К городку, где жила семья Коваленко, подошли фашисты. Коваленкам пришлось покинуть его. В этом городке они жили долго и безбедно. Здесь Паня родилась и собиралась на будущий год пойти в школу. Её отец был музыкантом. Он учил детей играть на скрипке и выступал с концертами. Дома у них часто стояли цветы, подаренные слушателями. Люди веселились и танцевали под звуки скрипки, но сам музыкант танцевать не мог — он был хромой.

А мама у Пани была портнихой. Когда Коваленки всей семьёй гуляли в городском саду, она узнавала на встречных платья своей работы и радовалась, что женщины чувствовали себя в них нарядными и счастливыми.

Но пришла война. Стало не до музыки и не до нарядов. Работа, которую любили Коваленки и которая раньше радовала людей, оказалась теперь не нужна. И это огорчало их больше, чем все другие невзгоды военного времени.

Покидая городок, Коваленки взяли с собой небольшой клетчатый саквояж, завязанный в клеёнку узел и футляр со скрипкой. Больше музыкант и его жена унести не могли.

Сначала они шли пешком, потом ехали на грузовике, потом на поезде. Вагоны в нём были не пассажирские, а товарные. Они назывались теплушками, потому что в каждом из них стояла железная печка. Фашистские самолёты не раз обстреливали их из пулемётов и сбрасывали на них бомбы. Люди бежали как можно дальше от дороги и ложились, прижимаясь к земле, вздрагивавшей от взрывов.

В вагоне-теплушке Панина мама простудилась и заболела. Всю жизнь она шила другим, но себе тёплого пальто так и не сделала. Ехать больной стало нельзя. Поздно вечером Коваленки сошли с поезда и постучались в дом, где жил Митёк Берёзкин со своей мамой Марией Ивановной. Коваленкам было всё равно, в какой дом стучаться, все дома были одинаково чужими. Но в одном дворе виднелся свет. Это Мария Ивановна, придя с работы из госпиталя, пошла проведать, не отелилась ли без неё корова Зорька. Митёк в такой поздний час спал. Утром он увидел незнакомые вещи и удивился. На столе лежал странный потёртый футляр.

— Это скрипка. Здравствуй, мальчик. Ты не играешь на скрипке?

На маминой кушетке лежала чужая женщина. Тёмными печальными глазами она смотрела на Митька. Как она сюда попала?

Митёк смутился, не ответил и побежал на кухню. Там мама тёрла сырую картошку для оладьев-дерунов.

— Кто это, ма?

— Люди, сынок. Такие же, как и мы. Коваленко — им фамилия. По-нашему — вроде как Кузнецовы. Муж, жена да девочка, твоя сверстница, Паней зовут.

— А где же ты будешь спать?

— Устроимся, Митёк. Больная она, ей на кушетке лучше.

На крыльце стояла девочка в красном пальтишке. Она щурилась от весеннего солнца и постёгивала прутиком воду в бочке под водосточной трубой. Это был любимый прутик Митька. Он вырезал его у пруда. Митёк рассердился. Чужая тётя лежит на мамином месте, девчонка схватила его прутик… Откуда она такая взялась?

— Это мой прутик! — сказал Митёк. — И бочка. И крыльцо. Весь дом.

Девочка отдала прутик и глядела исподлобья на Митька. У неё были такие же, как у женщины на кушетке, большие тёмные глаза, чёрные волосы рассыпались по красному пальто.

— А вы кто? — спросил Митёк.

— Мы эвакуированные, — тихо ответила Паня.

— Эвакур… Эвакруир… — Митёк не мог повторить длинное слово.

— Я тоже сначала не умела говорить, а потом привыкла, — утешила девочка. — А немцы сюда не придут?

— Мой папка их не пустит. Он танкист.

— А моего папу на войну не взяли. Из-за ноги. А вас бомбили?

— Не, — сказал Митёк. — Они летают высоко. Я их не боюсь.

— А я боюсь, — призналась Паня. — Они могут бомбу бросить. А ещё страшнее, когда лётчика видно. Мы бежали по полю, а он низко летел и смотрел на нас… У нас дома тоже кадушка была. Большая-пребольшая! В ней жаба Баба жила. Она умела говорить. Крикнешь в кадушку: «Как тебя зовут, жаба?» А она отвечает: «Ба-ба!»

— Ну, так что! У нас есть курица, которая, как снесётся, начинает кричать: «Пойду на базар! Пойду на базар!»

— Зачем?

