК[28]. В соответствии с новой должностью Молотов до конца войны руководил деятельностью правительства, возглавляя Комиссию Бюро СНК по текущим делам, а затем Бюро СНК[29]. Одновременно Молотов сохранял важные позиции в ГКО и вошел в состав Оперативного бюро ГКО, созданного в декабре 1942 года для руководства текущей работой основных промышленных наркоматов, работавших на нужды фронта[30]. На завершающем этапе войны в ГКО Молотова несколько потеснил Берия. 15 мая 1944 года он возглавил Оперативное бюро ГКО, а Молотов был вообще выведен из этого органа, сосредоточившись на работе в СНК[31]. Большое количество функций как в аппарате ЦК ВКП(б), так и в СНК и ГКО выполнял Маленков. Микоян в качестве члена руководящих групп Политбюро, СНК (Бюро СНК) и ГКО (Оперативного бюро ГКО) курировал развитие ряда отраслей экономики.

Выполняя важнейшие функции в экстремальных условиях, высшие советские лидеры объективно получали значительную административную самостоятельность. Обобщенную характеристику этой новой ситуации дал Микоян: «Во время войны у нас была определенная сплоченность руководства […] Сталин, поняв, что в тяжелое время нужна была полнокровная работа, создал обстановку доверия, и каждый из нас, членов Политбюро, нес огромную нагрузку»[32]. Это, конечно, не означало, что во время войны произошло полное возвращение к системе «коллективного руководства», которое существовало в Политбюро в начале 1930-х годов. Однако определенные шаги в этом направлении были сделаны.

По мере стабилизации ситуации на фронтах и приближения к победе над врагом появлялись признаки того, что Сталин намерен отказаться от вынужденных послаблений военного периода. Для Микояна первым сигналом о перемене ветров был выговор Сталина в сентябре 1944 года. 17 сентября Микоян направил Сталину проект решения о выделении ряду областей зерновых ссуд[33]. Хотя проект был достаточно умеренным и удовлетворял лишь часть запросов, поступавших с мест, Сталин устроил демонстративный скандал. На записке Микояна он поставил резолюцию: «Молотову и Микояну. Голосую против. Микоян ведет себя антигосударственно, плетется в хвосте за обкомами и развращает их. Он совсем развратил Андреева[34]. Нужно отобрать у Микояна шефство над Наркомзагом и передать его, например, Маленкову»[35]. На следующий день, 18 сентября, было принято соответствующее постановление Политбюро[36].

В конце 1944 года Сталин предпринял реорганизацию системы военного руководства. 20 ноября Политбюро назначило Н. А. Булганина заместителем Сталина в Наркомате обороны СССР[37]. На следующий день Булганин был назначен вместо Ворошилова членом ГКО и Оперативного бюро ГКО[38]. 23 ноября Сталин подписал приказ Наркома обороны СССР, устанавливающий корректировку системы руководства армией. Вопросы, представляемые в Ставку Верховного главнокомандования или наркому обороны, начальники управлений НКО и командующие родами войск были обязаны предварительно докладывать Булганину. Доклады начальников Генерального штаба, Главного политического управления, Главного управления контрразведки «Смерш» представлялись непосредственно Сталину[39].

Важно отметить, что Булганин был сугубо гражданским руководителем. С начала 1930-х годов он работал председателем исполкома Моссовета, председателем СНК РСФСР, председателем правления Госбанка СССР. Во время войны Булганин служил членом военного совета ряда фронтов и благодаря этому получил некоторый военный опыт и генеральское звание. Выдвижение Булганина в Наркомат обороны и предоставление ему широких полномочий могло означать только то, что Сталин создавал новые противовесы военным, в частности, заместителю наркома обороны и Верховного главнокомандующего маршалу Жукову.

Очевидным подтверждением именно таких намерений Сталина служила демонстративная головомойка, которую он устроил Жукову буквально через две недели после назначения Булганина. В начале декабря 1944 года Сталин инициировал расследование обстоятельств принятия в мае и октябре 1944 года боевых уставов зенитной артиллерии и артиллерии Красной армии. Эти уставы были утверждены заместителем наркома обороны маршалом Г. К. Жуковым по представлению Главного маршала артиллерии Н. Н. Воронова без предварительного обсуждения в Ставке Верховного главнокомандования. Именно это и было поставлено им в вину. Сталин вынес вопрос на обсуждение с участием военных[40]. На этом заседании (пиши продиктовал приказ наркома обороны СССР, официально оформленный 8 декабря. Приказ отменял утверждение уставов. Воронину был поставлено на вид «несерьезное отношение к вопросу об уставах артиллерии», а от Жукова требовалось «впредь не допускать торопливости при решении серьезных вопросов». Для просмотра и проверки артиллерийских уставов образовывалась комиссия, состав которой должен был определить Булганин. Принципиальное значение имело то, что этот приказ с критикой Жукова рассылался «всем командующим фронтов (округов), армий, начальникам главных и центральных управлений и командующим родов войск Наркомата обороны СССР»[41]. Выговор Жукову был таким образом широко обнародован.

Намерения Сталина «дисциплинировать» соратников стали еще более очевидными после завершения войны. Вполне естественно выглядела и приоритетная цель этих атак — первый заместитель председателя СНК, нарком иностранных дел В. М. Молотов. Соратник Ленина, старейший и вернейший из сталинских коллег, Молотов находился в незавидном положении, поскольку всеми воспринимался как естественный преемник Сталина. Подозрения Сталина относительно Молотова подпитывались неудачным совпадением слухов по поводу сталинского состояния здоровья и озабоченности тем, что его заместитель стал слишком независим.

3 октября 1945 года Политбюро официально отправило Сталина в первый за девять лет длительный отпуск, который он предпочел провести на Черном море. Находясь там, вождь регулярно получал переводы статей из иностранной прессы, включая те, что приписывали отъезд Сталина из Москвы его пошатнувшемуся здоровью в результате сердечного приступа, якобы случившегося летом. Западные газеты, доходившие до Сталина в пересказах ТАСС, высказывали предположения, что, пробыв почти двадцать лет у власти, он добровольно решил снять с себя груз правления державой, ставшей одной из самых мощных в мире. 10 октября 1945 года лондонский корреспондент газеты «Пари пресс» сообщал в связи с отъездом Сталина в отпуск о слухах, курсирующих во время Потсдамской конференции, о болезни Сталина. На следующий день лондонский корреспондент газеты «Чикаго трибюн» также сообщал о болезни Сталина и о борьбе за власть между маршалом Жуковым и Молотовым, которые «пытаются занять диктаторское место». 17 ноября в одном из французских журналов была напечатана большая статья о серьезной болезни Сталина. Сталин отправился на Черное море писать свое политическое завещание, утверждал автор статьи. Все эти материалы переводились для Сталина и отложились в его личном архиве[42].

Все эти утверждения способствовали напряженному обсуждению на Западе вопроса о том, кто мог бы стать преемником Сталина. Наиболее вероятным кандидатом казался Молотов. Тем более что именно Молотову поручили произнести традиционную речь по поводу годовщины Октябрьской революции, и именно он чаще всего имел дело с иностранными корреспондентами. 19 октября года норвежская газета «Арбейдербладет» поместила большую статью под названием «Молотов». Ее автор, директор норвежского департамента медицины К. Эванг, посещал СССР в 1944 году и встречался с Молотовым. Эванг сообщал читателям об огромном влиянии Молотова и о том, что он является «как бы вторым после Сталина гражданином Советского Союза». 24 октября британская газета «Дейли экспресс» поведала сенсационную историю о том, что Сталин планирует уступить власть Молотову и принять на себя роль «старейшины»[43]. Сталин читал все эти сообщения в тассовских переводах.

Хотя такие сенсационные публикации не соответствовали действительности[44], они вряд ли оставляли Сталина безучастным. С возрастающим подозрением Сталин следил за Молотовым, отмечая с раздражением все неудачные или излишне «независимые» действия своего первого соратника. Это была проблема, масштабы которой постепенно нарастали на протяжении осени 1945 года. Она появилась еще до того, как вождь отбыл в Сочи, в сентябре, когда Молотов в качестве наркома иностранных дел был направлен на первую сессию Совета министров иностранных дел в Лондоне. Хотя Молотову поручили представлять советскую сторону, каждый его шаг контролировался Сталиным в Москве. Сталин и Молотов ежедневно переписывались. Вскоре вождь обнаружил серьезный просчет своего заместителя. Вопрос, возникший в первый день конференции, внешне был тривиальной процедурной деталью: можно ли допустить представителей Франции и Китая, не имевших полноценных прав стран-победительниц, к обсуждению всех вопросов сессии, включая мирные договоры с сателлитами Германии. Формально такое разрешение было бы нарушением договоренностей, достигнутых на Потсдамской конференции[45]. Но, поскольку речь шла только об обсуждении договоров, Молотов пошел навстречу союзникам, выражавшим желание привлечь французов и китайцев. Нараставшие трудности в переговорах и попытки союзников апеллировать к мнению «большинства» (США, Великобритания, Франция и Китай) против СССР выявили недальновидность первоначальной уступки Молотова и обозлили Сталина, когда он узнал об этой уступке. 21 сентября он сделал Молотову резкий выговор: «Пока против Советского Союза стояли англосаксонские государства — США и Англия — никто из них не ставил вопроса о большинстве и меньшинстве. Теперь же, когда в нарушение решений Берлинской конференции и при Вашем попустительстве англосаксам удалось привлечь еще китайцев и французов, Бирнс (государственный секретарь США. — Авт.) нашел возможность поставить вопрос о большинстве и меньшинстве»[46]. «Признаю, — отвечал Молотов, — что сделал крупное упущение. Немедленно приму меры […] Настою на немедленном прекращении общих заседаний пяти министров». Однако, следуя этой линии, Молотов допустил новую бестактность — признался, что действует по указанию Сталина. Получалось, что он, Молотов, в большей мере готов к компромиссам[47]. В конечном счете, Лондонская конференция зашла в тупик[48]. Молотов же пережил не самые приятные моменты в своей жизни. Однако на этом его неприятности не закончились.

Отъезжая в октябре в Сочи, Сталин формально передавал государственные дела в руки «четверки» («пятерки» минус Сталин), неофициально возглавляемой Молотовым. Тем не менее вождь внимательно следил за событиями, получая несколько десятков документов в день, включая проекты постановлений Политбюро, требующих его одобрения, и сводки органов госбезопасности[49]. То, что читал Сталин, предоставляло новые поводы для атак против Молотова. Сначала Сталина возмутила запись беседы Молотова с американским послом А. Гарриманом в начале ноября, в которой Молотов соглашался с выгодными предложениями для США о порядке голосования в Дальневосточной консультативной комиссии для Японии. Хотя на самом деле позиции СССР в Японии были слабыми в любом случае, а сам Сталин в беседе с Гарриманом на юге также пошел на определенные уступки американцам, он предпочел возложить ответственность за проигрыш в Японии на Молотова[50]. В шифровке, отправленной в Москву 4 ноября Сталин обвинил «четверку» в уступчивости, а Молотова в том, что он ведет себя так же, как недавно в Лондоне. «Манера Молотова отделять себя от правительства и изображать себя либеральнее и уступчивее, чем правительство, никуда не годится», — писал Сталин «четверке». «Постараюсь впредь не допускать таких ошибок», — смиренно ответил Молотов[51].

Буквально через несколько дней, 10 ноября, Сталин сделал соратникам еще менее мотивированный выговор. Речь шла о публикации в «Правде» сообщения ТАСС из Лондона о речи Черчилля, рисующей в выгодном свете роль СССР и лично Сталина в войне. Формулируя лозунги последовавших вскоре антизападных кампаний, Сталин писал «четверке»:

«Считаю ошибкой опубликование речи Черчилля с восхвалением России и Сталина. Восхваление это нужно Черчиллю, чтобы успокоить свою нечистую совесть и замаскировать свое враждебное отношение к СССР […] У нас имеется теперь немало ответственных работников, которые приходят в телячий восторг от похвал со стороны черчиллей, Трумэнов, бирнсов и, наоборот, впадают в уныние от неблагоприятных отзывов со стороны этих господ. Такие настроения я считаю опасными, так как они развивают у нас угодничество перед иностранными фигурами. С угодничеством перед иностранцами нужно вести жестокую борьбу […] Но если мы будем и впредь публиковать подобные речи, мы будем этим насаждать угодничество и низкопоклонство (курсив наш. — Авт.)»[52].

Реакция Сталина была тем более неожиданной, что публикация таких речей была обычной практикой во время войны. В своем ответе, отправленном 11 ноября, Молотов дал понять, что осознает основную причину, стоявшую за сталинской отповедью: «Опубликование сокращенной речи Черчилля было разрешено мною. Считаю это ошибкой, потому что даже в напечатанном у нас виде получилось, что восхваление России и Сталина Черчиллем служит для него маскировкой враждебных Советскому Союзу целей. Во всяком случае ее нельзя было публиковать без твоего согласия (курсив наш. — Авт.)»[53]. Зная Сталина долгие годы, Молотов понимал, что какие бы второстепенные цели тот ни преследовал, основной мотив, двигавший вождем, — приструнить соратников и утвердить свои монопольные политические права.

Постепенно разогревая конфликт с руководящей группой, Сталин довел его до высшей точки в начале декабря. Информация, поступавшая на черноморскую дачу, давала для этого новые поводы. 1 декабря дочь Сталина Светлана писала отцу: «Я очень, очень рада, что ты здоров и хорошо отдыхаешь. А то москвичи, непривычные к твоему отсутствию, начали пускать слухи, что ты очень серьезно заболел, что к тебе такой-то и такой-то врачи поехали…»[54] В тот же день в английской газете «Дэйли Геральд» появилась статья, в которой утверждалось, что «на сегодняшний день политическое руководство в Советском Союзе находится в руках Молотова», и что вскоре Молотов будет восстановлен на посту главы правительства (который он уступил Сталину в 1941-м). Сталин, как обычно, узнал о статье из секретной сводки ТАСС[55]. Он позвонил в Москву Молотову, который в качестве наркома иностранных дел нес ответственность за наблюдением за сообщениями иностранных корреспондентов из Москвы, и выразил ему свое недовольство. Испытывавший давление журналистов и иностранных посольств, Молотов попытался склонить Сталина к некоторому ослаблению цензуры. Однако безуспешно. Получи и от Сталина строгие указания, Молотов быстро дал задний ход и пообещал ужесточить цензурный контроль[56].

Однако пока соответствующие меры не были приняты, иностранные корреспонденты успели передать еще несколько «сенсационных» сообщений. В сводку ТАСС от 3 декабря попала статья из «Нью-Йорк Таймс», в которой говорилось о недовольстве Сталина итогами Лондонской конференции министров иностранных дел и проводилась связь между возвращением Молотова из Лондона и последовавшим затем отъездом Сталина в отпуск[57]. Сталин прочитал это сообщение 4 декабря. Вскоре он ознакомился также с информацией английского агентства «Рейтер» от 3 декабря, которое объявило о том, что в Советском Союзе происходит ослабление цензуры в отношении иностранных корреспондентов. Агентство приписывало новый поворот в политике Молотову, ссылаясь на заявление Молотова по этому поводу на приеме в честь представителей иностранной прессы, устроенном 7 ноября[58]. Реакция Сталина была жесткой. Ночью 5 декабря он направил «четверке» требование навести порядок и найти виновного: «Если Молотов распорядился дня три назад навести строгую цензуру (Сталин имел в виду разговор с Молотовым по телефону по поводу корреспонденции в «Дейли Геральд». — Авт.), а отдел печати НКИД не выполнил этого распоряжения, то надо привлечь к ответу отдел печати НКИД. Если же Молотов забыл распорядиться, то […] надо привлечь к ответу Молотова»[59].

В ответной шифровке 6 декабря «четверка» признала, что Молотов разрешил в ноябре слегка ослабить давление на прессу, но отрицала заявления, приписываемые ему агентством «Рейтер». Встав на защиту Молотова, «четверка» попыталась свалить вину за «упущения» на отдел печати НКИД[60]. В очень резкой шифрограмме, отправленной во второй половине того же дня Маленкову, Берии и Микояну (Молотов демонстративно не был назван среди адресатов), Сталин назвал телеграмму «четверки» «совершенно неудовлетворительной», оценил ее как попытку «замазать вопрос». Молотова Сталин подверг предельно жесткой критике:

«Никто из нас не вправе единолично распоряжаться в деле изменения курса нашей политики. А Молотов присвоил себе это право. Почему, на каком основании? Не потому ли, что пасквили (иностранных корреспондентов. — Авт.) входят в план его работы? […] До Вашей шифровки я думал, что можно ограничиться выговором в отношении Молотова. Теперь этого уже недостаточно. Я убедился в том, что Молотов не очень дорожит интересами государства и престижем нашего правительства, лишь бы добиться популярности среди некоторых иностранных кругов. Я не могу больше считать такого товарища своим первым заместителем. Эту шифровку я посылаю только Вам троим. Я ее не послал Молотову, так как я не верю в добросовестность некоторых близких ему людей. Я Вас прошу вызвать к себе Молотова, прочесть ему эту мою телеграмму полностью, но копии ему не передавать»[61].

И сами формулировки телеграммы, а тем более способ ознакомления с нею Молотова, предписанный Сталиным, были чрезвычайно унизительными и пугающими. Фактически Сталин заявлял о том, что выводит Молотова из руководящей группы, сокращает «четверку», оставшуюся на хозяйстве в Москве, до «тройки». Встревоженная «тройка» 7 декабря сообщила о выполнении указаний Сталина:

«Вызвали Молотова к себе, прочли ему телеграмму полностью. Молотов, после некоторого раздумья, сказал, что он допустил кучу ошибок, но считает несправедливым недоверие к нему, прослезился […] Мы сказали Молотову, что все сделанные им ошибки за последний период, в том числе и ошибки в вопросах цензуры, идут в одном плане политики уступок англо-американцам и, что в глазах иностранцев складывается мнение, что у Молотова своя политика, отличная от политики правительства и Сталина, и что с ним, с Молотовым, можно сработаться»[62].

В тот же день Молотов послал собственный ответ Сталину. Признавая, что допустил «фальшивое либеральничанье в отношении московских инкоров», совершил «грубую, оппортунистическую ошибку, нанесшую вред государству», он горячо покаялся:

«Твоя шифровка проникнута глубоким недоверием ко мне, как большевику и человеку, что принимаю, как самое серьезное партийное предостережение для всей моей дальнейшей работы, где бы я ни работал. Постараюсь делом заслужить твое доверие, в котором каждый честный большевик видит не просто личное доверие, а доверие партии, которое мне дороже моей жизни»[63].

Судя по всему, Сталин решил, что на этом рубеже конфликт следует заморозить. Через день, 9 декабря, он направил «четверке» (на этот раз включая Молотова) сравнительно мирную шифровку. Выговорив соратникам за то, что они «поддались нажиму и запугиванию со стороны США, стали колебаться, приняли либеральный курс», Сталин заключил: «но случай помог Вам, и Вы вовремя повернули к политике стойкости»[64]. Хотя Сталин не отказался от того, чтобы периодически атаковать соратников, дело о цензуре он положил под сукно до лучших времен[65].

Унижение Молотова в конце 1945 года было далеко не первым случаем, когда Сталин подавлял своего старейшего соратника[66]. Несомненно, в значительной мере причиной жесткости Сталина на этот раз было его убеждение в том, что за годы войны члены высшего руководства приобрели слишком большое влияние. Активная внешнеполитическая деятельность Молотова (пусть и по прямым поручениям Сталина), его попытки в ряде случаев проявить самостоятельность, попытки «четверки» замять требования Сталина и защитить Молотова — все это могло только укрепить Сталина в его подозрительности. Слабые признаки «бунта» были подавлены. Без колебаний и с примерной жесткостью Сталин проводил своеобразную конверсию высшей власти, восстанавливал тот баланс сил в верхах, который сложился накануне войны и был ею несколько поколеблен. Как стало ясно уже в последующие недели, атаки против «четверки» и Молотова были предвестником существенных организационных перестроек и ослабления позиций «четверки».

Вернувшись в Москву из отпуска, Сталин 29 декабря 1945 года провел официальное заседание Политбюро, которое положило начало существенной реконструкции высших эшелонов власти. Среди вопросов, вынесенных на рассмотрение этого заседания, ключевое значение имели три, стоявших в повестке один за другим под номерами от третьего до пятого. Сначала Политбюро приняло решение «удовлетворить просьбу т. Берия об освобождении его от обязанностей наркома внутренних дел СССР». Внешне эта кадровая перестановка не была дискриминационной в отношении Берии. Чтобы подчеркнуть это, Сталин даже собственноручно вписал в проект постановления «почетное» мотивировочное обоснование: освободить Берию «ввиду перегруженности его другой центральной работой»[67]. И в целом, это соответствовало действительности. Берии был поручен важнейший участок работы — руководство советским атомным проектом. Кроме того, как заместитель председателя СНК он курировал ряд важнейших отраслей экономики. Наконец, покинув пост наркома внутренних дел, Берия курировал деятельность МВД в качестве заместителя председателя правительства[68]. Однако верно и то, что Берия вполне мог формально оставаться наркомом, так же, как сохраняли наркомовские посты другие заместители председателя СНК, например, Молотов и Микоян. Важно также, что приемником Берии в НКВД был назначен С. Н. Круглов, ранее занимавший должность заместителя наркома внутренних дел, но не входивший в непосредственное окружение Берии.

Более серьезные последствия имело другое решение, принятое на заседании 29 декабря. По инициативе Сталина Политбюро заслушало вопрос о наркоме авиационной промышленности. А. И. Шахурин был освобожден от этой должности, а Сталину поручалось наметить кандидатуру нового наркома. Судя по оформлению протокола (этот пункт в подлинном протоколе был вписан от руки, в отличие от предыдущих пунктов, заранее напечатанных на машинке[69]), вопрос о Шахурине возник в последний момент. Как показали последующие события, снятие Шахурина имело далеко идущие последствия для Маленкова, который курировал авиационную промышленность.

Если решения о НКВД и Наркомате авиационной промышленности могли оцениваться как косвенные удары по «четверке», то пяты й пункт повестки дня заседания Политбюро от 29 декабря фактически ликвидировал ее. По инициативе Сталина было принято решение об организации комиссии по внешним делам при Политбюро, куда в полном составе вошла прежняя руководящая группа — Сталин, Молотов, Берия, Микоян, Маленков, а также Жданов[70]. Это означало создание новой руководящей группы[71]. «Пятерка» («четверка» плюс Сталин) превратилась в «шестерку». Возвращение Жданова в ближайшее окружение Сталина означало возвращение к довоенному балансу сил, усилению конкуренции в Политбюро, прежде всего, между «ленинградцами» и тандемом Маленков-Берия.

Будучи всего на пять лет младше Микояна и на десять — Молотова, Маленков и Берия все же принадлежали к новому поколению советских руководителей. Маленков впервые занял высокий пост в 1934 году, став заведующим отделом руководящих партийных органов ЦК ВКП(б). Пять лет спустя, в 1939 году, он был назначен секретарем ЦК и начальником Управления кадров ЦК ВКП(б). Берия начал свой взлет с поста первого секретаря Закавказского крайкома ВКП(б) в 1932 году. В 1938 он переехал в Москву, где в августе его назначили первым заместителем наркома внутренних дел СССР, а в ноябре — наркомом, поручив чистку ведомства Ежова после завершения «большого террора». В то время, как Молотов стал кандидатом в члены Политбюро в 1921 году, а Микоян — в 1926 году, Берия и Маленков получили эти позиции значительно позже, в марте 1939 и феврале 1941 года соответственно.

После декабрьских решений 1945 года позиции Маленкова и Берии, казалось, все же оставались крепкими. В марте 1946 года они были переведены из кандидатов в члены Политбюро[72], формально получив, наконец, тот статус, который они фактически приобрели в годы войны. Однако, следуя свой логике, Сталин почти одновременно с возвышением Маленкова и Берии начал готовить против них «дела». Первым пострадал Маленков. По версии самого Маленкова, пересказанной Хрущевым, все началось с заявлений сына Сталина летчика Василия Сталина о том, что самолеты, на которых он летал во время войны, были низкого качества[73]. Это привело к уже упомянутому снятию наркома Шахурина. Было начато следствие. Под пытками у арестованных авиационных генералов были получены необходимые показания. 11 апреля 1946 года Сталин направил членам Политбюро, секретарям ЦК, руководителям военных ведомств и авиационной промышленности собственное письмо с разъяснением сути «заговора» авиаторов. Он писал:

«Проверка работы ВВС и жалобы летчиков с фронта на недоброкачественность наших самолетов привели к выводу, что бывший нарком авиапромышленности Шахурин, который сдавал самолеты для фронта, затем бывший главный инженер ВВС Репин и подчиненный ему Селезнев, которые принимали самолеты от Шахурина для фронта, находились в сговоре между собой с целью принять от Шахурина недоброкачественные самолеты, выдавая их за доброкачественные, обмануть таким образом правительство и потом получать награды за “выполнение” и “перевыполнение” плана. Эта преступная деятельность поименованных выше лиц продолжалась около двух лет и вела к гибели наших летчиков на фронте»[74].

Поскольку Маленков во время войны отвечал за самолетостроение, эти обвинения непосредственно угрожали и ему. В МГБ у подследственных выбивали показания против Маленкова[75].

К началу апреля 1946 года секретари ЦК ВКП(б) во главе с Маленковым, направили Сталину проект постановления об организации работы аппарата ЦК, согласно которому Маленков должен был возглавить два руководящих партийных органа — Секретариат и Оргбюро. Сталин отверг проект. Следуя его указаниям, секретари ЦК подготовили новый проект, одобренный Политбюро 13 апреля. Согласно ему, Маленков сохранял руководство Оргбюро, однако контроль за деятельностью Секретариата ЦК, а также Управления кадров ЦК, старой вотчины Маленкова, возлагался на нового секретаря ЦК, выходца из ленинградской команды А. А. Кузнецова[76]. Следующий вполне предсказуемый шаг Сталин сделал 4 мая 1946 года. Политбюро приняло решение о смещении Маленкова с поста секретаря ЦК. В обоснование этого в постановлении говорилось:

«Установить, что т. Маленков, как шеф над авиационной промышленностью и по приемке самолетов — над военно-воздушными силами, морально отвечает за те безобразия, которые вскрыты в работе этих ведомств (выпуск и приемка недоброкачественных самолетов), что он, зная об этих безобразиях, не сигнализировал о них ЦК ВКП(б)»[77].

4-6 мая это постановление Политбюро было утверждено также опросом членов ЦК ВКП(б)[78] и таким образом предано широкой огласке. Руководство аппаратом ЦК, Оргбюро и Секретариатом перешло в руки А. А. Жданова.

Однако несмотря на столь суровое решение, Маленков, по крайней мере, формально сохранил основные позиции в руководящей группе. Он оставался членом Политбюро и «шестерки». Как показали последующие события, Маленков и фактически остался в круге высшей власти. 13 мая он был назначен председателем Специального комитета по реактивной технике, 10 июля — председателем комиссии по радиолокации[79]. Это были важные и почетные задания. 2 августа 1946 года он был назначен на пост заместителя председателя Совета министров СССР[80]. Неделю спустя, 8 августа, Маленков начал посещать заседания Бюро Совета министров, а на следующий день активно участвовал в судьбоносном для советской культуры заседании Оргбюро, посвященном ленинградским журналам. В начале следующего месяца, 2 и 6 сентября, Маленков также посетил оба заседания Политбюро, собравшегося в полном составе. В ноябре — декабре 1946 года Маленков был в командировке в Сибири, где руководил хлебозаготовками. Формально такая командировка не была свидетельством опалы. В связи с голодом на места контролировать сбор хлеба выехали сразу несколько членов высшего руководства, в том числе Микоян, Берия, Мехлис, Каганович[81]. Однако фактически Маленков в течение нескольких месяцев находился у последней черты и, несомненно, пережил один из самых напряженных моментов в своей жизни.

Наступление Сталина на еще одного члена «четверки», Берию, было не таким агрессивным, как его нападки на Маленкова, а контраст между выдвижением и унижением не столь разительным. 18 марта 1946 года Берия, как и Маленков, был назначен полноправным членом Политбюро. Два дня спустя в связи с образованием нового состава Совета министров Берию назначили не только заместителем председателя правительства, но председателем руководящего органа Совета министров — Бюро Совета министров. При последовавшем за этим распределении обязанностей между заместителями председателя Совмина Берии поручили наблюдать за большим кругом министерств, в том числе внутренних дел, госбезопасности и госконтроля[82].

Со времени разделения в 1943 году НКВД СССР на два наркомата, собственно НКВД и Наркомат государственной безопасности, последний возглавлял В. Н. Меркулов, ставленник Берии, его многолетний помощник еще по работе в Грузии. Смещение Меркулова Сталин начал готовить еще во время своего отпуска 1945 года. 31 октября 1945 года Берия и Маленков представили Сталину (несомненно, по его поручению) кандидатуры «для укрепления руководства НКГБ». Первым заместителем наркома госбезопасности предлагался нарком внутренних дел Украины В. С. Рясной с тем, «чтобы через один — два месяца утвердить его наркомом»[83]. Таким образом, задуманная Берией и Маленковым кадровая перестановка в НКГБ состояла из двух важнейших элементов. Первое, она должна была быть постепенной. Второе, место Меркулова занимал другой выдвиженец из Наркомата внутренних дел, подчиненный Берии. Однако Сталин рассудил иначе. Момент истины наступил на том же заседании Политбюро 4 мая 1946 года, на котором Маленков был освобожден от обязанностей секретаря ЦК. Политбюро сняло Меркулова с поста министра госбезопасности и заменило его бывшим начальником управления контрразведки «Смерш» В. С. Абакумовым[84]. Это наносило удар по Берии. Его отношения с новым министром Абакумовым были не лучшими[85]. Важно отметить также, что именно Абакумов сыграл важную роль в фабрикации «дела авиаторов», направленного против союзника Берии Маленкова. Передача дел от Меркулова к Абакумову длилась достаточно долго. 20 августа было принято постановление Политбюро о Меркулове, которое 21–23 августа было утверждено с некоторыми стилистическими изменениями опросом членов ЦК ВКП(б). Постановление Политбюро имело достаточно жесткий характер. В нем говорилось:

«Министр госбезопасности тов. Меркулов не оправдал возложенных на него Центральным комитетом ВКП(б) задач по работе в Министерстве государственной безопасности и руководил аппаратом неудовлетворительно. Тов. Меркулов, находясь на такой ответственной работе, вел себя не совсем честно, о создавшемся тяжелом положении в ЧК не информировал ЦК ВКП(б) и до последнего времени скрывал от ЦК факт провала работы за границей»[86].

Меркулова перевели из членов в кандидаты в члены ЦК ВКП(б) и отправили на менее значительную должность начальника Главного управления советского имущества за границей Совета министров СССР. В целом, это был неплохой исход, свидетельствующий о том, что и в данном случае Сталин не собирался доводить акцию против Меркулова и его покровителя Берии до крайних пределов. Однако несмотря на это, Берия был политически скомпрометирован. После ареста Берии в июле 1953 года Меркулов в записке на имя Хрущева сообщал: «[…] История с моим уходом из МГБ доставила Берии ряд неприятных моментов. Берия сам говорил мне, что из-за меня он имел от товарища Сталина много неприятностей»[87].

Компрометация Маленкова и Берии были частью более широкой программы действий Сталина по демонтажу системы руководства, сложившейся в военное время. В зародыше подавлялись любые признаки самостоятельности в руководящей группе, поощрялась организационная и персональная конкуренция, наконец, проводились чистки, включавшие в себя, как смещение с должностей, так и аресты.

Помимо Политбюро под особым контролем Сталина был армейский генералитет. К концу войны статус армии и ее командования в советском обществе невероятно вырос. Для Сталина, который, вероятно, превыше всего ценил свою репутацию полководца, это обстоятельство было политически нежелательным. Возвращение правящей группировки к довоенным нормам означало не только ограничение самостоятельности соратников вождя, но и усиление его культа. Свою роль в растущей неприязни к военным, несомненно, играло также подозрительное отношение Сталина к «силовым» структурам в принципе, опасения заговоров, вызывавшие периодические чистки в госбезопасности и армии, а неаккуратные действия и высказывания маршалов, упоенных духом победы, дополнительно провоцировали Сталина.

Спустя два дня после приема, устроенного Сталиным в Кремле в мае 1945 года по случаю победы, Жуков пригласил на свою подмосковную дачу группу военачальников, чтобы отпраздновать великое событие в своем кругу. На следующий день записи бесед участников застолья, восхвалявших Жукова как «победителя Германии», легли на стол Сталину. За Жуковым, получившим после войны высокие посты главнокомандующего Сухопутными войсками, главнокомандующего Советской военной администрации в Германии и заместителя министра во вновь созданном Министерстве Вооруженных сил СССР, которое возглавил сам Сталин, был установлен тщательный контроль. Преследования Жукова вступили в решающую фазу в связи с фабрикацией «дела авиаторов». Важную роль сыграли «свидетельства» бывшего главнокомандующего ВВС А. А. Новикова. Под пытками он в апреле 1946 года подписал такие показания:

«Жуков очень хитро, тонко и в осторожной форме в беседе со мной, а также и среди других лиц пытается умалить руководящую роль в войне Верховного главнокомандования, и в то же время Жуков, не стесняясь, выпячивает свою роль в войне как полководца и даже заявляет, что все основные планы военных операций разработаны им […] Как-то в феврале 1946 года, находясь у Жукова в кабинете или на даче, точно не помню, Жуков рассказал мне, что ему в Берлин звонил Сталин и спрашивал, какое бы он хотел получить назначение. На это, по словам Жукова, он якобы ответил, что хочет пойти главнокомандующим Сухопутными силами. Это свое мнение Жуков мне мотивировал, как я его понял, не государственными интересами, а тем, что, находясь в этой должности, он, по существу, будет руководить почти всем Наркоматом обороны, всегда будет поддерживать связь с войсками и тем самым не поре ряст свою известность. Все, как сказал Жуков, будут знать обо мне. Если же, говорил Жуков, пойти заместителем министра Вооруженных сил по общим вопросам, то придется отвечать за все, а авторитета в войсках будет меньше»[88].

1 июня 1946 года, спустя четыре недели после разжалования Маленкова и увольнения Меркулова, Сталин предъявил компрометирующие Жукова показания шокированным участникам заседания Высшего военного совета СССР. Через два дня Совет министров СССР утвердил предложение Высшего военного совета о снятии Жукова с высших должностей. 9 июня Сталин как министр Вооруженных сил отредактировал и подписал приказ, дискредитирующий Жукова в глазах армии. «Маршал Жуков, утеряв всякую скромность и будучи увлеченным чувством личной амбиции, считал, что его заслуги недостаточно оценены, приписывая себе при этом в разговорах с подчиненными разработку и проведение всех основных операций Великой Отечественной войны, включая и те операции, к которым он не имел никакого отношения», — говорилось в приказе[89]. Затем последовали аресты генералов, входивших в окружение Жукова. Из них выбивали новые показания против маршала[90]. Судьба Жукова в течение нескольких лет висела на волоске.

Тем не менее как и в случае с Маленковым и Меркуловым, Сталин не прибег к крайним мерам. Хотя Жукова отправили на второстепенный пост главнокомандующего Одесским военным округом, в феврале 1947 года вывели из состава ЦК ВКП(б), а в 1948 году назначили командовать Уральским военным округом, в конце жизни Сталин даже согласился вновь ввести Жукова кандидатом в состав ЦК.

К концу 1946 года Сталин в значительной степени реконструировал высшую власть. Многочисленные унижения соратников, аресты в их окружении, несомненно, меняли общий настрой в высших эшелонах власти, способствовали нарастанию страха и готовности беспрекословного подчинения вождю. Эти профилактические меры подавления были также подкреплены организационно. Превращение «пятерки» в «шестерку» означало создание и усиление нового центра влияния — А. А. Жданова и его окружения. Очередной шаг в этом направлении был сделан осенью 1946 года.

В начале сентября 1946 года Сталин отправился в очередной длительный отпуск на юг. Накануне отъезда ему пришлось заниматься вопросами продовольственного снабжения в связи с нараставшим голодом. Подорванное коллективизацией и войной сельское хозяйство не могло прокормить страну. Решение проблемы, как обычно, было сведено к тому, как лучше распределить имеющиеся ресурсы и обеспечить снабжение приоритетных отраслей и групп населения. 6 сентября 1946 года Политбюро утвердило «Сообщение Совета министров СССР и Центрального комитета ВКП(б) советским и партийным руководящим организациям». В нем говорилось, что в связи с неблагоприятными климатическими условиями, вызвавшими засуху, хлебозаготовки 1946 года на 200 млн пудов меньше, «чем можно было бы ожидать при среднем урожае». В связи с этим отмена карточной системы на продовольственные товары, обещанная ранее, переносилась с 1946 на 1947 год. В сообщении объявлялось также о повышении цен на продовольствие, распределяемое по карточкам (хлеб, мука, крупы, мясо, масло, рыба, сахар, соль), в два-три раза. Для частичной компенсации низкооплачиваемым рабочим и служащим, а также гражданам, живущим на различные государственные пособия, предоставлялись денежные надбавки[91].

Однако этих мер было уже недостаточно. В начале сентября к Сталину обратился заместитель председатель правительства А. И. Микоян, курировавший продовольственную сферу. Он доложил о предложениях министра заготовок СССР Б. А. Двинского сократить контингенты населения, получавшего хлеб по карточкам. Сталин ответил отказом. Ситуация все более ухудшалась. 23 сентября Двинский, ранее работавший помощником Сталина, решил обойти непосредственное начальство и обратиться напрямую к вождю. «Товарищ Микоян сказал мне относительно моей записки на Ваше имя от 7 сентября с. г., что предложение о рассмотрении правительством вопроса о всемерной экономии в расходовании хлеба было найдено Вами тогда преждевременным […] Мы быстро проедаем наши хлебные запасы […] Хлеба при нынешнем расходе не хватит. Я прошу, товарищ Сталин, дать указание немедленно сократить расход по всем статьям», — писал Двинский[92]. Его записка с очередной почтой в тот же день была доставлена Сталину на юг[93].

1 la этот раз Сталин поддержал Двинского. Уже на следующий день он дал распоряжение сократить снабжение. 27 сентября Политбюро утвердило соответствующее постановление. Контингенты населения, снабжаемого хлебом по карточкам, были уменьшены сразу с 87 до 60 млн человек, в том числе на 23 млн в сельской местности. Произошло это за счет членов семей рабочих и служащих, работников совхозов и т. д. Одновременно сокращались размеры пайков для тех членов семей, которые сохраняли право на их получение. Взрослым нормы урезали с 300 до 250 граммов в день, детям — с 400 до 300 граммов[94].

Однако не удовлетворившись принятием только этих решений, Сталин решил указать на конкретного «виновника» провалов в снабжении. «Козлом отпущения» был сделан Микоян. Хотя Микоян не был таким известным политиком, как Молотов, и никогда не рассматривался как потенциальный преемник Сталина, он долго занимал ведущие позиции в высших эшелонах власти и принадлежал к числу старых соратников вождя. Кандидат в члены Политбюро с 1926 года, верный сталинец, Микоян, как и Молотов, был одним из создателей сталинской диктатуры. Показателем старшинства Микояна в неофициальной иерархии служило то, что он, как и Молотов и Ворошилов, был тем членом послевоенного Политбюро, который мог обращаться к Сталину на «ты»[95]. Как и Молотов, Микоян после войны и роспуска ГКО остался в руководящей «пятерке».

Атаку против Микояна Сталин использовал как предлог для очередной реорганизации руководящей группы Политбюро, превращения «шестерки» в «семерку». 3 октября в шифровке всем членам и кандидатам Политбюро с юга Сталин выдвинул новую инициативу:

«Опыт показал, что образованная Политбюро ЦК ВКП(б) шестерка для разрешения проблем внешне-политического характера, не может ограничиться вопросами внешней политики, а вынуждена в силу вещей заниматься также вопросами внутренней политики. Это особенно подтверждается практикой последних месяцев, когда шестерке пришлось заняться вопросами о ценах, о хлебных ресурсах, о продовольственном снабжении населения, о пайках, причем, как выяснилось, тов. Микоян, ведущий наблюдение за министерствами, занятыми этими вопросами, оказался совершенно не подготовленным не только к решению этих вопросов, но даже и к их пониманию и постановке на обсуждение».

В результате Сталин предложил шестерке заниматься впредь, как внешнеполитическими, так и внутренними вопросами, а также пополнить состав шестерки председателем Госплана Вознесенским и «впредь шестерку именовать семеркой»[96].

Реакция Микояна на критику последовала на следующий же день. В письме Сталину он формально согласился с обвинениями в свой адрес и униженно обещал: «Приложу все силы, чтобы научиться у Вас работать по-настоящему. Сделаю всё, чтобы извлечь нужные уроки из Вашей суровой критики, чтобы она пошла на пользу мне в дальнейшей работе под Вашим отцовским руководством»[97]. Однако при этом Микоян не удержался и подробно изложил факты, из которых следовало, что на самом деле не Микоян, а Сталин не санкционировал вовремя предложенные решения о сокращении расхода хлеба.

Сталину вряд ли понравилась такая, пусть и скрытая, вольность. 15 октября он обратился с поручением к новому члену руководящей группы Н. А. Вознесенскому, А. А. Жданову и секретарю ЦК ВКП(б) Н. С. Патоличеву разработать решение о дальнейшем сокращении расходования хлеба. При этом Сталин писал: «Никакого доверия не оказывать в этом деле т. Микояну, который благодаря своей бесхарактерности расплодил воров вокруг дела снабжения»[98]. Поручение Сталина было немедленно выполнено. 17 октября Вознесенский, Жданов, Двинский, а также секретари ЦК А. А. Кузнецов и Патоличев представили Сталину проект постановления, предусматривавший сокращение карточного снабжения, увеличение выпечки хлеба за счет ухудшения его качества (использование примесей) и т. д. Руководителям местных партийных органов вменялся в обязанность контроль за работой подразделений Министерства торговли и системой карточного снабжения. Сталин одобрил проект. 18 октября постановление формально утвердило Политбюро[99].

Атака на Микояна в сочетании с выдвижением Вознесенского, последовавшее затем противопоставление Вознесенского и Жданова Микояну при решении вопросов продовольственного снабжения выглядели как стравливание Сталиным своих соратников. В значительной мере так это оно и было. В противовес «четверке» военного периода, члены которой подвергались периодическим нападкам, Сталин выдвигал и награждал доверием группу руководителей, которые играли ведущие роли накануне войны, но в военные годы были оттеснены на периферию высшей власти. После Жданова Вознесенский как никто другой подходил на роль соперника «четверки», прежде всего, Берии и Маленкова. Их противоборство началось еще перед войной, когда Сталин, несомненно, под влиянием Жданова забрал Вознесенского в Москву на пост председателя Госплана СССР и выдвинул его в Политбюро. О внешних проявлениях этого соперничества вспоминал управляющий делами СНК СССР Я. Е. Чадаев, тесно соприкасавшийся по службе со всеми высшими советскими руководителями. В январе 1941 года, накануне XVIII партийной конференции, на которой Сталин поручил Вознесенскому выступить с докладом, Чадаев был свидетелем следующей сцены в кабинете Берии. Берия и Маленков вместе читали проект доклада Вознесенского:

«Маленков цветным карандашом отмечал те места текста, которые вызывали у него сомнения или возражения, и едко и пренебрежительно их комментировал. “Тоже мне, учитель нашелся, все поучает нас”, — говорил он. “Тут есть места и почище, ты только посмотри”, — добавлял Берия»[100].

Неприязнь к Вознесенскому еще более возросла после того, как Сталин, ставший в мае 1941 года председателем СНК, неожиданно для всех назначил Вознесенского своим первым заместителем в правительстве в обход более заслуженных и старых членов Политбюро. Даже вполне лояльный к Вознесенскому Микоян в своих мемуарах так оценивал этот факт: «[…] Что нас больше всего поразило […] так это то, что Вознесенский стал первым заместителем председателя Совнаркома […] По-прежнему непонятны были мотивы, которыми руководствовался Сталин во всей этой чехарде. А Вознесенский по наивности был очень рад своему назначению»[101]. Во время войны звезда Вознесенского, казалось, начала закатываться. Во всяком случае, Берия и Маленков заняли более высокое положение в сталинском ближнем кругу. В конце 1946 года Вознесенский при помощи Сталина взял реванш.

Последовательное образование «шестерки», а затем «семерки» привело к существенному укреплению позиций «ленинградцев» во главе с Ждановым. Помимо самого Жданова и Вознесенского, вошедших в состав руководящей группы Политбюро, успешную карьеру в Москве делали и другие их товарищи. В марте 1946 года кандидатом в члены Политбюро стал заместитель председателя Совета министров СССР А. Н. Косыгин, до войны занимавший ответственные должности в Ленинграде. Тогда же секретарем ЦК ВКП(б) был назначен А. А. Кузнецов, долгие годы при Жданове работавший вторым секретарем Ленинградского горкома партии. Под руководство Кузнецову было передано важнейшее подразделение ЦК — Управление кадров. Н. С. Патоличев, знакомый со Ждановым еще с 1920-х годов[102],4 мая 1946 года в связи со снятием Маленкова был утвержден новым секретарем ЦК, а затем назначен начальником нового влиятельного Управления по проверке партийных органов ЦК ВКП(б). Функцией Управления был контроль за работой обкомов, крайкомов и ЦК компартий союзных республик[103].

Позиции А. А. Жданова в партийной иерархии были таким образом очень сильными. Сам он руководил аппаратом ЦК как фактический заместитель Сталина по партии, руководивший работой Оргбюро и Секретариата ЦК. Его ближайшими сотрудниками, секретарями ЦК, курировавшими работу важнейших управлений, были многолетние протеже Кузнецов и Патоличев. Однако главным политическим капиталом Жданова было, несомненно, доверие к нему Сталина. На некоторое время Жданов вновь вернул себе позиции ближайшего соратника вождя.

В соответствии с долгой историографической традицией, А. А. Жданова характеризовали как бескомпромиссного радикала, преследователя советской интеллигенции, организатора политических погромов в области культуры, которые позднее под названием «ждановщина» вошли в историю как синоним бездумного догматизма и мещанской нетерпимости[104]. Позже, напротив, его пытались представить поборником умеренности и покровителем либеральных представителей естественных и гуманитарных наук[105]. На самом деле, в вопросах культуры и искусства у Жданова, похоже, было очень мало собственных идей. Практически каждой его идеологической акцией дирижировал Сталин. Сам Жданов нередко делал то, что шло вразрез с его собственными интересами. Сталин же руководствовался собственным пониманием логики холодной войны, логики, которая должна была поставить советскую интеллигенцию в оппозицию всему западному.

Тот факт, что Жданов был не более чем исполнителем воли Сталина, не означает, что он был лишен определенной институциональной идентичности. После болезни и смерти в мае 1945 года А. С. Щербакова Жданов, наконец возвращенный в Москву, сосредоточил в своих руках руководство работой Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), возглавлявшегося тогда его протеже Г. Ф. Александровым, и идеологической работой в целом. Одной из главных проблем, с которой столкнулся Жданов, была необходимость вернуть партию на рельсы идеологической ортодоксии. Массовый прием в партию в годы войны, расширение кругозора фронтовиков, наблюдавших жизнь на Западе, последовавшая затем их демобилизация угрожали идеологической чистоте парторганизаций. В таких условиях Жданов возглавил огромный аппарат, призванный укреплять идеологическую бдительность. Его обязанности как куратора идеологической машины (Управления пропаганды ЦК, печати, издательств, кино, радио, ТАСС, искусств, устной пропаганды и агитации) были формально закреплены постановлением Политбюро от 13 апреля 1946 года[106]. В течение четырех месяцев Жданов основал новый пропагандистский еженедельник «Культура и жизнь», стал автором двух знаковых постановлений ЦК ВКП(б) об усилении партийно-организационной и партийно-политической работы с вновь вступившими в ВКП(б) и о подготовке и переподготовке руководящих партийных и советских работников. Под его руководством создавалась Высшая партийная школа ЦК ВКП(б), Академия общественных наук[107].

Несмотря на взлет Жданова весной-летом 1946 года, в основных идеологических событиях того периода, благодаря которым он получил известность, ведущую роль играл все же Сталин. Подоплекой этих кампаний, окончательно прояснившейся летом 1947 года, было стремление дисциплинировать советскую интеллигенцию и на фоне углубления противоречий на международной арене втянуть ее в идеологическую войну с Западом.

14 августа 1946 года ЦК ВКП(б) выпустил постановление «О журналах “Звезда” и “Ленинград”», в котором упомянутые ленинградские издания осуждались за серьезные идеологические ошибки[108]. Два дня спустя Жданов выступил перед членами Ленинградского отделения Союза писателей с гневной речью, в которой подверг самой резкой критике двух литераторов, сатирика Михаила Зощенко и поэтессу Анну Ахматову. В своем выступлении, «сокращенная и обобщенная» версия которого позже была опубликована в центральной печати, Жданов поносил Зощенко как «мещанина и пошляка», произведения которого отравлены «ядом зоологической враждебности к советскому строю», являются «пакостничеством и непотребством». Ахматова же, согласно печально известной формулировке Жданова, «блудница и монахиня, у которой блуд смешан с молитвой […], взбесившаяся барынька, мечущаяся между будуаром и моленной»[109]. Благодаря этой тираде и последовавшей за ней кампании по преследованию творческой интеллигенции, имя Жданова стало «олицетворением нетерпимости, преследования культуры и воинствующей глупости» — «ждановщины»[110].

