«Если вы выбрали труд и вложите в него всю свою душу, то счастье само вас найдет». Это тоже понимали давно: первое высказывание находим у Гёте, второе принадлежит Ушинскому. Но еще недавно — в конце XIX века — сроки трудоспособности были заметно короче, ограничивались более ранней смертью да и более ранним увяданием. В дореволюционное время, например, средняя продолжительность всей жизни была меньше, чем ныне в СССР один только ее рабочий период (35–40 лет) — при более высокой нижней границе (16 лет). А теперь посмотрите, как изменились розможности всех и каждого найти самовыражение в своем истинно человеческом предназначении — творчестве.

Тысячи лет назад впервые столкнулся наш пращур с электричеством и магнетизмом. Их тесное родство — то, что они суть разные проявления одного, более сложного феномена, — было установлено лишь в первой трети XIX века. Когда же Фарадей обнаружил электромагнитную индукцию, это открытие десятки лет не находило промышленного применения. Лишь в 1873 году была создана первая технически совершенная динамо-машина. А первую электростанцию построили только в 1882 году.

Легко ли было узреть плоды трудов своих при таких темпах прогресса? Зачастую ничего не оставалось, как уповать на будущее, на признание после смерти: авось, хоть через века, да воскреснет, чтобы обрести бессмертие, конечно, не тело, но имя и дело. Человек всегда думал о далеких потомках, понимая, что не только он нужен им, но и они нужны ему. Такое ощущение непосредственной взаимосвязи между поколениями вполне естественно; противоестественно как раз противоположное — следовать помпадурской формуле «после нас — хоть потоп».

Ну а возможно ли приблизить это будущее настолько, чтобы ощущать его дыхание? Видеть грядущее и, более того, делать его?

Сколько времени ожидали своего часа, своей практической реализации те или иные открытия и изобретения! Фотография — свыше 100 лет (1727–1829). Телефония — более полувека (1820–1876). Радио — почти 35 лет (1867–1902).

А в нашем веке? Около 15 лет — телевидение (1922–1936) и радиолокация (1926–1940), 6 — атомный реактор и его продукт (1939–1945), 5 — транзистор (1948–1953) и лазер (1956–1961)… А стремительный взлет реактивной авиации, ракетной техники и космонавтики? Новое чуть ли не каждый год!

Ваши замыслы, планы, даже самые фантастические, могут воплощаться в жизнь теперь в кратчайшие сроки и далеко не единожды в вашей творческой биографии. Но это еще не все.

В нашей стране вы можете делать будущее — свое и своих соотечественников. Социалистическое общегосударственное планирование имеет директивный, а не рекомендательный характер, как капиталистическое, которое скорее является просто программированием, то есть больше благим пожеланием. То, что у нас намечено на пятилетку, должно быть осуществлено непременно — это закрепляется соответствующим законом Верховного Совета.

Видеть будущее — и близкое, и далекое — позволяет специальная дисциплина, которая особенно интенсивно развивается именно в наши дни, — прогностика. Не удовлетворяясь интуитивными, расплывчатыми проекциями в туманное Завтра, она стремится к математически строгим оценкам, идет ли речь о ресурсах природы (энергия, материалы) или разума (открытия, изобретения). Но если уж предвидеть, то для того ради, чтобы опять-таки делать будущее: выявляя ожидаемые проблемы, заранее готовиться к их решению.

Выбрать будущее человек может так, чтобы и после смерти продолжить дело своей жизни — стараниями потомков. Как обеспечить это сверхдолголетие своей творческой биографии, понятно: позаботиться о смене, вырастить учеников, создать школу, словом, передать в надежные руки эстафету поколений, принятую когда-то от воспитателей, учителей.

А теперь сами судите, много это или мало — 70 лет.

Не забудьте, что перед нами средняя продолжительность жизни. Средняя для всех новорожденных, а их у нас миллионы ежегодно. И получается она, если на их численность разделить то количество человеко-лет, которое уже прожито всеми прочими поколениями живых вместе.

Посмотреть со стороны — какая-то «уравниловка». Но нет ли здесь некой символики? Один не проживет и года, другой побьет все рекорды долговечности, которая, увы, не всегда означает активную, деятельную старость. Но все вместе — это многие миллионы человеко-лет, многие миллиарды рабочих человеко-часов. Хотя, конечно, в космических масштабах отдельная «стат. единица» и вправду выглядит пылинкой, а ее жизнь — мгновением.

