Мирослава Драбкова сказала, что сегодня мы будем рисовать не в классе и что на переменке нам следует построиться в коридоре, потому что пойдем в Стромовку писать с натуры. Мы закричали «ура», но учительница сделала нам замечание и сказала, что она может и передумать. Тогда мы сразу стали примерными, и Мирослава обрадовалась:

— Сумки оставьте в классе, возьмите только альбомы и цветные мелки.

Мы построились, а Драбкова ушла в учительскую. Рядом с Богоушеком оказалась новенькая. Обычно с Богоушеком никто идти в паре не хочет, но новенькая этого не знала. Мы с Чендой стали позади нее, потому что Мирек сказал, что мы должны не спускать глаз со своих врагов и при удобном случае неожиданно атаковать их.

— Да, — сказал вдруг Алеш, — а если это увидит Драбица, нам всем влепит четверку по поведению.

Мирек усмехнулся и заявил, что искусство военной хитрости в том-то и заключается, чтоб учительница ничего не заметила, и что Алеш тупица.

— Что ты сказал? — обозлился Алеш.

— Вымой уши, чтобы лучше слышать, — отрезал Мирек.

Алеш размахнулся, но Мирек уклонился, и Алеш врезал по носу Ченде, который стоял позади Мирека.

— Будем драться? — воинственно произнес Ченда и встал в боксерскую стойку, желая нанести Алешу ответный удар.

— Ну вас к черту, не деритесь, — обратился я к Миреку, но Мирек меня толкнул, а Алеш дал Ченде подножку.

— Осторожно, классная! — закричала Руженка, и мы прекратили драку, мигом построившись в пары.

— Вижу, вы тут вели себя примерно, — сказала Мирослава, — вот пожалуйста, можете ведь, когда хотите.

Учительница еще раз пересчитала нас, и мы направились в Стромовку писать с натуры.

Идти рядом с Богоушеком тоска зеленая. Он не теряет ни минуты и все талдычит то, что услышал на уроке. Думаю, он и ночью во сне это делает. Я шел с Чендой позади Богоушека и Руженки, и Богоушек все время гонял Руженку по таблице умножения.

— Отвяжись, посмотри лучше вокруг, — смеялась Руженка.

Богоушек сказал, что ему незачем смотреть вокруг, потому что по естествознанию у него пятерка, а арифметика ему дается гораздо труднее.

— Тогда что это за дерево? — рассердилась Руженка и показала на каштан.

Богоушек с пренебрежительным видом ответил:

— Липа.

— Ха-ха, — засмеялась Руженка, — каштан, а не липа, эх ты, умник.

Богоушек сделал вид, будто протирает очки, а потом сердито пробурчал, что в книжке про деревья, которая у него дома, каштан выглядит вовсе не так.

Ченда подтолкнул меня, и мы с ним принялись смеяться над Богоушеком: хоть Руженка нам и враг, потому что подшутила над нами, но Богоушека она высмеяла, а кроме того, предупредила о приходе Мирославы, когда мы дрались.

Учительница привела нас к небольшому озерцу с лебедями и сказала, что мы будем рисовать мелками озеро и лебедей. И добавила, что нам не следует копаться — через час мы должны вернуться в школу и сдать рисунки.

Все расселись по скамейкам вокруг озерца, а мы с Чендой устроились рядом с Богоушеком и Руженкой.

Руженка рисовала потрясающе. Она сразу начала рисовать озерцо, и деревья, и будку лебедей, плавающую по озеру среди кувшинок, — зеленый домик с красной крышей. Мы с Чендой тоже начали рисовать. Но не так красиво. Один Богоушек не рисовал: высунув кончик языка и многозначительно прищурившись, он демонстрировал глубочайшую сосредоточенность. Потом Богоушек снял свитер и уселся на него.

— Это чтоб перспектива была лучше, — важно объяснил он Руженке.

Со мной и Чендой Богоушек вообще не разговаривал: мы ведь не получаем сплошные пятерки, как он.

Мне было интересно, что Богоушек нарисует. Вообще-то он рисует довольно паршиво, а пятерка по рисованию у него только потому, что он все рисунки переделывает дома.

Но Богоушек продолжал сосредоточиваться. Потом встал, важно заявив Руженке, что ему необходимо найти нужный ракурс, и пошел к берегу озерца. Руженка усмехнулась и спокойно продолжала рисовать.

— Вперед! — шепнул я Ченде.

— Военная хитрость, — шепнул в ответ Ченда, схватил Богоушекову коробочку с мелками и спрятал под свитер.

Богоушек вернулся, многозначительно кивая головой, и сел.

— Как бы Руженка не выдала, — тихо усомнился Ченда.

Богоушек взял в руки альбом и стал искать мелки.

— Где они? — строго спросил он Руженку.

— Меня твои мелки не интересуют, — отрезала Руженка и спокойно продолжала рисовать.

Богоушек сердито посмотрел на нас с Чендой.

— Куда вы дели мои мелки?

— Мы? — невинно отозвался Ченда. — Ты что, спятил, Богоушек, откуда нам знать, где твои мелки.

— Я скажу учительнице, — зашипел Богоушек.

Мирослава обходила скамейки и смотрела, что мы нарисовали. Подошла и к нам. Сначала подправила Ченде лебедя, заметив, что у него получился не лебедь, а очумелый бык на озере. Про моего лебедя она сказала, что он скорее похож на ушастый ящик, чем на благородную водоплавающую птицу.

Руженке учительница ничего не исправила и похвалила ее. Потом остановилась над пустым альбомом Богоушека.

— А ты почему не рисуешь?

— Не могу, — пожаловался Богоушек, — они спрятали мои мелки.

Мирослава подозрительно посмотрела на нас:

— Это верно, Руженка?

— Может, Богоушек сидит на мелках? — невинным тоном произнесла Руженка.

Богоушек оскорбленно встал, и учительница приподняла свитер.

— Вот они, и никто их у тебя не прятал, ты сам на них уселся!

Мирослава Драбкова выглядела очень рассерженной. Мелки оказались сломанными, потому как Богоушек на них ерзал, а свитер был перемазан.

— Так, Богоушек, — сказала учительница, — в следующий раз не сваливай ни на кого вину, а рисуй. Что относится ко всем, то относится и к тебе. Если сегодня не успеешь закончить рисунок, я тебе не позволю взять его домой, и получишь единицу!

Мирослава еще погрозила Богоушеку и ушла.

Богоушек расплакался и начал быстро рисовать. Я шепнул Ченде, что Руженка правильная девчонка.

На другой день рисунок Богоушека висел в стенгазете. Учительница назвала его просто ужасающим: никакое это не озерцо с лебедем, а чемодан в океане. Под рисунком стояла большая красная единица.

После школы мы пригласили Руженку на мороженое, а Алеш сказал:

— Интересно, до чего можно ошибиться. Девчонка ведь, а, гляди-ка, с характером.

А Мирек предложил называть Руженку Маугли, раз она отныне одной с нами крови, и сказал, что в нашей крови должно гореть желание придумать справедливое возмездие Богоушеку.

— С чего это Маугли? — возразил Ченда. — Мне как раз ее имя нравится.

И покраснел. Он, наверное, думал, что мы начнем смеяться. Но никто не смеялся, а Алеш пошел заказать еще одну порцию мороженого.

А потом Руженка сказала, что ей пора домой, я предложил ее проводить, потому что мы в Голешовицах у себя дома, а она тут новенькая.

И опять никто из ребят не смеялся, думаю, они порядком мне завидовали.

Сначала мы шли молча, потом Руженка сказала:

— Ты какой-то неразговорчивый. Всегда так молчишь?.. А теперь почему ты смеешься, Боржик?

Я объяснил, что смеюсь потому, что все мои сложности возникают как раз из-за того, что я далеко не молчаливый, но это долго объяснять, никакой дороги не хватит.

Руженка заметила, что это неважно: она вовсе не торопится домой, а я спросил, где она живет.

— Это тайна.

— Пха, — усмехнулся я, — по тайнам я специалист. Спорим, что угадаю.

— А спорим, нет!

— На что?

— Все равно, — сказала Руженка, — можем спорить на что угодно, все равно не угадаешь.

Я запнулся, поскольку мы с ребятами всегда спорим на подзатыльник, а я был уверен, что выиграю. Девчонок я принципиально не трогаю. Впрочем, свою кузину Юлию я охотно бы побил, потому что она гораздо старше меня, а с возрастом различие между мужчиной и женщиной стирается. Только рядом с кузиной Юлией всегда находится тетя Гермина, а она устроила бы такой базар, как говорит папа, какой она однажды устроила, когда я вместо «тетя Гермина» назвал ее «Гермелина», — по названию сорта специального, с плесенью, сыра.

Что тут началось! Сначала тетя заявила, что из меня растет висельник, и мама уже готова была на меня замахнуться, но, к счастью, тетя добавила, что это ее не удивляет, потому что виной всему дурное воспитание.

«Ну позволь», — оскорбилась мама.

«Мы бы попросили», — вспылил отец.

Но тетю уже было не остановить. Она ответила, что пусть отец прибережет свои просьбы для суда, который будет меня судить, и, если этот суд окажется беспристрастным, меня отправят в исправительную колонию, а по достижении совершеннолетия из исправительной колонии выпихнут прямо в каталажку, то бишь в тюрьму.

После чего обе разъяренные фурии, как отец называет тетю и кузину, удалились.

«Удивляюсь, как ты их вообще приглашаешь в дом».

Мама тут же перешла к обороне — она, мол, никого не приглашала, и отец разозлился:

«Может, ты станешь утверждать, что этих фурий пригласил я?»

«Этого я не утверждаю, но они пришли в гости без предупреждения. Просто так забежали. Что мне, выгонять их?!»

Отец пробурчал, что это не такая уж плохая идея, а потом сказал, что ему необходимо прогуляться в лечебных целях, потому как у него подскочило давление.

Я вспомнил об этом, когда Руженка предложила спорить на что угодно и когда я осознал, что неудобно давать девочке подзатыльник, тем более что я был абсолютно уверен в своем выигрыше. Голешовице район старый, тут не особенно-то строят. А если строят, то в промежутках между старыми домами, и как раз один такой дом построили на Шимачковой улице. На прошлой неделе туда без конца ездили машины для перевозки мебели, так что мне было ясно: Руженка живет на Шимачковой — свой родной район мы с ребятами как-никак знаем, от нас ничто не ускользнет.

— На что спорим? — нетерпеливо спросила Руженка.

— На конфеты, — пришла мне в голову спасительная мысль.

Не то чтобы я увлекался конфетами, это, как известно, бич для зубов, и в школе нам не раз об этом говорили, но я могу после пари широким жестом предложить их Алешу, благо тот этого бича не боится, утверждая, что только трусы боятся поесть.

— На конфеты? — презрительно поморщилась Руженка. — Лучше спорим на что-нибудь более подходящее.

— Ну на что?

— Скажем, на подзатыльник.

Я несколько удивился, но тут же принял пари. Видать, хорошие девчонки так же хороши, как и ребята: правы были те вошедшие в историю женщины, которых называли «синий чулок», — они не зря боролись за равноправие с мужчиной, пока наконец его не завоевали, хотя всего лишь на бумаге, как говорит мама, когда папа лежит на диване и читает газеты.

— Значит, так. Где я живу?

— В новом доме на Шимачковой, — выпалил я пренебрежительно, уверенный, что Руженка тотчас распустит нюни, все-таки она всего лишь женщина.

Я твердо решил дать ей подзатыльник средней тяжести, а не обычный, какой дал бы Ченде, Алешу или Миреку.

— Получай! — обрадовалась Руженка, и не успел я слова сказать, как она очутилась справа от меня. Это был не подзатыльник, а изрядная оплеуха далеко не средней силы.

— За что? — только и спросил я.

— Не угадал, — усмехнулась Руженка, — а пари есть пари. Очень больно?

— Да нет, — ответил я гордо, — а где же ты живешь?

— Тайна! Расскажи мне лучше что-нибудь о вашем классе. Мы можем погулять, допустим, вокруг квартала, я не собираюсь сразу же эту тайну… — запнулась Руженка.

— Растрепать, — подсказал я вежливо, чтобы ей не пришлось употреблять это нелитературное слово, которое у нас с ребятами, правда, в ходу, но девочкам так выражаться нехорошо, они ведь утонченнее нас, это уж от природы.

— Ну ладно, растрепать, — согласилась Руженка.

Я тоже согласился: мы немного погуляем и я расскажу про наш класс, а главное, про Мирославу Драбкову и про всякие наши неприятности, вроде последней, с утилем.

Это было в конце прошлого месяца. Учительница пришла в класс озабоченная, вызвала к доске девчонку, ответственную за сбор утиля, спросила, как у нас с этим обстоят дела, и пришла в отчаяние. Четырнадцать килограммов, а уже конец месяца. Мы окажемся последними, вот позор!

Потом в класс пришел директор. Он тоже вызвал к доске ответственную за сбор утиля и спросил, как обстоят дела.

Мирослава Драбкова покраснела, а директор укоризненно посмотрел на нее: «Четырнадцать килограммов — это позор. Думаю, ваш класс окажется в соревновании последним. Уже конец месяца».

Мирослава поспешила заверить, что мы еще наверстаем.

«Посмотрим-посмотрим! — И директор пустил гулять по классу красный флажок с желтой надписью: „ЛУЧШИЙ КЛАСС ПО СБОРУ УТИЛЯ“. — Такой красивый флажок, — грустно произнес директор, — а вы будете хуже всех в школе».

У учительницы был такой вид, будто она готовилась заплакать, а директор отобрал у нас флажок и ушел.

«Обещайте, — сказала классный руководитель, — что до субботы мы подтянемся».

Мы закричали, что подтянемся, потому что любим Мирославу Драбкову, а она выглядела так, словно собралась на похороны, как заметил Алеш.

После школы мы, правда, думали пойти играть в футбол, но Мирек заявил, что в футбол мы играть не будем. Даже если весь класс на утиль наплюет, мы четверо не имеем права разочаровывать нашу классную.

«Правильно», — важно заявил Алеш.

Ченда сухо заметил, что не можем же мы высосать макулатуру из пальца: хотел бы он знать, где Алеш с Миреком намерены раздобыть этот утиль.

Я предпочел промолчать: стоит нам всем включиться в разговор, как дело тут же доходит до спора. А мама потом не верит, что шишка появилась у меня оттого, что я ударился о стену, и дома из-за этого бывают неприятности.

«Прежде всего осмотрим все вокруг, — предложил Мирек. — Каждый сам по себе пойдет глянуть, нельзя ли где чего раздобыть, а через четверть часа встретимся на спортплощадке».

«Отлично!» — Алеш заорал так, что мы все испугались.

Ченда постучал себя по лбу и сказал Алешу, что нечего так орать, мы не дурее Мирека. И мы разошлись.

Ченда направился к магазину, Алеш в парк, Мирек на площадь, а я на вокзал. На Бубенском вокзале людей было немного, у нас ведь ходят, в основном, товарные поезда, и никто не обращал на меня внимания. Никакой бумаги я, правда, не нашел, на платформе валялось несколько стаканчиков из-под лимонада да пакетики от конфет, зато возле склада мне попались на глаза ржавые болты. Я вернулся к спортплощадке первым, а остальные трое пришли вместе.

«Ну что?» — спросил я Мирека.

Мирек сконфуженно признался, что никакой макулатуры он нигде не обнаружил, разве что в мусорных ящиках.

«Оттуда выгребай сам», — ухмыльнулся Ченда, и Мирек сразу же его спросил, не знает ли он, Ченда, что-нибудь получше.

Ченда промолчал.

«Мне не повезло, — вздохнул Алеш. — Я отыскал груду бумаги, но какой-то парень мне помешал».

«Как это?» — заинтересовался Мирек.

«В парке на скамейке сидел парень и читал толстенную газету, — объяснил Алеш. — Ребята, не вру, эта газета, наверное, весит не меньше килограмма. Ну, я подошел к нему и спросил, не отдаст ли он мне газету, раз все равно читает последнюю страницу…»

«Ну и что?» — спросил Мирек.

«Не дал», — грустно сказал Алеш.

«Килограмм!» — захохотал Ченда и удивился, как это бабушка не пошлет Алеша к доктору.

Бабушка Алешем очень гордится, а про нас говорит, что мы его портим, потому что Алеш самый умный и самый послушный из нас.

Подошла моя очередь. Я сказал, что не стоит терять надежду, мой орлиный взор высмотрел добычу — ржавые болты на вокзале.

«Боржик прав, — одобрительно кивнул головой Мирек. — Зачем нам макулатура, когда железо тяжелее и больше весит».

«Ну да, — обрадовался Алеш, — только как эти болты тащить в утиль?»

Ченда уверил нас, что это дело плевое, он привезет из дома коляску своей сестренки.

«Здорово! За дело!» — возликовал Мирек.

Мы приехали с коляской на вокзал и начали грузить болты. Никто не обратил на нас внимания, а весил каждый болт не менее полкило. Мы нагрузили коляску доверху, до самых белых кружавчиков, а Ченда все время прыгал вокруг и просил нас быть поосторожнее, чтобы не поцарапать коляску. До приемного пункта утильсырья, расположенного на холме за нашей школой, нам пришлось толкать коляску вчетвером. Когда мы пересекали трамвайную линию, коляска дребезжала и колесики у нее поскрипывали. Ченда, бледный, как мел, только затыкал уши.

«Что вы привезли!» — вытаращил на нас глаза мужчина, стоявший в приемном пункте у весов, потому что болтов ему не было видно, он видел только совершенно новую детскую коляску, которую мы, страшно кряхтя, толкали к весам.

Мы высыпали болты на весы, мужчина выписал квитанцию и похвалил нас, потому что болты весили шестьдесят килограммов. Потом он спросил, что мы предпочитаем: пять крон или лотерейный билет, ведь за килограмм железа платят восемь геллеров. Мы предпочли деньги, и Алеш, облизнувшись, предложил купить мороженое.

Мы заскочили в кондитерскую, и Ченда получил две порции мороженого — пусть не ревет из-за поцарапанной коляски. И тут Мирек сказал, что шестьдесят килограммов хоть и много, но болтов этих на вокзале завались и мы могли бы заработать на киношку и пойти вечером на комедию с Лорелом и Гарди[3]. Все были согласны, кроме Ченды, который все трясся из-за коляски, но в конце концов удалось его уломать.

Пришлось пообещать, что, кроме кино, ему останется и на эскимо. Так что в результате мы еще трижды возили коляску на приемный пункт. По нашему виду это было заметно. Мы вспотели и перемазались, и пришлось перед киношкой зайти к Миреку умыться. Заметно это было и по коляске — исцарапанной, с разъезжающимися колесиками, поврежденным верхом и кружавчиками.

Зато вечером была потеха. Мы хохотали над тощим Лорелом и толстым Гарди, а Ченда уплетал эскимо.

А в субботу в школе состоялось большое празднество. Первым делом директор сообщил по школьному радио, что запрещает всем ученикам ходить на Бубенский вокзал: какие-то хулиганы, оказывается, украли там болты для шпал; потом директор торжественно назвал лучший класс по сбору утильсырья — наш класс, а лучшие в классе сборщики — мы четверо. Каждый собрал по пятьдесят килограммов.

Мирослава Драбкова растроганно поблагодарила нас и сказала, что она рада — мы не обманули ее ожиданий.

Это было большое празднество, и сам директор вручил нам красный флажок. Все здорово радовались, кроме Ченды. Он получил дома изрядную взбучку из-за коляски, и ему запретили неделю выходить на улицу и месяц ходить в кино.

Пока я рассказывал историю с утильсырьем, мы с Руженкой дважды обошли квартал. Я поинтересовался — ничего себе история? Она согласно кивнула, а потом спросила, хотел бы я иметь тайну, потому что ее тайна — то, где она живет.

Я сказал, что у меня есть куча тайн, но я не против заиметь еще одну.

— Отлично! — обрадовалась Руженка. — Что, если завтра нам пойти в кино?

— Запросто! Но какая в том тайна?

— Такая, что об этом будешь знать только ты, а ребятам ничего не говори. Согласен?

Я был согласен.

— Тогда расстанемся на углу, и дай мне честное слово, что не пойдешь за мной следом.

Я дал честное слово, хотя как раз собирался пойти за Руженкой, только она, наверно, читала мои мысли и таким образом связала меня честным словом.

— Обещай три минуты простоять с закрытыми глазами.

Я обещал и принялся считать до ста восьмидесяти, а когда окончил счет, Руженки и след простыл, и я пошел домой.

— Что это у нашего парня такой глуповатый вид? — удивился отец.

— Может, у него есть тайна? — пошутила мама. — Может, он влюбился?

Я сделал вид, что разозлился — ничего я не влюбился, а родители смеялись, думая, что их догадка верна. Но это не так, хотя они и правы в том, что у меня есть тайна, даже две. Первая — завтра я пойду с Руженкой в киношку, а вторая — мне необходимо выяснить, где она живет.

Учительница иногда объясняет нам иностранные или трудные слова, и тем самым мы расширяем свой кругозор, как говорит мама, которая уважает Мирославу Драбкову, потому что учительница умнее всех в нашем классе.

Некоторые слова, конечно, страшно трудные, и по ним пока еще сложно понять, что изменится, если мы приобретем жизненный опыт, повзрослеем и будем больше слушать учительницу. Все это как-то взаимосвязано, как — я сам не знаю, но так уверяют родители и учителя, так что за всю ахинею, которую я здесь излагаю, ответственность несу не я, а они.

Как-то раз мы решили пойти на фильм, на который дети не допускаются. Про фильм рассказал Ченда. Его старший брат Роман, посмотрев фильм, заявил, что он просто великолепный. Вот мы и договорились, что надо быть дураками, чтобы лишить себя такого великолепия.

«Конечно, — изрек Мирек, — проблема заключается в том, как нам попасть в кино, разве что на ходулях».

«На ходулях сразу видно, — возразил Алеш. — К тому же, представь себе, что у входа в кинотеатр начинается давка, тебя кто-нибудь толкает, ты теряешь равновесие и грохаешься».

«Ходули — это не то, — согласился я, — лучше бороду приклеить».

«Вот тогда тебя точно никто не узнает», — усмехнулся Мирек.

«Контролерша примет тебя за старичка».

«Между прочим, борода здорово меняет лицо человека», — заметил Ченда.

«Да только где нам ее взять?» — деловито осведомился Алеш.

«Можно одолжить в прокате или в театре», — предложил я.

«В таком случае кино нам влетит в копеечку», — решил Мирек.

«А у нас что, есть деньги?» — рассердился Ченда.

Поскольку знакомых в театре у нас не было, мне пришлось признать, что мое предложение глупое. Точнее сказать, не совсем удачное, но Ченда с Миреком и Алешем настаивали на том, что оно глупое, и я, не желая ссориться, вынужден был согласиться.

«А если нам пойти в кино совершенно нормально, обыкновенно, как все?» — сказал Мирек.

«Ты, Мирек, случаем, не чокнулся? — вздохнул Ченда. — На этот фильм дети не до-пус-ка-ют-ся, понятно?»

«И ничуть я не сдвинулся, — степенно ответил Мирек, — смотрите, по-моему, это очень просто. Мы идем порознь, чтобы не обращать на себя внимание. Затеряемся в толпе, сунем контролерше билет, в такой толчее она нас и не разглядит. Лучше всего встать за спиной какого-нибудь верзилы и быстренько протянуть билет».

«Ишь ты, — сказал Алеш, — а это годится. Даже если контролерша нас заметит, подумает, что мы пришли не сами по себе, а со взрослыми, и в этом есть большой смысл: не будет же она орать на нас или на наших родителей. Лучше всего пристроиться к какому-нибудь боксеру и идти с ним».

Ченда пожал плечами и сказал, что он согласен, а как я?

«Факт, — решил я. — Давайте попробуем, раз ничего лучшего придумать не можем».

Мирек неприязненно взглянул на меня — как я мог усомниться в его фантастической, выдающейся идее, но промолчал, потому что прекрасно знает: моя идея гораздо лучше его, только вот денег у нас нет, чтобы взять напрокат бороды и усы.

«А что это вообще за фильм? — спросил Алеш у Ченды. — Точно дети на него не допускаются? Может, Роману только так показалось?»

Ага, это нам и в голову не приходило.

«Обождите, он называется ужасно глупо, — начал вспоминать Ченда, — что-то вроде „Брака Безвы“. Братан говорил, жуткая потеха».

Мы с Алешем усомнились, что фильм с таким названием может быть выдающимся, но, едва мы заспорили с Чендой, Мирек вскочил и заявил, что речь, в сущности, идет не о фильме, а о нашей храбрости, даже мужестве, которое мы проявим, если попадем в кино, — жаль, если мы, как трусы, наплюем на его прекрасный план.

«Ну и ну, — оскорбился Алеш. — Ты же знаешь, никакие мы не трусы!»

«Ясно, — угрожающе поддержал я Алеша, — ты бы сильно просчитался, Миречек, если б думал нечто подобное…»

«Так что в кино мы идем», — сказал Мирек.

Все серьезно кивнули.

Купить билеты было несложно. Мирек встал в очередь у кассы, а мы трое тем временем разглядывали афиши. В большинстве случаев на них были изображены влюбленные. Это сразу было видно по тому, как они смотрели — будто их только что трахнули молотком по голове.

«Ну, первый раунд за нами, — произнес Мирек с чувством удовлетворения, когда принес билеты и роздал их. — Подождем, пока у входа соберется толпа. Но теперь мы друг с другом никак не связаны и встретимся только внутри кинотеатра».

На прощание Мирек ободряюще похлопал нас по спине, и мы разошлись. Фильм начинался примерно через четверть часа, и я чувствовал себя разведчиком, который должен пронести через вражескую территорию важное донесение. Этим донесением был билет у меня в кармане, а вражеской территорией — вход в кинотеатр, с двумя контролерами у дверей. Я сразу почувствовал, что неприятности не избежать — мы-то ведь рассчитывали на контролерш.

За десять минут до начала сеанса началось столпотворение. У входа собралась масса народу, и мне стало ясно — теперь или никогда. Я втиснулся между супружеской парой и солдатом и тут увидел, что Мирек находится почти у самого входа.

«Куда, мальчик? Дети на этот фильм не допускаются!»

Я видел, как контролер схватил Мирека за руку, протягивающую билет, и как наш бесстрашный организатор похода в кино изрядно побледнел.

«Мне уже давно исполнилось пятнадцать!»

«Расскажи кому-нибудь другому».

«Разве я виноват, что выгляжу таким слабаком?» — храбро бился Мирек, а все вокруг веселились.

«Ну так дуй домой за метрикой, слабак, тогда пущу», — ухмыльнулся контролер и вытолкнул Мирека.

Что делать? Я подумал было тоже вернуться, зря мы все это затеяли. И на меня будут смотреть, как на Мирека, а я этого не люблю, но как я ни пытался выбраться из толпы, ничего не получалось, я понемногу продвигался вперед, к входу в кинотеатр.

«Ты что толкаешься, мальчик?» — закричал какой-то мужчина.

Мы находились уже почти около контролера, и я подумал: «Ну, привет, только этого не хватало, вот будет позор!»

«Пан контролер! — запищал позади меня какой-то женский голос. — Ему наверняка нет пятнадцати!»

Я готов был провалиться сквозь землю или стать невидимкой, но людская волна снова швырнула меня вперед, смотрю: билет у меня надорван, а когда оглянулся, увидел, что один контролер прихватил Алеша, а другой Ченду.

«Убирайтесь!»

Я сидел, вжавшись в кресло по самые уши, смотрел короткометражку о полезных ископаемых где-то у черта на куличках и ничего не воспринимал, потому что все время думал о трех пустых креслах рядом со мной.

Как там ребята? Пошли домой или ждут меня на улице? Ну, два часа выдержать, наверное, трудно.

Сразу после короткометражки я выбежал на улицу. Ребята, понурившись, стояли неподалеку от кинотеатра.

«Тебя тоже выгнали?» — нетерпеливо спросил Мирек.

«Вовсе нет, — ответил я решительно, — но зачем мне одному этот фильм? Мы же друзья!»

Ребята посмотрели на меня с восхищением, и это мне было приятно.

«Наверняка фильм дурацкий», — заявил я важно.

«Наверняка! У моего братана дурной вкус», — обрадовался Ченда.

«Знаете что, — предложил Алеш, — пошли на мост за вокзалом, посмотрим на локомотивы!»

«Блеск! — просиял Мирек. — Это куда лучше, чем ходить на идиотские фильмы».

О нашем приключении с фильмом, на который дети не допускаются, я вспоминал, когда пробирался к кинотеатру «Глаз». И раз я говорю «пробирался», значит, я действительно пробирался, потому что боялся, как бы не попасть на глаза кому-нибудь из ребят.

Обыкновенно мы друг другу все говорим по правде, но ребята же не знали про мою тайну и потому страшно удивились, когда я объявил, что сегодня на спортплощадку не приду, а буду помогать по дому — у нас генеральная уборка.

Но это была ложь, и я ее стыдился, только что оставалось делать — должен же я что-то сказать ребятам, и вместе с тем не выдать тайну и не нарушить честное слово, данное Руженке.

И я вспомнил, как отец часто говорит, что женщины — это крест, а вот у меня житье — малина, пока я пребываю в беззаботном детстве. Правда, и меня такое ожидает, и все же отец завидует, что у меня еще много лет впереди, прежде чем я понесу этот крест.

Сами видите, родителям их дети вечно кажутся маленькими, хотя у меня заботы точно такие же, как у взрослого мужчины с этим крестом, речь-то шла о Руженке, и я вынужден был врать.

— Ну сколько можно ждать? — сказал я грубо, когда Руженка наконец появилась.

Насчет кино мы договорились на перемене: пошли я Руженке билет на уроке, это могла заметить учительница, а если б не заметила, то наверняка увидели бы ребята.

— Между прочим, я пришла точно, — обиделась Руженка и весь журнал со мной не разговаривала.

Я, понятно, выбрал не какой-то там фильм, на который дети не допускаются, а «Стальной город», экранизацию романа Жюля Верна, который я читал три раза, потому что люблю приключенческие книги.

— Ты роман читала? — спросил я Руженку, пока шли титры, но она зашипела, чтобы я сидел тихо: она, мол, пришла смотреть кино, а не слушать мою глупую болтовню.

Весь фильм мы не разговаривали, молчали, даже когда зажегся свет, только на улице Руженка спросила, не сержусь ли я.

Я ответил, что не сержусь, девчонки, мол, все такие, и думал, Руженка обидится, но она не обиделась, а объяснила, что ей неприятно, как я себя вел при встрече, хотя из-за меня ей пришлось дома врать, будто она идет не в киношку, а на кружок кройки и шитья, которым наша школа славится, потому что любой девушке необходимо уметь шить и вязать.

Я сказал, что она просто молодчага, и говорил это совершенно серьезно, а Руженка заявила, что надеется во мне не ошибиться, она очень доверяет первому впечатлению, а потом спросила, кто в нашей компании предводитель.

Я объяснил, что дело это очень сложное и что мы уже пытались выбрать вожака, хотя поначалу нам вообще было наплевать, есть у нас вожак или нет. Правда, Ченда однажды заявил, что в настоящей компании должен быть предводитель, но сразу взял свое предложение назад, поскольку мы тут же выяснили, что у каждого из нас потрясающие достоинства и, стало быть, вожаков должно бы быть не меньше четырех. И тогда опять получается не компания, а одни вожаки.

Мирек хвастался, что быстрее всех бегает, Алеш уверял, что он очень сильный, а Ченда утверждал, что он самый умелый из нас, потому как помогает Роману чинить мотоцикл. А я убеждал ребят, что я самый умный. Мы тут же начинали ссориться и угощать друг друга подзатыльниками. Поэтому в нашей компании никаких вожаков нет.

— Но это неправильно, — сказала Руженка. — А вы не пробовали выбирать вожака?

— Пробовали, — кивнул я, — решили устроить троеборье, и кто окажется победителем, тот и станет предводителем нашей компании.

— И что вошло в троеборье? — заинтересовалась Руженка. — Кто из вас самый быстрый, самый сильный, самый умелый и самый умный?

— К сожалению, — нахмурился я, — это было лишь троеборье, и мой ум, самый убедительный фактор любого соревнования, ребята отбросили.

— Ну, ум это еще не все. Те три вида соревнования тоже важны. И чем все кончилось?

— Ничем, — не стал я выдумывать. — Ребята меня провалили, проголосовали за соревнования только в скорости, силе и умении. Все это кончилось плохо, мы не могли договориться насчет судей. Сначала хотел судить Алеш, но Мирек заявил, что Алеш судить не может, раз он тоже участвует в соревновании: судья должен быть справедливым и беспристрастным, а Алеш наверняка склонялся бы на свою сторону и тем самым мы все еще до начала троеборья оказались бы в невыгодном положении. Алеш, правда, твердил, что он очень справедлив, но Ченда поставил его на место: Алеш, мол, не может быть беспристрастным — ведь, судя по его толщине, в чем любой может убедиться, некоторые страсти ему не чужды.

— Ну, и чем кончилось дело?

— Алеш прыгнул на Ченду и, так как он был скорее сильным, чем умелым, укусил его за ногу.

— А ты?

— Я? Я ребят растаскивал.

— Ясно, — серьезно сказала Руженка. — А если ваше троеборье буду судить я? Я вправду была бы беспристрастна и никому бы не подсуживала. Даже тебе.

— Думаешь, стоит предложить это ребятам?

— Определенно.

Нигде, насколько хватало глаз возле кинотеатра «Глаз», я не заметил глаз кого-либо из нашей компании и согласился. И сразу же на другой день в школе предложил это ребятам.

— Признайтесь, что вожак нашей компании нужен, а если судить будет Руженка…

— Троеборье! — обрадовался Ченда и толкнул Алеша.

— Ясное дело, троеборье, — зафорсил Алеш и тут же применил к Ченде грубый силовой прием.

— Что, девчонка? — презрительно процедил Мирек.

— Но Руженка правильная девчонка, — выпалили в один голос Алеш с Чендой и перестали толкаться.

В конце концов Мирека удалось убедить в том, чтобы наш спор — кому быть вожаком в компании — рассудила после троеборья Руженка.