— Не знаю. Она не говорит. Может, яйцо продавать… Паня помолчала, оглядела двор и сказала:

— У нас дома тоже акация росла.

— Это не акация. Это другое дерево, — сказал Митёк.

— А у нас — акация. На ней во-от какие стручки были! — Паня развела руки, показывая, какие росли стручки.

— Таких не бывает! У акации маленькие стручочки, я знаю! Я из них пищалки делаю.

— Нет, бывает! У нас такие были!

— Всё ты врёшь, Паня! Паня-Паня, дырка в кармане!

— А ты… А ты…

Но тут Мария Ивановна постучала в окно, показывая, что пора завтракать.

На столе уже стоял самовар. Он пыхтел паром и отражал лица сидевших за столом. Одно из лиц исподтишка гримасничало и подмигивало Пане. Это было, конечно, отражение физиономии Митька. Митёк старался рассмешить девочку и показывал ей из-за стола вывернутый карман с дыркой.

— Паня, ты уже подружилась с Митей? — спросила Панина мама. Кутаясь в шаль Марии Ивановны, она тоже подсела к столу. — Хороший он мальчик?

Митёк насторожился. Сейчас девчонка, наверное, начнёт ябедничать.

— Хороший, — сказала Паня, не поднимая лица от чашки. — Даже очень…

Тут самовар отразил ещё одно лицо. Оно было грустным. Это тихо вошёл Коваленко.

— Ну как, Стасик, раздобыл хлебца?

— Нет, Ксана, но мне обещали…

— Ах, Стасик! Ничего-то ты не можешь сделать! Только на скрипке играть…

— Не только на скрипке, — заступилась Паня. — И на рояле!

— Ну, ничего, — успокоила Мария Ивановна. — Садитесь, Станислав Осипович, пить чай, пока деруны не остыли!

Так Коваленки поселились в доме фронтовика, бывшего тракториста Берёзкина. Станислав Осипович вместе с Митьком и Паней помогали Марии Ивановне по хозяйству. Понемногу поправлялась Панина мама, Оксана Семёновна.

— Вот Зорька отелится, начнёт доиться, я тебя, Ксана, сразу парным молочком на ноги поставлю! — пообещала Мария Ивановна.

Теперь Мария Ивановна и Станислав Осипович наведывались к Зорьке по очереди. Однажды Коваленко вошёл ночью в хлев и увидел телёнка. Он стоял, покачиваясь на слабеньких ножках, а Зорька лизала его и косилась на Коваленко. Станислав Осипович впервые видел новорождённого телёнка. Он не знал, что с ним делать, и побежал будить хозяйку.

— Тёлочка! — обрадовалась Мария Ивановна. Она обтёрла тёлочку сеном и уложила на разостланный половик. На этом половике, как на носилках, тёлочку принесли в дом.

Утром на завтрак было запечённое в русской печи молозиво — первое молоко, жёлтое и густое, похожее на омлет.

— Вкусно! — покачивала головой Оксана Семёновна. — Я даже не знала, что это такое. У нас никогда не было коровы…

На кухне в углу топталась, постукивала копытцами тёлочка. Она обсохла, стала рыженькой. На лбу под курчавой чёлочкой у неё белела круглая отметина.

— Ах ты, долгожданная! — хлопотала возле неё Мария Ивановна. Она учила тёлочку пить молоко: окунала в него палец и давала сосать, а потом незаметно убирала его, и тёлочка сама тянула парное молоко. — Ну, как мы тебя назовём?

— Звёздочка! — выпалил Митёк. — У неё на лбу звёздочка.

— Раз долгожданная, значит — Жданка! — предложила Паня.

— Вот умница! — похвалила её Мария Ивановна. — Хорошее имечко!

И обиженный Митёк, надувшись, ушёл на улицу. Опять эта девчонка обскакала его! Мама теперь частенько ставила Митьку в пример Паню: «Смотри, как она аккуратно ест!» Или: «Вот, погляди, какие у Пани ноги сухие, а ты опять вывозился!»

Митёк потихоньку от взрослых показывал Пане язык. Но Паня перестала обращать внимание и только укоризненно смотрела на него тёмными пристальными глазами: ну, как тебе самому это не надоело?!

Как только начала доиться Зорька, жизнь в доме Берёз-киных пошла по-иному. На столе появилось масло, сметана, творог, простокваша. Зорькиного молока хватало всем — и людям, и Жданке.

— Корова — самое доброе животное на свете! — восторгался Станислав Осипович. — Ксана, если у нас будет возможность, давай заведём корову! Посмотри, какие у неё спокойные и добрые глаза. Так спокоен может быть только тот, кто сознаёт свою пользу для других!