Впрочем, на самом деле, кампанией против интеллигенции руководил Сталин. Она началась на заседании Политбюро 13 апреля 1946 года, когда, согласно Жданову, «товарищ Сталин дал очень резкую критику нашим толстым журналам, причем он поставил вопрос насчет того, что наши толстые журналы, может быть, даже следует уменьшить». Сталин утверждал, что поскольку в литературнохудожественных журналах не удалось организовать литературную критику должным образом, ее нужно возложить на Управление пропаганды ЦК[111]. Окончательный выбор журналов, подвергшихся нападкам, а главное то, что они были именно ленинградскими, почти наверняка дело рук Сталина[112]. Жданов был в Ленинграде первым секретарем больше десятилетия и со сменившим его Кузнецовым продолжал нести ответственность за то, что происходило в городе. Атаки на ленинградские структуры, в первую очередь ленинградскую парторганизацию, руководившую журналами, могли только подорвать его политическую репутацию. На самом деле, 26 июня года бюро Ленинградского горкома одобрило включение Зощенко в состав редколлегии «Звезды», а 6 июля печатный орган горкома газета «Ленинградская правда» опубликовала хвалебную статью о писателе. Степень участия работников ленинградского горкома в наблюдении за журналом была столь велика, что они подверглись взысканиям по горячим следам августовского постановления. Атаки на давнюю вотчину Жданова шли вразрез с его личными интересами[113]. Действительно, Жданов вел себя чрезвычайно сдержанно на заседании Оргбюро 9 августа, посвященном осуждению журналов, в то время как его соперник Маленков играл более заметную роль. В Ленинграде «обиженных приютили. Зощенко критиковали, а вы его приютили», — заявил Маленков ленинградцам. Когда же Сталин поинтересовался, осведомлен ли был ленинградский горком о включении Зощенко в состав новой редколлегии «Звезды», Маленков язвительно отреагировал: «Это Ленинградский комитет решил»[114].

Ключевую роль на заседании Оргбюро 9 августа играл сам Сталин. Значение, которое придавал Сталин этому совещанию, подчеркивалось тем, что он вообще его посетил: это был единственный случай после войны, когда Сталин лично присутствовал на заседании Оргбюро. Сталин влиял на заседание не только своим присутствием, но и выступлением по поводу неблагонамеренных журналов, задавшим тон кампании. Люди вроде Зощенко, говорил Сталин, «проповедуют безыдейность» и «пишут такие бессодержательные, пустенькие вещи, даже не очерки и не рассказы, а какой-то рвотный порошок. Можно ли терпеть таких людей в литературе? Нет, мы не можем держать таких людей, которые должны воспитывать нашу молодежь». По поводу Ахматовой он заметил: «У Ахматовой авторитет былой, а теперь чепуху она пишет»[115]. В своих выступлениях в Ленинграде перед партийным активом и перед писателями Жданов подчеркивал центральную роль Сталина в организации кампании:

«Этот вопрос на обсуждение Центрального комитета поставлен по инициативе товарища Сталина, который лично в курсе работы журналов “Звезда” и “Ленинград” находился и находится все время, подробно изучил состояние этих журналов, прочитал все литературные произведения, опубликованные в этих журналах, и предложил Центральному комитету обсудить вопрос о недостатках в руководстве этих журналов, причем сам лично участвовал на этом заседании ЦК и дал руководящие указания, которые легли в основу решения Центрального комитета партии, которые я обязан вам разъяснить»[116].

Даже после произнесения своей речи в Ленинграде Жданов просил у Сталина инструкций. 14 сентября он направил Сталину текст сокращенной стенограммы своего доклада, предназначенный для печати, с просьбой просмотреть и внести исправления. «Я думаю, — отвечал Сталин 19 сентября, — что доклад получился превосходный. Нужно поскорее сдать его в печать, а потом выпустить в виде брошюры». При этом Сталин внес в документ свою правку[117].

Ленинградская речь Жданова получила дурную славу благодаря унижению Зощенко и Ахматовой. Однако в долгосрочной перспективе не менее важным было то, что в постановлении от 14 августа обличались произведения, «культивирующие несвойственный советским людям дух низкопоклонства перед современной буржуазной культурой Запада». В опубликованной версии речей Жданова эта тема получила дальнейшее развитие:

«Некоторые наши литераторы стали рассматривать себя не как учителей, а как учеников буржуазно-мещанских литераторов (слово «мещанских» в текст вписал Сталин. — Авт.), стали сбиваться на тон низкопоклонства и преклонения перед мещанской (слово «мещанской» вновь вписал Сталина. — Авт.) иностранной литературой. К лицу ли нам, советским патриотам, такое низкопоклонство, нам, построившим советский строй, который в сто раз выше и лучше любого буржуазного строя? К лицу ли нашей передовой (слово «передовой» вписал в текст Сталин. — Авт.) советской литературе, являющейся самой революционной (слово «революционной» вписал в текст Сталин вместо «передовой») литературой в мире, низкопоклонство перед ограниченной мещанско-буржуазной (слова «ограниченной мещанско-» вписал в текст Сталин. — Авт.) литературой Запада?»[118]

Сталин сыграл решающую роль в составлении постановления о литературных журналах и упоминание «низкопоклонства перед Западом», вероятнее всего, появилось благодаря ему. Именно это выражение, как мы видели, Сталин уже использовал осенью предыдущего года в переписке с соратниками, когда критиковал их за публикацию в «Правде» речи Сталина.

Именно этот тезис противостояния Западу был лейтмотивом второй стадии кампании по «перевоспитанию» интеллигенции. И в этом случае Сталин был главным вдохновителем, а Жданов — орудием в его руках. В 1946 году руководитель Агитпропа Г. Ф. Александров, давний сотрудник Жданова, опубликовал работу под названием «История западноевропейской философии». Хотя поначалу книгу приняли хорошо — ей была присуждена Сталинская премия — впоследствии Сталин раскритиковал ее с подачи профессора Московского университета 3. Белецкого за недооценку русской философии и ее влияния на Запад[119]. В свете сталинской критики Секретариат ЦК организовал в январе 1947 года обсуждение книги в Институте философии. Атака на Александрова не могла не быть серьезным испытанием для Жданова, поскольку Александров возглавлял Управление пропаганды ЦК, находившееся в ведении Жданова, и был близким сотрудником Жданова.

Обсуждавшие книгу в январе пытались не подвергать Александрова серьезной критике, видимо, надеясь на то, что скандал удастся замять. Однако Сталин проявил бдительность. Несомненно, на настроения Сталина оказывали влияние не только внутриполитические расчеты, но и заметное ухудшение международной обстановки. 12 марта 1947 года президент Трумэн обнародовал свою «доктрину» и призвал к оказанию помощи Греции и Турции, столкнувшимся с «тоталитарной» угрозой коммунизма. В следующем месяце прекращение совещания министров иностранных дел в Москве сигнализировало о том, что отношения сверхдержав зашли в тупик. На фоне роста напряженности на международной арене Сталин решил вернуться к труду Александрова и использовать этот пример для демонстрации угроз, которые несет в себе «заискивание» перед Западом.

22 апреля Секретариат ЦК отдал распоряжение о проведении второй, более углубленной дискуссии по книге Александрова. В отличие от январского обсуждения, это собрание, продолжавшееся с 16 по 25 июня, широко освещалась. Более 50 докладчиков выступили с критическими замечаниями по поводу книги. Стенограммы их выступлений были опубликованы на 501 странице нового журнала «Вопросы философии»[120]. Сталин, недовольный тем, что Жданов устранился от участия в январской дискуссии, организованной заместителями Александрова в Агитпропе, настоял на том, чтобы на этот раз Жданов председательствовал на заседаниях. К концу дискуссии, 24 июня, Жданов сформулировал официальные обвинения против Александрова: не включив русскую философию в анализ европейской философии, Александров принизил влияние русских мыслителей на развитие мировой философской мысли[121]. Сам того не желая, Жданов под нажимом Сталина был вынужден осуждать собственного подчиненного. В сентябре Александров и еще один сотрудник Жданова, первый заместитель Александрова П. Н. Федосеев, были смещены со своих постов в Управлении пропаганды и агитации, а их место заняла новая команда во главе с новоиспеченным секретарем ЦК М. А. Сусловым[122].

К началу лета 1947 года идеологическая кампания разворачивалась и на третьем фронте. На этот раз мишенью были двое ученых: Н. Г. Клюева и ее муж Г. И. Роскин, работавшие в Москве над препаратами от рака. Основным инструментом новой атаки был «суд чести» — советская версия института царских времен. Жданов был главным кукловодом первого и самого известного из этих процессов — против Клюевой и Роскина, состоявшегося в Москве 5–7 июня в присутствии почти 1,5 тыс. человек[123]. Некоторые ученые считали это логическим продолжением кампаний, проводимых Ждановым в 1946 году. Расправившись с писателями и философами, Жданов теперь пытался сделать то же самое с наукой.

Хотя большую часть черновой работы по делу Клюевой и Роскина проделал Жданов, содержание и общее направление кампании определял Сталин. Интерес к делу возник из-за того, что данные, относящиеся к лечению рака, летом-осенью 1946 года были переданы представителям западного научного сообщества. Проблему, вероятно, впервые серьезно обсуждали на заседании руководящей группы 24 января 1947 года, в день, когда Жданов вернулся из отпуска[124]. С самого начала Сталин, похоже, проявлял к делу неподдельный интерес. Так, 1 февраля 1947 года Жданов передал ему запись бесед, имевших место на предыдущей неделе с Клюевой и министром здравоохранения Г. А. Митеревым, а через два дня Сталин получил записи бесед Клюевой, Роскина с американским послом У. Смитом, состоявшейся летом 1946 года[125]. 6 февраля Сталин получил протокол допросов начальника Управления противораковых учреждений Министерства здравоохранения, арестованного по приказу Сталина неделей ранее[126].17 февраля Сталин собрал заседание для обсуждения дела. Помимо увольнения Митерева Сталин распорядился об аресте академика В. В. Парина, передавшего рукопись Клюевой и Роскина американцам[127].

Несомненно, решение об организации суда чести по материалам данного дела принимал Сталин. Он внимательно следил и за подготовкой и за проведением процесса. Сталин, скорее всего, определил и состав подсудимых. Первоначально основной огонь был обращен против министра здравоохранения Митерева. В мае были подготовлены необходимые документы о привлечении к суду именно Клюевой и Роскина[128]. В записной книжке Жданова, куда он аккуратно заносил высказывания Сталина по этому и другим вопросам читаем: «Не нарком (Митерев. — Авт.) их вел, а они вели с Лариным наркома»[129].

То, что Клюева и Роскин стали главными обвиняемыми, было для Жданова крайне неприятным обстоятельством. Ведь 4 апреля 1946 года именно он поставил перед Секретариатом ЦК вопрос об улучшении условий труда этих ученых, откликаясь на просьбу своего давнего знакомого, чиновника Министерства здравоохранения В. Н. Викторова, полученную им 15 марта 1946 года[130]. Более того, именно к Жданову Клюева и Роскин обратились позже в том же году с целью добиться дальнейшего улучшения условий труда. «Благодаря Вашей помощи», в мае-июне были приняты меры для нормализации нашей работы», — писали они Жданову 15 ноября[131]. Эти факты Клюева и Роскин охотно предъявили на предварительных слушаниях суда чести в мае 1947 года. Во многом с целью дезавуировать эти заявления ученых Жданов подготовил свое заявление председателю суда чести. 29 мая он направил проект этого документа Сталину и другим членам «семерки». «Клюева и Роскин искажают факты, касающиеся их обращений в ЦК ВКП(б), и в частности, ко мне, — писал Жданов. Впервые я увидел Клюеву и Роскина не в марте и в июне 1946 года, как они об этом говорят, а 21 ноября 1946 года. Никогда ни Клюева, ни Роскин не жаловались мне ни письменно, ни устно, что их “собираются отдать американцам”». Сталин внимательно ознакомился с этим документом, внес в него незначительную стилистическую правку и поставил резолюцию: «Согласен»[132], еще раз подтвердив свою роль в организации суда. Учитывая потенциальный вред, которое могло нанести «дело Клюевой и Роскина» положению самого Жданова, вряд ли решение о суде принималось по его воле. Инициативы такого рода, как правило, оставались прерогативой вождя.

В конечном итоге суд, а главное, закрытое письмо ЦК ВКП(б) «О деле профессоров Клюевой и Роскина» от 16 июля 1947 года, были составляющими более широкой кампании по искоренению «преклонения» перед Западом, затеянной Сталиным. Письмо, главной темой которого было осуждение «низкопоклонства и раболепия перед иностранщиной» (слово «низкопоклонство» использовалось семь раз), отсылало к уже апробированным идеям:

«[…] Еще в прошлом году в известных постановлениях о журналах “Звезда” и “Ленинград” и о репертуаре драматических театров ЦК ВКП(б) обратил особенное внимание на весь вред низкопоклонства перед современной буржуазной культурой Запада со стороны некоторых наших писателей и работников искусства […] Господствующие классы царской России в силу зависимости от заграницы, отражая ее многовековую отсталость и зависимость, вбивали в головы русской интеллигенции сознание неполноценности нашего народа и убеждение, что русские всегда-де должны играть роль “учеников” у западноевропейских “учителей”»[133].

То, что тема «низкопоклонства и раболепия» перед Западом получила такое развитие в середине июля 1947 года, вероятнее всего, было также связано с новым витком роста международной напряженности после обнародования плана Маршалла месяцем ранее[134].

Несмотря на то, что Жданов традиционно пользовался дурной славой из-за идеологических кампаний 1946–1947 годов, все они, как доказывают документы, разыгрывались по сталинским нотам.

Сталину, как следует из архивов, скорее всего, принадлежало и одно из наиболее известных заявление Жданова о разделении мира на «два лагеря», сделанное им в конце 1947 года на учредительной конференции Коминформа[135]. Во всех случаях Сталин демонстрировал полный контроль над своим заместителем, нередко втягивая Жданова в акции, объективно наносящие ущерб интересам последнего. Положение уже совершенно измученного Жданова, состояние здоровья которого внушало серьезные опасения, все больше ухудшалось[136]. Следующий шаг Сталина означал окончательное унижение Жданова, вынужденного выступить против собственного сына.

В последний день сессии Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук им. Ленина (ВАСХНИЛ) в начале августа 1948 года Трофим Лысенко объявил семистам отобранным делегатам, что «ЦК партии рассмотрел [мой] доклад и одобрил его». Это печально известное заявление и стенографические отчеты о прениях, печатавшиеся в девяти номерах «Правды» подряд оказали огромное влияние на биологию и другие естественные и гуманитарные науки. Одним ударом, после многолетнего конфликта, «материалистическая», «прогрессивная» и «патриотическая» агробиология Лысенко одержала победу над «реакционными», «схоластичными» и «антипатриотичными» учениями[137]. Победа Лысенко еще более ослабила относительную автономию научного сообщества и подтвердила право партаппарата определять содержание самой науки. Противопоставляя «советский» и «западный» научные лагеря, Лысенко также распространял категории политики холодной войны на организацию науки[138]. Теперь мы знаем, что заявление Лысенко было не только разрешено, но и, по сути, продиктовано Сталиным. Решение Сталина превратить институциональный конфликт ограниченного масштаба в широкую пропагандистскую кампанию, охватившую все научное сообщество, и в этот раз, было в какой-то мере связано с углубляющимся внешнеполитическим кризисом. Начало лета 1948 года ознаменовал новый виток холодной войны, поставивший Соединенные Штаты и СССР на грань военного конфликта в Германии[139].

Однако какие бы причины ни определяли действия Сталина, намеченная политика требовала исполнителей, способных проводить ее в жизнь. Ясно, что главным проводником акции был сам Лысенко. В 1946 году, накануне Нового года, Сталин вызвал его в Кремль для беседы о его работе над ветвистой пшеницей. В 1947–1948 годах Лысенко регулярно напрямую переписывался со Сталиным, что позволяло ему обходить сельскохозяйственную бюрократию и ссылаться на авторитет вождя, когда он хотел, чтобы принимались выгодные для него ключевые решения, особенно касающиеся ресурсов. 23 июля 1948 года Лысенко послал Сталину проект своего доклада, который был прочитан и отредактирован вождем. Лысенко встречался со Сталиным накануне своего выступления. Согласно более поздним сообщениям, Сталин сам продиктовал вступительный параграф речи и позволил Лысенко сослаться на авторитет ЦК в поддержку своей позиции[140]. Наряду с Лысенко Сталин заручился поддержкой армии лысенковцев, состоявшей, в основном, из малообразованных ученых, бюрократов от сельского хозяйства и профессиональных «марксистов». Учитывая то, с каким упорным сопротивлением столкнулись лысенковцы, Сталину пришлось также воздействовать на авторитетных ученых и их союзников в партаппарате. Сталин решительно пресекал даже умеренный скептицизм в отношении Лысенко. Ярким примером этого было обращение в новую веру сына А. А. Жданова, Юрия.

Ю. А. Жданов родился в 1919 году, закончил Московский университет накануне войны и вступил в партию в 1944 году. Будучи сыном главного партийного идеолога, Юрий в отцовской библиотеке имел доступ к богатому собранию работ не только по естественным наукам, но и по политической теории и философии, и, по его же словам, пользовался этими возможностями для развития собственных представлений о природе научного прогресса[141]. Хотя Юрий изучал в университете химию, его больше привлекала биология, и в 1945 и 1947 годах он опубликовал две статьи о взаимосвязи биологии и эволюции человечества в журнале «Октябрь». 18 октября года Юрия вызвали на черноморскую дачу Сталина на Холодной речке. Сталин, постоянно следивший за публикациями в «толстых журналах», сказал, что прочитал и остался доволен его статьей, появившейся в июльском выпуске «Октября», и что, несмотря на молодость Юрия, хотел, чтобы тот поступил на работу в аппарат ЦК ВКП(б) и возглавил сектор науки. Хотя отец Юрия был против, Сталин настоял на своем. 1 декабря 1947 года Жданов-младший перешел на новую должность[142].

Когда Юрий поступил на работу в аппарат ЦК, его внимание привлекли две академические дискуссии, в которых участвовали лысенковцы. Первая развернулась вокруг атаки, развернутой лысенковцами против генетики. Кульминацией их крестового похода, начавшегося в сентябре 1947 года, явилось слушание в суде чести дела ведущего советского генетика А. Р. Жебрака. Обвинив Жебрака в «антипатриотических действиях» и «низкопоклонстве перед буржуазной наукой», его очернители стремились обнародовать выводы, сделанные судом, распустить кафедру генетики Тимирязевской академии и устроить второй процесс над генетиком Н. П. Дубининым. В том числе, благодаря вмешательству Юрия Жданова, идею второго процесса похоронили, а преследование генетиков приостановилось[143]. В ходе второй дискуссии Лысенко критиковал «мальтузианские ошибки», совершенные некоторыми советскими биологами, утверждавшими, что «в природе имеет место внутривидовая конкуренция». Заклеймив данное утверждение, как «буржуазный пережиток», Лысенко представил его, как искажение дарвинизма. Затем последовали оживленные дебаты в академических кругах, включая заседание бюро отделения биологических наук Академии наук. В этом конфликте Ю. А. Жданов вновь выступил на стороне биологов против Лысенко. Свои взгляды он выразил 10 апреля 1948 года в докладе «Спорные вопросы современного дарвинизма», прочитанном в Политехническом музее на семинаре лекторов обкомов партии. Жданов доказывал, что академическая дискуссия идет не между советским и буржуазным «лагерями», как утверждал Лысенко, а между разными научными школами советской биологии. Он также укорял Лысенко в том, что тот лишь за собой оставил право быть последователем великого русского селекционера Мичурина. В то же время Ю. А. Жданов дал понять, что его речь выражает лишь его собственную точку зрения[144].

Хотя Лысенко лично не присутствовал на выступлении Юрия Жданова, ему удалось его прослушать по репродуктору из одного из кабинетов в Политехническом музее и сделать конспект. Через неделю после доклада, 17 апреля, Лысенко написал Сталину и А. А. Жданову письмо с возражениями против обвинений Жданова-младшего. Ответ на письмо не последовал, но Лысенко не сдавался. 11 мая поставил вопрос о своей отставке с поста президента ВАСХНИЛ. Это было своеобразное давление, так как должность Лысенко входила в номенклатуру Политбюро, т. е. заявление об отставке обязательно попало бы к Сталину[145].

Поздно вечером 31 мая, в кабинете Сталина[146] состоялось заседание Политбюро, посвященное присуждению сталинских премий в области науки и изобретательства. Некоторые детали этого заседания нам известны благодаря записи в дневнике заместителя председателя Совета министров СССР В. А. Малышева, также присутствовавшего в кабинете Сталина. Сталин предварил формальную повестку дня некоторыми замечаниями по поводу Лысенко и доклада Ю. Жданова. Он не поддержал Жданова, заметив, что тот не имел права высказывать личные взгляды, так как «у нас в партии личных взглядов и личных точек зрения нет, а есть взгляды партии». Сталин также фактически взял под защиту Лысенко. Жданов, по словам Сталина, «поставил своей целью разгромить и уничтожить Лысенко», что неправильно. Развивая эту мысль, Сталин заявил:

«Нельзя забывать […], что Лысенко — это сегодня Мичурин в агротехнике. Нельзя забывать и того, что Лысенко был первым, кто поднял Мичурина как ученого. До этого противники Мичурина называли его замухрышкой, провинциальным чудаком, кустарем и т. д. Лысенко имеет недостатки и ошибки как ученый и человек, его надо критиковать, но ставить своей задачей уничтожить Лысенко как ученого — это значит лить воду на мельницу разных жебраков»[147].

Таким образом, Сталин выразил свое однозначное отношение как к Лысенко, так и к его противникам генетикам. Судьба последних была предрешена. Продолжая «перевоспитывать» Ждановых, Сталин дал поручение Жданову-старшему подготовить постановление ЦК по вопросам биологии. В духе тридцатых годов, когда он неоднократно стравливал членов одной семьи друг с другом, Сталин вынуждал Жданова-старшего составить документ с осуждением собственного сына. Заметки А. А. Жданова, сделанные им на заседании, резюмируют то затруднительное положение, в котором он оказался: «Жданов ошибся», — написал он, подчеркнув эти слова[148]. В подготовленный проект постановления «О положении и советской биологической науке» А. А. Жданов внес дополнения с критикой Юрия и его доклада[149]. Впоследствии вместо развернутого постановления решили организовать сессию ВАСХНИЛ. Принятое Политбюро 15 июля 1948 года короткое решение Политбюро предусматривало созыв сессии ВАСХНИЛ с докладом Лысенко «в связи с неправильным, не отражающим позиции ЦК ВКП(б) докладом т. Ю. Жданова по вопросам советской биологической науки»[150]. По всей вероятности, предпочтение сессии постановлению была обусловлена желанием представить дискуссию конфликтом отечественной «социалистической» науки и иностранной «капиталистической»[151]. Сталин лично отредактировал доклад Лысенко, предназначенный для сессии[152].

Постановление ЦК о биологии должно было сопровождаться покаянным письмом Юрия Жданова. Однако отказ от постановления не означал, что о письме забыли. По указанию Сталина письмо было опубликовано 7 августа 1948 года, в день завершения победоносной для Лысенко сессии ВАСХНИЛ, в «Правде». В письме Ю. А. Жданов пообещал «делом исправлять ошибки». Сессия ВАСХНИЛ закончилась «приветственным письмом товарищу Сталину», и обычными безвкусными славословиями в адрес «великого Сталина, вождя народа, корифея передовой науки».

История с Лысенко нанесла удар по «вольнодумству» Ю. Жданова и окончательно превратила его в функционера сталинского идеологического аппарата[153]. Два года спустя организовав сессию по физиологии, целью которой было смещение с должности академика Л. А. Орбели, директора Физиологического института АН СССР, Ю. А. Жданов безоговорочно следовал августовской модели 1945 года. Тщательно проследив за подготовкой докладов, он передал наиболее значимые из них на рассмотрение Сталину и организовал их публикацию в «Правде». В документе, подготовленном по результатам собрания физиологов, Юрий Жданов подверг Орбели такой же критике, какую ранее испытал на себе[154].

Положение Жданова-отца было куда более тяжелым. 5 июля года Лечебно-санаторное управление Кремля направило Сталину заключение о тяжелом состоянии здоровья Жданова и предложило срочно предоставить ему двухмесячный отпуск. Фактически медики сообщали Сталину, что Жданов находился в предынсультном состоянии. Сталин согласился дать запрашиваемый отпуск[155]. Вопреки утверждениям о том, что Жданов стал жертвой заговора, организованного либо Сталиным, либо его противниками в Политбюро, доказательств этого нет. На самом деле, Жданов, переживший благодаря Сталину немало стрессовых ситуаций, перенес два сердечных приступа и умер естественной смертью в августе 1948 года[156].

Непосредственной целью Сталина после войны было восстановление той системы руководства, которую он создал на волне «большого террора» 1937–1938 годов. До конца 1946 года он организовал ряд атак, направленных на лишение членов руководящей группы той относительной самостоятельности, которую они обрели во время войны. Эти жесткие и систематичные атаки обрушивались прежде всего на членов руководящей «четверки», сложившейся в годы войны — Молотова, Берию, Маленкова, Микояна. При этом Сталин использовал различные методы давления: прямые конфликты, понижение в должности, аресты помощников и сотрудников. В какой-то мере характер этих атак зависел от политического статуса жертв. Если публичный нагоняй, устроенный Жданову-сыну, получил широкую известность, то сведения о понижении в должности Маленкова были доступны немногим, а об унижении Молотова знали лишь избранные члены Политбюро. В своих действиях Сталин пользовался ситуацией кризиса, в котором находилась страна, и активно использовал различные его проявления, такие как голод или непреодолимые противоречия на международной арене, в качестве предлогов для нападок на соратников и проведения реорганизации руководящей группы.

Взаимоотношения Сталина с А. А. Ждановым достаточно точно показывают, как осуществлялся контроль вождя над соратниками. В документах Жданов предстает не относительно независимой и целеустремленной личностью, имеющей собственные идеи и потенциально претендующей на высший государственный пост, а запутавшейся, запуганной и подневольной марионеткой, жадно ловящей подсказки Сталина. Власть над Ждановым была такой, что Сталин мог заставить его активно участвовать в акциях, наносивших ущерб соратникам Жданова, его сыну, а зачастую и его собственным интересам. Отношения Сталина с Ждановым-сыном демонстрировали механизм «перевоспитания» зараженного умеренным свободомыслием молодого человека от каких бы то ни было «личных взглядов» и обращения его в образцового сталинского функционера, готового работать в соответствии не только с буквой, но и духом сталинских предначертаний. Вместе с тем нападки на Зощенко и Ахматову, на Александрова, на Клюеву и Роскина были не просто результатом аппаратных игр, но средством укрепления «партийного влияния» на творческую и научную интеллигенцию, частью более широкой стратегии Сталина, направленной на вовлечение интеллигенции в идеологическую войну с Западом.

Хотя в 1945–1948 годах Сталин всегда держал своих соратников на коротком поводке, он воздерживался от радикальных мер. Ни один из членов Политбюро не был выведен из его состава, не говоря уже об аресте или казни. В своем отношении к коллегам Сталин не придерживался анархической и бесконтрольной линии, а, напротив, в самых напряженных ситуациях вел себя осмотрительно и пока не переступал критической черты, за которой начинались физические расправы, характерные для 1930-х годов. Помимо психологических факторов, которые трудно оценить адекватно, на действия Сталина, несомненно, влияли осознание преимуществ кадровой стабильности и важности административного опыта соратников. Вместе с тем готовность к компромиссам во имя «интересов дела» вступала в противоречие со сталинским стремлением к укреплению личной власти и ликвидации потенциальных угроз, исходящих от административной самостоятельности высших руководителей.

Манипулирование Сталиным коллегами по Политбюро после войны шло рука об руку с реорганизацией высших органов власти. Помимо возрождения неформальных процедур и механизмов поддержания равновесия в руководящей группе, характерных для довоенного периода, создавались и преобразовывались формальные институты власти, действовавшие на регулярной основе и игравшие реальную роль в процессе принятия решений и оперативном руководстве страной. Наиболее очевидно это наблюдалось в деятельности правительства. В послевоенные годы укрепилась тенденция разделения компетенций между Советом министров и Политбюро, характерная для предвоенного периода. Совет министров приобретал все более широкие права в руководстве экономикой, в то время как «политические» решения оставались прерогативой Политбюро и аппарата ЦК. Сами правительственные структуры также усложнялись. Причиной было стремление оптимизировать процесс принятия решений за счет делегирования части полномочий специализированным органам. До конца жизни Сталина различные постоянные подструктуры Совета министров (отраслевые бюро Совмина) функционировали на регулярной основе, выполняя значительный объем работы, следуя установленному разделению труда. Правительственный аппарат, работавший в определенном отдалении от непосредственного контроля Сталина, постепенно превращался в институциональное поле для наработки опыта «коллективного руководства», реализованного в полной мере после смерти вождя.

В отличие от правительства Политбюро было безусловной вотчиной Сталина, деятельность которой он регулировал практически повседневно. Наряду с манипулированием соратниками при помощи периодических унижений и выговоров, Сталин полностью определял условия их деятельности. Он лично отбирал членов Политбюро, распределял их полномочия, устанавливал порядок их работы, назначал время и место заседаний в зависимости от собственных потребностей. В результате именно Политбюро в первую очередь превращалось в инструмент личной власти вождя.

Контролируя Политбюро и его руководящую группу, Сталин периодически вмешивался и в работу правительственного аппарата, перекраивая границы, разделявшие «политические» вопросы, являвшиеся прерогативой Политбюро, и «неполитические», находившиеся в ведении Совета министров. Огромная свобода действий, которой обладал Сталин при определении степени своего участия в партийно-государственном руководстве, называется нами «патримониальной». Сталинское правление рассматривается нами не как единовластие, основанное на возведенных в принцип хаосе и беспорядке, а как патримониальная власть, сосуществующая с достаточно современными, технократическими институтами и процедурами принятия решений на высшем уровне.

Первое официальное заседание Политбюро после войны, на котором присутствовали восемнадцать человек, состоялось 29 декабря 1945 года[157]. На этом заседании по инициативе Сталина было решено «установить регулярные заседания Политбюро ЦК каждые две недели по вторникам в 8–9 часов вечера»[158]. Эта попытка Сталина реанимировать Политбюро как регулярно действующую формальную структуру заслуживает внимания. Нельзя исключить, что Сталин хотел продемонстрировать верность принципам ленинизма и «внутрипартийной демократии» в связи с переходом к мирной жизни. Однако, несомненно, существовали и другие, более прагматичные причины сталинской инициативы. Создание определенной институциональной ниши для Политбюро знаменовало важный шаг в преодолении той чрезвычайной системы управления военных лет, которая организационно обеспечивала укрепление элементов «коллективного руководства». Характерной чертой этой системы была структурная нерасчлененность высшей власти, когда Политбюро, по сути, слилось с другими инстанциями, такими как ГКО, СНК, Ставка Верховного главнокомандования. Во время войны, как свидетельствовали очевидцы событий, они не всегда могли определить, в работе какого органа принимали участие. В зависимости от характера вопроса решение оформлялось от имени ГКО, Политбюро или Совнаркома[159]. Еще одним отличительным качеством военной системы власти были максимально упрощенные неформальные процедуры согласования решений. «Часто крупные вопросы мы решали телефонным разговором или указанием на совещании или на приеме министров (наркомов. — Авт.). Очень редко прибегали к письменным документам», — свидетельствовал А. И. Микоян[160]. Микоян напрямую связывал существование таких процедур с изменением характера отношений в руководстве страны: с укреплением позиций членов Политбюро и ростом лояльности Сталина к соратникам. Твердое намерение Сталина «восстановить порядок», проявившееся в атаках против руководящей «пятерки», не могло не вызвать соответствующие структурно-процессуальные реорганизации. Решение о восстановлении регулярной работы Политбюро, принятое 29 декабря 1945 года, было таким образом органичным дополнением других инициатив Сталина, утвержденных в этот день: о реорганизации руководящей «пятерки» в «шестерку», об уходе Берии с поста наркома внутренних дел, о снятии подшефного Маленкову наркома авиационной промышленности[161]. Восстановление бюрократической рутины было важным условием как совершенствования регулярной управленческой системы, так и воссоздания иерархии диктатуры.

В последующие несколько месяцев, хотя и с огромным нарушением установленной периодичности, Политбюро действительно несколько раз собиралось в полном составе[162]. Однако затем оно перестало проводить официальные заседания вообще. После 4 мая 1946 года вплоть до конца 1952 года, когда на XIX съезде партии были образованы новые руководящие органы, в протоколах Политбюро зафиксированы всего четыре формальных заседания в полном составе и с определенной заранее повесткой дня — 2, 6 сентября 1946 года, 13 декабря 1947 года и 17 июня 1949 года[163]. Произошло это потому, что Сталин полностью вернулся к предвоенному алгоритму принятия решений, согласно которому делами Политбюро фактически занималась неформальная руководящая группа Политбюро: с конца 1945 года — «шестерка», а с октября 1946 года «семерка»[164]. Создание «семерки» означало, что от работы Политбюро фактически отсекалась половина (7 из 14) членов и кандидатов в члены Политбюро (А. А. Андреев, К. Е. Ворошилов, Л. М. Каганович, Н. С. Хрущев Н. А. Булганин, А. Н. Косыгин, Н. М. Шверник). Причинами такого отсечения могло быть плохое здоровье (как в случае с Андреевым), удаленность от Москвы (Каганович и Хрущев работали на Украине), недостаточно высокий статус (как у Булганина, Косыгина и Шверника) или опала (в случае с Ворошиловым).

О порядке работы руководящей группы нет возможности судить на основании документов. Протоколы ее заседаний не велись. Решения оформлялись от имени формальных структур — Политбюро или Совмина. Руководящая группа, «шестерка», созданная 29 декабря 1945 года, формально была конституирована как комиссия Политбюро по внешним делам[165]. Это отражало приоритетность международных вопросов в работе самого Сталина. Однако очевидно, что замена формального Политбюро руководящей группой означала существенное расширение круга ее компетенции. Формально это положение было зафиксировано в начале октября 1946 года при создании «семерки». Как уже говорилось, одним из аргументов, который выдвинул Сталин в пользу преобразования «шестерки» в «семерку» с включением в нее председателя Госплана СССР Н. А. Вознесенского была необходимость заниматься внутренними вопросами, а именно продовольственными проблемами в условиях нараставшего голода. В телеграмме с юга в Москву о создании «семерки» Сталин упомянул, что «шестерка», являясь формально комиссией по внешней политике, фактически уже «вынуждена в силу вещей заниматься также вопросами внутренней политики»[166]. Полномочия руководящей группы таким образом включали в себя все те вопросы, которые Сталин считал достойными его и ее внимания.

Замена Политбюро неформальной руководящей группой давала Сталину многочисленные преимущества. Он мог созывать группу не регулярно в соответствии с установленным регламентом, а когда и где хотел, без фиксированной повестки дня и заблаговременного распространения материалов по тому или иному вопросу. Такая гибкость была тем более на руку Сталину, что он перешел на ночной график работы и начал собирать соратников заполночь. Введение в руководящую группу полностью зависело от решения Сталина. Оно не требовало соблюдения даже тех минимальных формальностей (утверждения пленумом ЦК), которые были нужны в случае избрания в официальное Политбюро. Более того, членство в руководящей группе не обязательно предполагало наличие статуса полноправного члена Политбюро. Так, например, Маленков и Берия вошли в «пятерку» в годы войны, т. е. задолго до их перевода из кандидатов в члены Политбюро, которое состоялось 18 марта 1946 года. Точно так же было с Вознесенским. Сталин ввел его в руководящую «семерку» 3 октября 1946 года, примерно за пять месяцев до того, как Вознесенский был повышен в статусе с кандидата до полноправного члена Политбюро. В то же время некоторые члены Политбюро (Андреев, Ворошилов, Каганович, Хрущев) в руководящую группу не входили. Таким образом создание руководящей группы позволяло Сталину манипулировать соратниками, избегая огласки даже в сравнительно узком кругу номенклатурных работников, входивших в ЦК. При отсутствии каких-либо официальных решений, мы можем только на основании косвенных данных (записей в журналах посещения кабинета Сталина) предполагать, что Каганович был принят в руководящую группу примерно через год после Вознесенского, по возвращении в Москву с Украины в декабре 1947 года[167], в результате чего «семерка» стала «восьмеркой», а Булганин пополнил ее в феврале 1948 года[168], превратив группу в «девятку». В последовавшие за этим годы, особенно на волне «ленинградского» дела, отсутствие уставных правил формирования руководящей правящей группы позволяло Сталину с неприличной легкостью включать в нее одних и изгонять других соратников.

Правящая группа играла в жизни Сталина и определенную социальную роль. Весной 1944 года дочь Сталина Светлана вышла замуж. К выбору дочери Сталин относился неодобрительно. Светлана переехала из Кремля. Сталин все больше времени проводил на кунцевской даче, куда приглашал членов ближнего круга. В еще большей степени, чем в 1930-е годы, Сталин стал одиноким человеком, жаждавшим общения. Много времени вместе с соратниками он проводил в кинозале или в бесконечных застольях. Все более неформальные обстановка и стиль работы превратили руководящую группу, неофициальное правительство страны, в круг общения Сталина.

Хотя руководящая группа фактически подменяла Политбюро и принимала от его имени решения, определенные формальные признаки деятельности Политбюро как такового также сохранялись. Например, в ряде случаев решения руководящей группы не просто механически оформлялись как постановления Политбюро, но и визировались как членами руководящей группы, так и даже членами официального Политбюро, которые вообще не принимали участия в обсуждении. Голоса фактически не действующих членов Политбюро собирались «опросом». Эта практика вызывает естественный вопрос: зачем Сталину требовалось поддерживать формальные процедуры, если на самом деле процесс принятия решения вполне обходился без них?[169] Одной из возможных причин могло быть стремление Сталина связать коллег коллективной ответственностью. Нарочитая демонстрация «нормальности» деятельности Политбюро, кроме того, была средством поддержания видимости стабильности и порядка в коллективных структурах высшей власти, несмотря на фактическую нестабильность. Коллективный авторитет Политбюро Сталин мог использовать для давления на руководителей среднего уровня при принятии непопулярных решений. Так было, например, на заседании Высшего военного совета 1 июня 1946 года, когда разбиралось «дело Жукова». Члены Политбюро коллективно выступили против Жукова, как бы ломая слабое сопротивление маршалов, защищавших Жукова[170]. На коллективное мнение Политбюро Сталин ссылался, когда нужно было противостоять ведомственным интересам, особенно в периоды утверждения планов и распределения ресурсов. Примером может служить его выступление на заседании Совета министров 31 декабря 1946 года. «Руководящая верхушка — Политбюро, — сказал он министрам, — обсуждала проекты планов на 1947 год и считает, что планы, намеченные министерствами, неприемлемы. […] План должен быть большим. План должен быть организующим»[171].

Поддержание видимости нормальной работы Политбюро как коллективного органа власти было важно еще и потому, что другие высшие руководящие органы партии, предусмотренные уставом — ЦК и съезды работали с огромными перебоями, которые было невозможно скрыть. Маргинализация ЦК при Сталине была длительным процессом, первые признаки которого появились еще в 1920-е годы. Первые заседания пленума ЦК после войны состоялись И, 14 и 18 марта 1946 года. Главной целью пленума было осуществление кадровых перестановок в Политбюро, Оргбюро и Секретариате, а также утверждение нового состава правительства, которое предстояло формально сформировать на предстоящей сессии Верховного Совета СССР[172]. Основной целью второго пленума, проходившего 21,22,24 и 26 февраля 1947 года, являлось также одобрение кадровых перестановок и рассмотрение проблем в сельском хозяйстве[173]. После этого пленумы ЦК не собирались более 5 лет, до августа 1952 года, накануне XIX партсъезда. Тем временем функции ЦК свели к заочному голосованию в основном по процедурным вопросам, решение которых в любом случае было предопределено руководящей группой Политбюро или Сталиным. Такое голосование, проводившееся путем рассылки телеграмм и получения ответов от членов ЦК, рассеянных по всей стране, обычно продолжались два-три дня и не требовали обсуждений или участия, иного, нежели голос «за». Однако даже такие голосования стали редкостью: лишь по два состоялись в 1946 и 1947 годах и четыре в 1948 году, семь в году и одно в 1951 году[174].

В последний день пленума 1947 года Жданов объявил, что «в конце 1947 года или, во всяком случае, в 1948 году наверняка предстоит созыв очередного XIX съезда нашей партии». В связи с тем что «сроки созыва XIX съезда приближаются», Жданов предложил обновить и начать работу созданной еще в 1939 году комиссии по подготовке новой программы ВКП(б)[175]. В соответствии с партийным уставом съезды должны были собираться «не реже одного раза в три года». Однако последний на тот момент XVIII съезд созывался в 1939 году. Несмотря на заявленное в 1947 году намерение созвать очередной съезд не позже 1948 года, на самом деле он состоялся только в октябре 1952 года. Это был вызывающий факт, объяснение которому было трудно найти и который поэтому никогда официально не объяснялся. По каким-то причинам наилучшим для Сталина положением вещей было превращение Политбюро в неформальную руководящую группу, низведение роли ЦК до уровня редких голосований опросом и длительное отсутствие даже такого формального института как съезд. Конечно, такое отношение к уставным органам партии отражало реальное их значение. Однако оно, несомненно, нарушало те принципы внешней демонстрации «законности и порядка», которым во многих других случаях Сталин следовал вполне твердо.

В целом, в качестве дополнения практики личного контроля над соратниками Сталин реорганизовал ключевые партийные органы, прежде всего Политбюро таким образом, чтобы институциональные ограничения связывали его в минимальной степени. Однако насаждая институциональную упрощенность на самом высоком уровне, Сталин не мог игнорировать необходимость эффективного и гибкого оперативного управления, прежде всего в сфере экономики. Наиболее очевидным проявлением этой противоречивой институциональной инженерии Сталина была та граница, которую он провел между нестабильным в процедурном отношении Политбюро и аппаратом Совета министров, действовавшим на основе регулярных процедур и правил.

19 марта 1946 года при формировании нового состава правительства СССР СНК был переименован в Совет министров. Новое наименование в трактовке Сталина отражало тот факт, что советская власть, пройдя тягчайшее испытание войной, отныне могла считаться полностью и бесповоротно утвердившейся. «Народный комиссар, или вообще комиссар, — заявил Сталин на пленуме ЦК ВКП(б) 14 марта 1946 года, одобрившем это преобразование, — отражает период неустоявшегося строя, период гражданской войны, период революционной ломки и прочее, и прочее. Этот период прошел. Война показала, что наш общественный строй очень крепко сидит, и нечего выдумывать названия такого, которое соответствует периоду неустоявшемуся, и общественному строю, который еще не устоялся, не вошел в быт, коль скоро наш общественный строй вошел в быт и стал плотью и кровью. Уместно перейти от названия — народный комиссар к названию — министр»[176].

Переименование правительства вместе с тем было самой простой из задач, стоявших перед ним. В 1930-е годы границы, разделявшие полномочия Совнаркома и Политбюро становились все менее четкими. После изгнания в 1930 году «правого» председателя СНК СССР А. И. Рыкова и назначения на его место В. М. Молотова усилилась тенденция подчинения правительства партийным структурам. Политбюро и СНК стали переплетающимися инстанциями единого партии-государства, на вершине которого находился диктатор. В результате последующих реорганизаций, вызванных практическими потребностями, усилилась тенденция разделения компетенций партийного и правительственного аппарата. Различные сферы деятельности и методы работы порождали организационное своеобразие. Политбюро прекратило функционировать в качестве формального института и собиралось в рамках руководящей группы, членство в которой, повестка дня и рабочий ритм определялись только вождем. Совнарком вышел из войны с двумя формальными и действующими на основании формальных правил руководящими органами — Оперативными бюро, одно из которых возглавлял Молотов, а другое — Берия[177]. Фактически бюро были постоянными руководящими комиссиями СНК, компетенции которых разделялись по отраслевому принципу. Они не просто готовили наиболее важные решения, подлежащие утверждению председателя СНК Сталина, но имели право принимать решения по текущим вопросам. Оперативные бюро регулярно заседали[178].

В связи с утверждением нового состава правительства СССР в марте 1946 года была проведена новая реорганизация. 20 марта вместо двух оперативных бюро было создано Бюро Совета министров под председательством Берии[179]. Однако это решение было промежуточным. Серьезные изменения произошли в результате принятия постановления ЦК и Совета министров от 8 февраля 1947 года «06 организации работы Совета министров СССР»[180]. Новая реорганизация в значительной мере знаменовала восстановление предвоенной ситуации, сложившейся после назначения Сталина 4 мая 1941 года председателем СНК СССР[181]. В феврале 1947 года Сталин организационно закрепил то послевоенное «возращение к порядку» в высшей власти, которого он добивался при помощи описанных выше атак против своих соратников и перестановок в руководящей группе Политбюро.

Фундаментом реформы, проведенной в феврале 1947 года, было разделение полномочий между Политбюро и Советом министров, точнее его руководящей структуры — Бюро Совета министров. Так же, как и накануне войны, эти две руководящих инстанции сблизились по своему статусу. Это произошло благодаря изменению персонального состава Бюро Совета министров, включению в него членов руководящей группы Политбюро во главе со Сталиным. Новое положение о Бюро Совмина предусматривало, что его возглавляет председатель Совета министров (Сталин). Членами Бюро становились заместители председателя Совета министров (Молотов, Маленков, Берия, Вознесенский, Сабуров, Микоян, Каганович, Косыгин, Ворошилов, Андреев). Таким образом в Бюро Совмина вошли все члены руководящей группы Политбюро («семерки»), кроме Жданова. На практике это означало, что решения Бюро Совмина не нужно было дополнительно утверждать на Политбюро. Вопрос состоял лишь в том, как будут разделены сферы компетенции Политбюро и Бюро Совмина, как двух самостоятельно действующих инстанций. Такое разделение и было произведено в постановлении от 8 февраля.

В ведение Политбюро, согласно этому решению, перешли «вопросы Министерства иностранных дел, Министерства внешней торговли, Министерства госбезопасности, денежного обращения, валютные вопросы, а также важнейшие вопросы Министерства Вооруженных сил». За Бюро Совмина, как видно из этого перечня, оставались в основном вопросы экономики и социальной сферы. Очевидно также, что партийный аппарат (в том числе в отношении определенных категорий руководителей, утверждаемых Политбюро) сохранял функции подбора и утверждения кадров. Полномочия Совмина в отданных в его ведение экономических вопросах стали теперь настолько широкими, что обычная для 1930-х годов практика передачи многих правительственных решений на утверждение Политбюро практически прекратилась.

О намерении Сталина придать работе правительства больший динамизм свидетельствовало учреждение постановлением от 8 февраля 1947 года новых структур, служащих передаточными механизмом между министерствами и Бюро Совмина. Прежний порядок работы правительства предусматривал, что каждый заместитель председателя Совмина курирует определенную группу министерств и ведомств. Теперь заместители председателя правительства возглавили восемь отраслевых бюро при Совете министров, ответственных за работу нескольких министерств[182]:

Таблица 1

Отраслевые бюро Совета министров, февраль 1947 года

По сути новая система не ломала прежнюю практику кураторства заместителей правительства, но давала в их распоряжение более значительный аппарат и возможность решать вопросы подотчетных отраслей не непосредственно, а при помощи решений отраслевого бюро. Помимо председателя, в отраслевые бюро входили несколько руководителей в ранге министров или замминистров, а также работников аппарата Совмина, в среднем 8-10 человек. Отраслевые бюро собирались регулярно, в среднем каждые 7-10 дней[183]. Работу бюро обеспечивали «секретариат и необходимый аппарат для подготовки и проверки исполнения соответствующих решений», а также государственные советники, персонально назначаемые Советом министров. Полномочия отраслевых бюро были достаточно широкими: проверка исполнения постановлений правительства, решение текущих вопросов работы подведомственных министерств и ведомств, подготовка для рассмотрения на Бюро Совмина более важных вопросов работы соответствующих отраслей[184].

Период, последовавший за февральским постановлением 1946 года, был отмечен упрочением и развитием созданной правительственной системы. Бюро Совета министров продолжало заседать на постоянной, практически еженедельной основе:

Таблица 2

Состав и заседания Бюро Совета министров СССР. 1946–1949 годы[185]

^{* Минимум и максимум для каждого данного года.}

^{** В 1946 году учтены заседания Оперативного бюро CHK под председательством Молотова до замены его 20 марта 1946 года Бюро Совета министров под председательством Берии.}

^{*** В 1949 году учтены заседания преемника Бюро Совета министров — Президиума Совета министров, начавшего действовать 10 августа 1949 года. В отличие от Бюро Президиума Совета министров, созданного в апреле 1950 года, Президиум был идентичен Бюро Совета министров, которое он заменил, за исключением того, что в него входили министр финансов и министр госконтроля.}

Количество членов Бюро Совмина, составленного из заместителей председателя правительства, как видно из таблицы, постепенно росло за счет новых выдвиженцев Сталина. В Бюро вошли: Н. А. Булганин — март 1947 года, В. А. Малышев — декабрь 1946 года, А. Д. Крутиков — июль 1948, А. И. Ефремов — март 1949, И. Т. Тевосян — июнь 1949 и М. Г. Первухин — январь 1950 года[186]. К началу 1950 года количество заместителей председателя правительства, каждый из которых регулярно присутствовал на заседаниях Бюро Совмина, выросло до четырнадцати против восьми в марте 1946 года. В результате Бюро Совмина представляло собой сочетание руководящей группы Политбюро (кроме Жданова) и выдвиженцев-технократов.