Мы встретились на спортплощадке, и Руженка сказала, что прежде всего мы побежим вокруг квартала. Мы приготовились к бегу, и чужие ребята, которые играли на площадке в футбол, тотчас заинтересовались, что это мы собираемся делать.

— Побежим вокруг квартала, — гордо объявил Ченда.

Ребята признали, что это блестящая идея, и решили бежать с нами.

Мирек заявил, что так дело не пойдет, мы хотим бежать одни.

Чужие ребята засмеялись и послали нас к черту — они побегут не с нами, а сами по себе.

Руженка показала им язык и закричала:

— Марш!

Мы помчались. Целая толпа неслась по улице, и я потерял Мирека из виду, а ведь я твердо решил бежать вплотную за ним, благо он у нас самый быстрый, а на финишной прямой обогнать его.

Когда мы толпой обежали квартал и примчались к площадке, начался спор. Мирек, Ченда и я утверждали, что добежали до площадки первыми. Алеш этого утверждать не мог, он сразу после старта упал и разбил колено. Мы кинулись друг на друга, но Руженка недовольно потребовала прекратить потасовку.

— Этот вид соревнований не в счет: мне пришлось перевязывать Алеша и я не могла за всем проследить.

Руженка обвязала Алешу колено носовым платком и объявила, что все решат второй и третий виды соревнования.

Мы были вынуждены признать ее правоту, и Ченда вытащил из портфеля лассо. Насчет второго вида соревнований у нас была потрясающая идея. Самым храбрым и самым сильным будет тот, кому удастся набросить лассо на Леопольда, собаку школьного сторожа. Леопольд был большой, уродливой и толстой псиной, и пан Винш держал его во дворике возле спортплощадки.

Мы перелезли через ограду, и первым начал я.

Леопольд лежал возле будки. Я попробовал его разозлить, чтобы он встал, — я залаял, и Леопольд действительно поднялся. Я тотчас раскрутил лассо над головой и кинул его на Леопольда. Но не попал, а пес удивленно смотрел на меня: уж не сбрендил ли я.

— Теперь моя очередь, — сказал Алеш.

Он тоже раскрутил лассо над головой, кинул, и петля упала возле Леопольда. Леопольд заворчал и схватил лассо зубами.

— Дай сюда, а то я тебе покажу! — И Алеш принялся отнимать у собаки лассо.

Ленивый и противный Леопольд разинул наконец пасть, и Алеш передал лассо Ченде.

— Сейчас увидите, — высокомерно ухмыльнулся Ченда.

Он раскрутил лассо над головой, изображая из себя индейца, но тут-то все и произошло.

Леопольд, видимо, здорово на нас разозлился, он заворчал, оскалил зубы и медленно двинулся в нашу сторону.

— Бежим! — закричал Алеш и полез на ограду. — Не то это чудовище нас сожрет!

Мирек, я и Руженка, ни секунды не колеблясь, прыгнули следом за Алешем.

Честное слово, у Леопольда был такой вид, будто он собирался нас сожрать. А Ченда растерялся, точнее, запутался в лассо. Когда мы четверо уже сидели на ограде, Ченда только еще подбегал.

«Гррр, гррр!» — слышали мы рычание Леопольда.

— Помогите! — вопил Ченда.

Мы схватили его за руки и втащили наверх. Жизнь мы Ченде спасли, но штаны нет. Внизу под оградой стоял противный, толстый, ленивый Леопольд и, казалось, дружески нам улыбался, держа в зубах кусок Чендиных штанов.

— Опять никто не выиграл, — грустно произнесла Руженка.

— Итак, все решит третье соревнование, — заявил я. — Конечно, я самый умный, а потому и самый умелый.

Ченда осмотрел дыру на штанах и заметил, что победителем третьего соревнования должен стать тот, кто даст самый лучший совет, что ему теперь сказать дома.

— Скажи, что тебя преследовал лев, убежавший из зоопарка, — предложил Алеш.

— Что ты помогал пожарным спасать людей из горящего дома и прожег штаны, — предложил Мирек.

— Что ты по ошибке сел в школе на серную кислоту, — предложил я.

Ченда постучал себе пальцем по лбу и сказал, что все три идеи скорее безумные, чем стоящие, — его родители давно вышли из того возраста, когда верят в небылицы.

— Так придумай что-нибудь сам! — разозлился Алеш.

Ченда буркнул, что наше троеборье его больше не интересует, ничего он придумывать не собирается, зато прекрасно представляет, как ему всыпят дома.

— Так кто же будет предводителем нашей компании? — спросил я удрученно.

Мирек пожал плечами, а Алеш держался за разбитое колено.

— Знаете что? — Руженка дружески хлопнула каждого из нас по животу, так что мы чуть не свалились с ограды. — Завтра не получится, а послезавтра после школы можно пойти ко мне, и я придумаю такое потрясающее троеборье, что вожаком компании определенно станет самый лучший из вас.

— А почему не завтра? — воинственно спросил Мирек.

— А где ты вообще-то живешь? — добавил Ченда.

Мне было интересно, что ответит Руженка. Она не обманула моих ожиданий: напустила на себя таинственный вид и заявила, что завтра она занята, а ответа на второй вопрос ловко избежала.

— Встретимся лучше на площадке. А потом пойдем к нам, вам самим дорогу не найти.

Хотя ребята и качали головой по поводу этой тайны, никто не стал расспрашивать Руженку, не хотелось выглядеть по-девчоночьи любопытными. Алеш предложил договориться на послезавтра, раз завтра не получается, но завтра все равно встретиться, чтобы потренироваться: быть предводителем компании — не пустяк, Руженка наверняка придумает очень трудное троеборье.

— Уж будьте уверены! — И Руженка каждому из нас подала руку: — Привет!

Мы тоже сказали «привет» и, с нетерпением ожидая послезавтрашнего дня, отправились по домам. Из дворика школьного сторожа вслед нам весело лаял толстый, противный и ленивый Леопольд, а я жалел Ченду — как-то у него обойдется дома. Мне и в голову не пришло, что жалеть мне следует прежде всего себя.

— Что-то ты сегодня рано, — многозначительно взглянул на часы отец.

— На кого ты похож! — всплеснула руками мама.

Напрасно я ее уверял, что у некоторых ребят со штанами дело обстоит куда хуже моего, я-то всего лишь вымазался, когда мы перелезали через ограду.

— Уж эти твои ребята, — кивнул головой отец.

— Уж эта твоя компания, — добавила мама, — думаю, пора…

— Получить тебе воспитательную лекцию, — перебил маму отец. — Я считаю тройку счастливым числом, не зря говорят — бог троицу любит. Так вот, в течение трех дней ты носа из дому не высунешь. Школа, понятно, не в счет. Речь идет о послеобеденном времени, которое, вместо того чтобы вытворять бог знает что с ребятами, ты будешь проводить с гораздо большей пользой.

— А нельзя ли отложить это наказание? — заканючил я. — Хоть на три дня. Дело в том, что как раз завтра…

Я даже не сделал попытки закончить фразу: я перехватил взгляд отца, и в его глазах прочитал, что решение непоколебимо — тут уж канючить без толку, только хуже сделаешь. Объяснять отцу про завтрашнюю тренировку и послезавтрашнее троеборье не имело никакого смысла.

Имело смысл лишь вычистить зубы и безропотно идти спать, а потом в тишине обдумать военную хитрость, потому что наказание наказанием, но в троеборье-то я участвовать должен.

Мне совершенно безразлично, жара на улице или мороз — на мой взгляд, и лето, и зима имеют свои преимущества. Зимой можно кататься на коньках, ходить на лыжах, играть в хоккей, а летом — купаться. В том случае, конечно, если тебя не накажут и не отправятся купаться или кататься на лыжах одни.

Но это я так, к примеру, потому что мой случай был гораздо конкретнее — речь шла не о жаре или холоде, а о том, попаду ли я сегодня на тренировку, а завтра на троеборье. В тиши своей комнаты я придумал отличную военную хитрость. Родители мои работают, а у меня, понятное дело, есть ключ от квартиры. Поэтому сегодня я сделаю так: пойду на тренировку, но вернусь домой раньше их, так что они ничего не заметят. А послезавтра придется рискнуть.

Отличная военная хитрость, только я не учел, что противник может использовать момент неожиданности: не успел я собраться на площадку, неожиданно, как гром среди ясного неба, явилась мама, отобрала ключ и заперла меня.

Она же в Тесле[4] работает, в двух шагах от дома.

— Это чтоб ты не думал, будто перехитришь нас, — сказала она ласково, забирая ключ, и предложила использовать свободное время на то, чтобы воззвать к своей черной совести и, если я ее обнаружу, пропылесосить и протереть пыль в квартире, вымыть шею, позаниматься и вычистить ботинки.

В замке прогремел ключ, повернулся на два оборота, а я сел в папино кресло перед телевизором и не стал взывать к совести, а глубоко задумался о родителях и о своих наивных планах.

У папы с мамой никакого педагогического таланта, и воспитывать меня они не умеют — вместо того чтобы воздействовать на человека добрым примером и ласковым словом, как обычно в начале учебного года наставляет нас директор в вопросах педагогики, меня запирают, и все тут.

И только потому, что я пришел домой позже обычного и в грязных брюках. Теперь сиди взаперти, взывай к своей совести да занимайся уборкой.

Я размышлял: а может, стоило вчера вечером попытаться смягчить своих тиранов? Но в глазах отца читалась суровость, он наверняка сказал бы, что мне впору радоваться — будь он настоящим тираном, как я утверждаю, он приказал бы за непослушание бросить меня львам, по обычаю древнеримских императоров.

А мама сказала бы: «Сыночек, постарайся исправиться, а потом мы с тобой поговорим».

Из этого видно, что у меня кошмарные родители и тут ничего не поделаешь. Пока. А вот когда стану совершеннолетним, заполучу паспорт, буду таким же гражданином, как они, с точно такими же правами, тогда уж не позволю себя запирать, это же явное покушение на свободу личности, а на то есть соответствующие статьи в кодексе законов и суды.

Но что же делать? Я заперт, тогда как должен бы пойти на тренировку. Только даже в совершенно безнадежной ситуации не следует опускать руки, нужно работать мозгами.

Прежде всего надо попробовать взломать дверь. Я встал с папиного кресла и пошел в чулан на поиски топора. Его там не оказалось, зато мне строил гримасы пылесос.

Я схватил эту зверюгу за горло и поплелся обратно в комнату. Наверное, лучше всего пропылесосить квартиру и протереть пыль, это верный шанс смягчить родителей: они отменят наказание, и завтра я пойду на троеборье.

Впрочем, это еще неизвестно. Придерутся, допустим, что пыль не вытерта, пылесосом вычищено кое-как и бог знает что еще. В тиранстве своего единственного сына мои родители весьма изобретательны.

Передо мной стоял пылесос, на окне лежала тряпка для пыли, но я не больно-то спешил и включил радио.

Передавали «Монте-Кристо». Очень хорошая пьеса! Этот Монте-Кристо чертовски ловкий парень. В любой ситуации находил выход из положения. Как, например, он выбрался из тюрьмы…

Ха, а я разве не в заточении?!

Разбить дверь топором — не стоит, глупая затея, а если смыться и вернуться домой раньше родителей, как я поначалу думал?

Я пошел взглянуть в окно, выходящее во двор. Мы живем на третьем этаже, под нами пани Колоушкова, а на уровне ее окна начинаются крыши гаражей. Если связать две-три простыни, что, как мне известно из книг, обыкновенно делается, можно спуститься на окно пани Колоушковой, а там уж спрыгнуть на крышу гаража.

Я пошел в спальню. Постели были застланы довольно сложным образом, мама хвастает этим своим умением. Ко всему прочему, на постелях лежали покрывала и подушечки. Связывание простыней обошлось бы дорого: если даже вернешься домой вскорости, вряд ли успеешь привести спальню в порядок.

Провод! У нас в прихожей стоит стиральная машина с длинным и крепким проводом, метров пять длиною, этого вполне хватит.

Не долго думая, я размотал его, протянул из прихожей к окну, выходящему во двор, и спустил вниз. Конец провода болтался чуть ниже окна пани Колоушковой.

В стиральной машине он сидит крепко, так что бояться нечего, не порвется. Я весело засвистел и съел полдник, чтобы подкрепиться. Через несколько минут я буду внизу, заскочу на часок на тренировку, потом быстро назад — глядишь, успею еще пропылесосить и протереть пыль.

Отлично! Я влез на окно, крепко ухватился за провод и начал спускаться к окнам пани Колоушковой.

Это был, без сомнения, выдающийся план. Только я забыл об одном пустяке, а именно о пани Колоушковой. Кухонным ножом она пыталась перерезать мой провод.

— На помощь! — взывала пожилая пани. — Воры!

— Это я, Боржик! — отчаянно закричал я. — Никакой я не вор!

Пани Колоушкова сообразила наконец взглянуть вверх.

— Ты чего там делаешь, Боржик?

— Лезу.

Я старался быть кратким и как можно скорее добраться до окна, а то еще пани Колоушкова передумает да саданет ножом по проводу.

Когда, наконец, я ощутил под ногами твердую почву, мне пришло в голову, что следовало бы принести извинения и побыстрей смыться: пани Колоушкова славится своей говорливостью.

Только ни извиниться, ни смыться не удалось. Пожилая пани живо схватила меня за ноги и втянула в квартиру.

— Так, — сказала она строго, — а теперь объясни, почему лезешь мимо моего окна.

— Меня по ошибке заперли в квартире, а ключа нет, — забормотал я неохотно, искоса поглядывая на окно, за которым качался провод.

Старая пани решительным жестом закрыла окно.

— По твоему носу вижу, что лжешь. Человека пожилого не обманешь!

Я посмотрел на пани Колоушкову довольно неприязненно. Какое ей до меня дело? Чего она выспрашивает?

— Мне надо идти, — сказал я, — я спешу.

— Никуда ты не пойдешь!

Пани Колоушкова заперла дверь и злорадно подмигнула мне. Я очутился в западне.

— Я тебе расскажу, как все было. Ты злился, что тебя заперли в наказание, и коварно хотел обмануть родителей. Стыдись, парень!

С той поры как Алеш сделался вожаком, он стал невыносим. Попросил бабушку пришить ему на рукав большую букву К, как у капитанов хоккейных команд, и наболтал, будто это переходящее К, которым учительница каждый месяц награждает лучшего ученика класса.

«А почему именно К?» — удивилась бабушка.

Алеш замялся, но поскольку он известный врун, то объяснил, что К — это сокращенное латинское слово «Кербер», которое означает «самый прилежный ученик».

Это, разумеется, вздор, поскольку о Кербере нам однажды рассказывала учительница: о нем упоминается в античных мифах, это страшный пес, который охранял вход в преисподнюю. Но Алешевой бабушке это неизвестно, она латыни не знает.

— Алеш жутко задается, — пожаловался Руженке Ченда.

— Ну и что? Я, что ли, виновата? — Руженка изящно спрыгнула с белой лошади, у которой был разноцветный плюмаж и седло с серебряными украшениями. На этой лошади Руженка репетировала новый цирковой номер.

— Думаю, Алеша следует высмеять, — предложил Мирек и быстро добавил: — Чтоб он перестал задаваться.

— Какие вы странные, — сказала Руженка, — то хотели выбрать предводителя, а теперь, когда наконец его обрели, стремитесь его свергнуть.

— Мы хотели вожака, — смутился Мирек, — но предпочли бы Боржика.

— Или Мирека, — проявил я широту натуры.

— Или меня, — гордо заявил Ченда.

— Понятно, — улыбнулась Руженка. — Дальше можете не объяснять.

— Тогда помоги позлить Алеша.

Руженка решительно покачала головой:

— Если вы хотите подстроить Алешу какую-нибудь пакость, на меня не рассчитывайте.

— Ты у нас страшно справедливая, да? — усмехнулся Ченда — Но это потому, что ты Алеша как следует не знаешь.

— Вообще-то мы не собираемся его свергать, — сказал я глубокомысленно, — хотим просто, чтоб он не зазнавался, понимаешь? В конце концов, мы его выбрали, и это остается в силе. Но предводитель должен быть примером, как говорит наша классная, а не хвастаться без конца и не врать собственной бабушке.

Руженка заколебалась.

— Боржик прав, — наседал Мирек. — Поможешь нам?

Руженка нерешительно кивнула:

— Раз так…

— Ясно, — сказал Ченда, — не мешает проучить толстяка.

Мы изрядно попотели, выдумывая что-нибудь эдакое, и в конце концов лучшая идея появилась у Руженки.

— У нас в цирке есть слон Голиаф, он очень умный. Если его кто угощает, а ему это не нравится, он хватает ведро с водой и обливает того человека.

— Ну и что? — недоуменно спросил Ченда.

— Позовем завтра Алеша и станем Голиафа кормить.

— Ага! Алеш будет кормить слона, а мы что-нибудь подмешаем в еду.

— Верно, — сказала Руженка. — Я испеку лепешки и положу внутрь нюхательный табак.

— Табак?

— У папы в столе есть табак. Голиаф раскашляется, схватит ведро и обольет Алеша.

— Ура! — обрадовался Ченда и потер руки. — Испеки вечером лепешки, а мы в школе уговорим Алеша.

На другой день на большой перемене я будто невзначай подошел к Алешу и говорю:

— Предводитель, не организовать ли нам что-нибудь эдакое, раз мы компания? Руженка приглашает нас сегодня покормить слона.

Алеш благосклонно кивнул:

— Годится! Я и сам хотел придумать что-нибудь интересное. По крайней мере, увидим, сколько этот слон сжирает.

— Наверняка не больше Алеша, — прошептал мне Ченда и подмигнул, указывая на второй завтрак нашего вожака.

После обеда Руженка ждала нас у входа в цирк и повела прямо к Голиафу.

Слон лежал на полу и помахивал хоботом. Два ведра с водой стояли неподалеку.

— Рабочего, который его кормит, сейчас нет, — прошептала Руженка, — так что можно не бояться, что нам влетит.

— А чем будем его кормить? — спросил Алеш.

Руженка вытащила из сумки коробку, а когда открыла ее, у нас под носом запахло лепешками с изюмом.

— Вкусно, — со знанием дела заявил Алеш и плотоядно облизнулся. — Слонам, видно, недурно живется.

— А кто будет первым? — спросил Мирек. — Не пойдем же мы к слону все сразу.

— Допустим, я, — предложил Алеш.

— Отлично, — усмехнулся я.

Алеш взял из коробки лепешку и медленно направился к Голиафу.

Мы видели ведра с водой и Алешеву спину, поэтому предпочли удалиться на безопасное расстояние.

— Смотрите, — удивилась Руженка.

Хобот Голиафа коснулся Алешевой руки, потом свернулся калачиком, слон сунул лепешку в пасть и — ничего не произошло! Голиаф продолжал лениво полеживать, а Алеш весело крикнул, чтобы ему дали еще одну лепешку.

— Может, ты мало нюхательного табака положила? — спросил я Руженку.

— Думаю, достаточно, — озадаченно ответила Руженка.

— Должно быть, мало, — укоризненно заметил Ченда, схватил лепешку и помчался к Голиафу — Смотрите!

Мы видели, как Голиаф взял лепешку с табаком, и не успел Ченда опомниться, слон в бешенстве схватил ведро и окатил его водой.

— У-у-у-у! — заверещал Ченда и помчался к нам с поднятыми руками.

— Ха-ха! — хохотал Алеш. — Нужно уметь кормить слона!

— Посмотрел бы я на тебя, — отфыркивался Ченда, словно водяной.

— Это нетрудно, — улыбнулся наш предводитель, взял следующую лепешку и пошел к Голиафу.

Мы снова отбежали на безопасное расстояние, и снова ничего не произошло! Вдобавок ко всему слон дружески помахал Алешу хоботом.

— Ничего не понимаю, — выпалил я и тоже решил попробовать.

Это было ужасно. Голиаф чуть не швырнул в меня ведро. Я весь промок, словно вылез из аквариума, и жутко злился, поскольку знал, что Алеш станет надо мной смеяться.

Но Алеш, к моему удивлению, не смеялся. Он стоял какой-то бледный, и из глаз его текли слезы.

— А-пчхи! — взорвался он через минуту. — Чего это вы наложили в эти проклятые лепешки?

— Ха, негодяй! — взревели Ченда, Руженка, Мирек и я. — Так ты сам съел лепешки, а слону не дал?

— Да, — выдавил из себя Алеш, громко чихая. — Я съел лепешки, а дал ему взамен сахар, который оказался у меня в кармане. Они ведь так вкусно пахли…

— Ну и вожак… — покачала головой Руженка.

— Не знаю, можно ли считать, что эта месть нам удалась? — посмотрел я на мокрого Ченду, а Ченда уставился на меня.

— А то нет, — захохотал Мирек, указывая пальцем на Алеша.

Алеш, вытаращив глаза, чихал, как старый моряк.

Так что хоть мы его и наказали, это скорее можно считать шуткой, а по сути дела ничего не изменилось — Алеш как был, так и остался нашим вожаком. И хотя можно было свалить вину на Руженку, никто на нее не сердился, ведь все время, пока цирк стоял на Летенской равнине, все забавы придумывала она, и мы замечательно проводили время.

Так, например, мы подружились с паном Алоисом и лошадью Фердинандом и могли приходить в цирк в любое время. Больше всего нам нравилось бывать на репетициях, и каждый из нас фантазировал, кем бы он хотел стать в цирке.

Мирек, к примеру, мечтал работать на трапеции, а Ченда — быть шпагоглотателем. Алеш выбрал профессию укротителя львов, и только надо мной ребята смеялись, потому что мне больше всего нравились дрессированные собачки. Эти фокстерьеры умели делать потрясающие вещи. Я всегда мечтал иметь собаку, хотя и предпочел бы немецкую овчарку. И если б мне дома позволили, я бы ее упорно дрессировал, пусть тоже научится делать потрясающие вещи, тогда я с цирком и Руженкой мог бы ездить по всему миру.

Это были чудесные дни и недели, только мне было неприятно, что Руженка уже не оказывала мне предпочтения перед остальными мальчиками — вероятно, я сам тому виной: она за меня болела, а я так и не стал вожаком. Но с другой стороны, мы весело и интересно проводили время, так что это было не столь уж и важно.

И вот наступила пятница — верно говорят, что пятница день несчастливый.

— Вам известно, что сегодня пятница? — спросила нас учительница.

Мы закричали, что известно, но Мирослава Драбкова взмахом указки попросила нас замолчать и спросила, а известно ли нам, что сегодня, в пятницу, мы расстаемся с Руженкой, которая покидает нашу школу.

Я обернулся к Руженке, мы с Миреком как раз вытирали доску, и Руженка мне подмигнула — дескать, все правда.

— И потому, — продолжала учительница, — сегодня в одиннадцать часов мы идем на дневное цирковое представление. Думаю, это будет самым прекрасным прощанием.

То же, что и наша классная, подумали и другие учителя, хотя Руженка у них не училась. На большой перемене в коридорах царила суматоха, все радостно кричали: «Ура, идем в цирк!»

В цирк шла вся школа. По дороге к трамвайной остановке мы вели себя очень дисциплинированно, потому что радовались походу в цирк, а еще потому, что на экскурсиях Мирослава Драбкова обычно бледнеет и очень волнуется за нас.

На остановке нас ожидал большой сюрприз. Дело в том, что неподалеку от школы есть тупик, где стояли несколько трамваев, ничуть не похожих на обычные. Это старые трамваи, впереди у них вагон с вагоновожатым, а сзади прицеп с открытыми площадками. Про эти старые трамваи нам как-то рассказывал старший брат Ченды Роман. Правда, мы не больно-то ему поверили, что на эти трамваи можно вскакивать на ходу, а также выскакивать, — мы не могли вообразить никаких других трамваев, кроме как с пневматическими дверьми, а в них не войдешь, не выйдешь нигде, кроме остановки. Это все прогресс, который шагает вперед семимильными шагами, и в один прекрасный день, допустим, дети наших детей не поверят, что мы ходили в школу. Я полагаю, наступит такое время, о котором я читал в одной фантастической книжке: там дети учились при помощи телестен, а учителями были роботы, у каждого ученика дома свой робот, и можно было его выключить, когда захочется.

Поэтому я мысленно извинился перед Романом за то, что не верил его рассказам про старые трамваи, когда наш класс вошел в прицеп. Иначе и быть не могло: учительница требовала от нас образцового поведения, над нами бдит директорское око, и поэтому все опередили наш класс, — ведь дисциплину соблюдали только мы да шестой «В», потому как их классный руководитель — преподаватель физкультуры Потужил, в прошлом известный боксер.

Еще до отправки трамвая мы заняли заднюю площадку и, помня рассказы Романа, принялись разглядывать и проверять всякие приспособления, которых на нынешних трамваях нет.

Так, например, поверху тянулся шнурок, и, если за него дернуть, что-то звякало. Алеш вспомнил, как Роман говорил, что таким образом кондуктор давал вагоновожатому знак, что можно отправляться дальше. Еще на площадке находилась посудина с песком, а рядом — желтая воронка с лопаткой на цепочке. Мы заглянули в воронку и увидели, что ее горлышко выходит на рельсы. Я сразу вспомнил, как Роман объяснял, что если вдруг трамвай разгонится, можно затормозить с помощью песка.

Скамейки были деревянные и расположены не друг за другом, а вдоль вагона, друг против друга.

— Этот трамвай гораздо лучше нынешних, — выразил Мирек наше общее мнение.

Вот так я и понял, почему пекелецкая бабушка время от времени вздыхает: нынче, мол, уж не то, что прежде. Ведь прогресс имеет и много отрицательных сторон, касающихся не только ухудшения среды обитания, как меня учат по телевизору и в школе.

Потому я и люблю ходить с ребятами в Технический музей, который тоже находится на Летне и в котором есть потрясающие старые паровозы и автомобили, а еще — интересные аппараты с глазком; крутишь ручку и видишь в глазок смешные картинки, они то медленно двигаются, то быстро, в зависимости от того, в каком темпе крутишь ручку. Здесь мне все понятно картинки нарисованы на бумаге, мы тоже такие делаем. Бумага складывается полоской, на одной стороне рисуют человечка, который, например, идет и не видит открытый люк, а на обороте — этот человечек в него падает. Полоску закручиваешь трубочкой вокруг карандаша или шариковой ручки, раскручиваешь ее в обратную сторону, и возникает ощущение движения — кажется, будто человечек проваливается в люк. Но это все вы наверняка и сами знаете, это просто небольшое отступление, а наш старый трамвай тем временем поехал.

Мы вели себя, честное слово, образцово, не считая Ченды, который решил проверить, втащит ли нас трамвай на холм на Летне, если через воронку насыпать на рельсы песок. Трамвай этот кошмарный скрежет выдержал бы, а вот вагоновожатый — нет, он остановил трамвай, вытащил Ченду из вагона и дал ему подзатыльник.

Ченда разревелся, а учительница сказала, чтоб мы не вздумали болтать о своем знакомстве с ней. Разве Богоушек мог упустить такой случай! У нас благодаря Руженке вот уже несколько недель не доходили до него руки. Обычно мы с ним частенько сталкиваемся, но последняя наша стычка произошла, когда в нашем классе появилась Руженка.

Богоушек хоть и отличник, но иной раз бывает изрядной тупицей. Мы Мирославу, разумеется, поняли: она не хочет, чтобы мы с ней заговаривали. Если вагоновожатому вздумается узнать, кто наш учитель, он подумает на физкультурника Потужила — единственного взрослого в прицепе, таким образом учительница избежит конфликта.

Но туповатый Богоушек задал Мирославе вопрос:

— А почему с вами нельзя заговаривать?

И неприятность не заставила себя ждать. Вагоновожатый сразу оставил Ченду в покое и накинулся на Мирославу. Он, мол, работает не в зоопарке и возит не павианов! Он — служащий транспортной фирмы нашей столицы Праги! Он дальше не поедет, покуда весь этот зверинец — имелся в виду наш класс — не выйдет из трамвая!

Это было несправедливо: вместе с нами в прицепе ехали ребята из шестого «В», а Потужил не мог заступиться за Мирославу, потому как меланхолично дремал.

Учительница чуть не плакала, скорее всего, оттого, что вагоновожатый нас задерживает и мы можем опоздать на представление. Мне было ее жаль, и я дернул за шнурок, давая вагоновожатому знак следовать дальше. Он этого не понял и сразу кинулся на меня. Однако я крепко держал шнурок, и мы его оборвали, а вагоновожатый свалился прямо на колени Потужилу.

Учитель физкультуры очнулся от дремоты, заморгал глазами, и то ли не проснулся окончательно, то ли ему снился бокс, но он вскочил, встал в стойку и провел выпад левой.

Будь вагоновожатый боксером, он выступал бы во втором полусреднем, а Потужил — в весе «мухи», и потому сила была на стороне вагоновожатого. Но поскольку вагоновожатый боксером не был, он нарвался на обманный выпад левой Потужила и тут же получил правый прямой в солнечное сплетение.

— Ну, вам это так не пройдет! — кричал вагоновожатый, поднимаясь с площадки, тогда как мы громко и радостно вели счет.

— Освободить площадку! — воинственно скомандовал учитель физкультуры.

Но этого не требовалось, потому что вагоновожатый, покинув ринг на площадке, выскочил на улицу, и бой переместился туда. Мгновенно вокруг собралась толпа: пожилые в основном болели за вагоновожатого, а молодежь — за своего физрука.

Было очень здорово, но Мирек взглянул на часы и сказал учительнице, что уже без четверти одиннадцать.

— Дойдем пешком, — шепотом приказала наша классная, и мы все незаметно покинули поле боя.

Тем временем в поединок вмешались два парня, женщина, которой вагоновожатый наступил на мозоль и которая орудовала зонтиком, владелец старенькой таксы, твердивший, что его собака известный душегуб: однажды, когда у нее еще были зубы, она сожрала канарейку.

Мы добрались до цирка ровно в одиннадцать, и учительница все время озабоченно спрашивала Руженку, не опаздывает ли она, потому что Руженке предстояло выступать в качестве наездницы.

Руженка сказала, что нет, она ведь выступает в самом конце программы, и подала нам на прощание руку. Даже Богоушеку.

Богоушек был весьма горд и сразу полез в первый ряд, хотя у нас и так оказались самые лучшие места — прямо у манежа.

Программа была замечательная. Правда, Алеш мешал нам своими бесконечными комментариями, кого из выступающих сейчас зверей он выбрал бы себе на обед, но в остальном нам было весело.

Особенно большая потеха получилась с Богоушеком. О каждом номере он высказывался с видом великого знатока и небрежно заявлял, что стоит ему захотеть…

Даже Мирослава это заметила и вынуждена была сделать Богоушеку замечание, чтобы он не бахвалился.

В конце первого отделения выступали эквилибристы. Двое мужчин балансировали с шестом на канате, перебрасывались мячом, а внизу была натянута сетка, ведь артисты выступали под самым куполом цирка.

— Гм, — состроил гримасу Богоушек, — подумаешь!

Один из эквилибристов взял стул, сел на него посредине каната и объявил в рупор:

— Кто из почтенной публики осмелится подняться к нам сюда и позволит перенести себя из конца в конец, получит сто крон и звание самого смелого посетителя цирка!

Люди смотрели друг на друга, смеялись, а Мирек вдруг сказал:

— Смотрите, Руженка!

Возле занавеса, отделяющего манеж от входа за кулисы, стояла Руженка, а когда прозвучали торжественные фанфары в честь пока еще неведомого смельчака, помахала нам.

— Я! — воскликнул Богоушек, вскочил со стула и гордо посмотрел в сторону Руженки.

— Да здравствует этот храбрый мальчик! — несколько раз прозвучало из рупора, и клоун помог Богоушеку перелезть на манеж.

На него направили прожекторы, и клоун подвел Богоушека к лесенке возле мачты, на которой ожидал его один из эквилибристов.

— Посмотрите, до чего бледный мальчик, — шептали посетители, и это было правдой, потому что Богоушек понял, во что он ввязался, и сильно побледнел.

Когда он взялся за лесенку, мы увидели, как у него дрожат руки.

— Смелее, молодой человек! — подбадривал Богоушека рупор.

Богоушек стиснул зубы и полез. Посредине лесенки он взглянул вниз и остановился. Казалось, он вот-вот раздумает и спустится вниз, но тут мы все дружно зааплодировали и закричали:

— Вперед, Богоушек, вперед!

Через минуту к нам присоединился весь цирк, и при такой мощной поддержке Богоушек поднялся наконец наверх.

Фанфары стихли, и послышалась барабанная дробь.

— Внимание! Внимание! — возвестил рупор. — Вы станете свидетелями опасного эксперимента. Всего один неверный шаг и…

— Нет! — завопил Богоушек. — Я хочу вниз!

Барабаны моментально умолкли, а рупор принялся убеждать Богоушека:

— Не бойся, мальчик, под нами спасательная сетка. Самое страшное, что может случиться, это какой-нибудь перелом.

— У-у-у-у, — заревел Богоушек, — я хочу внииииз…

Зрители веселились, а Богоушек рыдал. Ни за что на свете он не желал, чтобы его переносили по канату. В результате эквилибристу пришлось снести его вниз, потому что Богоушек так дрожал, что сам идти был не в силах. Почувствовав под ногами твердую почву, он, весь зареванный, стремглав ринулся на свое место в первом ряду, дважды споткнулся и упал, так что зрители аплодировали ему больше, чем клоуну, — они были уверены, что это такой номер программы.

Тем и кончилось наше посещение цирка. Впрочем, было еще кое-что. После представления мы прощались с Руженкой, Мирек сказал, что нам будет ее не хватать, а я — что нам с ней было замечательно.

А потом примчались Ченда с Алешем и притащили букет цветов. Бог знает, где они его нарвали, он был уже слегка завядший, но это не имело значения.

Женщины любят, когда им дарят цветы, говорит мама, и, должно быть, это верно. Мне казалось, что Руженка вот-вот расплачется, когда она взяла букет и сказала:

— Привет, мальчики!

Руженка всем нам подала руку, а когда протянула ее мне, я ощутил бумажку. Я спрятал ее и прочел только дома: «Приходи сегодня в четыре. Р.»

