Издательство Детская литература, Москва, 1978 г.

Наталья Игоревна Романова

Что-то влетело в форточку и стукнулось об пол. Я подумала: это бросили камешек. Нагнулась и увидела пчелу. Пчела была как неживая, и только крылья у неё дрожали.

Я оставила пчелу там, где она упала, и забыла про неё.

А вспомнила на следующий день, когда пчела зашуршала возле окна.

Потом я обнаружила пчелу у себя на кровати. Пчела ползала по одеялу и усиками ощупывала ворс. Усики у неё были похожи на ноги, и она ими переступала с одного места на другое.

«Укусит — окривеешь », — предупредила меня мама.

Но «окриветь» я не боялась. Пчела была будто не пчела. И будто всё время знала, что вот я рядом. И что живём мы с ней вместе в этой моей маленькой комнатке. Я живу, потому что это моя комната, а она, потому что прилетела ко мне и хочет со мной жить. Хочет вот так ползать и одним глазом на меня смотреть.

Тут предложили мне ёжика. Поймали ёжика возле метро — он улицу переходил. Ёжик, говорят, домашний— людей не боится.

Но я отказалась от ёжика. Зачем мне ёжик, когда у меня есть пчела.

А пчела то пошуршит возле окна, то за шкафом, то придёт ко мне. И ползает рядом. Пчела по полу «ходит», вроде как я, словно уверена, что никто её не тронет. Я-то хожу осторожно — под ноги смотрю, но вот гости...

И тогда я решила мою пчелу в ящик спрятать. Не насовсем, конечно, а пока гости будут. Ящик у меня был от яблок. И дырки там были большие. Я стала думать, как эти дырки закрыть, чтобы пчела через них не выползла.

А мама тем временем мне и говорит: «Накормила бы пчелу. Мёд у нас есть».

Мне это и в голову не пришло, что пчелу надо кормить. Ну ёжика, того кормят, птичек кормят, рыбок... Ну собак, конечно. Но пчелу... Вроде сама она залетела. Сама тут ползает, вроде бы сама и еду себе должна найти. Не кормлю же я мух.

Но маме моей обязательно надо всех накормить.

Вот и пчеле она несёт блюдечко с мёдом.

А пчела, хоть и сидит на краешке блюдца, но мёда будто и не видит и запаха его не чувствует. Тогда я капельку мёда кладу совсем рядом с пчелой. У самого её усика. И пчела нехотя эту капельку начинает слизывать. Но так безразлично она это делает, словно моё одеяло облизывает. Однако ползёт дальше, и доползает до мёда, и начинает его пить. Тут я мою пчелу вместе с блюдечком ставлю на окно и отхожу. Дела у меня свои.

Я. сижу в траве. А рядом лежит моя летняя шляпа с козырьком. Кепка, в общем. В кепку заползла маленькая зелёная гусеница и ползает там. Она подтягивает задний конец тела к переднему, выгибается, словно кошка, и стоит так некоторое время. Потом поднимает передние лапки вверх и вытягивается. Это гусеница-пяденица. Она ползает не так, как другие гусеницы: у неё не хватает шести брюшных лапок, и поэтому она не может ползать, как все гусеницы, передвигая лапками поочерёдно.

А по мне ползёт паук. У паука ноги длинные и тонкие. Паук ползёт, а кажется, что он уже всю тебя опутал в паутину. И неприятно очень.

Я сбрасываю паука с себя, и он попадает в кепку к гусенице.

Увидев паука, гусеница так и застывает от испуга в той позе, в какой была — горбом кверху. И не шевелится, будто сучок она, а не гусеница вовсе. Ну как же это я бросила паука к гусенице?!

А паук побегал по кепке и выскочил из неё и побежал по траве, словно за ним кто гонится. Только кто за ним будет гнаться?

Застывшая гусеница не шевелится, стоит как заколдованная.

Я знаю, есть гусеницы, которые, увидев врага, начинают раскачиваться, как змеи. А ещё есть гусеницы, которые умеют голову страшную делать. Именно «делать». Они свою голову прячут и так изгибаются, что на месте маленькой головы у них большая голова получается. А по бокам этой головы — огромные глаза. На самом деле — это глазчатые пятна; они только похожи на глаза, но враг гусеницы не отличит их от настоящих глаз.

У пядениц нет ни глазчатых пятен, ни раскраски какой-нибудь яркой, поэтому они и не раскачиваются, как змеи, и голову большую не делают — всё равно никто не испугается.

Зато они умеют замирать и превращаться в сучок, или в веточку, или в листик. И, превратившись, они ни за что себя не выдадут, что с ними ни делай.

Только я ничего с моей пяденицей не делаю, сижу тихо и жду, когда пяденица придёт в себя от испуга.

И вот она наконец зашевелилась. Встала на задние лапки и начала вертеть головой. Голова у гусеницы не вертится одна, без туловища. Пяденица стоит на задних лапках и вращает туловищем во все стороны: решает, куда ей ползти. Наконец решила и зацепилась передними лапками за кепку. Поползла.

Но вот она снова остановилась и снова встала на задние лапки. В одну сторону перегнулась, потом в другую, словно танец какой исполняет. И так изящно, так грациозно.

Почему такая несправедливость: бабочек любят, а гусениц нет? И ведь это только оттого, что гусеницы ползают, а бабочки летают. Потому что если вы думаете, будто гусеницу не любят оттого, что она листья ест, а бабочку любят за то, что она цветы опыляет, так ведь все знают, что без гусеницы, которая листья ест, бабочки бы не было. Ведь бабочка из гусеницы получается!

...А на меня напали муравьи. Мешаю я им. И не то чтобы они здесь жили, нет, просто гуляют тут. Встречаются, обмениваются новостями. А я их дорожки, по которым они привыкли бегать, заняла.