Заседания Бюро Совмина отличались высокой посещаемостью. Если не считать Молотова, часто отвлекавшегося на решение внешнеполитических вопросов, и Андреева, страдавшего от болезней, заместители предсовмина аккуратно присутствовали на еженедельных собраниях. За исключением чиновников, время от времени вызывавшихся при решении отдельных вопросов, люди со стороны приглашались редко. Бюро стало закрытым руководящим органом правительства, сцементированным общим опытом регулярных собраний. В значительной мере Бюро действовало через отраслевые бюро при Совмине. Члены Бюро, заместители председателя Совмина получали задания, относящиеся к отраслевому бюро, находившемуся в их ведении, или к комиссиям, которые они возглавляли[187]. Для выполнения этих поручений устанавливались сроки, и секретариат Бюро Совмина следил за тем, чтобы сроки не нарушались, рассылая напоминания[188]. В отличие от аморфного органа с размытыми границами, каким стало в то время Политбюро, Бюро Совмина выглядело устойчивым и дисциплинированным коллективом.

Коллективный характер деятельности Бюро Совмина подчеркивало поочередное председательствование на его заседаниях нескольких руководителей. Учитывая, что Сталин, формально возглавлявший Бюро, не принимал участие в его работе, обязанность председательствования первоначально лежала на его первом заме Молотове. Однако нерегулярность работы Молотова в Бюро в связи с загруженностью в МИД заставляла искать другое решение. С 29 марта 1948 года председательство в Бюро официально перешло к тройке: Берия, Вознесенский, Маленков[189]. Эта практика была даже «демократизирована» в дальнейшем после преобразования в конце июля 1949 года Бюро в Президиум Совета Министров СССР[190]. С 1 сентября 1949 года председательствовать на заседаниях Президиума было поручено поочередно Берии, Булганину, Маленкову, Кагановичу и Сабурову[191]. Интересно отметить, что если первые четверо входили в состав руководящей группы Политбюро, то Сабуров занимал куда более скромные позиции во властной иерархии. Отсутствие доминирования постоянного председательствующего предполагало коллективное определение повестки и решений, что повышало значимость заседаний Бюро как реально работающего органа власти.

Очевидно, что принципиальное значение для деятельности Бюро Совмина имело то, что в его работе никогда не принимал участия Сталин, несмотря на то, что формально он возглавлял Бюро. Февральское постановление 1947 года предусматривало, что Сталин (или его первый заместитель по правительству, в то время Молотов) должны были непосредственно заслушивать вопросы работы Специального комитета (атомного комитета), Комитета радиолокации, Комитета реактивной техники, Особого комитета и Валютного комитета. Однако это не предполагало, что Сталин на постоянной основе наблюдал за этими органами, так как это делали заместители председателя Совмина в отношении других министерств и ведомств. Постоянных обязанностей в правительстве у Сталина фактически не было. В феврале 1947 года он избавился от наблюдения за Министерством вооружения, что было поручено ему в марте 1946 года при распределении обязанностей между председателем и заместителями председателя Совмина[192]. Спустя три недели после принятия февральского постановления 1947 года Сталин также отказался и от поста министра Вооруженных сил. Стоявшие за этим доводы он объяснил 26 февраля 1947 года на пленуме ЦК: «У меня небольшое заявление насчет себя. Я очень перегружен работой, особенно после войны особо пришлось войти вглубь работы по гражданской части, и я бы просил, чтобы Пленум не возражал против того, чтобы я был освобожден от обязанностей министра Вооруженных сил. Меня мог бы с успехом заменить товарищ Булганин — мой первый заместитель. Очень перегружен я. Товарищи, я прошу не возражать. К тому же и возраст сказывается»[193]. Ссылки на возраст и перегруженность не были игрой. Н. В. Новиков, посол СССР в США, участвовавший во встрече Сталина с госсекретарем США Дж. Маршаллом 15 апреля 1947 года, вспоминал, каким он увидел Сталина на этот раз:

«Это был не тот собранный, нимало не угнетенный возрастом руководитель партии и страны, которого я видел в апреле 1941 года, накануне нападения Германии на Югославию. И не тот Сталин, с которым я неоднократно встречался в военные 40-е годы. 15 апреля 1947 года я видел перед собой пожилого, очень пожилого, усталого человека, который, видимо, с большой натугой несет на себе тяжкое бремя величайшей ответственности»[194].

Сталин был вынужден сконцентрироваться на тех задачах, которые он считал действительно важными. Февральское постановление о реорганизации Совмина и отставка Сталина с поста министра были приняты в разгар тщательной подготовки мартовской встречи министров иностранных дел и первого суда чести над Клюевой и Роскиным. В подготовку обоих мероприятий Сталин был глубоко вовлечен. Но какими бы не были причины неучастия Сталина в работе Бюро Совета министров, этот факт имел важные последствия. Руководящая группа Политбюро, наследники Сталина, приучались к коллективной работе без вождя. Зафиксировав зарождение этой тенденции во второй половине 1940-х годов, в следующих главах мы вернемся к рассмотрению ее развития в начале 1950-х годов, накануне смерти Сталина.

По сравнению с четкой, почти как у часового механизма, работой руководящих структур Совета министров, встречи Сталина и его соратников по Политбюро выглядели особенно хаотичными. Они зависели от намерений и обстоятельств жизни Сталина. Официальные заседания часто принимали форму личных встреч. Сталин нередко устраивал ночные застолья членов Политбюро на своей даче.

Наблюдательный М. Джилас, один из руководителей новой коммунистической Югославии, посетивший несколько дачных собраний у Сталина, охарактеризовал их так:

«На этих ужинах в неофициальной обстановке приобретала свой подлинный облик значительная часть советской политики […] На этих ужинах советские руководители были наиболее близки между собой, наиболее интимны. Каждый рассказывал о новостях своего сектора, о сегодняшних встречах, о своих планах на будущее […] Неопытный посетитель не заметил бы почти никакой разницы между Сталиным и остальными. Но она была: к его мнению внимательно прислушивались, никто с ним не спорил слишком упрямо — все несколько походило на патриархальную семью с жестким хозяином, выходок которого челядь всегда побаивалась «[195].

Хотя Сталин превратил Политбюро в существенно персонифицированный инструмент управления, это не означало, что Совет министров примет ту же форму. Конечно, кадровый состав Политбюро и Бюро Совмина в значительной степени совпадал: семь из девяти первоначальных членов Бюро были также членами Политбюро. Однако при этом Совет министров имел дело с решениями, ответственность за значительную часть которых Сталин практически с себя снял. Дистанцирование Сталина от Совмина позволяло тому функционировать более гибко, в соответствии с преимущественно технократическими критериями. Сочетание традиционных персонализированных форм принятия решений с современными технократическими структурами было характерной чертой высших эшелонов партии-государства в послевоенный период. Как мы уже видели, Сталин в значительной мере сам создавал эту систему, продиктовав например, постановление от 8 февраля 1947 года о реорганизации работы Совмина и создании технократической иерархии комитетов, работавших на регулярной основе и способных принимать решения без обращения к вождю. Однако при этом Сталин мог чувствовать себя в относительной безопасности. Сталин знал, что реальное определение границ компетенции различных институтов всегда оставалось его прерогативой. В любой момент вопрос формальной инстанции (например, Бюро Совмина) мог быть рассмотрен на неформальной встрече с вождем.

Как показали последующие события, Сталин старался держать в своих руках ключевые решения экономического характера. На это были нацелены и те положения февральского постановления 1947 года о Совмине, которые предусматривали оставление вопросов денежного обращения и валюты в ведении Политбюро. Вполне воспользовавшись этим правилом (хотя, конечно, он мог сделать это и без всяких правил вообще), Сталин при помощи министра финансов А. Г. Зверева в декабре 1947 года провел денежную реформу, которая начала разрабатываться при внимании со стороны Сталина еще в годы войны[196]. Два месяца спустя, 16 февраля 1948 года наблюдение за работой Министерства финансов, которое февральским постановлением 1947 года возлагалось на Вознесенского, было отдано Сталину[197]. Сходным образом Сталин по-прежнему активно участвовал в реорганизациях правительственных учреждений. Например, в том же декабре 1947 года он предложил разделить Госплан. Наряду с преобразованием Государственной плановой комиссии в Государственный плановый комитет Совета министров СССР, сосредоточенный на планировании, создавались два новых органа: Государственный комитет по снабжению народного хозяйства Совета министров и Государственный комитет по внедрению новой техники в народное хозяйство Совета министров. «[…] У нас Госплан очень перегружен, — объяснял Сталин в телефонном разговоре В. А. Малышеву, назначаемому председателем Комитета по внедрению новой техники. — У нас министерства плохо занимаются новой техникой […] Надо создать государственный центр по руководству и внедрению новой техники»[198].

В ведение руководящей группы Политбюро (Сталина) были переведены некоторые вопросы, первоначально, согласно букве и духу февральского постановления 1947 года, входившие в компетенцию Бюро Совмина. Например, постановлением Политбюро от 25 мая 1947 года устанавливалось, что «всякое разбронирование цветных и редких металлов и стратегического сырья (каучук, шерсть и т. п.) из государственных материальных резервов может производиться каждый раз лишь после специального обсуждения в Политбюро ЦК ВКП(б) и по его решению»[199].

Особенно ревностно Сталин относился к своему праву кот роля над репрессивными и квазисудебными органами. Особый интерес представляло Министерство государственной безопасности, руководство которого (и министр и следственная часть по особо важным делам) было подотчетно Сталину напрямую. Стремление Сталина поддерживать и укреплять такой порядок, в том числе за счет назначения руководителями МГБ лиц, преданных ему лично и мало связанных с другими членами Политбюро, в полной мере проявилось в 1946 году при снятии В. Н. Меркулова и назначении министров госбезопасности В. С. Абакумова[200]. Используя органы госбезопасности против членов Политбюро (например, в «деле авиаторов», направленном против Маленкова), Сталин провоцировал неприязненные, даже враждебные отношения руководства МГБ и членов руководящей группы Политбюро. Февральским постановлением 1947 года Сталин зафиксировал свой приоритет в контроле над МГБ, передав это министерство под юрисдикцию Политбюро. Это было сделано во изменение постановления от 28 марта 1946 года о распределении обязанностей между председателем Совмина и его заместителями, согласно которому наблюдение за работой МГБ поручалось Берии[201]. Отстранив Берию от надзора за МГБ, Сталин, судя по всему, столкнулся с необходимостью назначения нового куратора, решающего мелкие повседневные вопросы работы МГБ. Сам Сталин заниматься такими вопросами не собирался. Выход был найден в том, что 17 сентября 1947 года наблюдение за органами госбезопасности поручили секретарю ЦК, начальнику Управления кадров ЦК А. А. Кузнецову[202]. Этот выбор, несомненно, был обусловлен тем, что Кузнецов входил в группу Жданова, соперничавшую с многолетним руководителем и шефом органов госбезопасности Берией. Несмотря на то, что Абакумов согласовывал все принципиальные вопросы напрямую со Сталиным, в то время как Кузнецов занимался рутинной работой, Сталин крайне ревниво и с подозрением следил за вторжениями в его вотчину.

Показательным в этом отношении был скандал, вспыхнувший в начале 1948 года. Чтобы продемонстрировать свою бдительность, Абакумов в рамках общей кампании, прокатившейся по всем министерствам и ведомствам, решил устроить суд чести над двумя работниками МГБ. Этот вопрос Абакумов согласовал с Кузнецовым. Такое согласование было вполне логичным, так как Кузнецов не только официально курировал МГБ, но и руководил кадровой работой в ЦК. Однако Сталин усмотрел в этом факте (неясно, на самом деле или в воспитательных целях) превышение полномочий со стороны Абакумов и Кузнецова. 15 марта 1948 года Политбюро приняло специальное постановление, осуждающее Абакумова за организацию суда чести «без ведома и согласия Политбюро». Кузнецову было указано, что он поступил неправильно, дав «единоличное согласие на организацию суда чести». Наряду с взысканиями Абакумову и Кузнецову, постановление запрещало «впредь министрам организовывать суды чести над работниками министерств без санкции Политбюро ЦК»[203].

Февральское постановление 1947 года о реорганизации Совмина свидетельствовало о наличии определенного компромисса между стремлением Сталина максимально контролировать партийно-государственный аппарат и необходимостью улучшения управления экономикой при помощи относительно автономных в оперативных вопросах бюрократических структур. Однако даже в тех случаях, когда Сталин не вмешивался напрямую в действия Совмина, он зачастую косвенно влиял на работу правительства, задавая определенные политические рамки дозволенного. Соратники вождя, работавшие в правительстве, отвергали все то, что могло быть воспринято Сталиным как «либеральные» реформы. Опасаясь спровоцировать гнев Сталина, они не выдвигали предложений, которые могли бы противоречить его желаниям[204]. Они научились приспосабливаться к желаниям и предубеждениям Сталина, не беспокоя его теми инициативами, какими бы срочными и насущными они не были, которые могли вызвать непредсказуемую реакцию вождя. Это стремление соответствовать Сталину объективно ограничивало процесс принятия решений, тормозило проведение даже необходимых и очевидных преобразований[205].

Самым очевидным примером отрицательного воздействия политики диктатора на гибкость и эффективность системы было ужесточение политического контроля. И до войны, и в послевоенный период Сталин никогда не умел соблюсти ту меру «закручивания гаек», за пределами которой наступали последствия объективно вредящие самой диктатуре. Очередным таким шагом было, например, принятие закона о гостайне 8 июня 1947 года. Этот закон был результатом втягивания в холодную войну, в которой обе стороны конфликта усиливали меры безопасности и ужесточали доступ к информации. Однако с советской стороны этот курс, как часто бывало, вышел за рамки разумного. В связи с принятием закона началось составление нового перечня информации, считающейся секретной. Составление перечня оказалось нелегкой задачей. Учитывая настоятельность пожеланий Сталина, Совмин был вынужден постановлением от 1 марта 1948 года запретить доступ практически ко всей информации, затрагивавшей государственные интересы. Кампания усиления секретности неизбежно вылилась в административный кошмар. Совмин провел ряд закрытых совещаний по вопросу об ответственности за разглашение государственной тайны и за утрату документов, содержащих государственную тайну[206]. Секретный отдел Совмина увеличился с ноября 1948 года до начала 1949 года с 204 до 347 сотрудников. Это было связано с необходимостью обработки резко возросшего количества секретных документов: 188 500 входящих и 173 500 исходящих за первые десять месяцев 1948 года по сравнению с 98 300 и 122 000 за аналогичный период 1947 года[207]. Распространение постановления также было головной болью. Хотя само решение от 8 июня 1947 года не являлось секретным и через день после принятия было опубликовано в прессе, постановление от 1 марта 1948 года о его проведении в жизнь было засекречено[208]. Как вскоре стало ясно из жалоб в правительство, это порождало бюрократическую проблему: постановление требовало от чиновников соблюдения государственной тайны, но в силу секретности не могло быть доведено до их сведения[209]. Совмин также наводнили технические запросы, иногда довольно курьезные, относительно того, какую информацию считать секретной. Министрам приходилось добиваться специального разрешения на публикацию каждой таблицы или приложения, не важно сколь бы невинной ни казалась информация, и бороться за рассекречивание цифр, уже являющихся всеобщим достоянием[210]. Таким образом кампания привела к тому, что решение относительно несложных административных задач требовало длительных и утомительных действий. Хотя Сталин формально делегировал значительную власть Совету министров, он втягивал его в порочную административную практику, сбивавшую с толку министров, беспокоившую чиновников и создававшую все новые излишние бюрократические препоны.

Отрицательное воздействие на работу аппарата оказывали личные дурные привычки диктатора. Поскольку Сталин работал по ночам, все высшие руководители могли уйти с работы только после того, как получали сообщение от сталинского секретаря, что хозяин отправился спать. Обычно это происходило в четыре-пять часов утра[211]. Сверху эта практика распространялась вниз. Члены Политбюро держали в напряжении министров и региональных партийных секретарей, те — свои аппараты. Каждый был готов к тому, что Сталину в любой момент может потребоваться справка или кто-либо из чиновников. В ночную смену трудились целые армии секретарей и других работников[212].

Нездоровый ночной образ жизни усугублял и без того большие нагрузки, которые несли как соратники Сталина, так и их подчиненные. В проекте постановления о режиме труда и отдыха руководящих работников, который готовился в аппарате ЦК в апреле 1947 года, говорилось:

«Анализ данных о состоянии здоровья руководящих кадров, партии и правительства показал, что у ряда лиц, даже сравнительно молодого возраста, обнаружены серьезные заболевания сердца, кровеносных сосудов и нервной системы со значительным снижением трудоспособности. Одной из причин указанных заболеваний является напряженная работа не только днем, но и ночью, а нередко даже и в праздничные дни»[213].

Год спустя, в марте 1948 года в записке Лечебно-санитарного управления Кремля сообщалось, что двадцать два министра страдают от переутомления, один от нервного истощения, три больны язвой[214].

Положение осознавалось как серьезное. В аппарате ЦК периодически рассматривались проекты постановлений, призванных улучшить режим труда руководящих работников. Одним из таких проектов занимался в апреле 1947 года Жданов. Документ предусматривал некоторое упорядочение рабочего графика: начало рабочего дня в 13:00, завершение не позднее полуночи с двухчасовым перерывом для обеда и дневного отдыха. В субботу и предпраздничные дни предусматривался сокращенный рабочий день до 20:00. Обязательными объявлялись ежегодные месячные отпуска и т. д.[215] В еще одном проекте, на этот раз составленном под руководством Маленкова, Берии и Микояна в декабре 1948 года, ненормальным признавалось то, что руководящие работники центральных ведомств «работают по преимуществу во второй половине дня и в ночное время». Постановление предусматривало введение в Совете министров, ЦК ВКП(б), Президиуме Верховного Совета СССР, в министерствах и других центральных советских, хозяйственных и общественных организациях нового рабочего графика: с 10:30 до 19:30 с перерывом на обед с 15:30 до 17:00. В субботние и предпраздничные дни работа должна была завершаться в 17:00 без обеденного перерыва[216]. Оба этих постановления, а возможно и какие-то другие, о которых мы пока не знаем, так и остались на стадии проекта. Причина этого очевидна. Предлагаемые меры полностью противоречили привычному образу жизни Сталина, а это при диктатуре было куда важнее, чем перенапряжение и болезни многих тысяч людей. Только после смерти Сталина его соратники провели уже назревшую и крайне необходимую реформу. 29 августа 1953 года было принято постановление Совета министров СССР, устанавливающее новый режим работы в аппарате. «Работа в ночное время, — говорилось в нем, — отрицательно влияет на здоровье работников и снижает их трудоспособность». Постановление требовало начинать рабочий день в зависимости от типа учреждения с 9 или 10 часов утра и заканчивать в 6 или 7 часов вечера с часовым перерывом на обед. Сверхурочные работы допускались лишь в случае необходимости и подлежали дополнительной оплате[217]. Бодрствующий ночами аппарат наконец вздохнул свободно.

Укрепляя централизацию власти и личный контроль, Сталин не мог править в одиночку. В послевоенный период Сталин действовал, опираясь на две руководящих структуры: Политбюро, в котором он почти всегда председательствовал, и Бюро Совета министров, почти всегда заседавшее без него. Сочетание сталинского персонифицированного руководства в Политбюро, и технократических методов работы Совмина можно охарактеризовать как неопатримониальное, позволявшее Сталину соединить диктаторское правление с более современными методами принятия решений. Впрочем, в этом неопатримониальном порядке коренилась внутренняя нестабильность.

Во-первых, Сталин в любой момент мог изменить неопатримониальную практику, перекраивая границы сфер ответственности между различными структурами или непосредственно вмешиваясь в решение неполитических вопросов. Такое вмешательство происходило по собственному усмотрению вождя. В делах управления он участвовал выборочно и произвольно. Часто, как в случае с законом о государственной тайне, его вторжение, отражавшее его личные предубеждения, могло дезорганизовать управленческую практику. Полномочия на принятие решений делегировались Совету министров сверху. В тех случаях, когда у экономических решений выявлялась содержательная «политическая» подоплека или у Сталина появлялись подозрения по поводу их обоснованности, они передавались Политбюро.

Во-вторых, важной чертой неопатримониальности были патриархальные личные отношения с соратниками, возглавлявшими ключевые структуры партийно-государственной машины. Подчиненные интуитивно приспосабливались к вождю и, в конечном итоге, вынуждены были следовать его приоритетам, предубеждениям и даже маниям. Это приспособление распространялось не только на случаи выполнения прямых распоряжений диктатора, но и на ту сферу управленческой практики, которая выпадала из-под его непосредственного контроля. С оглядкой на вождя члены ближнего сталинского круга принимали решения, выдвигали и увольняли своих сотрудников, ели и пили, ложились спать и просыпались. Работать на Сталина, не только безусловно выполняя его конкретные указания, а следуя его намерениям (пусть даже смутным и не вполне оформленным), было важнейшим приоритетом диктатуры. Следовать этому приоритету было непросто, но только это служило залогом успешной карьеры и, нередко, самой жизни. Новая волна репрессий, начавшаяся в 1949 году и захватившая высшие эшелоны власти, очередной раз напоминала об этом.

Экономические показатели 1948 года давали основания считать, что наиболее разрушительные последствия войны были преодолены, а основные цели послевоенного восстановления достигнуты. Особое значение имело завершение жестокого голода 1946–1947 годов. В 1948 году валовой урожай зерна почти достиг довоенного уровня, а производство картофеля (одного из основных продуктов питания советского населения) было большим, чем в любом из предвоенных годов. Прирост промышленного производства в 1948 году по официальным данным достиг 27 % по сравнению с 19 %, намеченными планом[218]. Хотя эти благополучные цифры отражали не только успехи, но и диспропорции, характерные для периодов форсированного наращивания производства, они, несомненно, оказывали воздействие на расчеты высшего советского руководства. В противоположность относительной осторожности, которую проявлял Сталин при составлении плана на 1948 год, план индустриального развития в 1949 году был особенно амбициозным[219]. В свою очередь, эти амбиции были одной из причин усиления давления на экономические ведомства и так называемого «дела Госплана» или «дела Вознесенского».

Как обычно, существенный отпечаток на политику сталинского режима накладывала международная ситуация. Во многих отношениях позиции СССР в 1949 году укрепились. 29 августа 1949 года было произведено успешное испытание советской атомной бомбы, что не могло не усилить уверенность сталинского руководства. Престиж и позиции СССР усилила победа китайских коммунистов, завершившаяся провозглашением 1 октября 1949 года Китайской Народной Республики. Вместе с тем 1949 год был отмечен и существенными внешнеполитическими проигрышами. Прежде всего, это была серия дипломатических поражений в отношениях с Западом. В апреле 1949 года был подписан договор о создании НАТО, что означало оформление западного военного блока против СССР. В следующем месяце Сталин был вынужден уступить превосходству западных сил, сумевших организовать эффективную систему воздушного снабжения Западного Берлина. Многомесячная блокада западных секторов Берлина советскими войсками закончилась безуспешно. На таком фоне осенью 1949 года был окончательно оформлен раскол Германии — созданы ФРГ и ГДР. Одним из последствий этих поражений был новый раунд атак Сталина против Молотова, который в качестве министра иностранных дел (по крайней мере, формально) нес свою долю ответственности за неудачи. Конфронтация с Западом усилила шпиономанию и расправу с теми слоями населения (прежде всего, с «космополитической» интеллигенцией), которые подозревались в прозападных симпатиях. В ноябре 1948 года Политбюро приняло решение о ликвидации советского Еврейского антифашистского комитета, объявленного «центром антисоветской пропаганды» и поставщиком «антисоветской информации органам иностранной разведки»[220]. Начало 1949 года было отмечено всплеском в СССР антисемитской кампании под знаменем борьбы против так называемого «космополитизма» и сионизма[221].

Тяжелый удар по авторитету советского руководства нанес конфликт с Югославией, фактически персональное политическое столкновение между Сталиным и Тито. Начавшись с весны 1948 года, к 1949 году этот конфликт достиг особого накала. Одним из его последствий были решительные действия Сталина по отношению к восточно-европейским сателлитам. С 1949 года начался новый этап развития этих стран, ознаменованный наиболее открытым и прямолинейным вмешательством СССР в их внутренние дела, ужесточением жесткого контроля и подчинения[222]. Частью этого курса было инициирование Сталиным кампании против «врагов» в руководстве социалистических стран. При помощи советников из Москвы готовилось дело о разветвленной «шпионской организации» под руководством бывшего министра внутренних дел Венгрии Л. Райка. В сентябре 1949 года Райк был осужден к смертной казни. В декабре 1949 года после длительной фабрикации обвинений (вновь при помощи советников МГБ СССР) был казнен бывший секретарь ЦК компартии Болгарии Т. Костов. Сталин внимательно следил за этими делами и фактически санкционировал как их фальсификацию, так и смертные приговоры[223]. Судебные процессы над Костовым и Райком стали сигналом для новых аналогичных арестов в Польше, Румынии, Чехословакии, Албании. Одним из звеньев этой цепи, несомненно, было так называемое «ленинградское дело» в СССР, по которому в том же 1949 года была арестована группа высокопоставленных руководителей в Москве и в регионах.

Очевидно, что одной из важных причин этих аппаратных чисток был своеобразный «югославский синдром», стремление предупредить любые проявления неповиновения и ужесточить номенклатурную дисциплину. Пережившие эти репрессии руководители стран восточного блока оказались в полной зависимости от Сталина. Именно этот слой лидеров сохраняла свои позиции до начала «десталинизации», сигнал о которой поступил из Москвы от наследников Сталина. В советском высшем руководстве после ареста «ленинградцев» и очередной перетряски Политбюро также окончательно сформировалась та группа соратников Сталина, которая в целом сохраняла свои позиции вплоть до смерти диктатора. «Ленинградское дело» оказалось последней чисткой в сталинском окружении.

Даже если в последний период жизни А. А. Жданова отношения между ним и Сталиным, как полагают некоторые исследователи, действительно были испорчены, никаких признаков недовольства умершим соратником Сталин не проявлял. Жданова похоронили, как и положено было одному из советских вождей, по высшему разряду. 20 сентября 1948 года было принято постановление Совета министров СССР о сооружении на могиле Жданова у Кремлевской стены памятника, «соответствующего установленным там памятникам выдающихся деятелей партии и Советского государства». Изготовление памятника было поручено придворному скульптору С. Д. Меркурову, создавшему немало изображений самого Сталина[224]. Через месяц, 22 октября, было принято постановление Совета министров «Об увековечении памяти Андрея Александровича Жданова». Оно предусматривало сооружение памятников Жданову в Москве и Ленинграде, переименование его родного города Мариуполя в город Жданов, присвоение имени Жданова двум районам в Москве и Ленинграде, московской улице, ряду предприятий (в том числе одному из старейших российских заводов Сормовскому), Ленинградскому университету и т. д.[225] Даже бывшие соперники Жданова в этот период демонстрировали показательную осторожность по отношению к его наследию. 28 сентября 1948 года Г. М. Маленков направил Сталину, находившемуся в отпуске, телеграмму о судьбе двух помощников Жданова. Маленков предлагал назначить их на высокие посты заместителей заведующих отделом пропаганды и агитации и отделом внешних сношений ЦК ВКП(б). «Работники они квалифицированные и с порученной им ответственной работой в аппарате ЦК справятся», — дополнял Маленков. Сталин фактически согласился с этим предложением, передав вопрос на решение Секретариата ЦК[226].

Став приемником Жданова на посту заместителя Сталина по партии, Маленков, судя по документам, открыто не предпринимал шагов, которые можно было бы оценить как критику линии предшественника. Хотя, как и всякий новый хозяин, Маленков явно демонстрировал особую активность в наведении порядка в доставшемся ему наследстве. Заседания Секретариата и Оргбюро ЦК ВКП(б) под председательством Маленкова начали проводиться в точном соответствии с разработанными правилами работы этих органов. Маленков председательствовал на этих заседаниях и собственноручно подписывал протоколы[227]. По крайней мере, в первое время при Маленкове соблюдалась процедура предварительного утверждения на Секретариате повесток дня предстоящих заседаний Оргбюро. 26 июля по предложению Маленкова Оргбюро установило, что материалы по вопросам, включенным в повестку дня Оргбюро, должны представляться в Оргбюро за три дня до заседания. Ответственность за точное соблюдение этого правила возлагалась на заведующих отделами ЦК ВКП(б)[228]. Этими и другими подобными мерами Маленков поддерживал свою репутацию надежного администратора. Однако вряд ли их можно рассматривать как прямой вызов ждановским порядкам в аппарате ЦК.

Судя по ряду признаков, некоторое время после смерти Жданова не изменилось в худшую сторону и положение тех руководителей, которых можно было бы отнести к команде Жданова. Даже наоборот. 3 сентября 1948 года было принято решение о переводе А. Н. Косыгина из кандидатов в члены Политбюро и введении его в состав руководящей группы Политбюро — «девятки»[229]. Косыгин родился в Ленинграде и делал в этом городе карьеру под руководством Жданова. Таким образом, продвигая Косыгина, Сталин мог заполнять те пробелы в балансе сил в Политбюро, которые образовались в связи со смертью Жданова. Еще одним шагом в этом направлении были попытки Сталина расширить группу руководителей «второго уровня», которые, по крайней мере, потенциально, могли составить определенный противовес «старой гвардии». Характерной в этом отношении была политическая карьера А. Д. Крутикова.

По возрасту Крутиков, родившийся в самом начале 1902 года, был ровесником Маленкова. Однако его карьерный рост происходил куда менее успешно. Вступив в партию в 1927 году, он занимал мелкие должности в провинции, а в 1936–1938 годах был послан на учебу на экономическое отделение Ленинградского института красной профессуры. В Ленинграде он оказался в нужное время. Массовые аресты 1937–1938 годов расчистили место для коренной ротации руководящих кадров. Уцелевшим работникам быстрое продвижение по служебной лестнице обеспечивалось почти автоматически. Крутиков стал одним из «выдвиженцев террора». В 1938 году он был назначен заведующим отделом пропаганды и агитации одного из райкомов партии в Ленинграде. В том же году переведен в ЦК ВКП(б) на должность инструктора, а затем на должность заместителя наркома в Наркомат внешней торговли СССР, изрядно обезлюдивший в результате репрессий[230]. Хотя мы не располагаем точными доказательствами, можно предположить, что выдвижению Крутикова способствовало его несомненное знакомство со Ждановым, набиравшим силу в Москве. Резкое ухудшение состояния здоровья Жданова совпало с новым выдвижением Крутикова. Проработав десять лет в должности заместителя наркома (министра) внешней торговли, Крутиков попал в особую милость у Сталина. 9 июля 1948 года Сталин подписал постановление Политбюро о назначении Крутикова заместителем председателя Совета министров СССР и председателем Бюро по торговле и легкой промышленности при Совете министров. А. Н. Косыгину, ранее возглавлявшему это Бюро, было предложено сосредоточиться на работе министра финансов СССР[231].

Об обстоятельствах выдвижения Крутикова писал в своих мемуарах А. И. Микоян, занимавший в 1948 году пост министра внешней торговли. Микоян утверждал, что в 1947 году в разговорах со Сталиным он положительно оценивал своих заместителей по Министерству внешней торговли, в том числе Крутикова. «Через год Сталин неожиданно предложил Крутикова на должность заместителя председателя Совета министров СССР с возложением на него обязанностей, связанных с внутренней торговлей. Я резко возражал, убеждая Сталина, что он не готов для такой ответственной должности, что для этого надо ему еще поработать министром, но даже министром внешней торговли он сегодня не может еще стать, но через год это может быть реально […] Сталин со свойственным ему упрямством, несмотря на мои возражения, в июле 1948 года все же провел назначение Крутикова, даже не побеседовав с ним»[232]. Микоян объяснял это решение капризностью и упрямством Сталина. Однако это слишком простая трактовка сталинских расчетов. Через год уже сам Микоян будет заменен на посту министра внешней торговли другим своим заместителем М. А. Меньшиковым. Выдвижения Крутикова и Меньшикова были звеньями одной цепи. Сталин постепенно готовил замену или, по крайней мере, кадровый противовес старым членам Политбюро.

Составной частью этих манипуляций было продолжавшееся давление Сталина на своих соратников. Одним из объектов сталинского недовольства был прощенный Г. М. Маленков. Характерный эпизод произошел через два месяца после возвращения Маленкова на пост секретаря ЦК. В сентябре 1948 года на борту теплохода «Победа», прибывшего из США с армянскими репатриантами, произошел пожар. По версии МГБ, которую Маленков доложил Сталину, находившемуся в отпуске на юге, американцы подсыпали горючее вещество на пароход еще в Нью-Йорке. Сталин в ответной телеграмме сделал выговор Маленкову и потребовал искать среди репатриантов, плывших на пароходе, американских шпионов, главная цель которых — «поджечь [советские] нефтяные промыслы»[233]. Маленков, как обычно, был абсолютно послушен и оперативен. 13 сентября 1948 года он послал Сталину сообщение: «Вашу телеграмму о теплоходе “Победа” получил. Несомненно, Вы правы, что среди армянских переселенцев есть американские разведчики, которые произвели диверсию […] Сегодня же вместе со всеми друзьями примем меры и решение в полном соответствии с Вашими предложениями.

О принятых мерах незамедлительно доложим»[234]. Уже на следующий день Маленков докладывал об отправке в Баку заместителя министра госбезопасности Н. Н. Селивановского во главе группы из восьми ответственных сотрудников этого министерства, а также еще одной группы МГБ в Ереван. Оперативно принятым постановлением Совета министров СССР от 14 сентября была полностью и немедленно отменена репатриация в СССР зарубежных армян и воспрещен прием армянских переселенцев в Армению, откуда бы они не направлялись[235].

Этот эпизод демонстрировал многие существенные черты как характера самого Сталина, так и его взаимоотношений с соратниками. Как обычно, именно Сталин был инициатором наиболее жесткой реакции на события. По его приказу рядовая авария была объявлена диверсией и повлекла за собой репрессии. Маленков, как до этого много раз и он сам, и другие члены Политбюро, покорно принял очередной непрогнозируемый выговор. Сталин вновь напомнил соратникам о своих неограниченных правах и решающем слове. Непредсказуемость сталинских интервенций и требований держали членов Политбюро в необходимом состоянии напряжения и незащищенности.

Подобные атаки были особенно чувствительны в периоды интенсивных перестановок в высших эшелонах власти. Нестабильность ситуации, вызванная нарушением прежнего баланса сил в связи со смертью Жданова, заставляла конкурентов в Политбюро действовать более активно и напористо. Развитие событий в 1949 году позволяет предполагать, что основная борьба развертывалась между двумя группами среднего поколения сталинских соратников. Главной силой первой из этих групп был, скорее всего, Н. А. Вознесенский, к которому тяготели А. А. Кузнецов, А. Н. Косыгин. Именно эта тройка в будущем в той или иной степени пострадала в результате так называемого «ленинградского дела». Вознесенский, Кузнецов и Косыгин были связаны общностью ленинградского политического происхождения — они делали карьеру и работали в Ленинграде в 1930-е годы под руководством Жданова. Кузнецов и Косыгин также были связаны родственными отношениями через жен[236]. Кроме того, эти «ленинградские руководители» имели хорошие отношения с некоторыми старыми членами Политбюро. Вознесенский был близок к Молотову[237]. Дочь Кузнецова и сын Микояна готовились к свадьбе и проводили много времени вместе поочередно в домах своих родителей[238].

Другую противоборствующую группу составляли Г. М. Маленков и Л. П. Берия. Они также были связаны совместной работой в конце 1930-х годов и в период войны как члены ГКО. После войны Маленков и Берия, подвергшиеся гонениям со стороны Сталина, взаимодействовали в Совете министров СССР. Сохранив это взаимодействие, Маленков и Берия тесно сотрудничали при организации новых властных структур сразу после смерти Сталина. С Вознесенским у Маленкова и Берии были напряженные отношения, по крайней мере, с предвоенного времени, когда Сталин начал активно выдвигать Вознесенского. Их соперничество усилилось после войны. Как уже говорилось в предыдущем разделе, Сталин в 1946 году вновь выдвинул «ленинградцев» и подверг опале Берию и Маленкова. Это создало почву для усиления соперничества в Политбюро, против чего Сталин совсем не возражал.

Следует подчеркнуть, что документы не подтверждают существование принципиальных, «программных» противоречий между сталинскими соратниками. Они боролись за влияние на Сталина, за его благосклонность и старались скорее очернить друг друга в глазах Сталина, чем отстоять определенные решение или инициативы. В этой борьбе существовали определенные правила. Конкуренты имели право поставлять Сталину компрометирующие материалы друг на друга, но решения об использовании этих материалов, о прощении или наказании, о степени наказания, мог принимать только сам Сталин. Это касалось и содержания компромата. Соратники могли обвинять друг друга в служебных ошибках, превышении полномочий, халатности, недосмотре за подчиненными и т. п. Однако политические оценки, обвинения во «вредительстве», «шпионаже» и т. д. могли исходить только от Сталина. Все эти правила в полной мере проявились в 1949 году, в ходе так называемого «ленинградского дела». Однако хронологически первой акцией, которая свидетельствовала о сталинской решимости подвергнуть систему высшей власти новой реорганизации, был новый раунд атак против Молотова, а также снятие Молотова и Микояна с министерских постов.

Регулярные нападки на соратников, как уже говорилось, были обычным методом, при помощи которого Сталин контролировал членов Политбюро. В. М. Молотов в силу причин, о которых уже говорилось в первой главе, был одной из главных мишеней сталинских атак. Поводом для очередного демарша в послевоенные годы стали поправки Молотова к проекту конституции Германии. Получив этот документ в отпуске на юге, Сталин 21 октября 1948 года направил шифротелеграмму на имя Г. М. Маленкова, в которой говорилось, что замечания Молотова «неправильны политически и ухудшают конституцию. Нужно сообщить немцам, что поправки не отражают позицию ЦК ВКП(б), и ЦК ВКП(б) не имеет намерения вносить в конституцию какие-либо изменения, считая немецкий проект конституции правильным»[239]. Эта телеграмма, как указал. Сталин, предназначалась «для друзей» и поэтому была направлена, помимо Маленкова, Молотову, Вознесенскому, Кагановичу и Косыгину (Берия и Микоян, вероятнее всего, находились в отпуске). Несмотря на ограниченность рассылки, фактически сталинские требования означали политическую компрометацию Молотова, как минимум, еще и в глазах немецких лидеров. Эта очередная атака против Молотова в какой-то мере могла быть связана с недовольством Сталина ситуаций в Германии. Однако главной причиной сталинских нападок было, скорее всего, нараставшее напряжение между Сталиным и Молотовым в связи с фабрикацией дела против жены Молотова П. С. Жемчужиной.

В 1920-е — начале 1930-х годов Жемчужина, как и сам Молотов, была близка к семье Сталина, дружила с его женой Н. С. Аллилуевой. Самоубийство Аллилуевой в конце 1932 года ожесточило Сталина и, вполне возможно, зародило в нем неприязнь к Жемчужиной. Несмотря на то, что в 1930-е годы Жемчужина делала успешную карьеру и достигла должности наркома рыбной промышленности, в 1939 году она была обвинена в политической неразборчивости и невольном покровительстве «вредителям» и «шпионам» в ее окружении. До ареста тогда дело не дошло. Жемчужину лишь понизили в должности[240]. В 1948–1949 годах Жемчужина, еврейка по национальности, стала одной из жертв нараставшей антисемитской кампании. Дело против Жемчужиной фабриковалось в тесной связи с делом Еврейского антифашистского комитета (ЕАК). Из арестованных по делу ЕАК в МГБ выбивали показания против Жемчужиной, которые докладывались Сталину. Предрешив арест Жемчужиной, Сталин потребовал, чтобы Молотов развелся с ней. Несколько десятилетий спустя Молотов рассказывал: «Сталин подошел ко мне в ЦК: “Тебе надо разойтись с женой!” А она мне сказала: “Если это нужно для партии, значит, мы разойдемся”. В конце 1948-го мы разошлись»[241].

29 декабря 1948 года на рассмотрение Политбюро была вынесена справка за подписью председателя КПК М. Ф. Шкирятова и министра госбезопасности В. С. Абакумова. Жемчужиной ставились в вину связи с «еврейскими националистами» и участие в похоронах их «руководителя» С. Михоэлса; «распространение провокационных слухов о смерти Михоэлса»; участие 14 марта 1945 года в религиозном обряде в московской синагоге[242]. Как вспоминал позднее Молотов, «когда на заседании Политбюро он [Сталин] прочитал материал, который ему чекисты принесли на Полину Семеновну, у меня коленки задрожали. Но дело было сделано на нее — не подкопаешься. Чекисты постарались»[243]. Политбюро вынесло решение об исключении Жемчужиной из партии. Молотов нашел в себе силы воздержаться при голосовании[244]. Возник конфликт. О степени его напряженности может свидетельствовать то, что три недели спустя, 19 января 1949 года, Сталин распорядился размножить и разослать Берии, Булганину, Косыгину, Маленкову, Микояну, Вознесенскому и самому Молотову (т. е. членам руководящей группы) переписку ноября-декабря 1945 года об ошибках Молотова в связи с зарубежными корреспондентами[245]. В новом контексте эти материалы представляли действия Молотова не как случайную ошибку, а как злонамеренную и последовательную позицию. Молотов не устоял перед этим ударом и на следующий день, 20 января, написал заявление на имя Сталина:

«При голосовании в ЦК предложения об исключении из партии П. С. Жемчужины я воздержался, что признаю политически ошибочным. Заявляю, что продумав этот вопрос, я голосую за это решение ЦК, которое отвечает интересам партии и государства и учит правильному пониманию коммунистической партийности. Кроме того, признаю тяжелую вину, что во время не удержал Жемчужину, близкого мне человека, от ложных шагов и связей с антисоветскими еврейскими националистами, вроде Михоэлса»[246].

Это заявление по поручению Сталина было разослано всем кандидатам и членам Политбюро. На следующий день, 21 января, Жемчужину арестовали[247].

4 марта 1949 года В. М. Молотов был освобожден от поста министра иностранных дел (его преемником стал А. Я. Вышинский). Одновременно А. И. Микоян был заменен на посту министра внешней торговли М. А. Меньшиковым. Оформление этих постановлений в подлинном протоколе Политбюро показывает, что они были приняты на встрече Сталина, Маленкова, Берии и Булганина (сами постановления написаны рукой Маленкова). Поскольку за 3 и 4 марта 1949 года в журнале записи посетителей кабинета Сталина пропуск, можно предполагать, что встреча состоялась на сталинской даче. О принятом решении Сталин сообщил Поскребышеву, который дополнительно опросил Микояна, Молотова, Вознесенского, Косыгина, Шверника и Ворошилова. Все они проголосовали за резолюции о снятии Молотова и Микояна, однако Ворошилов высказал свое мнение в такой форме, которую можно было принять за сомнения: «Если народ за, то я тоже»[248]. Утверждение этих решений опросом, без участия Молотова и Микояна свидетельствовало об определенной осторожности Сталина. Возможно, он опасался неприятных объяснений на заседании Политбюро в полном составе.

В последующие недели смещение Молотова и Микояна с постов министров сопровождалось серией решений, которые конструировали новую систему согласования внешнеполитических и внешнеэкономических решений. 12 марта 1949 года Политбюро создало постоянную комиссию по вопросам внешней политики и связям с иностранными компартиями. Она получила название Внешнеполитическая комиссия ЦК ВКП(б) (ВПК). Функции ВПК, утвержденные специальным постановлением Политбюро от 18 апреля 1949 года, в значительной мере повторяли функции отдела внешних сношений ЦК, на базе которого и создавалась Внешнеполитическая комиссия: осуществление по поручению ЦК связей с компартиями зарубежных стран; изучение руководящих кадров компартий; подготовка мероприятий, связанных с участием ВКП(б) в Коминформе; контроль за международными контактами советских общественных организаций (ВЦСПС, ВОКС, Союза писателей и т. п.); направление политической работы среди советских граждан за рубежом, не занятых в советских учреждениях; наблюдение за политической работой среди находящихся в СССР политэмигрантов[249]. Молотову поручалось курировать Внешнеполитическую комиссию. По существу, это означало ограничение сферы его деятельности второстепенными, пропагандистско-информационными аспектами внешней политики.

От наблюдения за более существенными решениями, проходившими через Министерство иностранных дел, Молотов формально был отстранен. Для этого 9 апреля 1949 года Политбюро утвердило специальное постановление о порядке рассмотрения вопросов, связанных с внешними сношениями. Вопросы министерств иностранных дел и внешней торговли представлялись теперь непосредственно в Политбюро новыми министрами Вышинским и Меньшиковым[250]. Показательно, что из проекта этого постановления Сталин вычеркнул следующий пункт: «Поступающие в Совет министров СССР вопросы, касающиеся внешнеполитических сношений, вносятся непосредственно в Политбюро ЦК ВКП(б) т. Молотовым, а вопросы, касающиеся внешних экономических отношений, — т. Микояном»[251].

Удаление Молотова от внешнеполитических дел усиливало также его назначение 6 апреля 1949 года председателем вновь созданного Бюро Совета министров СССР по металлургии и геологии[252]. Причем первые шаги Молотова в этой должности сопровождались новыми мелкими притеснениями и унижениями. Первоначальные проекты постановлений об образовании и о составе Бюро по металлургии и геологии были составлены 1 апреля 1949 года. Они предусматривали, что заместителем Молотова в Бюро будет назначен Н. М. Силуянов, работавший до того заместителем председателя Госплана СССР[253]. Эти предложения, видимо, вызвали возражения. Молотов внес правку в проект постановления, заменив Силуянова заместителем министра металлургической промышленности А. Н. Кузьминым. 6 апреля Политбюро утвердило это предложение. Кузьмин был назначен заместителем Молотова в Бюро по металлургии и геологии и соответственно освобожден от должности заместителя министра металлургической промышленности[254]. Однако уже 11 апреля к Сталину обратился министр металлургической промышленности И. Ф. Тевосян, просивший отменить решение от 6 апреля о переводе Кузьмина[255]. Возможно, в других условиях слово Молотова могло бы иметь большее значение. Однако на этот раз именно просьба Тевосяна была немедленно удовлетворена[256]. В третий раз в течение двух недель Молотову было предложено искать себе нового заместителя. Только 18 апреля Политбюро, наконец, приняло окончательное решение по этому вопросу[257].

Смещение Микояна с поста министра внешней торговли происходило без видимых скандалов и осложнений. Как вспоминал сам Микоян, вопрос этот возник как бы между прочим во время его встречи со Сталиным после возвращения из Китая, где Микоян вел переговоры в партизанском штабе Мао Цзэдуна: «Я рассказывал о встречах, о личных впечатлениях, об обстановке в Китае и т. д. После беседы Сталин несколько неожиданно, без всякой связи с темой разговора говорит: “Не думаешь ли ты, что настало время, когда тебя можно освободить от работы во Внешторге?” Когда я согласился, он спросил: “Кого ты предложишь вместо себя?” Я назвал кандидатуру Меньшикова»[258].

Если этот рассказ Микояна соответствует действительности (а сомневаться в этом оснований пока нет), то внешне удаление Молотова и Микояна могло выглядеть как реализация традиционной сталинской идеи о необходимости выдвижения молодых руководителей, подготовки кадровой смены. Несомненно, это соображение имело некоторое значение. Однако как обычно, за сталинскими решениями стоял целый комплекс очевидных и неявных эмоциональных мотивов. Одной из причин смещения Молотова, как отмечается в литературе, мог быть провал советской политики в Германии, проигрыш в берлинском кризисе. Сталин искал пути для отступления и, смещая Молотова, посылал западным противникам сигналы о готовности к переговорам. Кстати, западные лидеры именно так и восприняли удаление Молотова с министерского поста[259]. В мае 1947 года советская блокада была снята. Западные уступки носили формальный характер, но дали возможность Сталину выйти из конфликта внешне достойно. Свою роль играла подозрительность Сталина в отношении старых соратников. В этом контексте решения начала 1949 года могут рассматриваться как очередное звено в цепи многочисленных атак против Молотова и Микояна, начавшихся с новой силой после войны и продолжавшихся до смерти Сталина. Усилению этой неприязни способствовала слабая фронда Молотова по поводу Жемчужиной. Вряд ли незамеченным остался и тот факт, что один из сыновей Микояна женился на дочери А. А. Кузнецова как раз в февральские дни 1949 года, когда сам Кузнецов был обвинен в «антипартийной деятельности»[260].