Ясное дело, я пришел. Да находись я вновь под домашним арестом, я вырвался б из-под него, даже если б пришлось применить динамит. Но к счастью, я был свободен.

Летна выглядела печально, брезент циркового шатра медленно спускался, всюду суетились монтажники, а Руженка ждала меня на ступеньках фургона.

— Мне будет грустно, — сказала она.

— Мне тоже.

Меня удивило, какой у меня глубокий и хриплый голос.

— Я могу тебе иногда писать.

— Напиши, — кивнул я, и больше всего мне было жаль, что снова придется вести беседы с самим собой, потому что ребята надо мной смеялись бы, а Руженка больше не услышит ни одной из тех историй, которые я для нее придумал и которые не успел ей рассказать.

Руженка уехала, и я немало дней проскучал, а кончилась моя тоска в тот самый день, когда к нам примчался Ченда, у которого от волнения прыгал кадык, словно мячик для пинг-понга:

— Что скажешь, Боржик, если у нас будет домишко, где мы сможем собираться?

— Это было бы здорово.

— Хочешь на него посмотреть?

Ченда напустил на себя гордый и таинственный вид. Я как раз заканчивал полдник, поэтому крикнул маме на кухню, что у нас в школе лопнуло паровое отопление и все мы летим спасать директора и школьного сторожа.

— Бог мой! — успела воскликнуть мама, а я тотчас захлопнул дверь.

Мы бежали с Чендой по улице, и Ченда сообщил, что обнаружил потрясающий домик рядом с вокзалом.

Мы остановились возле старого сарая. Насколько хватало глаз, никакого домика не было видно, одни только рельсы, а за железной дорогой до самого холма тянулись чахлые сады.

— Слушай, Ченда, ты же говорил — за вокзалом?

— А ты что, ослеп? — гордо произнес Ченда и указал на сарай.

— Вот это? И это ты называешь домиком?

— Ну, бассейна с золотыми рыбками при нем, правда, нет, — разозлился Ченда, — зато есть крыша.

— Крыша есть, — буркнул я мрачно, — дуршлаг, а не крыша. В дождь здесь можно принимать душ.

Крыша, честное слово, напоминала эментальский сыр — вся в дырках, — и это я тоже сказал Ченде.

— Знаешь что? — Ченда ловко плюнул мне под ноги. — Иди-ка ты куда-нибудь в лес да отыщи себе пряничный домик. И чего я, кретин, старался?!

На дверях висел ржавый замок.

— А как быть с замком? — примирительно спросил я.

Ченда молча вытащил из кармана ключ и отпер замок.

— У нас в гараже такой же.

Внутри все оказалось не так плохо, как я себе представлял. На полу валялся разорванный мешок с цементом, доски, в сарае было даже окно, правда разбитое, но Ченда предложил все это отремонтировать и обставить, тогда это будет самый лучший домик и клуб в мире.

— Завтра расскажем ребятам.

— Ну хорошо, — с сомнением согласился я. — Интересно, как им понравится.

Но Мирек с Алешем обрадовались так же, как и Ченда.

Мы тщательно осмотрели сарай, и Ченда с Миреком сразу же начали составлять план, как эту лачугу благоустроить и превратить в клуб.

— Строительным раствором зальем пол!

— Из досок сделаем мебель!

— И кладовую, — добавил наш толстый предводитель Алеш.

— Хватит болтать, — решительно заявил Ченда. — Что можно начать сегодня, не следует откладывать на завтра.

— Верно, — поддержал его Алеш, — я как вожак распределю задания. Боржик с Чендой принесут воду, а мы с Миреком раздобудем посудину для раствора и приступим к полу.

— Ты знаешь, как готовить раствор? — с подозрением спросил Ченда.

— Разумеется, — ответил Алеш. — Строительный раствор — это песок, цемент, известь и вода.

— Ага, — согласился Мирек. — А где мы достанем песок и известь?

Алеш задумался.

— Тогда поступим иначе. Я раздобуду посудину и палку для размешивания раствора, ты, Мирек, найдешь песок и известь, а Боржик с Чендой — лейку с водой, а еще лучше две.

— Тогда уж лучше сразу искать цистерну, — ворчал Ченда, когда мы с ним перебирались через железнодорожное полотно.

За линией тянулись сады, по субботам и воскресеньям там всегда трудятся в поте лица люди, которые сроду не держали в руках лопату, но тем не менее мечтают вырастить собственную редиску и цветную капусту.

— Там и позаимствуем лейку, — кивнул я Ченде на сады.

— Только бы нас во время этого заимствования не схватили, — заколебался Ченда.

— Ты что, спятил, мы в самом деле попросим нам ее одолжить.

Мы дошли до садов, и я позвонил у первой калитки. Никто не открыл, у второй и третьей калитки нас ожидало то же самое, потому что в саду никого не оказалось, ведь была не суббота или воскресенье, а среда.

Только у четвертой калитки нам повезло. Из домика, прихрамывая, вышел седой старик и спросил, что нам нужно.

Я подтолкнул Ченду, и тот вежливо изложил нашу просьбу.

— Лейка? Значит, вам нужна лейка. А зачем, смею спросить, молодые люди?

Старик хитро подмигнул, и Ченда, заикаясь, объяснил, что лейка нам нужна для строительного раствора.

— Что? Для раствора?

Я сроду не видел старика, который бы так таращил глаза.

— Вы меня разыгрываете, да?

— Не разыгрываем, — поспешил я на помощь Ченде, — мы строим клуб.

— Ага, и кто вас ко мне послал?

Я понял, что с дедом договориться трудно, и потянул Ченду за рукав.

— Попытаем лучше счастья в другом месте.

— Что вы там шушукаетесь? — подозрительно спросил старик.

— Да ничего, — махнул рукой Ченда, — у вас все равно никакой лейки нет, верно?

Старик метнул гневный взгляд и злобно зафыркал:

— Почему это нет? Ясное дело, есть!

— Тогда покажите ее, — подмигнул мне Ченда, — мы так не верим.

— Пошли, — коротко произнес старик и запрыгал к дому.

Мы поспешили следом. Сразу же за дверью стояли три зеленые лейки.

— Ура! — обрадовался я, намереваясь просить доброго старика об одолжении.

— Руки вверх!

Старик стоял позади стола, держа в руках духовое ружье, вид у него был такой, что вряд ли стоило его просить о чем-либо.

— Я вам покажу, как шутить над старым человеком! Я вам покажу лейку для строительного раствора!

— Надеюсь, эта хлопушка не заряжена, — шепнул мне побледневший Ченда.

— Я тоже надеюсь, — процедил я уголком губ, стоя с поднятыми руками.

В ответ раздался демонический хохот старика:

— Что? Не заряжена? Смотрите!

Он выстрелил, и посыпались осколки оконного стекла.

— А теперь убирайтесь, прежде чем я сосчитаю до трех. Один…

Мы уже не слышали, как старик произнес «три». Мы неслись по железнодорожному полотну, и, думаю, если б по соседнему пути шел локомотив, он вряд ли бы нас догнал.

— До чего люди стали нервные, — произнес я, переводя дух, когда мы с Чендой наконец остановились.

— А что мы скажем Алешу? — спросил Ченда.

— Что начнем строить клуб с чулана, — предложил я, — для этого лейка не понадобится.

Алеш вел себя как истинный вожак и, когда мы все собрались, взял нас в оборот.

— Ужас, до чего бездарные люди вокруг меня!

— Что ты имеешь в виду? — обиделся Мирек.

— Ты нашел песок и известь? Не нашел. Ченда с Боржиком принесли лейку? Не принесли.

Алеш быстро встал и смерил нас презрительным взглядом.

Невезение, постигшее нас с Чендой, преследовало и Мирека. Мы наткнулись на полоумного старика, который хотел в нас выстрелить из духового ружья, а Мирек в парке — на старушек с детьми.

— Тебе, Алеш, легко говорить — раздобудь песок! — недовольно произнес Мирек. — А видел бы ты этих бабушек, как они на меня набросились. Смотри! — И Мирек показал царапину на ноге. — Это след от вязальной спицы.

— Все равно вы бездарны, — покачал головой Алеш и печально добавил: — Лачуга развалится прежде, чем мы построим из нее клуб.

Оказывается, Мирек пошел в парке к песочнице, наивно полагая, что его задание самое легкое. Он принесет песок, который ни у кого не нужно просить. Мирек отбросил мысль, что можно снять рубашку и сделать из нее торбу — во-первых, рубашка новая, мама вечером просто с ума сойдет, во-вторых, песка для раствора понадобится много, так что придется ходить за ним несколько раз, рубашка не только испачкается, но и не выдержит — в таком случае безумие охватит и папу. А когда родители Мирека сходятся во мнении, что он заслужил наказание, они могут быть чертовски противными, так же как и мои.

Поэтому Миреку пришла гениальная идея. С минуту он наблюдал за малышами в песочнице, потом заговорил с ними. У каждого малыша, разумеется, было ведерко. Ну, Мирек и обещал им, что, если они возьмут свои ведерки, полные песка, и пойдут за ним, он покажет им нечто потрясающее, чего они еще не видели.

— А что ты собирался им показать? — полюбопытствовал Алеш.

— Самого толстого в мире предводителя компании, — отрезал Мирек, и Алеш, разозлившись, умолк.

Только Мирек упустил из виду бабушек, присматривавших за малышами.

Едва стайка любопытной детворы с Миреком во главе двинулась в путь, бабушки оторвались от своих скамеек, вязания и разговоров про болезни и накинулись на Мирека, полагая, как он заключил из их воплей, что этот злой мальчик, должно быть, людоед и хочет в укромном местечке скушать их прекрасных деточек. Мирек, вероятно, имел такую же возможность разумно объяснить все, как и мы с Чендой, когда стояли под дулом дедушкиного духового ружья.

— Старики — это самые старые из взрослых, — глубокомысленно заметил Ченда. — Так что договориться с ними еще труднее, чем с обыкновенными взрослыми.

— Из чего следует… — начал я, но Алеш, не дав договорить, перебил меня:

— Вы бездарны! Я единственный из всех выполнил задание. Принес и бак, и веселку.

— А где ты их достал? — подозрительно спросил Ченда.

— Дома, — гордо ответил Алеш, — бабушкин бак для белья и веселка.

— Ишь, как просто! — усмехнулся Ченда. — Тебе и искать не пришлось! Ты думаешь, у нас дома поливают цветы из лейки?

— Или у меня на кухне есть песочница? — добавил Мирек.

— Оправдывайтесь теперь, — разозлился Алеш, — так мы клуб никогда не построим.

— Точно, — грустно подтвердил Ченда.

— Ну, если невозможно начать с пола, — и я хитро подмигнул Алешу, — начнем с кладовки.

Но Алеш не попался на удочку — похоже было, он и в самом деле злился.

— Настоящий клуб должен начинаться с пола! И брось свои глупые шуточки, Боржик. Раз я вожак, то могу и приказать. Помните: того, кто завтра не принесет, что требуется, я исключу из компании!

Мы с Чендой и Миреком переглянулись, но предпочли промолчать.

По дороге домой Мирек презрительно произнес:

— Ну и вожак у нас… — и добавил еще несколько выражений, отсутствующих в словаре приличных слов.

Мы с Чендой договорились, что каждый достанет по лейке. Мне пришлось изрядно потрудиться.

— Лейку? А для чего? — покачала головой мама.

Мама вечно твердит, что я ужасно любопытный, но, думаю, любопытна как раз она. «Что сегодня в школе? Что сказала учительница? Куда идешь? Что у тебя в кармане?»

Так расспрашивать может только мама. Самое большее, что интересует меня, — это почему мне вытирать посуду, когда я собрался идти гулять.

— Лейка… — заколебался я, но вдруг мне в голову пришла неплохая мысль, и я выпалил: — Завтра в школе мы будем ее рисовать!

— И поэтому все должны принести лейки? — недоверчиво спросила мама. — Ведь не у каждого же дома она есть.

— Не все, — ответил я, — но кто принесет, тот выслужится перед учительницей.

Мама нахмурилась:

— Вероятно, ты хотел сказать, что учительница его похвалит, так?

— Да, — подтвердил я, а про себя усмехнулся.

Честно говоря, мама была бы довольна, если б я иной раз выслуживался перед Мирославой Драбковой, но ей хорошо известно, что эту радость наш класс предоставляет Богоушеку. Поэтому мама предпочитает говорить «похвала» или «хороший поступок» вместо «выслужиться».

— А у нас дома есть лейка? — спросил я.

— Дома нет, — сказала мама, — но на кладбище в ящике возле дедушкиной могилы есть.

— Хм, — разочарованно проворчал я, потому что на улице уже темнело, а кладбище находится на окраине города.

— Поедешь на трамвае, — решительно заявила мама, — не копайся, тогда успеешь до закрытия.

— Плевать мне на эту лейку, — для вида разочарованно протянул я, а в душе ликовал.

Мама, разумеется, рассердилась:

— Раз я сказала, что поедешь, значит, поедешь, и незачем больше об этом говорить. Учительница оценит твои старания. Разве ты не хочешь доставить ей радость?

— Не знаю, — продолжал я безбожно врать и состроил недовольную мину. — А вдруг ребята будут говорить, что я гнусный подхалим, вроде Богоушека?

— Нет, конечно, нет.

Мама мне улыбнулась и даже погладила по голове.

— Все будут злиться, что не принесли лейки, вот увидишь. При чем тут гнусный подхалим? Хотелось бы мне на это посмотреть!

Я решил больше не тянуть и начал прикидываться, будто мама меня убедила.

— Если ты так считаешь, я съезжу на кладбище.

Мама снова погладила меня по голове и достала из буфета ключ и кошелек.

— Вот тебе на трамвай, вот ключ от ящика. Возвращайся скорее. Сдачу оставь на кино. Главное, что учительница будет довольна.

Я помчался по лестнице, весело насвистывая: еще бы, получить на трамвай десять крон!

Когда через полчаса езды я вышел из трамвая, настроение у меня испортилось. Не то чтобы я боялся. Но я ехал за лейкой на кладбище, а уже темнело. В кармане у меня лежал ключ от ящика, который стоит возле дедушкиной могилы, потому что мама думала, что лейка нам завтра понадобится в школе на рисовании и что учительница меня за то похвалит. Мы не так уж часто ходим на кладбище, только в День поминовения усопших, и вечером папа всегда поет мне страшную песню про мертвецов, которые танцуют на кладбище, — хочет меня напугать. Маме не нравится, когда папа поет эту песню, и она всегда утверждает, что о мертвых следует говорить только хорошо. В том числе и о дедушке.

Я дедушку не помню, но мама сильно разозлилась, когда однажды папа мне о нем рассказал.

В первую мировую войну дедушка воевал в Италии и привез оттуда пекелецкой бабушке белый шарфик, он у мамы и сейчас хранится в шкафу. Но бабушке шарфик не доставил ни малейшей радости. Дедушка был музыкантом и играл в трактирах на скрипке. Один раз они так здорово поссорились, что дедушка взял скрипку под мышку, хлопнул дверью и вернулся домой только через пять лет. Рассказывая мне это, отец покатывался со смеху.

Но мама не смеялась, а заявила папе, что он сбивает меня с толку и если папе угодно, он тоже может взять скрипку, выкатиться и вернуться домой через пять лет, потому как дедушка был хороший, о мертвых следует говорить только хорошо, а папу будет вовсе не жаль.

Но отец ответил, что у него нет музыкального слуха и с помощью скрипки ему себя не прокормить.

На это мама сказала, что папа все равно мог бы уйти, он сумеет прокормить себя болтовней и питьем пива — в этом он просто рекордсмен.

Тут уж мой вспыльчивый отец разозлился: если маме угодно от него избавиться, он спокойно уйдет, только мама о том пожалеет, ведь ей не с кем будет ссориться.

А я понял, что отсутствие музыкального слуха я унаследовал от отца, что весьма огорчает Мирославу Драбкову: всякий раз, когда я пою, она просит не орать во весь голос, мы ведь не на вокзале и не в лесу.

Я довольно долго блуждал по кладбищу, прежде чем нашел дедушкину могилу. Могила как могила, самая обыкновенная, но я запомнил ее по домику, который стоит рядом, — склепу, как объяснила мама.

Склеп этот стоит на кладбище давным-давно, вместо двери там железная решетка, на которую опираются два ангела с громадными крыльями. У одного отбит нос, и кажется, что второй с ним боксировал, потому что стоят они друг против друга.

Между дедушкиной могилой и склепом находится ящик.

Я вынул из кармана ключ и спички, потому что было уже темно и я не видел как следует замок.

Лейку я в ящике нашел, вокруг не было ни души, и я испытывал самые разные странные чувства. Деревья шумели под ветром, и звук этот напоминал чье-то завывание, поэтому я поспешил закрыть ящик, и когда захлопнул дверцы, раздался оглушительный удар.

Я оцепенел, а по спине побежали мурашки: я понял, что дверцы тут ни при чем — звук донесся из соседнего склепа.

Я держал в руке лейку и спички, кругом темень, колени у меня подгибались. Доведись мне спасаться бегством, честное слово, я и шагу бы не сделал.

Бум! Еще удар. Что делать? Колени у меня дрожали, я слегка пригнулся, и вдруг мне подумалось: а что скажут ребята, когда я расскажу им о таинственном стуке в склепе.

Я прекрасно представил себе, как Мирек, Ченда и наш толстый предводитель Алеш хохочут во все горло. Я кашлянул, выпрямился и осторожно подошел к решетке с ангелами. Она оказалась открыта. Когда я ее толкнул, раздался жуткий скрип.

— Гу-гу, — послышалось изнутри.

— Духи… — шепнул я громко, но не закончил, потому что в углу склепа увидел гроб с открытой крышкой, и в нем кто-то сидел.

— Привет, — сказало это.

— Добрый вечер, — заикаясь, ответил я.

— Подай мне вон там спички.

Я дрожащей рукой протянул спички, и это вылезло и зажгло свечку, прилепленную к крышке гроба.

Это походило на мужчину, который уже несколько дней не брился, несколько месяцев не стригся и несколько лет не мылся.

— К-то в-вы?

Оно уселось обратно в гроб, развернуло газету, в которой был хлеб с колбасой, и весело осклабилось.

— Угадай!

— Дух, — выпалил я.

Оно засмеялось и покачало головой.

— Я вообще-то не дух, дружок, но ты почти угадал. Я вампир, и зовут меня Иштван.

— Вампир Иштван?

— Да.

— А разве у вампиров бывает имя?

Вампир Иштван снова рассмеялся и сделал мне знак рукой, чтобы я сел, что я быстро исполнил.

— А что ты знаешь о нас, вампирах?

— Ну… — нерешительно начал я, но потом собрался с духом, потому что один раз видел по телевизору фильм о вампирах. — Вы вылезаете в полночь из гробов и пьете человеческую кровь.

Вампир Иштван серьезно кивнул, и мною овладел ужас. Я быстро коснулся шеи. Кровь пока не текла.

— Не бойся. Разве тебя не удивляет, что я на земле, а до полуночи еще далеко?

— Это верно, — неуверенно согласился я.

— Вот видишь. Я не обычный вампир, а особенный и совершенно безобидный, понимаешь? Я похож на нормальных людей, только сплю в гробу, понимаешь?

Я не думал, чтоб кто-нибудь из нормальных людей мог спать в гробу, но предпочел кивнуть.

— А ты что тут делаешь в такой поздний час?

— Я пришел за лейкой.

— Ага, а как ты собираешься отсюда выйти?

— Как обычно. Через выход.

— Он, дружок, наверняка уже заперт.

— A-а, — испуганно сказал я.

Если кладбище уже заперли, мне придется остаться тут с вампиром на ночь. А вдруг в полночь…

— Чего ты так трясешься? Хочешь колбасы?

— Н-нет, — я готов был разреветься. — Мне завтра в школу.

— Ну пойдем посмотрим, правда ли уже заперто.

Он вылез из гроба, взял меня за руку, и мы пошли. Ворота оказались заперты. Я готов был разреветься, как маленький, когда вампир Иштван заговорщически мне подмигнул:

— Неважно. Я тебе помогу. Пойдем!

И мы пошли к кладбищенской стене.

— С другой стороны сложены кирпичи, ты по ним спустишься. А я тебя подсажу.

Вампир Иштван сложил ладони вместе, я встал на них, как на скамейку, и влез наверх. Потом он подал мне лейку.

— Спасибо, — выдохнул я.

— Называй меня Иштваном, — улыбнулся вампир.

— Спасибо, Иштван.

— Захочешь со мной поболтать — приходи. Если меня вдруг не окажется дома, оставь мне в гробу записочку.

— Хорошо, — согласился я и, прежде чем спускаться вниз по кирпичам с лейкой в руке, помахал вампиру.

Я думал, что мы никогда больше не встретимся.

Когда я вернулся домой, голова моя была полна кладбищенскими приключениями с вампиром Иштваном.

— Наконец-то, — встретила меня в дверях мама, но, увидев лейку, перестала хмуриться и улыбнулась: — Ужин на столе.

Папа ужинал и сразу спрятал газету: наша мама не выносит, когда во время еды читают.

— Папа, — осторожно спросил я, — а вампиры бывают?

— Что?

— Я спрашиваю, вампиры бывают?

— Не сходи с ума, Боржик, привидения встречаются только в сказках.

— Знаю, — терпеливо сказал я, — привидений нет. Но вампиры…

— Да ведь вампиры тоже привидения, — вмешалась в разговор мама.

— Разумеется, — кивнул папа.

— А как они выглядят? — спросил я.

— Как они могут выглядеть, если их нет! — рассердился папа.

Я предпочел замолчать, и потому, пока мы не кончили ужинать, за столом было тихо — прямо как в склепе.

С родителями бессмысленно говорить о таких вещах. Им обычно все ясно, я просто удивляюсь, как они вообще могут спорить. А ведь спорят! По любому поводу!

Я думаю, они делают вид, будто все на свете знают, но сами в это не больно-то верят, потому вечно и злятся.

Я знаю, что никаких привидений не существует, но мне интересно воображать, будто они есть и будто про них знает всего несколько человек, в том числе и я.

Когда-то давным-давно итальянский ученый Джордано Бруно провозгласил, что Земля круглая, и ему не поверили, да еще и сожгли за это на костре.

Если я буду верить в привидения, меня хоть и не сожгут, но мама подумает, что я псих. А я все равно разговаривал с вампиром Иштваном! И расскажу о том ребятам, и мы пойдем к нему на кладбище — вот будет здорово! Есть у меня и лейка, так что завтра начнем наконец строить клуб.

Замечательно! И потому я вычистил зубы и пошел спать.

На следующий день на переменке мы с ребятами встретились в раздевалке, и Алеш выразил надежду, что мы с Чендой достали лейки, а Мирек песок и известь, потому что после обеда начинаем строить клуб, а кто не принесет что положено, будет исключен из нашей компании.

Алеш закончил свою длинную речь, во время которой он воинственно размахивал булкой с колбасой, и окинул нас грозным взглядом.

— У меня есть лейка, — гордо сказал Ченда, — но вы не поверите, каких трудов стоило ее раздобыть и привести в порядок. Сперва нужно было незаметно взять у отца ключ от гаража. Потом разыскать в гараже лейку. А когда наконец я ее нашел, выяснилось, что она вся дырявая. Ребята, клянусь, я ремонтировал эту рухлядь по крайней мере два часа!

— Отлично, — нетерпеливо произнес Алеш. — А как ты, Боржик?

— У меня тоже есть, — кивнул я и собирался вслед за Чендой изложить историю своей лейки, но тут раздался звонок, и нам пришлось поспешно вернуться в класс.

После обеда с полной лейкой воды я зашел за Чендой. Он ждал меня возле дома, и вид у него был несчастный.

— Что случилось?

— Посмотри.

На тротуаре под Чендиной лейкой образовалась порядочная лужа. Только теперь я заметил, что вся лейка облеплена пластырем.

— Здорово ты ее отремонтировал! — засмеялся я.

Ченда сердито посмотрел на мою прекрасную лейку, а потом небрежно поведал: главное, что он искренне хотел выполнить задание нашего предводителя, а так мы прекрасно обойдемся и одной лейкой.

Возле сарая за вокзалом нас ожидали Мирек с Алешем и жутко ссорились.

Вернее, орал один Алеш. Весь красный, он от злости брызгал слюной, а Мирек спокойно сидел на куче песка, который привез в детской коляске.

— Довожу до вашего сведения, что я исключаю Мирека из компании! — приветствовал нас Алеш. — Вы только подумайте, этот предатель не принес извести!

— Что?

Я так удивился, что выронил лейку и вода разлилась.

— Ну вот, — поморщился Ченда и замахал своей дырявой, заклеенной пластырем посудиной, — вся вода к чертям!

— Он не пожелал сообщить мне причину! — продолжал Алеш. — С сегодняшнего дня мы тебя не знаем, скунс!

— Минуту, — улыбнулся Мирек и спокойно встал. — Кто уверял, что знает, как делается пол?

— Я, — заявил Алеш.

— Верно, ты. А кто мне поручил принести известь для раствора?

— Я, — повторил Алеш.

— Тоже верно. Тогда кто же из нас болван? Ты! Потому что пол делается не из раствора, а из бетона. Эх ты, умник, для этого никакой извести не нужно!

Мирек торжествующе вытащил из кармана рубашки газетную вырезку со статьей «Советы по домоводству».

— Вот, почитай, как делают пол!

— Хм, — неуверенно произнес Алеш и почесал в затылке.

— А теперь извинись, как полагается, — твердо продолжал Мирек.

— А вот это уж нет! Я ваш предводитель и потому ни перед кем извиняться не обязан. Но чтобы ты не говорил, будто я несправедлив, я принимаю тебя обратно в нашу компанию.

Алеш великодушно протянул Миреку руку, но тот схватил ее и завернул ему за спину.

— Извинишься или нет?

— Ченда, Боржик, на помощь! — орал Алеш. — Как ты обращаешься с вожаком, трус?!

Мы с Чендой быстро освободили Алеша.

— Ну, хватит, ребята, — сердито сказал я. — Мы все время только ссоримся и еще ничего не сделали.

— Потому что у нас такой умный предводитель, — усмехнулся Мирек.

— Отвяжись, — недовольно произнес Ченда.

— Теперь, когда нам известно, — продолжал я, — как действительно делать пол, пора наконец начать.

— Правильно! — подхватил Алеш, а Мирек буркнул, что объяснится с нашим толстяком в другой раз.

— А как быть с водой? — грустно спросил Ченда.

— Ага, — удрученно согласился я.

Лейка Ченды опустела задолго до того, как мы пришли к сараю, а свою я опрокинул, когда Алеш заорал, что исключает Мирека.

— Пообещаем друг другу, что завтра начнем работать! — завопил Алеш.

Мы все ему это растроганно обещали. И на другой день действительно начали.

Вообще-то делать пол очень просто. Особенно когда мы обнаружили на вокзале, неподалеку от нашего сарая, колонку. Так что мы начали.

Алеш сыпал в бабушкин бельевой бак цемент и песок, а мы с Чендой пошли за водой. Мирек тем временем вытаскивал из сарая все, что валялось на полу, в основном доски. Ченда качал воду, а я смеялся, потому что у него ничего не получалось и вода не текла. Ченда потребовал, чтоб я перестал смеяться, а попробовал бы сам покачать, раз я такой умный. С видом знатока он уставился в трубу, из которой должна была течь вода.

Но стоило мне качнуть всего три раза, как вода вдруг полилась, да так сильно, что Ченде пришлось бежать домой переодеваться — рубашка у него промокла, а с брюк натекали лужицы. Это оттого, что он смотрел в трубу и не верил, что я умею качать воду лучше его.

Я вернулся с полной лейкой и сообщил о несчастном случае с Чендой.

— Неважно, — рассудил Алеш, — хватит и нас троих, а когда Ченда вернется, он только рот разинет.

— Ясное дело. — И Мирек налил воду в бак с цементом.

Алеш взял веселку и стал мешать.

— Десять таких баков — и пол будет великолепный, — бахвалился он.

— Откуда начнем? — спросил я.

— Да все равно, — ответил Алеш и вместе с Миреком вывалил бетон прямо посредине сарая.

Серая каша растеклась небольшой лужицей, и Мирек бодро закричал:

— Дальше!

В бак всыпали вторые полмешка цемента и очередную порцию песка. Через какое-то время сарай походил на тршебоньские[6] пруды после облова. Повсюду бетонная жижа, а в ней, словно рыбаки, бродили мы трое.

— Наверное, нам следует все это бросить, — неуверенно произнес Алеш и осторожно засучил брюки до самых колен.

— Надо было начать от задней стены и постепенно продвигаться к двери, — рассуждал Мирек, мрачно разглядывая свои заляпанные бетоном кроссовки.

— Или хотя бы разуться, — вздохнул я и принялся отколупывать налипший бетон с кед.

— Поверхность-то неровная, вон какая покатая, — продолжал Мирек, глядя, как бетонная каша вытекает в дверь сарая.

Мы все стали вдруг на редкость сообразительными.

— Да, да, на ошибках учатся. Давайте лучше выйдем, — предложил Алеш и благоразумно сделал шаг-другой, но на третьем нога у него поскользнулась, и наш предводитель шлепнулся в бетон.

— Уф! — кряхтел он, протягивая к нам с Миреком перемазанные руки. — Помогите встать, только скорее, я начинаю застывать!

Мирек с готовностью схватил его за руку, только Алеш такой толстый, что спасательная операция кончилась своей противоположностью — Мирек повалился на Алеша, и оба стали похожи на бетонных страшилищ из какого-нибудь фильма о рехнувшихся каменщиках.

— У меня этой гадоштью полны жубы, — сердито шепелявил Мирек.

Ребята, сидевшие на полу, выглядели до того комично, что я не мог удержаться от смеха.

— Ха-ха! — смеялся я, опершись о дверь.

Вдруг этой дверью меня ударило, словно кто-то открыл ее с другой стороны, и я, описав в воздухе дугу, приземлился рядом с Алешем и Миреком.

— Что вы тут делаете?

В дверях стоял Ченда.

— Дружище! — вскричал я и хотел встать, но Мирек потянул меня обратно.

— Да-да, Боржик, хорошо смеется тот, кто смеется последний.

— Да-да, Боржик, — повторил за ним Алеш и погладил меня по голове своей испачканной бетоном рукой.

Теперь, понятно, веселился Ченда.

— Хо-хо, ну и видок у вас!

Ченде было смешно: он-то уже переоделся — на нем была чистая рубашка, брюки и начищенные ботинки.

Алеш с неожиданной легкостью пополз на животе, и не успел Ченда досыта насмеяться, как наш предводитель дал ему подножку — и Ченда растянулся рядом с нами в бетонной каше.

— Вы сошли с ума! — орал он, но Мирек, набрав пригоршню бетона, швырнул его в Ченду.

Ченда увернулся, зато Алешев нос сразу увеличился втрое.

Алеш на минуту замер, а потом с неожиданным изяществом засунул за шиворот Ченде сразу две пригоршни бетона.

Началась перестрелка раствором.

Мирек схватил веселку и так ловко принялся ею орудовать, что вскоре все наши физиономии оказались покрыты бетонной кашицей.

— Хватит! — заорал вдруг Алеш и закашлялся.

Бетонная война окончилась. Мы вылезли из сарая, и Алеш схватился за живот.

— Я проглотил, по крайней мере, кило бетона, ой, ой!

— Неважно, — ласково утешал его Мирек, — зато у тебя теперь бетонированный желудок, и ты сможешь набивать его всем, чем захочешь. Шоколад, сардельки, огурцы, взбитые сливки…

— Ой, — застонал Алеш, — мне плохо.

— Ну и видок у тебя, — усмехнулся я, глядя на Ченду, яростно соскребающего с себя бетон.

— Думаешь, ты лучше выглядишь? — ответил мне также насмешкой Ченда, и я предпочел замолчать.

«Не было бы счастья, да несчастье помогло», — сказала однажды мама, когда отцу на работе свалилась на голову картина, изображавшая подсолнухи, и папа неделю пробыл дома из-за легкого сотрясения мозга.

За это время он переделал уйму домашних дел — покрасил двери, вычистил стружкой паркет, выбил ковры, а мама приговаривала: вот и славно, когда еще с папой приключится что-нибудь подобное!

Я эту мамину поговорку запомнил. Наша учительница частенько советует нам запоминать поговорки, ведь в них заложена народная мудрость, хотя папа и утверждает, что это вздор, он мог от удара по голове умереть и о нем и думать бы забыли, но мама сказала, что он ошибается: дуракам всегда везет.

Конечно, разговаривали они без меня, но я слышал с помощью стакана для подслушивания, как они ссорились в кухне.

Я думаю, мама права, эта поговорка правильная: с одной стороны, Алешу сделали в больнице промывание желудка, и это несчастье, а с другой, он не будет мешать нам и портить настроение во время строительства клуба, и это счастье. Кроме того, промывание желудка неприятность для одного Алеша, а клуб радует всех нас.

Мы все придумали совсем по-другому.

Мирек заявил, что глупо делать пол, пусть будет обычный, земляной — вполне достаточно расстелить циновки. И тут же притащил рогожи, которыми на стройках накрывают кирпичи: дом Мирека недавно ремонтировали и каменщики много чего оставили на улице. Ну, а я вспомнил, что в нашем доме живет стекольщик Карпишек, и принес ему эту раму с разбитым стеклом и две пачки сигарет с фильтром из папиного пиджака, и стекло тоже было вставлено. На другой же день.

Так что оставалось сделать только какую-нибудь мебель, и Ченда обещал достать гвозди и инструменты. Досок в бывшем сарае было предостаточно, и потому в воскресенье мы решили заняться оборудованием клуба — вот Алеш в понедельник вытаращит глаза.

Когда в воскресенье утром мама спросила, куда я иду, я ответил, что в церковь, и тут же получил подзатыльник. Тогда я сказал, что иду играть в футбол, и мама тотчас этому поверила.

Я спрятал под рубашкой рашпиль, а Мирек принес рубанок. Ченда примчался с монтерской сумкой, в которой были две коробки гвоздей, молоток, клещи, а на плече он нес пилу.