Ясно, что за этими словами — не уничижительный подход к отдельной личности самой по себе, а лишь поэтический прием, которым Маяковский хотел ярче оттенить ее несопоставимость с коллективом, обществом.

Нелишнее напоминание! Почему, например, открытия и изобретения появляются чаще и внедряются быстрее, чем когда-либо раньше? Быть может, гомо сапиенс стал разумнее? Нет, его интеллектуальные потенции, возможности мозга остались теми же, что и во времена Фарадея, Архимеда и даже троглодита. Зато духовное наследие, как, впрочем, и материальное, накапливалось, позволяя уму человеческому достигать все новых и новых высот. «Если я видел дальше других, то потому лишь, что стоял на плечах гигантов», — говорил о себе Ньютон. Наука, как подметил еще Энгельс, «движется вперед пропорционально массе знаний, унаследованных ею от предшествующего поколения».

А коллективный разум? Время творцов-одиночек в науке и технике уходит в прошлое. Об этом заговорили еще в начале XX века. Но тогда имели в виду отдельных людей. Когда так говорят во второй половине XX века, то имеют в виду уже целые коллектив в ы. Действовать обособленно им крайне трудно либо вообще невозможно.

Как вы думаете, сколько исследовательских учреждений, конструкторских бюро, проектных организаций, промышленных предприятий создавало серпуховской ускоритель, пущенный в 1967 году? Свыше тысячи! Столько же, вероятно, если не больше, многоликих соавторов и у космических кораблей, атомных реакторов, других памятников нашей эпохи, которые остаются потомкам.

Впрочем, сопричислить себя к этому содружеству вправе не только его непосредственные участники, У каждого такого «фронта» всенародный «тыл». У нас работников науки более миллиона, но рядом с ними, вместе с ними свыше 100 миллионов занятых в народном хозяйстве, рабочих, колхозников, служащих, чьим трудом живет вся страна. Памятуя о взаимосвязи между поколениями, мы не можем забывать и о предшественниках. О тех, кто ушел на заслуженный отдых, и о тех, кого уже нет с нами.

Такой колосс, как серпуховской ускоритель, немые лим в стране, где много идей, но мало людей. Кстати, принципы его постройки общедоступны — их легко почерпнуть из мировой печати. Но не всякому народу по плечу их осуществить. Даже если есть даровой готовый проект. Требуется еще многое другое, без чего проекты столь дорогостоящих сооружений остались бы прожектами, бумажными исполинами. И прежде всего нужна солидная экономическая база.

У нас есть все необходимое. Огромен экономический потенциал, созданный за годы пятилеток. Ныне у нас ежедневно производится на 2 миллиарда рублей общественного продукта. Это вдесятеро больше, чем в конце 30-х годов, хотя население увеличилось всего на четверть с небольшим. А ведь с тех пор не прошло и 40 лет! Как раз столько, чему приблизительно равен рабочий период одного поколения. Кратчайший исторический срок! Мгновение по любой шкале — космогонической ли, геологической или антропологической. Но как выросла его «цена»! Впрочем, разве время — мерило всех мерил? А шкала человеческих ценностей?

Именно Человек — мера всех вещей. Именно он, работник, творец, созидатель, как и его труд, всегда находился в фокусе внимания марксистской социологии, и именно она дала впервые подлинно научную картину грядущего. Следуя этой методологии, прогностика не вправе делать личность и общество просто-напросто предметом парадоксальных сопоставлений в координатах бесконечного времени и пространства. Даже оказавшись объектом исследований, оценок, расчетов, человек не перестает быть субъектом, началом всех начал, достойным быть центром отсчета при любых исчислениях.

И здесь трудно переоценить значение демографии. Она позволяет рассматривать исторические процессы в координатах населения — его численности, его структуры. И, таким образом, помогает конкретизировать многие абстракции, которыми представляются читателям такие понятия, как «народ», «массы», «низы», «верхушка», «классы», когда историк пишет о далеких реалиях чуждых нам обществ и тем паче минувших времен. Аргументация всегда убедительней, если всюду, где только возможно, количественные, а не одни качественные характеристики, идет ли речь о «душах мужеска и женска пола», о возрасте, трудоспособности, образовании, профессии, социальном положении…

«Вся история есть не что иное, как образование человека человеческим трудом», — говорил Маркс. Взглянем с этих позиций на тот отрезок космогонической шкалы, который так мал, если сравнивать его с бесконечностью, и который столь велик, если мерить его не веками, а вехами свершений разума и рук человеческих.