Оксана Семёновна быстро поправлялась. Она уже выходила на улицу, хлопотала по дому. Коваленки стали поговаривать об отъезде.

— Да живите здесь! — оставляла их Мария Ивановна. — Места у нас хватает. Вместе веселее! Немец сюда не дойдёт. А если уж так случится — вместе уедем. Мы под чужой властью, хотя бы один день, тоже жить не будем.

Коваленкам нравилось у Берёзкиных. Но, если оставаться, надо было находить работу. И они оба устроились в тот госпиталь, где работала Мария Ивановна. Станислав Осипович дежурил у раненых по ночам, стал «медицинским братом», а Оксана Семёновна шила и чинила для госпиталя бельё. Паня снова стала заниматься музыкой. Из горницы доносились звуки скрипки. Паня играла гаммы и разучивала упражнения.

— Митя, может, и ты будешь учиться у дяди Стасика? — спросила Панина мама.

— Что я, девчонка, что ли? — обиделся Митёк.

Раненые в госпитале прослышали, что их дежурный медбрат — настоящий музыкант, и попросили устроить для них концерт.

В большой зал школы, где размещался госпиталь, набилось полно людей. Здесь были раненые в байковых халатах, врачи и сёстрь1, пришли жители села и школьники, которые учились неподалёку в старом здании школы.

К школьному роялю, припадая на одну ногу, подошёл и сел невысокий человек в черном костюме. Костюм вчера весь день чинила и утюжила Оксана Семёновна, но об этом в зале знал только Митёк. Пианист пошевелил пальцами, откинулся, и…

И зал наполнился музыкой. Старенький рояль звучал, как целый оркестр. Руки музыканта летали над его пожелтевшими клавишами и, казалось, даже их не касались.

— Вот здорово! — прошептал молодой боец с забинтованной стриженой головой.

— Сразу видно — мастер! — отозвался седоусый раненый с подвязанной рукой.

Митёк был горд. «Это же дядя Стасик, мы вместе с ним живём!» — хотелось похвастаться ему перед ранеными.

Но все они были заняты музыкантом и не смотрели на Митька. Станислав Осипович кончил играть. Обрушились аплодисменты. Поправляя растрепавшиеся волосы, Коваленко радостно кланялся залу. Его просили играть ещё, и он играл, играл… Потом взял скрипку и стал играть на ней, неслышно отбивая такт носком ноги.

Один из раненых подошёл к окну, снял горшок с пышно распустившейся геранью и поставил на рояль перед музыкантом.

И тут на сцене появилась Паня. Она взяла скрипку, положила па неё платочек, прижала подбородком. А Станислав Осипович снова сел к роялю. И полилась, полилась музыка… Митёк был поражён. Когда они сумели подготовиться? Паня уверенно водила смычок маленькой ручкой. Чёрные волосы свесились с её склонённой головы и закрыли половину лица.

«Это же Паня! — опять захотелось объявить Митьку. — Это Паня, моя подружка, ей тоже семь лет…»

И ему захотелось сделать Пане что-то очень хорошее, необыкновенно хорошее! Как она здорово играет! Подарить бы ей тоже цветы! Но цветущих гераней на подоконниках больше не было. Митёк подхватил пальто и побежал в школьный парк. Он придумал, где взять цветы. Каждый год весной в дальнем углу парка расцветали голубые подснежники-пролески. Они уже приходили сюда с Паней. Но тогда цветов ещё не было. Только бутоны. Митёк выкопал луковицу подснежника, очистил и съел. Она была сладковато-мучнистой.

— Цветы есть нельзя! — упрекнула его Паня.

— Они вкусные! — сказал Митёк. — Лошади, когда пасутся на лугу, тоже жуют цветы.

— Лошади — они быстро бегают и возят тяжёлое! — возразила Паня. — Они не понимают. А людям — нельзя.

Это было неделю назад. А теперь, наверное, пролески уже расцвели. Как же он раньше не догадался?

Угол парка голубел подснежниками. Митёк торопливо набрал букет пролесок и кинулся назад. Он вернулся вовремя. Паня как раз кончила играть. Она держала в одной руке скрипку, в другой смычок и смущённо улыбалась. Щёки у неё раскраснелись, глаза были влажны от волнения. Митёк пробрался между рядами и молча протянул ей букетик нежных голубых пролесок. В зале засмеялись, одобрительно захлопали. Паня покраснела ещё больше и прошептала чуть слышно:

— Спасибо тебе, Митёк…