Если нам не портят настроения и не дергают без конца, мы многое можем сделать.

— С чего начнем? — спросил Мирек.

Я предложил прежде всего сделать скамейки, это полегче, а потом стол и полки для разных вещей.

— Каких вещей? — удивился Ченда.

— Всяких, — ответил я. — Все, что нам понравится, притащим в клуб.

Мирек заявил, что он принесет керосиновую лампу и старую кофейную мельничку, она ему очень нравится: когда на ней мелешь, она поскрипывает, словно кто храпит во сне, и это удивительно смешно.

Ченда пообещал принести несколько книг, которые спрятаны у Романа в шкафу, — мы их поставим на полки и вечером при свете Мирековой лампы будем читать.

А я предложил начать со скамеек. Ченда тотчас заявил, что скамейка — самая простая вещь на свете, и с видом знатока постучал молотком по доскам, так что я не рискнул его спросить, делал он когда скамейку или нет, а то еще разозлится.

Потом Ченда приказал нам с Миреком вытащить из груды досок толстый кол, который следует распилить на чурбанчики, а потом к ним прибить доски.

— На четыре скамейки понадобится восемь чурбанов, — сосчитал Ченда. — Ну, ребята, за дело!

Он поплевал на ладони, уселся и, изображая из себя великого специалиста, стал осматривать пилу — все ли зубья на месте.

Кол лежал в самом низу кучи, и потому сначала нужно было перебросать доски.

Мы с Миреком подняли одну доску, Мирек скомандовал:

— Хоп!

И в ту же секунду — шварк доску на пол! Я даже не успел выпустить из рук свой конец доски, и меня здорово стукнуло.

— Ой! — зашипел я, обругал Мирека, а когда мы взялись за вторую доску, заявил, что теперь будем бросать по моей команде.

Мирек пожал плечами, и это ему даром не прошло. На сей раз стукнуло его — он тоже не успел вовремя среагировать на мое: «Хоп!»

С третьей и четвертой досками повторилось то же самое. Мирек осматривал поцарапанную руку, а я вытаскивал из ладони занозу.

— Мы с этим колом покалечимся, — заметил я.

— Потому что вы неумехи. — Ченда лениво провел пальцем по зубьям пилы. — Прежде чем отпустить доску, скажите хором: «Раз-два — взяли!» — и тогда все будет в порядке.

Следует признать, что Ченда оказался прав: с пятой доской мы руководствовались его советом и у нас все прошло гладко.

Вскоре мы перебросали почти всю кучу и вытащили кол.

— Так, — и Ченда подал нам пилу, — теперь будем пилить.

— А ты? — запротестовал Мирек. — Ты ничего не будешь делать?

Ченда разумно объяснил нам, что пилой можно пользоваться только вдвоем, но чтобы мы не думали, что он увиливает от работы, он разметит, где следует пилить.

Он сделал все меньше чем за минуту, а потом мы с Миреком полчаса потели.

Когда мы закончили, наш консультант похлопал нас по плечу и сделал строгое внушение Миреку (Мирек, весь потный, рухнул на пол), чтобы он не бил баклуши — нам еще нужно распилить доски.

— А ты? — снова запротестовал Мирек, но Ченда не дал ему договорить и опять объяснил, что сейчас он разметит доски, а пилить можно только вдвоем.

Спустя еще полчаса у нас были готовы четыре доски. И тут я выпалил, что с меня довольно, но Ченда меня успокоил: больше ничего и не требуется, теперь мы будем придерживать доски, а он прибьет их к чурбанам.

Это было не совсем так, потому что сначала нам пришлось обстругать доски, Ченда тем временем вынимал из коробок гвозди и тренировался — как лучше взмахивать молотком.

Наверное, мы стругали слишком быстро, а тренировка у Ченды была слишком краткой, потому что, когда я придерживал доску, каждый второй его удар приходился по моему пальцу.

Я заявил, что Ченда не только лентяй, но и злыдень. Палец у меня чертовски болел, и я отказался дальше способствовать его гибели.

Ченда тотчас обозвал меня растяпой: незачем, мол, совать пальцы под молоток — и потребовал, чтобы Мирек занял мое место. С Миреком все получилось точно так же.

— Чего вы хотите! — торжествующе произнес Ченда и усмехнулся, глядя на наши взаимные соболезнования по поводу распухших пальцев, — главное, что скамейки готовы.

Это было верно, но делать стол и полки мы уже не рискнули, Мирек заявил, что сначала нам в клубе нужно обзавестись аптечкой, а Ченде пройти курс первой помощи: при работе посложнее он совершенно спокойно переломает нам ноги, а при случае и голову размозжит.

На том мы и расстались. Я, правда, подумал: уж лучше Алеш, чем Ченда, хорошо, что он в понедельник вернется в школу.

Только Алеш не пришел. После промывания желудка он так старательно поправлял свое здоровье, что снова попал в больницу. И снова на промывание желудка. На сей раз уже не из-за бетона, а потому что уплетал без разбора колбасные и кондитерские изделия.

Когда Алешева бабушка нам об этом сказала, обрадовался только Ченда.

— По крайней мере, доделаем клуб, — заявил он, и нас с Миреком бросило в дрожь — мы прекрасно помнили, как умело Ченда забивает гвозди.

Тем не менее мы с ним согласились, что надо сделать еще стол и полки.

Когда мы шли мимо вокзала к клубу, Мирек вдруг заорал не своим голосом.

— В чем дело? — испуганно спросил я.

— В чем дело? — так же испуганно повторил Ченда и выронил молоток и, разумеется, попал мне по ноге.

— Ура! — вопил Мирек, и тут я понял, что-то его обрадовало. — Поглядите, какое колесо!

Мирек указывал пальцем на железнодорожную стрелку, где лежала катушка, на которую наматывают трос. Она была примерно с нас величиной и походила на катушку для гигантской нитки.

— Ну и что? — спросил Ченда и убрал наконец с моей ноги молоток.

— Да ну же… отгадайте, — теребил нас Мирек. — Для чего, к примеру, нам это может пригодиться?

Ченда недоуменно покачал головой, а потом сказал, что, будь таких колес четыре, можно было бы подумать, что Мирек собирается построить максиавтомобиль с реактивным двигателем.

А мне пришло в голову, что Мирек вздумал переоборудовать клуб в мельницу, только непонятно, откуда он намерен брать воду.

— Умники! — постучал себя по лбу Мирек. — Да это же стол!

— Стол! — радостно завопили мы с Чендой. — Считай, половина сегодняшней работы сделана!

— У нас будет круглый стол, как у рыцарей короля Артура[7], — с довольным видом произнес Мирек.

Ченда ухмыльнулся и заметил, что, насколько ему известно, среди чешских королей не было никакого Артура. А Мирек сказал, что он не спорит, в чешской истории Ченда разбирается, только Артур был английским королем и англичане о нем рассказывают такие же легенды, как мы о Пржемысле Ораче[8].

— И все это сказки, — добавил я.

— Про круглый стол — правда, — ответил Мирек и, прекратив дальнейшие дебаты по вопросам истории, потребовал, чтобы мы помогли ему откатить колесо к клубу.

Ченде, правда, не больно-то хотелось это делать, но у нас с Миреком был такой угрожающий вид, что он предпочел согласиться подобру-поздорову.

Колесо у нас катилось просто блеск. Только канат, который когда-то был на нем намотан, видимо, покрывала смола, и это сразу сказалось на нашем внешнем виде.

Мы поставили наш новый стол на рогожу посредине клуба, а вокруг расставили четыре скамейки, сколоченные в воскресенье.

— Смотрится великолепно! — одобрил Мирек.

— Вот Алеш удивится, — заметил я.

— Еще полки, — проворчал Ченда, вытащил складной метр и снова начал размечать доски толстым синим карандашом.

— Что это за пометки? — невинно спросил Мирек.

— Чтоб вам с Боржиком было ясно, где пилить, — отрезал Ченда и сунул мне в руку пилу.

— Ну уж нет! — разозлился я. — Сегодня мы будем чередоваться!

Разгорелся спор. Ченда утверждал, что в любом деле кто-то должен давать распоряжения и распределять работу, а остальные — работать.

— Только этот кто-то тоже должен разбираться в деле, — возразил Мирек и многозначительно постучал Чендиным молотком.

— Ясно, — добавил я, — мы все разбираемся в этих вещах одинаково, так что никакого бахвальства не потерпим.

— Ну хорошо, — усмехнулся Ченда, — если вы воображаете, что умеете делать мебель так же, как я, пусть каждый самостоятельно сделает свою полку, и посмотрим, чья лучше.

Мирек неуверенно взглянул на меня, но я тут же согласился:

— Почему бы и нет, только одолжи нам пилу, молоток и гвозди.

— А вы мне рубанок и рашпиль.

Мы ударили по рукам, и Мирек поспешно снял часы, поскольку мы решили, что полку нужно сделать в течение двух часов, а кто до той поры не успеет, тот проиграл.

Мы с воодушевлением принялись за работу. Мы с Миреком вначале сделали эскиз, а Ченда над нами посмеивался и сразу же начал отмерять и пилить доски.

Я придумал узкую полку с тремя перегородками, как раз под окно. Мирек чертил что-то вроде настенной полки. А Ченда, судя по всему, собирался соорудить ракетную установку. Он забрал у нас почти все доски.

Я придумал свою полку очень хитро, точно такую же я видел у дяди Хробака, к которому мне не разрешается ходить в гости, хоть он и наш родственник: дядя Хробак — человек опасный и наверняка меня испортит, утверждает мама.

Боковые части я сделал из двух небольших досок и выпилил в них по два квадрата.

Доски для полки я выпилил так, чтобы они как следует входили в эти квадраты.

Я думал уложиться за час, только, хоть я и рассчитал все, одну доску я испортил, а другая раскололась, когда я ее прибивал. Поэтому я закончил работу ровно за полтора часа.

И это было в самый раз, потому что Мирек был готов на четверть часа раньше моего.

У него работа оказалась легче. Ему не пришлось строгать столько досок, как мне. Он просто загнул два гвоздя, вбил их в стену, как крюки, потом исчез на какое-то время и вернулся с вокзала с куском проволоки. Сделал из проволоки петли, зацепил их за крючки, а на них укрепил доску.

Но хотя ему было легче, чем мне, его полка тоже смотрелась неплохо.

Сначала мы работали на улице перед клубом, чтобы не сорить внутри, но, поскольку Ченда все время вопил, что не любит, когда кто-нибудь смотрит на его работу, нам с Миреком пришлось войти вовнутрь.

Окончив работу, мы навели порядок — убрали куски дерева, стружки и выбили рогожу.

Мирек показал мне часы и закричал Ченде:

— Через пять минут заканчивай!

— Ха-ха, чего это мне заканчивать через пять минут, — торжествующе провозгласил Ченда, — я уже готов, глядите!

Мы поглядели. Ченда смастерил полку с восьмью отделениями, только сделал их не так, как я, а просто обстругал доски и сколотил вместе.

— Ну, хватит глазеть, — осклабился он, — помогите-ка втащить ее внутрь.

Мы стали проталкивать полку в дверь, но она пролезала с трудом, и из нее выпали четыре гвоздя и доска.

— Ничего, — сказал Ченда, — подправим на месте.

Только он не подправил. Во-первых, потому, что полка не стояла и ее пришлось прислонить к стене. Во-вторых, стоило ему ударить молотком, чтобы забить выпавшие гвозди, как полка покосилась и начала разваливаться.

Мирека ударило доской по плечу, а я поцарапался о торчащий гвоздь.

— Если кто и выиграл, так это Боржик, — сказал Мирек.

— Или ты, — ответил я великодушно.

Огромную Чендину полку мы вынесли на улицу, и там она окончательно рассыпалась, нам даже не пришлось по ней ударять.

Но Ченду нам было жаль, и мы пытались его утешить.

— Не огорчайся, парень, понимаешь, поспешишь — людей насмешишь, — сказал я.

— Верно, верно, — подхватил Мирек. — Выпендриваться надо меньше.

Нам, конечно, и в голову не приходило, что завтра с Чендиным бахвальством будет покончено.

Вторым уроком у нас был чешский язык, и мы снова разбирали пословицы.

— Волков бояться — в лес не ходить, — сказала учительница. — Эта пословица также выражает многовековую народную мудрость. Она означает: раз боишься волков, не ходи в лес. Итак, нужно ли чего-то бояться?

— Нет! — дружно ответил весь класс.

Мирослава недовольно покачала головой: все далеко не так просто, как мы думаем. Существуют два вида страха. Один страх естественный, а другой пустой. Естественный страх свойствен всем людям, и нам тоже.

— Приведу пример, — сказала она. — Разве, допустим, вы не боитесь, что я вызову вас к доске, когда вы не знаете урок?

— Да, да, боимся! — закричали мы наперебой.

— Вот видите, это естественный страх. Он обычно возникает у человека, если тот беспокоится за что-то для него важное.

— А что такое пустой страх? — спросил Мирек.

— Пустые страхи тоже бывают, — сказала учительница. — У того, кто верит в предрассудки или привидения, а то и у того, чья совесть нечиста.

— Как это — совесть нечиста? — изумился Мирек.

— Допустим, вы получили плохую оценку и боитесь сказать об этом дома. И вот у вас появляется страх, как бы папа с мамой не узнали об этом от меня, вы боитесь, потому что совесть у вас нечиста.

— Я никогда не боюсь! — заявил Ченда.

Я прошептал, чтоб он не задавался, но было уже поздно — Мирослава Драбкова рассердилась и вызвала Ченду к доске. Ченда мало что знал, получил двойку, и учительница сказала, что лучше бы он чего-нибудь боялся, иначе совесть его будет нечиста из-за годовых отметок в дневнике.

— Скоро прозвенит звонок, — сказал она, — поэтому я хотела бы убедиться, хорошо ли вы меня поняли. Чего не нужно бояться?

— Привидений! — запищали девчонки.

— В привидения давно уж никто не верит, — сказала учительница. — Так чего нам не следует бояться?

— Пустых страхов, — ответил весь класс.

— Верно, пустых страхов. Вы, ребята, должны прилежно учиться, чтобы ничего не бояться и не врать дома, а иначе ваша совесть будет нечиста!

Ченда рассматривал большую красную двойку и шепнул мне, что он ничего не боится, просто его зло берет — теперь папа наверняка не возьмет его в субботу на футбол.

— Ну, а почему мы не должны бояться? — спросила учительница. — Вспомните, что я говорила вначале.

Никто не поднял руку, тогда Мирослава вызвала Богоушека.

— Мы не должны бояться, — покраснел Богоушек и начал заикаться, — потому что иначе не сможем ходить в лес.

Все засмеялись, а учительница сказала, что работать с нами — тяжкий труд.

— Вы не должны верить в суеверия и прочие глупости, вы должны старательно учиться, тогда вам нечего будет бояться, а иначе в конце года дела ваши будут плохи.

Все облегченно вздохнули, когда прозвенел звонок, но, прежде чем отпустить нас домой, Драбкова напомнила про завтрашний диктант — после обеда нам следует заниматься и подумать о нашем сегодняшнем разговоре.

После школы мы все, Ченда, Мирек и я, занимались дома, тем более что на улице шел дождь, а вечером сговорились встретиться у Мирека, чтобы посоветоваться о дальнейшем строительстве клуба.

Мы с Чендой встретились возле дома Мирека. Его мама не любит, когда мы к ним таскаемся, и Ченда радостно сообщил, что в субботу он на футбол идет: папа уже купил билеты, а купленные билеты обратно не принимаются.

— Явились наконец, — приветствовал нас Мирек, — я уж боялся, вы раздумали.

— Дался вам этот страх, — пробормотал Ченда.

Мы вежливо поздоровались с Мирековой мамой, и она сказала, что хотя она безумно рада, что мы пришли повидаться с Миреком, но Мирек сейчас занят — он вытирает посуду, а потом должен спуститься в подвал за углем.

— Мы ему поможем, — горячо предложил Ченда.

Мирекова мама с минуту колебалась, но, подумав, сказала, что это очень мило с нашей стороны, — что ж, пока Мирек вытирает посуду, мы можем принести уголь.

— Только нужно взять фонарь. В подвале не горит свет.

Я нес ведра, Ченда взял фонарь и ключ.

— Наш подвал легко узнать, — объясняла Мирекова мама, — возле двери немножко просыпан уголь.

Мы шли осторожно и медленно, фонарь был слабый, к тому же Ченда светил паршиво.

— Свети как следует, — ворчал я, — тут можно ноги переломать!

— Как определить, какая дверь их, — возмущался Ченда, — если почти перед каждой просыпан уголь!

— Попробуй ключом!

Я поставил ведра на пол, Ченда пробовал отпирать замки, а я светил.

— Свети как следует, — для разнообразия ворчал теперь на меня Ченда.

— При чем тут я? — защищался я. — Фонарь, того и гляди, погаснет.

Когда Ченда сунул ключ в четвертый замок, фонарь и в самом деле погас. Счастье еще, что это была наконец нужная дверь. Мы осторожно продвигались в темноте. Ченда, вытянув руки, шел впереди, а за ним я.

— Ой! — зашипел Ченда.

— Что такое?

— Ударился, — объяснил Ченда, — тут какая-то тележка.

— Так будь осторожнее!

И тут Ченда налетел на меня, лязгая зубами.

— На-на-на эт-этой те-те-тележке т-т-труп!

— Что за дурацкие шутки!

— Я при-прикоснулся к его ли-ли-лицу, — заикался Ченда. — По-по-попробуй сам!

Я думал, Ченда меня разыгрывает, и спокойно принялся шарить вокруг себя.

— А теперь я прикоснулся к его носу! — заорал Ченда.

Я тоже испугался и, должно быть, здорово заорал, потому что пальцы мои коснулись холодной, закоченелой руки.

— Бежим скорее! — визжал Ченда. — Нужно сообщить в милицию!

Мы пулей вылетели из подвала, несмотря на кромешную тьму. Ченда был весь белый, и колени у него дрожали.

— Сначала надо сказать об этом Мирековой маме.

— Только бы ее кондрашка не хватил, — беспокоился Ченда.

Но Мирекову маму кондрашка не хватил. Когда Ченда, заикаясь, сообщил, что у них в подвале труп, она рассмеялась.

— Что? Труп? Опять наш папа привез!

Мы здорово испугались. Нам и в голову не могло прийти, что папа Мирека время от времени привозит домой трупы.

— Вы что, сбрендили? — усмехнулся Мирек, а его мама объяснила, что в подвале на тележке лежит не труп, а манекен, из тех, что стоят в витринах.

Наверное, он сильно поврежден, вот отец и привез его домой.

— Неужели вы не знаете, что мой папа художник-оформитель, — потешался над нами Мирек.

Ченда все еще был испуган, первым пришел в себя я.

— Вот видишь, Ченда, а в школе ты говорил, что никогда не боишься!

— Ну да, — забормотал Ченда и покраснел, — только про такой страх у нас в школе речи не было.

— Кончай теперь свои придирки! — подсыпал соли Мирек.

На этом наше совещание о дальнейшем строительстве клуба закончилось.

Покончив с Чендиными придирками и оборудованием клуба, мы трое, Ченда, Мирек и я, договорились это дело отпраздновать, поставив в известность Алеша: наш предводитель наконец-то избавился от своих желудочных недугов и явился в школу.

Разумеется, он первым делом спросил про клуб.

— Небось, пока я болел, вы пальцем не шевельнули. Ну ничего. За время болезни мне пришло в голову несколько выдающихся планов, как превратить сарай в приличный клуб. Нас ожидает уйма работы, но я считаю, если вы не будете лениться, а послушаетесь меня, за три недели клуб будет готов.

— Ха-ха, — сказал Ченда.

— Ха-ха, — сказал Мирек.

— Ха-ха, — сказал я.

Алеш подозрительно нас разглядывал.

— Что это означает? Бунт на корабле?

— О, никак нет, капитан! — шутовски пояснил Ченда. — Нам показалось смешной та серьезность, с которой ты упомянул о своей ужасной болезни.

— Не говоря о том, — перебил я Ченду, — что все свои планы, Алеш, можешь оставить при себе: клуб уже готов.

Алеш захлопал глазами:

— На самом деле?

— Честное слово, — серьезно подтвердил Мирек.

Алеш покачал головой и долго еще качал ею, скорее всего, он не мог осознать, как это мы сумели соорудить клуб без его гениальных планов и его неустанного руководства.

Он начал вспоминать, сколько нужно было в клубе сделать, и расспрашивал нас обо всем. Когда мы, перебивая друг друга, подтверждали, что все, абсолютно все готово, он недоверчиво заявил, что после школы желает убедиться во всем на месте.

Первое, на что Алеш обратил внимание, когда мы пришли к клубу, были обломки Чендиной полки.

— Что это? — недоуменно спросил он.

Ченда притворился, будто не слышит, а Мирек спокойно объяснил, что это обломки Чендиной попытки создать памятник зазнайкам.

Алеш обиделся: он ведь не знал о нашем соревновании при изготовлении полок и принял «зазнайку» на свой счет.

— Это кто тут зазнайка? — разозлился он. — А кто нарывается на пару подзатыльников?

Я живо вмешался в дебаты и предложил зазнаек и подзатыльники отложить до другого раза.

— Правильно, — облегченно вздохнул Ченда, который вовсе не жаждал приумножить свою славу в связи со строительными успехами, и отпер замок.

— Братцы! — буквально остолбенел Алеш.

Что ж, его молчание являлось красноречивым признанием нашего клуба. Алеш вдруг кинулся к нам и принялся обнимать каждого и похлопывать по спине. Видать, насмотрелся такого по телевидению.

— Ну хватит, — с отвращением сказал Мирек, когда Алеш повис у него на шее. — Теперь надо решить, чем будем заниматься в клубе и когда станем здесь собираться.

— Минутку! — торжественно объявил Алеш. — Самое первое, что нам следует сделать, — это дать клубу название и отпраздновать его рождение.

— Что это тебе, пароход или фабрика? — возмутился Ченда.

Мирек наморщил лоб, а я почесал в затылке:

— Братцы, надо дать клубу какое-то название и отпраздновать наш первый клубный день.

Ченда пожал плечами:

— Ну, если вы так считаете… Можно, допустим, назвать его «Три мушкетера».

— Видали умника? — сказал Алеш. — Нас же четверо!

— Ну и что? — удивился Ченда. — Ведь три мушкетера тоже были вчетвером.

— Вы что, рехнулись? — вступил в разговор Мирек. — Какие мы мушкетеры?

Тут Ченда с Алешем умолкли, никто из нас не взял на себя смелость утверждать, что он мушкетер.

Я предложил назвать клуб «Красной корчмой» — как раз недавно я читал книгу, в которой всех посетителей, приходивших в «Красную корчму», убивали и забирали у них золото, драгоценности и деньги.

Ченда обрадовался и заявил, что мое предложение ему нравится, а нашим первым посетителем мог бы стать, допустим, Богоушек.

Но Мирек с Алешем принципиально возражали против «Красной корчмы», утверждая, что тотчас появится милиция и все кончится плохо. Зачем нам это?

Ченда сказал, что Мирек с Алешем трусы. Чего тут бояться — закон наказывает только за плохое, а избавить мир от подхалима Богоушека — дело доброе, наверняка никто ни слова не скажет.

— Н-нет, — глубокомысленно изрек Алеш, — тюрьмы нам тогда не миновать.

Так ни о каком стоящем названии для клуба мы и не договорились, решили отложить все до пятницы, когда состоится торжественное открытие клуба.

С названием клуба у нас были затруднения, а вот как отпраздновать его открытие, решили сразу. Алеш предложил испечь торт и воткнуть в него одну свечку — это будет означать начало первого года существования клуба.

Мы одобрили его проект, нам и в голову не пришло, что испечь торт — дело нешуточное.

Мы это поняли лишь по дороге домой, а поскольку раньше речь шла о зазнайках, никто не рискнул утверждать, что умеет делать торт.

— У мамы есть поваренная книга, — заговорил я.

— А у нас самые лучшие запасы в кладовой, — выпалил Алеш.

— Я раздобуду свечу, — заявил Ченда.

— А я бумагу для украшения и бумажные тарелки, — предложил Мирек, потому что папа у него художник-оформитель и занимается витринами, в чем на примере с «трупом» прекрасно убедился Ченда.

Договорились, что торт мы будем печь в четверг у Алеша.

Я пришел домой раньше мамы с папой и тут же начал поиски поваренной книги. По логике вещей, поваренная книга должна находиться в книжном шкафу, это ведь книга, или на рабочем месте, то есть в кухне. Но сколько я ни искал, никак не мог ее найти.

Вот так всегда. Большинство необходимых тебе вещей находится совсем не там, где ты думаешь. Если, например, я ищу кусок резины, чтобы починить проколотую велосипедную шину, она наверняка окажется не в чулане, где у меня лежит всякое барахло, а скажем, под кроватью в коробке с коллекцией марок, которые я собирал года три назад.

И только друзья помогут тебе понять, что не ты один такой, это уж закон природы, вроде закона о земном притяжении, который гласит, что все равно все падает на землю. Но поваренной книги и на кухонном полу не было. На нее, видно, закон земного притяжения не действует: есть вещи, которые ни за что на свете не найти, особенно если они просто необходимы.

Так объяснил когда-то Алеш, он тогда еще не был предводителем нашей компании, хотя вообще-то он специалист скорее по еде, чем по объяснениям.

«Подобная ситуация мне хорошо знакома, — заявил Алеш. — Один раз я отложил полдник, пошел в подвал за углем, да забыл, куда я полдник положил. Ужас! Я целый час носился по квартире и совсем отчаялся его найти».

«Ну, и нашел?» — сочувственно спросил я, зная, насколько Алеш чувствителен ко всему, что касается еды.

«Да, но только на следующий день».

«Вот видишь, — сказал я, — все кончилось хорошо».

«Чего уж тут хорошего, — мрачно ответил Алеш, — хлеб оказался черствым, а колбаса безвкусной».

Вон оно, продолжение закона о вещах, которые невозможно найти, когда они необходимы, и которые попадаются под руку, когда вовсе не нужны или, как в случае с полдником Алеша, когда становятся никуда не годными.

Поэтому я предпочел оставить поиски — зачем же себя взвинчивать, злиться! Мама наверняка знает, где ее поваренная книга, нужно только быть с ней повежливее, и она мне эту книгу даст.

Когда пришла мама, я был с ней весьма предупредителен, что для нее уже само по себе подозрительно, — выложил из сумки покупки, рассортировал их, что в холодильник, что в чулан, а потом, не отходя от книжного шкафа, начал многозначительно вздыхать.

Мама сначала удивленно качала головой, наблюдая за моим рвением — я ведь даже картошку почистил, а потом вдруг просияла:

— Я давно за тобой наблюдаю, Боржик, и понимаю, что ты ищешь.

Я очень в том сомневался, но, решив быть предупредительным, не возражал.

— Ага, молчишь! Верный признак того, что я попала в точку. Если ты думаешь найти в шкафу «Преступления доктора Мртволки», «Всадника из Сьерра-Платы» или «Восемь жен Синей Бороды», то ошибаешься. Эта макулатура совсем не для тебя, я заперла книги в шкаф. Ключ не найдешь, даже если обыщешь всю квартиру. Ясно?

Я прекрасно знал, что книжки, про которые говорит мама и которые были мне подарены дядей Хробаком, хранятся вместе с другими книгами в чемодане в шкафу. А ключ, тайником для которого мама так гордится, лежит в коробке от индийского чая, стоящей на кухонном шкафу. Только сегодня мне было не до этих книг, и потому я притворился обиженным.

— Да ты что, мама? Если мне что запрещают, я всегда слушаюсь.

— Как? — недоверчиво спросила мама, сделав вид, что она ослышалась.

— Добрый вечер, какие вопросы решаем? — явился домой отец и сразу же спросил про ужин, а узнав, что он будет готов примерно через полчаса, важно кивнул головой, похлопал по портфелю и сказал, что пока приведет в порядок кое-какие документы, которые принес домой, потому что на работе горит квартал.

Мама вздохнула, поставила на плиту картошку, а потом спросила:

— О чем, собственно, мы с тобой говорили?

— О том, что, если ты мне что-нибудь запрещаешь, я всегда слушаюсь. Я уважительно отношусь к твоему материнскому опыту, знаю, ваши с папой запреты идут лишь от желания мне добра, — сказал я серьезно.

— Что? — удивилась мама.

— Правда, я пока не так умен, как вы, — продолжал я мягко, — а иной раз, когда разозлюсь, и вовсе не могу понять ваших добрых намерений. Но как только все в голове уложится, приходится самокритично признать вашу правоту, и тогда я жалею лишь об одном, что не могу извиниться за все свои необдуманные слова, да разве у вас найдется для меня столько времени?

Мама смотрела на меня в полнейшем ужасе, и поварешка в ее руке дрожала от изумления. А меня понесло.

— Мне иной раз просто плакать хочется. Не ценю я свое счастливое детство, а будь у меня больше денег, дорогая мамочка, поверь, ты получала бы подарки не только к именинам, ко дню рождения, к Рождеству и к Восьмому марта, а чаще.

— Обожди, — остановила меня мама, — оставь-ка эту лирику. Тебе нужны деньги? Что ты опять натворил? Разбил окно?

— Нет, — ответил я печально, — ничего я не натворил, и никаких денег мне не надо.

— Ага, — прервала меня мама, — значит, дело все-таки в дядиных книжках, запертых в шкафу.

— Да меня вообще эти книги не интересуют, — произнес я грустно, — но все-таки в твоих мудрых, пусть и полных сомнения, словах есть доля истины. Речь идет о другой книге — о поваренной.

— Как?!

Видно было, что маме стало нехорошо: она то бледнела, то покрывалась румянцем, и это чередование происходило все быстрее и быстрее.

— Да, — провозгласил я торжественно. — Я кручусь возле книжного шкафа, потому что ищу поваренную книгу. Я хочу научиться готовить и помогать тебе по хозяйству.

— Ах, — выдохнула мама, после чего из соседней комнаты примчался папа и спросил, что это свалилось.

Я объяснил, что когда мама упала в обморок, она локтем столкнула со шкафа любимый папин пятикилограммовый самородок.

— А почему мама упала в обморок? — испугался отец.

— Я попросил у нее поваренную книгу, — кротко ответил я, — хочу научиться готовить, чтобы помогать ей по хозяйству.

Отец тоже рухнул на диван рядом с мамой и, падая, столкнул с приемника любимую мамину вазочку из борского стекла.

Когда через четверть часа родители пришли в себя, меня раздели, уложили в постель, и мама сунула мне под мышку градусник.

— Он все время бредил…

— Да что же это такое? Что такое? — повторял отец.

— Но со мной правда все в порядке! — протестовал я.

Мама вынула градусник, посмотрела на него и испугалась:

— С ним правда все в порядке, так что…

И запнулась. Они с папой тут же начали безудержно радоваться моему прекрасному воспитанию.

Поваренную книгу я, разумеется, получил. Кстати, она нашлась в моей комнате под кроватью, в коробке с заброшенной коллекцией марок.

А на другой день мы собрались у Алеша.

— Кулинарное искусство, — заявил Алеш, — было и всегда будет делом мужским. С фантазией у женщин неважно!

Этой сентенцией Алеш положил конец нашим спорам относительно компонентов будущего торта.

Я принес переписанный из поваренной книги рецепт торта и шоколадной глазури, Мирек тарелки и кружевную бумагу под торт, а Ченда — свечку. Вернее, свечу, потому что она была почти полуметровой, мы даже засомневались, сможем ли воткнуть ее в торт.

— Эта свеча годится для освещения Градчан[9], а торт она просто раздавит, как муху, — сказал Мирек.

Ну, тут он был прав. На свече блестела фольга с картинкой: охотник, преследующий со сворой собак оленя. Когда мы спросили Ченду, откуда он взял свечу, он сказал, что ее дала двоюродная сестра, которая два года назад выиграла ее в лотерее на охотничьем балу.

— А что, твоя сестра охотница? — удивился Алеш.

Ченда скорчил гримасу и сказал, что если Алеш заглянет в свинарник, это еще не значит, что он свинья.

Я прыснул со смеху, а Алеш угрожающе нахмурился.

— Знаете, что мне напоминает эта картина? — оживился Мирек.

Мы с Алешем перестали готовиться к драке, а Ченда заявил, что не представляет, что эта картина может напоминать Миреку, если все мы ясно видим охотника, который со сворой собак гонится за оленем.

Алеш считал, что это не обычный охотник, а какой-нибудь там граф или герцог, я же сказал, что и герцог, и даже лорд могут быть обычными охотниками, и вспомнил анекдоты об английских лордах.

— Ха-ха! — засмеялся я, а Ченда постучал себя по лбу:

— Чего смеешься?

— Да вспомнил анекдот. Один лорд приехал в отель и в полночь позвонил слуге — попросил принести стакан воды. Слуга принес и пошел спать, но через пять минут лорд снова потребовал стакан воды. Слуга подумал, что лорда мучает жажда, и принес ему второй стакан. И пошел спать. Через пять минут лорд опять позвонил. И так звонил целых три часа подряд. Тут уж слуга перестал думать, что лорда одолевает страшная жажда, скорее всего, решил он, хозяин свихнулся. В конце концов он не выдержал и спросил: «Вы что, таким образом гасите свою жажду, милорд?» — «Вовсе нет, — ответил лорд. — Таким образом я гашу пожар в комнате».

Ченда с Алешем рассмеялись, но Мирек серьезно заявил, что эта картина напоминает ему, как Алешева бабушка спускает нас с лестницы, вернись она домой в разгар нашей готовки. Если бабушка увидит беспорядок на кухне, он предпочел бы оказаться в шкуре оленя с картины, тот как-никак умеет бегать, тогда ему не придется ничего выслушивать о плохих товарищах, оказывающих дурное влияние на хорошего Алеша.

— Точно, — согласился Алеш, и мы все трое пристыженно опустили глаза, потому что все только болтали да болтали, а к торту и не приступили.

А это было весьма рискованно, ведь бабушка пошла на выставку цветов, куда Алеш купил ей билет, и сказала, что вернется не позже пяти.