Представьте дорогу в 600 тысячелетий, пройденную человечеством, в виде 60-километровой марафонской дистанции. И пусть ее продемонстрирует кинофильм, который идет ровно один час, показывая каждую минуту путь в один километр.

Дорога начинается в пещерном сумраке, который лишь потом постепенно рассеивается первобытными кострами. Первыми на нее ступают питекантропы (обезьянолюди) и родственные им синантропы. Их численность — миллион-другой. В их руках палки и грубо оббитые камни. Где-то на второй половине пути эстафету принимают неандертальцы, более высоко организованные существа (их называют уже «гомо» — «человек»). Орудия у них совершеннее: тонкие кремневые пластинки, заостренные костяные инструменты.

Население растет чрезвычайно медленно, хотя рождаемость — на пределе физиологических возможностей женщины. Смертность чудовищная, особенно младенческая. Пожилых и стариков в обществе нет: от немощных, начавших дряхлеть соплеменников избавляются.

Лишь за 50-м километром появляются кроманьонцы, люди современного нам типа (гомо сапиенс — человек разумный). Они не только воины и охотники, не только мастера, умеющие тщательно выделывать каменные орудия, но и художники. На 58-м километре попадаются наскальные росписи; для своих «фресок» первобытные, Микеланджело употребляют «масляные краски» — различные смеси глины и сажи с жиром. На 59-м километре рядом с человеком шагает первый прирученный зверь — собака. Одомашниваются и другие животные. Развивается скотоводство, а оно оказывается в 20 раз эффективнее охоты на угодьях равной площади. Но куда продуктивней, чем оно, — в 20–30 раз — будет земледелие.

Производство пищи растет. Ее излишки участвуют в товарообмене, концентрируются в более удачливых семьях, в более умелых и более сильных руках. Чаще слышится «все мое», как в известном диалоге злата («все куплю») и булата («все возьму»). Род, племя распадаются: отдельная семья становится самообеспечивающейся ячейкой общества; на сцену выходит частная собственность, к которой относятся не только вещи, но и люди; наряду с экономической мощью в руках меньшинства сосредоточивается политическая власть, которая помогает подчинять и эксплуатировать бесправное неимущее большинство. Расслоение усиливается, когда в 700 метрах от наших дней к охотникам, рыболовам и скотоводам добавляются земледельцы. Разделение труда и его следствие — раскол общества на классы — взрывают родовой строй; первобытнообщинная формация сменяется рабовладельческой.

Бывшие кочевники переходят к оседлости, возникают поселки, где жилища уже не пещеры, а землянки, мазанки, позже деревянные хижины, свайные постройки, для ничтожного меньшинства — каменные «палаты» (о быстром прогрессе строительства и архитектуры свидетельствуют египетские пирамиды, которые поднимаются в 500 метрах от сегодня).

На душу населения, которое исчисляется уже десятками миллионов, приходится гораздо больше продовольствия, но оно давно уже распределяется неравномерно: с одной стороны — кучка пресыщенных, с другой — массы голодных. Неравенство, несправедливость усугубляются в эпоху металлов, из которых изготовляется несравненно более мощное оружие (первые изделия из меди и бронзы — в 500 метрах от нас, железные — в 350).

Истребительные войны конкурируют с эпидемиями, мешая населению расти. Тем не менее к первой известной нам переписи, затеянной вавилонскими правителями по военным и налоговым соображениям, население оказывается примерно 40-миллионным. Разумеется, его численность во всем древнем мире определена гораздо позже — демографами XX века; тогдашним учетом охвачены лишь небольшие территории да и то неполно.

Остается 250 метров. Расцвет античной цивилизации, культуры, науки в Древней Греции. Ее наследником, будет Рим, где рабовладельческий строй достигнет своего наивысшего развития.

Менее 180 метров. Римский юрист Ульпиан составляет таблицу смертности, которая затем прославит его у демографов. Средняя продолжительность жизни — в пределах от 20 до 30 лет.

150 метров. Упадок, а затем и крушение Рима. Начинается средневековье, когда на развалинах рухнувшей рабовладельческой формации поднимается феодальная. Население — не одна сотня миллионов.

45 метров. Кругосветное путешествие Магеллана.

30 метров. Джон Граунт составляет таблицу смертности для Лондона. До 60 лет доживает менее 10 процентов новорожденных. Средняя продолжительность жизни по Граунту едва ли больше 20 лет.