О том, что смещение Молотова и Микояна с министерских постов носило скорее демонстративный характер, свидетельствовало последовавшее очень скоро возвращение им ряда прежних функций. Уже 12 июня 1949 года Политбюро освободило Молотова от должности председателя Бюро по металлургии, обязав его «сосредоточить свою работу на руководстве делами Министерства иностранных дел и Внешнеполитической комиссии ПБ ЦК ВКП(б)»[261]. Хотя 13 февраля 1950 года Молотов вновь получил «хозяйственную нагрузку» — пост председателя Бюро Совета министров по транспорту и связи[262], его основным поприщем по-прежнему оставалась внешняя политика. Исследователи отмечают, что и после отставки с поста министра иностранных дел Молотов являлся ключевой фигурой в разработке ряда важнейших внешнеполитических решений[263]. Судя по протоколам Политбюро, Молотов, по крайней мере, до осени 1952 года активно занимался внешнеполитическими делами. В соответствии с установленным порядком через него проходили все вопросы Внешнеполитической комиссии, а также многие инициативы МИД. Хотя многие мидовские вопросы докладывались Вышинским непосредственно Сталину, в целом создается впечатление, что Вышинский скорее старался взаимодействовать с Молотовым, чем избегать его. Подготовку ряда внешнеполитических решений поручал Молотову сам Сталин. Ряд постановлений согласовывались на встречах Сталина и Молотова[264].

Значительный круг прежних обязанностей сохранил после смещения с поста министра внешней торговли также и Микоян. 19 января 1950 года его назначили председателем вновь созданной постоянной комиссии Политбюро по вопросам внешней торговли, на которую возлагалось «рассмотрение заявок иностранных государств Советскому Союзу по внешней торговле, а также советских требований к иностранным государствам»[265]. Важно подчеркнуть, что министр внешней торговли Меньшиков, сменивший Микояна, входил в состав этой комиссии на правах рядового члена. Все это свидетельствовало, что за Микояном сохранялись права куратора внешнеторговой деятельности. В добавление к этому 26 января 1947 года Микоян возглавил Бюро Совмина по торговле и пищевой промышленности[266].

В конечном счете действия против Молотова и Микояна отражали некоторые пределы личной диктатуры Сталина, о которых более подробно будет сказано далее. Старые соратники Сталина были важной составной частью системы, выполняли в ней жизненно важные функции. Более свободно Сталин чувствовал себя в отношении более молодых выдвиженцев. Очередной раз это продемонстрировало так называемое «ленинградское дело», оказавшее огромное воздействие на баланс сил в высших эшелонах власти в СССР.

Постоянные атаки Сталина против членов Политбюро, их личное и политическое унижение на фоне чисток 1930-х годов были сравнительно безобидными. Однако «ленинградское дело», в результате которого были физически уничтожены два высокопоставленных советских руководителя и немало функционеров среднего уровня, заставляло вспомнить о кровавых днях 1937 года. При помощи репрессий Сталин в очередной раз подавлял те «центробежные» тенденции в партийно-государственном аппарате, которые угрожали, по мнению вождя, его беспрекословной власти и жесткой иерархии существующей системы. Весь ход «ленинградского дела» и тесно связанного с ним «дела Госплана» свидетельствовал именно о таких мотивах этой новой кадровой чистки.

Толчком для очередного возбуждения сталинских подозрений послужил скандал, связанный с проведением в Ленинграде с 10 по 19 января 1949 года Всероссийской оптовой ярмарки. Это, на первый взгляд, политически нейтральное событие было проведено с нарушением одного из принципиальных постулатов сталинской системы — строгой иерархии в принятии решений. Хотя вопрос о проведении межобластных оптовых ярмарок для реализации излишних товаров обсуждался в союзном правительстве[267], конкретно ленинградская ярмарка была результатом «сепаратной» инициативы руководства Ленинграда, Совета министров РСФСР, во главе которого стоял выходец из Ленинграда М. И. Родионов, и секретаря ЦК ВКП(б) (тоже ленинградца) А. А. Кузнецова. Очевидно, что все эти руководители считали свои действия вполне правомерными и целесообразными. Очевидно также, что по существу они таковыми и были. Вся эта история не вызвала бы никаких вопросов, если бы в дело не вмешалась большая политика. 13 января 1949 года ничего не подозревавший о последствиях своего шага председатель Совета министров РСФСР Родионов направил в ЦК ВКП(б) на имя Г. М. Маленкова обычную рутинную информацию о ходе ярмарки. Однако Маленков придал делу неожиданный поворот. Записку Родионова он разослал дальше со следующей резолюцией: «Берии Л. П., Вознесенскому Н. А., Микояну А. И. и Крутикову А. Д. Прошу Вас ознакомиться с запиской тов. Родионова. Считаю, что такого рода мероприятия должны проводиться с разрешения Совета министров»[268]. Пока мы не знаем, каким образом, кем и с какими комментариями информация о ленинградской ярмарке была доложена Сталину. Несомненно, однако, что сам факт организации ярмарки без согласования, в результате «сговора» группы руководителей не мог не вызвать у Сталина недовольство. Не исключено, что сообщение о ярмарке соединились на столе у Сталина с другими компрометирующими материалами. Так, Сталину поступали сигналы о подтасовках во время выборов нового руководства на конференции ленинградской партийной организации, состоявшейся в конце декабря 1948 года[269].

Отражением недовольства Сталина было неожиданное решение Политбюро от 28 января 1949 года о создании Дальневосточного бюро ЦК ВКП(б). Руководителем этого бюро назначался А. А. Кузнецова. Соответственно, предполагалось его освобождение от обязанностей секретаря ЦК ВКП(б)[270]. Это решение в конце концов не состоялось, бюро по Дальнему Востоку вообще не было создано. Однако постановление о перемещении Кузнецова ясно свидетельствовало о твердом намерении Сталина убрать его из ЦК. Не исключено, что со скандалом вокруг ленинградской ярмарки было связано также должностное понижение А. Д. Крутикова, который в качестве заместителя председателя Совета министров СССР курировал вопросы торговли. 7 февраля Крутиков 40 минут провел в кабинете Сталина[271]. В тот же день было оформлено постановление Политбюро об освобождении Крутикова от обязанностей председателя Бюро по торговле при Совете министров СССР и заместителя председателя Совета министров СССР[272].

После нескольких недель колебаний и неопределенности в судьбе руководителей, причастных к организации ярмарки в Ленинграде, наступил решающий поворот. Поздно вечером 12 февраля в кабинете Сталина собралась руководящая группа Политбюро (Молотов, Берия, Маленков, Микоян, Вознесенский, Булганин, Косыгин), к которой некоторое время спустя присоединился Ворошилов. На это заседание были вызваны также первый секретарь ленинградского обкома и горкома партии П. С. Попков и председатель ленинградского горисполкома П. Г. Лазутин, председатель Совмина РСФСР М. И. Родионов и либо его заместитель В. И. Макаров, либо министр торговли РСФСР М. Макаров (в журнале регистрации посетителей кабинета Сталина не указывались инициалы)[273]. Заседание длилось 1 час 20 минут. Как видно из последующего решения, о котором будет сказано далее, участники ярмарочной истории были сурово осуждены. Судя по всему, именно тогда в кабинете Сталина Н. А. Вознесенский, чтобы отвести от себя подозрения, заявил, что в 1947 году Попков обратился к нему с просьбой «шефствовать» над Ленинградом. Это признание Вознесенского, видимо, еще больше разозлило Сталина. В постановлении Политбюро, принятом 15 февраля 1949 года[274], факт сепаратной организации ярмарки, стремление ленинградских руководителей проводить «закулисные комбинации» «через различных самозваных «шефов» Ленинграда вроде тт. Кузнецова, Родионова и других», а также предложение Попкова Вознесенскому о «шефстве» были поставлены в один ряд. Против ленинградских руководителей и их покровителей были выдвинуты серьезнейшие политические обвинения:

«Политбюро ЦК ВКП(б) считает […] что у тт. Кузнецова А. А., Родионова, Попкова имеется нездоровый, небольшевистский уклон, выражающийся в демагогическом заигрывании с ленинградской организацией, в охаивание ЦК ВКП(б), который якобы не помогает ленинградской организации, в попытках представить себя в качестве особых защитников интересов Ленинграда, в попытках создать средостение между ЦК ВКП(б) и ленинградской организацией и отдалить таким образом ленинградскую организацию от ЦК ВКП(б)».

Действия этой группы сравнивались в постановлении с действиями Г. Е. Зиновьева, возглавлявшего ленинградскую партийную организацию в 1920-е годы и превратившего ее в центр оппозиции. Учитывая, что Зиновьев, наряду с Троцким, считался самым одиозным врагом Сталина, такие обвинения выглядели особенно зловеще. Постановлением от 15 февраля Родионов был снят с поста председателя Совета министров РСФСР, Попков — с поста первого секретаря Ленинградского обкома и горкома ВКП(б), Кузнецов — с поста секретаря ЦК ВКП(б). Взыскание было объявлено также Вознесенскому, который «хотя и отклонил предложение т. Попкова о “шефстве” над Ленинградом, указав ему на неправильность такого предложения, тем не менее все же поступил неправильно, что своевременно не доложил ЦК ВКП(б) об антипартийном предложении “шефствовать” над Ленинградом, сделанном ему т. Попковым». 22 февраля Маленков провел в Ленинграде объединенный пленум Ленинградского обкома и горкома ВКП(б), на котором Кузнецов, Родионов, Попков и второй секретарь ленинградского обкома Ф. Я. Капустин были обвинены в принадлежности к антипартийной группе[275].

Исправляя проект постановления Политбюро от 15 февраля, Сталин собственноручно вписал в него слова о том, что Вознесенский указал Попкову на неправильность его предложения о «шефстве». Такую приписку в сложившихся обстоятельствах вполне можно было трактовать как желание несколько смягчить обвинения против Вознесенского. Однако для соратников Сталина было очевидно, что позиции Вознесенского пошатнулись. И для того чтобы закрепить этот успех, недоброжелатели Вознесенского предприняли ряд акций, дискредитирующих его в глазах вождя.

Отличавшийся своеобразным прагматизмом Сталин, терпел своих соратников до тех пор, пока видел пользу или в их деятельности, или в их существовании в качестве определенных политических символов. Среднее поколение членов Политбюро, не имевшее заслуг и поэтому малоценное как символ революционной легитимности режима, могло рассчитывать только на свои административно-организаторские таланты. Вознесенский был типичным представителем именно этой группы сталинских соратников. Сталин ценил его за успешное выполнение должностных обязанностей. Оппоненты Вознесенского, в свою очередь, старались посеять сомнения в его служебной добросовестности и компетентности. В сталинском окружении это был лучший способ борьбы и компрометации противника.

Госплан, которым руководил Вознесенский в ранге заместителя Совета министров СССР, в советской экономической системе выполнял важнейшие функции. В качестве защитника «общегосударственных интересов» он должен был укрощать «ведомственный эгоизм» и добиваться от министерств принятия и выполнения растущих планов. Политическая сила Вознесенского напрямую зависела от уверенности Сталина в том, что именно Вознесенский лучше других мог справиться с этой работой. Писатель К. Симонов со слов министра путей сообщения И. В. Ковалева записал такие высказывания Сталина о Вознесенском:

«Вот Вознесенский, чем он отличается в положительную сторону от других заведующих, — как объяснил мне Ковалев, Сталин иногда так иронически “заведующими” называл членов Политбюро, курировавших деятельность нескольких подведомственных им министерств. — Другие заведующие, если у них есть между собой разногласия, стараются сначала согласовать между собой разногласия, а потом уже в согласованном виде довести до моего сведения. Даже если остаются не согласными друг с другом, все равно согласовывают на бумаге и приносят согласованное. А Вознесенский, если не согласен, не соглашается согласовывать на бумаге. Входит ко мне с возражениями, с разногласиями. Они понимают, что я не могу все знать, и хотят сделать из меня факсимиле. Я не могу все знать. Я обращаю внимания на разногласия, на возражения, разбираюсь, почему они возникли, в чем дело. А они прячут это от меня. Проголосуют и спрячут, чтоб я поставил факсимиле. Хотят сделать из меня факсимиле. Вот почему я предпочитаю их согласованиям возражения Вознесенского»[276].

Этому образу «принципиального руководителя» соответствовал весь облик Вознесенского, который, судя по свидетельствам очевидцев, вряд ли был приятным человеком. «Николай Алексеевич работал с исключительной энергией, быстро и эффективно решал возникавшие проблемы. Но не умел скрывать своего настроения, был слишком вспыльчив. Причем плохое настроение проявлялось крайней раздражительностью, высокомерием и заносчивостью. Но когда Вознесенский был в хорошем настроении, он был остроумен, жизнерадостен, весел, любезен. В его манере держать себя, в беседах проявлялись его образованность, начитанность, высокая культура. Но такие мгновения были довольно редки. Они проскальзывали как искры, а затем Вознесенский опять становился мрачным, несдержанным и колючим. Идя к нему на прием, никто из сотрудников не был уверен, что все пройдет гладко, что вдруг он внезапно не вскипит, не обрушит на собеседника едкого сарказма, издевательской реплики», — таким запомнил Вознесенского Я. Е. Чадаев, занимавший пост управляющего делами Совета министров[277]. Похожее впечатление произвел Вознесенский на писателя Симонова, который наблюдал его на одном из заседаний по присуждению сталинских премий: «Он запомнился мне не потому, что понравился, а потому, что чем-то удивил меня, видимо, тем, как резковато и вольно он говорил, с какой твердостью объяснял, отвечая на вопросы Сталина, разные изменения, по тем или иным причинам внесенные в первоначальные решения Комитета по премиям в области науки и техники, как несколько раз настаивал на своей точке зрения — решительно и резковато. Словом, в том, как он себя вел там, был некий диссонанс с тональностями того, что произносилось другими, — и это мне запомнилось»[278]. А. И. Микоян, сочувственно относящийся к Вознесенскому и его трагической судьбе, тем не менее, писал: «[…] Как человек Вознесенский имел заметные недостатки. Например, амбициозность, высокомерие. В тесном кругу узкого Политбюро это было заметно всем. В том числе его шовинизм»[279].

Некоторые авторы считают Вознесенского здравомыслящим экономистом, противостоящим консерваторам, что предопределило его гибель[280]. Однако это преувеличение, вызванное скорее сочувствием в трагической судьбе Вознесенского, чем реальными фактами. Как справедливо считает Дж. Хоуф, «Маловероятно, что Вознесенский относился благосклонно к децентрализации или рыночным механизмам»[281]. Вознесенский был типичным администратором сталинского типа и мало отличался от других председателей Госплана. Вместе с тем обстоятельства развития дела позволяют считать, что важной причиной падения Вознесенского была утрата им в глазах Сталина репутации «честного» администратора, сигнализирующего наверх о реальном положении дел[282].

После первых неприятностей, связанных с обвинениями против ленинградцев, у Вознесенского возникли новые проблемы, непосредственно касающиеся его деятельности в Госплане. По свидетельству Микояна, при обсуждении планов экономического развития на 1947 год в Политбюро (Микоян не называет дату но, скорее всего, это было в ноябре 1948 года) Сталин поставил перед Вознесенским сложную задачу. Он предложил, в частности, наметить такие плановые задания, чтобы в первом квартале 1949 года избежать обычного сезонного падения объемов производства по сравнению с четвертым кварталом предыдущего года. Настрой Сталина, который на фоне благоприятного 1948 года явно вел дело к наращиванию темпов индустриального роста, был настолько очевиден, что Вознесенский не посмел ему перечить. По мнению Микояна, Вознесенский не мог не понимать, что такое задание на первый квартал невыполнимо, но ответил согласием, потому что «видимо, психологическая обстановка была такая»[283]. Принятое решение предусматривало рост промышленной продукции в первом квартале 1949 года по сравнению с предыдущим кварталом на 5 %.

Пороки этого решения обнаружились очень быстро. 15 декабря 1948 года три руководящих работника Госплана обратились к Вознесенскому с запиской, в которой сообщали, что в связи с перевыполнением плана четвертого квартала 1948 года намеченный 5-процентный прирост потребует увеличения выпуска валовой продукции промышленности в первом квартале на 1,7 млрд руб. (до 45,4 млрд руб.). Вознесенский, как следовало из его резолюции, согласился с этим предложением и поручил внести соответствующие изменения в план[284]. Однако по каким-то причинам план на первый квартал был оставлен без изменений, хотя план на 1949 год в целом подвергся соответствующей корректировке.

Скорее всего, никто не обратил бы внимание на нестыковки в плане первого квартала, если бы к Сталину не обратился с запиской заместитель председателя Госснаба СССР М. Т. Помазнев. Помазнев писал, что директивы правительства о росте промышленного производства на 5 % Госпланом проигнорированы. Записка Помазнева, видимо, была составлена в феврале. Нельзя исключить, что инициатива Помазнева была составной частью атаки Берии и Маленкова против Вознесенского. Во всяком случае, вскоре Помазнев был назначен на влиятельный пост управляющего делами Совета министров СССР, а в 1953 году, сразу после ареста Берии, снят с него. Сталин дал поручение Бюро Совета министров СССР рассмотреть сигнал. Вознесенский пытался сопротивляться, однако Бюро поддержало Помазнева. 1 марта 1949 года от имени Бюро Сталину был представлен доклад, критикующий позицию Госплана. Доклад был вынужден подписать и сам Вознесенский. Правда, пока речь шла об отдельных ошибках и необходимости исправления планов на первый и второй квартал 1949 года. Более широкие и резкие выводы не делались[285]. Несмотря на это, сам факт проверки деятельности Вознесенского, одобренный Сталиным, был для оппонентов Вознесенского серьезным сигналом. Он свидетельствовал о том, что атаки против Вознесенского можно продолжать.

Вскоре Берия предпринял еще один шаг для дискредитации Вознесенского. Микоян описывает эти события так. Берия через своего агента в Госплане получил записку заместителя Вознесенского, в которой говорилось, что реальный план на первый квартал не обеспечивает выполнения решения о приросте промышленной продукции. Вознесенский якобы написал на записке «в дело», т. е. не дал ей ход. Берия на встрече у Сталина положил этот документ на стол[286]. Скорее всего, Микоян имел в виду уже упоминаемую записку трех работников Госплана от 15 декабря, назвав ее по ошибке запиской «заместителя Вознесенского». Об этом свидетельствует то, что именно записка от 15 декабря была размножена для рассылки членам Политбюро в связи с «делом Госплана». Именно эта записка фигурировала также в качестве одного из главных доказательств вины Вознесенского в постановлении Совета министров СССР «О Госплане СССР», утвержденном Политбюро 5 марта[287]. Формулы этого постановления, несомненно, отражали коренным образом изменившееся отношение Сталина к его недавнему фавориту. В нем говорилось:

«Правительство СССР неоднократно указывало на то, что главнейшей задачей Госплана является обеспечение в государственных планах роста и развития народного хозяйства, выявления имеющихся резервов производственных мощностей и борьба со всякого рода ведомственными тенденциями к занижению производственных планов. Являясь общегосударственным органом для планирования народного хозяйства СССР и контроля за выполнением государственных планов, Госплан СССР должен быть абсолютно объективным и на сто процентов честным органом; в работе его совершенно недопустимо какое бы то ни было вихляние и подгонка цифр […] Однако в результате проверки, произведенной Бюро Совета министров СССР […] установлено, что Госплан СССР допускает необъективный и нечестный подход к вопросам планирования и оценки выполнения планов, что выражается прежде всего в подгонке цифр с целью замазать действительное положение вещей, вскрыто также, что имеет место смыкание Госплана СССР с отдельными министерствами и ведомствами и занижение производственных мощностей и хозяйственных планов министерств».

Обвинения в адрес Вознесенского были очевидны. Сталин более не доверял ему как лояльному и неподкупному защитнику «общегосударственных интересов» от ведомственного нажима и эгоизма. Постановление предусматривало смещение Вознесенского с поста председателя Госплана, предписывало усилить контроль за деятельностью министерств, улучшить систему планирования и исправить «в сторону увеличения плана производства промышленной продукции на март и II квартал 1949 года». В Госплане предполагалось провести кадровую чистку для чего туда назначался специальный уполномоченный ЦК ВКП(б) по кадрам.

Особый акцент на улучшение планов свидетельствовал о том, что кампания против Госплана была не просто очередным политическим делом. Фактически речь шла о давлении на экономические ведомства с целью достижения более высоких темпов прироста производства. В силу этой раздвоенности «дело Госплана» и персональное дело самого Вознесенского, в котором отражалась борьба в окружении Сталина, развивались по разным направлениям.

На следующий день после утверждения постановления о Госплане, 6 марта, Политбюро освободило Кузнецова и Родионова от обязанностей членов Оргбюро[288]. 7 марта 1949 года Вознесенский был снят с поста заместителя председателя Совета Министров СССР и выведен из Политбюро[289]. По свидетельству Хрущева, Сталин высказывал намерение направить Вознесенского на должность председателя Госбанка[290]. Однако даже если Сталин действительно колебался по поводу судьбы Вознесенского, последовавшие летом события должны были положить конец этим колебаниям. 21 июля 1949 года министр госбезопасности В. С. Абакумов направил Сталину записку, в которой утверждалось, что бывший секретарь ленинградского горкома и обкома партии Я. Ф. Капустин является агентом английской разведки (Капустин когда-то был в командировке в Англии). Сталин санкционировал арест Капустина. Под пытками 4 августа 1949 года Капустин подписал сфальсифицированный протокол допроса о «вражеской» деятельности в Ленинграде Кузнецова, Попкова и других. 13 августа Кузнецов, Попков, Родионов, председатель ленинградского горисполкома П. Г. Лазутин и его предшественник, затем первый секретарь Крымского обкома ВКП(б) Н. В. Соловьев были арестованы в Москве в кабинете Маленкова[291].

Формально Вознесенского все эти события не коснулись. В мае проводилась проверка журнала «Большевик», редакцию которого обвинили в числе прочего в восхвалении книги Вознесенского[292], но к самому Вознесенскому и эта акция имела косвенное отношение. Судьба Вознесенского висела на ниточке. Удары следовали один за другим, но окончательное решение не принималось. Измученный ожиданиями, 17 августа 1949 года Вознесенский написал Сталину:

«Товарищ Сталин! Обращаюсь к Вам с великой просьбой — дать мне работу, какую найдете возможной, чтобы я мог вложить свою долю труда на пользу партии и Родины. Очень тяжело быть в стороне от работы партии и товарищей.

Из сообщений ЦСУ в печати я, конечно, вижу, что колоссальные успехи нашей партии умножены еще тем, что ЦК и Правительство исправляют прежние планы и вскрывают новые резервы. Заверяю Вас, что я безусловно извлек урок партийности из своего дела и прошу дать мне возможность активно участвовать в общей работе и жизни партии.

Прошу Вас оказать мне это доверие; на любой работе, которую поручите, отдам все свои силы и труд, чтобы его оправдать. Преданный Вам Н. Вознесенский»[293].

На документе сохранилась помета Поскребышева: «Тов. Маленкову». Трудно сказать, каковы были планы Сталина в отношении Вознесенского в этот период. Отсутствие Вознесенского среди арестованных по показаниям Капустина косвенно свидетельствовало о том, что Сталин продолжал колебаться или выжидал. Однако вскоре конец колебаниям, даже если они действительно были, положило новое дело о пропаже в Госплане секретных документов.

Обстоятельства фабрикации этого дела точно неизвестны. Точных доказательств того, что к нему были прямо причастны Маленков или Берия нет. Судя по документам, инициатором дела выступил уполномоченный ЦК ВКП(б) по кадрам в Госплане Е. Е. Андреев, с особым рвением выполнявший свою миссию. 22 августа 1949 года Андреев направил секретарям ЦК Пономаренко и Маленкову записку, в которой сообщал, что в Госплане за пять лет — с 1944 по 1948 год — пропало 236 секретных документов. Он приводил также многочисленные примеры нарушений руководством Госплана правил обеспечения государственной тайны. Андреев сообщал, что «в настоящее время секретное делопроизводство в Госплане проверяется сотрудниками МГБ СССР», не объяснив, однако, началась ли эта проверка после обнаружения пропаж секретных документов или факт пропаж был вскрыт самими чекистами[294].

Информации Андреева сразу же был дан ход. По предложению Маленкова записку направили Сталину[295]. 25 августа по записке состоялось специальное решение Совета министров СССР, которым предусматривалось расследование причин пропажи документом. Затем вопросом занялась Комиссия партийного контроля при ЦК ВКП(б), в частности, М. Ф. Шкирятов. Ничего хорошего для Вознесенского это не предвещало. Шкирятов был одним из самых рьяных и жестоких сталинских помощников. 1 сентября Шкирятов вызвал Вознесенского и предъявил ему обвинения в связи с пропажей документов. В тот же день Вознесенский направил свои объяснения в ЦК на имя Сталина. Он пытался объяснить, что контроль за секретными документами не входил в его обязанности. Однако в целом его записка имела характер покаяния и была еще одной попыткой добиться прощения у Сталина:

«Обращаюсь в ЦК ВКП(б) и к Вам, товарищ Сталин, и прошу Вас простить мне мою вину […] Наказание, которое я уже получил, и нахождение длительное время без работы настолько потрясло и переродило меня, что я осмеливаюсь просить Вас об этом и поверить, что Вы имеете дело с человеком, который извлек уроки и понимает, как надо соблюдать партийные и советские законы»[296].

Заявление не имело последствий. 11 сентября 1949 года Политбюро приняло постановление «О многочисленных фактах пропажи секретных документов в Госплане СССР», которое утверждало предложения Комиссии партийного контроля об исключении Вознесенского из состава ЦК ВКП(б) и предании его суду[297]. 27 октября 1949 года Вознесенский был арестован. После многомесячных допросов и пыток, в сентябре 1950 года Вознесенский, Кузнецов, Попков, Капустин, Родионов и Лазутин были осуждены на закрытом суде в Ленинграде и расстреляны 1 октября. Кроме них по «ленинградскому делу» в 1949–1951 годах были осуждены к расстрелу, различным срокам заключения и ссылке 214 человек (69 основных обвиняемых и 145 родственников). Кроме того, 2 человека умерли в тюрьме до суда[298]. Аресты и судебные процессы, связанные с «ленинградским делом» продолжались и в 1952 году[299].

Если «ленинградское дело», к которому в конце концов был присоединен Вознесенский, имело ярко выраженный политический характер, то «дело Госплана» можно назвать скорее служебным расследованием. Сотрудники Вознесенского по Госплану, если судить по меркам сталинского периода, пострадали в незначительной степени. Кадровая чистка Госплана в 1949 года носила преимущественно административно-управленческий характер, проводилась с целью укрепления тех контрольных функций Госплана, о которых говорилось в постановлении от 5 марта. Показателен тот факт, что МГБ не фабриковало дело о существовании в Госплане каких-либо «контрреволюционных групп». Как отмечалось в записке уполномоченного ЦК ВКП(б) по кадрам в Госплане Е. Е. Андреева от 25 апреля 1950 года, из этого ведомства увольнялись две категории работников: «недостаточно квалифицированные, а в ряде случаев нечестные работники, неспособные защищать директивы партии и правительства в области планирования народного хозяйства», а также «значительная группа лиц, поддерживающих письменные связи со своими близкими родственниками, проживающими за границей, главным образом в США, исключавшихся из партии за антипартийные взгляды, поддерживавших связи со своими ближайшими родственниками, осужденными за контрреволюционные преступления»[300].

Несмотря на относительную «мягкость» репрессий (в основном увольнения), чистка кадров в Госплане была значительной. К апрелю 1950 года был проверен основной состав ответственных и технических работников — всего около 1400 человек. 130 человек были уволены, более 40 — переведены из Госплана на работу в другие организации. За год в Госплан было принято 255 новых работников. Из 12 заместителей Вознесенского убрали семерых, однако лишь один из них к апрелю 1950 года был арестован, а четыре получили новую ответственную работу. Состав начальников управлений и отделов и их заместителей обновился на одну треть. Из 133 начальников секторов было заменено 35[301].

Чистка в Госплане (что также свидетельствовало о ее неполитическом назначении) сопровождалась серией решений об увеличении планов на 1949 год. 24 марта правительство увеличило показатели производства промышленной продукции на первый квартал. Этот увеличенный план, как сообщил вскоре новый председатель Госплана М. 3. Сабуров, был перевыполнен[302]. Затем в постановлении Совета министров СССР от 6 апреля был подвергнут критике, как заниженный, план на второй квартал. Целая серия новых постановлений и распоряжений Совета министров и Бюро Совета министров СССР предусматривали увеличение плановых заданий для отдельных министерств и наращивание капитальных вложений. 13 сентября 1949 года в постановлении об увеличении плана производства промышленной продукции на 1949 год Совет министров признал заниженными также планы на третий и четвертый кварталы и утвердил дополнительные задания. 4 октября было принято общее постановление об увеличении плана по валовой продукции на 1949 год в неизменных ценах 1926–1927 годов на 1215,3 млн руб. (в том числе на третий квартал на 460 и на четвертый — на 448 млн). Все эти решения сопровождались требованиями о совершенствовании показателей планирования и отчетности, ликвидации тех методов планирования, которые фактически скрывали истинное положение дел в промышленности[303]. В целом результаты этого давления правительства на Госплан и ведомства были достаточно скромными. Первоначальный план 1949 года по приросту промышленной продукции, составлявший 17 %, был повышен до 18,5 % и выполнен на уровне 19 %. Более значительными были темпы роста капитальных вложений. Объем централизованных капитальных работ по сравнению с 1948 годом возрос в 1949 году на 22 %. Плановые задания по объему централизованных капитальных работ были перевыполнены на 12 %.

Многочисленные документы свидетельствуют об активной, направляющей роли Сталина в проведении чистки 1949 года Маленков и Берия, сыгравшие свою роль в уничтожении «ленинградцев», несомненно, чувствовали настроения Сталина и пытались использовать их в собственных интересах. Годы спустя, на пленуме ЦК КПСС в июне 1957 года Маленков, которого Хрущев в корыстных политических целях пытался сделать главным ответственным за гибель «ленинградцев», так объяснял ситуацию: «Никогда организатором “ленинградского дела” я не был, это легко установить, да и здесь достаточно товарищей, которые могут сказать, что все это делалось по личному указанию тов. Сталина»; «Что я руководил Сталиным? Так сказать — смеяться будут» и т. д.[304] Документы вполне подтверждают эти заявления Маленкова. Принципиальные решения о направлении «ленинградского дела» и «дела Госплана», а также о судьбе опальных руководителей принимал Сталин. Иначе при режиме личной диктатуры не могло и быть. Что касается мотивов действий Сталина, то, как обычно, они представляли собой сложную смесь реакций подозрительного вождя на реальные события и политические тенденции. Одной из постоянных тревог Сталина была потенциальная угроза сговора, проистекавшая из укрепления неформальных контактов между его соратниками. Еще в 1948 году Сталин сделал выговор Кузнецову за его слишком тесное взаимодействие с министром госбезопасности Абакумовым[305]. Новый приступ подозрительности у Сталина вполне могла вызвать готовившаяся свадьба дочери Кузнецова с сыном Микояна. Не исключено, что Сталин с неодобрением относился к хорошим отношениям между Вознесенским и Молотовым. Одним из методов сталинского руководства были периодическое разрушение патрон-клиентских связей между московскими и региональными руководителями, которые неизбежно воспроизводились в советской политической системе. «Ленинградское дело», проходившее под лозунгом осуждения «шефства», несомненно, было очередной показательной кампанией такого рода[306]. В «деле Госплана» в полной мере проявились репрессивные методы борьбы с такими коренными пороками системы, как бюрократизм, «ведомственный эгоизм» и слабость эффективного контроля. Наконец, жестокая расправа над «ленинградцами» явно имела внешнеполитический контекст. Она была одним из звеньев чисток «номенклатуры» в странах социалистического лагеря, примером, который подавал «старший брат» своим сателлитам. И в восточно-европейских странах, и в СССР Сталин направлял кампании разоблачений и контролировал подготовку показательных процессов.

Устранение «ленинградцев» существенно изменило прежний баланс сил в окружении Сталина. В группе среднего поколения членов Политбюро объективно доминирующее положение заняли Берия и Маленков. Сталин начал готовить им противовесы. В конце октября 1949 года Сталин, находившийся на юге, получил письмо, подписанное тремя инженерами московского завода им. Сталина. В письме, крайне резком по тону, выдвигались обвинения против секретаря московской партийной организации, секретаря ЦК ВКП(б) Г. М. Попова. Авторы писали о зажиме самокритики в московской партийной организации, о многочисленных злоупотреблениях должностных лиц, «эпидемии дачного строительства», «морально-бытовом разложении» московских руководителей. Прямо сравнивая ситуацию в Москве с «ленинградским делом», инженеры обвиняли Попова в том, что его «одолевает мысль в будущем стать лидером нашей партии и народа». В доказательство приводился такой факт: «На банкете по случаю 800-летия Москвы один из подхалимов поднял тост за будущего вождя нашей партии Георгия Михайловича». Попов же подхалима не одернул. Попов, по мнению авторов письма, окружил себя сомнительными людьми (фамилии этих московских руководителей назывались в письме). «Попов расставляет свои кадры везде, где может, с тем, чтобы в удобный момент взять баранку руля страны в свои руки»[307].

Обстоятельства появления этого письма и его подлинное авторство пока неизвестны. Однако на самом деле, достоверность документа не имела большого значения для Сталина. Реакция вождя на многочисленные «сигналы» снизу зависела только от того, в какой мере они соответствовали его текущим интересам и настроениям. Заявление против Попова Сталин использовал в полной мере. Уже 29 октября 1949 года он подготовил письмо на имя Маленкова, в котором заявил, что письмо трех инженеров, а также другие факты свидетельствуют об «антипартийных, антигосударственных моментах» в деятельности Попова. Сталин предложил назначить комиссию Политбюро для проверки работы Попова, а также установить новый порядок назначения районных руководителей в Московской и Ленинградской областях. Помимо секретарей райкомов партии Сталин потребовал утверждать в ЦК ВКП(б) также председателей райисполкомов этих двух крупнейших регионов страны. Свое письмо вместе с письмом трех инженеров Сталин поручил разослать членам Политбюро и секретарям ЦК.

Не дожидаясь результатов проверки, Сталин заранее решительно определил ее основные выводы:

«[…] Я считаю своим долгом отметить два совершенно ясных для меня серьезных факта в жизни московской организации, вскрывающих глубоко отрицательные стороны работ тов. Попова. Для меня ясно, во-первых, что в практике московского партийного руководства не только заглушается, но преследуется самокритика […] Для меня ясно, во-вторых, что партийное руководство московской организации в своей работе сплошь и рядом подменяет министров, правительство, ЦК ВКП(б), давая прямые указания предприятиям и министрам, а тех министров, которые не согласны с такой подменой, тов. Попов шельмует и избивает на собраниях […] Это значит разрушать партийную и государственную дисциплину»[308].

Приказ Сталина был немедленно выполнен. 1 ноября на заседании узкой группы членов Политбюро — Маленков, Молотов, Берия, Каганович, Булганин — было принято решение: «Поручить комиссии в составе тт. Маленкова, Берия, Кагановича и Суслова проверить деятельность т. Попова Г. М., исходя из указаний т. Сталина, изложенных в письме от 29 октября с.г.» Однако затем Маленков внес в постановление правку, и в протокол оно вошло в таком виде: «Назначить комиссию Политбюро в составе тт. Маленкова, Берия, Кагановича и Суслова для проведения проверки деятельности т. Попова Г. М. с точки зрения фактов, отмеченных в письме трех инженеров»[309]. Новая формулировка повторяла соответствующую фразу из письма Сталина. Никакого особого значения, кроме безусловного следования букве указаний вождя, такая правка не имела.

Комиссия Политбюро выяснила, что письмо трех инженеров на самом деле являлось обычным анонимным доносом (было подписано вымышленными именами), а приведенные в нем факты не соответствовали действительности. Однако имея четкие указания от Сталина, комиссия пошла по самому простому пути — повторила те обвинения, которые содержались в сталинском письме от 29 октября. 4 декабря 1949 года та же узкая группа членов Политбюро (на этот раз включавшая Микояна, вернувшегося из Китая, но вновь без Сталина, продолжавшего свой отпуск) утвердила «выводы и предложения по результатам проверки деятельности тов. Попова». По сути они лишь развивали два пункта сталинских обвинений: зажим Поповым критики и самокритики в московской партийной организации и «неправильная линия в отношении союзных министерств и министров», попытки командовать ими, «подменить министров, правительство и ЦК ВКП(б)». Заявления «инженеров» о «политической сомнительности Попова» и насаждении им своих кадров, которые не упоминались в письме Сталина, комиссия сочла «не подтвердившимися и вымышленными». Комиссия предложила освободить Попова от обязанностей секретаря московской партийной организации, а также секретаря ЦК ВКП(б), сохранив за ним пост председателя Моссовета[310].

Этот текст постановления был передан Сталину на юг. Скорее всего, Сталин предложил отложить окончательное решение вопроса до своего возвращения в Москву, которое состоялось через несколько дней. Сталин начал принимать посетителей в своем кабинете 10 декабря, и эта первая встреча была посвящена делу Попова. В 21 час 30 минут в кабинете Сталина собрались Берия, Каганович, Маленков, Суслов (т. е. комиссия, созданная для рассмотрения дела Попова) и сам Попов. Разговор продолжался почти два часа. Затем Суслов и Попов покинули кабинет. Сталин в течение 15 минут о чем-то совещался с Берией, Кагановичем и Маленковым, а затем в кабинет всего на 10 минут был приглашен Хрущев[311].

Имеющиеся документы позволяют реконструировать ход этого совещания в кабинете Сталина. Попов, несомненно, признал свою вину и покаялся. В результате первоначальный проект постановления был существенно смягчен. В частности, Маленков снял по всему тексту формулировки «небольшевистские методы руководства», «небольшевистская практика», «небольшевистское отношение»[312]. В окончательный текст постановления была внесена также фраза о том, что «тов. Попов признал свои недостатки». Несомненно, обсуждался вопрос о дальнейшей судьбе Попова. Первоначально высказанные комиссией Политбюро намерения оставить Попова председателем московского исполкома были вычеркнуты. В окончательный текст постановления вошла неопределенная фраза: «направить на другую работу»[313]. Вскоре Попов был назначен министром городского строительства, затем министром сельскохозяйственного машиностроения. И хотя в 1951 году его опять постигла опала (он был переведен на должность директора завода), он не подвергался репрессиям и умер в 1968 году, находясь на пенсии.

Еще до заседания 10 декабря Сталин решил вопрос и о замене Попова. Как вспоминал Хрущев, Сталин позвонил ему на Украину и приказал срочно приехать. В Москве Хрущеву объявили, что он назначается секретарем ЦК ВКП(б) и руководителем московской партийной организации[314] (это, видимо, и произошло в те десять минут, которые Хрущев провел 10 декабря в кабинете Сталина).

Весь ход «московского дела», свидетельствовал о том, что особых претензий или неприязни к Попову у Сталина все же не было. Иначе судьба Попова сложилась бы куда более печально. Истинной целью Сталина был перевод в Москву и назначение на высокие должности Хрущева. Как противовес усилившимся Маленкову и Берии, Хрущев представлял собой оптимальный выбор. С одной стороны, он несколько лет находился в полуопальном положении и был готов с удвоенной энергией служить вождю, с энтузиазмом выполняя его волю. С другой — по своему официальному статусу (член Политбюро с 1939 года) Хрущев мог вполне конкурировать с Маленковым и Берией, которые хотя и принадлежали вместе с Хрущевым к одному поколению сталинских выдвиженцев, но попали в Политбюро позже него.

Примерно в то же время, что и Хрущева, Сталин начал активно выдвигать на ведущие роли в своем окружении Н. А. Булганина, который в послевоенный период быстро продвигался по служебной лестнице. В феврале 1947 года Булганин заменил Сталина на посту министра Вооруженных сил[315], а 5 марта 1947 года получил должность заместителя председателя Совета министров СССР[316]. Назначение Булганина, сугубо гражданского человека, военным министром было вызвано скорее всего, тем, что Сталин после войны не доверял военным и, как уже говорилось, подверг генеральский корпус чистке. Для того чтобы повысить авторитет Булганина среди военных Сталин решил присвоить Булганину высокое воинское звание. 3 ноября 1947 года он обратился к членам Политбюро с таким заявлением: «Предлагаю присвоить товарищу Булганину звание Маршала Советского Союза. По-моему, соответствующий Указ Президиума [Верховного Совета] нужно мотивировать выдающимися заслугами товарища Булганина перед Вооруженными силами СССР во время Отечественной войны и послевоенный период […] Я думаю, что мотивы моего предложения не нуждаются в комментариях, — они и так ясны». Соответствующее решение было немедленно принято[317].

Все эти факты свидетельствовали о том, что Сталин питал к Булганину особое расположение, высшим выражением чего было назначение Булганина 16 февраля 1948 года полноправным членом Политбюро. Мотивировалось это тем, что «Политбюро в своей работе трудно обойтись без министра Вооруженных сил»[318]. Хотя некоторое время спустя Сталин решил вновь передать пост военного министра генералам, это не означало опалу Булганина. 24 марта 1949 года, освободив Булганина от министерской должности, Политбюро перевело его в Бюро Совета министров СССР «на общегосударственную работу». Булганину было поручено наблюдение за работой Министерства финансов СССР, а также за работой Комитетов № 2 и № 3 (комитеты, занимавшиеся реактивной техникой и радиолокацией)[319]. Еще через день, 26 марта, Булганину поручили наблюдение за работой министерств авиационной промышленности и вооружений[320]. В тот же день Сталин взял на себя наблюдение за работой Министерства Вооруженных сил[321]. Однако уже через месяц Сталин отказался от этой обязанности (в решении Политбюро от 25 апреля было сказано «ввиду перегруженности работой»), возложив ее на Булганина. В связи с этим Министерство финансов передали для наблюдения Косыгину[322]. Казалось, место Булганина в новой иерархии высших советских руководителей, сложившейся после устранения «ленинградцев», на этом вполне определилось. Как заместитель председателя Совмина он ведал блоком военных и военно-промышленных министерств. Однако вскоре Сталин решил резко повысить его статус.

В первый год после снятия Вознесенского в Совете министров СССР было сконструировано «коллективное руководство» заместителей Сталина. Постановлением Совета Министров от 30 июля 1949 года Бюро Совета министров было преобразовано в Президиум Совета министров в составе председателя Совета министров, его заместителей, министров финансов и государственного контроля[323]. Постановлением Политбюро от 1 сентября 1949 года председательствование на заседаниях Президиума Совмина возлагалось поочередно на заместителей председателя Совмина Берию, Булганина, Маленкова, Кагановича и Сабурова[324]. Таким образом подтверждался прежний порядок «коллективного руководства» заместителей Сталина. Однако в следующем году это правило было отменено. 7 апреля 1950 года, через несколько месяцев после того, как в Москву был переведен Хрущев, Политбюро приняло следующее предложение Сталина: назначить Булганина первым заместителем председателя Совета министров; образовать Бюро Президиума Совета министров, поручив ему рассмотрение срочных вопросов текущего характера, а также секретных вопросов; утвердить Бюро в составе: Сталин, Булганин, Берия, Каганович, Микоян, Молотов; заседания Бюро Президиума проводить два раза в неделю, а заседания Президиума — один раз в десять дней; председательствование на заседаниях Бюро и Президиума в случае отсутствия Сталина осуществлять его первому заместителю Булганину[325]. Подготовкой этого ключевого постановления, что было также показательно и важно, занимался сам Булганин. Именно он представил Сталину 6 апреля проект постановления, сообщив в сопроводительной записке, что Молотов, Берия, Каганович и Микоян «замечаний по проекту не имеют»[326].

Обращает на себя внимание то, что как от разработки проекта постановления, так и от членства в Бюро Президиума был отстранен Г. М. Маленков. Пока не удалось найти этому точных объяснений. Возможно, задумав новую реорганизацию, Сталин предназначил для Маленкова (так же, как в свое время для Жданова) исключительно работу в ЦК ВКП(б). Возможно, Сталин демонстрировал Маленкову свое недовольство по какому-то поводу или без него, для «профилактики», что вполне отвечало стилю отношений Сталина к его соратникам. В любом случае, Сталин достаточно быстро изменил свое решение. Без участия Маленкова прошли лишь три первых заседания вновь созданного Бюро — 8, 11 и 15 апреля 1950 года[327]. 15 апреля было принято постановление Политбюро о введении Маленкова в Бюро Президиума Совмина. Судя по оформлению в подлинном протоколе заседаний Политбюро (постановление было написано Маленковым и завизировано Сталиным, других отметок о голосовании нет[328]), это решение могло быть принято на встрече в кремлевском кабинете Сталина, где поздно вечером 15 апреля собрались все члены руководящей группы Политбюро[329].

Однако независимо от этого в силе оставалось решение Сталина о выдвижении на ведущие роли в правительстве Булганина. Похоже, что именно к этому периоду относятся рассуждения Сталина о своих наследниках, которые воспроизвел в своих мемуарах Хрущев:

«Помню, как Сталин при нас рассуждал на этот счет: “Кого после меня назначим Председателем Совета министров СССР? Берию? Нет, он не русский, а грузин. Хрущева? Нет, он рабочий, нужно кого-нибудь поинтеллигентнее. Маленкова? Нет, он умеет только ходить на чужом поводке. Кагановича? Нет, он не русский, а еврей. Молотова? Нет, уже устарел, не потянет. Ворошилова? Нет, по масштабу слаб. Сабуров? Первухин? Эти годятся на вторые роли. Остается один Булганин”»[330].

Очевидно, что эти рассуждения лишь отчасти отражали сталинские мотивы выдвижения Булганина. Скорее всего, Сталин считал Булганина опытным администратором и при этом мог ценить абсолютную послушность, а значит «безвредность» Булганина, о котором Молотов говорил так: «Булганин действительно ничего не представляет — ни за, ни против, куда ветер подует, туда он и идет»[331]. Непосредственно в 1949–1950 годах Булганин мог быть полезен Сталину и как противовес Маленкову и Берии. Демонстративное выдвижение Булганина было последним актом конструирования нового баланса сил между соратниками Сталина после устранения «ленинградцев».

Несмотря на несопоставимость масштабов, репрессии против руководящих кадров, проведенные в 1949 году, имели то же назначение, что и «кадровая революция» 1937–1938 годов. Периодические перетряски аппарата, физическое уничтожение одних чиновников и выдвижение на их место новых было обычным методом утверждения и укрепления сталинской диктатуры. При помощи таких репрессий решались несколько взаимосвязанных задач, имевших ключевое значение для существования и развития диктатуры. Во-первых, обеспечивалось полное подчинение и абсолютная политическая лояльность чиновников разных уровней. Во-вторых, на приемлемом уровне поддерживалось функционирование громоздкой административной машины, эффективность которой в значительной мере была основана на страхе чиновника перед угрозой наказания. В-третьих, проводилась принудительная ротация кадров, массовое выдвижение молодых функционеров и избавление от «отработанного», физически изношенного «кадрового материала». В «ленинградском деле» и связанном с ним «деле Госплана» в той или иной степени проявили себя все эти факторы. Наконец, репрессии в Советском Союзе в этот период служили стимулом и примером для наращивания аналогичных чисток в странах-сателлитах с целью предотвращения их «югославизации».

Уничтожение «ленинградцев» сопровождалось формированием под контролем Сталина нового баланса сил в Политбюро. Как показали последующие события, группа высших руководителей, вошедших в непосредственное окружение Сталина в конце 1949–1950 годах, составила костяк руководства и в последующие годы, коллективно унаследовав власть после смерти вождя. Объективно «ленинградское дело» открыло дорогу к власти Хрущеву, который на волне этих событий не только закрепился в руководящей группе Политбюро, но в 1955–1957 годах сумел использовать кампанию реабилитации «ленинградцев» против своего главного оппонента Маленкова, возложив на него вину за смерть Вознесенского, Кузнецова и их подельников.

Вместе с тем «ленинградское дело» не просто изменило персональную конфигурацию высшей власти, но оказало на сталинское окружение более глубокое воздействие. Столкнувшись с первыми после «большого террора» 1930-х годов репрессиями в своей среде, члены Политбюро получили важный политический урок. Прежде всего они убедились, что Сталин, как и раньше, готов применять против своих соратников не только «мягкие» наказания (должностные понижения, выговоры, дискредитация), но и физически уничтожить их. Объективно это было опасно для всех сталинских соратников. Достаточно опытные и искушенные, они не могли не понимать, что каждый новый арест увеличивает угрозу их собственному существованию, даже если временно они получали в результате уничтожения оппонентов некоторые тактические выгоды. Это, кстати, заставляет усомниться в том, что Маленков или Берия, активно компрометировавшие «ленинградцев», действительно желали их физического устранения. Естественный инстинкт политического самосохранения, несомненно, чрезвычайно развитый у всех сталинских соратников, после «ленинградского дела» заставлял их действовать особенно аккуратно и взвешенно, не переходя определенную грань соперничества и взаимной дискредитации в глазах Сталина. Страх перед непредсказуемыми репрессиями объективно сплачивал членов руководящей группы против Сталина и создавал основу для постепенного формирования в рамках сталинской диктатуры элементов «коллективного руководства».

Среди многочисленных событий, оказывавших существенное воздействие на развитие сталинской системы в начале 1950-х годов, необходимо выделить, прежде всего, войну в Корее, начавшуюся 25 июня 1950 года и завершившуюся в июле 1953 года, уже после смерти Сталина. Хотя формально СССР не принимал участие в войне, ограничиваясь тайным предоставлением военных советников и авиации вместе с экипажами, а также массовыми поставками военной техники, фактически это было первое реальное военное противостояние СССР и его коммунистических союзников против США с их союзниками. Более того, война в Корее обострила противоречия между двумя блоками в других регионах мира, прежде всего в Европе.