— Ну, живо за работу! — И я приказал Алешу принести из кладовки яйца, сахар и муку.

Мы все делали точно по поваренной книге, и это оказалось очень просто. Мы добавили в яйца теплой воды, сахар, взбили все миксером и подсыпали муки. Собственно, все это делал я один, Ченда только помогал и отмерял нужные дозы, а Мирек с Алешем готовили шоколадную глазурь.

Когда я вылил образовавшуюся массу в форму, Алеш, весь перемазанный шоколадом, сказал, что сейчас покажет нам такую плиту, какой мы еще наверняка не видели.

Честное слово, это была самая современная плита в мире. Алеш особенно подчеркивал, что через окошечко можно следить, как печется торт.

— Торт должен печься медленно, — важно заявил я и сунул форму в духовку.

Мирек взглянул на часы и возразил, что торту медленно печься нельзя: уже четыре часа, и как знать, уложимся ли мы до пяти.

— Да ну?! — перепугался Алеш и вспомнил, что самое время мешать глазурь.

Это было ошибкой. Мы втроем уселись на маленькой скамеечке, наблюдая, как печет духовка, и оставили Алеша без присмотра, а зря: когда дело касается еды, Алешу доверять нельзя.

Из старых газет, сложенных под плитой, Ченда сделал нам поварские колпаки, и тут Мирек вспомнил, что Алеш остался один возле плитки в комнате. Мы с самого начала перенесли электроплитку в комнату, таким образом у нас получились два рабочих места по производству кондитерских изделий, потому что, заявил Алеш, так будет лучше, мы не станем мешать друг другу, кухонька-то мала, еще, чего доброго, поссоримся, а мы не можем себе этого позволить, потому как у нас маловато времени.

Мирек пошел взглянуть на Алеша, и вскоре до нас с Чендой донесся шум перебранки.

— Уж не испортил ли Алеш глазурь? — забеспокоился Ченда.

И мы поспешили в комнату.

Какое там! Алеш вовсе не испортил шоколадную глазурь, он ее попросту слопал, хоть она и была довольно горячей. Теперь он блаженно сопел и в ответ на нападки Мирека бесстыдно утверждал, что любому известно — повар постоянно должен пробовать блюда, которые готовит.

Мирек сухо заметил, что если бы каждый повар пробовал так, как наш предводитель, ему наверняка ничего бы не удалось приготовить или испечь, скорее всего он просто лопнул бы.

— Сколько шуму из-за капельки глазури, — махнул рукой Алеш.

И, желая нам доказать, что ее осталось еще много, положил ложку на книжный шкаф и наклонил кастрюльку. Глазурь повела себя как и положено жидкости — начала капать на ковер.

— Осторожно! — предостерегающе крикнул Ченда и, желая выровнять кастрюльку в дрожащих руках Алеша, опрокинул ее содержимое на живот нашему вожаку.

— Ой! — взвизгнул Алеш. — Горячо! — И принялся исполнять странный танец живота, с которого весело по каплям стекала шоколадная глазурь.

— Ну, привет! — Мирек уселся на книжный шкаф и закрыл глаза.

И сделал это как раз вовремя, потому что Алеш, исполняя свой танец живота, размахался руками и так ударил по шкафу, что ложка с глазурью свалилась прямо на голову Миреку.

— Кто это меня?

Мирек удивленно открыл глаза, а потом испуганно прикоснулся к волосам.

Мы с Чендой пытались спасти, что удастся, и немного глазури с Алешева живота соскребли обратно в кастрюлю. Алеш, правда, визжал, а Ченда все удивлялся: когда он лопал глазурь, то почему-то не орал.

— Есть некоторая разница между животом внутри и животом снаружи, — вяло возразил Алеш.

Мы поспешно принялись все чистить и убирать в комнате, потому что было уже полпятого.

Мы еще не так много успели, как вдруг Мирек насторожился и сказал, что чувствует какой-то запах.

— Что это может быть? — покачал головой Ченда.

Мы разом бросились в кухню. Торт! В окошко плиты было видно, как он почернел.

— Беда, беда, — завопил Алеш и, схватив кухонное полотенце, вытащил из духовки сгоревшую лепешку, которая дымилась прямо как вулкан.

Мирек сказал, что, если бы мы сейчас зажгли Чендину свечу и воткнули ее в торт, дело, безусловно, кончилось бы взрывом: в лепешке наверняка содержатся самые страшные газы, какие только в состоянии выработать наше кулинарное искусство.

— Взрыв у нас еще впереди, — мрачно проговорил Алеш. — Бабушка…

Мы вздрогнули, как преступники, пойманные с поличным, — было без пяти пять.

— Смелее, — прошептал Ченда, — будьте мужчинами. В худшем случае выскочим в окно.

Мы даже побледнели, ведь Алеш живет на четвертом этаже. А мы уже слышали, как бабушка выходит из лифта и отпирает дверь…

Когда кто-нибудь в классе списывает, учительница говорит, что утопающий хватается и за соломинку, только от этого мало толку — чему в молодости научимся, то в старости найдем, а если все время списывать, то в один прекрасный день пойдем ко дну, потому что коли повадится кувшин по воду ходить, тут ему и голову сложить.

Мы собирались испечь торт, чтобы отпраздновать окончание строительства клуба, а получились черная лепешка да закапанный глазурью ковер.

В квартире стояла вонь от сгоревшего торта, кругом беспорядок — мы все собирались, да так и не успели убраться. Алешева бабушка точна: если она сказала, что придет в пять, можно не сомневаться, она будет ровно в пять.

Она появилась как раз в тот момент, когда Ченда робко предложил в случае чего сигануть в окно.

Вот мы и ухватились за соломинку. Вообще-то у бабушки было хорошее настроение, ее очень порадовал Алешев билет на цветочную выставку.

— Что у вас тут происходит, ребята? — ласково спросила она, испытующе глядя на наши побледневшие лица.

Тут и подвернулась та самая соломинка — и первым за нее ухватился Алеш.

— Понимаешь, бабушка, — сказал он сокрушенно, — мы хотели тебя порадовать. Вернее, я хотел доставить тебе радость, а ребята предложили помочь, они ведь очень уважают тебя.

Бабушка унюхала сгоревшую лепешку и сморщила нос.

— Чем это пахнет?

— Тортом, бабушка, — произнес мучимый угрызениями совести Алеш. — Понимаешь, мы собирались приготовить сюрприз — к твоему приходу испечь торт.

— А вы умеете?

— В том-то и дело! — вздохнул Алеш. — Думали, что умеем… Понимаешь?

— Понимаю, — кивнула бабушка и довольно быстро обнаружила весь ущерб, нанесенный нашим кулинарным искусством.

— Хоть тут и воняет, как в аду, а на ковре и мебели остались неуклюже замаскированные следы вашей деятельности… — Бабушка каждого из нас погладила по голове. — Но как старая и неглупая женщина я ценю ваши старания. Только сначала наведем порядок.

Мы были несколько обескуражены этой речью и тотчас под руководством бабушки принялись за уборку.

Без четверти шесть бабушка объявила, что квартира снова в таком состоянии, что в ней можно жить приличным людям, и, оставив нас в комнате, позвала Алеша на кухню.

— Сейчас все рухнет, — тихо взвыл Ченда.

— Да нет, — возразил Мирек, — бабушка в хорошем настроении.

Прав оказался Мирек: немного погодя из кухни вылетел сияющий Алеш с сумкой в руках и помчался к двери.

— Ты куда? — закричал я, но Алеш уже хлопнул дверью.

— Это секрет. — И бабушка села с нами в комнате. — Знаете, ребята, меня очень растрогало, что вы хотели доставить мне радость. Нам, старым людям, нелегко, вы ведь думаете, что мы так и норовим поучать вас, да наказывать, да делать замечания.

— Ну что вы, — вежливо не согласился с ней Мирек.

— Нет, мне хорошо известно, что вы думаете, — покачала головой бабушка. — Но знаете, нам ведь трудно. Мы вас воспитываем и не можем рассказать, как сами в детстве бедокурили.

Ченда засмеялся: ему показалось забавным, что Алешева бабушка могла когда-то шалить.

Мы думали, сейчас последует строгий выговор, но бабушка только улыбнулась: не надо думать, будто старые люди, особенно бабушки, ни на что не способны, а уж если требуются доказательства, то она расскажет нам об одной из самых знаменитых старушек, о Молли Блюм, трактирщице со Скалистых гор.

Мы все с радостью согласились, и бабушка решила поторопиться с рассказом: Алешу эту историю слушать не следует, ведь бабушка должна его воспитывать, а нас троих воспитывают наши родители, так что подобных историй мы от них не услышим. Из чего следует, заключила бабушка, что все дети думают, будто лучшие в мире родители — у их товарищей.

Ну так вот. В Скалистых горах, в трактире «Два кактуса», жила трактирщица Молли Блюм, которую ковбои называли тетушкой Молли, хотя этой старушке было за девяносто.

Она была очень старая и вместе с тем веселая, ковбои ее очень любили и делились с ней своими бедами. Беды у всех были разные, но одна беда — общая, и звали эту беду Педро Гонсалес, которого приличные люди называли не иначе как «этот чертов Гонсалес».

Педро Гонсалес был разбойником, который отбирал у честных владельцев ранчо скот, увозил красавиц дочерей, а иной раз покушался и на жизнь какого-нибудь благородного и мужественного ковбоя.

Многие смельчаки пытались добраться до Гонсалеса и его дружков, но все было напрасно, и шерифу не оставалось ничего иного, как повышать да повышать сумму вознаграждения за голову разбойника.

Старая Молли Блюм слушала все эти разговоры в трактире и время от времени, стоя за стойкой, сетовала: «Да, ребята, вот если б Гонсалес завернул сюда, в „Два кактуса“, я бы ему показала!»

Ковбои думали, что старушка шутит, а шериф Киллпатрик не раз серьезно предупреждал ее: «Лучше не говорите так, тетушка Молли. А если он позарится на вашу Марженку и в один прекрасный день впрямь тут объявится?»

У трактирщицы не было дочери. Марженкой назывался стоящий за стойкой сейф, битком набитый деньгами, потому как старая Молли содержала трактир уже более шестидесяти лет.

Но Молли Блюм со смехом отвечала на опасения шерифа Киллпатрика:

«Пусть этот Гонсалес только пожалует! Вот увидите, он ни цента из Марженки не получит, а я огребу вознаграждение!»

И чего только не случается! В один из ненастных вечеров, когда трактир был полон, потому что ковбои праздновали успешно прошедшие конные состязания, дверь распахнулась от энергичного пинка и на пороге появился сам Педро Гонсалес с двумя шестизарядными пистолетами в руках, а рядом стоял его адъютант Кривоногий Пит, тоже вооруженный до зубов.

Достаточно было ему крикнуть: «Руки вверх!» — и выстрелить в воздух, а точнее, в потолок трактира, как ковбои во главе с шерифом безропотно поднялись и встали рядком к стене.

Единственный, кто не поднял рук, была тетушка Молли Блюм. Гонсалес приказал ей открыть неприступную Марженку, а Кривоногий Пит с дьявольским хохотом протянул мешок для добычи.

Старая Молли Блюм преспокойно открыла сейф, и пачки банкнотов вместе с золотом перекочевали в мешок Пита.

Мешок был уже почти полон, а сейф пуст, когда Гонсалес увидел в сейфе какой-то мешочек.

«Ха! — И глаза его алчно блеснули. — Наверняка драгоценности…»

И он приказал трактирщице достать мешочек.

Молли Блюм улыбнулась, протянула руку и шварк мешочек на пол под ноги разбойникам! В нем оказались не драгоценности, а горох…

Гонсалес и Кривоногий Пит поскользнулись и тут же растянулись на полу.

Началась неописуемая свалка, в которой участвовали все ковбои во главе с шерифом Киллпатриком, и вскоре разбойников схватили.

— Это был конец Гонсалеса, мужественная старушка из Скалистых гор перехитрила его, — закончила бабушка, и тут раздался звон колокола, точнее, колокольчика — вернулся Алеш с сумкой, из которой выглядывала белая коробка.

— Этот торт я дарю вам взамен того, что вы хотели подарить мне, — сказала бабушка.

Мы торжественно попрощались и поблагодарили бабушку.

Алеш пошел нас проводить и на лестнице спросил:

— О чем это вы с бабушкой разговаривали, что так смеетесь?

— Бабушка рассказала нам сногсшибательную историю, — объяснил Мирек.

И когда Алеш удивленно вытаращил глаза, Ченда добавил:

— О неком американском Яношике, точнее, о Яношиковой бабушке, только шиворот-навыворот.

Алеш ничего не понял, но это уже не имело значения. Дня два мы еще веселились, стоило кому-нибудь вспомнить бабушкину историю.

Жаль, что Алеш ее не слышал и не представляет, какая у него потрясающая бабушка. Но она сама тонко подметила: некоторые ребята думают, что чужие родители лучше их собственных, потому что собственные родители не всегда так откровенны с ребятами, как могут себе позволить чужие родители.

— Ну, хорошо, — сказал Алеш, — а что будем делать с тортом? Надеюсь, вы не думаете, что я его съем?

Мы, правда, именно так и думали, но все же Мирек предложил Алешу отнести торт в клуб вместе с Чендиной свечой, а завтра после школы мы соберемся в клубе, торжественно его откроем и дадим ему название.

— Верно, — согласился наш вожак, — неплохая идея. Я свои обязанности выполню, а вы постарайтесь до завтра придумать какое-нибудь стоящее название для нашего клуба. Ясно?

— Ясно, шеф, — кивнул Ченда, и, когда мы перед домом Алеша расставались, я видел, что не только Ченда, но и Мирек уже размышляли, как назвать наш клуб.

Прошло еще немного времени со дня отъезда Руженки, открытка пока от нее не пришла, но все равно мне вдруг вспомнилось, как мы говорили о троеборье, которое в конце концов плохо кончилось — вожаком нашей компании стал Алеш. Как в первоначальном троеборье мы провели все виды соревнований, которые предложили ребята, кроме моего: соревнования на сообразительность. И потому я решил, что название для клуба должен придумать я и никто другой, — после ужина запрусь в комнате и буду упорно думать и искать что-нибудь подходящее в своих любимых книгах.

Но когда я пришел домой, в комнате сидела тетя Гермина с кузиной Юлией, и мне сразу стало ясно: вечером у нас будет все, что угодно, только не тишина. Тетя Гермина очень говорлива, папа просто поражается, что бывают такие говоруньи, у них болтливость, видно, в крови.

Говоря так, отец всегда мне подмигивает, он ждет, что мама сейчас взорвется, она и впрямь взрывается и долго-долго объясняет, что она, в отличие от тети Гермины, хоть они и одной крови, болтать попусту не любит. А мы с папой смеемся. Смеемся совсем недолго, потому что когда мама злится, она живо заставляет нас умолкнуть. А когда мы умолкнем, я понимаю, что хоть мама и вступается за тетю, все равно она не больно-то ее любит.

Дело в том, что Гермина ужасно толстая, или, как она говорит, корпулентная, то есть дородная, тучная, это латинское слово тетя с удовольствием употребляет, хотя означает оно то же самое, что толстая. Когда тетя приходит к нам, это сразу можно почувствовать уже в коридоре — такими крепкими духами она пользуется.

А больше всего от тетиных визитов страдает отец. Хоть он и вспыльчив, но имеет право выйти из дома только после ухода тети. Тогда он спешит на свежий воздух, чтобы проветрить мозги и легкие, хотя сам уверял меня, что в Голешовицах чистого воздуха нет. Но он же взрослый, и мама ему не препятствует, он может себе это позволить, и когда отец одевается в передней, то морщит нос, делает так: «пф, пф» — и говорит, что в этом парфюмерном магазине он, того и гляди, упадет в обморок.

А потом возвращается веселый, взбодрившийся от здорового голешовицкого воздуха и распевает народные песни, а мама ждет его в кухне, думая, что я давно уже сплю.

Я, конечно, не сплю, наоборот, прижимаю к стене стакан для подслушивания: для того чтобы получше познакомиться с нашей семьей, это самые подходящие минуты, минуты правды, потому как не только мама, но и поющий отец уверены, что я сплю. Поэтому я узнаю много чего о жизни и о себе.

Отец время от времени прерывает свое пение, утверждая, что я замечательный парень. Тысячу раз мне хотелось выскочить из постели и выразить свое согласие с папой, только я понимал, что отец не ведает, что говорит: после визита тети Гермины у него подскакивает давление, а в таком состоянии люди за себя не отвечают.

Конечно, главное, почему папа уходит прогуляться на улицу, вовсе не крепкие тетины духи. Мама ведь тоже душится, например, когда они с папой идут в театр, и это папе никогда не мешает, хотя он чувствует их запах, наоборот, он говорит, как это прекрасно, пф, пф, какой аромат, а мама улыбается, и у нее платье декольте, и папа улыбается, а на нем галстук, и я, хоть и в пижаме, тоже улыбаюсь и радуюсь — ведь я на целый вечер остаюсь дома один и могу делать что угодно.

Мне-то Гермина вовсе не мешает, тем более что иногда приносит что-нибудь вкусненькое, она хоть и корпулентная, но кулинарка отменная, и я думаю, пусть тетя несносна, она все равно не может быть плохим человеком, раз умеет так хорошо готовить.

А вот кузина Юлия мне очень мешает, она воображает себя взрослой, а проявляется это в ее отвратительном поведении. Никакая она не взрослая, потому что боится мышей, а когда я однажды ей рассказал, что у меня в волосах блохи, и спросил, не хочет ли она взглянуть, она визжала как зарезанная.

Честное слово, мне очень хотелось, чтоб у меня и в самом деле были блохи — она бы визжала еще сильнее, на это стоило поглядеть. Потом, правда, меня на целый месяц лишили кино.

Эта противная Юлия сидела рядом с тетей Герминой и скучала. Она всегда скучает, когда мама с тетей разговаривают, потому что папа помалкивает или запирается с газетами в другой комнате и делает вид, будто у него ужасно болит голова или зубы.

А я злился: мне ведь надо обдумать название клуба.

За ужином мама усадила меня рядом с Юлией. Кузина первой же фразой дала понять, насколько она глупа:

— Ну что, школьничек, — приветливо улыбнулась она, — как дела с арифметикой?

Я что-то буркнул в тарелку с подливкой из помидоров, а мама сердито сдвинула брови: мне следовало бы вести себя более прилично.

Тетя Гермина одарила меня шоколадкой, и в благодарность я должен был разрешить почесать себя за ушами — тетя считает это милой шуткой — да еще рассказать, что у нас сегодня было в школе.

Только у меня не было никакого желания рассказывать, и я сказал, что учительница дала нам на завтра задание — придумать название для клуба четырех мальчиков, которые потерпели крушение у необитаемого острова.

Тетя тут же спросила, как это мальчики могли потерпеть крушение у необитаемого острова, если там есть клуб. Мама с подозрением посмотрела на меня.

Я ответил, что не знаю, ведь это учительница рассказала такую историю, да, все так и было, и повторил, что должен придумать название клуба.

Тетя Гермина пустилась в рассуждения, что эта история наверняка приключилась не у нас, у нас ведь никаких островов нет, тем более необитаемых, — нынешние учителя только и знают выдумывать бог знает что. Затем она призвала кузину помочь мне найти самое красивое название, пусть видят, что я из интеллигентной семьи.

Юлия прежде всего пожелала выяснить возраст этих мальчиков и нет ли среди них похожего на известного французского киноактера Бельмондо.

Я заявил, что на Бельмондо не похож никто, а вот один из этих мальчиков толстый, как Гарди из кинокомедий с Лоурелом и Гарди. Этим я безумно разочаровал кузину, но тем не менее она предложила мне несколько просто ужасающих названий: «Мужественные сердца», «Мыс Доброй Надежды» или «Очаровательная хижина».

Я с пренебрежением дал понять, что все эти названия — на уровне кретинизма, и кузина обиделась, а мама велела мне немедленно отправляться к папе, уж он-то наверняка даст совет, если, конечно, у него прошла головная боль.

Я охотно покинул общество тети и кузины и отправился к папе. Разумеется, он был в полном порядке. Сидел в кресле, положив ноги на кушетку, и читал газету.

Когда я объяснил, что мне нужно название для клуба, он задумался, а потом спросил меня, ушли ли эти мегеры.

— Что ты, — ответил я сочувственно, — сидят и, похоже, не скоро соберутся.

Отец вздохнул, отложил газету, а потом грустно поведал, что не в силах ничего придумать, он ведь сроду на необитаемом острове не был, хотя иной раз, например сегодня, ему очень хотелось бы там оказаться, а когда он был в моем возрасте, он понятия не имел, что такое клуб.

— Неужели? — удивился я, потому что ведь это каждому известно.

— В самом деле, — улыбнулся отец. — Ты ведь знаешь Пекелец?

Еще бы мне не знать Пекелец, если это деревня, откуда папа родом и куда я езжу на каникулы к бабушке!

— Никакого клуба там не было, зато у нас с ребятами возле Лазецкого пруда был сарай, понимаешь? Там мы встречались. А сарай называли «Барахолка».

— «Барахолка»?

— Ну, ты же знаешь, что такое барахло…

— Всякие ненужные вещи.

— А вот и нет! — загорелся папа. — Это для взрослых они ненужные, но не для нас! Помню, как-то мы притащили в «Барахолку» вагонетку. Знаешь, что это такое?

Раз я езжу на каникулы в Пекелец, значит, знаю. Вагонетка — это такая тележка, которая ездит, скользя по проволоке, и в которой возят руду. Мой папа из Пекелеца, то есть из шахтерского края.

— А что вы делали с вагонеткой?

— Превратили ее в амбразуру, — серьезно сказал отец, — она ведь здорово проржавела. Мы укрывались за ней, как за щитом, когда на нас нападали лазечане. А чего только мы не находили на отвалах возле шахт, сколько всего понатаскали во время налетов на сады! Ах, как это было вкусно! А какие сражения мы, пекелечане, вели с лазечанами! Тебе этого не понять, нынче все иначе, мое детство с твоим разве сравнишь.

— Думаешь, у нас сражений не бывает? — обиделся я. — Мы, голешовцы, перманентно воюем за Стромовку с летенской аристократией.

— Перманентно? — прямо задохнулся отец.

— Ну, постоянно, — снисходительно разъяснил я, — ты что, не знаешь слова «перманентно»?

— Я-то знаю, но откуда тебе оно известно?

— А кто мне подписывал перманентку на зимний стадион на Штванице, ага?! А перманентку на трамвай, ну?

— И все же твое детство не сравнишь с моим, — улыбнулся отец, — у нас никаких перманенток не было.

— Зато у вас была «Барахолка».

— Это верно, и в ней чего только не было: и осенние яблоки и груши, и рогатки, спрятанные за балкой… А еще у нас был секретный пароль! Я бы тебе, мальчик, такого мог порассказать!

— Достаточно! — завизжал я. — Дальше можешь даже не рассказывать. «Барахолка» — самое лучшее название для клуба! Спасибо, папа.

Папа был доволен, что помог, а мне и правда это название понравилось. Мы с ним долго еще беседовали, пока не пришла мама и не сказала, что мне пора спать, что тетя с кузиной минуту назад ушли, что у нее от разговоров тети Гермины голова идет кругом и что она должна принять порошок.

— Да, кое у кого болтливость в крови, — повеселел отец, у него-то голова не болела, и, когда мама рассердилась — о чем это он, собственно, — папа подмигнул мне и заговорщически произнес: — Барахолка.

Я тоже заговорщически подмигнул и пошел чистить зубы, потому что мама не спускала с меня глаз, а потом с шоколадкой тети Гермины улегся в постель и под одеялом всю ее съел. Я радовался, что у меня есть замечательное название для клуба и что мама с папой не ссорятся, как бывает после ухода тети Гермины, а мама, наверное, тоже радовалась и удивилась, когда папа принес ей из ванной стаканчик воды запить порошок, а потом они еще долго о чем-то беседовали, я даже слышал через стену, как они смеются и мама говорит папе, что он прямо как ребенок.

Но говорила она это по-доброму, не так, как если бы хотела подшутить над папой. А потом родители заговорили обо мне. Тут уж они не смеялись, а говорили так тихо, что я ни слова не слышал.

Но мне было все равно, я без конца повторял «Барахолка» и, чтобы до утра не забыть, написал название клуба карандашом на стене возле кровати.

Сегодня в школе была скукота, и я думал только о том, как после обеда мы отправимся в нашу «Барахолку».

Мысленно я называл клуб только «Барахолкой», хотя его название еще предстояло выбирать с ребятами, но я считал, что никто ничего умнее не придумает.

На переменке все спрашивали Алеша, отнес ли он вечером в клуб бабушкин торт и Чендину свечу. Алеш кивнул, а Ченда предложил встретиться в два часа, ему не терпелось поскорее приступить к делу.

Мы с Миреком согласились, мы тоже были в нетерпении, но Алешу это не понравилось. Он уверял, что мы вполне все успеем, если встретимся в пять.

Тогда я предложил голосовать, но наш вожак заявил:

— Какое еще голосование? Раз я командир, вы должны меня слушаться. Встретимся в пять — и точка!

Это нас разозлило, и Мирек нам с Чендой шепнул, что хочет после школы кое о чем поговорить.

Я думал, Мирек хочет узнать, какие названия мы придумали для клуба, но он вдруг спросил, не осточертело ли нам командование и бахвальство Алеша.

И вечный хвастун Ченда грустно признался, что это мы плохо надумали — выбрать Алеша вожаком, а я сказал, что выбирать вожака вообще не стоило, нам командир не нужен, нас всего четверо, и обо всем можно посоветоваться и договориться — зачем кому-то нами командовать. Мирек согласился со мной и предложил наплевать на распоряжение Алеша и пойти в клуб в два, а не в пять, пусть Алеш видит, что нам дела нет до его приказов.

Мы с Чендой радостно согласились с ним. Правда, мы забыли, что Ченда вчера вечером отдал ключ Алешу, чтобы наш вожак отнес в клуб торт и свечу.

Так что в два часа, когда мы встретились возле клуба, непонятно было, как попасть внутрь.

— Во влипли, — заворчал Мирек, — жди тут теперь три часа Алеша.

— Минутку! — ухмыльнулся Ченда и подобрал валявшуюся на земле проволоку. — Брат меня кое-чему научил.

И Ченда продемонстрировал, чему он научился у Романа. Не будь он нашим товарищем, можно было бы подумать, что мы имеем дело с опытным взломщиком сейфов, потому что Ченде потребовалось всего пять минут, чтобы открыть замок.

— Вот здорово! — закричали мы с Миреком, а я шепнул Ченде, что очень хотел бы научиться этому, и Ченда великодушно мне обещал.

Я уже представлял себе, какой вид будет у мамы, когда, допустим, она запрет меня в наказание дома, а я проволокой отопру дверь, и она, вернувшись, не обнаружит меня…

Мои мечты прервал крик Ченды:

— Иди скорее, Боржик!

Я быстро последовал за ребятами в клуб.

— Вот, пожалуйста!

На столе лежали Чендина свеча и коробка с тортом, точнее с четвертью торта, остальное все было съедено.

— Предатель Алеш!

— Обжора Алеш!

Потому он и не хотел, чтоб мы пришли в клуб в два часа, — боялся, увидим съеденный торт. Алеш решил к нашему приходу притащить тайком какой-нибудь другой торт и сунуть его в коробку вместо бесстыдно сожранного.

Все ясно: наш вожак не устоял. Открыв коробку и увидев фруктовый торт с ананасом, бананами и апельсинами, он предал нас и слопал его в одиночку.

— Посмотрите, он заявится раньше пяти, — сказал Ченда.

— С меня довольно его фокусов, — буркнул Мирек.

— С меня тоже, — присоединился я, и мы поклялись, что за такое безобразие Алеш нам дорого заплатит.

— Что мы с ним сделаем? — спросил Ченда.

— Свергнем! — предложил я. — Ему больше не быть вожаком, нам вожак вообще не нужен.

— Правильно, — сказал Мирек, — выгоним его и пусть он перед нами извинится.

В таком боевом настроении мы нетерпеливо ожидали прихода Алеша.

Он и вправду пришел пораньше, часа в четыре, и под мышкой у него была коробка с тортом. Алеш крался к клубу как вор, а мы, спрятавшись за дверью, наблюдали. Обнаружив, что дверь отперта, он осторожно заглянул вовнутрь. И в этот момент Ченда схватил его за ноги, а Мирек — за руки.

От неожиданности Алеш выронил коробку с тортом, он до того испугался, что без малейшего сопротивления позволил себя связать. Что я и сделал.

— Так, а теперь начнем суд, — потребовал Мирек.

Мы уселись на скамейки, а бледный и связанный Алеш лежал на земле.

— Слушай внимательно, предатель!

И Мирек начал объяснять: важно не то, что Алеш слопал торт, а то, что торт был приготовлен для чествования клуба, и это уже не пустяк, и вообще нам осточертело его командование.

Мирек передал слово Ченде, и Ченда презрительно кинул к ногам Алеша коробку с принесенным тортом: эту замену Алеш может тоже сожрать, нам и на торт, и на Алеша начхать.

Ченда с Миреком повернулись ко мне, и я вынес Алешу приговор:

— Мы лишаем тебя звания предводителя и исключаем из нашей компании! Всё.

Я читал, что в былые времена король, лишая рыцаря его звания, приказывал преломить меч, и тут мне пришла идея, которую я и высказал — нам следует разломать Алешеву скамейку.

Ченда с Миреком так и поступили, а я развязал Алеша.

Мирек сунул ему в руки коробку:

— А теперь катись домой, к бабушке.

— Ребята, ну пожалуйста, — побледнел Алеш, — я уже много раз… мне неважно, что я больше не предводитель, все равно мне это неинтересно, да и не получалось у меня, и вы надо мной смеялись… Я знаю, что я толстый, но… не исключайте меня из компании.

— Дуй отсюда! — потребовал Ченда и распахнул дверь настежь.

— Что заслужил, то и получил. Только сначала верни нам ключ!

Мы думали, Алеш расплачется, у него задрожал подбородок, но он только грустно посмотрел на нас, положил ключ на стол, подобрал свою разбитую скамейку и коробку и пошел.

Мы из окна смотрели ему вслед, как он плетется, время от времени оглядываясь. Когда Алеш исчез из поля зрения, я неуверенно сказал:

— Ребята, мне его жалко.

Ченда опустил глаза, а Мирек взорвался:

— А чего он так вел себя?!

— Он же не виноват, — Ченда продолжал смотреть в землю, — что толстый и что его воспитывает бабушка.

— Ну да, — запротестовал Мирек, но Ченда взмахом руки заставил его умолкнуть:

— А если б у тебя не было ни отца, ни матери?! Зря мы исключили Алеша.

Теперь Ченда смотрел прямо в глаза Миреку.

— Ага, значит, я во всем виноват, — разозлился Мирек. — Разве мы не договорились? Ну скажи, Боржик.

— Не знаю, — ответил я тихо, потому что мне тоже было жаль Алеша. — Если б он извинился, я бы принял его обратно. Хватит и того, что он теперь, в наказание, не предводитель.

— Хорошо, — проворчал Мирек. — Если он завтра в школе перед нами извинится, все снова будет в порядке, так?

— Да, — с облегчением вздохнул Ченда. — А вам не кажется, ребята, что втроем нам в клубе будет скучно? Мы ведь так давно дружим, и нам всегда было здорово вместе.

Мы, как по команде, посмотрели туда, где прежде стояла скамейка Алеша.

Да, без Алеша наша компания совсем не то. Сколько приключений, и каких, пережили мы вчетвером и всегда помогали друг другу бороться против несправедливости взрослых, даже если Алеш находился несколько в ином положении — потому как он живет только с бабушкой.

А сколько раз Алеш помогал мне! Ему-то бабушка все прощает, не то что мои родители. Они мне сроду ничего не прощают, наоборот, любят делать из мухи слона.

Вот, например, в истории с этим варом, когда Алеш меня спас, а было это в двенадцатом часу, и отец готов был вот-вот начать воспитательную лекцию. Тут, на счастье, в дверь позвонил Алеш.

Дело было так. Всякий нормальный человек полагает, что соблюдать правила гигиены вообще-то необходимо, но особенно радоваться этому не стоит, потому что времени на гигиену уходит немало. Каждое вечернее мытье отнимает время, которое с гораздо большей пользой можно потратить на хорошую книгу, спрятанную вместе с фонариком под подушкой, или на размышления по поводу планов на завтра.

Иностранное слово «гигиена» означает, что я должен каждый день мыться. Мама вечно проверяет меня, когда я выхожу из ванной и пытаюсь незаметно проскользнуть мимо нее: «Покажи уши, Боржик! И шею!»

Я показываю уши и шею, и, если удачно наклонюсь, все проходит благополучно, и мама проворчит: «Ну, пошевеливайся, спать!»

Но в большинстве случаев счастье не на моей стороне: даже если мне повезет и уши и шея окажутся чистыми, мама безжалостно требует: «Ногти! На ногах и на руках!»

И так далее, пока наконец не поймает меня в сети своих гигиенических взглядов, потому что на человеческом теле множество разных мест, тело большое, да еще изо дня в день продолжает расти, так что на нем всегда можно найти грязные пятна. Если захотеть. А мама обычно хочет.

«Бедржих! — зовет она отца. — Это невозможно, пойди посмотри, это называется ребенок мылся в ванне!»

И тут уж я вдобавок подвергаюсь отцовским насмешкам: не будь у меня стакана для подслушивания, я бы подумал, что отец тоже обожает гигиену.

Но это не так. Я не могу повторить мамины слова, которые я услышал с помощью стакана и которые относились к отцу и ванной.

Слова эти были так же суровы, как и те, что предназначались мне, только адресовались отцу. Конечно, взрослые на этот счет помалкивают; в отношении норм гигиены наша семья выступает вся как один человек, хотя этим человеком является мама, у отца-то совесть по части гигиены не больно чиста.

Во время одного такого комплексного осмотра мама обнаружила у меня под коленкой пятно от вара и подняла кошмарный скандал: это пятно, мол, переходит всякие границы.

«Бедржих!»