30 метров. Английская буржуазная революция.

17 метров. Паровая машина. Население — свыше миллиарда человек.

Дальше продолжать и легче, и труднее: события все изученней, но и все многочисленней. На последних метрax 60-километровой дистанции все ярче разгорается электрический свет, все громче ревут моторы, поднимаются в воздух самолеты, стартуют в космос ракеты. А последние кадры нашей воображаемой кинокартины так насыщены событиями, что их не втиснуть в ленту, в множество лент, даже если воспользоваться средствами полиэкрана, циркорамы… Это наше сегодня. А завтра? Видеть будущее помогает прогностика, а делать его — плановость.

«Он присоединился к большинству», — гласит одна из знаменитых древних эпитафий. Говорят, ею как-то предложили украсить могилу человека, всю свою жизнь старавшегося примкнуть к той стороне, которая оказывалась наиболее многочисленной. Текст сочли неприемлемым, хотя он верен для любого усопшего.

Да, людей здравствующих доныне меньше, чем живших до них во все времена. «Но может оказаться больше!» — ужасаются сами и стращают других социологи-пессимисты. Дескать, к 80 миллиардам уснувших навеки ежегодно прибавляется лишь 50 миллионов, а к нескольким миллиардам живых — 130 миллионов. И этот приток нарастает якобы неудержимо. Демографический взрыв своей неуправляемостью пострашнее термоядерного…

«Он присоединился к большинству». Эта эпитафия украсила бы могилу любого такого прорицателя, ибо он так или иначе примыкал к наиболее многочисленной стороне среди коллег — по давней традиции буржуазной социологии. Что же за мрачными «гороскопами», составленными не для человека, а для человечества?

В книге П. Лафарга «Экономический детерминизм К. Маркса» есть такие слова: «Идеи прогресса и эволюции имели чрезвычайный успех в течение первых лет XIX века, когда буржуазия была еще опьянена своей политической победой и поразительным ростом своих экономических богатств… Появление пролетариата на политической арене Англии и Франции породило в душе буржуазии беспокойство за вечность ее социального господства — и прогресс потерял в ее глазах свое очарование».

Этот пессимизм усиливали победы социалистических революций — сначала в России, а затем и в другик странах. Однако с недавних пор представители развиваемой на Западе футурологии (буквально — «учение о будущем») все чаще надевают розовые очки вместо черных. Что же случилось?

Успехи в области вычислительной техники и математической экономики открыли новые перспективы перед планированием. Говорить о нем стало модой даже для тех буржуазных теоретиков и практиков, которые всего лет 15 назад и упоминать-то стыдились это «советское изобретение». Убедившись в его эффективности, телохранители отживающей системы надеются, что планирование вкупе с прогнозированием послужит для нее лекарством от старческого маразма, позволит урегулировать социальные процессы, которые слыли неуправляемыми при капитализме.

Нынешний научно-технический переворот сулит радикальные преобразования во всех сферах жизни, включая производственную. И он-де сам по себе, словно некий эликсир молодости и долголетия, способен переродить дряхлую капиталистическую систему.

Волшебный фонарь футурологии рисует захватывающие перспективы новых открытий и изобретений. Они кажутся фантастичными, хотя «конструируются» по «проектам» ученых и инженеров. И лишь несколько тучек омрачает светлый горизонт — ограниченность ресурсов, демографический взрыв в «третьем мире», постарение населения в развитых странах… А в остальном хоть тоже не все о'кэй, однако научно-техническая революция не только ставит проблемы, но и решает их!

Что ж, вглядимся в этот многоцветный спектр желаемого через оптику реального, освобожденную от радужных искажений демографической корректировкой.

Будущие открытия и изобретения, на которые всегда уповают перед лицом тех или иных трудностей, — не манна небесная. Чтобы древо знаний плодоносило обильно, нужно непрестанно и заботливо ухаживать за ним, выделяя все новые средства, привлекая все новых садовников, без чего немыслимо его процветание. Между тем именно здесь, в развитии производительных сил науки и техники, общество может столкнуться с целым рядом проблем. И не в каком-то далеком-далеком будущем, а уже в ближайшие десятилетия.