Муравьи лезут по ногам, по рукам, за шиворот забираются. Но не кусают. Видно, просто понять мне дают, что мешаю.

А я непонятливая — их сбрасываю. Муравьи кубарем летят в траву, встают — и опять ко мне. И опять за шиворот. Ну совершенно не боятся!

Но вот что я вижу. В то время, как я с одними муравьями воевала, другие муравьи в кепку залезли, схватили за два конца мою гусеницу и тащат.

Тогда я встала, подняла с земли кепку, и вот тут муравьи, наконец, испугались: я их от дома уношу. Бросили муравьи гусеницу и заметались по кепке. Что им теперь делать, когда они на такой высоте оказались?

Один муравей примерился и спрыгнул. За ним другой.

Я опустила кепку, и муравьи разбежались. Теперь только гусеница осталась в кепке. Лежит на дне и не шевелится. Ещё бы! Ведь её только что чуть не утащили муравьи.

Но вот гусеница вздрогнула и поползла. Осторожно ползёт гусеница. Каждую секунду готова замереть.

Вот она пересекла донышко и направилась вверх к ободку. Гусеница ползёт по ободку — ищет, где спуститься можно. Она встаёт на задние лапки и туловищу через ободок перекидывает. Только круто тут. Гусеница дальше ползёт, и опять туловище перекидывает, и опять ползёт. Наконец, доползла до козырька. А козырёк на траве лежит. Гусеница по козырьку спустилась — и в траву.

А я надела кепку и пошла домой.

Я иду в лес. Сегодня я иду за земляникой. А ещё — чтобы подышать лесным воздухом и послушать, как шумят верхушки деревьев.

Обычно в лесу меня больше всего интересуют насекомые: то я ищу паука, которого встретила накануне, то слежу за муравьем: куда и что он тащит. То разворачиваю свёрнутые в трубочку листочки: смотрю, в каком кто живёт. Или вдруг остановлюсь возле куста: вокруг бабочки летают. Ну как не остановиться и не последить за ними?

Только сегодня я пришла в лес не за этим. А пришла за земляникой. Я знаю поляну, где земляники очень много. Там одну ягоду сорвёшь, а рядом другая.

Вот я иду по лесу, ищу эту самую поляну, как вдруг рычание.

Оборачиваюсь. На сосне сидит белка, смотрит на меня и рычит. Но разве белки рычат? А эта рычит. Да так страшно, что я отступаю: боюсь, что она сейчас мне в лицо вцепится. Я всегда видела только мирных белок. Даже кормила из рук орешками. Белка брала орешек и прятала его за щеку. И ещё просила. Ведь у неё две щеки. А эта рычит.

Я оглядываюсь. Осматриваю ель, на которой сидит белка. Может, помешала ей чем? Может, спугнула кого? Нет, нигде никого нет, да и кого тут можно спугнуть? Белки плетут гнёзда на самых верхушках деревьев. Гнёзда круглые, с двумя отверстиями. Гайны называются.

Белка помолчала и опять как рыкнет! Висит она отвесно: лапками ель обхватила, а мордочка ко мне обращена. Я двинулась дальше, и белка за мной выгибается. Изогнулась вся, чтобы меня видеть, и смотрит. Вдруг сорвалась с места и вверх поскакала. Там наверху где-то остановилась и снова смотрит. Сердито, недоброжелательно.

Наконец убежала. Скрылась. Вокруг тихо, солнечно. Да ну, думаю, просто странная белка.

Иду дальше. Гриб увидела. Пусть растёт. Вышла к овражку. По бокам овражка кусты малины. Удивительно, сколько всего в лесу!

А вот и поляна, которую я искала. Земляники сверху не видно. Она прячется под листиками. И трава её прикрывает.

Я присела. И сразу со всех сторон красные ягоды увидела. Стала собирать. По траве ползаю от одной землянички к другой. Полкорзинки набрала. Легла на траву и лежу. Ветерок обдувает. Солнце греет. Земляникой пахнет...

И тут меня что-то по голове как стукнет. И в волосах запуталось. Я рукой притронулась: кто-то огромный в волосах шевелится, потом зажужжал и на плечо сел.

Оказывается, жук. Усач. Очень страшный. Чёрный, блестящий, словно лакированный. Ногами шевелит, поскрипывая, будто закован в лакированные доспехи. Я такого большого жука никогда не видела. А тут на тебе — сам на голову упал.

Жук с одного плеча на другое переползает, потом на спину, потом на руки. Ползёт, ногами поскрипывает, усами шевелит. А усы у него больше, чем он сам. И так деловито жук ползает, словно задание у него какое.

Вот он выполз ко мне на колено. И вдруг как взмахнёт крыльями, зажужжал и полетел. Огромный такой летит. Мне всегда странно, что жуки летают.

Долго летел жук, потом скрылся. Смеркаться начало. Потемнело всё в лесу, сыро стало. Пора было уходить.

Я шла обратно и путь проверяла. Вот она, берёза корявая, вот овражек, вот корень торчит из земли. Значит, правильно иду.

Вот и сосна, на которой белка сидела и рычала на меня. Почему всё-таки она рычала?

А может, она тем недовольна была, что я сегодня пришла в лес за земляникой и на жителей лесных внимания не обращаю? Хожу по лесу как чужая, словно и не знаю здесь никого. А ведь тут на каждом листике сидят знакомые мои. И на цветочках они же пристроились. И на веточках. Сидят и смотрят, как я мимо иду... Не останавливаюсь.

Это, наверное, от них жук приходил — отношения выяснял. А белка рычала — образумить меня хотела.

Что ж — образумила.