Отец вынужден был признать, что пятно от вара действительно переходит всякие границы. Интересно, откуда оно взялось? На самом-то деле ему все едино, но из-за мамы он не рискнул промолчать и не задать подобный вопрос. Если б он действительно хотел это знать, я бы ему объяснил, что по пути из школы мы увидели рабочих, укладывавших асфальт.

«Постойте-ка, — сказал Ченда, — вы ничего не чуете?»

И повернулся к Миреку, а потом к нам с Алешем. К Алешу, впрочем, можно было не поворачиваться. Алеш чуял только завтрак, который ел, желая подкрепиться перед обедом, поскольку на переменке не успел. Мирослава, помнится, задержала нас на уроке, рассказывая о нашем участии в воскреснике по «операции Зет».

«Какой странный запах, — принюхался Ченда, — будто что-то пригорело».

«Или сбежало на плиту», — заметил я.

«Вар, — сухо проговорил Мирек. — Удивляюсь, неужели не чувствуете?»

«Надо бы посмотреть, — обрадовался Ченда, — наверное, прокладывают тротуар у электростанции!»

Однако он тут же поскучнел, потому что вспомнил, что должен идти домой присматривать за младшей сестренкой, а Миреку тоже нужно было идти домой, так что взглянуть на новый тротуар, ведущий к электростанции, мы пошли вдвоем с Алешем.

Нам все это было интересно, мы помогали рабочим носить ванночки с варом и выливать его на нужное место. Не знаю, как вар попал мне под коленку, но вечером он там был, и мама потребовала у папы наказать меня воспитательной лекцией, а отец грустно кивнул головой и сказал, что мне предоставляется последняя возможность привести какие-либо смягчающие обстоятельства.

Я изо всех сил шевелил мозгами, но никакие смягчающие обстоятельства мне в голову не приходили, и тут кто-то позвонил в дверь.

Это был Алеш.

Когда мы помогали рабочим, он положил свои тетради ко мне в сумку, потому как считал, что если на своей сумке он изобразит с помощью вара какой-нибудь рисунок, это будет здорово. Что он и проделал. И когда он позвонил в нашу дверь, бабушка наверняка еще не успела его проконтролировать на предмет гигиены.

Он позвонил, вежливо попросил свои тетради, и мама, вынужденная зажечь в прихожей свет, остолбенела: «На кого ты похож!»

Но это было слабо сказано. Речь шла не о каком-то пятне под коленкой — Алеш весь был заляпан варом, с головы до пят.

«Что вы там вытворяли?» — спросил отец.

Я напрасно искал ответа, но у нашего вожака он живо нашелся: «Мы с Боржиком участвовали в „операции Зет“!»

И готово дело: Алеш получил тетради, я — ласковое предупреждение умываться тщательнее, а о воспитательной лекции не было сказано ни слова.

Будь Алеш девчонкой, я бы его поцеловал. А так — хлопнул по пузу и был неописуемо счастлив.

Много чего мы пережили вместе, взять хотя бы, тот случай, когда мы собирались играть в футбол.

«Что будем делать?» — спросил Алеш.

Мы думали поиграть в футбол, но мама заперла мяч в шкафу из-за моей единицы по диктанту и сказала, что, пока не исправлюсь, мяча не получу. Похоже, нам грозило долго оставаться без футбола, но Мирек вспомнил, что у него дома тоже есть мяч.

«Только очень старый, — сказал Мирек, — он на шнуровке, и в нем нет камеры. Придется ее купить».

Ченда заявил, что камеру покупать не надо, у него дома есть, правда дырявая, но мы ее заклеим, и порядок. Поэтому сначала мы зашли к Ченде.

«У нас тут настоящий склад, — сказал Ченда в передней и показал на чулан, где стоял разобранный мотоцикл. — Роман хочет сделать из этой рухляди гоночную машину».

Мы помогли Ченде вытащить на ковер в прихожей огромный ящик, и Алеш спросил, зачем мы пришли — чинить мотоцикл или за камерой? Ченда ответил, что камера лежит где-то в ящике и надо ее найти, но если Алеш не хочет, он может пока починить мотоцикл.

«Вот эту рухлядь? — Алеш презрительно пнул ногой руль. — И не подумаю!»

«Если ты еще раз пнешь руль, я тебе врежу!» — Ченда угрожающе встал против Алеша.

Мирек заявил, что нам лучше не ссориться, а искать камеру.

«Пусть Алеш не задирается», — буркнул Ченда, а Алеш показал ему язык.

Мы с Миреком начали вытаскивать из ящика разные вещи и класть их на ковер.

Камеру Мирек нашел в самом низу, так что на ковре набралась здоровенная груда хлама. Мы хотели взять камеру и пойти к Миреку, но Ченда заявил, что мы спятили — сначала нужно все убрать и заклеить камеру.

Пока мы со всем управились, было уже около четырех, у Мирека с Алешем все руки были в клее, а Ченда обнаружил, что мы испачкали ковер.

«Надо торопиться», — проговорил Мирек, а Алеш рассудительно заметил, что, если мы не поторопимся, на улице стемнеет и мы сегодня уже не сыграем.

«Хорошо, что ты нам это объяснил», — усмехнулся Ченда, а Алеш отрезал, что, если мы будем над ним подтрунивать, он с нами слова не скажет.

«Это было бы самое лучшее», — пробурчал Ченда, но Мирек заявил, что Алеш наверняка не сможет долго молчать.

«Тогда пошли», — предложил Ченда, грустно посмотрев на ковер.

И мы направились к Миреку.

У Мирека дома всегда порядок, и он быстро нашел мяч. Я засунул в него камеру, а Алеш вырвал у меня мяч.

«Я его надую, у меня самые мощные легкие!»

«И брюхо тоже!» — вставил Ченда.

Алеш дул, он весь покраснел от натуги, но мяч по-прежнему напоминал шлепанец.

«Нам нужен насос», — высказался Мирек.

«Тогда пошли к нам, — предложил Алеш, — у меня дома есть».

Нам не оставалось ничего иного, как идти к Алешу.

«Через час начнет темнеть», — бросил Мирек.

«Еще сыграем», — успокаивал нас Алеш.

«Да, сыграем, — проворчал Ченда, — не болтай попусту, а раздобудь лучше веревку, нужно зашнуровать мяч».

«Веревку?»

Алеш начал носиться по квартире, хватаясь за голову.

«Мне бы вспомнить, где у нас лежат веревки!»

«Ну так вспомни, — нетерпеливо произнес Мирек, — хоть приблизительно, где они могут быть. Мы тебе поможем искать».

«Не могу вспомнить, — ныл Алеш, — но наверняка у нас что-нибудь да есть!»

Мы смотрели на Алеша, Алеш смотрел на нас и вертел головой:

«Ничего не получается».

«Это бессмысленно, зайдем лучше ко мне, — предложил я. — Нам все равно по пути, а у папы дома полно веревок».

Поскольку я живу неподалеку от площадки, мы с ребятами схватили мяч и побежали. Возле дома мы остановились.

«Обожди, Боржик, а твоя мама дома?» — спросил Мирек.

«Само собой», — ответил я.

«Так что ты ей скажешь, умник, когда она спросит, зачем тебе веревка?»

Я остановился. Это мне в голову не пришло, а мама наверняка станет расспрашивать.

«Нужно что-то придумать».

«А что?»

«У меня идея, — сказал Ченда, — не нужна нам веревка. Я на площадке вытащу из ботинка шнурок, им и зашнуруем мяч».

Когда мы добежали до площадки, спустились сумерки. Ченда сел, вытащил из ботинка шнурок и протянул его Алешу. Алеш начал шнуровать, но Мирек выхватил у него мяч.

«Дай сюда! Тут нужно затянуть как следует, у меня силы побольше твоего!»

Хлоп! И шнурок порвался.

«Что и говорить, — подтрунивал Алеш, — Мирек у нас сильный».

Когда мяч был готов, опустилась тьма.

«Мы все-таки будем играть?» — неуверенно спросил я.

«Не идти же нам по домам, раз столько было хлопот», — отрезал Мирек.

«Давайте бить в одни ворота», — предложил Ченда.

Первым в ворота встал Алеш.

«Держи!» — крикнул Ченда и разбежался.

Не могу сказать, чтоб это был какой-то выдающийся удар, но Алеш тем не менее удивленно прижимал к груди вместо мяча Чендин ботинок.

«Что это за шутки?» — обиделся Алеш.

«У меня слетел ботинок, потому что не было шнурка!» — закричал Ченда, подпрыгивая на одной ноге.

«Где мяч?» — спросил Мирек.

«Скорее всего, там», — пожал плечами Алеш, показывая за ворота, где росла крапива.

«Так сходи за ним!»

«В крапиву? — усмехнулся Алеш. — Пусть идет тот, кто его закинул!»

«Верни мне ботинок! — вопил Ченда. — Что я, босиком пойду?»

«Нужно было бить с другой ноги», — посоветовал я Ченде.

«Теперь и я такой умный», — огрызнулся Ченда, надевая ботинок, принесенный ему Алешем.

«Беги ищи мяч», — сказал Мирек.

Ченда исчез в крапиве.

Было уже совсем темно.

«Я не могу его найти!»

«Ничего не поделаешь, — вздохнул Мирек, — придется помочь Ченде. Не оставлять же мяч здесь».

Мы долго не могли найти мяч, и все обожглись крапивой, я особенно.

Когда я дома поужинал и отправился спать, я услышал, как папа в кухне сказал:

«Что это наш парень так вертелся за ужином? Уж не крапивная ли лихорадка у него?»

«Скорее всего, съел у Алеша недозревшие фрукты, — решила мама. — Боржик говорил, они с Алешем занимались».

«Это хорошо, — одобрил папа, — он должен в школе исправиться. Пока не исправится, мяча не получит и в футбол играть не будет».

В школе сегодня было как-то странно, а впрочем, нормально, потому что сегодня пятница, а по пятницам нам всегда веселее — завтра суббота. К тому же нам было интересно, извинится ли Алеш перед нами.

Мы с ребятами очень этого хотели, жаль все-таки, что мы его исключили из компании, и Алешу наверняка было жаль, вот мы и считали: пусть попросит прощения, и мы примем его обратно.

Но Алеш нас просто не замечал, с нами не разговаривал, а после школы сразу убежал домой.

Это испортило нам настроение, и Мирек, спасая положение, сказал, что мы вчера забыли выбрать название для клуба.

— Точно! — обрадовался я, потому что мог наконец использовать свое выдающееся название «Барахолка».

— Я предлагаю, — рассудительно сказал Ченда, — назвать наш клуб «Мысом Доброй Надежд».

Я так и обмер. Это отвратительное название предлагала мне и кузина Юлия.

— Какой еще Мыс Доброй Надежды? — нахмурился Мирек. — Мы что, моряки какие-нибудь? Я думаю, наш клуб должен называться «Быстрые стрелы».

— Смешно слушать! — сказал Ченда. — Чем называть клуб именем придуманных писателем ребят, лучше уж прямо назвать его «Пряничным домиком».

— Что? — рассердился Мирек. — «Быстрые стрелы», к твоему сведению, ребята будь здоров!

— Плевать! — заявил Ченда. — Все равно их выдумали! Они такие же необычные пацаны, как я моряк.

— Ну, хорошо, — сказал Мирек, — только «Мыс Доброй Надежды» тоже изрядная глупость, признай.

— Все лучше, чем «Быстрые стрелы». Мы-то ведь существуем.

— Это факт, — вздохнул Мирек, — такого, как ты, ни одному писателю не выдумать.

— Хватит, братцы, — остановил их я, — не ссориться же нам! У меня тоже есть предложение. А если назвать клуб «Барахолкой»?

— Как?! — удивился Мирек.

— Как?! — повторил Ченда.

Лица их разочарованно вытянулись, и мне стало ясно, что они не больно-то в восторге от моего предложения.

— «Барахолка», — уже неуверенно повторил я.

— А что это значит? — удивился Ченда. — Что клуб — халупа, которая, того и гляди, рухнет или еще что?

— Или что мы устроим в нем свалку? — подхватил Мирек.

— Ни то и ни другое, — сказал я. — Неужели вы не чувствуете, какое это блестящее название? Немного таинственное и притом… Мы же притащим в клуб самые замечательные вещи! Хоть некоторые и считают их барахлом. Турецкая сабля, например, пистолеты, латы…

— Ба-ра-хол-ка, — по слогам произнес Мирек. — А может, это и подойдет.

— Отлично! — выпалил Ченда. — Я тебя понимаю, Боржик. Название — просто блеск!

Я был доволен, что уговорил ребят.

— Ты это сам выдумал?

— Сам, — не колеблясь, солгал я, скрыв тем самым папину помощь: ребятам этого не понять, а, кроме того, их подначки помешали бы мне насладиться победой.

— Назовем клуб «Барахолка»! — весело вскричал Ченда и пнул ногой картонную банку, стоящую на тротуаре перед ресторанчиком, а точнее, рядом с машиной.

— Помогите! — послышалось позади нас.

Это кричал дядька, выбежавший из ресторанчика.

Оказалось, что банка была с пивом, Ченда это понял, взглянув на свой ботинок, а женщина, шедшая перед нами, — на платье.

— Помогите! — запищала облитая пани.

— Хулиганье! — Мужчина с угрожающим видом приближался к нам.

Прежде чем мы начали стремительное отступление, Мирек крикнул:

— А чего вы сердитесь? Шоферам нельзя употреблять алкогольные напитки!

— Платите за испорченное платье! — вопила нам вслед пани.

— Пусть шофер платит, — бросил через плечо Ченда, — это его пиво!

Мы промчались мимо перекрестка, пробежали какую-то улицу и явно выиграли этот забег.

— Хватит, — остановил я ребят, — нас никто не преследует.

— А что я хотел сказать перед тем, как пнул банку? — хватал ртом воздух Ченда. — Ага! Называем клуб «Барахолкой»!

— А как? — спросил Мирек.

— Что как?

— Когда, например, дают имя кораблю, об него разбивают бутылку с шампанским.

— Где мы возьмем шампанское? — сказал я. — А?

— Да постой, можно ведь и бутылкой пепси обойтись, разве не так?

— Факт, — сказал Мирек, — питье как питье.

— А кроме того, напишем на двери название клуба, — предложил я.

— Вот это не стоит, — покачал головой Ченда. — Думаю, это должно остаться тайной. Чтобы только мы трое знали, что он называется «Барахолка».

— Четверо, — поправил Мирек.

— Как это — четверо?

— Но ведь Алеш…

— Да, Алеш, — произнес Ченда. — Не веди он себя в школе так по-дурацки, был бы сейчас с нами.

— Конечно, — сказал я, и нам всем стало грустно.

Мы с минуту помолчали, а потом Мирек предложил с субботы на воскресенье переночевать в клубе и дать ему имя — это было бы замечательно.

— Точно, — согласился Ченда. — Это было бы фантастически, только отпустят ли нас?

— Ага, — сказал я, — ага!

— Что-нибудь придумаем, — решительно заявил Мирек. — Что бы вы, к примеру, сказали о школьной экскурсии?

— Блеск! — ухмыльнулся Ченда. — Только так тебе отец и поверит, что экскурсия начинается в субботу вечером.

— Почему вечером? — внес я поправку в нашу ловко задуманную хитрость. — Мы выйдем из дому в субботу утром, съездим куда-нибудь на экскурсию, а вечером вернемся в клуб.

— Только бы отец поверил, — вздохнул Ченда.

— Нужно сказать, что с нами едет Мирослава, — предложил Мирек.

— Ну так где мы завтра встречаемся?

— В семь утра возле школы.

— Блеск!

Ченда, Мирек и я заговорщически подмигнули друг другу и побежали по домам. Что отец в эту сказку про экскурсию поверит, я не сомневался, но мама…

Когда папа пришел с работы, я спросил как ни в чем не бывало:

— У нас, случайно, нет компаса?

— Зачем тебе? — удивилась мама.

— Да у нас завтра экскурсия, — проговорил я небрежно. — С классным руководителем, разумеется.

— И ты сообщаешь об этом только сегодня? — возмутилась мама. — Ведь это известно по меньшей мере несколько дней, а?

— Конечно, — весело врал я дальше, — только я просто забыл.

— Хм, мне это несколько подозрительно, — покачала головой мама. — И что, весь класс едет?

— Нет, не весь, — сказал я, — только те, кто записался.

Я нарочно сказал, что мы едем не все, а то мама позвонит родителям Богоушека, и тогда весь наш план насмарку.

— Компас, говоришь, — прервал мамины расспросы отец, — обожди, я посмотрю в своих электропринадлежностях.

У папы в чулане есть большая коробка с электропринадлежностями: в молодости электричество было его коньком, а теперь у него в этой коробке всякий хлам, вроде катушки для спиннинга и писем, которые ему писала мама, когда еще была не замужем.

— А в каком часу вы едете? — спросила мама, озабоченно поглядывая, как папа начинает рыться в чулане, — она терпеть не может беспорядка в квартире.

— В семь у нас сбор перед школой, — ответил я, на сей раз в соответствии с истиной.

Через полчаса папа завалил хламом из коробки всю прихожую, а спустя еще полчаса наконец закричал:

— Ха, вот он! — и протянул мне малюсенький компас на ремешке.

Все это время я сидел на табуретке в кухне, рассказывал маме анекдоты и весело наблюдал, как она печет мне для экскурсии пирожки с повидлом.

У нас семья как семья, мы не любим лишних слов, так что мамины допросы длятся, как правило, недолго, потому что в домашнем хозяйстве всегда хватает дел и надо успеть сделать все до вечера, пока не начались телепередачи.

Иногда бывает жалко, потому что некоторые разговоры, на мой взгляд, не лишние, и, будь у родителей больше времени, я бы много чего им сказал по правде, только я уж не раз убеждался, что вранье занимает меньше времени. А жаль — ведь не будь я вынужден врать, моя совесть была бы чиста. Но что поделаешь, если у семьи, по сравнению со мной, численное преимущество, то есть папа с мамой имеют численное преимущество по сравнению со мной. Вот оно, невыгодное положение тех, у кого нет братьев и сестер.

А если вам неизвестно, что такое братья и сестры, знайте, это замечательные люди, потому что в большинстве случаев они младше вас и на них можно свалить какую-то часть крупной неприятности.

У меня, к сожалению, ни братьев, ни сестер нет, и потому я завидую Ченде, у которого они есть. У Ченды есть немало преимуществ по сравнению со мной.

Когда его родители собираются в кино, они говорят: «Ченде не следует смотреть этот фильм. Он помечен звездочкой, и, значит, детям его смотреть запрещается. Ты, Роман, отвечаешь за то, что как только уложишь спать малышку, пойдет спать и Ченда».

Роман согласно кивает головой: конечно, отвечает, родители могут спокойно идти в кино.

А на другой день в школе Ченда всех поражает тем, что увидел по телевизору. Только за родителями захлопнется дверь, Роман с довольным видом выдыхает:

«Ну, все в порядке. Слышь, братишка, мне надо на часок смотаться, уложи малышку ты, а потом можешь смотреть телевизор. Идет?»

«Идет», — радуется Ченда, живо укладывает сестренку спать, с минуту бормочет ей какие-нибудь сказки, где все перевирает от нетерпения, но сестренка возразить не может, она еще не умеет говорить и сразу засыпает, а Ченда включает телевизор и смотрит фильм, который детям смотреть не разрешается.

У нас в семье нечто подобное не может произойти даже по ошибке. У меня ведь нет ни брата, ни старшей сестры, которым было бы необходимо вечером уйти на часок, да и младшего брата или сестры тоже нет. Это не моя вина, и тем не менее в чем-то Чендины и мои родители схожи. Например, в том, что ходят в кино или в театр. Но на этом сходство заканчивается и начинаются принципиальные различия. У нас, прежде чем выйти куда-нибудь из дома, мама погладит меня по голове и скажет: «Боржик, веди себя хорошо и пораньше ложись спать». А папа скажет: «Кстати, телевизор я выключил, потому что там показывают фильм, который детям смотреть не разрешается». В таком случае глаза мне требуются разве что для слез, как сказала бы учительница.

Папа не просто выключает телевизор, не думайте, что я настолько бездарен, что не могу воткнуть вилку в розетку; он снимает заднюю стенку телевизора, вывинчивает то ли лампу, то ли еще что-то, причем я в это время не имею права находиться рядом. А чтобы у меня не возникало соблазна устранить дефект, отец заклеивает заднюю стенку куском мягкой резины и делает на ней оттиск своего перстня с печаткой. Со столь идеальным предохранителем ничего не поделаешь; даже раздобудь я резину, папин перстень с печаткой ведь не достанешь, он же его никогда не снимает с руки.

Выходит, у Ченды дела обстоят лучше и ему больше доверяют, потому что он окружен братьями и сестрами. А стало быть, если я что затеял, то приходится полагаться только на себя самого и ни на какую помощь со стороны братьев и сестер не рассчитывать.

Я вообще частенько оказываюсь меж двух огней: зимой, например, я оказался между мамой и школьным сторожем паном Виншем. Вот и соображай сам: товарищи — это все-таки не братья или сестры, к тому же они меня вероломно покинули.

Дело было так.

Мама — сторонница совершенно бессмысленной, на мой взгляд, теории, что болезни необходимо предупреждать, потому что если человек болен, он не ходит в школу, а следовательно, из него ничего не вырастет. Правда, я не знаю, что общего имеет школа с ростом человека, но Ченда объяснил мне это так: родители заботятся, чтобы из нас вышло что-то путное.

Это мне понятно, ведь родители тобой гордятся, раз ты их единственная радость, как говорит учительница.

Ну так вот. Я читал, а мама сказала, что я покашливаю и потому следует купить лимоны, поскольку холодно, свирепствует грипп, я изнеженный, а в лимонах много витамина С. А самый худший вид гриппа — китайский.

«Ты путаешь, — сказал я, — этот грипп называется гонконгский, а Гонконг к Китаю никакого отношения не имеет, оттуда по всему миру переправляют контрабандой опиум».

«Что ты болтаешь? — И мама добавила, что это все неважно и нечего тут спорить. Потом сунула мне в руку авоську и деньги. — Иди и возвращайся поскорее!»

Я ничего не имею против витаминов, но лимоны, во-первых, кислые, а во-вторых, стоят почти столько же, сколько апельсины, и покупать их вместо апельсинов — это просто выбрасывать деньги на ветер. Но так думаем только мы с папой. Отец считает, что мама не умеет экономить, и это факт, только в отличие от папы я не могу высказаться против маминого транжирства.

Папе-то все равно, пустит ли его мама играть в хоккей или кататься на санках, а мне нет.

Я послушно съехал по перилам, прокатился по ледяной дорожке и с тяжелым сердцем купил в магазине лимоны.

«Куда спешишь, Боржик?»

Перед магазином стояли Мирек и Ченда с коньками и клюшками через плечо и усмехались.

«Пошли с нами».

«Не могу, — ответил я, — иду с покупкой. Я должен с этими лимонами сразу же вернуться домой».

«Вот бедняга», — сказал Ченда.

«Вот трус», — добавил Мирек.

Мирек хорошо знает, как вывести человека из равновесия. Я тоже люблю выводить его из себя, но сейчас он имел явное преимущество, ведь мама мне, а не ему велела поскорее вернуться. Так что я состроил крайне недовольную мину.

«Слушай, забрось лимоны домой, а мы тебя подождем», — предложил Ченда.

«Только пустит ли его мамочка? Верно, Боржик?» — насмешливо буркнул Мирек.

Я уставился в землю, глядя на месиво из снега и грязи.

«Не беспокойся!» — отрезал я, молниеносно нагнулся и швырнул в Мирека снежок из грязного снега.

Мирек хоть и был застигнут врасплох, сумел увернуться, так что снежок расплющился о подбородок Ченды.

«Мирек! — закричал Ченда. — Атакуй его!»

Началась перестрелка. Поскольку перед магазином находились люди и перевес был на стороне ребят, я начал тактическое отступление, причем в довольно быстром темпе.

«Двое против одного, трусы!» — кричал я, убегая.

И упустил из виду, что сражение переместилось на площадку перед школой. Я укрылся за мусорными баками, а авоську с лимонами положил на крышку одного из них. Укрытие из баков свело на нет численное преимущество моих противников, так что по количеству попаданий мы были примерно равны. За шиворотом у меня, правда, немного холодило, но зато меня согревала мысль, что я залепил Миреку по носу, а Ченде по уху.

«Ну что? — повеселел я. — Кто трус?»

Мирек, отбросив коньки и клюшку, атаковал меня из-за уличного фонаря, но вдруг он что-то крикнул Ченде, двигавшемуся по другой стороне тротуара, и оба со всех ног кинулись бежать.

Я удивленно осмотрелся. Что так напугало ребят? Взглянул налево, направо, перед собой, а вот обернуться не догадался.

На мое плечо опустилась тяжелая рука и повернула меня на сто восемьдесят градусов.

«Ты что тут хулиганишь, Борживой?» — Передо мной стоял наш школьный сторож пан Винш.

«Ничего, несу маме лимоны», — заикаясь, проговорил я.

«Хм, значит, несешь лимоны. А тебе известно, что играть в снежки перед школой строго запрещено и наказывается выговором директора?»

Мне это было известно. Два снежка, которые я поначалу держал в руке, упали в авоську.

«Разве я играл в снежки?» — отважно сказал я.

«Любого нарушителя, пойманного с поличным, я вправе привести в кабинет директора».

«У вас нет доказательств», — заявил я.

«Как нет доказательств? Уж не хочешь ли ты сказать, что эти маленькие белые шарики тоже лимоны?»

«Да, — подтвердил я, — лимоны».

«Какая наглость!»

«Лимоны», — повторил я упрямо.

Сторож метнул на меня гневный взгляд:

«Я не слепой. Или, может, ты намерен утверждать, что у меня ум за разум зашел?»

«Этого я делать не смею, — сказал я вежливо, — но могу доказать. Смотрите!» — И не успел пан Винш опомниться, я сунул оба снежка в рот и съел.

«Что ты наделал?!»

«Съел лимоны, которые внушали вам подозрение, — ответил я спокойно. — Не думаете же вы, что я стану есть снег!»

«Хм, все равно я тебе не верю! — закричал школьный сторож. — Завтра пойдешь со мной к директору!»

«У вас нет доказательств. Я утверждаю, что это были лимоны, у меня лимонов полная сумка, в этом каждый может убедиться, в том числе и директор».

Пан Винш схватился за голову:

«Ужас, как ты меня надул! И никаких доказательств! Но я тебе этого не прощу, если в следующий раз…»

«И не надо, — сказал я. — Будьте любезны, отпустите меня, я спешу домой».

С гордо поднятой головой я чинно отошел от остолбеневшего школьного сторожа.

В горле и в животе у меня здорово холодило. Через два дня началась ангина.

Мама померила мне температуру, заварила чай и сочувственно произнесла:

«Вот видишь, до чего ты изнеженный. Хорошо еще, что у нас есть лимоны. Хорошо, что я тебя за ними послала. Да что уж там, я чувствовала, я всегда по глазам вижу, когда тебя начинает прихватывать болезнь».

Я выглядывал из-под одеяла с видом великомученика.

«Вот если б были апельсины», — произнес я томно.

«Сегодня вечером папа принесет, — ответила мама, — главное, отлежаться. И чтоб это был не китайский грипп».

«Гонконгский, — поправил я маму, — ты все время путаешь. Гонконг к Китаю не имеет никакого отношения, и оттуда распространяется по миру опиум».

«Какой опиум? — переспросила мама. — Последнее время ты часто говоришь о нем».

«Это лекарственное сырье, которое курят, после него в голове появляются всякие видения».

«Ага, — кивнула мама, — видения. У тебя температура! Главное, чтоб это был не китайский грипп».

Я посмотрел в потолок и принялся считать до ста. Когда я досчитал до восьмидесяти, пришел папа и принес апельсины. Апельсины, которые стоят почти столько же, сколько лимоны, а главное, они лучше на вкус, не говоря уже о вкусе особых, белых лимонов, из-за которых я ровно неделю провалялся в постели…

Об этом случае я вспоминал, пока пеклись пирожки, а когда они испеклись, мне было позволено взять один, хоть мама и утверждает, что есть горячие пирожки вредно для здоровья, только ей невдомек, что для здоровья гораздо вреднее есть белые лимоны.

У нас дома очень противный будильник. Маме достался он от бабушки, мама гордится им, говорит, что даже если все современные будильники испортятся, с этим ничего не произойдет, он будет тикать вечно.

И правда, время от времени мы с папой покупаем к Рождеству новый будильник, но они, как правило, долго не выдерживают. Покупаем мы их, главным образом, потому, что в отличие от мамы не считаем, что бабушкин будильник тикает.

Папа утверждает, что это замаскированная адская машина, а мне тиканье будильника напоминает пулеметную стрельбу. Будильник к тому же внушительных размеров, и на него ушло немало жести. Но самое ужасное — когда он начинает звонить.

Папа говорит, что при звонке будильника ему кажется, что это труба зовет его на кровавую битву, а я считаю, что звон смахивает на шум при погрузке молочных бидонов.

Короче, это безумный будильник, хоть мама им и гордится. Потому папа и ворчал, когда мама вечером заводила будильник.

— У работающего человека свободная суббота, — считал отец, — а эта адская машина снова утром взорвется. Вот уж радость так радость.

— Мы должны проснуться, — строго сказала мама. — У Боржика завтра экскурсия. Учительница объявила сбор в семь часов, Боржику придется встать в шесть, чтобы позавтракать и не идти в поход натощак.

Тут я не мог не рассмеяться — мама набила в рюкзак столько еды, словно я собрался не на экскурсию, а на Тридцатилетнюю войну. В рюкзаке, кроме одеяла, были пирожки, колбаса, четвертушка хлеба, два яблока и мясные консервы.

Хотя по пятницам мне разрешается ложиться спать позже, на сей раз пришлось отправиться в постель уже в полдесятого. Но я все равно долго не мог уснуть, и, когда в шесть утра будильник взорвался, я не больно-то выспался.

Ну, и возле школы, где мы должны были встретиться с Чендой и Миреком, я, разумеется, оказался первым.

Мне, правда, было немножко стыдно, что у меня такой набитый рюкзак, но когда без четверти семь я увидел, как плетется Мирек, мои страхи рассеялись.

— Знаешь, — пыхтел Мирек, который тащил на спине здоровенную котомку, — я, балда, ляпнул дома, что мы будем спать в палатках, вот папа и навязал мне спальный мешок.

Я мысленно поблагодарил себя за сообразительность: на мамин вопрос, где мы переночуем и куда едем, я ответил, что едем мы в Карлштейн[11], а спать будем на турбазе.

Так что мама довольствовалась лишь одеялом и напоминанием, чтоб я на турбазе не подцепил каких-нибудь насекомых, например блох.

Ченда появился ровно в семь и еще издали закричал, что несет на спине заправский рождественский подарок.

— Пришлось взять даже два яблока, — пожаловался он и показал нам свои запасы. — Мама считает, что, если хоть на день оставит меня без присмотра, я погибну от недостатка витаминов.

Мы договорились, что на экскурсию все это не потащим, нам вполне хватит одного рюкзака с едой. Все остальное сложим в клубе.

— А рюкзак несем по очереди, — предложил Мирек.

— Естественно, — согласился Ченда, — а куда мы едем?

Я вспомнил, что наболтал маме, и предложил съездить в Карлштейн.

— Ну, это мы еще обсудим, — заявил Мирек.

Вероятно, ему не больно-то это хотелось.

Но по дороге в клуб мы ничего умнее не придумали. И потому, взяв Чендин рюкзак, подсчитали деньги и двинулись на вокзал.

Нам не пришлось долго ждать. Туристский поезд в Карлштейн отправлялся через полчаса.

Как на грех, подобная идея пришла в голову не только нам, но и многим другим людям — поезд был битком набит. Мы прозевали начало посадки и сели на поезд в последний момент, а все из-за Ченды, который стоял в очереди за лимонадом.

В проходе было полно людей.

— Хорошо еще, что нам недолго ехать, — сказал Ченда, держа в руках три стаканчика. — Карлштейн не так уж далеко, а если б мы ехали дальше, остались бы без ног.

— Можно сесть на рюкзак, — предложил Мирек и уселся. — Подайте мне лимонад.

Ченда передал мне и Миреку стаканчики с лимонадом, а какой-то толстяк, прижав меня к стене, просопел:

— Позвольте!

Немного лимонада из моего стаканчика выплеснулось, и Мирек, сидевший внизу на рюкзаке, возмутился — я что, вообразил себя краном, раз лью ему на голову?

Я собирался объяснить, что виноват не я, а мой сосед-толстяк, который все чего-то крутился, но в этом уже не было необходимости: едва Мирек поднес стаканчик ко рту, толстяк вышиб стаканчик из его рук.

Еще с нами стоял лысый мужчина, который ехал с женой и двумя карапузами. В руках у мужчины был фотоаппарат. Малыши высовывались в окно, а мать держала их за штаны и говорила:

— Сейчас будет туннель, вот интересно!

Едва мы въехали в туннель, Мирек заорал, что у него исчез стаканчик и кто-то стоит на его руке; один малыш запищал, что идет дождь, а другой заплакал:

— Мамочка, мамочка, почему я весь мокрый?

Вдруг Мирек умолк, и мне показалось, что он засмеялся. Тут раздался страшный удар, и при свете мелькающих фонарей я увидел, как Мирек сбил с ног толстяка, который наступил ему на руку, и как этот толстый мужчина валится на Ченду.

Мы с Чендой в отчаянии прижались к стене, а толстяк упал на лысого мужчину с фотоаппаратом, и оба рухнули на пол.

— Помогите! Разбойники! — завопил лысый, а малыш, который жаловался матери, что он мокрый, радостно завизжал:

— Нападение гангстеров на Тихоокеанский экспресс!

При следующем мелькании фонарей я заметил, как толстяк пытается подняться и при этом поднимает на себе лысого мужчину с фотоаппаратом.

Едва лысый коротышка, обхватив здоровенного толстяка за шею, оказался наверху, мелькнул свет фонаря, и мать малышей взвизгнула:

— Ты что это делаешь, почему ты взлетаешь?

И свалилась на Ченду, который, упав на Мирека, вылил на него остаток своего лимонада.