Переход холодной войны в фазу реальных военных столкновений вызвал новый виток гонки вооружений. В нее, наряду с СССР, все больше вовлекались советские восточно-европейские сателлиты. Переключение значительных ресурсов на военные нужды и форсированное развитие тяжелой промышленности происходило за счет снижения уровня жизни, стагнации сельского хозяйства, отраслей, производящих предметы потребления, и социальной сферы. В СССР в 1950–1952 годы значительно выросли налоги, прежде всего сельскохозяйственные, что вело к сокращению производства в личных хозяйствах крестьян и сокращению продовольственных ресурсов. Городское население все в большей степени страдало от недостатка продуктов питания и промышленных товаров.

Обострение международной обстановки давало Сталину дополнительные основания для продолжения и наращивания политических чисток с целью укрепления «морально-политического единства советского общества» и уничтожения «вражеской агентуры». Поскольку главным врагом по-прежнему считались США, в СССР усиливались фабрикации дел против «организаций еврейских буржуазных националистов» — «агентуры США» и «мирового сионизма». Именно под этим лозунгом проходила масштабная кадровая чистка государственного и хозяйственного аппарата, репрессии против интеллигенции, подозреваемой в «политической неустойчивости» и сочувствии западным ценностям[332]. В мае-июле 1952 года после многолетней подготовки состоялся закрытый процесс по «делу Еврейского антифашистского комитета», на котором были приговорены к расстрелу 13 человек. Кроме того, в связи с «делом ЕАК» по всей стране было сфабриковано, по некоторым данным, еще около 70 «дел»[333].

Еще одним объектом массовых репрессий было население западных регионов, включенных в состав СССР в предвоенные годы — Прибалтики, Западной Украины, Белоруссии, и Бессарабии. Незавершенная «советизация» этих стран и активное партизанское движение, которое не удавалось подавить много лет, рассматривались сталинским руководством как угроза безопасности СССР. Помимо продолжения операций против «кулаков», «бандитов и их пособников», «оуновцев», начавшихся в предшествующий период, в 1951 году МГБ подготовило и провело выселение в Сибирь нескольких тысяч членов религиозной секты иеговистов[334].

На фоне новых чисток в стране и наращивания военной мобилизации ситуация в высших эшелонах власти выглядела достаточно стабильной, особенно по сравнению с 1949 годом. Политика Сталина по отношению к его соратникам в начале 1950-х годов сочетала традиционные методы контроля и запугивания и относительную умеренность. На этой основе происходила определенная консолидация Политбюро, упрочение элементов «коллективного руководства». Эти тенденции все в большей мере определяли эволюцию высшей власти, закладывали основы послесталинской политической системы.

В результате уничтожения «ленинградцев» и различных перестановок в Политбюро и руководстве Совета министров к началу 1950 года окружение Сталина имело следующую конфигурацию. Два из старых соратников Сталина, А. А. Андреев и К. Е. Ворошилов, хотя и оставались членами Политбюро, фактически не участвовали в его работе. Андреев тяжело и долго болел. В начале 1949 года Политбюро предоставило ему шестимесячный отпуск для лечения[335]. В длительных отпусках он был значительную часть 1950 года. В те периоды, когда Андреев мог работать, он возглавлял второстепенное государственное ведомство — Совет по делам колхозов. Как член Политбюро Андреев периодически голосовал в опросном порядке. От решения существенных вопросов он был отстранен, так как не входил в руководящую группу Политбюро. После февраля 1947 года до смерти Сталина Андреев ни разу не появлялся в сталинском кабинете. В 1949 году в связи с нараставшим антисемитизмом гонениям подверглась жена Андреева Д. М. Хазан. Сначала ее перевели с должности заместителя наркома текстильной промышленности на пост директора научно-исследовательского института, а затем со скандалом выгнали даже из института[336]. 19 февраля 1950 года в «Правде» была опубликована статья «Против извращений в организации труда в колхозах», в которой Андреев подвергался критике за неправильные взгляды в этом вопросе. Несмотря на то, что Андреев сразу же проявил готовность публично покаяться (сохранился черновик письма Андреева Сталину, в котором он полностью признавал свои ошибки и просил о встрече[337]), 25 февраля было принято постановление Политбюро, осуждавшее Андреева за «неправильные позиции»[338]. 28 февраля в «Правде» было опубликовано покаянное заявление Андреева.

Чуть в лучшем положении находился К. Е. Ворошилов. Вытесненный на периферию системы высшей власти — на традиционно второстепенную в советской политической системе роль куратора культуры, Ворошилов также был ограничен в правах члена Политбюро, поскольку не входил в его руководящую группу. При этом Ворошилов также нередко болел и находился в отпусках[339].

Если Андреев и Ворошилов оставались скорее символами революционной легитимности власти, то другие представители «старой гвардии» — В. М. Молотов, А. И. Микоян, Л. М. Каганович были реально действовавшими членами сталинского Политбюро. Молотов и Микоян, хотя подвергались периодическим нападкам, продолжали выполнять важнейшие государственные функции и входили в состав всех высших партийно-государственных органов. Каганович к концу 1940-х годов в значительной мере восстановил свои позиции в окружении Сталина. Судя по протоколам заседаний Политбюро и записям в журнале регистрации кремлевского кабинета Сталина, Каганович после возвращения в конце 1947 года с Украины в Москву фактически был включен в состав руководящей группы Политбюро, хотя формальное решение по этому поводу не принималось. Как заместитель Сталина по Совету министров, Каганович также входил в руководящие органы правительства.

Более многочисленной была вторая группа членов Политбюро, по возрасту и времени вхождения в высшие структуры, следовавшая за «стариками». В ней также были свои лидеры и аутсайдеры. К числу последних принадлежал А. Н. Косыгин, связанный с расстрелянными «ленинградцами». Сталин сохранил ему жизнь и должность, но лишил места в высших эшелонах власти. Решение о введение Косыгина в состав руководящей группы Политбюро, принятое в 1948 году, после «ленинградского дела» превратилось в пустую бумажку. Хотя формально оно не отменялось, фактически Косыгин не участвовал в работе Политбюро и после 1949 года ни разу не появлялся на заседаниях в кабинете Сталина.

Формально, по степени важности занимаемых постов эту группу в начале 1950 года возглавляли Г. М. Маленков и Н. А. Булганин. Маленков был единственным из высших советских руководителей (кроме самого Сталина), который совмещал ключевые посты в партийном и государственном аппарате. Маленков руководил работой Секретариата и Оргбюро ЦК ВКП(б) и фактически был заместителем Сталина по партии. Именно на имя Маленкова, так же как и на имя Сталина, часто поступали разного рода обращения министров и местных руководителей, предназначенные для рассмотрения или согласования в партийном порядке. Как заместитель председателя Совмина Маленков входил в состав всех руководящих органов правительства и курировал сельское хозяйство. Булганин, как уже говорилось, с апреля 1950 года занимал пост первого заместителя Сталина в правительстве. На практике это означало, что Булганин получил более широкие возможности для контактов со Сталиным. Во время отпуска Сталина в августе-ноябре 1950 года именно Булганин посылал ему докладные записки, в которых сообщал об основных вопросах, рассмотренных на заседаниях Бюро Президиума Совета министров, о готовящихся проектах постановлений правительства, о работе руководящей группы Политбюро по внешнеполитическим проблемам[340].

После перевода в Москву быстро наращивал участие в деятельности высших партийно-государственных структур Н. С. Хрущев. Его назначение в Секретариат ЦК ВКП(б) существенно меняло расклад сил в этом органе власти, где ранее безраздельно господствовал Маленков. В отличие от других секретарей (М. А. Суслова, П. К. Пономаренко, Г. М. Попова), Хрущев был членом Политбюро. Хотя формальное решение о включении Хрущева в состав руководящей группы Политбюро не принималось, фактически, судя по протоколам Политбюро, он был введен в нее примерно в июле 1950 года[341]. Хрущев регулярно заседал в кабинете у Сталина. Еще более показательно (и несколько неожиданно для историков, всегда полагавших, что Хрущев, в противоположность Маленкову, был сосредоточен на работе в партийном аппарате) активное участие Хрущева в работе правительственных структур. Несмотря на то, что формально Хрущев не занимал никаких должностей в Совете Министров, он уже в 1950 году регулярно принимал участие в заседаниях Президиума Совета Министров и эпизодически — Бюро Президиума Совета Министров, а в 1951–1952 годах был постоянным участником заседаний этих обоих органов[342]. В январе 1951 года Хрущеву было поручено также наблюдение за работой ЦК компартии Украины[343].

Судя по многим данным, не только сохранил свои позиции, но даже усилил их Л. П. Берия. Для прагматичного Сталина принципиально значение имело то, что под руководством Берии был успешно осуществлен советский атомный проект. Как вспоминал начальник охраны Сталина Н. С. Власик, в 1950 году Берия приехал к Сталину на юг «с докладом о выполнении задания по Первому комитету при Совете министров и продемонстрировал фильм о законченных испытаниях отечественной атомной бомбы. Это явилось переломным моментом в отношении Сталина к Берии. После двухлетнего, довольно пренебрежительного отношения к Берии, которого он не скрывал, Сталин вновь вернул ему свое прежнее расположение. Тов. Сталин подчеркивал, что только участие Берии могло принести такие блестящие результаты»[344].

Свидетельства Власика об особом расположении Сталина к Берии, наблюдавшемся в конце 1950 года, подтверждает очередная реорганизация высших правительственных структур, которую провел Сталин, возвратившись из отпуска в начале 1951 года. 16 февраля 1951 года Политбюро приняло постановление об образовании Бюро по военно-промышленным и военным вопросам при Совете министров СССР под руководством Булганина. На новое Бюро возлагалось руководство работой министерств авиационной промышленности, вооружения, военного и военно-морского министерств. В состав Бюро, помимо Булганина, вошли руководители перечисленных ведомств[345]. Бюро координировало деятельность практически всех направлений военного и военно-промышленного развития, кроме атомного проекта. Создание Бюро по военно-промышленным и военным вопросам было связано с усилением гонки вооружений после начала войны в Корее[346]. Бюро стало одним из важнейших структурных подразделений Совета министров. Однако для Булганина назначение на новый ответственный пост фактически оказалось перемещением на ведомственную работу, сопровождавшимся утратой функций первого заместителя Сталина по Совету министров. В тот же день, 16 февраля 1951 года, Политбюро приняло следующее постановление:

«Председательствование на заседаниях Президиума Совета министров СССР и Бюро Президиума Совета министров СССР возложить поочередно на заместителей Председателя Совета министров СССР тт. Булганина, Берия и Маленкова, поручив им также рассмотрение и решение текущих вопросов. Постановления и распоряжения Совета министров СССР издавать за подписью Председателя Совета министров СССР тов. Сталина И. В.»[347]

Это решение восстанавливало прежний порядок коллективного председательствования на заседаниях правительства и фактически лишало Булганина статуса первого заместителя председателя Совмина. За этим последовало расширение функций Президиума и Бюро Президиума Совета министров. 15 марта 1951 года Политбюро постановило ликвидировать многие из ранее существовавших отраслевых Бюро Совета министров (по топливной промышленности, сельскому хозяйству и заготовкам, транспорту и связи, металлургии и геологии, культуре). Вопросы, которые ранее решали эти бюро, подлежали рассмотрению непосредственно в Бюро Президиума и Президиуме Совмина. Кроме того, Сталин лично внес в это постановление пункт, демонстрировавший растущее влияние Берии. Ему вменялось в обязанность «половину своего рабочего времени отдавать делу № 1, № 2 и № 3». Речь, очевидно, шла об атомном, ракетном и радиолокационном проектах[348].

Мотивы действий Сталина в этом, как и во многих других случаях, трудно определить. Кое-что о том, как принималось решение о введении коллективного председательствования и понижении статуса Булганина, через несколько лет рассказал Берия. В письме, направленном членам высшего советского руководства 1 июля 1953 года из тюрьмы, Берия, обращаясь к Булганину, утверждал: «Николай Александрович! Никогда и нигде я тебе плохого не делал […] Когда т-щ Сталин предложил нам вновь установить очередность председательствования, то я с т. Маленковым Г. М. убеждали, что этого не надо, что ты справляешься с работой, а помочь мы и так поможем»[349]. В этих утверждениях Берии содержались важные правдоподобные моменты. Во-первых, Сталин, как следует из слов Берии, мотивировал свое предложение о лишении Булганина функций председательствования тем, что Булганин не справляется со своими обязанностями первого заместителя. Во-вторых, Сталин в той или иной форме обсуждал этот вопрос с Берией и Маленковым. Очевидно, что даже если Берия и Маленков действительно демонстрировали перед Сталиным свою «политическую скромность» и отказывались от сопредседательствования на заседаниях правительства, объективно это решение было в их пользу. Нельзя исключить, что разными методами они способствовали возвращению к прежнему порядку «коллективной работы». Это, конечно, вовсе не означает, что Сталин действовал по чьему-то наущению и не имел собственных мотивов, деловых или психологических, для такого шага.

Вновь рассредоточив оперативное руководство правительством, Сталин действовал в русле своей обычной политики поддержания в Политбюро определенного баланса сил и конкуренции. Вполне возможно также, что Сталин был недоволен деловыми качествами Булганина. Наконец, важным фактором могло быть психологическое состояние Сталина. Испытывая возраставшие проблемы со здоровьем и возвратившись из своего последнего и одного из наиболее длительных отпусков, он вновь демонстрировал соратникам (и самому себе), что не намерен выпускать из рук властные рычаги и не нуждается в первом заместителе. Во всяком случае, идея выдвижения первых заместителей Сталина отныне и до самой его смерти больше не возникала. Чисто политический, демонстративный характер, наконец, имело также решение об обязательной подписи Сталина даже под такими относительно второстепенными документами, как распоряжения Совета министров. Лишив своих заместителей права подписи распоряжений, Сталин вряд ли преследовал деловые цели. Процесс принятия решений в результате этой акции мог лишь усложниться. Однако для самого Сталина единоличное право подписи могло быть определенной символической компенсацией, защитной реакцией стареющего диктатора, вынужденного отходить от многих дел.

Существовало несколько признаков такого отхода. Подсчитано, например, что если до войны, в 1939–1940 годах в журнале регистрации посетителей кремлевского кабинета Сталина фиксировалось примерно по две тысячи посещений в год, в 1947 году — примерно 1200 посещений, то в 1950 году — 700, а в 1951–1952 — всего по 500 посещений[350]. В значительной мере это было связано с значительным увеличением продолжительности отпусков Сталина, что, в свою очередь, также служило показателем снижения его рабочей активности. В 1945 году Сталин провел на юге больше двух месяцев, в 1946–1949 годах от трех до трех с половиной месяцев, в 1950–1951 годах по четыре с половиной месяца[351]. Причем, в отпускной период 1951 года Сталин не появлялся в своем кабинете более полугода — с 9 августа 1951 года по 12 февраля 1952 года[352]. Это было связано с тем, что после отпуска, длившегося почти до конца декабря, Сталин в январе 1952 года заболел гриппом[353].

В присутствии Сталина в Москве заседания руководящей группы Политбюро проводились либо в его кремлевском кабинете, либо (со временем все чаще) на даче. С формальной точки зрения многие из таких заседаний невозможно идентифицировать определенно — их можно считать и заседаниями Политбюро, и заседаниями Бюро Президиума Совмина, и заседаниями узкой руководящей группы Политбюро. Решения, принимаемые на таких встречах, также могли оформляться по разному: как решения Политбюро или постановления Совета министров. Некоторые заключения о порядке принятия решений в последний период жизни Сталина можно сделать на основании сопоставления журналов записи посетителей кремлевского кабинета Сталина и подлинных протоколов заседаний Политбюро.

От имени Политбюро оформлялись преимущественно кадровые решения (утверждались соответствующие постановления Секретариата ЦК ВКП(б)), а также постановления по международным делам, вносимые МИД и Внешнеполитической комиссией. Судя по прохождению мидовских вопросов, в последний год жизни Сталина существовало несколько способов утверждения решений от имени Политбюро. Большая часть таких решений обсуждалась и принималась на встречах в кабинете Сталина в Кремле. Например, многие проекты, вносимые на утверждение МИД, оформлялись в качестве постановлений Политбюро после того, как Вышинский сообщал Поскребышеву о том, что в определенный день состоялось их утверждение. Как правило, даты, называемые Вышинским, соответствовали дням заседаний в кабинете Сталина, в которых принимал участие сам Вышинский. Так, по сообщению Вышинского, мидовские вопросы утверждались 22, 31 марта, 19 и 24 мая, 9, 25 июня, 20, 22 августа 1952 года[354]. В эти дни Вышинский присутствовал в кабинете Сталина вместе с членами Политбюро[355].

В ряде случаев в дни, указанные Вышинским, заседаний в кабинете Сталина не было. Такие решения могли приниматься на даче Сталина, как с участием Вышинского, так и без него. Например, на проекте постановления об освобождении Ф. Т. Гусева от должности заместителя министра иностранных дел, оформленном 15 августа 1952 года, Вышинский написал: «Товарищу Поскребышеву А. Н. Прошу оформить. Проект постановления составлен в соответствии с указаниями, полученными 13.VIII»[356]. 13 августа, как следует из помет Вышинского, сохранившихся в подлинном протоколе заседаний Политбюро, было утверждено несколько мидовских предложений[357]. Это позволяет предполагать, что в этот день состоялось заседание высшего руководства с участием Вышинского или встреча Сталина с Вышинским. Однако в кремлевском кабинете Сталина 13 августа никто не собирался.

В каких-то случаях Вышинский мог узнавать о решениях, принятых по вопросам МИД, от других членов Политбюро, прежде всего Молотова. Например, на проекте одного из постановлений Вышинский 6 июня 1952 года сделал помету: «Тов. Поскребышеву А. Н. Прошу оформить. По сообщению т. Молотова В. М. утверждено товарищем Сталиным»[358]. О двух других проектах он сообщил: «Тов. Поскребышеву А. Н. По сообщению тов. Молотова В. М., утверждено ЦК ВКП(б) 17.VI. 1952 года Прошу оформить»[359]. Ни в один из этих дней, ни 6, ни 17 июня заседаний в кабинете Сталина не было. Видимо, Молотов согласовывал эти решения со Сталиным лично или сообщал Вышинскому результаты заседаний на сталинской даче. Наконец, по ряду проектов МИД члены Политбюро голосовали вкруговую, без заседаний. На это также требовалось согласие Сталина. Так, 23 июля (видимо, на встрече в сталинском кабинете в Кремле) Вышинский получил разрешение Сталина решить голосованием вкруговую ряд вопросов МИД. Это голосование, в котором участвовали Молотов, Маленков, Булганин, Каганович, Микоян, Хрущев, Берия (о согласии последнего сообщил его помощник Ордынцев) было проведено порциями 25 июля и 1–2 августа[360].

Беспорядочность процедур принятия решений Политбюро в значительной мере вызывалась тем, что Сталин, несмотря на огромные потоки информации и снижение собственной работоспособности, по-прежнему стремился контролировать как можно более широкий круг вопросов. Высшие советские руководители проводили значительную часть своего рабочего времени либо в кабинете, либо на даче Сталина, подчиняясь его личному графику и капризам. Регулярные заседания Политбюро с предварительно согласованными повестками не проводились. Все это вело к усилению хаотичности и разрывам в процессе принятия решений. Одним из важных механизмов их преодоления было использование методов «коллективного руководства», наиболее ярко проявлявших себя в периоды длительных сталинских отпусков.

Как видно из подлинных протоколов заседаний Политбюро, в отсутствие Сталина вопросы, подлежащие рассмотрению Политбюро, обсуждала на своих заседаниях руководящая группа Политбюро. В 1950 году и до осени 1952 года в нее входили Молотов, Микоян, Каганович, Маленков, Берия, Булганин, Хрущев. В документах в этот период ее называли «семеркой»[361] («восьмерка» вместе со Сталиным). Подлинные протоколы заседаний Политбюро позволяют зафиксировать некоторые различия в процедуре работы «семерки»[362] в период сталинских отпусков по сравнению с процедурой заседаний, происходивших в присутствии Сталина. Судя по формулировкам многих решений, «семерка» без Сталина работала как действительно коллективный орган. Она обсуждала решения, создавала комиссии для дополнительного изучения и подготовки проектов постановлений. Например, 17 сентября 1951 года Берия, Булганин, Каганович, Молотов (остальные члены руководящей группы были, судя по всему, в отпусках), рассмотрев вопрос об участии СССР в конференции по содействию торговле стран Азии и Дальнего Востока, приняли решение: «Поручить тт. Вышинскому и Меньшикову в двухдневный срок с учетом обмена мнений переработать, а тов. Молотову предварительно рассмотреть и представить в Политбюро предложения по данному вопросу»[363]. 15 ноября 1951 года Берия, Каганович, Маленков, Микоян, Хрущев приняли от имени Политбюро следующее решение по вопросу о спецпереселенцах-немцах: «Поручить тт. Игнатьеву, Горшенину, Круглову и Сафонову в двухнедельный срок тщательно разобраться в данном вопросе и переработать представленный МГБ СССР проект постановления с учетом обмена мнений на заседаниях Политбюро»[364]. Подобные примеры можно продолжать. Важно подчеркнуть, что в периоды, когда в Москве присутствовал Сталин, такие формулировки в протоколах почти не встречаются. Конечно, принятые руководящей группой решения посылались на юг на согласование со Сталиным. На многих решениях Политбюро есть отметки Поскребышева, выезжавшего со Сталиным на юг, о согласии Сталина или о его поправках[365]. Несмотря на это, порядок работы «семерки» в отсутствие Сталина приближался к обычному порядку работы Политбюро как коллективного органа власти. Избавляясь от непосредственной опеки Сталина, его соратники фактически восстанавливали те процедуры заседаний, которые были характерны для Политбюро до середины 1930-х годов, пока Сталин не укрепился у власти в качестве единоличного диктатора. Именно этот уже отработанный порядок «коллективного руководства» был востребован сразу же после смерти Сталина.

Возможно, еще большее значение для определенной консолидации «коллективного руководства» имели регулярные и частые заседания высших правительственных органов — Президиума и Бюро Президиума Совета министров СССР, продолжавшие практику предшествующего периода[366]. Персональный состав «восьмерки» Политбюро и Бюро Президиума Совмина полностью совпадали. Во время своего создания в апреле 1950 года в Бюро (помимо Сталина) вошли пять членов Политбюро — Булганин, Берия, Каганович, Микоян, Молотов. Через несколько дней к ним присоединился Маленков. С сентября 1950 года до конца 1952 года в заседаниях Президиума и Бюро Президиума Совета министров постоянно участвовал Хрущев[367]. Характерной чертой работы этих правительственных структур было то, что в их заседаниях никогда, даже находясь в Москве, не принимал участия Сталин. Между тем Президиум и Бюро Президиума Совмина собирались регулярно и часто. С начала апреля до конца 1950 года Бюро Президиума заседало 38 раз. 38 заседаний Бюро были проведены в 1951 году и 43 в 1952 году[368].

Таким образом руководящая группа Политбюро несколько раз в месяц встречалась для обсуждения вопросов государственного значения без Сталина. Эта практика «коллективного руководства» осуществлялась в рамках стабильной руководящей структуры, действовавшей на основе отработанной регулярной процедуры (фиксированный график, предварительная подготовка повесток и т. д.). Вместе с заседаниями Политбюро, проводимыми во время отпусков Сталина, работа правительственных органов способствовала выработке принципиально важных навыков, если не политического, то административного взаимодействия руководящей группы Политбюро. В результате в недрах сталинского Политбюро формировались предпосылки отрицания единоличной диктатуры, востребованные сразу же после смерти Сталина. Важным фактором этого отрицания было стремление не допустить повторения репрессий и политических унижений, которым соратники Сталина подвергались вплоть до его смерти.

Формирование устойчивого баланса сил в высшем советском руководстве не привело к прекращению атак Сталина против членов Политбюро, хотя ни одна из них не имела столь серьезных последствий, как «ленинградское дело». Наиболее значительными и известными акциями 1951 года была проработка Н. С. Хрущева в связи с его статьей об укрупнении колхозов и «мингрельское дело», в значительной мере направленное против Берии[369].

Статья Хрущева «О строительстве и благоустройстве в колхозах» была помещена в газетах «Правда», «Московская правда» и «Социалистическое земледелие» 4 марта 1951 года. В ней выдвигались проекты создания «агрогородов», «колхозных поселков», куда должны были выселяться крестьяне из мелких сел и деревень. Уже на следующий день «Правда» опубликовала разъяснение, что статья публиковалась в дискуссионном порядке, но по вине редакции это не было указано. За этой заметкой «Правды» скрывалось начало атаки против Хрущева, которую начал Сталин, недовольный инициативами своего соратника. Сразу после публикации Сталин сделал выговор Хрущеву. Хрущев 6 марта написал Сталину покаянное письмо:

«[…] После Ваших указаний я старался глубже продумать эти вопросы. Продумав, я понял, что все выступление в целом, в своей основе является неправильным. Опубликовав неправильное выступление, я совершил грубую ошибку и тем самым нанес ущерб партии. Этого ущерба для партии можно было бы не допустить, если я бы посоветовался в Центральном комитете. Этого я не сделал, хотя имел возможность обменяться мнениями в ЦК. Это я также считаю своей грубой ошибкой. Глубоко переживая допущенную ошибку, я думаю, как лучше ее исправить. Я решил просить Вас разрешить мне самому исправить эту ошибку. Я готов выступить в печати и раскритиковать свою статью […] Прошу Вас, товарищ Сталин, помочь мне исправить допущенную мною грубую ошибку и тем самым, насколько это возможно, уменьшить ущерб, который я нанес партии своим неправильным выступлением»[370].

Однако Сталин проигнорировал эти унизительные просьбы. По воспоминаниям Молотова, Сталин дал поручение подготовить документ с критикой Хрущева: «Сталин говорит: “Вот надо включить (в комиссию по подготовке проекта решения. — Авт.) и Молотова, чтобы покрепче дали Хрущеву и покрепче выработали!”» Подготовка документа велась, по словам Молотова, под руководством Маленкова[371]. Эти свидетельства Молотова подтверждаются также воспоминаниями Д. Т. Шепилова о том, что документ готовился в сельскохозяйственном отделе ЦК, который возглавлял близкий к Маленкову А. И. Козлов. Шепилов утверждал, что тон бумаги был первоначально резким и политически заостренным, а заявления Хрущева характеризовались как «левацкие»[372].

Казалось, над политической карьерой Хрущева нависла серьезная угроза. Вскоре на утверждение Сталина был представлен проект закрытого письма ЦК ВКП(б) «О задачах колхозного строительства в связи с укрупнением мелких колхозов», предназначенный для рассылки на места, вплоть до райкомов партии. В подлинном протоколе заседаний Политбюро этот документ сохранился с пометой Поскребышева: «Не утвержденный. Признан неудовлетворительным. Март 1951 года»[373]. Обширная правка, которую внес в проект Сталин, объясняет причины его отклонения. Самое существенное заключалось в том, что Сталин вычеркнул целый абзац, содержавший развернутую критику статьи Хрущева, и вписал умеренную фразу: «Следует отметить, что аналогичные ошибки допущены также в известной статье т. Хрущева «О строительстве и благоустройстве в колхозах», который признал полностью ошибочность своей статьи». Настроения Сталина, проявившиеся в этой правке, подтверждаются также воспоминаниями Молотова: «Когда мы принесли наш проект, Сталин стал качать головой […] Потом он посмотрел: «Надо помягче. Смягчить»«[374]. По свидетельству Шепилова, А. И. Козлов, один из авторов первоначального проекта, сообщил ему, что «товарищ Хрущев имел объяснение с товарищем Сталиным» и поэтому работа над критической статьей по поводу выступления Хрущева была прекращена[375].

В смягченном сталинской правкой виде закрытое письмо было утверждено Политбюро 2 апреля 1951 года[376]. Конечно, для Хрущева и такая критика была существенным ударом, тем более что 18 апреля Политбюро приняло решение зачитать письмо даже на собраниях первичных парторганизаций[377]. Упоминалось об этой ошибке Хрущева и в докладе Маленкова на XIX съезде ВКП(б) в октябре 1952 году. Не случайно сам Хрущев в 1958 году, как только укрепился у власти после смерти Сталина, добился отмены этого письма ЦК ВКП(б) как ошибочного[378]. Однако Сталин сделал все необходимое, чтобы сохранить прежние позиции Хрущева и не допустил его полной дискредитации. Хрущев в дополнение к своим прежним «грехам» просто приобрел еще один новый, что делало его еще более послушным и управляемым.

Схожие последствия для Берии имело так называемое «мингрельское дело», инициатором и организатором которого, как однозначно свидетельствуют документы, был Сталин[379]; События развивались следующим образом. 26 сентября 1951 года Сталин, находившийся в отпуске в Грузии, принял министра госбезопасности Грузии Н. М. Рухадзе. В беседе за обеденным столом, как свидетельствовал позже арестованный Рухадзе, Сталин пока в общем виде затронул тему доминирования мингрельцев в Грузии и покровительстве им со стороны Берии[380]. Некоторое время спустя начальник охраны Сталина Н. С. Власик сообщил вождю о жалобах на взяточничество при поступлении в вузы Грузии. Сигналы Власика были совершенно объяснимы. Он находился в конфликтных отношениях с МВД, которое курировал Берия, и с удовольствием не только демонстрировал Сталину свою принципиальность и бдительность, но косвенно компрометировал Берию, который, как всем было известно, покровительствовал Грузии. Что касается Сталина, то достаточно невнятная информация Власика вполне могла пройти мимо его ушей, если бы сам Сталин, как свидетельствовала его встреча с Рухадзе, не думал в это время о чистке в Грузии. Сталин заинтересовался информацией Власика и дал поручение Рухадзе расследовать вопрос.

29 октября 1951 года Рухадзе доложил Сталину, что информация о взяточничестве в целом не подтвердилась[381]. Однако это уже не имело значения. Сталин нацелился на организацию новой кампании и изобретение предлога для нее был делом времени. 3 ноября Сталин позвонил Рухадзе и предложил ему подготовить записку о покровительстве второго секретаря компартии Грузии М. И. Барамии бывшему прокурору Сухуми Гвасалии, которого обвиняли во взяточничестве. Рухадзе выполнил задание и подготовил документ, из которого следовало, что Барамия покрывал преступления чиновников мингрельцев по национальности[382]. Делу был дан быстрый ход. Уже 9 ноября 1951 года Политбюро приняло постановление «О взяточничестве в Грузии и об антипартийной группе т. Барамия»[383]. В нем говорилось о существовании в руководящих структурах Грузии группы мингрельских националистов во главе с Барамией, которая покровительствовала взяточникам (в качестве примера приводилось дело Гвасалии) и расставляла повсюду на руководящие посты своих людей:

«Несомненно, что если антипартийный принцип мингрельского шефства, практикуемый т. Барамия, не получит должного отпора, то появятся новые “шефы” из других провинций Грузии[…], которые тоже захотят шефствовать над “своими” провинциями и покровительствовать там проштрафившимся элементам, чтобы укрепить этим свой авторитет “в массах”. И если это случится, компартия Грузии распадется на ряд партийных провинциальных княжеств, обладающих “реальной” властью, а от ЦК КП(б) Грузии и его руководства останется лишь пустое место».

Барамия, а также ряд других руководящих работников республики были сняты со своих постов. Стиль документа, а также то, что в подлинном протоколе заседаний Политбюро сохранился экземпляр проекта постановления, записанный Поскребышевым (несомненно, надиктованный Сталиным) и еще один экземпляр машинописного проекта с правкой Сталина, свидетельствуют о том, что постановление было подготовлено самим Сталиным.

Нетрудно заметить, что «мингрельское дело» развивалось по аналогичному сценарию недавнего «ленинградского дела». Формально все началось со стандартных обвинений в злоупотреблении властью и осуждения практики политического протекционизма — «шефства». Следующим шагом, который не заставил себя ждать, был арест опальных руководителей и фабрикация дел об их «антисоветской», «шпионской» деятельности[384]. 16 ноября 1951 года по указанию Сталина было принято постановление Политбюро «О выселении с территории Грузинской ССР враждебных элементов»[385]. Всего в отдаленные районы страны были депортированы 11,2 тыс. человек. 37 руководителей республики были арестованы[386].

Получив необходимые материалы, Сталин предпринял следующий шаг, который, несомненно, планировался заранее — провел полную замену руководства Грузии. Как следует из справки, отложившейся в личном архиве Сталина, 25 марта 1952 года с 18 до 22 часов 25 минут и 27 марта с 22 часов состоялись заседания Политбюро, на которых присутствовали вызванные в Москву члены и кандидаты в члены бюро ЦК компартии Грузии, а также заместитель председателя КПК М. Ф. Шкирятов, министр госбезопасности С. Д. Игнатьев и заведующий отделом ЦК ВКП(б), который курировал деятельность региональных партийных организаций, Н. М. Пегов[387]. Результатом этих заседаний было новое постановление Политбюро от 27 марта 1952 года о положении дел в компартии Грузии. В постановлении утверждалось, что «группа Барамии» «намеревалась захватить власть в компартии Грузии, рассчитывая при этом на помощь со стороны зарубежных империалистов». Ответственность за то, что подобная «антисоветская организация» действовала беспрепятственно в течение нескольких лет и была раскрыта только по указанию из Москвы, возлагалась на руководство компартии Грузии. В результате К. Н. Чарквиани был снят с поста первого секретаря ЦК компартии Грузии. На его место назначили молодого руководителя Абхазии А. И. Мгеладзе, которому Сталин уже давно демонстрировал свое расположение и поддержку в соперничестве с Чарквиани. Документы свидетельствуют, что это второе постановление о Грузии, как и первое, готовилось, по крайней мере, при активном участии Сталина. Именно он дал заголовок постановлению. В проект документа Поскребышев внес правку, которая, несомненно, была продиктована Сталиным[388].

После постановления от 27 марта фабрикация дела о «мингрельской националистической группе» получила новый импульс. На помощь Рухадзе из Москвы прибыла бригада следователей, преподавшая палачам из МГБ Грузии уроки пыточного мастерства[389]. Опираясь на поддержку Сталина, Рухадзе разворачивал чистки в республике. На этой почве он вступил в конфликт с Мгеладзе. Явно переоценив свои силы (точнее, неверно оценив намерения Сталина), Рухадзе приказал выбивать из арестованных показания против Мгеладзе. Сфабрикованные протоколы допросов он послал Сталину. Реакция Сталина была неожиданной для Рухадзе. Сталин подготовил ответ[390], адресованный, однако, не Рухадзе, а Мгеладзе и членам бюро ЦК компартии Грузии. В письме Сталина говорилось:

«ЦК ВКП(б) считает, что т. Рухадзе стал на неправильный и непартийный путь, привлекая арестованных в качестве свидетелей против партийных руководителей Грузии […] Кроме того, следует признать, что т. Рухадзе не имеет права обходить ЦК КП(б) Грузии и правительство Грузии, без ведома которых он послал в ЦК ВКП(б) материалы против них, поскольку Министерство госбезопасности Грузии, как союзно-республиканское министерство, подчинено не только центру, но и правительству Грузии и ЦК КП(б) Грузии».

Выполняя поручение Сталина, в Тбилиси приняли решение о снятии Рухадзе с поста министра госбезопасности. 9 июня 1952 года это решение было утверждено Политбюро в Москве[391]. Однако Сталин еще некоторое время держал ситуацию в подвешенном состоянии, не давая согласие на арест Рухадзе. 25 июня 1952 года Сталин телеграфировал руководителям Грузии, которым не терпелось окончательно расправиться со своим врагом: «Вопрос об аресте Рухадзе считаем преждевременным. Советуем довести сдачу-приемку дел (по Министерству госбезопасности Грузии. — О. X.) до конца, после чего направить Рухадзе в Москву, где и будет решен вопрос о судьбе Рухадзе»[392]. Вскоре Рухадзе был действительно вызван в Москву и там арестован. Этот сценарий вполне соответствовал номенклатурным правилам сталинского периода. Судьба чиновников ранга Рухадзе могла решаться только в центре.

Арест Рухадзе свидетельствовал о том, что целью Сталина, организовавшего «мингрельское дело», было не наращивание массовых репрессий в Грузии, а устранение от власти и уничтожение лишь одного клана грузинских чиновников, связанных с Берией. Конечно, «мингрельское дело», как и все другие сталинские акции такого рода, было многофункциональным. Постановление от 9 ноября с осуждением «шефства» и грозным напоминанием о непреложности сугубой централизации власти разослали всем партийно-государственным руководителям высшего и среднего звена, в том числе первым секретарям ЦК компартий союзных республик, крайкомов и обкомов партии. Таким образом «мингрельское дело» было очередной кампанией против центробежных тенденций в аппарате. Однако по общему мнению историков, «мингрельское дело» в значительной мере было направлено против Берии и его клиентской сети в Грузии[393]. С особым цинизмом Сталин поручил именно Берии провести в апреле пленум ЦК компартии Грузии, на котором ему предстояло руководить «разоблачением» своих недавних подопечных. Сам Берия, несомненно, воспринимал репрессии в Грузии как личную угрозу. Сразу же после смерти Сталина он добился прекращения «мингрельского дела», освобождения и выдвижение на руководящие посты арестованных «мингрельцев»[394].

Несмотря на опасность, нависшую над Берией, для него лично «мингрельское дело» закончилось благополучно. Берия, как до него Хрущев, лишь получил очередной урок и напоминание о бренности политического существования под властью Сталина. Таким же образом для Булганина закончилось «дело артиллеристов», разворачивавшееся одновременно с «мингрельским делом». 31 декабря 1951 года было принято постановление Совета министров СССР «О недостатках 57-мм автоматических зенитных пушек С-60», на основании которого были сняты с работы и отданы под суд за «вредительство» ряд высокопоставленных военных и руководителей оборонной промышленности[395]. Булганину, курировавшему оборонные отрасли, как утверждал позже Хрущев, угрожала опасность, так как именно его обвиняли в приеме пушки с дефектами[396]. Однако в отличие от Маленкова, пострадавшего в свое время за аналогичное «дело авиаторов», Булганин сохранил свои позиции. Арестованные артиллеристы так же, как и «мингрельские националисты», были освобождены почти сразу же после смерти Сталина.

Характер атак против членов Политбюро в 1951–1952 годах еще раз свидетельствовал о том, что Сталина вполне устраивал сложившийся в его окружении баланс сил, и он опасался его нарушить. Запугивая соратников, Сталин не считал более необходимым доводить дело не только до физической расправы, но и до должностных перестановок. Одновременно все эти кампании свидетельствовали о том, что основным орудием политического контроля для Сталина оставались органы госбезопасности, руководство которыми он ни на минуту не выпускал из своих рук.

Органы государственной безопасности по крайней мере с конца 1920-х годов подчинялись непосредственно Сталину. Опираясь на чекистов, Сталин предпринимал масштабные чистки аппарата, вплоть до уровня Политбюро. В значительной мере это обеспечило победу Сталина в борьбе за власть и его утверждение в качестве диктатора. Сама система организации работы и даже отдыха советских руководителей различных уровней вполне легально позволяла чекистам следить за каждым их шагом. В ведении госбезопасности находилась не только постоянная охрана партийно-государственных функционеров, но и доставка и оформление корреспонденций (как правило, пересылавшихся шифром), специальная телефонная связь (так называемая ВЧ), дачи под Москвой и на юге, снабжение партийно-государственных руководителей и их семей. Кроме этого использовались специальные формы контроля. Например, по некоторым свидетельствам, в 1950 году Сталин приказал установить подслушивающую аппаратуру у Молотова и Микояна[397].

Опираясь на органы госбезопасности, Сталин, однако, не превратился в их заложника. Он всегда относился к чекистам с особым подозрением не только в силу своего характера, но и потому, что хорошо знал суть их работы. Поручая им самые грязные дела, Сталин не питал иллюзий относительно возможностей и нравственного уровня этого обоюдоострого «меча революции». Основным методом тщательного контроля над органами госбезопасности в руках Сталина были регулярные реорганизации и кадровые чистки. Проводились они, как правило, на основе манипулирования двумя самыми могущественными силами системы — партией и госбезопасностью. Репрессии против партийных функционеров осуществлялись руками чекистов, но в определенный момент карательные органы ставились «под контроль партии», подвергались чистке и «укреплялись» сверху донизу кадрами из партаппарата. В разной степени этот механизм использовался на протяжении всего периода сталинского правления. Наиболее широко он использовался в период «большого террора» — при замене Ягоды Ежовым в 1936 году и Ежова Берией в 1939 году. Очевидным сигналом того, что Сталин вновь решил прибегнуть к этому методу, был арест министра госбезопасности В. С. Абакумова.

Пока шла фабрикация «ленинградского дела», за которой внимательно следил Сталин, у Абакумова, видимо, укрепились иллюзии по поводу прочности своего положения. Сталин в целом был доволен ходом подготовки процесса над «ленинградцами». По некоторым данным, в окружении Абакумова в этот период даже распространялись слухи о возможности назначения Абакумова в Политбюро[398]. Однако через некоторое время после расстрела «ленинградцев», 31 декабря 1950 года, было принято постановление Политбюро, свидетельствовавшее о том, что перспективы Абакумова не столь очевидны. Согласно этому постановлению, количество заместителей министра увеличивалось с четырех до семи. На важный пост заместителя министра по кадрам вместо ближайшего сотрудника Абакумова М. Г. Свинелупова выдвигался заведующий административным отделом ЦК ВКП(б) В. Е. Макаров. В Москву в качестве начальника Главного управления охраны МГБ СССР на железнодорожном и водном транспорте переводился близкий к Берии С. А. Гоглидзе, ранее прозябавший в должности начальника управления МГБ Хабаровского края[399].

Некоторые отметки в подлинном протоколе заседаний Политбюро указывают на ряд важных обстоятельств принятия этого постановления. Из них следует, что проект документа был подготовлен уже в августе 1950 года. Скорее всего, Сталин отложил решение вопроса о реорганизации в МГБ до завершения процесса над «ленинградцами». В подлиннике протокола на первой странице постановления сохранилась резолюция Поскребышева: «Заготовить. 1 экземпляр] послать т. Маленкову и окончательно оформить после его звонка»[400]. Это свидетельствует о прямой причастности Г. М. Маленкова, а значит аппарата ЦК ВКП(б) к подготовке реорганизации МГБ. Сталин в данном случае использовал традиционную схему — чистка органов руками партийного аппарата.

Суть кадровых перестановок заключалась в том, что Абакумов окружался новыми людьми и лишался некоторых из своих соратников. Скорее всего, партийный функционер Макаров, получивший поручение заниматься кадрами МГБ, должен был подготовить новую реорганизацию этого ведомства. Однако что касается судьбы самого Абакумова, нельзя утверждать, что Сталин уже в декабре 1950 года предрешил его физическое уничтожение. События вполне могли развиваться по сценарию 1946 года, когда предшественник Абакумова Меркулов, подвергшийся резкой критике, сохранил не только жизнь, но и положение в номенклатурной системе. Однако в судьбе Абакумова роковую роль сыграл донос одного из его подчиненных — подполковника М. Д. Рюмина.

В доносе, который Рюмин подал на имя Сталина 2 июля 1951 года, Абакумов обвинялся в различных преступлениях, главным образом в том, что он тормозил расследование дел о группе врачей и молодежной еврейской организации, якобы готовивших покушения против вождей страны[401]. Обстоятельства появления заявления Рюмина почти неизвестны. Рюмин мог подать заявление как по собственной инициативе, так и по подсказке сверху. Сам Рюмин, арестованный после смерти Сталина, на допросе показывал, что написать донос его заставила боязнь за собственную судьбу. Дело в том, что в 1950 году Рюмин забыл в служебном автобусе папку с важными документами, за что получил взыскание по служебной и партийной линии. Кроме того, в мае 1951 года управление кадров МГБ начало проверку сведений о ближайших родственниках Рюмина и выявило, что он скрыл ряд компрометирующих фактов. Рюмин написал рапорт по этому поводу, но и в нем не стал упоминать, что его отец торговал скотом, брат и сестра осуждены, а тесть в годы Гражданской войны служил в армии Колчака[402]. Эти признания Рюмина похожи на правду. Напомним, что с начала 1951 года в МГБ из партийного аппарата был назначен новый заместитель министра по кадрам, что явно предполагало проверку аппарата министерства. Донос Рюмина вполне мог быть следствием этой проверки, затеянной Сталиным. Скорее всего, Сталин рассчитывал получить именно такого рода доносы, а поэтому бумага Рюмина сразу же попала в центр внимания высшего руководства страны.

Пока неизвестны документы, позволяющие точно выяснить, каким образом заявлению Рюмина был дан ход. Помощник Маленкова Д. Н. Суханов в своих воспоминаниях утверждал, что именно Маленков передал донос Сталину[403]. Вполне возможно, что какой-то первоначальный донос Рюмина был с чьей-то помощью (например, того же Маленкова) переработан и заострен. Несомненно, однако, что любые усилия скомпрометировать Абакумова не имели бы успеха, если бы это не соответствовало намерениям Сталина. 4 июля 1951 года Политбюро приняло постановление: «Поручить Комиссии в составе тт. Маленкова (председатель), Берии, Шкирятова и Игнатьева проверить факты, изложенные в заявлении т. Рюмина и доложить о результатах Политбюро ЦК ВКП(б). Срок работы Комиссии 3–4 дня»[404]. Способ оформления этого постановления дает основания для некоторых предположений. В подлинном протоколе постановление было написано рукой Маленкова и не сопровождалось никакими отметками о голосовании. Обычно это происходило в тех случаях, когда вопрос решался на встречах Сталина с его ближайшими соратниками. Поскольку 4 июля 1951 года в кремлевском кабинете Сталина никакие заседания не зафиксированы, можно предположить, что вопрос решался на сталинской даче. В рукописном варианте постановления, записанном Маленковым, не упоминался в качестве члена комиссии заведующий отделом партийных, профсоюзных и комсомольских органов ЦК ВКП(б) С. Д. Игнатьев. Его фамилия была внесена секретарем в машинописный текст постановления с припиской: «Исправление внесено по указанию т. Маленкова 5.VII». Вероятно, решение о включении Игнатьева в состав комиссии было принято в ночь на 5 июля на заседании в кабинете Сталина, где с 0 часов 30 минут присутствовали Молотов, Булганин, Берия, Маленков, с 1 часа к ним присоединился Абакумов, а с 1 часа 40 минут — Рюмин[405]. Экстренное привлечение Игнатьева, который вскоре сменил Абакумова на посту министра, могло свидетельствовать как о том, что Сталин до последнего момента не определился с судьбой Абакумова, так и о том, что он оттягивал выбор нового министра. Однако скорее всего, Сталин из осторожности по обыкновению не хотел раньше времени раскрывать свои намерения.

В отведенные несколько дней комиссия Политбюро, опираясь на заявление Рюмина, провела допросы как самого Абакумова, так и его заместителей и начальников подразделений МГБ. В результате донос Рюмина был признан объективным. 11 июля 1951 года Политбюро приняло решение «О неблагополучном положении в Министерстве государственной безопасности СССР»[406]. Обвинения против Абакумова были выдвинуты по нескольким пунктам. Прежде всего, ему поставили в вину прекращение дела против врача Я. Г. Этингера, арестованного в ноябре 1950 года и признавшегося под пытками, что он «имел террористические намерения» и «практически принял все меры к тому, чтобы сократить жизнь» А. С. Щербакова, секретаря ЦК ВКП(б), умершего в 1945 году. Абакумов, как говорилось в постановлении, «признал показания Этингера надуманными» и приказал прекратить следствие в этом направлении. Более того, в постановлении утверждалось, что Абакумов намеренно умертвил Этингера с целью пресечь следствие. Абакумов якобы приказал поместить больного Этингера в сырую и холодную камеру. «Таким образом, погасив дело Этингера, т. Абакумов помешал ЦК выявить безусловно существующую законспирированную группу врачей, выполняющих задания иностранных агентов по террористической деятельности против руководителей партии и правительства», — говорилось в постановлении Политбюро. Далее, Абакумов был обвинен в том, что скрыл от высшего руководства страны материалы следствия по делу Салиманова, бывшего заместителя генерального директора акционерного общества «ВИСМУТ», бежавшего к американцам, но арестованного в августе 1950 года в Германии, а также по делу «еврейской антисоветской молодежной организации», арестованной в Москве в январе 1951 года, и якобы готовившей террористические акты против руководителей Политбюро. Наконец, Абакумову поставили в вину нарушения в ведении следствия — составление фальсифицированных протоколов допросов и затягивание расследования дел сверх сроков, установленных законом.

Политбюро постановило снять Абакумова с работы министра государственной безопасности и передать его дело в суд. Несколько высокопоставленных работников МГБ были освобождены от должностей и исключены из партии. Еще нескольким объявлены выговоры. Постановление обязало МГБ возобновить следствие по делу о «террористической деятельности» группы врачей и «еврейской антисоветской молодежной организации». Наконец, С. Д. Игнатьев был назначен представителем ЦК ВКП(б) в Министерстве государственной безопасности, что фактически предопределяло его последующее назначение новым министром. 13 июля это постановление было включено в закрытое письмо ЦК ВКП(б), предназначенное для рассылки руководителям местных партийных организаций (от республик до областей) и подразделений МГБ[407]. В письме (помимо изложения постановления от 11 июля) содержался призыв к партийным руководителям «всемерно усилить свое внимание и помощь органам МГБ в их сложной и ответственной работе». Такие призывы усилить партийный контроль в МГБ были подкреплены назначением на пост министра 9 августа 1951 года партийного чиновника — заведующего отделом партийных, профсоюзных и комсомольских органов ЦК ВКП(б) Игнатьева[408].