Наука и ее «сфера обслуживания» пополняются новыми кадрами быстрее, чем промышленность, сельское хозяйство или, скажем, здравоохранение. Население в целом отстает по темпам роста еще больше. Если продолжить эту тенденцию в будущее, то получится, что довольно скоро всем без исключения нашим внукам и правнукам — от грудных младенцев до немощных старцев — придется стать учеными. Абсурд!

Значит, уже сейчас пора поразмыслить над проблемой производительных сил. Подумать о будущем науки — непосредственной производительной силы общества. О том, как улучшить систему образования. Как выявлять склонности и дарования, чтобы ни один талант не остался «зарытым в землю». И нельзя ли вскрыть еще не использованные интеллектуальные резервы человеческого мозга? Можно ли поднять на более высокий уровень организацию «индустрии идей», эффективность труда ученых? С тем, чтобы количественным ограничениям противопоставить качественные усовершенствования.

Социальные проблемы переплетаются с экономическими. Затраты на науку и технику тоже не могут бесконечно опережать расходы на все прочие сферы человеческой деятельности — иначе не останется средств на другие цели. Но ограничение ассигнований с еще большей остротой поставит проблему выбора. Области исследований многочисленны, и каждая по-своему перспективна. Однако на все денег не хватит даже у самой богатой державы. Как лучше распределить капиталовложения? Что чему предпочесть?

От того, насколько правильно удастся предопределить наиболее разумные линии дальнейшего развития, зависят судьбы общества — ведь будущее закладывается в настоящем!

Ясно, какое значение приобретает в создавшихся условиях дальновидное управление научно-техническим прогрессом, позволяющее заблаговременно избежать диспропорций между отдельными его слагаемыми, свести на нет возможные издержки.

Мы живем в обществе, которое впервые в истории сделало реальностью единое общегосударственное планирование — как социально-экономическое, так и научно-техническое. И нас не пугает «демония» кривых, изображающих «безудержные» темпы роста и якобы фатально предопределяющих грядущий хаос. При социализме нет и быть не может той неуправляемости общественных процессов, из-за которой не раз ввергался в кризисы капитализм с его свободным, «кто во что горазд», предпринимательством, межфирменной конкуренцией, рыночной стихией.

Никакие успехи науки и техники не устранят эту анархию, внутренне присущую буржуазному обществу, где производственные отношения тормозят развитие производительных сил. Плановость в таких условиях не более чем иллюзия. В нее не очень-то верят и на Западе. Но почему-то распространяют на все народы это бессилие обратить разум против стихии. Так появляются леденящие душу «гороскопы» для всего человечества.

Особое место отводится демографическому взрыву, который-де пострашнее термоядерных. Те, мол, еще можно как-то предотвратить, а этот неизбежен. Ибо не поддается якобы никакому контролю. Вполне реальны надежды сделать управляемым слияние атомных ядер, чтобы начинять ими не водородные бомбы, а энергетические реакторы. Иное дело — поведение людей. Как урегулируешь рождаемость? Ее ведь определяет естественное желание иметь детей, а не какое-нибудь международное право…

Население растет и впрямь «нерегламентированно». Процессы его воспроизводства действительно характеризуются известной «самостийностью». Но в социалистических странах, где нет антагонистических противоречий, где интересы личности и общества не чужды друг другу, где с малых лет воспитывается коммунистическая сознательность, отвергающая дух эгоистического индивидуализма, который пронизывает буржуазную мораль, вполне реально добиться соответствия между планами внутрисемейными и планами общегосударственными.

«Абстрактная возможность такого численного роста человечества, которая вызовет необходимость положить этому росту предел, конечно, существует, — писал Энгельс. — Но, если когда-нибудь коммунистическое общество вынуждено будет регулировать производство людей, так же, как оно к тому времени уже урегулирует производство вещей, то только оно именно и сможет выполнить это без затруднений».

— Интересно, сколько же людей могла бы прокормить наша планета?

— По некоторым оценкам, в сотни раз больше, чем сейчас живет на ней. Приблизительно 1000 миллиардов.

— А когда население Земли достигнет такой численности?

— По всей вероятности, никогда. Правда, по иным «гороскопам» получается, что это произойдет между 2200 и 2300 годами. Но за подобными цифрами — подсчеты весьма сомнительного толка. Скорее просто арифметические, чем демографические.

— Чем же плоха простота? Все гениальное просто!

— Не все простое гениально. Порой оно донельзя примитивно.

…Он попросил положить на первое поле 1 зерно, на второе 2, на третье 4, на четвертое 8… И так далее. А потом все кучки зерна собрать вместе и отдать ему, изобретателю шатранджа.