Мне стало ясно, что, если туннель в ближайшее время не кончится, я лишусь либо лимонада, либо здоровья — меня поминутно кто-нибудь ударял. Я попытался отодвинуться от места злополучной стычки, но наткнулся на что-то твердое и живое, а оно как взревет! Да так громко, что я от испуга выронил стаканчик.

Тут мы как раз выехали из туннеля, и я увидел, как выглядит облитый лимонадом проводник.

Я вежливо извинился и протянул ему билет. Проводник с отсутствующим видом пробил его и вяло двинулся дальше, хотя выглядел он далеко не так плохо, как лежащий на полу толстяк и мокрые от лимонада малыши.

Толстяк лежал на полу, потому что, как объяснил проводнику лысый, он по ошибке хватил его фотоаппаратом по голове, полагая, что толстяк хотел оскорбить его.

Мать карапузов беспрестанно повторяла, что это сущая правда, потому как ее муж Арношт взлетел на воздух.

В общем, дорога в Карлштейн оказалась увлекательной. У меня даже не осталось времени смотреть в окно. Мирек расчесывал слипшиеся волосы, а Ченда злился, что понапрасну выбросил деньги за лимонад. Все люди в вагоне возмущались, за исключением проводника, которого я облил. И толстяка, который еще не пришел в себя и продолжал лежать на полу.

А проводник сохранял невозмутимость и, даже улыбаясь, напевал.

Позже Ченда уверял меня, что он пел что-то вроде «Едет поезд маленький, уголовничков везет». Но так говорил Ченда.

Я же, когда мы выходили и толстяк наконец пришел в себя, точно слышал, как проводник кричал:

— Млечный путь! Малая и Большая Медведицы! Конечная остановка! Всем сходить!

Стало быть, мы приехали в Карлштейн.

Я немало размышлял, почему люди любят посещать старинные дворцы и замки. Думаю, от зависти. Копят деньги на дачу, машину, путешествия, накупят всего и довольны, поглядывают на других свысока. А когда приедут в старинный замок вроде Карлштейна, приходят просто в замешательство, потому что такое им и не снилось. Вот они и таращат глаза да робеют при виде королевской роскоши. Еще бы! Королям не надо было платить за аренду, не боялись они и подорожания бензина, поскольку обходились лошадьми и каретами.

В замках, конечно, можно увидеть много интересных вещей. Например, латы и старинное оружие. Одежда и чучела зверей меня не особенно интересуют, а что мне жаль, так это то, что нигде не показывают комнату пыток, хотя она есть в любом замке, ведь прежде полиции не существовало, а были жандармы, они с бедным людом не очень-то церемонились, как говорит наша учительница.

Но комнаты пыток в замках не показывают, это факт, а жаль, это очень поучительно.

Когда мы вышли из поезда и потащились в толпе туристов к Карлштейну, Ченда выразил надежду, что в Карлштейне продают прохладительные напитки, потому как он хочет пить.

Мирек дотронулся до слипшихся от лимонада волос и буркнул, что предпочел бы чистую воду.

Я молча нес рюкзак и наблюдал за людьми, обгонявшими нас, чтобы очутиться в замке как можно раньше. Они, наверное, думали, что, оказавшись наверху первыми, смогут отхватить от Карлштейна кусочек или что-нибудь в этом роде.

Возле Карлштейна прохладительные напитки продавались, но там оказался целый класс с учительницей. Стояла изрядная жара, и ребятишки уговаривали учительницу позволить им купить лимонад, но та была непреклонна: перед обедом пить никто не будет, а обед ждет их после осмотра Карлштейна.

Мы кинулись к киоску, купили себе лимонад и с удовольствием наблюдали, как ребятишки, изнемогая от жажды, нам завидуют.

— Школьные экскурсии — жуткая скучища, — сказал Ченда.

— Это самое настоящее ограничение свободы личности, — произнес Мирек и сделал большой глоток.

— Чудесный лимонад, — причмокнул я, а ребятишки строгой учительницы просто позеленели от зависти.

— Не смотреть на этих хулиганов! — скомандовала учительница, окинув нас неприветливым взглядом. — Теперь стройтесь по двое и идем в замок.

Конечно, пока ребятишки строились по двое, мы их опередили и скоро оказались в замке. Нам очень нравилось, что можно было осматривать что угодно и не торопиться, как на экскурсии с классом.

Я завел разговор с экскурсоводом, и он подарил мне бляшку для трости с изображением Карлштейна, только у меня ведь трости нет, и потому я отдал бляшку Ченде, а Ченда — Миреку. Мирек сунул бляшку в карман и сказал, что вечером в клубе мы прибьем ее к стене — на память о поездке.

Осмотрев замок и выйдя на улицу, мы вытащили из рюкзака еду и начали спорить о Карле IV, потому как только что прошли по выставке, открытой в связи с днем его рождения, да и на уроках в школе мы изучали эпоху Карла IV.

— Будь с нами Алеш, — сказал Ченда, отрезая кусок колбасы, — он наверняка сообщил бы нам, что Карл IV построил в Праге Голодную стену.

Только Ченда это сказал, мы сразу помрачнели: нам стало жаль, что Алеш исключен из компании.

— С этой Голодной стеной странная история, — быстро заговорил Мирек. — Зачем Карл IV приказал ее строить, раз она ни на что не пригодна?

— Чтобы дать бедному люду работу, — проявил я свое знание истории.

— Все равно это довольно глупая затея, — пожал плечами Мирек. — Если у людей не было денег на еду, то Карл мог бы дать им эти деньги, а не заставлять ради этого строить стену. И мог бы дать даже больше, чем они заработали, потому что сэкономил бы на материале.

— Точно, — согласился Ченда, — или построил бы что-то нужное. Скажем, еще один дворец на Петршине[12].

— Это сложно, — сказал я. — Скорее всего, Карл не собирался ничего строить, просто хотел помочь людям. А деньги не дал, потому что, как говорится, хочешь есть калачи — не лежи на печи. Если б люди получали деньги за ничегонеделанье, они бы к этому привыкли, и последующие поколения остались бы без исторических памятников — их бы просто не строили.

Не прошло и двух недель со дня этого концерта, как к нам зашла поболтать пани Гостомская, которая знает все оперы и пишет о них книги. Я рассказал ей о нашем посещении концерта, и пани Гостомская, смеясь, объяснила, что это был не лучший из концертов популярной музыки — такими вещами следует заниматься людям, которые музыку любят и по-настоящему понимают. Мне было очень интересно ее слушать, и я потом прочитал книгу пани Гостомской, в которой изложена история всех опер. Мама даже испугалась, что эта книга мне понравилась, хотя что же тут удивительного — оперные либретто полны приключений, я вообще считаю, оперы нужно читать, а не слушать.

Но не будем забегать вперед. Весь наш класс отправился на балкон, а мы с Чендой, Алешем и Миреком протолкались вперед: Ченда утверждал, что, если удастся попасть в первые ряды, мы легко сможем наблюдать за всем залом. И это удалось.

«А нам дашь бинокль?» — поинтересовался Алеш.

Ченда великодушно решил, что мы все им попользуемся, он ведь понимает, что иначе нам будет скучно.

Пришли оркестранты, и все зааплодировали, а учительница шепнула, что концерт скоро начнется. Но ничего не началось, музыканты стали играть каждый свое, и Мирослава объяснила, что они настраивают инструменты.

Потом появился человек, про которого Богоушек заявил, что это известный дирижер и что концерт начинается, но это был не дирижер, а лектор, и он начал кашлять в микрофон, потом сосчитал до пяти и, наконец, принялся рассказывать про композитора Йозефа Сука.

Когда композитор был маленьким, его звали Пепой. Лектор потому говорит нам об этом, что из нас в один прекрасный день тоже могут вырасти композиторы, даже если мы не Пепы, а, скажем, Франтики или Вашеки. После чего он поклонился, и тут на сцену вышли двое мужчин и поздоровались друг с другом за руку.

«Глядите-ка, — сказал Ченда, — вон тот усач наверняка школьный инспектор».

«Который?» — спросил Мирек.

«В четвертом ряду, посередке», — сказал Ченда, но Мирек пожал плечами: на таком расстоянии ему не видно, пусть Ченда даст ему бинокль.

Алеш заявил, что хотел бы поближе посмотреть на мальчика, который сидит на противоположной стороне балкона, — ему кажется, что это тот самый негодяй, который год назад слямзил у него на спортплощадке теннисный мяч.

«Тс!» — шикнула учительница, а Мирек сказал, что он первый попросил бинокль. Тут классная вскочила, схватила Мирека за руку и приказала ему в наказание весь концерт стоять в коридоре.

Один из двух этих мужчин подошел к микрофону и сказал, что он дирижер и кое-что расскажет нам о музыке, которую исполнит оркестр.

Алеш тем временем ожесточенно боролся с Чендой за бинокль, а я сделал ребятам замечание, чтоб они успокоились, не то мы все кончим, как Мирек.

Тут учительница вскочила и, заявив, что хватит с нее нашей болтовни и недисциплинированности, схватила меня за руку, и я совершенно несправедливо последовал за Миреком.

Когда я покидал балкон, к микрофону подошел второй мужчина и, сосчитав до пяти, объявил, что споет нам песню, но сначала расскажет кое-что о пении.

Мирек встретил меня очень радостно, мы сели на красный плюшевый диванчик и, поскольку напротив висело большое зеркало, стали высовывать язык. И болтать о Ченде с Алешем, из-за которых нас постигла неудача.

Потом в зале что-то загрохотало, Мирек сказал, что это напоминает звук тамтама и что концерт, видать, начинается.

Но это был не тамтам, а Чендин бинокль: когда ребята вырывали его друг у друга, он упал с балкона в партер. Мы тотчас узнали об этом: учительница вывела из зала Алеша и Ченду.

Целых два часа мы вчетвером провели в коридоре, развлекаясь, как могли. Сначала попробовали играть в бой быков, потом в жмурки.

После концерта весь класс утверждал, что это была тоска зеленая, а нам казалось, что концерт прошел блестяще; правда, Чендиных родителей из-за этого проклятого бинокля вызвали в школу.

— Вот был кошмар! — задрожал Ченда при одном воспоминании.

Мы бродили в окрестностях Карлштейна, вспоминали разные истории с Мирославой и спорили, какая из них забавнее всего. По мне, лучше всех рождественская, когда наша классная устроила нам, а главное Алешу, неприятность, хотя и не нарочно.

Все равно это интересно, тем более что своими неудачами мы обязаны прежде всего самим себе.

Началась эта история вполне невинно. Опрос был закончен, и учительница сказала:

«Рождество — праздник покоя и мира. Люди радуются и кладут под елочку подарки».

«Здорово! — воскликнул Ченда. — Мне положат под елочку пулемет, папа обещал».

«Тс!» — зашипел на Ченду весь класс.

Дело в том, что Мирослава рассказывала нам о рождественских обычаях и пообещала, если мы будем себя прилично вести, всю предрождественскую неделю не вызывать нас к доске.

«Пулемет — не подходящий подарок», — покачала она головой.

«А вот мне положат под елочку научный словарь», — заявил Богоушек.

«Это уже лучше, — обрадовалась учительница. — Дорогие мои, в знании сила».

«Ха-ха, — тихо засмеялся Мирек, — это у Драбицы здорово получилось! Хотел бы я после Рождества посмотреть, какая у Богоушека будет сила».

«А самое интересное, — размечталась учительница, — рождественские обычаи. Кто льет свинец, кто бросает туфельку, кто пускает по воде скорлупки. А елочки! Кто из вас помогает наряжать елку?»

«Я! — блаженно засопел Алеш и вскочил со скамейки. — Я помогаю бабушке развешивать конфеты и пряники».

Все рассмеялись, а Ченда заметил, что по Алешу это видно. Алеш обиделся и прошипел, что собирался пригласить нас к себе, потому что бабушка купила три набора шоколадных фигурок для елки, но елку достала маленькую, так что мы могли бы съесть лишний шоколад, но раз мы такие негодяи, Алеш все съест один. Но мы быстро его успокоили.

«Вот те на, — удивился Мирек, — ты что, станешь обижаться из-за такой глупости?»

Алеш ответил, что толщина ему не помеха, толстыми были очень многие знаменитые люди, просто ему надоела вся эта трепотня.

Ченда сказал, что Алеш знает ведь, о чем мы говорим, ничего дурного мы в виду не имели.

«Ну хорошо, тогда приходите после обеда к нам», — благосклонно разрешил Алеш.

Мы обрадовались и стали с нетерпением ждать.

Открыла нам бабушка, она была очень приветлива.

«Ага, это вы, — сказала она, — весьма приятно. Только переобуйтесь, на улице грязно».

Мы все равно разулись бы в прихожей, бабушка могла нам этого и не говорить, но она любит показать свою строгость.

Бабушка попросила вести себя прилично, она сейчас уходит и вернется поздно, так как идет в хоровое общество «Горн» петь какую-то рождественскую колядку.

«Рождество, — заявила бабушка уже в дверях, — праздник покоя и мира. Поэтому ничего тут не разбейте, играйте тихо или лейте свинец. Впрочем, не уверена, что вы знаете этот рождественский обычай», — добавила она, уходя, и мы с облегчением услышали, как она спускается по лестнице.

Сами понимаете, нет ничего проще, как съесть два шоколадных набора. Особенно если вас четверо. Мы ели молча и сосредоточенно, только Алеш время от времени сопел, потому что обгонял нас.

«Ну, вот и все», — сказал Ченда, схватив последнюю шоколадку — лиловую лягушку.

«Ага, — согласился Мирек. — Тогда, может, мы пойдем?»

«Куда?» — коротко спросил я, потому что сидел напротив окна и видел, что на улице начинается дождь.

«В самом деле, — отозвался Алеш, — куда вам идти? Давайте займемся чем-нибудь».

«А чем? — поинтересовался Мирек — Будем петь колядки или лить свинец, да?»

«Вы с этими рождественскими обычаями, того и гляди, свихнетесь», — усмехнулся Ченда.

«Давайте бросать ботинок, — предложил я здраво, — это ведь тоже рождественский обычай, так, по крайней мере, утверждала учительница».

«Я не очень уверен, что бросаться ботинками — это рождественский обычай», — задумчиво произнес Алеш.

«Мирослава так говорила», — настойчиво повторял я.

Вообще-то о рождественских обычаях нам мало что известно. Но если тебе что-то нужно узнать, можно справиться по телефону в специальной информационной службе. Алеш позвонил туда. Дежурная, молодая девушка, долго смеялась, и мы с трудом ее поняли.

Но все же уразумели, что в старину девушки, гадая, бросали башмаки через голову, и если он указывал носком наружу, значит, девушка в будущем году выйдет замуж, а если носком внутрь, значит, ей не светит. Все это с отвращением сообщил нам Алеш со слов дежурной информационной службы.

«Лучше всего бросать ботинки друг в друга», — проворчал Мирек.

«Еще что-нибудь разобьем, — усмехнулся Алеш. — Знаете что? Плевать нам на этот девчачий обычай, давайте лучше соревноваться — каждый бросает ботинок пять раз, кому удастся больше всех бросить ботинок носком наружу, тот и победитель».

«Неплохая идея», — сказал я.

«Годится», — согласился Ченда.

Мы помчались в прихожую за обувью и выстроились в комнате рядком лицом к двери и спиной к окну.

«Внимание! Начали!» — крикнул Алеш.

Все бросили ботинки через голову.

Лучше всех оказался бросок Мирека — не каждому удастся сбить одним ударом сразу три цветочных горшка.

Наши с Чендой ботинки шваркнулись о стекло, Алсшев — попал в клетку с попугаем. Болтливая птица перепугалась и принялась нас невразумительно ругать.

Чистый «носок» удался только Миреку, и он удовлетворенно заявил: «Один ноль в мою пользу, я веду».

«Да, ведешь, — согласился Алеш, — только подбери и приведи в порядок эти бедные цветы».

К счастью, горшки не разбились, потому что под окном был толстый ковер, зато из них вывалилось немало земли и сломался один цветок, его склеили лентой, и Алеш заявил, что бабушка близорука и наверняка ничего не заметит.

«Все равно, — сказал Ченда, когда мы пропылесосили ковер и привели цветы в порядок, — в следующий раз нужно быть внимательнее и принять необходимые меры предосторожности, иначе наша игра затянется до самой полуночи».

И правда, последствия первого броска мы устраняли более получаса.

«Снимем цветы и откроем окно», — предложил Алеш.

«А зачем его открывать?» — удивился Ченда.

«Слышал, как стекло дребезжало? — спросил Алеш. — В другой раз оно наверняка не выдержит».

«А если ботинок вылетит на улицу?»

«Не вылетит, — уверенно заявил Алеш. — Когда знаешь, что окно открыто, будешь внимательнее и не больно-то станешь размахиваться. — И на всякий случай добавил: — Только ненормальный может выбросить ботинок на улицу, зная, что окно открыто».

Ченда замолчал, а у нас с Миреком не было никаких возражений против Алешевого предложения.

«Внимание! — провозгласил Мирек. — Начинается второй тур!»

Броски получились удачнее. У меня и Мирека оказались «носки», у Ченды и второй бросок не получился, а Алеш в изумлении воскликнул:

«Где мой ботинок?»

Честное слово, четвертого ботинка не было! Мы тут же кинулись к окну.

Под окном стоял прохожий, у ног его лежал зонтик, одной рукой человек схватился за голову, а в другой держал Алешев ботинок. Прохожий смотрел наверх и был погружен в глубокое раздумье: должно быть, размышлял, как получше с нами разделаться. Вроде людоеда, который долго решает, как ему съесть белого человека — с перцем или с чесноком?

Мы мигом отскочили от окна.

«Ну, Алеш, — сказал Ченда, — только ненормальный выбросил бы ботинок в окно, зная, что оно открыто».

Эта рождественская история снова напомнила нам Алеша, и на душе у нас стало мрачно. Между тем нас легонько, словно от ветерка, стало познабливать от страха.

С экскурсии в Карлштейн мы приехали значительно позже, чем предполагали, уже темнело. А все по милости Мирека, потому что на наш поезд мы опоздали. У Мирека после обеда остановились часы, он поставил их, как уверял, по солнцу с отклонением плюс-минус полчаса.

Но солнышко плевать хотело на то, что Мирек испытывал к нему доверие, так что на вокзал мы попали не на полчаса, а на час позже, и более двух часов пришлось ждать следующего поезда.

Но пока нас это не беспокоило, мы не ссорились и даже радовались, что целую ночь проведем в клубе и дадим «Барахолке» имя.

В привокзальном ресторане мы купили бутылку пепси и торжественно двинулись к трамваю. Правда, до этого Мирек осторожно огляделся:

— Ха, родные края. Надеюсь, родителям не взбредет в голову прогуляться вечерком. Вот будет номер.

Мы с Чендой заволновались, но уговаривали друг друга, что вряд ли родители сейчас выйдут из дому, это же глупо.

— Представляешь, если бы я сейчас встретил папу! — зашептал Ченда. — Он бы мне устроил допрос: ты почему не на экскурсии? Значит, ты мне лгал! Признавайся! Бац!

Это слово, напомнившее о возможных последствиях разоблачения нашей изощренной хитрости, прозвучало в Чендиных устах столь убедительно, что мы на всякий случай предпочли красться вдоль стен домов, словно шайка злодеев.

Лишь возле клуба мы перевели дух.

— Надеюсь, за нами никто не следил, — сказал я с облегчением, и Мирек отпер дверь.

Было темно, мы зажгли на столе свечу, а Ченда потер руки, вытащил из рюкзака пепси и спросил нас с Миреком, как мы себе представляем церемонию наименования клуба.

— Очень просто, — сказал Мирек, — возьму бутылку пепси, трахну ее о дверь, а вы вдвоем заорете «ура».

— Минутку, — возразил я. — Во-первых, непонятно, почему именно ты разобьешь бутылку, а во-вторых, это делается не так. Когда дают название пароходу, никто не разбивает бутылку просто так, рукой, нужно привязать к ней веревку, веревку натянуть и отпустить, чтобы бутылка ударилась об дверь.

— Ясно, — Ченда пододвинул круглый стол к двери, вытащил из рюкзака веревку и один ее конец привязал к верхней части дверной рамы, а другой обмотал вокруг горлышка бутылки с пепси.

— Так, — одобрил я. — Теперь я выйду наружу, вы закроете дверь, а когда услышите удар — это я брошу бутылку в дверь, — кричите: «Слава!»

— Или «ура»! — заметил Мирек.

— Все равно, — согласился я и, когда ребята закрыли дверь, размахнулся и бросил бутылку.

— Слава! Ура! — послышалось из клуба.

— Можете спокойно вылезать, — закричал я с досадой, — бутылка не разбилась!

Хотя я и треснул как следует бутылкой о дверь, она осталась цела.

— У меня идея получше, — сказал Ченда, — кидаем ее в дверь все вместе.

— Отлично, — согласился Мирек. — Взялись за бутылку! Раз, два, три!

Удар напоминал выстрел из пистолета, мы закричали:

— Ура! Слава! Да здравствует «Барахолка»!

Но Ченда вдруг вытаращил глаза:

— Смотрите!

Радуясь и ликуя, мы даже не взглянули на дверь. В ней зияла порядочная дыра, в которую запросто пролетела целая и невредимая бутылка.

— Ничего не получается, — сказал я, — так мы скорее разрушим, чем назовем клуб. Придется разбить бутылку иным способом.

— А как?

— Камнем. — И Ченда отвязал бутылку.

Он положил ее на бревна возле клуба, подобрал камень и размахнулся. Но не попал.

Мы с Миреком повалились на землю, потому что прямо на уровне наших голов летела примерно метровая доска, которую привел в движение Чендин камень. Она взметнулась в воздух, точно грабли, когда на них наступишь.

— Знаете что, откроем бутылку как обычно и обрызгаем дверь, — предложил Мирек. — Если мы будем и дальше продолжать в том же духе, мы не только разрушим «Барахолку», но и сами погибнем под ее обломками.

— Точно, — облегченно вздохнул Ченда и зубами открыл бутылку — он это умеет.

— Нарекаем тебя, клуб, именем «Барахолка»! — вскричал Мирек, плеснул пепси на дверь и передал бутылку мне.

— Будь нам добрым прибежищем в скверные времена! — воскликнул я, плеснул пепси и передал бутылку Ченде.

— Да здравствует «Барахолка»! — вскричал Ченда, вылил на дверь остатки пепси, и мы все трое обнялись.

Мы так радовались, что Ченда не удержался, схватился за веревку, качавшуюся над дверью, и изо всех сил оттолкнулся от земли. Сначала он закричал: «Ура!», потом: «Ай!» и наконец: «Ой!». В отличие от бутылки ему не удалось пробить закрытую дверь.

— Вот будет шишка! — радовался Мирек, когда Ченда, сидя на земле, растирал себе лоб.

— Смотрите-ка, — кивнул я в сторону вокзала, — кто-то к нам идет.

— Живо в клуб! — вскричал Мирек, схватил Ченду, и мы быстро заперлись.

Свеча немного коптила, и пламя отбрасывало на стены «Барахолки» длинные тени.

— Кто это может быть? — прошептал Ченда. — Ребята, вам не боязно?

— Допустим, железнодорожник, который возвращается домой с работы, — предположил я тихо.

— Этой дорогой? — усомнился Мирек. — Здесь ведь никаких домов нет. Что, если… Что, если это владелец сарая?

— Вряд ли, — прошептал Ченда.

Мы вздрогнули, нам и в голову не приходило, что «Барахолка» может принадлежать кому-то, кроме нас.

— Или вор, — сказал я.

— Или убийца.

— Или сбежавший сумасшедший, — вытаращил глаза Мирек.

— Лучше всего, если б это был вор, — шепнул Ченда. — Предположим, он несет сюда добычу, чтобы спрятать. Давайте погасим свечу и заберемся под стол, а когда он уйдет, добычу разделим. Вот он потом будет пялиться! Ха-ха!

— Тс! — остановил его Мирек. — Слышите?

Шаги медленно приближались.

— Погасите свечу, — прошептал я.

Мирек погасил свечу, и мы ринулись под стол.

— Если он идет сюда, то наверняка заметил свет, — тихо возразил Ченда.

Шаги замерли перед дверью сарая.

— Сюда ему не попасть, — шепнул Мирек, — мы же заперлись, так что будьте спокойны…

Мирек внезапно умолк, и тут мы услышали, как в замок вставляют ключ, замок щелкнул, и дверь медленно открылась.

— Есть тут кто-нибудь? — послышался сдавленный голос, и луч фонаря скользнул по стенам и полу.

— Алеш! — крикнул я.

— Это вы?

Мы рассмеялись, сразу же зажгли свечу и не могли скрыть своего удивления.

— Откуда ты взялся, Алеш?

Алеш объяснил, что бабушка уехала на воскресенье к тете в Пльзень, вот он и решил переночевать в клубе, только прийти сюда попозже, когда мы уйдем, потому что, потому что…

Алеш растерянно замолчал, и мне казалось, что я вижу на его пухлых щеках какие-то грязные подтеки, которые он все время вытирал тыльной стороной ладони.

— Мы хотели тебе сказать в понедельник, что будем очень рады, если ты к нам вернешься. Правда, ребята? — заговорил я.

— Точно, — подтвердил Мирек.

— Серьезно? — заморгал глазами Алеш.

— Конечно, — кивнул Ченда.

— Но скажи, пожалуйста, где ты взял ключ?

— Все просто, — объяснил Алеш. — Когда вы доверили мне ключ, я заказал еще три таких же. Хотел сделать вам сюрприз. — И Алеш выложил на стол три ключа. — Теперь у каждого будет свой.

— А про то дело забудем, — предложил Мирек.

И, торжественно поклявшись, мы подали друг другу руки.

Мы уже много раз пытались раздобыть себе собаку, но у нас никак не получалось: в большинстве случаев оказывалось, что собака вовсе не бездомная и что хозяева здорово ее стерегут. И вдруг совершенно неожиданно, когда мы сидели на бревнах перед «Барахолкой» и Алеш лопал колбасу, появилась собака. Конечно, она прибежала вовсе не случайно, а из-за колбасы.

— Пошла вон, образина! — крикнул Алеш, но было поздно: собака с колбасой в зубах уже исчезла за нашим клубом.

— Бежим! — воскликнул Алеш. — Если ее не поймать, она сожрет мой завтрак!

В голосе Алеша было столько отчаяния, что казалось, не поймай мы собаку, он неминуемо умрет голодной смертью.

Мы побежали за Алешем, хоть я и думал, что это напрасно, однако я ошибся.

Собака, высунув язык, лежала за клубом.

— Уже сожрала, — удрученно вздохнул Алеш.

Собака встала, подбежала к Алешу и лизнула его в ногу.

— Не больно-то подлизывайся, образина, знаешь, что ты наделала?

Собака печально повела глазами, встала на задние лапы, а переднюю подала Алешу.

— Ишь ты, — удивился Алеш, — только меня этим не проймешь.

Собака положила передние лапы ему на плечи. Мы думали, она вот-вот сожрет Алеша, такая это была здоровенная зверюга, но она дружески заскулила и лизнула Алеша в щеку.

— Братцы, — произнес Мирек, — эта собака дрессированная и ведет себя так, словно Алеш ее хозяин.

Только теперь до нас дошло.

— Но с минуты на минуту здесь наверняка появится хозяин собаки, — скептически заметил Ченда, — да еще обругает нас.

Мы вынуждены были признать правоту Ченды и предпочли не проявлять к собаке особого интереса, хотя она и была очень занятной, так как напоминала помесь бульдога с сенбернаром — лохматая, огромная, с бульдожьей мордой, она была похожа на дедушку Михала, которого я знаю по бабушкиной фотографии с серебряной свадьбы. У собаки не было номерка, и у нас блеснула надежда, что она ничья, хотя мы и делали вид, будто нам это безразлично.

— Сыграем в футбол, — предложил Мирек.

Стали играть, мы с Чендой против Мирека с Алешем, а собака на нас смотрела, и, должно быть, ее эго порядком занимало, потому что всякий раз, когда мяч был у Алеша, она удовлетворенно лаяла, а когда Алеш терял мяч, собака подвывала.

Алеш ринулся к нашим воротам, и Ченда не мог его остановить ничем, кроме подножки, — Алеш растянулся, и в ту же минуту собака сорвалась с места и, прыгнув на Ченду, повалила его.

— На помощь! — закричал Ченда, а собака стояла у него на груди и рычала.

— Алеш, сделай что-нибудь с псом, — нервно потребовал Мирек и начал отступать.

Алеш поднялся на колени и закричал:

— Барбос, не дури, а ну иди ко мне!

Собака оставила Ченду и направилась к Алешу. Усевшись рядом и повернув свою страшную бульдожью морду, она преданно смотрела на Алеша.

— Братцы, — вырвалось у меня, — такой умной собаки я в жизни не видел.

— Я тоже, — согласился Ченда, который уже пришел в себя после испуга.

Алеш сразу возгордился:

— Видите, а все из-за колбасы. Не зря бабушка дает мне с собой завтрак.

Начало смеркаться, и Мирек вспомнил, что ему нужно домой — вечером он идет с родителями в кино. Да и всем нам пора было идти.

— А что нам делать с собакой? — удрученно сказал Алеш.

Словно почувствовав, что мы говорим о ней, собака насторожила уши и завертела хвостом.

— Что, если на ночь запереть ее в клубе? — предложил я.

— Да, точно, — ухмыльнулся Ченда. — Когда хозяин начнет ее искать, она высадит дверь…

— Запереть собаку мы не можем, — перебил Ченду Мирек. — Разве что Алеш возьмет ее домой.

Алеш постучал пальцем по лбу: интересно, что бы сказали Миреку, если б он привел домой такую здоровенную животину, а уж он прекрасно может себе представить бабушкину реакцию.

— Если прямо в дверях бабушка не грохнется в обморок, — добавил Алеш.

— Оставим собаку здесь, — предложил Ченда. — Не уйдет до завтра, значит, бесхозная, и мы сможем считать ее своей.

Ничего более умного никто не придумал, и, согласясь с Чендой, мы собрались домой. Напоследок Алеш еще раз погладил собаку, а Мирек позвал его:

— Ну, идем.

Мы пошли. Оглянувшись, я увидел, что собака по-прежнему сидит перед «Барахолкой» и смотрит нам вслед. Только я хотел сказать об этом Алешу, Алеш тоже оглянулся.

Собака будто ждала этого. Она стремительно помчалась за нами, высунув язык, и настигла Алеша.

— Уходи, дружок, — сказал бедный Алеш, — не могу я тебя взять домой. Будь ты поменьше, я бы спрятал тебя под рубашкой, а такого здорового, как ты, разве что в шкафу пронесешь.

Мы в нерешительности остановились, и Мирек заметил, что Алешу, наверное, от собаки не отделаться, она очень к нему привязалась, это видно.

— Ну хорошо, а что будем делать?

— У меня идея, — сказал я, у меня действительно появилась великолепная идея. — Посадим собаку в клуб.

— Ты уже раз это предлагал, — досадливо поморщился Мирек, — и мы тебе объяснили: а вдруг за собакой кто-нибудь придет?

— Вот именно! — воскликнул я. — А «Барахолку» мы не запрем!

— Ты спятил, — нахмурился Ченда, — что, если туда кто-нибудь залезет?

— Собака будет сторожить, — продолжал я. — Алеш уж как-нибудь ей это объяснит.

— Конечно, объясню, — обрадовался Алеш.

— И все же я не уверен… — буркнул Мирек.

— Так послушай, — продолжал я терпеливо. — Если у собаки есть хозяин и он придет за ней, собака выбежит из клуба. Если хозяина нет, если она захочет остаться с нами, будет сторожить, и я сильно сомневаюсь, чтоб какой-нибудь вор, минуя пса, проник в «Барахолку».

— А-а, — протянул Мирек, — ну тогда ладно.

Пришлось нам снова вернуться, а когда Алеш завел барбоса в клуб, опустился перед ним на колени и что-то шепнул на ухо, мы все твердо уверились, что собака теперь наша.

На другой день мы смогли в этом убедиться. Нас никто не ограбил, и собака верно сторожила «Барахолку».

— Ну что, братцы, не самые ли мы счастливые люди на свете? — выразил Мирек сокровенные наши мысли.

У нас есть клуб и собака. Собака, которая мне приснилась как раз перед тем, как в классе появилась Руженка.

Конечно, Миреку и в голову не приходило, что я один из всех был трижды счастлив: кроме клуба и собаки, у меня в почтовом ящике лежало еще письмо. Четыре густо исписанных страницы. Письмо из Бельгии, хотя марки на нем были люксембургские, куда переехал цирк.

«Дорогой Боржик», — писала Руженка, и я тут же ей ответил, чтобы она получила письмо по люксембургскому адресу. Жаль, что я перестал собирать марки — переписка с Руженкой помогла бы мне составить неплохую коллекцию.

Я хотел написать Руженке о новых событиях и делах, а главными тут были «Барахолка» и собака. И третье событие, о котором я писал осторожнее, но Руженка наверняка поймет, — в нашей компании снова нет вожака и так даже лучше.

«Дорогая Руженка», — начал я свое письмо, но потом листок порвал. Мужчине следует скрывать свои чувства, а я был растроган, что Руженка мне наконец написала. Поэтому письмо, вернее его начало, я порвал и начал по-другому: «Привет, Руженка!» И тут письмо пошло лучше. Правда, я его еще не кончил, потому что мне было интересно, найдем мы поутру Алешеву собаку в «Барахолке» или нет. Ну, а когда нашли, Мирек и произнес те знаменательные слова, выражавшие наши сокровенные мысли.

Собака тоже много чего чувствовала, а больше всего — колбасу, которую принес Алеш. Она ела ее очень быстро, время от времени благодарно взвизгивая. Мы сидели на бревнах перед «Барахолкой», и, должен сказать, меня, Мирека и Ченду собачье поведение бесило.