Обвинения, выдвинутые против Абакумова, были явно надуманными. Особенно нелепо звучали претензии по поводу нарушения «социалистической законности», учитывая, что сам Сталин давал прямые указания чекистам применять пытки. Истинные причины смещения Абакумова не нужно усложнять. Периодические перетряски были для Сталина обычным способом укрепления контроля над органами госбезопасности. Вполне подходящей для этой цели была и кандидатура нового министра. До выдвижения в МГБ 47-летний Игнатьев делал карьеру на партийной работе — из аппарата ЦК ВКП(б) был направлен секретарем ряда обкомов, вторым секретарем компартии Белоруссии, затем в 1950 году опять вернулся в ЦК на пост заведующего отделом, который занимался подбором руководящих партийных кадров. Сталин, несомненно, остановил свой выбор на Игнатьеве, как на дисциплинированном исполнителе своей воли, к тому же не обремененном групповыми интересами чекистского ведомства. Вскоре на ответственные должности в МГБ были назначены другие партийные работники. Одновременно большая группа кадровых чекистов арестована. Всеми этими чистками и перестановками руководил сам Сталин[409].

Помимо нового баланса сил между собственно чекистами и новыми партийными выдвиженцами, в МГБ в результате кадровых перестановок сложилась запутанная система противовесов и конкуренции между различными группировками. 26 августа 1951 года, вскоре после назначения Игнатьева, было принято решение о необходимости иметь двух первых заместителей министра госбезопасности[410]. Смысл этого решения становится понятнее, если учесть, кто конкретно был назначен на эти посты. Равные права заместителей Игнатьева были вручены двум потенциальным соперникам — С. И. Огольцову, работавшему заместителем еще у Абакумова, а также близкому к Берии С. А. Гоглидзе. Оба они периодически перемещались из центра на местную работу, а затем возвращались в Москву. О конфликтных отношениях свидетельствует также судьба этих руководителей МГБ после смерти Сталина. Если Гоглидзе при поддержке Берии получил высокий пост в новом Министерстве внутренних дел, то Огольцов был арестован. В добавление к этой конкурирующей паре по требованию Сталина и при некотором сопротивлении Игнатьева 19 октября 1951 года заместителем министра и начальником следственной части по особо важным делам был назначен Рюмин[411]. Это означало, что при Игнатьеве появлялся еще один соглядатай, который не только имел репутацию разоблачителя, но пользовался особым покровительством Сталина и в принципе мог иметь прямой выход на него. Таким образом, Игнатьев был плотно окружен помощниками, которых сам он по доброй воле вряд ли выбрал себе в заместители.

Руководящая роль Сталина во всех этих событиях не вызывает сомнений. Несмотря на активную роль, которую играл в подготовке кадровой чистки МГБ Маленков, очевидно, что он действовал в соответствии с установками, полученными от Сталина. В дальнейшем Сталин лично направлял следствие против Абакумова и его сотрудников, давал указания Игнатьеву, редактировал обвинительное заключение. Последний раз доклад о деле Абакумова Сталин получил 20 февраля 1953 года, незадолго до своей смерти[412].

Проведя снятие Абакумова и назначение Игнатьева, Сталин отбыл в отпуск, где находился более четырех месяцев. Судя по описям документов, поступавших в этот период Сталину, он регулярно и в значительных количествах получал от Игнатьева различные донесения. Всего с 11 августа по 21 декабря 1951 года Сталин получил от МГБ более 160 различных документов (записки, информационные сообщения), не считая постановлений Политбюро и Совмина, касающихся МГБ, и разного рода шифровок, содержание и авторство которых в описях не фиксировалось[413]. Контроль собственно за органами госбезопасности и их деятельностью оставался в числе сталинских приоритетов.

Обострение международной ситуации и нарастание гонки вооружений в начале 1950-х годов, длительное отсутствие Сталина в Москве, общее относительное снижение его активности, вызванное ухудшением здоровья, не меняли существенным образом систему высшей политической власти, укоренившуюся в предшествующие годы. В основном прежним оставался порядок согласования и принятия решений. Частичная реорганизация правительственного аппарата (создание Бюро по военно-промышленным и военным вопросам и ликвидация ряда прежних отраслевых бюро) не влияла на функции Совета министров и его полномочия. Равным образом рутинный характер имела реорганизация партийного аппарата — разделение отдела пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) на четыре отдела, проведенное в декабре 1950 года[414]. Прежними оставались методы, при помощи которых Сталин контролировал своих соратников. Более того, периодические атаки против членов Политбюро (по аграрным вопросам против Хрущева и Андреева, «мингрельское дело», «дело артиллеристов») носили скорее профилактический характер и не заканчивались для членов Политбюро столь трагически, как «ленинградское дело».

В результате период от утверждения новой конфигурации высшей власти к началу 1950 года и до созыва XIX съезда партии в октябре 1952 года был для высших советских руководителей, окружавших Сталина, относительно спокойным. Повседневное, рутинное управление страной при многомесячном отсутствии Сталина способствовало усилению относительной консолидации группы высших советских руководителей. «Семерка», действовавшая от имени Политбюро в периоды сталинских отпусков, использовала те методы «коллективного руководства», которые были характерны для Политбюро в 1930-е годы, а затем обеспечили сравнительно безболезненную трансформацию высшей власти после смерти Сталина. Несмотря на соперничество и конфликты, руководящая группа Политбюро перед лицом общих угроз, исходивших от дряхлевшего и непредсказуемого вождя, вела себя сдержанно и осторожно. Сосредоточение на служебных обязанностях и плавное маневрирование члены Политбюро явно предпочитали интригам и взаимной борьбе. Наученные «ленинградским делом», соратники Сталина хорошо понимали, что каждый конфликт может быть использован Сталиным самым непредсказуемым образом. Новые репрессии в Политбюро не устраивали никого из сталинских соратников.

Однако по всем законом сталинской диктатуры период относительной стабильности должен был смениться новыми попытками Сталина укрепить свои позиции при помощи кадровых перестановок и репрессий. Наиболее многозначительным фактом в этом отношении были массовая чистка органов государственной безопасности, проводимая в 1951–1952 годах. Ее наиболее очевидной целью было удержание личного контроля Сталина над карательным аппаратом на прежнем высоком уровне. Вопрос о том, как Сталин собирался использовать свою единоличную власть над МГБ, оставался открытым.

Сразу же после смерти вождя его наследники, даже те, которые были настроены вполне просталински, согласились с необходимостью преобразований, проведение которых положило начало демонтажу сталинской системы[415]. Прежде всего, очень быстро были пересмотрены ключевые политические дела, сфабрикованные в послевоенный период, — «дело врачей», «мингрельское дело», «дела» руководителей военной авиации и авиационной промышленности и т. д. Политический и практический смысл этих верхушечных реабилитаций был очевиден. Советские вожди избавлялись от компрометирующих их обвинений и заявляли о коллективном намерении не допускать повторения сталинского произвола в отношении высшей «номенклатуры». Однако начав с собственного освобождения, преемники Сталина под давлением объективных обстоятельств сделали следующий шаг — к освобождению от сталинского террора и ГУЛАГа страны в целом. Началась отмена наиболее одиозных норм сталинской карательной политики. Резко сократилось количество арестов и осуждений, в том числе по «контрреволюционным» статьям. Все это готовило почву для последующей массовой реабилитации. Уже весной — летом 1953 года была проведена существенная реорганизация лагерной системы. Значительная амнистия заключенных, осужденных по уголовным статьям, сократила «население лагерей» почти наполовину. В ведение хозяйственных министерств были переданы многочисленные предприятия и стройки МВД, а сами лагеря перешли под юрисдикцию Министерства юстиции. При помощи более аккуратного применения насилия и гибкой национальной политики новое руководство надеялось снять напряженность в западных областях Украины, в Латвии, Литве и Эстонии, где продолжалась партизанская война. Важные перемены были провозглашены и частично реализованы в экономической сфере. Снижение налогов в деревне и повышение заготовительных цен на сельскохозяйственную продукцию сопровождалось уменьшением капитальных вложений в тяжелую промышленность и сокращением военных программ. Важным символом внешнеполитических перемен было завершение войны в Корее.

Новый послесталинский курс был реакцией на кризис, в который втягивалась страна еще при жизни Сталина. Быстрое и почти безболезненное одобрение этого курса свидетельствовало о том, что наследники Сталина в той или иной мере осознавали наличие кризиса. В рамках своей компетенции члены руководящей группы имели достаточно объективные представления о реальном положении в стране или, по крайней мере, в тех отраслях, которые они курировали. Все они (хотя каждый в разной степени и по-своему) осознавали невозможность и опасность продолжения сталинской политики. Именно это служило важнейшей политической предпосылкой десталинизации, движения от диктатуры к авторитаризму.

Ко времени смерти Сталина ГУЛАГ, неуклонно расширяясь, превратился в огромную структуру, занимавшую важнейшее место в жизни страны. На 1 января 1953 года в лагерях и колониях содержались около 2,5 млн человек, в тюрьмах более 150 тыс., в спецпоселениях и ссылке более 2,8 млн[416]. Эти 5,5 млн человек, находившихся непосредственно в различных подразделениях ГУЛАГа составляли около 3 % населения страны и более значительную долю среди взрослого населения[417].

В лагеря, тюрьмы и спецпоселения направлялась лишь некоторая часть советских граждан, по разным причинам попадавших под удар карательной машины. Это были те слои населения, которые с точки зрения сталинского государства представляли наибольшую угрозу. В их число входили прежде всего политические заключенные. В послевоенные годы численность осужденных по политическим статьям по сравнению с довоенным периодом существенно уменьшилась, хотя и оставалась значительной. По делам, возбужденным Министерством государственной безопасности СССР, в 1946–1952 годах за «контрреволюционные преступления» было осуждено около 495 тыс. человек[418]. Это были не все, но большая часть осужденных по политическим статьям[419]. Территориально политические чистки в значительной мере переместились в западные регионы. Массовые аресты и депортации были основным способом форсированной советизации и борьбы с партизанским движением в Западной Украине, Белоруссии, Прибалтийских странах и Молдавии.

Несмотря на сокращение приговоров по политическим статьям, общее количество осужденных к лишению свободы оставалось чрезвычайно высоким. За 1946–1952 годы было вынесено около 7 млн приговоров к заключению, т. е. примерно по одному миллиону в год[420]. Причиной этого было доведение до крайних пределов жесткости наказаний за обычные уголовные преступления. Символом такого курса были печально известные указы от 4 июня 1947 года о борьбе с хищениями государственной и личной собственности. Они предусматривали меру наказания от 5 до 25 лет заключения. Автором этих драконовских указов, как доказали исследования последнего времени, был Сталин[421]. По данным судебной статистики, всеми судами в 1947–1952 годах за «хищения социалистической собственности и личного имущества» было осуждено более 2 млн человек. При этом во много раз возросли осуждения к длительным срокам заключения. Если в 1946 году от 6 лет заключения и выше за хищения получили примерно 44 тыс. человек, то в 1947 году более 250 тыс. Примерно на этом среднегодовом уровне они оставались до смерти Сталина[422]. Чрезвычайная жестокость закона вызывала тревогу даже у руководителей юстиции и прокуратуры, которые неоднократно обращались в правительство и лично к Сталину с предложением смягчить неоправданные санкции. В апреле 1951 года Сталину было направлено очередное письмо[423], в котором говорилось:

«Среди привлекаемых к уголовной ответственности по указу от 4 июня 1947 года имеется немало лиц, совершивших впервые в своей жизни мелкие, незначительные хищения. Эти лица также осуждаются к заключению на длительные сроки, так как указ от 4 июня 1947 года предусматривает в качестве минимального срока наказания за хищения государственного имущества лишение свободы на 7 лет, а общественного имущества — на 5 лет. Нередко по делам о мелких хищениях осуждаются к длительным срокам лишения свободы женщины, имеющие на иждивении малолетних детей, инвалиды Великой Отечественной войны, подростки и лица престарелого возраста».

В письме приводились также некоторые конкретные примеры. Инвалид Отечественной войны Насущный, имеющий правительственные награды, был осужден на 7 лет за кражу буханки хлеба в пекарне, где он работал. Грузчица Юрина, мать несовершеннолетнего ребенка, муж которой погиб на фронте, получила 7 лет за хищение одного килограмма риса и т. д. Руководители судебных органов и прокуратуры предлагали Сталину снизить санкции за мелкие хищения. Однако все попытки отменить или смягчить указы 1947 года не имели перспектив до тех пор, пока был жив их автор. Только после смерти Сталина указы 1947 года удалось постепенно отменить, сначала на практике, а затем и в законодательном порядке[424]. Это было важной составной частью демонтажа сталинизма.

Указы о хищениях и практика их применения хорошо демонстрируют характерную черту сталинской карательной политики. Эти указы, отмечает один из ведущих исследователей советской юстиции и уголовного права, «навязывали чрезвычайно жестокие наказания и превращали все советское уголовное правосудие в систему, где оставалось все меньше правосудия»[425]. В лагеря и колонии в огромном количестве случаев попадали люди, тяжесть наказания которых совершенно не соответствовала опасности их преступлений или проступков. Число настоящих уголовных преступников, тем более рецидивистов, в лагерях было сравнительно небольшим. Например, за умышленное убийство в 1946–1952 годах было вынесено около 56 тыс. приговоров. Примерно такими же были показатели по осуждениям за бандитизм. Более быстро в послевоенное время росла численность таких преступлений, как разбой и грабеж. Однако по этим статьям в 1946–1952 годах было вынесено в общей сложности чуть более 140 тыс. приговоров. Основную долю заключенных составляли обычные советские граждане, преступавшие чрезвычайно жестокие законы в силу тяжелых условий жизни или попадавшие под удар разного рода показательных кампаний по «наведению порядка». Именно по этой причине очень значительную часть среди осужденных в послевоенные годы составляли женщины[426].

Несомненно, среди 3 млн человек, осужденных за семь послевоенных лет за хищения государственного и личного имущества, было некоторое количество действительных воров и расхитителей. Однако большинство составляли обычные граждане, испытывавшие огромные материальные лишения и совершавшие сравнительно незначительные нарушения закона. Около 1,3 млн из 7 млн приговоров к заключению были вынесены в 1946–1952 годах за самовольный уход с предприятий и учреждений, а также из ремесленных училищ[427]. Очевидно, что такого рода «преступники» вряд ли безоговорочно попадают под определение «уголовников». То же можно сказать о многих «спекулянтах», нарушителях паспортного режима и других подобных категориях осужденных, составлявших значительную часть заключенных в лагерях и колониях.

Таким образом, основной причиной значительного роста ГУЛАГа в послевоенный период было продолжение политических репрессий и чрезвычайная криминализация мелких преступлений. Невероятная жестокость законов и массовый произвол в практике их применения стирали грань между заключенными, осужденными по политическим статьям, и огромной частью так называемых «уголовников» или «бытовиков». Значительная часть осужденных «уголовников» по существу являлись политическими жертвами режима. Масштабы применения драконовских законов были такими, что под суд мог попасть практически любой гражданин страны.

Несмотря на многочисленность приговоров к заключению, они отражали только часть карательной политики сталинского государства. Всего в 1946–1952 годы было вынесено около 15 млн приговоров[428]. Верхушку айсберга составляли 17 тыс. приговоров к расстрелу. 7 млн приговоров устанавливали различные сроки заключения. Остальные примерно 8 млн приговоров не предусматривали лишение свободы. Это были осуждения к исправительно-трудовым работам по месту службы с отчислением в доход государства части зарплаты, условные сроки, штрафы[429]. Значительный размах применения этих санкций был прежде всего связан с криминализацией методов управления экономикой. Наибольшую часть осужденных к исправительно-трудовым работам составляли опоздавшие на работу рабочие и служащие, а также колхозники, не выработавшие обязательный минимум трудодней[430].

Таким образом, в 1946–1952 годах были осуждены, а также отправлены в спецссылку в административном порядке не меньше 15 млн человек, даже учитывая наличие повторных осуждений. Два дополнительных замечания к этой цифре также будут уместны. Во-первых, в сталинский период были широко распространены аресты и задержания, которые не заканчивались вынесением судебных приговоров. Пока неизвестное точно, но значительное количество людей подвергались временным арестам по каким-либо подозрениям, переживали страшные мучения в переполненных советских тюрьмах и камерах предварительного заключения, а затем выпускались на свободу как ошибочно арестованные. Во-вторых, нельзя забывать, что любые, пусть и самые мягкие условные приговоры, на практике приводили к различным мерам дискриминации, к ухудшению и без того тяжелого материального положения и т. д. Во многих случаях (прежде всего, в отношении политических заключенных) различные репрессии — от увольнений с работы до высылки в отдаленные местности — обрушивались на семьи осужденных.

Поток репрессированных в послевоенные годы существенно пополнил огромную армию репрессированных в предыдущий период. В общей сложности речь шла о десятках миллионов людей. Целые регионы страны, особенно на Севере, были населены преимущественно заключенными или бывшими заключенными. При продолжении такого курса масштабы ГУЛАГа и удельный вес населения, подвергавшегося различным преследованиям и дискриминации, могли достичь критического уровня, угрожавшего подорвать социальную стабильность режима. Новое советское руководство уже в первые недели после смерти Сталина инициировало постепенный процесс смягчения карательной политики и законодательства[431].

Наиболее очевидным свидетельством кризиса сталинской политики массовых репрессий была нараставшая дезорганизация лагерной системы. В архивных фондах Министерства внутренних дел СССР содержится значительное количество документов о многочисленных проблемах, порождаемых наличием более чем пятимиллионной армии заключенных и ссыльных. С немалыми трудностями была сопряжена охрана мест заключения. Общий лимит охраны (включая надзирательскую службу и пожарных), установленный правительством для лагерей и колоний к началу 1953 года, составлял в среднем 9,62 % к численности заключенных (в ряде лагерей он был выше среднего — 10–12 %). Это означало, что для лагерей и колоний требовалось около 240 тыс. охранников. Однако на самом деле их количество было намного больше. Только вольнонаемных и призванных на службу рядовых и сержантов в военизированной охране лагерей и колоний к началу 1953 года состояло более 250 тыс. человек. Еще несколько тысяч человек насчитывалось в командном составе охраны, в пожарных и надзирательских службах. К несению службы в охране на второстепенных постах привлекались также 1,2 % заключенных (т. е. около 30 тыс. человек)[432]. Создание этой огромной 300-тысячной армии охранников (не считая аппарата управления лагерной системой в центре и на местах) было ответом правительства и руководства МВД на сложную ситуацию в лагерях.

Достаточно многочисленными, несмотря на все усилия по предотвращению, были побеги заключенных. По официальной отчетности (которую можно подозревать в необъективности) в 1951 году из лагерей бежало около 3 тыс. заключенных, из них остались не задержанными более 250 человек. В результате усиления охраны в 1952 году соответствующие цифры резко снизились — до 1,5 тыс. и 163. Кроме того, за 1952 год было предотвращено 24,6 тыс. попыток побегов, из них более 4,5 тыс. групповых[433]. Во многих случаях побеги были вооруженными, и их пресечение приводило к жертвам, как со стороны заключенных, так и охранников. Хотя руководство МВД традиционно рапортовало, что абсолютное большинство беглецов удавалось поймать, в стране скрывались тысячи заключенных, в разное время бежавшие из зоны.

С конца 1940-х годов лагеря захлестнула волна массовых столкновений между враждующими группами заключенных. Эти столкновения сопровождались жестокими убийствами[434]. Несмотря на массовые осуждения убийц лагерными судами, перевод наиболее опасных рецидивистов в тюрьмы и в специальные зоны, в 1951 году было официально зарегистрировано 1470 «бандитских проявлений», в результате которых было убито 2011 и ранено 1180 человек. В 1952 году соответствующие цифры составляли: 1017 «бандитских проявлений», 1299 убитых и 614 раненых[435]. Обычным явлением становились волынки, забастовки и массовые беспорядки в лагерях. Помимо нараставшего бандитизма уголовников, важной предпосылкой волнений и усиливавшегося противостояния заключенных и администрации было пополнение лагерей активными противниками режима, имевшими боевой опыт (участники антисоветского партизанского движения в западных районах страны, бывшие солдаты «Русской освободительной армии» генерала Власова и т. д.). Благодаря этому ширилось и крепло лагерное подполье. Создавая свои подпольные организации, заключенные в первую очередь уничтожали агентурную сеть в своей среде, которая являлась для властей одним из главных рычагов управления лагерями[436]. Складывавшуюся ситуацию достаточно эмоционально, но наглядно оценил министр внутренних дел Круглов на одном из совещаний в марте 1951 года: «Каждое утро приходишь на работу и начинаешь читать шифровки и сообщения: в одном месте — побег, в другом — драка, в третьем — волынка. Вы думаете, что в этом нет ничего особенного, а это приводит к дезорганизации работы Министерства […] Если мы не установим твердого порядка, мы потеряем власть»[437].

Одной из главных причин тяжелой ситуации в лагерях сами сотрудники МВД, как видно из документов этого Министерства, считали ослабление режима содержания заключенных в силу приоритетности экономических задач. Интересы выполнения хозяйственных планов заставляли сквозь пальцы смотреть на игнорирование режимных требований. Активное использование заключенных на производстве объективно усиливало их бесконтрольность. Министерство внутренних дел СССР, в послевоенный период окончательно превратилось в одно из крупнейших советских хозяйственных ведомств[438]. Прежде всего это было самое крупное строительное министерство. В 1949–1952 годах объемы капитального строительства, осуществляемого МВД, выросли примерно вдвое, достигнув в 1952 году около 9 % от общесоюзных[439]. При этом заключенных посылали на самые тяжелые работы, главным образом в отдаленных районах, что объективно повышало реальный удельный вес ГУЛАГа в капитальном строительстве. Более скромной, но также значительной была роль МВД как промышленного наркомата. В стоимостном выражении валовая продукция промышленности МВД составляла в 1952 году примерно 2,3 % валовой продукции всей советской промышленности. Однако во многих ключевых отраслях экономика МВД занимала лидирующие или исключительные позиции. После войны МВД сосредоточило в своих руках всю добычу золота, серебра, платины, кобальта, производство примерно 70 % олова и трети никеля[440]. В ведении МВД к началу 1950-х годов находились все слюдяные и асбестовые предприятия, вся добыча апатитов и алмазов. По плану 1953 года вывозка деловой древесины и дров предприятиями МВД должна была составить 15,4 %[441]. Наращивание хозяйственных планов МВД обостряло кризисные явления в ГУЛАГе.

Периодически информация о нараставших проблемах ГУЛАГа выходила за ведомственные рамки МВД и попадала в поле зрения высших советских руководителей. Из членов Политбюро наиболее подробную информацию по этому поводу получал Л. П. Берия. В качестве заместителя председателя Совета министров СССР он курировал Министерство внутренних дел, что предполагало почти повседневное решение многочисленных вопросов этого ведомства. Только перечень документов, поступавших из МВД на имя Берии, составляет несколько больших томов[442]. Как видно из этой переписки, Берия прежде всего занимался вопросами хозяйственного использования заключенных и функционирования экономики МВД. В связи с этим важно проследить, какую линию проводило руководство МВД (а, следовательно, в значительной мере сам Берия) в экономической сфере.

Несмотря на отсутствие прямой критики системы принудительного труда, что, впрочем, наивно было бы ожидать от ведомства, руководившего этой системой, документы показывают, что руководство МВД все больше тяготили не только нараставшие хозяйственные планы и постоянные требования выделить рабочих-заключенных, но и сами заключенные в качестве рабочей силы. По этой причине в действиях МВД в этот период прослеживаются две взаимосвязанные линии. С одной стороны, постоянные жалобы на недостаток рабочих рук и отказы выделять заключенных по запросам ведомств и региональных руководителей. С другой — многочисленные инициативы об изменении порядка стимулирования труда в лагерях.

В предвоенные годы по предложению назначенного в конце 1938 года наркомом внутренних дел СССР Берии в лагерях была ликвидирована система так называемых «зачетов рабочих дней», которая позволяла заключенным, выполнявшим производственные нормы, досрочно выходить на свободу[443]. Это решение, существенным образом менявшее ситуацию в ГУЛАГе, позволяло увеличить количество заключенных за счет снижения их оборота, но одновременно лишало заключенных последних стимулов к труду. В экстремальных условиях войны проблемы стимулирования заключенных утратили свою актуальность, однако после завершения войны возникли вновь. Несмотря на то, что существовал строгий законодательный запрет на применение зачетов, руководство МВД, поддержанное на этот раз Берией, утверждало, что зачеты являются самым эффективным способом поощрения труда заключенных, и добивалось восстановления этой системы на отдельных объектах. В результате к сентябрю 1950 года зачеты рабочих дней применялись в лагерях, где находилось более 27 % всех заключенных[444], и процесс этот имел тенденцию к росту. Хотя распространение зачетов вело к дефициту рабочих рук из-за досрочного освобождения заключенных, руководство МВД считало этот путь более предпочтительным. Фактически это было признание неэффективности принудительного труда.

О готовности к сознательному, хотя и вяло текущему, демонтажу ГУЛАГа свидетельствовала также активная поддержка руководством МВД кампаний досрочного освобождения заключенных и прикрепление их к определенным предприятиям в качестве вольнонаемных рабочих. В августе 1950 года на основе соответствующего постановления правительства был издан приказ министра внутренних дел СССР о досрочном освобождении и направлении на строительство железных дорог 8 тыс. заключенных[445]. В январе 1951 года министр внутренних дел Круглов обратился к Берии с просьбой разрешить досрочное освобождение 6 тыс. заключенных и передать их для использования по вольному найму на строительство Куйбышевской и Сталинградской гидроэлектростанций. Круглов обосновывал эту просьбу тем, что на этих стройках недостает квалифицированных кадров, способных управлять механизмами[446]. В феврале 1951 года Совет министров утвердил предложения МВД о досрочном освобождении группы заключенных и использовании их «в целях увеличения постоянных рабочих кадров» в Печорском угольном бассейне[447]. Таким образом, несмотря на кажущиеся преимущества бесконтрольного распоряжения заключенными, власти все чаще предпочитали иметь дело с относительно свободными работниками, дающими более высокую производительность труда и не требующими изощренной системы охраны и надзора.

С целью повышения производительности труда заключенных руководство МВД с конца 1940-х годов добивалось введения в отдельных лагерях заработной платы. Хотя это было нарушением одного из ключевых принципов экономики принудительного труда — его полной бесплатности, МВД настаивало на выплате зарплаты заключенных повсеместно. 13 марта 1950 года, уступая этим требованиям, правительство приняло постановление о введении оплаты труда заключенных во всех исправительно-трудовых лагерях и колониях МВД, за исключением особых лагерей, в которых содержались особо опасные (с точки зрения режима) уголовные и политические преступники[448]. Однако вскоре зарплату ввели и в особых лагерях.

О явном приоритете экономической целесообразности над интересами соблюдения лагерного режима свидетельствовало также широкое распространение так называемого расконвоирования заключенных, выведения их из-под охраны. Не имея возможности обеспечить охрану в процессе производства, администрация лагерей либо добивалась официальных разрешений на расконвоирование, либо при молчаливом согласии центра вводила его явочным порядком[449].

Все эти факты, взятые в совокупности, свидетельствовали о том, что в ГУЛАГе в послевоенный период наметилась тенденция превращения значительного числа заключенных в частично вольнонаемных работников, своеобразный перевод рабов в категорию крепостных крестьян. Логика этого процесса неизбежно вела к заключительному шагу — замене заключенных вольнонаемными работниками и демонтажу экономики ГУЛАГа.

Учитывая реальности функционирования советской государственной машины, трудно предположить, что руководство МВД, добиваясь правительственных решений о досрочном освобождении заключенных или переводе их на заработную плату, действовало вопреки мнению Берии, курировавшего министерство. Судя по некоторым документам, сам Берия интересовался не только текущими рутинными вопросами функционирования экономики МВД, но более общими проблемами ее эффективности. Так, по запросу Берии, 9 октября 1950 года Круглов представил ему записку о стоимости строительств МВД по сравнению со строительствами других ведомств. Из этой записки Берия мог узнать, в частности, что расходы на содержание лагерей значительно удорожают рабочую силу из заключенных и что стоимость содержания заключенного выше среднего заработка вольнонаемного рабочего. Например, на строительстве Волго-Донского канала в 1949 году содержание одного заключенного обходилось в 470 руб. в месяц, а его зарплата (которую начисляли по тем же расценкам, что и свободным рабочим) составляла 388 руб. Самоокупаемость лагерей, докладывал Круглов, достигалась при помощи удлинения рабочего дня и увеличения норм выработки для заключенных[450].

Косвенно о настроениях Берии могут свидетельствовать инициативы одного из его близких помощников С. С. Мамулова. Мамулов долгие годы работал под руководством Берии в Грузии. После перевода Берии в конце 1938 года на пост наркома внутренних дел в Москву, Мамулов занял пост начальника его секретариата, а в 1946 году был назначен заместителем министра внутренних дел. После смерти Сталина Берия сначала назначил Мамулова начальником своего секретариата в новом Министерстве внутренних дел СССР, а затем направил его на ключевой пост заведующего отделом партийных, профсоюзных и комсомольских органов в ЦК компартии Грузии. Сразу же после ареста Берии в июне 1953 года Мамулов был также арестован и приговорен к 15 годам тюремного заключения. Вся биография Мамулова свидетельствовала о том, что этот человек должен был хорошо знать и чувствовать настроения своего патрона Берии. Тем показательнее были идеи реформирования ГУЛАГа, которые Мамулов выдвигал в послевоенные годы.

Начиная с 1946 года Мамулов несколько раз предлагал руководству МВД инициировать в правительстве вопрос о замене для ряда категорий осужденных заключения в лагеря высылкой в отдаленные районы[451]. Фактически предложения Мамулова означали превращение части заключенных в спецпоселенцев, закрепленных за определенными лагерями и отбывающих трудовую повинность на хозяйственных объектах этих лагерей. В записке на имя министра внутренних дел С. Н. Круглова в июне 1951 года Мамулов предлагал распространить эти меры на более чем половину всех заключенных — осужденных за расхищения собственности (в том числе по указам от 4 июня 1947 года), спекуляцию, хулиганство, должностные и хозяйственные преступления и т. п. Мамулов объяснял в своей записке, что такая мера позволит значительно снизить расходы государства на содержание лагерей, лучше использовать заключенных на производстве, будет способствовать уменьшению побегов и улучшению охраны тех заключенных, которые останутся в лагерях[452].

Важно подчеркнуть, что Круглов не положил записку Мамулова под сукно, а поручил всем своим заместителям и начальнику Главного управления лагерей ознакомиться с ней и доложить свои предложения. Мнения руководителей МВД разделились. Некоторые из них полностью поддержали Мамулова, другие, поддержав в принципе, посчитали эту меру преждевременной. Третьи выдвинули собственные предложения, отличающиеся от инициатив Мамулова по форме, но схожие по существу[453]. Ход обсуждения инициатив Мамулова, хотя они и не вышли за рамки МВД и не были приняты, свидетельствовал, по крайней мере, о том, что высшие руководители МВД вполне спокойно воспринимали идеи кардинальной реорганизации ГУЛАГа и были готовы избавиться от необходимости держать под охраной в лагерях 2,5 млн заключенных. Другое дело, что инициировать подобные реформы перед руководством страны Круглов и его заместители пока не решались. Сразу же после смерти Сталина уже имеющиеся проекты реформ были немедленно пущены в ход[454].

Судя по тем материалам, которые поступали в адрес Сталина[455], руководство МВД предпочитало не обременять вождя какими-либо проблемами, требующими принципиальных решений. Сталину из МВД поступала достаточно общая информация о выполнении хозяйственных планов, о положении в лагерях военнопленных, о различных происшествиях в стране (пожары, аварии, крупные хищения), которые расследовало МВД, ходатайства о награждениях и т. п. Скорее всего, такой характер информации отражал незначительный интерес к проблемам ГУЛАГа и со стороны самого Сталин. В гораздо большей мере, судя по документам, был вовлечен в гулаговские проблемы Г. М. Маленков. После Берии именно его можно считать наиболее осведомленным в этих вопросах членом сталинского Политбюро. В качестве секретаря ЦК ВКП(б), председательствовавшего на заседаниях Оргбюро и Секретариата, и заместителя председателя Совмина, Маленков разбирался с разного рода сигналами, поступавшими в Москву из лагерей, занимался спорами МВД и других ведомств в связи с распределением рабочих-заключенных и т. д. Нередко при решении этих вопросов Маленков взаимодействовал с Берией.

Свидетельства такого взаимодействия сохранились в материалах проверок лагерей. Так, 10 мая 1950 года секретарь Сахалинского обкома ВКП(б) Д. Н. Мельник направил министру внутренних дел Круглову и Маленкову письмо, в котором сообщал о многочисленных злоупотреблениях в Сахалинском лагере — избиениях и убийствах заключенных охраной, бандитизме, побегах заключенных, пьянстве и злоупотреблениях администрации лагеря. Маленков переслал копию этого письма Берии с резолюцией: «Прошу ознакомиться». По поручению Берии на Сахалин была послана комиссия во главе с заместителем министра внутренних дел И. А. Серовым. Сообщение Круглова о принятых мерах Берия распорядился переслать Маленкову[456]. Подобный порядок взаимодействия Берии и Маленкова, видимо, был типичным, так как он повторился некоторое время спустя при проверке следующего сигнала — письма прокурора Карагандинского лагеря от 24 августа 1950 года. Прокурор сообщал о массовых хищениях, бандитизме, произволе администрации и убийствах в лагере. В январе 1951 года о результатах проведенной проверки Круглов сообщил Берии. Берия, в свою очередь, поставил на письме резолюцию: «Ознакомить т. Маленкова Г. М.»[457].

Сразу же после смерти Сталина Берия, назначенный министром внутренних дел, выступил с кардинальными инициативами, по существу начинавшими демонтаж сталинского ГУЛАГа. 26 марта 1953 года Берия направил в Президиум ЦК КПСС на имя Маленкова записку, в которой информировал, что в лагерях, тюрьмах и колониях содержится более 2,5 млн человек, значительная часть которых не представляет «серьезной опасности для общества». Берия предложил провести широкую амнистию и освободить около 1 млн человек, а также одновременно смягчить уголовное законодательство. «Пересмотр уголовного законодательства необходим потому, — говорилось в записке, — что ежегодно осуждается свыше 1,5 млн человек, в том числе до 650 тыс. на различные сроки лишения свободы, из которых большая часть осуждается за преступления, не представляющие особой опасности для государства. Если этого не сделать, через 1–2 года общее количество заключенных опять достигнет 2,5–3 млн человек»[458]. Предложения Берии об амнистировании 1 млн заключенных были приняты, хотя пересмотр уголовного законодательства и смягчение карательного курса происходили постепенно в течение нескольких лет.

Следующим логическим шагом была реорганизация значительно сокращенного ГУЛАГа, которая велась параллельно с подготовкой и проведением амнистии. Еще 17 марта 1953 года Берия представил Маленкову записку, на основе которой 18 марта было принято постановление правительства о передаче из МВД в ведение хозяйственных министерств всех строительных и промышленных предприятий (решение о передаче сельскохозяйственных предприятий ГУЛАГа было принято в мае)[459]. Одновременно по поручению Берии в аппарате МВД были подготовлены предложения о существенном сокращении строительной программы МВД. Если по планам, принятым еще при Сталине, МВД предстояло строить объекты общей сметной стоимостью 105 млрд руб., то теперь речь шла о сокращении программы почти вполовину, на 49 млрд руб. 21 марта Берия направил соответствующий проект решения в Совет министров и вскоре он был принят[460]. Завершало всю эту реорганизацию постановление Совета Министров СССР от 28 марта 1953 года о передаче лагерей и колоний (кроме особых лагерей) из МВД в Министерство юстиции СССР[461].

Инициативы Берии и Маленкова о реорганизации карательной системы весной 1953 года выглядят логичным продолжением их вовлеченности в дела МВД при жизни Сталина. Обладая достаточно полной информацией о реальной ситуации, Берия и Маленков лучше других советских лидеров осознавали необходимость изменений карательной политики и реформирования лагерей. Однако судя по известным документам, ставить подобные вопросы перед Сталиным они не решались. Слишком хорошо известна была приверженность Сталина к репрессиям и амбициозным «стройкам коммунизма», осуществляемым силами ГУЛАГа.

Характерной чертой сталинской модели было преимущественное развитие тяжелой промышленности и форсированное наращивание капитальных вложений, периодически выходящее за пределы экономической целесообразности. Такая политика вела к многочисленным диспропорциям в социально-экономическом развитии и истощению ресурсов страны. В значительной мере это было связано с наращиванием военного потенциала, огромными затратами на содержание армии и ее постоянную модернизацию. Хотя всемерное развитие военно-промышленного комплекса для советского руководства всегда было безусловным приоритетом, в последние годы жизни Сталина военные приготовления вновь приобрели форсированный характер. По официальным данным, численность армии, снизившись после демобилизации к 1949 году до 2,9 млн человек, выросла к 1953 году вдвое, до 5,8 млн человек[462]. В феврале 1950 года было принято решение об увеличении срока службы в сухопутных частях с 2 до 3 лет. В воздушных силах служили 4 года, на флоте — 5 лет.

Очевидным толчком для гонки вооружений была война в Корее. В январе 1951 года в Москве было проведено совещание руководителей СССР и стран восточного блока. В силу секретности архивные документы, отражающие работу совещания, пока неизвестны. О самом факте проведения совещания и его ходе мы знаем по мемуарным источникам. Наиболее подробную информацию об этом событии привел в своих воспоминаниях бывший руководитель венгерской коммунистической партии М. Ракоши. По его словам, на совещании с советской стороны присутствовали Сталин, несколько членов Политбюро и военные (возможно, министр Вооруженных сил СССР А. М. Василевский и точно начальник Генерального штаба Вооруженных сил СССР С. М. Штеменко). Из восточноевропейских стран на совещание прибыли руководители компартий (кроме польского секретаря Б. Берута) и министры обороны. С докладом выступал Штеменко. Речь, судя по воспоминаниям Ракоши, шла о растущей угрозе со стороны HAT О и необходимости уравновесить ее соответствующими военными приготовлениями социалистических стран. Советское руководство поставило перед своими сателлитами задачу в течение трех лет резко увеличить численность и вооруженность их армий и создать соответствующую военно-промышленную базу. Штеменко в своем докладе назвал конкретные планы развития армий каждой страны к концу 1953 года.

По свидетельству Ракоши, эти цифры вызвали некоторые споры. Министр обороны Польши К. К. Рокоссовский заявил, что армию, которую предлагалось создать в Польше к концу 1953 года, сами поляки планировали организовать только к концу 1956 года. Представители других государств также сомневались в возможности выполнения новых планов перевооружения. Однако советская сторона оставалась непреклонной. В частности, Рокоссовскому Сталин ответил, что намеченный поляками срок выполнения программы можно оставить неизменным только в том случае, если Рокоссовский гарантирует, что до 1956 года не будет войны. Поскольку такой гарантии нет, правильнее принять предложение Штеменко[463].

Хотя пока мы не знаем, какие конкретно планы вырабатывались в рамках советской программы перевооружения, и в какой мере они реализовывались на практике, данные о развитии советской экономики показывают, что в 1951–1952 годах действительно происходило форсированное наращивание военных приготовлений. Капиталовложения по военному, военно-морскому министерствам, а также министерствам, занятым производством вооружений и военной техники[464], возросли в 1951 году на 60 %, а в 1952 году на 40 %. Капитальные вложения только по военному и военно-морскому министерствам (с учетом специальных работ) в 1952 году по сравнению с 1951 годом выросли более чем в 2 раза. Для того чтобы оценить темпы этого прироста достаточно сказать, что государственные капиталовложения в народное хозяйство СССР без учета затрат по перечисленным военным и военно-промышленным министерствам составляли в 1951 году около 6 %, а в 1952 году около 7 %[465].

Приоритетной и наиболее дорогостоящей военной программой оставалось совершенствование ядерного оружия и средств его доставки. Наряду с атомным проектом значительные силы были брошены на строительство ракетной техники, реактивной авиации, системы противовоздушной обороны Москвы[466]. Большая часть государственных ресурсов ушла на создание новых военных баз на Востоке СССР (на Камчатке, Чукотке) в непосредственной близости от границ с США[467]. С 1951 года в рамках программы усиления военно-морского флота началось строительство нового судостроительного завода в районе Советской Гавани на Дальнем Востоке, рассчитанного при полной мощности на производство двух крейсеров и четырех подводных лодок в год. Завод строили заключенные[468].

Несмотря на значительные военные затраты, отрицательно влиявшие на социально-экономическое развитие страны, в последние месяцы жизни Сталина принимались решения, свидетельствующие о намерении усилить темпы гонки вооружений. В феврале 1953 года были утверждены значительные программы по авиации и военному судостроению. Первая предусматривала создание к концу 1955 года 106 бомбардировочных авиационных дивизий вместо 32 существовавших на 1953 год. Для укомплектования новых дивизий в 1953–1955 годах предполагалось построить 10 300 самолетов, увеличить штатную численность военно-воздушных и военно-морских сил на 290 тыс. человек. Расходы на три года на создание новых дивизий и инфраструктуры (аэродромов, жилья, казарм) предварительно оценивались в огромную сумму более 9,5 млрд руб.[469] Вторая программа предполагала выделение до 1959 года включительно около 9 млрд руб. (в том числе 930 млн руб. в 1953 году) на строительство тяжелых и средних крейсеров[470]. Сразу же после смерти Сталина от всех этих непосильных проектов пришлось отказаться.

Военные расходы, несомненно, были важнейшей причиной быстрого роста капитальных вложений в последние годы жизни Сталина. Если сразу после войны экономические трудности заставили Сталина сдерживать инвестиционные претензии ведомств[471], то начиная с 1948 года темпы прироста капитальных вложений начали заметно нарастать. Как видно из таблицы 3, в 1948–1950 годах высокие планы инвестиций удавалось выполнять. Однако с 1951 года наступил неизбежный срыв. Несмотря на значительное недовыполнение заданий, в последующие два года принимались все те же непомерные планы, что свидетельствовало о снижении гибкости экономической политики и росте напряженности в экономике.

Таблица 3

Рост капитальных вложений в процентах к предыдущему году (в сметных ценах, введенных с 1 июля 1950 года)[472].

^{* План, принятый в декабре 1952 года.}

^{** Частично в результате сокращения планов после смерти Сталина.}

Помимо военных расходов важным фактором расширения фронта капитальных работ было развертывание дорогостоящих проектов.

Значительные средства в начале 1950-х годов выделялись на так называемые «сталинские стройки коммунизма» — Куйбышевскую, Сталиградскую, Каховскую гидроэлектростанции, Главный Туркменский, Южно-Украинский, Северо-Крымский, Волго-Донской каналы. Огромные ресурсы вкладывались в стратегические пути сообщения. В связи с созданием новой базы для Северного флота строились железная дорога Салехард-Игарка протяженностью полторы тысячи километров и порт[473]. Укреплению связи с вновь приобретенными территориями на Дальнем Востоке должны были служить строительство паромной переправы и огромного (13,6 км) тоннеля под Татарским проливом на остров Сахалин, а также железной дороги Комсомольск-Победино, соединяющей тоннель с существующей железнодорожной сетью[474]. Подобные примеры можно продолжать.

Во многих случаях такие проекты были непосильны для государства. Для их реализации не хватало ни материальных ресурсов, ни рабочей силы. Однако несмотря на это, каждый год принимались новые высокие задания. Не успев завершить начатые объекты, ведомства втягивались в возведение новых. Такая затратная и неэффективная модель инвестирования, была изначально характерна для сталинской политики форсированной индустриализации, основанной на ведомственном лоббизме и планирования по объемам освоенных средств. Свою роль играло наличие в руках государства значительных контингентов заключенных, которых можно было заставить работать в любое время и в любых условиях. Это поощряло экономический волюнтаризм, скоропалительные решения о реализации сомнительных дорогостоящих проектов. Сразу после смерти Сталина многие из них были прекращены с формулировкой: «не вызываются неотложными нуждами народного хозяйства».

Быстрое наращивание инвестиций, как обычно, снижало эффективность использования средств и приводило к большим потерям в незавершенном строительстве. Получая значительные ресурсы и соответствующие высокие планы, ведомства в гораздо большей мере были заинтересованы в «размазывании» средств по многим объектам, чем в завершении начатых строек. Прохождение «нулевого цикла» — начальной, наиболее простой стадии строительства было самым выгодным с точки зрения выполнения планов, которые учитывались по валовым, стоимостным показателям. Помимо низкой заинтересованности строителей, завершению начатых объектов мешали постоянные сбои в финансировании, во многих случаях связанные с превышением первоначальных смет (планы по снижению себестоимости строительства никогда не выполнялись). Хроническим был дефицит оборудования, необходимого для завершения строительно-монтажных работ. Крайним проявлением расточительности были законсервированные стройки, доведенные до определенной стадии готовности, а затем заброшенные в силу выявившейся ненужности.

В 1946–1947 годах стоимость незавершенного строительства достигла очень высокого уровня — 94 % от объема капиталовложений этих двух лет. Несмотря на это, новые ресурсы направлялись не на окончание начатых объектов, а в значительной мере на строительство новых. В результате если в 1946 году прирост капитальных вложений составил по сравнению с 1945 годом (в ценах текущих лет) 7,8 млрд руб., то точно на такую же сумму выросли и объемы незавершенного строительства. Аналогичная ситуация повторилась и в 1947 году — оба показателя составили 6,6 млрд руб.[475] В 1948 и в 1951 годах эту тенденцию, казалось, удалось переломить. Несмотря на значительность незавершенного строительства, его удельный вес по отношению к общему объему капитальных вложений снизился в 1948 году до 81 и в 1949 году до 66 %[476]. Однако по мере дальнейшего наращивания капитальных вложений проблема стала обостряться. На 1 января 1952 года стоимость незавершенных работ достигла 99,2 млрд руб. (около 83 % от общего объема капитальных вложений 1951 года). Причем прирост незавершенных работ за 1951 год (14 млрд руб.) был выше прироста общих капитальных вложений за этот год (11,5 млрд руб.). Аналогичная ситуация повторилась в 1952 году. На 1 января 1953 года объем незавершенного строительства увеличился до 112,9 млрд руб. (на 13,7 млрд за 1952 год при плане 4 млрд), а прирост освоенных капитальных вложений за 1952 год составил 13 млрд[477].

Все это означало, что инвестиционная политика конца 1940-х — начала 1950-х годов порождала замкнутый круг противоречий. Наращивание затрат увеличивало потери в незавершенном строительстве, а это, в свою очередь, требовало дальнейшего наращивания вложений и вело к росту «незавершенки». В 1951–1952 годах обозначилась невозможность наращивания инвестиций для поддержания такого круговорота. В 1951 году по всему народному хозяйству был освоен 121 млрд капиталовложений вместо 1363 млрд по плану, в 1952 году эти показатели составили 134 и 147 млрд руб.[478] Новый виток форсированной индустриализации зашел в тупик.

Поскольку все приведенные выше цифры взяты из официальных материалов Госплана (большая часть из секретного «Статистического бюллетеня», который выпускался Госпланом для ограниченного круга высших чиновников), трудно предположить, что кто-либо из членов Политбюро хотя бы в общих чертах не был знаком с этой проблемой[479]. Однако судя по известным документам, вопрос об изменении инвестиционной политики руководством страны не обсуждался. Более того, разработанный при жизни Сталина план на 1953 год предусматривал новый скачок капитальных вложений. Они должны были вырасти более чем на 20 % по сравнению с фактическим выполнением плана в 1952 году[480].

Реализация этого решения означала дальнейшее углубление кризиса инвестиций. В план капитальных вложений на 1953 год было включено свыше 10 тыс. крупных строек, не считая стройки Военного, Военно-Морского министерств, МГБ и разделов специальных работ. Общая сметная стоимость этих объектов составляла 700 млрд руб. Особое место в этом перечне занимали 54 крупных стройки, сметная стоимость которых составляла 178 млрд руб. Состояние этих гигантов хорошо показывало, в какую ловушку попала сталинская политика наращивания инвестиций. На 1 января 1953 года объем выполненных работ по 54 крупным стройкам составлял 21 млрд руб. По плану 1953 года, принятому при жизни Сталина, на эти объекты выделили 13 млрд. Это было очень много, так как в 1952 году на 54 крупных стройках удалось освоить только 8 млрд руб. Однако и в случае выполнения высоких планов 1953 года для завершения упомянутых 54 строек требовалось с 1954 года истратить еще 144 млрд. По наметкам Госплана, для поддержания нужных темпов строительства по этим объектам в 1954 году намечалось направить уже около 26 млрд руб.[481] Это означало, что они поглотили бы почти весь прирост инвестиций. Более того, всем было известно, что на самом деле плановые сметы всегда значительно превышались на практике. Таким образом, амбициозные проекты неизбежно разрушали бюджет страны и при этом превращались в долгострои с непредсказуемыми перспективами.