Если у тебя есть собака, то вполне естественно желание, чтобы собака была дрессированная. Пусть подбегает на зов, пусть кусает твоих врагов, пусть сидит, если так хочет хозяин. Всему этому можно научить собаку, отдавая разные команды. Можно даже таким образом заморочить голову врагу. Например, если научить собаку по команде «тпру» кидаться на врага, тот будет совершенно сбит с толку, наивно полагая, что это едут лошади, вовсе не ожидая, что на него кинется собака.

А вот если у собаки сразу четыре хозяина, то им трудно договориться, какой метод воспитания и какие команды для дрессировки собаки самые подходящие, потому что эта собака слушается только одного из нас, и оттого лишь, что этот один благодаря своим завтракам превратился в ходячую колбасную.

— Вы мне завидуете, — первым делом оскорбился Алеш.

Потом, хотя он и взял свои слова обратно, разгорелся бурный спор, и все кончилось тем, что у Алеша оказалась порвана рубашка, Ченда захромал, у Мирека вскочила на лбу шишка, а мне предстояло объяснение с мамой — почему у меня одна брючина короче другой.

— Необходимо выработать общее мнение по этому вопросу, — сказал охромевший Ченда, не способный на дальнейшие споры.

— Алеш, собственно говоря, подкупает собаку, — шумел Мирек, — а это несправедливо!

— А что, по-твоему, справедливо? Разве я виноват, что мне дают завтраки? Захоти я ее подкупить, я вел бы себя более обдуманно, но я — и все вы можете это подтвердить — вел себя нормально. Нормально! Я всегда ношу завтрак! — обозлился Алеш. — Помнится, раньше для вас это было неважно.

— Сейчас речь идет о нашей собаке.

— Вот именно, — отозвался Алеш. — Лицемеры, вот вы кто!

— Кончай спорить, — вяло повторял Ченда.

— Собака требует дрессировки, — твердил Мирек.

— Меня она слушается, — усмехнулся Алеш, и собака, как бы желая еще пуще нас разозлить, выразительно и преданно заскулила, глядя на Алеша. — Ну хорошо, — согласился Алеш, толкнул Мирека и снял рубашку. — Ты такой практичный человек. Нет ли у тебя случайно иголки с ниткой?

— Предлагаю посмотреть, — предложил Мирек, — как правильно дрессируют собак. Раз это наша собака и все мы равны, — многозначительно добавил он, чтобы Алеш, чего доброго, не подумал, что раз мы приняли его обратно в компанию, то признаем и его право командовать.

Мирек дал Алешу иголку с ниткой, а к своей шишке на лбу старательно прикладывал нож.

Кое-кто из нас молчал. Например, я и отчасти собака.

— Что ты на это скажешь, Боржик?

Я с завистью наблюдал, как Алеш черной ниткой зашивает желтую рубашку и наверняка успокаивает себя, что близорукая бабушка ничего не заметит.

— Я?! — сказал я пренебрежительно.

Меня бесило, что и хромоту, и шишку можно дома объяснить. А вот с укороченной штаниной дело обстоит хуже, потому что родители читают журнал «Млады свет», и попробуй убеди их, что таковы требования нынешней школьной моды.

Собака заворчала, а Алеш нам улыбнулся, спокойно доел завтрак и бросил верному животному кожицу от колбасы.

— Лицемеры! — торжествовал он. — Со всеми вашими разговорами про дрессировку. Меня-то она слушается!

— А должна слушаться всех нас, — несмело произнес Ченда, отобрал у собаки кусок кожицы от колбасы, бросил ее за бревна и приказал: — Ищи!

Собака, вместо того чтобы искать, заворчала на Ченду, оскалила зубы, залаяла, и Ченда, не доведя воспитательную акцию до конца, предпочел юркнуть за бревна и безропотно отдать собаке кожицу. Собака отблагодарила Ченду ворчанием и вместе с кожицей чуть не отхватила его руку.

— Слушай-ка, Алеш, — сказал Мирек, — решай, твоя это собака или наша общая.

Алеш думал недолго:

— Вообще-то общая!

— Вот видишь, — укорил его Мирек, — а слушается только тебя. Мы знаем почему, и с этим нужно что-то делать. Если мы построили клуб, будет очень кстати выдрессировать для него собаку.

— Факт, — загудел Ченда.

— Я спрашиваю, — продолжал серьезно разглагольствовать Мирек, — кто за дрессировку?

Хотя Мирек задавал вопрос довольно угрожающим тоном, мы все, в том числе и Алеш, были «за».

— Ну, блеск, — сказал Мирек, — я знаю, где находится спортплощадка для собак.

— Где? — заинтересовался Ченда.

— В Трое[20], — ответил Мирек, — чуть подальше переправы в зоопарк.

— Там, где понтонный мост? — спросил Алеш.

— Да, — ответил Мирек.

— Настоящая площадка?

— Настоящая.

— И туда запросто можно любому прийти?

— Любому нет, но с собакой можно, — снисходительно ответил Мирек. — Это же ясно.

— А вдруг туда пускают только по паспорту или по билету собачьего клуба? — усомнился Ченда.

— Надо говорить кинологического, — терпеливо поправил Ченду Мирек.

— Все равно, — сказал Ченда, — мы же не члены киноклуба, и собака тоже.

— А если нас спросят, как ее зовут? — вмешался я в спор.

До этой самой минуты я молча взывал к своей совести: что вечером сказать дома.

— Назвали клуб, назовем и собаку, — рассудительно заметил Мирек, — что вы все так усложняете?

— Но как ее назвать?

— Допустим, Сарделелюб, — выпалил Алеш.

Алеш сроду не ломает себе голову над придумыванием — ляпает первое, что придет на ум, так что ляпы его соответствующего уровня, довольно невысокого. Я не только так подумал, но и высказал, а Алеш обиделся.

— Что в этой кличке плохого?

— А что хорошего?

— Но это правильная кличка, — отстаивал Алеш свое неразумное предложение, — ведь мы подманили ее на сардельку.

Алеш не мог удержаться, чтобы не подчеркнуть, что сарделька принадлежала ему, так что он нашей собаке ближе всех, мы должны это признать, а следовательно, и прав у него больше, чем у нас.

— Минутку, — сказал Ченда, — ты подманил ее не на сардельку, а на колбасу.

— Верно, — согласился Алеш, — но признайте, что Колбасолюб звучало бы ужасно. В колбасных изделиях я разбираюсь получше вас, поверьте: между колбасой и сарделькой не такая уж большая разница.

— С тобой никто не спорит, только…

У меня не было времени втолковывать Алешу все свои возражения, но тут меня перебил Мирек и окончательно разрушил и рассеял Алешевы надежды относительно собачьей клички.

— Бр, что может быть ужаснее, чем Сарделелюб. Для человека, возможно, это имя и годится, — он многозначительно посмотрел на Алеша, — но породистую собаку оно должно оскорблять.

— Что ты хочешь этим сказать? — Алеш угрожающе начал засучивать рукава.

— Породистая собака? — ухмыльнулся я. — Породистых собак хозяева не бросают на улице или на вокзале, чтобы от них избавиться.

«Гав!» — тявкнул наш гибрид.

— Лучше замолчи, Боржик, — посоветовал мне Алеш, — пожалуй, она не любит таких разговоров.

— Ну хорошо, пошли посмотрим, что там в Трое, — быстро спас положение Ченда, — а если нас спросят, как зовут собаку, назовем первую попавшуюся кличку.

И мы пошли. Но только на следующий день после школы, причем я смог пойти просто чудом. Вечером, когда я объяснялся по поводу оторванной штанины, мама заговорщически шепнула отцу — ее бы устами да мед пить, но только в этой бочке меда была ложка дегтя:

— Ни единому слову Боржика не верю. Думаю, ему стоило бы снова несколько дней отдохнуть дома, вместо того чтобы носиться по улицам, домой он возвращается оборванцем, пусть в тиши обратится к своей совести.

Но папа, к счастью, заявил:

— Футбол уж не тот, что прежде. Раньше можно было верить любимой команде, а теперь все делают только назло.

Отец яростно порвал билет спортивной лотереи и сказал, что, если так дело пойдет дальше, его уж никогда на «Богемке» не увидят.

— Наконец-то разумные слова! — ухватилась за отцовские рассуждения мама — она ведь не понимает, как прекрасно и как трудно быть болельщиком. — Сколько раз я тебе говорила! Какой толк от этого футбола?

Отец, как я и предполагал, возразил, что мама в спорте ничего не понимает, и разгорелся спор. Так, к счастью, было забыто, что мне следует несколько дней взывать дома к совести.

Я скрылся у себя в комнате и продолжал писать письмо Руженке, которое кончил фразой, что усердно придумываю кличку для нашей собаки, потом заклеил конверт и пошел спать.

Утром по дороге в школу я бросил его в почтовый ящик, а после обеда мы отправились в Трою на собачью площадку. Алеш гордо вел нашего гибрида на веревке — на ошейник мы пока не сумели наскрести денег.

Если вы не знаете, как идти в Трою на собачью площадку, то вот как: сначала до Стромовки, вдоль забора парка культуры и отдыха, а потом через мост, вправо от которого находится ипподром, а слева, не доходя перевоза в зоопарк, — собачья площадка. Таким путем мы на нее и пришли.

— Вот это да, — сказал Мирек.

На площадке виднелись разные сооружения и было полно народу с немецкими овчарками. Наш гибрид, радостно залаяв, натянул веревку, на которой держал его Алеш.

— Овчарки — умные собаки, — восхитился Ченда. — Посмотрите, чего только они не умеют!

Они много чего умели, но Алеш обиделся за нашего барбоса:

— Он тоже с этим справится. И еще лучше. Вот увидите.

Мы проскользнули через вход, где на нас, к счастью, никто не обратил внимания, и начали осматриваться — как надо учить собак.

— Хорошо, если она перепрыгнет через вон тот барьер, — предложил Ченда, — для начала это было бы не плохо.

— Нет, — возразил Мирек, — дрессировка должна иметь систему. Посмотрите, как учат овчарок команде «к ноге». С этого и следовало бы начать.

— Обрати внимание, — усмехнулся Алеш, — каждую собаку учит один человек.

— Не спорьте, — сказал я, — здесь масса возможностей для тренировки, и каждый из нас может что-нибудь попробовать.

— Как бы только собака от этого не спятила, — пожал плечами Алеш и сказал нашему гибриду: — Сидеть!

И собака села.

— Лежать!

И собака легла.

— Так что начальную дрессуру пропускаем, — обрадовался я, — теперь моя очередь, Алеш. Мы пойдем к препятствиям.

— Спокойно, — сказал Алеш и передал мне веревку.

Ребята остались стоять на краю площадки, а я с псом двинулся к препятствиям. По дороге я говорил ему всякие приятности, чтоб ему в душу запало, как я люблю собак. У первого барьера находились две овчарки — хозяева готовили их к прыжку. Овчарки сидели, я тоже приказал нашему гибриду:

— Сидеть!

Приказал дважды, но команда успеха не имела.

— Это твоя собака? — спросил мальчик, который тренировал овчарку, он был значительно старше меня — примерно как Роман, Чендин брат.

Но у нашего барбоса, видать, вместо души был один желудок, который Алеш прекрасно снабжал продовольствием. Поскольку пес меня не послушался, я переспросил мальчика:

— Что ты сказал?

— Твоя ли это собака и как ее зовут, — ответил мальчик. — Почему она тебя не слушается?

— Собака бабушкина, — отрезал я, — а зовут ее Султан!

— Понятно, — кивнул мальчик. — А вам не говорили, что у собаки должен быть номерок и ошейник? Она кто, сенбернар или бульдог?

Я понял, что мальчик меня разыгрывает, и хотел ему ответить резкостью, например: «Лучше следи за своей собакой…» — но в эту минуту к нам подошел мужчина:

— Вы как сюда попали?

— Обыкновенно, — показал я на выход, — через эти ворота.

— Так живо убирайтесь тем же путем.

Человек этот так размахивал руками, что мы с ребятами сразу поняли — наши дела плохи, и предпочли поспешно отступить.

— Я так и думал, что здесь только для членов кинематографического общества, — буркнул Ченда.

— Кинологического, — мрачно поправил его Мирек.

— Ну, не беда, — примирительно сказал Алеш, — мы не зря сходили, теперь знаем, как дрессировать собак, и можем дрессировать сами, и барьеры для пса тоже сделаем. Знаете, сколько досок возле «Барахолки»?

— Факт!

Мы сразу повеселели и стали наблюдать, как наш гибрид пьет из реки, протекающей по Голешовицам. И тут, глядя на Влтаву, на Алеша, который всем нам принес лимонад, потому что мы сидели в ресторане «У переправы», Мирек вспомнил:

— А как мы его назовем?

Может, то была случайность, и все-таки мне кажется, ребята не случайно повернулись ко мне.

— Назовем его Собака, по фамилии Голешовицкая, — сказал я. — Нам ведь предстоит пережить вместе еще много несправедливостей и…

— Развлечений, — добавил Алеш.

И Собака Голешовицкая, вся мокрая, примчалась к нашему столику, отряхнулась, всех нас обрызгав, как и положено при торжестве крещения, и как будто все поняла, хотя это и не так, ведь она находилась внизу на набережной и не могла нас слышать. Но тем не менее она пролаяла: «Гав! Гав!», что означало: кончай дебаты, и так всем все ясно. И действительно, нам всем все было ясно.

Когда у тебя все в порядке, не мешает превентивно, то есть заранее, поскорее надавать себе оплеух: не думай, будто все, что тебе нравится, и все хорошее продлится вечно.

Мы, к сожалению, так именно и считали: радовались, что у нас есть «Барахолка» и Собака Голешовицкая, которую мы пытались дрессировать.

Чудесное послеобеденное время, в школе и дома все в порядке… Надо быть сумасшедшим, чтобы не насторожиться.

— Боржик, — сказал Мирек, — ты называешь это барьером?

Для дрессировки Собаки Голешовицкой я пытался соорудить барьер средней высоты, и стоило Миреку на меня ополчиться, к нему тут же присоединились Ченда с Алешем.

— Разве можно, чтоб из него торчали гвозди?

— Да пес раздерет себе шкуру, неси его потом к этому…

— Вегетаринару, — сказал Ченда.

— Неправильно! — возразил Мирек. — Ты путаешь иностранные слова. Человек, которого ты имеешь в виду, питается овощами, а не ухаживает за животными. Собак водят к ветеринару.

— Если бы она поранилась, — возмутился Алеш, — ее следовало бы отнести к доктору.

Ребята с блаженным видом развалились на бревнах возле клуба, наблюдая, как я бьюсь над барьером, и в конце концов меня это разозлило.

— Знаете что? Делайте барьер сами!

— Что ты волнуешься? — удивился Ченда. — Я тебя не понимаю, мы же советуем только хорошее.

— На это вы способны, а вот самим что-то сделать, тут вас нет!

— Спокойствие! — отозвался Алеш. — Братцы, разве нам чего-то не хватает? Бабушка, например, даже не подозревает о собаке и спокойно дает мне двойные порции завтрака, думая, что у меня хороший аппетит.

— Но эти гвозди Боржику все равно надо бы ликвидировать, — зевнул Ченда.

— А доски нуждаются в рубанке, — потянулся Мирек. — Ясное дело, в рубанке, а то вдруг Собака Голешовицкая занозит лапу. Придется тогда идти к вегетаринару, то есть к ветеринару.

— Вы действуете мне на нервы, все, — процедил я сквозь зубы, — один старается, а остальные!..

От злости я не договорил, и это была ошибка: пусть бы началась ссора, драка, все лучше этой блаженной неги, которая отныне всегда для нас будет служить каким-то предостережением.

Но тогда я этого не чувствовал, потому со злостью разломал барьер для дрессировки пса и спокойно растянулся на бревнах рядом с ребятами.

— Когда вот так плывут тучи, я всегда представляю себе будущее, — произнес Мирек.

— Да, — с понимающим видом кивнул Алеш. — Есть люди, бабушкины приятельницы например, которые предсказывают судьбу по кофейной гуще. А ты предсказываешь ее по тучам?

Мирек обиделся: никакой судьбы он по тучам не предсказывает, просто когда он смотрит на тучи, ему приходят в голову всякие замечательные идеи, а скажет он о них только мне и Ченде — Алеш этого недостоин.

— Ты серьезно так думаешь? — В Алеше проснулся боевой азарт, и он тут же врезал Миреку.

Подзатыльник был дан так, на пробу — вдруг у Мирека есть желание подраться. Но Мирек такого желания не испытывал и, раздраженно отмахнувшись: «Оставь меня в покое!» — повернулся к нам с Чендой:

— Знаете, что я читаю в этих тучах?

— Что?

— Если б у нас ко всему тому, что есть, были деньги, вот бы мы зажили!

Я задумался. Конечно, деньги всегда нужны. На разное, а стало быть, на глупости, как говорит мама. Нашим родителям в детстве, так они утверждают, деньги вовсе не были нужны, обходились куском черствого хлебушка да родниковой водой. И в кино никогда не ходили, им хватало зари да восхода солнца.

Когда я слушаю подобное, я не перестаю удивляться, как это папа с мамой умеют читать и писать. Создается впечатление, что время, о котором они вспоминают, было столь прекрасным, что даже в школу не надо было ходить.

У нормальных людей есть деньги, потому что они ходят на работу. У Ченды, Алеша, Мирека и меня денег нет, потому что мы ходим в школу. Так уж устроено, и ничего с этим не поделаешь.

— Разве что мы нашли бы клад, — сказал Алеш.

— Клад — это точно! — ответил Мирек. — Ну, ты и умник! Если и найдем, то какую-нибудь старую железную скобу.

Ченда упрекнул Мирека: мол, не надо так сразу отвергать идеи Алеша. Конечно, Алеш понимает, как важно иметь деньги. Будут у нас деньги, тогда мы кое-что сможем купить. Например, новый футбольный мяч.

— Или велосипед, — предложил я.

— Лучше машину, — заявил Алеш, потому что он очень ленив.

— Тогда уж самолет, — ухмыльнулся Мирек. — Братцы, чтоб хватило денег на все ваши идеи, нам необходимо найти клад.

— А почему бы и нет? — спросил Алеш.

— Ясно, почему бы и нет? — поддержал его Ченда.

— Да где, дурачье?! — не сдавался Мирек.

— Клады встречаются в разных местах, — разъяснил я. — Лучше всего найти какую-нибудь старую карту и по ней отправиться в экспедицию.

— Пиратскую карту, — размечтался Ченда. — На необитаемом острове нас ждут ящики золота! Фантастика!

— Да, — одобрил Мирек, — вот это дело. А на остров мы поплывем в корытах. Эх ты, чокнутый капитан!

— У нас в стране никогда не было пиратов, — заметил я, — и нет никакого моря.

— Точно, — кивнул Алеш, — но зато у нас есть много замков.

— Кто тебе в замке позволит копать клад? — упорствовал Мирек. — Замки — это государственное имущество, их охраняют. Плюньте на эти разговоры, братцы, бесполезно.

Мы вынуждены были признать правоту Мирека, хотя и не скрывали своего разочарования. От Алешевой идеи насчет клада никто из нас, кроме Мирека, отказываться не хотел.

Мы сидели на бревнах перед «Барахолкой» и сосредоточенно размышляли. Только наш барбос ни о чем не размышлял, потому что был умный и грыз кость, которую Алеш принес ему из дома.

— Придумал! — торжествующе постучал я себя по голове, и Ченда с Алешем с надеждой повернулись ко мне. — Склеп, братцы!

Ребята испуганно смотрели на меня. А я просто вспомнил, как во время строительства «Барахолки» я поехал за лейкой на кладбище и встретился там с человеком, который назвал себя вампиром Иштваном.

Никаких вампиров, разумеется, не существует, но существуют люди вроде Иштвана, которые могут знать такое, что, скажем, папе и маме и не снилось.

Например, где искать клад.

Все это я и объяснил ребятам.

— Мы пойдем на кладбище? — осторожно спросил Алеш.

— Да ведь я говорю, дружище, что он живет в склепе.

— Странно, — заметил Мирек.

— Что тут странного? — ухмыльнулся Ченда. — Одни живут в панельных домах, другие — в склепе.

— Ну да! — сказал Алеш. — А если тот мужик преступник? Мне твоя идея, Боржик, что-то не по душе.

— Здравствуйте! — буркнул Ченда. — Давай выкладывай, боишься, что ли?

— Я?! — возмутился Алеш. — Да я могу идти на кладбище хоть в полночь!

— Можешь, — согласился я, — но не пойдешь, верно?

— Спорим! — протянул мне руку Алеш.

— Мы тебе верим, — заявил Ченда, — а ты, Мирек, идешь с нами?

По Миреку было видно, что он предпочел бы не ходить туда, но как не пойти, ведь мы обвинили бы его в трусости.

— Какая мне разница! — пожал он плечами. — Правда, я считаю это глупостью. Возможно, тот человек больше не живет в склепе, а если и живет, почему он должен знать о кладах?

— А почему бы и нет? — возразил я воинственно, и Мирек перестал спорить.

По дороге на кладбище веселое настроение у нас с Чендой несколько улетучилось, ведь уже смеркалось. Мирек все время что-то бормотал про себя, Алеш был изрядно испуган, несмотря на то, что рядом с ним шла Собака Голешовицкая.

— Лучше бы отложить это до завтра, — сказал он, когда мы выходили из трамвая, — все хорошенько обдумать и вообще…

Мирек тоже хотел что-то добавить, но Ченда запротестовал:

— Раз уж мы здесь, не идти же обратно, а?

И мы медленно двинулись вперед, к воротам кладбища. Сторож предупредил нас, что через полчаса запирает ворота.

— Мы успеем.

— А то запру, — оскалил зубы сторож, — и вас растерзают духи.

— Кто? — проглотил слюну Алеш.

— Духи, — повторил Ченда.

Меня это слегка разозлило, но перед ребятами я виду не подал.

— Туда, — показал я на тропинку, ведущую к склепу, где я встретил когда-то Иштвана.

Мы шли всего минут пять, как Мирек спросил:

— Далеко еще?

— В чем дело? — насторожился Ченда.

— В том, что не видно как следует дорогу, — отрезал Мирек.

— Еще немного, — сказал я, — теперь уж недалеко. Всего несколько минут.

— Смотрите-ка, — указал пальцем на небо Алеш, — месяц!

Над кронами деревьев, отбрасывавших на дорогу причудливые тени, блестел серп бледного месяца.

— Жаль, нельзя запеть, — пошутил Ченда, — на кладбище должна царить тишина.

— Ну и ну, — вздрогнул Алеш, — ты еще петь можешь. Дружище, у меня в горле все пересохло!

— Ну вот что, — сказал я, — мы же не трусы. Скоро придем, ребята.

— Ты все время это говоришь, — проворчал Мирек и ойкнул от неожиданности, потому что наш барбос вдруг завыл на луну.

— Странно, — дрожал Алеш. — Посмотришь вокруг, и кажется, что за каждым склепом кто-то прячется и следит за нами.

— Вот он, — с облегчением кивнул я на склеп, у которого вместо двери была чеканная решетка с ангелами. — Кто полезет первым?

— Ты, — решил Мирек, — ты нас ведешь, и идея твоя.

— Ясное дело, — сказал Ченда.

— Уж не думаешь ли ты, что я первым полезу в эту темень? — усмехнулся Алеш.

Я решительно взялся за решетку, отворил ее с ужасным скрипом и тихо позвал:

— Иштван, пан Иштван, вы тут?

Кругом царила мертвая тишина, и никто не отзывался. Я осторожно сделал шаг вперед, ребята и собака — за мной, и еще раз вполголоса окликнул:

— Пан Иштван, вы тут?

— Черт подери, — сказал Мирек, — был бы у нас фонарь или хоть свеча. Я обо что-то споткнулся и…

Бр! То, обо что споткнулся Мирек, был гроб, с которого медленно сдвинулась крышка, и мы увидели заросшее лицо, моргающие глаза и зажженную зажигалку.

Разумеется, это был живой человек. Труп не чиркает зажигалкой и не моргает.

— Мертвец! — заорал Алеш и хотел, пятясь, выбраться из склепа, но ему не удалось, потому что позади стоял Ченда.

Оба они свалились, на них повалился Мирек, стоящий позади, и теперь Мирек лежал, уткнувшись подбородком прямо в бородатое лицо.

— Пан Иштван, — заговорил я вежливо, — может, вы меня не помните, я…

— Ты тот мальчик, которого сторож запер на кладбище и которому я помог перелезть через стену, верно?

— Да, — повеселел я, — ну и память у вас!

— Какая там память, — потупился Иштван, — просто здесь не много людей ходит. Их больше сюда приносят, а с теми не больно-то поговоришь.

Ребята успокоились, но продолжали таращить глаза. Поэтому я счел уместным объяснить, что человек в гробу и есть тот самый Иштван, про которого я рассказывал и которого мы ищем.

— А это, пан Иштван, мои друзья, — произнес я благовоспитанно, чем наверняка порадовал бы маму, если б, конечно, вел себя так в другом месте и с другими людьми. Например, с тетей и болтливой, как сорока, кузиной.

— Мы поняли, что этого человека зовут Иштван, — сказал Мирек, — нам очень приятно.

— Мне тоже, — ответил мой старый знакомый, бодро вскочил и зажег несколько свечек, расставленных на гробах.

— Ой! Вы тут живете? — удивился Алеш, заметив спиртовку и одеяло с подушкой.

Иштван покачал головой:

— Не совсем так. Я только время от времени забегаю сюда переночевать, поразмыслить, а иногда принимаю тут гостей, вот вас, скажем.

— Но ведь это не разрешено, — вырвалось у Ченды, — запрещается прятаться по ночам на кладбище.

— Вы, случайно, не преступник? — учтиво и с нескрываемым интересом спросил Мирек.

— Случайно, нет, — улыбнулся Иштван, — и, случайно, здешний сторож мой дядя. А еще этот склеп давно пустует и его используют лишь в качестве склада для гробов.

— Ага, — разочарованно протянул Мирек, — тогда кто же вы, раз ходите ночью на кладбище? Сюда ведь просто так не ходят.

— Не ходят, — согласился Иштван, — я хожу ради вдохновения. Вообще-то я поэт.

— Поэт? — удивился Ченда. — В самом деле?

Живого поэта мы видели впервые в жизни, и если все они похожи на Иштвана, то это, безусловно, интересные люди.

— А можете прочитать нам какое-нибудь стихотворение? — решил проверить пана Иштвана Алеш.

Поэт поклонился, провел рукой по взъерошенной бороде и сказал:

— В море Красном остров прекрасный, много кладов лежит тут, я их сроду не найду.

— Пан Иштван, — торжественно произнес Мирек, — мы полагаем, что вы могли бы нам помочь.

— Нам очень нужно найти клад, — добавил Ченда.

— А могу я спросить, зачем он вам?

— Только не думайте, что мы сумасшедшие, — пояснил я.

— Я так не думаю, — серьезно заверил нас Иштван.

— В таком случае, — продолжал я, — мы вам вкратце все расскажем.

И мы, перебивая друг друга, рассказали поэту о том, как у нас появилась «Барахолка», а теперь и собака и что нам нужны деньги для разных разностей. Планы эти в нашем пересказе выглядели, правда, довольно фантастично, но Иштван нас не высмеял, а серьезно кивал головой.

— Найти клад в наше время довольно сложно, — задумчиво сказал поэт. — Немногим может посчастливиться. Я, например…

— Вы тоже ищете клад? — грустно спросил Алеш.

— Нет, мой клад — слова, — ответил Иштван. — «Как хороша поэзия, когда цветет гортензия…» Знаете? Поэт Витезслав Незвал.

— Кого не звал? — непонимающе спросил Ченда.

— Не кого, а Витезслав, — поправил его Иштван. — Витезслав Незвал, поэт.

— Ага, — проворчал Мирек, — только говорите, пожалуйста, немного попроще.

— И не забудьте про клад, — напомнил я, — не знаете ли вы, случайно, где его можно найти?

Мы сидели на крышках гробов, а Иштван задумчиво прохаживался мимо нас.

— Знаете что? — достал он коробочку с надписью «Сухой спирт». — Я вам погадаю, может, что-нибудь и про клад узнаем.

Иштван вытащил из коробки стеклянный шар, очень похожий на те, которыми играют в шарики, только этот был раз в двадцать больше и красиво переливался всеми цветами радуги.

— Вы умеете предсказывать судьбу? — подозрительно спросил Мирек.

— Будущее, — кивнул Иштван. — Этому я научился в старых книгах.

Он приподнял крышку гроба, сплошь набитого книгами с покореженными и порванными корешками, и тотчас пахнуло книжной пылью.

Мы смотрели, как он кладет на ладонь шар, устанавливает его прямо против пламени свечи и пристально в него вглядывается.

— Братцы, судьба! — вырвалось у Алеша.

— Тс! — одернул его Мирек.

Мы затаили дыхание, когда Иштван начал тихо говорить:

— Вижу ваш сарай, он находится неподалеку от вокзала, вижу паровозы и дым, вижу экскаватор возле вашего клуба…

— Что? — воскликнул я.

— Тс, — остановил меня Ченда, — давайте узнаем, что дальше.

А Иштван продолжал:

— Экскаватор вгрызся в сарай, одна стена рухнула, вижу круглый стол, теперь ковш экскаватора ударил по полу, который не больно-то прочен…

Я вспомнил, как мы делали пол в «Барахолке», и если я сначала думал, что Иштван со своими предсказаниями несколько перебарщивает и, скорее всего, разыгрывает нас, то теперь мне стало ясно, что он говорит правду, ведь про круглый стол и пол мы ему не рассказывали.

— Дальше, — нетерпеливо прошептал Алеш.

Иштван покачал головой:

— Вижу обломки вашего клуба…

— Этого не может быть! — воскликнул Ченда.

Теперь мы и думать забыли про клад, забыли, зачем пришли к Иштвану, а думали лишь о том, что случилось с «Барахолкой».

— Хоть бы это оказалось неправдой, — прошептал Алеш.

Несмотря на темноту, мы снова перелезли через кладбищенскую стену и, разумеется, не разошлись сразу по домам, а поспешили к вокзалу.

Все, что говорил Иштван, было правдой. От «Барахолки» остались развалины, издали она походила на раздавленную спичечную коробку. Зато рядом выросла новая сторожевая будка.

Когда мы подошли к обломкам, сторож объяснил, что вместо «Барахолки» будут строить гаражи. Ему стало нас жалко, и он добавил, что мы наверняка найдем себе другой сарай.

— Ну да, — уныло произнес Алеш, — только где теперь нам оставлять собаку? Кстати, где она?

Мы растерянно посмотрели друг на друга: в спешке мы забыли собаку на кладбище.

— И клад тоже, — вздохнул Мирек.

— На клад плевать, — заявил Ченда, — может, поэт оставит барбоса у себя и, надеюсь, позаботится о нем. Пока не найдем новый клуб, нам все равно некуда его девать.

— И я хотел искать клад ради машины! — взвыл Алеш, взглянув на обломки «Барахолки». — Гаражи! Ребята, если б вы знали, как я ненавижу машины!

И это все, что мы напоследок сказали о «Барахолке» и о Собаке Голешовицкой, потому что в жизни бывает не только весело, но и грустно.

На этом нашу историю можно бы и закончить. Только это будет не честно. Надо добавить, что я продолжаю регулярно писать Руженке, все еще по люксембургскому адресу, хотя цирка там давно уж нет, но письма пошлют ей вдогонку, и они приобретут большую филателистическую ценность, учитывая огромное количество почтовых штемпелей.

Да, мы не очень долго радовались «Барахолке» и Голешу — это сокращенное имя Собаки Голешовицкой придумал Мирек, и оно быстро привилось. Человек вообще легко ко всему привыкает. Папа утверждает, что в детстве человек привыкает ко всему гораздо быстрее, чем в зрелом возрасте. Если бы это было так, я уж давно бы ко всему привык.

Только, по-моему, важнее то, к чему он должен привыкнуть, а взрослый он или нет, вовсе не важно.

Я написал Руженке только о самом интересном: как мы избавились от Алешева командования, как нашли клуб и Голеша, как лишились клуба и собаки.

Тут я должен сказать, что в письмах иной раз ты приукрашиваешь действительность, как сказала бы мама. Все, что я напридумываю, все, что мне пригрезится, она воспринимает лишь как вранье и отговорки.

Возможно, она права.

Возможно. Только я думаю, что нет.

Но на всякий случай должен вас предупредить, что вампира Иштвана я выдумал, даже если мне и казалось, что я его видел.

Но все остальное — чистая правда.

_{Художник В. Юдин}

Стадион спортивного общества «Богемия». (Здесь и далее примечания переводчика.)

Зигмунд Люксембургский (1368–1437) — чешский король с 1436 года, сын императора Карла IV.

Лорел Стэн (1890–1965) и Гарди Оливер (1892–1957) — американские комические киноактеры, обычно снимавшиеся вместе.

Электротехнический концерн.

Летна — часть Праги, входящая в район Голешовиц.

Тршебонь — город на юге Чехии; прудовым рыболовством здесь занимаются с XVI в.

Король бриттов Артур (V–VI вв.) и рыцари «Круглого стола» — герои кельтских народных преданий.

Пржемысл Орач — согласно преданиям, родоначальник чешской княжеской и королевской династии Пржемысловичей.

Район Праги, включающий Пражский град и прилегающие к нему кварталы.

Яношик Юрай (1688–1713) — словацкий национальный герой, боровшийся против угнетателей народа.

Один из древнейших чешских замков, построенный во время правления короля Карла IV (1316–1378).

Холм, расположенный в пражском районе Малая Страна. Прежде здесь были виноградники. К середине XIX века холм был превращен в общественный парк.

Жижка Ян (ок.1360–1424) — национальный герой чешского народа, полководец.

Зигмунд Люксембургский вел неудачную борьбу против гуситской Чехии.

В битве у Липан в 1434 году феодально-католические силы нанесли решающее поражение таборитам.

Марольд Людек (1865–1898) — чешский художник и график.

Богато украшенная часовня XIV века с иконами работы придворного художника Теодорика (XIV в.).

Сметана Бедржих (1824–1884) — чешский композитор, дирижер, пианист.

Дворжак Антонин (1841–1904) — чешский композитор и дирижер.

Троя — район Праги на правом берегу Влтавы, где находится замок XVII века с обширным парком вокруг него.