Хорошо осознавая невозможность продолжения такой экономической политики, наследники Сталина в считанные дни после его смерти занялись ее пересмотром. Уже 10 марта 1953 года председатель Госплана СССР Г. П. Косяченко представил новому председателю Совета министров СССР Г. М. Маленкову справку о крупных стройках, «сроки окончания которых затянулись»[482]. Важно отметить, что, как говорилось в справке, она была представлена Маленкову по его указанию. Эта бюрократическая формула могла означать, что члены Политбюро в первые дни после смерти Сталина сами инициировали те меры, необходимость которых осознавалась еще при жизни вождя. О готовности к существенным реформам свидетельствовало быстрое принятие решений о прекращении строительства большого количества объектов. Среди них были Волго-Балтийский водный путь, Туркменский канал, гидроузлы на нижнем Дону, дорога Салехард-Игарка, тоннель под Татарским проливом на остров Сахалин и железной дороги к нему и т. д.[483] В результате сокращений финансирования как гражданского, так и военного секторов план капитальных работ на 1953 год был доведен до 154 млрд руб. против 163 млрд, утвержденных при жизни Сталина. Реальное его выполнение составило 140 млрд руб., что составляло всего 4 % прироста по сравнению с 1952 года вместо прироста в 21 %, который планировался при Сталине. Более того, по четырем основным оборонным министерствам — обороны, оборонной и авиационной промышленности, среднего машиностроения капитальные вложения даже снизились, в том числе по Министерству обороны более чем на 13 %[484]. Освободившиеся средства позволяли постепенно бороться с острым кризисом в сельском хозяйстве и социальной сфере.

В декабре 1947 года в СССР была проведена денежная реформа. Старые купюры менялись на новые в пропорции 10 к 1. Более выгодным был обмен средств, хранившихся в сберкассах. Реформа носила ярко выраженный конфискационный характер. У населения была изъята значительная часть сбережений. Если на 1 декабря 1947 года на руках у населения находилось 59 млрд руб., то в начале 1948 года осталось 4 млрд[485]. Вклады в сберкассах в результате обмена уменьшились с 18,6 млрд старых руб. до 15 млрд новых[486]. При этом общий уровень цен снизился лишь на 17 %[487]. Это означало, что в государственных магазинах на новый рубль можно было купить товаров в восемь раз меньше, чем на старые 10 рублей. Резкое обеднение населения снизило спрос. Достигнутое в результате реформы сокращение денежной массы в дальнейшем поддерживалось другими жесткими мерами — ростом налогов (включая постоянные государственные займы[488]), замораживанием заработной платы. Все вместе это позволило провести одну из самых известных экономико-пропагандистских акций сталинского периода — несколько кампаний снижения цен. После денежной реформы в декабре 1947 года цены были снижены несколько раз — с 1 марта 1949 года, с 1 марта 1950 года, с 1 марта 1951 года и с 1 апреля 1952 года. Продолжались эти кампании и после смерти Сталина.

Снижение цен не позволяло существенно улучшить уровень жизни населения. Индекс государственных розничных цен с конца 1947 года до начала 1953 года снизился вдвое. Однако это было вполне сопоставимо с потерями населения от денежной реформы, от повышения налогов и изъятий в счет займов и замораживания заработной платы. Поскольку денежная реформа не сопровождалась соответствующим наращиванием выпуска товаров широкого потребления, нарастали проявления подавленной инфляции — хронический дефицит товаров. Как точно оценил эту ситуацию автор одного из писем в правительство, «снижение цен на товары, которых нет в продаже, — медвежья услуга населению: снова приходят блат, очереди и прочий хаос»[489]. Большинство жителей страны не могли купить сравнительно дешевые товары в магазинах и поэтому все равно переплачивали, приобретая их на черном рынке или за взятку. В сводку писем для доклада Сталину за август-сентябрь 1952 года было включено письмо инженера из Ташкента К. А. Петерса[490]. Он сообщал:

«[…] В начале 1951 года (к четвертому правительственному снижению государственных розничных цен) государственная торговля маслом, жирами, мясом и мясными изделиями, сахаром, овощами, крупой, макаронами и молочными изделиями совершенно прекратилась, уступив свои функции частной торговле по спекулятивным ценам. Поэтому пятое снижение розничных цен на продукты, объявленное к 1 апреля 1952 года, для трудового населения промышленных центров Узбекистана явилось фикцией, горькой насмешкой над его материальным положением. Так оно и было воспринято основной массой трудящихся. При существовавшем уже положении правительство могло снизить цены на продукты до любого минимума — все равно для рабочего класса это не имело бы реального значения […] Используя отсутствие государственной и кооперативной розничной торговли продуктами питания, монопольно захватив рынок, частник — спекулянты, перекупщики, пригородное кулачество и торговая буржуазия — взвинтил цены на продукты первой необходимости в 2,5–3 раза против государственных розничных цен […] Трудящийся вынужден приобретать и промтовары у спекулянта на рынке или тут же в магазине с наценкой в 30–40 % к их номинальной государственной цене. Особенно широко развита торговля в магазине не самими промтоварами, а чеками-талонами на оплату их в кассе, которые известными путями поступают к спекулянтам»[491].

Проверка показала, что приведенные в письме Петерса факты соответствуют действительности[492]. Положение в Ташкенте было типичным. Бюджетные обследования свидетельствовали, что в четвертом квартале 1952 года как рабочие, так и колхозники пятую часть промышленных товаров (в стоимостном выражении) приобретали у частных лиц, в том числе, как говорилось в материалах ЦСУ, у «перекупщиков-спекулянтов»[493]. Эта ситуация была хорошо известна многим поколениям советских людей. Формальное снижение государственных цен в условиях постоянного дефицита обогащало работников торговли, людей со связями и деятелей теневой экономики.

Конечно, эта тенденция в разной мере проявлялась в разных регионах страны. Меньше страдали от дефицита (а, следовательно, больше выигрывали от снижения государственных цен) жители крупных городов, прежде всего, столиц. Государство перебрасывало в них основную часть товаров. Например, в 1952 году из 443 тыс. тонн рыночного фонда мяса, предназначенного для реализации через государственную и кооперативную торговлю по СССР в целом, 110 тыс. тонн были направлены в Москву и 57,4 тыс. тонн в Ленинград[494]. Основной урон от денежной реформы и снижения цен понесли крестьяне. Лишившись в декабре 1947 года сбережений, они по-прежнему не получали денег за работу в колхозах. При этом снижение покупательной способности горожан и цен в государственной торговле вело к падению цен на рынках, где крестьяне продавали продукцию своих подсобных хозяйств. Дополнительным фактором этого процесса было наращивание налогов в деревне. Нуждаясь в наличных деньгах для уплаты налогов, крестьяне были вынуждены продавать все больше продукции по все более низким ценам. Деревня еще больше беднела. Горожане, особенно заметно жители столиц, получали некоторые выгоды от падения как государственных, так и рыночных цен. Финансовая стабилизация и снижение цен, таким образом, достигались не за счет сокращения обременительных государственных расходов, а в очередной раз за счет крестьян.

Сталин и его окружение вполне осознавали реальные механизмы и последствия кампаний снижения цен. На этот счет имеются прямые указания А. И. Микояна, который в силу должностных обязанностей занимался организацией этих кампаний:

«Я говорил, что нельзя снижать цены на мясо и сливочное масло, на белый хлеб, во-первых, потому, что этого у нас не хватает, и, во-вторых, отразится на закупочных ценах, что отрицательно скажется на производстве этих продуктов, а при нехватке этих товаров да при таком снижении цен будут огромные очереди, а это приведет к спекуляции: ведь рабочие не смогут днем в магазин пойти, значит, товары будут скупать спекулянты […] Но Сталин настаивал, говоря, что это нужно сделать в интересах интеллигенции»[495].

Таким образом, Микоян достаточно точно прогнозировал реальный эффект от политизированного снижения цен: дефицит товаров, очереди, теневой рынок. Однако были ясны и расчеты Сталина. Он думал о тех привилегированных слоях населения в крупных городах, на которые в значительной мере опирался режим. Однако несмотря на политику повышения уровня жизни горожан за счет деревни, очевидное неравенство города и деревни было неравенством в нищете. Кризис сельского хозяйства, слабое развитие отраслей промышленности, выпускающих потребительские товары, огромные затраты на тяжелую промышленность и армию, отправка продовольствия за рубеж, прежде всего переживавшим трудные времена советским сателлитам, не позволяли решать социальные проблемы. Как показывали бюджетные обследования (скорее, приукрашавшие действительность), реальное потребление большинства населения находилось на очень низком уровне.

Таблица 4

Потребление основных продуктов питания (в граммах на одного члена семьи в день)[496]

^{* За 1949–1950 годы.}

^{** Прочерк в таблице означает отсутствие данных.}

^{*** Сахар.}

Приведенные в таблице данные ясно доказывают, что питание среднестатистического советского гражданина, как в деревне, так и в городе, было чрезвычайно скудным. Городские рабочие питались чуть лучше, чем крестьяне. Однако эту разницу трудно признать принципиальной. При Сталине сформировался и утвердился на долгие годы преимущественно хлебно-картофельный рацион. В семьях рабочих и крестьян в среднем в день на одного человека потреблялось мучных изделий (в основном хлеба) около половины килограмма в мучном эквиваленте, а также небольшое количество круп. 400–600 граммов картофеля и около 200–400 граммов молока и молочных продуктов (в основном молока) в день в дополнение к хлебу составляли основу рациона. Все остальные продукты были доступны в незначительных количествах. В день в среднем потреблялось около 150 граммов овощей и бахчевых, 40–70 граммов мяса и мясных продуктов, 15–20 граммов жиров (животного или растительного масла, маргарина, сала), несколько ложек сахара, немного рыбы. Одно яйцо среднестатистический житель СССР мог позволить себе примерно раз в 6 дней. Для того чтобы оценить размеры этого рациона, можно отметить, что он был почти равен основным нормам снабжения заключенных лагерей. В сутки заключенный должен был получать 700 граммов хлеба, 120 граммов крупы и макарон, 20 граммов мяса и 160 рыбы, 400 граммов картофеля и 250 граммов других овощей и т. д. Паек для заключенных, занятых на тяжелых работах, был выше. Кроме того, для всех заключенных предусматривались надбавки за перевыполнение норм[497].

Наконец, нужно учитывать, что приведенные данные ЦСУ, которое испытывало постоянное политическое давление, вероятнее всего приукрашивали действительность. Средние показатели могли увеличиваться, например, за счет включения в бюджетные обследования более высокооплачиваемых рабочих или крестьян из относительно благополучных колхозов. Не учитывали бюджетные обследования и качество продуктов. По многим свидетельствам оно часто было низким. Как говорилось в письме, отправленном Сталину в ноябре 1952 года из Черниговской области, «теперь выпекают черный хлеб, и то некачественный. Кушать такой хлеб, особенно больным людям невозможно»[498].

Столь же недостаточным, как и потребление продуктов питания, было снабжение промышленными товарами. Цены на них традиционно оставались чрезвычайно высокими. Мужское шерстяное демисезонное пальто в апреле 1953 года стоило в магазинах Москвы 732 руб., а мужские сапоги 202 руб.[499] При этом средняя месячная заработная плата рабочих и служащих в 1953 году составляла 684 руб. Денежный доход одного колхозного двора не превышал 400 руб. в месяц, или примерно 100 руб. на человека[500]. Нетрудно заметить, что промышленные товары даже в государственной торговле были предметом роскоши для основной массы населения. Люди довольствовались простейшими сравнительно дешевыми изделиями, но и их покупали немного. Например, кожаную обувь в 1952 году смог приобрести только каждый третий крестьянин[501]. Но не все имели и более простую обувь и одежду. Как жаловался в письме Сталину в декабре 1952 года житель одной из деревень Тамбовской области, «в нашем колхозе колхозники имеют одну зимнюю одежду на 3–4 члена семьи, дети зимой у 60 % населения учиться не могут, ибо нет одежды»[502].

Чрезвычайно тяжелыми были жилищные условия подавляющего большинства населения страны. При Сталине жилье строили по остаточному принципу, направляя в коммунально-жилищную сферу совершенно недостаточные капиталовложения. Накапливающиеся годами проблемы были усугублены военной разрухой. На начало 1953 года в городах на одного жителя приходилось 4,5 квадратных метра жилья[503]. Наличие временно проживающих и не прописанных, не попадавших в учет, снижало эту цифру. При этом качество жилья было низким. В городском обобществленном жилищном фонде[504] лишь 46 % всей площади было оборудовано водопроводом, 41 % канализацией, 26 % центральным отоплением, 3 % горячей водой, 13 % ванными[505]. Причем и эти цифры в значительной степени отражали более высокий уровень благоустройства крупных городов, прежде всего столиц. Малые города были снабжены перечисленными коммунальными удобствами в минимальной степени. Ярким показателем кризисного состояния жилищного хозяйства было широкое распространение в городах бараков. Причем количество населения, зарегистрированного в бараках, увеличивалось. Если в 1945 году в городских бараках числилось около 2,8 млн человек, то в 1952 году — 3,8 млн. Более 337 тыс. человек жили в бараках в Москве[506].

О бедственном положении основной массы населения руководству страны было известно из многочисленных жалоб граждан, которые поступали в Москву, в том числе на имя Сталина. Периодически сигнализировали о нараставших трудностях и региональные руководители. Например, 1 ноября 1952 года на имя Маленкова поступило письмо секретаря Ярославского обкома КПСС В. В. Лукьянова, который сообщал:

«Торговля продовольственными товарами в 1952 году в городах и рабочих поселках Ярославской области в связи с ограниченными фондами по ряду основных продовольственных товаров проходит неудовлетворительно. Особо тяжелое положение сложилось в четвертом квартале текущего года с торговлей мясом, колбасными изделиями, животным маслом, сахаром, сельдями, сыром, крупой и макаронными изделиями. Торговля указанными товарами даже в таких крупных промышленных городах, как в Ярославле и Щербакове, имеющих население около 500 тыс. человек, проходит с большими перебоями при скоплении очередей»[507].

По поручению Маленкова вопрос был рассмотрен в соответствующих министерствах. Просьбу Лукьянова о дополнительном выделении Ярославской области продовольственных товаров отклонили[508]. Это был достаточно типичный исход для такого рода ходатайств. Однако буквально через несколько дней ситуация несколько изменилась.

В начале ноября, примерно в то же время, когда Маленков разбирался с ходатайством Лукьянова, в поле зрения Сталина попало письмо секретаря партбюро станции Ряжск Рязанской области В. Ф. Дейкиной[509]. В нем говорилось:

«Сейчас октябрь месяц, а у нас черный хлеб в очередь и то не достанешь, а сколько высказывают рабочие неприятных слов и не верят в то, что пишут (в газетах. — Авт.), что, дескать, нас обманывают […] Я остановлюсь только на фактах, ибо описывать — не хватит бумаги, чтоб письмом переслать.

1. Черный хлеб в очередь.

2. Белого не достанешь вообще.

3. Масла ни растительного, ни сливочного нет.

4. Мяса в магазинах нет.

5. Колбасы нет.

6. Круп никаких нет.

7. Макарон и других мучных изделий нет.

8. Сахару нет.

9. Картошки в магазинах нет.

10. Молока и других молочных изделий нет.

11. Жиров (сала и т. д.) нет.

[…] Я не клеветница, я не злопыхатель, я пишу горькую правду, но это так […] Местное начальство все получает незаконно, как говорят, из-под полы, доставляют на квартиры им их подчиненные. А народ для них — как хочет, им дела мало […] Прошу выслать комиссию и привлечь к ответственности виновных, научить, кого следует, как планировать потребности. А то сытый голодному не верит»[510].

В целом, несмотря на критический характер, политически это был вполне «правильный» сигнал. Дейкина боролась с недостатками и злоупотреблениями местных руководителей, которые не умеют «планировать потребности». Вопрос о коренных причинах отсутствия продовольствия в стране не ставился. Сталину такое письмо понравилось. Несмотря на то, что в Москву приходило огромное количество аналогичных жалоб, Сталин выбрал именно рязанское письмо как повод для показательной кампании. Возможно, какую-то роль сыграл тот факт, что Рязань находилась в непосредственной близости от столицы. По поручению Сталина Маленков организовал проверку письма. В Рязанскую область был отправлен недавно назначенный секретарь ЦК КПСС А. Б. Аристов, отвечавший за работу местных партийных организаций. 17 ноября 1952 года в кабинете Сталина собрались секретари ЦК КПСС Г. М. Маленков, Н. С. Хрущев, А. Б. Аристов, Л. И. Брежнев, Н. Г. Игнатов, Н. А. Михайлов, Н. М. Пегов, П. К. Пономаренко, М. А. Суслов[511]. Сталин потребовал отчета о положении в Рязанской области. Несколько лет спустя, на пленуме ЦК КПСС в июне 1957 года, Аристов в присутствии других участников этой встречи так изложил ее ход:

«Входит Сталин и говорит: “Что там в Рязани?” Все молчат. “Кто был в Рязани?” Тогда поднимаюсь: “Я был в Рязани”. “Что там? Перебои?” “Нет, — говорю, — тов. Сталин, не перебои, а давно там хлеба нет, масла нет, колбасы нет”. В очереди сам становился с Ларионовым (секретарь Рязанского обкома КПСС. — Авт.) с 6–7 утра, проверял. Фонды проверял, они крайне малы […] “Что у нас за секретарь там. Шляпа. Почему не сигнализировал нам? Снять его”, — кричал Сталин […] Я стал возражать Сталину, сказал, что Ларионов не виноват, что такое положение с хлебом есть и в других городах […] Мне бы сильно попало, если бы не выручили тт. Хрущев и Игнатов […] Никита Сергеевич говорит: “Тов. Сталин, наша Украина — пшеничная, а пшеницы, белого хлеба не бывает. Игнатов тоже заявил, что и в Краснодаре такое же явление”»[512].

Обсуждение положения в Рязанской области, таким образом, выявило тот очевидный факт, что в стране не было в достаточном количестве продовольствия. Несмотря на это, Сталин продолжал настаивать, что главной причиной перебоев в снабжении было плохое распределение ресурсов и недоработки местных руководителей. Эта установка нашла отражение в постановлении Бюро Президиума ЦК КПСС, оформленном в тот же день, 17 ноября 1952 года: «Обязать Бюро Президиума Совмина срочно рассмотреть вопрос о неправильном распределении рыночных фондов по хлебу, крупе, мясу, сахару, маслу растительному и животному, вызвавшем в ряде областей (Украина, центральные области, Кубань) перебои в снабжении населения и наметить меры пересмотра существующих фондов»[513]. Уже 22 ноября были приняты два постановления Совета министров. Первое, более общее, называлось «О неправильном распределении рыночных фондов хлеба и некоторых продовольственных товаров, вызвавшем в отдельных областях перебои в торговле, и мерах по устранению недостатков в этом деле». Оно предписывало в оставшиеся дни ноября и в декабре 1952 года увеличить рыночные фонды муки на 120 тыс. тонн, крупы на 30 тыс. тонн, сахара на 20 тыс. тонн, мяса на 10 тыс. тонн, масла животного на 3 тыс. тонн, масла растительного на 3 тыс. тонн и сыра на 1 тыс. тонн. В частности, Украине было выделено дополнительно 12 тыс. тонн пшеничной муки. Министерству торговли поручалось исправить ошибки, допущенные при планировании рыночных фондов, а в целях усиления контроля за распределением фондов хлеба было решено начиная с 1 января 1953 года рассматривать и утверждать распределение фондов по республикам, краям и областям ежемесячно вместо действующего распределения по кварталам[514]. В этот же день Бюро Президиума Совета министров поручило подготовить проект постановления «О мерах помощи Рязанской области в улучшении торговли». В декабре такой проект был составлен[515], а 16 декабря утверждено постановление правительства, которое предусматривало строительство в Рязанской области новых магазинов и торговых палаток, столовых, складов, овощехранилищ, хлебозавода и хлебопекарен, выделение оборудования и т. д.[516] 4 декабря 1952 года на заседании Президиума ЦК КПСС заслушивалась информация о снабжении городов и областей продовольственными товарами. 11 декабря 1952 года по телеграмме Куйбышевского обкома партии от 7 декабря необычайно оперативно было принято постановление Совета министров «О мерах по обеспечению поставки некоторых промышленных и продовольственных товаров в декабре 1952 года торгующим организациям г. Куйбышева и Куйбышевской области», которое предусматривало увеличение рыночных фондов и для данного региона[517].

Судя по всему, источником пополнения рыночных фондов были государственные резервы, частично разбронированные благодаря вмешательству Сталина. Однако по существу намеченные меры не могли улучшить тяжелое продовольственное положение. Дополнительно выделенные в конце ноября ресурсы составляли на каждого городского жителя по муке 1,5 кг, а по мясу 125 граммов. Соратники Сталина, вовлеченные в эту кампанию, не могли не понимать, что перераспределение скудных ресурсов лишь создавало видимость решения социальных проблем. После смерти Сталина кризис социальной сферы был осознан как важнейшее препятствие на пути развития страны. Началась постепенная переориентация экономики на повышение реального уровня жизни советских людей. Первым шагом на этом пути стали реформы в сельском хозяйстве.

Постоянный кризис сельскохозяйственного производства и бедственные условия жизни крестьян, составлявших абсолютное большинство населения страны, было закономерным результатом социально-экономической политики сталинского режима. За счет деревни в значительной мере проводилась форсированная индустриализация и наращивание военных расходов. За счет деревни государство обеспечивало относительно более высокий уровень жизни в городах, что было важнейшим условием поддержания социальной стабильности. Не покушаясь на эти принципиальные основы, советские руководители вынуждены были идти на некоторые уступки крестьянству в периоды, когда перманентный кризис в аграрном секторе обострялся выше обычного уровня и порождал серьезные проблемы для всей системы. Такое обострение все отчетливее давало себя знать к концу правления Сталина.

Наряду с низким уровнем капитальных вложений, негативное воздействие на развитие сельского хозяйства оказывал рост налогового бремени и обязательных практически бесплатных поставок продукции государству. Средний размер сельскохозяйственного налога на один колхозный двор в 1952 году в 2,7 раза превышал уровень 1941 года[518], когда налоги были высокими в связи с подготовкой к войне. Задавленные государственными поборами крестьяне сокращали личные подсобные хозяйства. Колхозное производство в лучшем случае давало незначительный прирост, а во многих отраслях падало.

Судя по отдельным документам, в высших эшелонах власти нарастало понимание того, что давление на деревню и выкачка из нее ресурсов без соответствующих встречных вложений имеет свои пределы. Определенный интерес в этом смысле представляет записка, которую представил Г. М. Маленкову в апреле 1952 года один из его ближайших сотрудников, заведующий сельскохозяйственным отделом ЦК ВКП(б) А. И. Козлов. Анализируя данные ЦСУ, Козлов показал, что некоторый прирост в государственных заготовках мяса, молока и других продуктов животноводства, был достигнут главным образом за счет значительного повышения норм обязательных поставок. «[…] Дальнейшее повышение норм обязательных поставок мяса и молока […], — писал Козлов, — будет еще больше сокращать возможности колхозов продавать излишки этих продуктов на рынке, в то же время действующие заготовительные цены, по которым колхозы сдают мясо и молоко в счет обязательных поставок (32 копейки за 1 килограмм мяса в живом весе и 25–30 копеек за один литр молока), вряд ли позволят колхозам покрывать затраты в общественное животноводство». Козлов предлагал наращивать заготовки за счет обязательных заданий по сверхплановой сдаче мяса и молока по повышенным ценам[519].

Однако подобного рода проекты, предполагавшие некоторое увеличение государственных вложений в сельское хозяйство и хотя бы небольшое повышение его доходности, имели немного шансов для реализации. Главным препятствием на этом пути был Сталин, справедливо усматривавший в любых уступках крестьянству удар по самим основам курса на форсированное наращивание тяжелой промышленности и военных приготовлений. Еще раз эту установку Сталин подтвердил на первом организационном пленуме после XIX съезда партии. Как будет показано в следующей главе, он обрушился с резкой критикой на Молотова и Микояна за то, что в свое время они сочувственно говорили о возможности повышения заготовительных цен на зерно. Очевидно, что после подобных заявлений никто из сталинских соратников не посмел бы выступить с инициативой об увеличении вложений в сельское хозяйство. По этой причине подготовка постановления о повышении закупочных цен на продукцию животноводства, начавшаяся в последние месяцы 1952 года, могла быть инициирована только Сталиным.

Согласие Сталина на подготовку такого постановления, несомненно, было вызвано нарастанием кризиса в животноводстве, который уже нельзя было игнорировать. Принятый в 1949 году трехлетний план развития колхозного животноводства скорее маскировал обострение проблем этой отрасли, чем способствовал их преодолению. Увеличение всеми силами численности поголовья скота в колхозах, в том числе за счет его сокращения в личных крестьянских хозяйствах, лишь на некоторое время позволило добиться внешне благополучных показателей прироста государственных заготовок мясомолочной продукции. Из деревни выкачивались последние ресурсы. В 1952 году возможности такой выкачки были исчерпаны. На 1 января 1953 года поголовье коров в стране уменьшилось по сравнению с довоенным периодом на 3,5 млн голов, свиней насчитывалось всего на 3 % больше[520]. При этом нужно учесть, что и в довоенные годы сельское хозяйство находилось в плохом состоянии. Весной 1952 года возник серьезный кризис мясного снабжения. Скудные фонды мяса и масла для государственной торговли практически выделялись только Москве и некоторым крупным промышленным центрам. 18 сентября 1952 года министр сельского хозяйства СССР И. А. Бенедиктов сообщил Маленкову, курировавшему сельское хозяйство, о значительном недовыполнении колхозами планов наращивания поголовья скота и птицы. Причем, в колхозах 29 областей, краев и республик количество крупного рогатого скота даже сократилось. В записке не выдвигалось никаких серьезных предложений[521]. В таком же декларативном духе было выдержано и срочно подготовленное по поручению Маленкова и принятое 27 сентября 1952 года постановление Совмина СССР «О серьезных недостатках в деле выполнения государственного плана развития общественного животноводства в колхозах». Постановление содержало традиционный набор бесполезных требований к местным руководителям — обеспечить выполнение планов, «принять меры», «провести дополнительные мероприятия»[522].

Положение в животноводстве между тем ухудшалось с каждым месяцем. Вопрос неоднократно рассматривался и в правительстве, и в ЦК КПСС. 3 декабря 1952 года по записке Бенедиктова, который сообщал о сокращении поголовья крупного рогатого скота уже в 38 областях, краях и республиках, Президиум ЦК КПСС принял решение выработать проект постановления о животноводстве. 11 декабря Бюро Президиума ЦК создало комиссию под председательством Хрущева «для выработки коренных мер по обеспечению дальнейшего развития животноводства». Принципиальное значение имело то, что комиссии предлагалось особое внимание обратить на повышение заинтересованности колхозников в развитии животноводства[523]. Это был новый элемент, свидетельствовавший о намерении реально скорректировать аграрную политику.

Логично предположить, что обсуждение вопросов сельского хозяйства было тесно связано с ноябрьскими скандалами по поводу тяжелого продовольственного положения в городах. Сигналы о пустых полках городских магазинов в почте Сталина в конце 1952 года соседствовали с чрезвычайно красноречивыми письмами о положении в деревне. В октябрьско-ноябрьской сводке писем за 1952 год, направленных Сталину, уже цитировавшееся письмо из Рязанской области сопровождалось письмами из Молотовской, Вологодской, Московской областей о тяжелом положении в колхозах[524]. Одно из них, датированное 1 ноября, прислал ветеринар из Орехово-Зуевского района Московской области Н. И. Холодов. Он писал:

«Согласно нашей прессы, в сельском хозяйстве мы имеем громадные достижения […] Посмотрим же на самом деле, как обстоит дело в действительности. Рожь кое-как скошена, кое-как потому, что при уборке были колоссальные потери […] Колхозы района не получают на трудодни вот уже 3–4 года. Только и слыхать: “За палочки я работать не буду” […] Картофель вроде убран, но что это за уборка? Его убирали мобилизованные рабочие с фабрик и заводов, у которых на этот период сохраняется зарплата на 50 %, и они не старались собрать весь картофель, потому что они в этом не заинтересованы, они старались побыстрее освободиться и собирали только то, что было наверху […]

Теперь перейдем и посмотрим на животноводство. О нем даже совестно говорить — годовые удои молока из года в год не превышают 1200–1400 литров на фуражную корову. Это смешно — это дает средняя коза […]

Сперва я думал, что такое положение вещей только в нескольких районах промышленного значения, а оказывается нет — такая же картина, как я узнал, и в ряде районов Владимирской, Рязанской, Курской и Воронежской областей, не говоря уже о других, о которых я не знаю […]

Как бы ни старались руководители заставлять работать колхозников, последние под всеми соусами работать не хотят, так как из года в год трудодень не оплачивается. В виде меры пресечения этого у плохо работающих отрезают усадьбы, последние уходят на производство, а сдвига в работе нет. В связи с таким положением вещей колхозы несут колоссальные убытки в сельском хозяйстве из-за несвоевременной и, надо сказать, плохой уборки урожая, нерадивого отношения к животноводству. И все это потому, что при работе с угрозами, из-под палки, работают все нехотя, колхозное добро считают не своим и все работают кое-как […]

Предстоящая зимовка будет одной из труднейших зимовок, которые были в последние годы […] потому что план накопления грубых кормов выполнен всего на 50–60 % […] Вот придет февраль-март месяц, начнется отход слабых, падеж молодняка и на этом многие работники сельского хозяйства дорого поплатятся, многие заработают выговора, кое-кого снимут с работы, а некоторых будут и судить. Не в лучшем положении животноводство и у колхозников. Корма колхозные хозяйства почти не накосили никто. Начинается массовая сброска скота»[525].

Холодов утверждал, что спасти положение может только материальное стимулирование колхозников, оплата их труда натурой, а не пустыми трудоднями. 3 декабря 1952 года Бюро Президиума ЦК КПСС поручило Хрущеву рассмотреть факты, изложенные в письме Холодова. В записке от 11 декабря 1952 года на имя Сталина Хрущев признавал справедливость ряда утверждений Холодова, однако доказывал, что Холодов пишет только о плохих колхозах и не знает, как работают передовые хозяйства. В заключении Хрущев сообщал, что вопросы повышения личной заинтересованности колхозников будут учтены при разработке соответствующих постановлений[526].

Хрущев, несомненно, имел в виду работу возглавлявшейся им комиссии по животноводству, которая, как уже говорилось, была создана И декабря, как раз в тот день, когда Хрущев подписал свой ответ на письмо Холодова. Комиссия работала несколько недель. 26 декабря Хрущеву был представлен проект постановления Совета министров СССР «О мерах по дальнейшему развитию животноводства в колхозах и совхозах», приложения к нему и проект справки[527]. Суть этих обширных документов составляли предложения об увеличении оплаты колхозников, занятых в животноводстве, и увеличении заготовительных цен на мясо в три-четыре раза (за килограмм мяса крупного рогатого скота с 24 коп. до 1 руб., за свинину с 72 коп. до 3–5 руб., в зависимости от сорта, и т. д.), на молоко (с 25–30 до 35–40 коп. за литр) и шерсть. Предлагалось увеличить премии за сдачу скота жирной и выше средней упитанности, стимулировать льготным отпуском промышленных товаров сверхплановую сдачу мяса и т. д. По расчетам Министерства финансов для расчетов с колхозами и индивидуальным сдатчикам мяса по новым расценкам требовались дополнительные государственные затраты: в 1953 году — 3,4 млрд, в 1954 году — 4,2 млрд и в 1955 году — 4,9 млрд руб. Кроме того, для осуществления предусмотренных в проекте постановления мероприятий по материально-техническому снабжению животноводческой отрасли в 1953–1955 годах требовались государственные капиталовложения на 6–7 млрд руб. больше, чем предусматривал пятилетний план[528].

В связи с работой комиссии между членами советского руководства усилились трения, ярко демонстрировавшие ситуацию в верхах. Продолжая политику стравливания своих соратников, Сталин назначил руководителем комиссии не Маленкова, который в течение ряда лет курировал программу развития животноводства, а Хрущева. Более того, Маленков не был даже введен в состав комиссии. Очевидно, что для Маленкова это был серьезный удар, своего рода демонстрация недоверия и угроза оказаться «козлом отпущения» за провалы в животноводстве. Однако Хрущев повел себя в этой ситуации чрезвычайно осторожно. По свидетельству самого Хрущева, подтвержденному затем Микояном, он пытался отказаться от председательствования в комиссии. Хрущев утверждал также, что предлагал на эту роль Маленкова[529]. Мотивы Хрущева очевидны. Во-первых, каждый из сталинских соратников старался держаться подальше от политически щекотливых дел, которым, несомненно, была подготовка столь существенных решений. Во-вторых, он предпочитал не вступать в неизбежный конфликт с обиженным Маленковым. Несмотря на корректность действий Хрущева, возглавившего комиссию лишь по приказу Сталина, Маленков, судя по всему, затаил обиду и пытался противодействовать Хрущеву. По словам Хрущева, люди Маленкова постоянно докладывали своему патрону о работе комиссии. Кроме того, Хрущеву специально звонил Берия и уговаривал «не обижать» Маленкова[530]. Вскоре проблема, однако, разрешилась лучшим для Хрущева образом. В комиссию по животноводству был введен не только Маленков, но и Берия.

Обстоятельства, при которых это произошло, в общих чертах можно реконструировать по более поздним заявлениям членов высшего руководства и отдельным доступным пока документам. Как утверждал Микоян на пленуме ЦК КПСС в июле 1953 года, комиссия, работавшая без Маленкова, представила Сталину два варианта проекта постановления. Они предусматривали в качестве базовых повышение закупочных цен на мясо рогатого скота до 90 или до 70 коп. за килограмм, т. е. в меньшей мере, чем предлагалось в первоначальном проекте, рассматривавшемся комиссией. Сталин предложил свой вариант — повышение цен до 50–60 коп.[531] При этом, как утверждал Хрущев на пленумах ЦК в июле 1953 и в июне 1957 годов, Сталин предложил резко, на 40 млрд руб., повысить налог «на колхозы и колхозников»[532]. Документальные подтверждения этих заявлений Хрущева пока не обнаружены. Вызывает сомнения цифра, названная Хрущевым, так как общий размер сельскохозяйственного налога, предъявленного к уплате в 1952 году, составлял около 10 млрд руб.[533] Однако, судя по всему, Сталин действительно предлагал вслед за увеличением вложений в животноводство соответствующим образом повысить налоги на деревню. В этом случае намеченные меры стимулирования животноводства могли превратиться в простое перераспределение ресурсов внутри самого сельского хозяйства, повышение доходности животноводства за счет других отраслей. Такой план был вполне в духе представлений Сталина о назначении сельского хозяйства как источника финансирования тяжелой промышленности и милитаризации.

Судя по воспоминаниям Микояна, Сталин отверг предложения комиссии и выдвинул требование о повышении налогов на традиционной встрече руководящей группы на сталинской даче. Услышав сталинские предложения, Хрущев, по словам Микояна, предложил включить в комиссию для проработки вопроса также Маленкова и Берию. Сталин согласился с этим[534]. Эти сведения Микояна, полученные им, скорее всего, от Хрущева (сам Микоян на дачу Сталина в этот период уже не приглашался) подтверждаются документами. Действительно, 19 февраля 1953 года было принято постановление Бюро Президиума ЦК КПСС о введении Маленкова и Берии «в состав Комиссии ЦК КПСС для выработки коренных мер по обеспечению дальнейшего развития животноводства». Причем оформление этого постановления в подлинном протоколе заседаний Бюро Президиума также подтверждает рассказ Микояна. На проекте постановления сохранилась отметка о том, что за его принятие проголосовали Сталин, Маленков, Берия, Булганин и Хрущев. Остальные члены Бюро Президиума Ворошилов, Каганович, Первухин и Сабуров были опрошены секретарем дополнительно. 19 февраля и вокруг этой даты в журнале регистрации посетителей кабинета Сталина не зафиксированы никакие встречи руководящей группы[535]. В связи с этим с большой долей вероятности можно предполагать, что упомянутое решение было принято на встрече Сталина, Маленкова, Берии, Булганина и Хрущева на даче Сталина.

По словам Микояна, все члены высшего руководства, входившие в состав комиссии (сам Микоян, Хрущев, Маленков, Берия) единодушно полагали, что поручение Сталина о повышении налогов выполнить невозможно[536]. Пока в архивах не удалось обнаружить какие-либо расчеты по повышению налогов, производившиеся в последние недели жизни Сталина. После смерти Сталина вопрос был похоронен. Новое руководство страны предприняло достаточно серьезные реформы в деревне, повысив заготовительные цены на сельскохозяйственную продукцию и снизив налоги. Впервые за долгие десятилетия советской власти крестьянство получило передышку.

Политическая практика при жизни Сталина отвергала назревшее реформирование системы. Главной причиной этого была монополия вождя на выдвижение политических инициатив. Активность сталинских соратников сдерживали как их страх перед диктатором, так и взаимное недоверие и ревность, жесткое раздробление компетенций по ведомственному принципу. Личные политические предпочтения Сталина до самого конца были чрезвычайно консервативными и охранительными. Именно Сталин являлся основным препятствием на пути очевидно назревших новаций. Даже те из них, которые активно обсуждались еще при жизни Сталина, имели ограниченный и непоследовательный характер. Примером могут служить преобразования в деревне. Формально инициированные Сталиным, только после его смерти они получили возможность для реального и действенного воплощения в жизнь.

Главной политической предпосылкой послесталинских реформ была готовность к ним наследников вождя. Несмотря на то, что при жизни Сталина его соратники предпочитали политическую сдержанность, они в той или иной степени были осведомлены о реальных проблемах, с которыми сталкивалась страна. Очевидно, что степень этой информированности напрямую зависела от позиции в партийно-государственной иерархии. Распространение информации по принципу «каждому знать только то, что необходимо» было важнейшим правилом функционирования сталинской системы. Учитывая это обстоятельство, наиболее информированными членами высшего руководства при Сталине могли быть Маленков и Берия. Как первый заместитель Сталина по партии Маленков выполнял широкий круг функций, включая решение наиболее важных и политически чувствительных вопросов. Берия повседневно сталкивался с реальностями системы, курируя такие ключевые ее сферы, как деятельность МВД и военные проекты. Именно Маленков и Берия, судя по документам, были инициаторами важнейших решений, положивших начало демонтажу наиболее радикальных элементов сталинской системы.

Словно ощущая эти угрозы, Сталин до последнего момента своей жизни с немалой энергией отстаивал неприкосновенность созданной им системы. Последние месяцы жизни диктатора были отмечены новыми «дисциплинирующими» атаками против соратников и репрессивными кампаниями.

В начале 1952 года личный врач Сталина профессор В. Н. Виноградов отметил очевидное ухудшение состояния здоровья вождя[537]. Сталин, хотя и впал в ярость и отказался от услуг Виноградова, в конечном счете, был вынужден учесть совет своего врача. В последовавшие за этим месяцы вождь бросил курить и еще более отдалился от дел. Его физическое состояние стало источником беспокойства его окружения, поскольку он страдал провалами в памяти, утомляемостью и резкими перепадами настроения[538]. Соратники были склонны приписывать ряд непредсказуемых действий, которыми был отмечен последний год жизни Сталина, его физической и даже умственной деградации. Публичные обвинения в адрес своих самых давних и уважаемых коллег, увольнение и арест ближайших и старейших помощников, внезапное впадение вождя в самые тяжелые, даже по его меркам, приступы паранойи, казалось, свидетельствовали о начале погружения в глубоко иррациональное душевное состояние[539]. И все же, несмотря на приступы физической слабости и припадки гнева, в целом в последние месяцы жизни Сталин следовал той модели руководства, над созданием которой он упорно трудился в предыдущий период.

Важную роль играла подготовка к новому партийному съезду, решение о котором было принято Сталиным в декабре 1951 года Съезд, собранный в итоге в октябре 1952 года, был хорошим поводом для перетряски руководства. Уже выбор основных докладчиков таил в себе важную для советской политической традиции интригу. Он сигнализировал о выдвижении на первые роли двух относительно молодых деятелей, Маленкова и Хрущева. Критика Сталиным своих давних товарищей по оружию, Молотова и Микояна, на пленуме после съезда была не только актом личной неприязни, но и намерением разрушить репутацию тех соратников, кого Сталин считал самыми серьезными претендентами на власть. Чтобы усилить давление на уже сложившиеся в его ближнем окружении группы, Сталин расширил состав высших руководящих органов за счет включения в них относительно малоизвестных лиц. На склоне жизни и политической карьеры Сталин обратился к тем методам контроля над верхами, которые ранее исповедовал стареющий и больной Ленин — резкая критика ведущих деятелей партии в «Завещании», предложения расширить руководящие партийные органы за счет выдвиженцев.

Съезд предложил Сталину и другие возможности аппаратных реорганизаций. С 1950 года Бюро Президиума Совета министров, работавшее без Сталина, но с участием всех остальных членов Политбюро, приобретало все более четкую институциональную оформленность, собираясь почти еженедельно. После съезда Сталин очередной раз изменил сложившееся разделение полномочий между партийными и правительственными структурами. Переведя значительную часть высших руководителей из государственных в партийные органы, он фактически понизил статус Бюро Совмина.

Это сочетание организационных и кадровых мер Сталин подкреплял традиционным манипулированием органами госбезопасности и репрессивными кампаниями. В середине 1951 года он затеял чистку Министерства государственной безопасности и продолжал ее до своих последних дней. Чтобы держать в узде своих соратников и страну Сталин инициировал ряд новых чисток и акций против «врагов» и «вредителей». Обрушиваясь в каждом случае на конкретные жертвы, эти кампании проводились в контексте усиления международной напряженности и являлись звеньями сталинской политики «закручивания гаек» и насаждения единомыслия в стране. Попытки вовлечь в политические кампании «широкую общественность», спровоцировать низменные инстинкты толпы были важным симптомом последних судорог диктатуры.

Несмотря на то, что новый съезд партии позволил провести важные кадровые и структурные перетасовки, он же создавал Сталину немалые трудности. На предыдущих партийных съездах с традиционным отчетным докладом ЦК выступал лидер партии, в течении нескольких десятилетий Сталин. Однако на этот раз ввиду ухудшения состояния здоровья Сталин не чувствовал себя готовым к произнесению длинной речи на столь важном мероприятии. Выход из положения был найден. Для доминирования на съезде сталинского слова и мысли основным съездовским документом на этот раз был объявлен не отчетный доклад, а теоретическая работа вождя «Экономические проблемы социализма в СССР», опубликованная накануне съезда. У съезда появился теоретической ориентир, на который должны были держать курс все остальные, включая основных докладчиков: по отчету ЦК (Г. М. Маленков) и изменениям в уставе партии (Н. С. Хрущев).

Непосредственным поводом для появления «Экономических проблем социализма» была дискуссия по поводу учебника политэкономии, проходившая в зале заседаний ЦК в ноябре-декабре 1951 года. Макет накануне летом был разослан 250 научным работникам, преподавателям и хозяйственным работникам. Сталин, который на протяжении многих лет проявлял глубокий личный интерес к учебнику и лично отверг несколько предыдущих вариантов, упрекал комиссию, занимавшуюся подготовкой макета книги: «Плохо, что в комиссии нет споров, нет драк по теоретическим вопросам». «Когда учебник будет готов, — заключил Сталин, — мы поставим его на суд общественного мнения»[540]. О значении, которое Сталин придавал дискуссии, говорит то, что он поручил вести ее своему ближайшему соратнику Маленкову[541]. Дискуссия продолжалась не две недели, как предусматривалось изначально, а месяц[542]. Сталин, находившийся во время дискуссии в отпуске в Боржоми, требовал, чтобы ему регулярно присылали стенограммы заседаний.

Параллельно с дискуссией по экономическим вопросам шла подготовка к очередному съезду партии. 4 декабря 1951 года члены руководящей группы Политбюро, находившиеся в Москве (Маленков, Микоян, Молотов и Хрущев) приняли проект постановления о созыве съезда в феврале 1952 года. Была определена и повестка дня — вступительная и заключительные речи Сталина, отчетный доклад ЦК (Маленков), доклад о плане пятой пятилетки (Сабуров), доклад об изменениях в Уставе партии (Хрущев). Решение, несомненно заранее согласованное со Сталиным, послали в тот же день телефонограммой на окончательное утверждение Сталину на юг[543]. Однако Сталин отклонил предложенный план. 6 декабря по его указанию было принято новое постановление: собрать съезд 20 октября 1952 года. Из повестки была вычеркнуты вступительная и заключительная речи Сталина[544]. Изменения намерений Сталина, скорее всего, были связаны с ходом обсуждения учебника по политэкономии. Когда в начале декабря дискуссия близилась к завершению, Сталин решил, что у него достаточно материала, на основе которого он мог бы составить собственный доклад партийному съезду, а не выступать с формальными речами при его открытии и завершении. Возможно, именно тогда Сталин решил ограничить свой доклад исключительно печатным вариантом.

С этого момента подготовка к съезду следовала двумя параллельными курсами. Сталин почти целиком посвятил себя написанию своих комментариев к материалам экономической дискуссии. 1 февраля 1952 года он представил документ под названием «Замечания по экономическим вопросам, связанным с ноябрьской дискуссией 1951 года». После одобрения Политбюро, «Замечания» были разосланы членам ЦК и участникам ноябрьской дискуссии[545]. 15 февраля состоялось заседание, на котором присутствовали члены руководящей группы Политбюро и большая группа авторов учебника политэкономии[546]. Сталин дал руководящие указания по содержанию своих «Замечаний». Если ноябрьская дискуссия включала в себя немало новых и достаточно острых тем (прежде всего, посвященных стимулированию, хозрасчету, проблемам пропорций развития тяжелой и легкой промышленности), то и «Замечания» Сталина, и его заявления на заседании 15 февраля закрыли дальнейшее обсуждение этих тем. Хотя рассылка «Замечаний» Сталина предполагала некоторую дискуссию, на самом деле, как обычно, подразумевалось, что участники «дискуссии» должны ограничиться горячим одобрением и просьбами к Сталину о «разъяснениях». Более того, один из участников обсуждения, Л. Д. Ярошенко был арестован[547].

Сталин организовал распространение своей работы таким образом, чтобы она задала тон предстоящему съезду. На встрече с экономистами 15 февраля он отклонил их просьбу о публикации своих замечаний, аргументируя это тем, что учебник и материалы дискуссии сами еще не были опубликованы[548]. Сталин отклонил также предложения о публикации «Замечаний» или информации о них в начале 1952 года в журнале «Большевик»[549]. Сталинские замечания легли в основу его работы «Экономические проблемы социализма в СССР», куда вошли также три письма, подготовленные Сталиным в ответ на обращения ряда участников дискуссии[550]. С целью достижения максимального эффекта «Экономические проблемы социализма» опубликовали в «Правде» перед самым началом съезда, 3–4 октября 1952 года. Они должны были обеспечить сталинский приоритет в работе XIX съезда, так же, как отчетные доклады Сталина на предыдущих съездах.

Наряду с «Экономическими проблемами социализма» исходными документами подготовки к съезду были также собственно съездовские доклады: отчет ЦК, о директивах по пятой пятилетке и об изменениях в уставе партии. Как обычно, первоначально подготовкой докладов занимались сами докладчики. Затем документы поступали на обсуждение. 9 июня 1952 года для рассмотрения проекта доклада Хрущева по уставу была создана комиссия под председательством Маленкова, а две недели спустя, 23 июня, была учреждена вторая комиссия под руководством Молотова для оценки доклада Сабурова о новой пятилетке[551]. После редактуры оба доклада 15 августа были вынесены на формальное одобрение пленума ЦК, собравшегося впервые более чем за пять лет. Утвердив проекты директив по пятилетке, нового устава и другие вопросы съезда, пленум также принял решение, формально позволявшее Сталину не выступать с отчетным докладом ЦК, хотя как генеральный секретарь он должен был это сделать. «Принять предложение Политбюро ЦК о том, чтобы отчетные доклады ЦК ВКП(б) на партийных съездах делал не обязательно первый секретарь ЦК ВКП(б), а все секретари ЦК поочередно. Отчетный доклад ЦК ВКП(б) на XIX партийном съезде поручить т. Маленкову Г. М.», — говорилось в решении пленума[552]. Пять дней спустя, 20 августа, «Правда» опубликовала проекты директив по пятилетнему плану и партийного устава, наконец, обнародовав информацию о том, что идет подготовка к съезду, который должен открыться 5 октября.

Интересно отметить, что вопреки правилам, пленум не утвердил проект основного доклада съезда — по отчету ЦК. Возможно, это было связано с тем, что в подготовке доклада более активное участие принимал Сталин, который затягивал окончание работы. Маленков представил проект доклада Сталину еще 17 июля 1952 года. Сталин работал над текстом и, в частности, вписал в него известный ложный тезис о том, что «зерновая проблема, считавшаяся ранее наиболее острой и серьезной проблемой, с успехом решена окончательно и бесповоротно»[553]. Как показали последующие события, этот победный лозунг со скепсисом и даже раздражением воспринимался в стране, в которой значительная часть населения выстаивала огромные очереди за хлебом.

Важной темой доклада Маленкова было усиление бдительности, борьба с разглашением государственных тайн и идеологическими диверсиями, укрепление экономической дисциплины и т. д. «В партийные организации проникли настроения беспечности», — объявил Маленков:

«Среди партийных, хозяйственных, советских и других работников имеет место притупление бдительности, ротозейство, факты разглашения партийной и государственной тайны. Некоторые работники, будучи увлечены хозяйственными делами и успехами, начинают забывать о том, что всё ещё существует капиталистическое окружение и что враги Советского государства настойчиво стремятся засылать к нам свою агентуру, использовать в своих грязных целях неустойчивые элементы советского общества»[554].

В соответствии с акцентом на усиление бдительности партийный устав пополнился новыми положениями об обязанности члена партии «соблюдать партийную и государственную тайну, проявлять политическую бдительность» и т. п.[555]

Однако центральной темой всех выступлений на съезде было прославление сталинских «Экономических проблем социализма». Восторги в адрес работы льстили вождю, в то время как атаки на «врагов советского государства» готовили почву для чисток после съезда. Отсутствовавший несколько дней Сталин появился на съезде в самый последний день, 14 октября. Положив конец пересудам делегатов по поводу того, обратится ли он к съезду, он произнес краткую речь, каждое положение которой встречалось бурными продолжительными аплодисментами. «И мы все сделали вывод, — вспоминал Хрущев, — насколько же он слаб физически, если для него оказалось невероятной трудностью произнести речь на семь минут»[556]. Впрочем, было бы неверно придавать слишком большое значение неуверенному выступлению Сталину на съезде. Пусть даже вождь страдал от усталости и болезней, он все еще был достаточно силен, чтобы реализовать те решения, которые казались ему оптимальными для сохранения собственной власти.

XIX съезд переименовал партию в Коммунистическую партию Советского Союза (КПСС) и избрал новый состав руководящих органов, прежде всего ЦК. Через два дня после речи на съезде, 16 октября, на пленуме нового ЦК Сталин более полутора часов выступал без бумажки[557]. Присутствующему на пленуме писателю К. М. Симонову запомнилось, что Сталин говорил от начала до конца «все время сурово […] жестко, а местами более чем жестко, почти свирепо». Однако «при всем гневе Сталина, иногда отдававшем даже невоздержанностью, в том, что он говорил, была свойственная ему железная конструкция»[558]. Запомнил Симонов и то, что Сталин «о себе […] не говорил, вместо себя говорил о Ленине, о его бесстрашии перед лицом любых обстоятельств»[559]. Ссылка на Ленина на этот раз вряд ли была просто ритуалом. По мере того, как ослабевали его физические силы, у Сталина было все больше причин вспоминать Ленина, уход которого, сопровождавшийся острой политической борьбой, Сталин наблюдал не просто со стороны. Ленин оставил своим наследникам важные уроки борьбы за власть до последнего вздоха. Сталин вполне усвоил эти уроки.

Во многом следуя методу, который Ленин рекомендовал в своих последних письмах в декабре 1922 года, Сталин увеличил количество членов ЦК более чем на две трети[560]. Еще большее значение имело расширение Политбюро, которое под предлогом слияния с ликвидированным Оргбюро получило новое наименование Президиум. По сравнению с девятью полноправными членами и двумя кандидатами, избранными на XVIII съезде, новый Президиум насчитывал двадцать пять членов и одиннадцать кандидатов. Придав высокий формальный статус когорте более молодых и относительно неизвестных руководителей, Сталин в очередной раз поощрял соперничество среди своих соратников, противопоставляя выдвиженцев старой гвардии. За год до съезда Сталин угрожал своим коллегам: «Вы состарились, я вас всех заменю!» Раздувая размеры Президиума, Сталин давал понять им это еще более наглядно. И они вполне понимали намерения вождя. «При таком широком составе Президиума, — вспоминал Микоян, — в случае необходимости, исчезновение неугодных Сталину членов Президиума было бы не так заметно. Если, скажем, из 25 человек от съезда до съезда исчезнут 5–6 человек, то это будет выглядеть как незначительное изменение. Если же эти 5–6 человек исчезли бы из числа девяти членов Политбюро, то это было бы более заметно»[561]. Сам по себе метод создания Президиума и его руководящей структуры, Бюро Президиума, дополнительно подкреплял такие подозрения. Перед пленумом Сталин постарался свести до минимума обычную процедуру согласования нового состава руководящих органов со старым Политбюро. На пленуме он достал лист бумаги, на котором были перечислены имена тридцати шести членов и кандидатов Президиума, а также девяти членов Бюро Президиума, которых он выбрал по своему усмотрению. Старые соратники были поставлены перед свершившимся фактом. Впервые, как и члены ЦК, они услышали о столь существенной реорганизации на самом пленуме[562].

Во многом следуя Ленину, Сталин обрушился с критикой на соратников, которые были его наиболее вероятными преемниками. В своем завещании 1922 года Ленин оставил знаменитые замечания о лидерах большевиков, особенно сильно обличая Сталина за грубость. Сталин, регулярно унижавший соратников, на закате своей жизни, предпринял решающую атаку на двух старейших членов Политбюро. В расширенном новом Президиуме Сталин создал Бюро Президиума в составе девяти членов, но не ввел в него Молотова и Микояна. Именно эти двое, особенно Молотов, могли рассматриваться и действительно считались в партии и народе естественными наследниками вождя. Конечно в предыдущие годы и Молотов, и Микоян подвергались многочисленным унижениям и опалам. Однако слухи об этом не выходили за сравнительно узкий круг высшей номенклатуры. «[…] Многими и многими людьми — и чем шире круг брать, тем их будет больше и больше, — имя Молотова называлось или припоминалось непосредственно вслед за именем Сталина», — свидетельствовал К. Симонов[563]. Поэтому многие участники пленума ЦК, собравшегося после съезда для выборов Президиума и Секретариата, были ошарашены теми обвинениями, которые Сталин открыто и во гневе обрушил на Молотова, а затем и Микояна, объясняя, почему их не ввели в Бюро Президиума. По утверждению Симонова, аудитория была ошеломлена:

«Это было настолько неожиданно, что я сначала не поверил своим ушам, подумал, что ослышался или не понял […] В зале стояла страшная тишина. На соседей я не оглядывался, но четырех членов Политбюро, сидевших сзади Сталина за трибуной, с которой он говорил, я видел: у них у всех были окаменевшие, напряженные, неподвижные лица, Они не знали так же, как и мы, где и когда и на чем остановится Сталин, не шагнет ли он после Молотова, Микояна еще на кого-то»[564].

Если не осведомленный в интригах в верхах Симонов так и не смог понять, какие конкретно обвинения выдвигал Сталин против своих соратников (он запомнил только общие формулировки о трусости и капитулянтстве), то Микоян хорошо знал, о чем шла речь[565]. Как обычно Сталин использовал какие-то реальные факты и придал им свою политическую обвинительную интерпретацию. Главной была старая история об уступках Молотова иностранным корреспондентам и ошибках на конференции министров иностранных дел в 1945 году[566]. Казалось бы, эта история должна была давно забыться, но Сталин каждый раз доставал ее из кармана, как только нужно было ударить по Молотову. Так сделал он в 1949 году, когда снимал Молотова с поста министра иностранных дел и арестовывал его жену, так он поступил и теперь. Правда, на этот раз Сталин дополнил эти традиционные обвинения новыми. Он вспомнил, как Молотов в присутствии Микояна предлагал повысить заготовительные цены на хлеб, чтобы стимулировать крестьян[567]. Микояну Сталин дополнительно припомнил инцидент с отправкой несанкционированной Политбюро директивы во время переговоров с американцами о кредитах. Эта, в общем, не слишком значительная бюрократическая накладка произошла еще в 1946 году по вине заместителя министра иностранных дел С. А. Лозовского. В 1946 году объяснения Микояна и Лозовского вполне удовлетворили Сталина. Однако теперь он вспомнил этот случай[568]. Публичное обвинение Микояна в «сговоре» с Лозовским выглядело особенно зловещим и потому, что Лозовский был расстрелян по «делу антифашистского еврейского комитета» в августе 1952 года. В манере, напомнившей 1930-е годы, Сталин обвинил Молотова и Микояна в «правом уклоне» и, если верить одному источнику, даже заговорил о «расколе» в руководстве, где Молотов якобы занимал антиленинскую позицию, а Микоян — троцкистскую[569].

И Молотов, и Микоян были преданы анафеме, и в течение последовавших за этим месяцев оба действительно были исключены из правящей верхушки. Хотя они присутствовали на первом заседании Бюро Президиума ЦК КПСС 27 октября 1952 года, последующие шесть заседаний до смерти Сталина проходили без них[570]. Однако добившись своей цели, дискредитировав старых соратников в той степени, которая была необходима для их выведения из числа «наследников первой очереди», Сталин не стал доводить конфликт до предела. Не желая будоражить страну и мир, Сталин не только оставил Молотова и Микояна на свободе, но даже запретил публиковать информацию об избрании Бюро Президиума ЦК[571]. Для непосвященного наблюдателя старые члены Политбюро так и остались в руководстве страны, в Президиуме ЦК КПСС.

Атаки против старых соратников сопровождались организационными преобразованиями, существенно менявшими конфигурацию высшей власти. На XIX съезде были проведены три структурные реформы. Первая касалась партийного аппарата. Удвоение количества секретарей (с пяти до десяти) и новое распределение обязанностей в Секретариате преследовали ту же цель, что и создание большого Президиума ЦК — растворение старых соратников в массе молодых выдвиженцев, создание конкуренции в окружении вождя. На заседании Президиума 18 октября, на встрече секретарей со Сталиным 20 октября и заседании Бюро Президиума 27 октября была подчеркнута традиционная роль партии в кадровой политике и идеологии. С этой целью создали новый отдел ЦК по руководству делом подбора и распределения кадров с широкой сферой ответственности. Двух секретарей ЦК обязали наблюдать за идеологией — М. А. Суслова, который должен был отвечать за эту область в целом, и Н. А. Михайлова, которому поручалось возглавить реанимированный отдел пропаганды и агитации[572].

Вторым важным организационным новшеством было образование трех постоянных комиссий при Президиуме ЦК[573]. Крупнейшей из них, насчитывавшей пятнадцать членов, была постоянная комиссия по внешним делам под председательством Г. М. Маленкова, которая должна была наблюдать за работой Министерства иностранных дел, Министерства внешней торговли и других ведомств, имевших дело с международными организациями. Постоянной комиссии по вопросам обороны во главе с Н. А. Булганиным, насчитывавшей одиннадцать человек, поручили наблюдение за военным и военно-морским министерствами и сферой военно-промышленного комплекса. Третьей, самой маленькой из постоянных комиссий Президиума, в которую входили пятеро членов, была комиссия по идеологическим вопросам. От этой комиссии, которой руководил сначала Шепилов, а затем А. М. Румянцев, требовалось улучшить работу партийных изданий (прежде всего, журнала «Коммунист») и поднять теоретический уровень литературно-художественных журналов, таких как «Новый мир» и «Знамя». Все комиссии действовали до смерти Сталина, причем комиссия по внешним делам собиралась восемнадцать раз, комиссия по вопросам обороны — одиннадцать раз и комиссия по идеологическим вопросам — десять раз[574].

Третьей и самой значительной организационной реформой было создание Президиума и Бюро Президиума ЦК, которое должно было выступать в роли исполнительного комитета нового Президиума. Бюро Президиума как руководящая структура не упоминалось в новом уставе партии, и с этой точки зрения было формально нелегитимным, а поэтому никогда не упоминалось в печати. Идя на эти нарушения устава и неудобства, Сталин преследовал две цели. Во-первых, создание Бюро было способом изоляции Молотова и Микояна при внешнем соблюдении единства и преемственности старого Политбюро и нового Президиума ЦК. Во-вторых, создавая Президиум из 36 человек (25 членов и 11 кандидатов), Сталин осознавал, что столь многочисленный орган не может обладать необходимой оперативностью. Фактически создавая Бюро Президиума, Сталин формально на пленуме утвердил руководящую группу Президиума, игравшую ту же роль, что и прежняя руководящая группа Политбюро. Девятка членов Бюро Президиума по численности соответствовала «девятке», действовавшей в Политбюро до «ленинградского дела» и «восьмерке», действовавшей до XIX съезда[575]. Другое дело, что персональный состав руководящей группы Политбюро и Бюро Президиума различался. Подвергнув опале Молотова и Микояна, Сталин ввел в Бюро Президиума (можно сказать, на их места) М. Г. Первухина и М. 3. Сабурова. По какой-то причине (видимо для демонстрации лояльности Сталина по отношению к самым старым соратникам) в Бюро Президиума был избран также К. Е. Ворошилов, уже долгие годы отсеченный от руководящей группы.

Вслед за реорганизацией высшей партийной власти последовали изменения в правительственных структурах. 27 октября 1952 года был утвержден новый состав Бюро Президиума Совета министров СССР: Сталин, Берия, Булганин, Каганович, Маленков, Малышев, Молотов, Первухин, Сабуров, Хрущев[576]. Таким образом, наблюдалось дублирование персонального состава высших партийных и правительственных инстанций. В Бюро Президиума Совмина вошли восемь из девяти (кроме Ворошилова) членов Бюро Президиума ЦК КПСС. Это соотношение было традиционным и практически повторяло досъездовскую ситуацию[577]. Прежней была также практика участия Сталина в заседаниях руководящих инстанций. Он вновь игнорировал все заседания Бюро Президиума Совмина, но руководил собраниями нового Бюро Президиума ЦК, так же как ранее руководящей группы Политбюро.

Вместе с тем после XIX съезда наметилась тенденция перемещения высших руководителей из правительственных в партийные структуры. В значительной мере это было связано с созданием и расширением полномочий постоянных комиссий Президиума ЦК КПСС. 10 ноября Бюро Президиума ЦК освободило Маленкова от обязанностей заместителя председателя Совета министров и члена Президиума и Бюро Президиума Совета министров, поручив ему «сосредоточиться на работе в ЦК КПСС и в Постоянной комиссии по внешним делам при Президиуме ЦК КПСС». Аналогичное решение было принято в отношении Булганина, руководившего Постоянной комиссией по вопросам обороны. Хрущева освободили от членства в Бюро Президиума Совмина, обязав «сосредоточиться на работе в Московской партийной организации и в Бюро Президиума ЦК КПСС»[578]. В результате этих перестановок в высших властных структурах сложился новый баланс сил. Если не учитывать Сталина и Ворошилова (игравшего формальную роль в высшем руководстве), то из семи членов Бюро Президиума ЦК КПСС трое (Маленков, Булганин и Хрущев) полностью сосредоточились на работе в партийном аппарате и четверо (Берия, Каганович, Первухин и Сабуров) работали в правительстве. В целом это был отход от той модели организации правительства, которая сложилась в предыдущий период. Пользуясь своей властью, Сталин перераспределял полномочия и кадры из правительственных структур в партийные. В определенной мере это ослабляло потенциал Президиума и Бюро Президиума Совета министров как коллективного органа руководства, заседавшего без Сталина.

Сам Сталин в последние месяцы своей жизни принимал активное участие в заседаниях Президиума и Бюро Президиума ЦК, которые, в отличие от заседаний Политбюро в предшествующие годы, проводились на регулярной основе. С 18 октября 1952 года по 26 января 1953 года состоялось 4 заседания Президиума и 7 заседаний Бюро Президиума ЦК, т. е. в среднем одно в неделю. Сталин присутствовал на всех[579]. Именно через эти органы он проводил многие свои последние решения.

В последний год жизни Сталина проводилась серия накладывающихся друг на друга чисток. Их основным стимулом была потребность Сталина сохранять абсолютный контроль над органами госбезопасности. До конца своей жизни Сталин особенно тщательно следил за тем, чтобы основное орудие политических репрессий — Министерство государственной безопасности и его следственная часть по особо важным делам — было напрямую подчинено ему. Даже когда жизненные силы вождя начали угасать, он регулярно направлял фабрикацию интересовавших его дел, читал многочисленные протоколы допросов и обвинительные заключения[580].

Конвульсии, сотрясавшие органы госбезопасности на последнем этапе жизни Сталина, уходили своими корнями в дело МГБ июля 1951 года. Одной из причин ареста министра Абакумова стала его неспособность воспользоваться арестом «еврейского националиста», врача Я. Г. Этингера и сфабриковать дело о «врачах-убийцах»[581]. После смещения Абакумова Сталин с настойчивостью принялся разрабатывать именно «медицинскую линию». Специальная следственная группа МГБ начала изучение историй болезни пациентов кремлевской больницы, а также разработку материалов о врачах, которые когда-либо служили в Лечебно-санитарном управлении Кремля[582]. Для выполнения этих задач Сталин должен был положиться на свежие силы в органах госбезопасности — нового министра С. Д. Игнатьева, а самое главное, заклятого врага Абакумова, нового начальника следственной части по особо важным делам М. Д. Рюмина.

Отношения Сталина с органами госбезопасности с лета 1951 года демонстрировали, с одной стороны, склонность диктатора к конструированию невероятных схем заговоров, но с другой прагматический расчет. С лета 1951 года Сталин на протяжении нескольких месяцев питался потоком фантастических версий Рюмина о заговоре еврейских тайных организаций, пронизывающих мир культуры, медицины и, главное, органы госбезопасности. Это, очевидно, соответствовало собственным взглядам Сталина, ибо 19 октября Рюмин был вознагражден за свое усердие выдвижением на пост заместителя министра госбезопасности[583]. Одновременно Сталин дал санкцию на арест многих руководящих работников МГБ. В октябре 1951 года он вызвал к себе на юг Игнатьева и дал ему указание «убрать всех евреев» из МГБ. На вырвавшийся у Игнатьева вопрос: «Куда?», Сталин растолковал ему суть своей кадровой политики в МГБ: «Я не говорю, чтобы вы их выгоняли на улицу. Посадите и пусть сидят […] У чекиста есть только два пути — на выдвижение или в тюрьму»[584]. Как показали последующие события, Игнатьев хорошо усвоил этот урок. Несомненно, проклиная тот день, когда его направили со сравнительно спокойной партийной работы в пекло МГБ, он старательно, в меру своих сил, активизировал аресты и фабрикацию дел о заговоре в своем ведомстве. 12 февраля 1952 года дело Абакумова было передано из прокуратуры в ведение МГБ, лично Рюмина[585].

Одновременно с лета Рюмин вел вторую линию расследования: о заговорщической деятельности врачей-евреев. Как и в случае с арестами руководителей МГБ, это также происходило с благословения Сталина, в голове которого зрели схемы преступного сговора «врачей-убийц» и их покровителей в МГБ. Дальнейший импульс следствию был придан 13 марта 1952 года, накануне завершения предварительного следствия по делу Еврейского антифашистского комитета, когда было принято решение начать следствие по делам 230 человек, имена которых назывались в ходе допросов по делу ЕАК[586]. Процесс над членами ЕАК в мае-июле 1952 года завершился расстрелом всех подсудимых, за исключением одного. Одновременно набирала обороты фабрикация дел о заговоре в МГБ и «врачах-убийцах». Происходило это под постоянным давлением со стороны Сталина. Он грубо угрожал Игнатьеву, используя даже матерную брань, обещал «разогнать» сотрудников МГБ как «баранов» и т. д.[587] Сталина не удовлетворяла работа даже старательного Рюмина, которому никак не удавалось сфабриковать требуемые Сталиным дела о заговоре МГБ и врачей с целью физической ликвидации советских вождей и их связей с иностранными разведками. Позже на допросе Рюмин свидетельствовал:

«В сентябре 1952 года Игнатьев упрекнул меня в том, что наша информация по следственным делам по сравнению с тем, что посылал в Инстанцию (Сталину. — Авт.) Абакумов, выглядит очень бледно и нам следует подавать материалы гораздо острее. Игнатьев неоднократно подчеркивал, что если мы не добьемся по делам арестованных евреев-врачей нужных показаний, нас обоих выгонят и могут арестовать»[588].

Когда примерно в это же время свидетельства о заговоре Абакумова, собранные под руководством Рюмина, были предъявлены заместителю начальника следственной части по особо важным делам, тот «пожал плечами и сказал, что в справке речь идет о группе, а фактически, насколько он знает, никаких данных или показаний о существовании антисоветской группы пока не имеется»[589]. «Мерещившиеся Сталину заговоры отнюдь не лишили его проницательности, все обвинения нужно было подкреплять более или менее убедительными доказательствами», — считает К. А. Столяров, внимательно изучавший материалы МГБ последнего сталинского периода[590]. В отчаянии Рюмин бросил все свои силы на фабрикацию требуемых Сталиным доказательств, но не преуспел и 14 ноября он был уволен[591].

В конце 1952 года Сталин действительно мог обойтись без «талантов» Рюмина. Специальная следственная группа, созданная годом ранее для изучения личных дел и деятельности врачей, служивших в Кремлевской больнице, к тому времени вышла на многообещающий след. Пользуясь различными способами и каналами сбора информации чекисты собрали множество компрометирующих материалов в отношении ведущих врачей, включая обвинения в декадентском образе жизни, антисоветских контактах, сокрытии чуждого происхождения, связи с эсерами и еврейскими националистами или симпатиях к ним. Самым серьезным было обвинение в том, что медицинские светила неверно диагностировали, а соответственно, лечили сердечные заболевания членов Политбюро А. А. Жданова и А. С. Щербакова[592]. Обвинения в значительной степени строились вокруг заявления врача Л. Ф. Тимашук, о том, что врачи П. И. Егоров, В. Н. Виноградов, и Г. И. Майоров заставили изменить расшифровку кардиограммы Жданова, что привело к фатальным последствиям[593].

После этого П. И. Егоров был смещен с должности начальника Лечсанупра Кремля. С санкции Сталина в октябре-ноябре 1952 года последовали многочисленные аресты врачей, включая Егорова, личного консультанта Сталина В. Н. Виноградова и профессоров М. С. Вовси, В. X. Василенко. Контролируя следствие, Сталин в ноябре собирал и инструктировал руководителей МГБ, требуя применять к арестованным пытки[594]. О выполнении этих указаний Игнатьев 15 ноября 1952 года докладывал Сталину:

«К Егорову, Виноградову и Василенко применены меры физического воздействия, усилены допросы их, особенно о связях с иностранными разведками […] Подобраны и уже использованы в деле два работника, могущие выполнять специальные задания (применять физические наказания) в отношении особо важных и особо опасных преступников»[595].

Добытые в результате жестоких пыток «признания» Сталин вскоре пустил в ход. 1 декабря 1952 года на заседание Президиума ЦК КПСС были вынесены вопросы «о вредительстве в лечебном деле» и «информация о положении в МГБ СССР». Некоторые подробности о нем известны благодаря записям в дневнике В. А. Малышева, присутствовавшего на этом заседании. Основными объектами атак Сталина были «евреи-националисты» и МГБ, что полностью соответствовало изначальной сталинской идее о взаимосвязи между «врачами-вредителями» и «заговорщиками» в органах госбезопасности. В сталинском выступлении получил отражение и еще один элемент его схемы о заговоре — связь врачей и арестованных чекистов с иностранными разведками. Наконец, в качестве средства исправления положения Сталин выдвинул традиционный рецепт: усиление партийного контроля над органами госбезопасности. Сталин говорил:

«Любой еврей-националист, это агент американской] разведки. Евреи-наци[онали]сты считают, что их нацию спасли США (там можно стать богачом, буржуа и т. д.). Они считают себя обязанными американцам.

Среди врачей много евреев-националистов. Неблагополучно в ГПУ (Главное политическое управление, так Сталин называл МГБ. — Авт.). Притупилась бдительность. Они сами признались, что сидят в навозе, в провале. Надо лечить ГПУ […] Надо создать некие формы контроля и проверки. Оживить первичн[ные] партийные организации (ячейки). Ячейки поют дифирамбы руководству МГБ […] Отчет областного руководства (областных управлений МГБ. — Авт.) перед обкомами. Контроль со стороны ЦК за работой МГБ. Лень, разложение глубоко коснулись МГБ»[596].

По результатам обсуждения на заседании 1 декабря было решено уже к 4 декабря подготовить проект резолюции[597]. Сталин явно спешил, и поэтому сроки на этот раз были точно выдержаны. Уже 4 декабря на новом заседании Президиума ЦК постановление «О положении в МГБ» было принято. Оно предусматривало переход к «активным наступательным действиям» в разведывательной работе и усиление контроля партийных органов над МГБ. Теоретическим обоснованием позволительности любых средств в деятельности МГБ был следующий, несомненно, сталинский тезис: «Многие чекисты прикрываются […] гнилыми и вредными рассуждениями о якобы несовместимости с марксизмом-ленинизмом диверсий и террора против классовых врагов. Эти горе-чекисты скатились с позиций революционного марксизма-ленинизма на позиции буржуазного либерализма и пацифизма»[598]. Общие констатации об активизации деятельности МГБ сопровождались реорганизацией этого ведомства, в частности, созданием Главного разведывательного управления[599]. Выступая на заседании комиссии по организации ГРУ МГБ Сталин вновь повторил свои мысли о беспощадности борьбы с врагом: «Коммунистов, косо смотрящих на разведку, на работу ЧК, боящихся запачкаться, надо бросать головой в колодец»[600].

Одним из пунктов постановления «О положении в МГБ» от 4 декабря было поручение «распутать до конца преступления участников террористической группы врачей Лечсанупра, найти главных виновников и организаторов проводившихся ими злодеяний», а также в короткий срок завершить «дело о вредительской работе Абакумова». Это означало, что Сталин не удовлетворен полученными «показаниями» и требует продолжения репрессий. Такие директивы придали новый импульс арестам, продолжавшимся практически до смерти вождя.

Как и на октябрьском пленуме 1952 года, когда Сталин публично заклеймил Молотова и Микояна, на декабрьском заседании Президиума ЦК он вывел информацию о «деле врачей» за рамки ближнего круга[601]. Следующим шагом было расширение кампании до уровня массовой. Ее организация была поручена четырем руководящим работникам. Первые двое, М. А. Суслов и Н. А. Михайлов, были секретарями ЦК, другие, Д. И. Чесноков и Д. Т. Шепилов, осенью 1952 года заняли особое положение в советских средствах массовой информации, причем последний в качестве главного редактора партийной газеты «Правда»[602]. О степени важности этих лиц говорит то, что первые трое в октябре 1952 года стали полноправными членами Президиума ЦК КПСС.

Манипулируя идеологическим аппаратом, Сталин, что было типично для него, действовал методами нажима и стравливания чиновников между собой. 24 декабря 1952 года в «Правде» вышла статья об ошибках бывшего заместителя Агитпропа П. Н. Федосеева, подписанная Сусловым, но подготовленная по заказу Сталина и им же отредактированная[603]. Обвинения против Федосеева были крайне расплывчатыми. Однако они послужили предлогом для того, чтобы впервые целиком опубликовать постановление Политбюро «О журнале “Большевик”» от 13 июля 1949 года, восходящее ко времени разгрома «ленинградцев»[604]. Один из пунктов этого постановления содержал взыскание Шепилову, занимавшему в 1949 году пост заведующего отделом пропаганды и агитации ЦК. Ему было указано на плохой контроль за деятельностью журнала «Большевик», который допустил многие ошибки, и главную — «угодническое восхваление книжки Н. Вознесенского “Военная экономика СССР в период Отечественной войны”». Кроме того «грубой ошибкой» Шепилова была названа рекомендация книги Вознесенского в качестве учебника для работы с секретарями райкомов и пропагандистами. Атака на Федосеева и Шепилова, несомненно, повысили напряжение в идеологическом аппарате до уровня, необходимого для активного проведения последней идеологической кампании Сталина.

9 января 1953 года Бюро Президиума ЦК утвердило продиктованный Сталиным проект сообщения ТАСС об аресте группы «врачей вредителей»[605]. В документе говорилось, что органами государственной безопасности была раскрыта «террористическая группа врачей, ставивших своей целью, путем вредительского лечения, сократить жизнь активным деятелям Советского Союза». В нем яркими красками описывались «преступления» «врачей-убийц», «извергов человеческого рода», служивших «международной еврейской буржуазно-националистической организации “Джойнт”», американской и английской разведке. Их обвиняли в умерщвлении Жданова и Щербакова, попытках подрыва здоровья ряда советских военачальников, не удавшихся только из-за ареста[606]. Решив не ограничиваться только публикацией хроники ТАСС, Сталин дал указание Шепилову написать передовую для «Правды». Получив текст от Шепилова 10 января, Сталин серьезно отредактировал его[607]. Поправки Сталина, а также сам текст статьи, в который попали ряд положений из хроники ТАСС, показывали, что у вождя сохранилась приверженность к формулировкам периода террора 1930-х годов. Такие ярлыки, как «враги народа», «шайка врачей-отравителей», «террористы», «лазутчики» переполняли материал. В статье делались прямые отсылки к процессам 1930-х годов, на которых судили врачей, также якобы отравивших несколько советских вождей.

Во главу угла вновь была поставлена теория обострения борьбы по мере успехов социализма. Статья призывала к бдительности и напоминала, что в стране существует большое количество «скрытых врагов», поддерживаемых империалистическим миром.

Публикация передовой и сообщения ТАСС на страницах газет 13 января 1953 года была сигналом для значительной идеологической кампании. В стране росли антисемитские настроения и истерия борьбы с «врагами». Широко распространялись слухи о возможных погромах и депортациях еврейского населения. В последующие десятилетия эти слухи трансформировались в теорию о подготовке Сталиным показательного процесса против врачей и депортаций евреев из западных промышленных городов в особые поселения в Биробиджане по образцу выселения во время войны кавказских народов[608]. Открытие архивов не подтвердило эти гипотезы. Несмотря на активные поиски, подогреваемые общественным интересом, не удалось обнаружить никаких, даже косвенных документальных свидетельств, о подготовке таких акций. Учитывая, что речь идет о сложных и масштабных операциях, предполагающих привлечение огромных сил и средств, отсутствие каких-либо следов их подготовки в огромных документальных комплексах различных ведомств можно считать доказательством отсутствия самой подготовки[609]. Более того, ряд обнаруженных фактов доказывает, что Сталин не был готов заходить слишком далеко в кампании, поднятой «делом врачей». Сначала, в конце января 1953 года он приказал подготовить письмо известных советских граждан-евреев с осуждением «врачей-убийц», чтобы смягчить политическое последствия кампании и продемонстрировать разницу между «еврейскими буржуазными националистами» и большинством «честных еврейских тружеников». Некоторое время спустя это письмо было отвергнуто Сталиным как слишком резкое. Новый вариант, подготовленный 20 февраля, отличался сравнительной умеренностью, изъятием откровенно погромных формулировок и «сочувствием» к «жизненным интересам евреев»[610]. В «деле врачей», как отмечает один из наиболее компетентных исследователей этой проблемы, «у полностью изжившей себя сталинской диктатуры хватило пороху только на устрашающую увертюру»[611].

Уже будучи больным, с лета 1952 года Сталин все чаще позволял себе вспышки раздражительности и гнева и все меньше следовал каким-либо самоограничениям. Публично унижая Молотова и Микояна, произнося откровенные речи против «евреев-националистов» на официальном заседании Президиума ЦК, требуя крови и жестокого искоренения врагов, Сталин пугал своих соратников. Не сдерживая себя и не соблюдая обычной осторожности и скрытности в грязных делах, Сталин в присутствии членов высшего руководства делал накачки министру госбезопасности Игнатьеву. Как вспоминал Хрущев, «разговаривает по телефону в нашем присутствии, выходит из себя, орет, угрожает, что он его сотрет в порошок. Он требовал от Игнатьева: несчастных врачей надо бить и бить, лупить нещадно, заковать их в кандалы»[612].

Отношения Сталина с соратниками были такими, что не допускали и намека на малейшую оппозицию воле вождя. Залогом этого был, прежде всего, контроль Сталина над органами госбезопасности. Тем не менее Сталин все больше ощущал тяготы возраста и упадок сил. Все большее количество обязанностей и функций Сталин вынужденно перекладывал на соратников. 10 ноября 1952 года Бюро Президиума ЦК постановило: «председательствование на заседаниях Бюро Президиума и Президиума ЦК КПСС в случае отсутствия тов. Сталина возложить поочередно на тт. Маленкова, Хрущева, Булганина», и поручить этим троим «рассмотрение и решение текущих вопросов»[613]. Таким образом «тройка» получила права оперативного руководства партийным аппаратом, где она вряд ли встречала какую-либо конкуренцию со стороны новых выдвиженцев.

Так, новый отдел ЦК по руководству делом подбора и распределения кадров, созданный после XIX съезда, возглавил Н. М. Пегов, в течение нескольких лет до того работавший с Маленковым[614]. Более того, именно Пегов, Суслов (отвечавший за идеологию) и Маленков (осуществлявший общее руководство аппаратом ЦК) были секретарями, попеременно председательствовавшими на заседаниях Секретариата ЦК[615]. Все это противоречит прежним предположениям о том, что Сталин в последний период своей жизни назначал на руководящие должности в кадровый аппарат малоизвестных людей, не имевших связей с другими лидерами, с целью последующего проведения чистки[616]. Ближайшие соратники Сталина могли опираться на «своих людей», с которыми сработались в предыдущие годы. Сам же Сталин, став жертвой собственной подозрительности, в последние недели жизни снял с должности своего помощника А. Н. Поскребышева, служившего ему верой и правдой в течение двух десятилетий[617].

Если Маленков, Булганин и Хрущев составляли «тройку», руководившую аппаратом ЦК, то Берия преобладал в Совете министров. Согласно решению от 10 ноября 1952 года, в Президиуме и в Бюро Президиума Совмина должны были, поочередно председательствовать Берия, Сабуров и Первухин[618]. Таким образом, Сталин фактически создавал в руководстве правительства тот же порядок, что и в ЦК. Руководящая «тройка» в Бюро Президиума Совмина должна была поддерживать определенный баланс сил и создавать конкуренцию. Однако в отличие от «тройки» в Бюро Президиума ЦК, члены которой представляли собой примерно равнозначные фигуры, ситуация в правительственной «тройке» отличалась неустойчивостью. Берия, будучи самым заслуженным и влиятельным в этой группе, а также обладая огромными амбициями, претендовал на первые роли. Бывший управляющий делами Совета министров М. Т. Помазнев в записках на имя Г. М. Маленкова и Н. С. Хрущева от 2 и 6 июля 1953 года, после ареста Берии, утверждал, что Берия игнорировал своих сопредседателей, самостоятельно определял повестку дня, активно влиял на принятие решений и т. д.[619] Несмотря на очевидное стремление Помазнева выслужиться, его информация, скорее всего, отражала реальное положение дел. В высших эшелонах власти существовала своя иерархия руководителей, основанная на стаже, прошлых заслугах, близости к вождю.

В целом, Маленков, Булганин, Хрущев и Берия составили ту группу лидеров, которые имели монопольный регулярный доступ к Сталину на закате его жизни. Фактически это была последняя руководящая группа, последняя сталинская «пятерка».

Члены «пятерки», хотя открыто не демонстрировали неповиновение Сталину, несомненно, имели свои личные скрытые стремления, а также общие интересы, диктуемые необходимостью политического и физического выживания при деградирующем вожде. С начала лета 1952 года, по словам помощника Маленкова Н. Д. Суханова, в Центральном комитете появилось ощущение, что Сталин уже не тот, и чувство растущего скептицизма по отношению к некоторым из его заявлений[620]. Н. А. Булганин, обращаясь к участникам пленума ЦК в июне 1953 года, утверждал: «[…] Еще при жизни товарища Сталина мы, члены Президиума ЦК, между собой, нечего греха таить, скажу прямо, говорили, что дело врачей — это липа […] Верно товарищи? […] Голоса из Президиума: Правильно»[621].

Хотя не исключено, что Булганин и поддержавшие его другие члены руководства на самом деле были менее откровенны при жизни Сталина, чем хотели представить после его смерти, очевидно, что их не могли не беспокоить многие действия вождя. Дело врачей, которое объективно подводило к сталинским соратникам и их семьям, лечившихся у «вредителей», немотивированные атаки против Молотова и Микояна не могли не пугать сталинское окружение. Каждый неизбежно задавался вопросом: кто следующий? Рассуждая двадцать лет спустя о роли коллег в своей опале 1952 года, Молотов обосновано считал их непричастными к делу. «Я считаю, Берия тут меньше других мне вредил. Я думаю, меньше. Едва ли и Маленков […] Берия? Я думаю, что он меня даже защищал в этом деле. А потом, когда увидел, что даже Молотова отстранили, теперь берегись, Берия! Если уж Сталин Молотову не доверяет, то нас расшибет в минуту!»[622]. Не удивительно, что попытки Сталина отстранить Молотова и Микояна от власти, в конечном счете, не оказали серьезного влияния на отношения к ним старых коллег по Политбюро, оставшихся в руководящей группе. Равным образом Маленков, Берия, Булганин и Хрущев не собирались делить влияние и власть с новыми сталинскими выдвиженцами, включенными в расширенный Президиум ЦК КПСС. Не дожидаясь смерти Сталина, а лишь убедившись, что он уже не сможет подняться, сталинские соратники моментально нарушили последнюю волю вождя, разрушив созданное им здание власти.

Вечером 28 февраля 1953 года Сталин пригласил «четверку», Маленкова, Берию, Булганина и Хрущева на свою дачу, где они и оставались до утра[623]. На следующий день, 1 марта, вождь в обычный час не вызвал обслугу. Охранники беспокоились, но боялись идти к Сталину, опасаясь его гнева. Только ближе к ночи охрана решилась побеспокоить Сталина. Благо нашелся предлог — привезли почту. Сталина нашли лежащим на полу в беспомощном состоянии. Охранники перенесли его на диван, а сами бросились звонить непосредственному начальству — министру госбезопасности Игнатьеву. Тот переадресовал их к высшим руководителям. Маленков, которого разыскали первым, обзвонил Берию, Хрущева и Булганина. Четверка решила собраться на даче Сталина, чтобы оценить ситуацию. В общем, все происходившее было вполне логичным. Речь шла о деле государственной важности, а поэтому Игнатьев не собирался брать ответственность на себя. Логичными были и действия Маленкова. Не обладая информацией о реальном состоянии Сталина, он также не хотел в одиночку отвечать за несанкционированный приезд. Маленков собрал ту группу руководителей, которую Сталин чаще всего приглашал к себе и которые менее суток назад были у него в последний раз.

Прибыв ночью на дачу, четверка вела себя крайне осторожно, опасаясь вызвать недовольство Сталина в случае, если его недомогание окажется незначительным. Вначале они решили не ходить к Сталину, а расспросить охрану, находившуюся в отдельном помещении. Рассказ охранников еще более укрепил соратников Сталина в намерении действовать осторожно. Ситуация и на самом деле была деликатной. Сталин находился в крайне неприятном положении. Быть свидетелем этой, возможно, временной слабости Сталина не хотелось никому. Хорошо зная Сталина, его соратники понимали, что он вряд ли сохранит доброе расположение к тому, кто наблюдал его в унизительной беспомощности. В общем, как писал Хрущев, узнав от охраны, что Сталин, перенесенный на диван, «как будто спит, мы посчитали, что неудобно нам появляться у него и фиксировать свое присутствие, раз он находится в столь неблаговидном положении. Мы разъехались по домам»[624]. Объяснения Хрущева выглядят убедительно. Сторонники версии заговора против Сталина трактуют этот эпизод, как минимум, как свидетельство намеренного неоказания помощи. Наличие такого мотива, конечно, нельзя исключить полностью. Однако рассмотрим ситуацию непредвзято. Прибыв на дачу, сталинские соратники могли узнать лишь то, что видели своими глазами. Охранники говорили о каком-то приступе, но теперь Сталин вполне мирно спал. Почему в такой ситуации нужно было вызывать врачей к Сталину? Не забудем, что в последний период своей жизни Сталин вообще не доверял медицине и не допускал к себе врачей. Напомним, что собственных врачей Сталин объявил «убийцами». Кто рискнул бы без исключительно веских оснований призвать к Сталину врачей, «убийц» в сталинском понимании?

После отъезда высших руководителей охранники провели остаток ночи в тревоге, опасаясь обвинений в бездействии. Охрана вновь позвонила наверх, докладывая, что со Сталиным все-таки что-то не так. Повторный вызов возымел действие. Соратники Сталина решили вызвать на дачу всех членов бюро Президиума ЦК (помимо уже побывавшей на даче четверки Кагановича и Ворошилова), а также врачей[625]. Это решение также очень красноречиво. Вызов врачей теперь являлся коллективным решением всего Бюро Президиума ЦК.

Мог ли более быстрый вызов врачей повлиять на положение Сталина, перенесшего тяжелый инсульт. Был ли он отравлен, как полагают некоторые? Однозначные ответы на такие вопросы невозможны, хотя ставить их и пытаться оценить (например, экстраполируя современные медицинские знания в прошлое) небесполезно[626]. Пока же совершенно определенно можно утверждать, что, во-первых, Сталин был действительно немолод и болен. Во-вторых, он сам изолировал себя от медицинской помощи, а созданная им обстановка страха и недоверия усугубили ситуацию. Простой своевременный вызов врача в любом случае, независимо от личных намерений сталинского окружения, превращался в сложную многоходовую задачу, связанную с огромным риском для сталинского окружения. Смерть Сталина ускорила созданная им система.

Вскоре после получения от врачей диагноза в кабинете Сталина, 2 марта в 10 часов 40 минут утра собралось официальное заседание бюро Президиума ЦК КПСС. Помимо всех членов бюро (кроме Сталина), в кабинете присутствовали Молотов, Микоян, председатель Верховного Совета СССР Н. М. Шверник, председатель Комиссии партийного контроля М. Ф. Шкирятов, начальник Лечебно-санитарного управления Кремля И. И. Куперин и врач-неврапатолог Р. А. Ткачев[627]. На встрече в течение 20 минут рассматривался один вопрос: «Заключение врачебного консилиума об имевшем место 2 марта у товарища Сталина И. В. кровоизлиянии в мозг и тяжелом состоянии в связи с этим его здоровья»[628]. В целом, это было формальное мероприятие, утверждавшее диагноз врачей и устанавливающее общий порядок дежурств при Сталине. Однако приглашение на заседание Бюро Президиума ЦК опальных Молотова и Микояна, формально изгнанных Сталиным из этого органа, сигнализировало о важных переменах.

4 марта все было решено окончательно. С утра в этот день в газетах было опубликовано первое официальное сообщение о болезни Сталина. Это означало, что ничего скрывать не нужно, что надежд на выздоровление нет, и остается только постепенно приучать страну и мир к новой ситуации. 4 марта Берия и Маленков подготовили предложения о новом составе высшего руководства страны. Рукопись этих предложений, датированная именно 4 марта, была изъята из сейфа помощника Маленкова Суханова при его аресте в 1956 году[629]. Пока мы не знаем, что именно содержалось в этом первоначальном проекте. Однако можно утверждать, что он намечал все те основные решения, которые были приняты официально на следующий день, 5 марта. Суть этих решений состояла в возвращении к старому Политбюро (хотя уже без Сталина) и ликвидации расширенного Президиума ЦК, созданного в октябре 1952 года по требованию Сталина.

Сталинский пост председателя Совета министров СССР было решено отдать Маленкову. Это, однако, не означало, что Маленков становился наследником Сталина и обладал его правами. Новая система власти была выстроена по принципу многочисленных противовесов, призванных обезопасить сталинских наследников от появления нового тирана. Руководство аппаратом ЦК было поручено Хрущеву, который в связи с этим освобождался от должности первого секретаря московского комитета партии. Маленков же, который первоначально совмещал посты председателя Совмина и секретаря ЦК, через несколько дней оставил последнюю должность. Первыми заместителями Маленкова как председателя правительства были назначены фигуры, равновеликие ему по номенклатурному авторитету, — Берия, Молотов, Булганин, Каганович. Изгнанные Сталиным из высшего руководства Молотов и Микоян были возвращены в него. Это также усиливало устойчивость «коллективного руководства». Одновременно новые сталинские протеже, введенные в октябре 1952 года в состав широкого Президиума ЦК, были задвинуты на те позиции, на которых находились ранее. Такая перекройка была осуществлена при помощи простого бюрократического приема. Широкий Президиум ЦК был просто ликвидирован, а наименование Президиума получило Бюро Президиума. Формально это не нарушало новый устав партии, принятый на XIX съезде. В уставе предусматривалось создание вместо Политбюро Президиума ЦК, но ничего не говорилось о Бюро Президиума. В новый Президиум были включены Молотов и Микоян.

Высшие советские сановники заранее собирались на заседание 5 марта в одном из залов Большого Кремлевского дворца. «Я пришел задолго до назначенного времени, минут за сорок, но в зале собралось уже больше половины участников, а спустя десять минут пришли все, — записал по горячим следам ход этого заседания кандидат в члены ЦК писатель К. М. Симонов. — Может быть, только два или три человека появились меньше чем за полчаса до начала. И вот несколько сот людей, среди которых почти все были знакомы друг с другом […] сидели совершенно молча, ожидая начала. Сидели рядом, касаясь друг друга плечами, видели друг друга, но никто никому не говорил ни одного слова […] До самого начала в зале стояла такая тишина, что, не пробыв сорок минут сам в этой тишине, я бы никогда не поверил, что могут так молчать триста тесно сидящих рядом друг с другом людей»[630].

Потом появились члены уже образованного руководства — старого Бюро Президиума ЦК плюс Молотов и Микоян. Все мероприятие заняло только 40 минут — с 20 часов до 20 часов 40 минут. Заранее согласованные верхушкой решения, как обычно, были послушно утверждены. Фактор умирающего Сталина нейтрализовали просто и даже изящно. Лишив Сталина руководящих постов председателя правительства и секретаря ЦК, его формально включили в состав нового Президиума ЦК. Отныне политическая судьба Сталина и полное освобождение его соратников из-под власти тирана были предрешены окончательно, чтобы не случилось с его физическим существованием. Эту атмосферу также запомнил Симонов: «Было такое ощущение, что вот там, в президиуме, люди освободились от чего-то давившего на них, связывавшего их. Они были какие-то распеленатые, что ли»[631].

Сталин лишь на час пережил формальное лишение власти. В 21 час 50 минут он скончался после мучительной агонии. Получив известие о смерти, новые советские лидеры выехали на сталинскую дачу. При умершем они пробыли недолго, всего несколько минут. Уже в 22 часа 25 минут, т. е. через полчаса после смерти Сталина, успев проехать несколько километров, соратники собрались в сталинском кабинете в Кремле[632]. Все принципиальные вопросы власти были уже решены. Теперь требовалось просто организовать похороны. Новые руководители создали комиссию по организации похорон во главе с Хрущевым, приняли решение поместить саркофаг с забальзамированным телом Сталина в мавзолей Ленина. Были отданы соответствующие распоряжения органам госбезопасности и пропагандистскому аппарату. Десять минут провел на этом заседании и главный редактор «Правды» Шепилов. На долгие годы в его память врезалась показательная деталь: «Председательское кресло Сталина […] осталось пустым, на него никто не сел»[633].

Потом очень быстро последовали решения, фактически разрушавшие здание диктатуры[634]. Одним из первых была отмена «дела врачей». 3 апреля 1953 года, после соответствующей подготовки, Президиум ЦК КПСС принял решение:

«а) о полной реабилитации и освобождении из-под стражи врачей и членов их семей, арестованных по так называемому “делу о врачах-вредителях”, в количестве 37 человек;

б) о привлечении к уголовной ответственности работников бывшего МГБ СССР, особо изощрявшихся в фабрикации этого провокационного дела и в грубейших извращениях советских законов»[635].

На следующий день сообщение об этом было опубликовано в газетах.

На закате жизни усилия Сталина были направлены на устранение тех угроз диктатуре, которые возникали (или могли возникнуть) в результате его физического ослабления и соответствующего обострения проблемы преемственности власти. Теряя из виду многие аспекты руководства страной, Сталин прочно удерживал в своих руках контроль над соратниками и ключевыми структурами аппарата, прежде всего госбезопасностью и идеологическим аппаратом. Для достижения этой цели Сталин в основном использовал традиционные методы и решения, прошедшие проверку на действенность в предыдущие годы. Для утверждения своего приоритета как идеолога партии и социалистической системы в целом Сталин организовал кампанию проработки политэкономии социализма. Завершив ее подготовкой своей работы «Экономические проблемы социализма в СССР», Сталин определил идеологическое содержание XIX партийного съезда и свое безусловное первенство на нем, несмотря на чрезвычайно скромное личное участие в заседаниях. Сразу же после съезда под диктовку Сталина были созданы новые институты власти. Эта структурная реорганизация сопровождалась кадровыми перемещениями — перераспределением высших советских лидеров между аппаратом ЦК и Совмина, выдвижением новых функционеров на высшие посты в партии. Символом этой политики была опала Молотова и Микояна, двух лидеров, которые потенциально, в силу старшинства, могли сыграть ключевую роль в период отхода Сталина от дел или его смерти. Главной целью Сталина было затруднить возможный переход власти в руки ближайших соратников. Фактически он разрушал механизм преемственности власти, усиливая неопределенность в этом важнейшем вопросе.

Обвинения в «правом уклоне», выдвинутые против Молотова и Микояна, являлись отражением политического консерватизма Сталина. Насущные реформы, даже в тех случаях, когда их необходимость была очевидной (как это было в сельском хозяйстве), Сталиным отвергались. В качестве громоотвода для растущей социальной напряженности Сталин использовал традиционный метод — нагнетание истерии поиска «врагов» и «бдительности». Центральным звеном этой кампании в последние месяцы жизни вождя было «дело врачей». По форме и методам организации кампания против «врачей-убийц» и их западных «хозяев» была аналогична политическим инсценировкам вокруг больших московских процессов в 1936–1938 годах. Однако, в отличие от 1930-х годов, за верхушечной кампанией не последовали массовые репрессивные акции, затрагивающие значительную часть населения страны. «Дело врачей» и аресты в МГБ были прежде всего методом запугивания аппарата, в том числе соратников вождя.

Какими бы не были дальнейшие планы Сталина, их реализации помешала его смерть. Соратники вождя уже в последние часы его физического существования отвергли созданные им институты власти. Произошло самое естественное в тех условиях возвращение к системе «коллективного руководства» старых вождей, системе, сломанной диктатурой, но постоянно воспроизводившейся в ее недрах.