— И это все?

— Все. Больше ничего…

Богатого и могущественного властителя явно озадачила и даже, пожалуй, задела непонятная скромность такой просьбы. В самом деле, творец замечательной игры, напоминающей сражение двух армий, мог смело рассчитывать на самоцветы, на золото, на крепких рабов, на красивых невольниц. Наконец, уж если ему понадобилась именно пшеница, он мог бы запросить ее не по-нищенски, не кучками, а мешками, дюжинами мешков — в таком количестве, сколько увезет целый караван верблюдов!

Шах, владевший несметными сокровищами, распоряжавшийся тысячами человеческих жизней, не привык быть мелочным ни в своих притязаниях, ни в щедротах. Он готов одарить человека, придумавшего игру для полководцев, истинно по-царски, без счета — к чему эта унизительная арифметика скупцов?

Но странный проситель настаивал почему-то на своем. Ах, так? Хорошо, пусть подставляет карман — отсчитать ему ровно столько, сколько потребовал, и ни единым зернышком больше!

Ни в сказке сказать, ни пером описать всеобщее изумление, когда выяснилось, что директива шаха, могущественного из могущественных, абсолютно невыполнима. Щедрейший из щедрых не удосужился хотя бы приблизительно прикинуть масштабы своего опрометчивого посула. Скромность результатов, получающихся при первых удвоениях, создает иллюзию, будто и конечной итог (после шестьдесят третьего шага) окажется не столь уж значительным. На самом же деле он чудовищно велик.

На последнюю (шестьдесят четвертую) клетку доски пришлось бы положить столько зерен, сколько их не было во всех амбарах мира.

Чудак изобретатель получил, должно быть, лучшую из наград, продемонстрировав людям, как жестоко мстит арифметика за пренебрежение ею, за нежелание или неумение заранее прикидывать последствия самых благонамеренных решений, соразмерять потребности с возможностями, желаемое с действительным.

Назидательную легенду об изобретателе шахмат нередко приводят ученые. Демографы тоже. Но демографы знают и продолжение этой легенды.

В 1798 году в Англии увидела свет брошюра «Опыт о законе народонаселения». Ее автор стал известен всему миру — им оказался приходский священник, а затем профессор истории и политэкономии Томас Р. Мальтус.

Род человеческий, писал он, размножается в геометрической прогрессии: 1, 2, 4, 8, 16, 32, 64, 128, 256 и так далее. Производство же пищевых продуктов следует другой прогрессии — арифметической: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9… Если нынешнее соотношение между численностью едоков и количеством продовольствия принять за 1:1, то через два столетия оно должно измениться на гораздо худшее (256:9), а через три — на совсем скверное (4096:13). Так говорил Мальтус.

Численность населения, по Мальтусу, должна была удваиваться каждые 25 лет. А продукция сельского хозяйства? Тоже регулярно, но гораздо медленней: если первое удвоение произойдет через 25 лет, то второе — еще через 50, третье — через 100, четвертое — через 200 лет. И так далее. Расчеты, как видно, несложны. Соблазнительная, покоряющая простота!

Теоретические построения Мальтуса опровергает как раз история самой Англии. Тот уверял, будто Британские острова были перенаселены уже при нем, когда там жило, как он считал, 11 миллионов человек. Что же их ожидало бы, по его логике, лет через 150? В 1800. году там насчитывалось 16,2 миллиона жителей. К 1950 году численность англичан должна была бы превысить миллиард. Сколько же оказалось в действительности? Примерно 50 миллионов.

Допустим, увеличение шло бы не в геометрической, а в арифметической прогрессии (скажем, выросла бы смертность). Что тогда? Получилось бы 113,4 миллиона человек. В 1950 году. Между тем и десятилетия спустя, в 1972 году, было вдвое меньше — 56 миллионов. И это несмотря на то, что смертность не только не поднималась, даже не оставалась неизменной — она падала. И снизилась весьма заметно.

Зато рождаемость упала. А в последнее время — даже больше, чем ожидали. Неспроста пришлось вносить коррективы в прогнозы, составленные в начале 1960-х годов. Тогда полагали, что к 1990 году в Соединенном Королевстве Великобритании и Северной Ирландии будут жить 65 миллионов человек. Ныне исполнение этой надежды перенесено на 2010 год.

Что касается нищеты и прочих неотвратимых бед, напророченных Мальтусом потомкам, то нынешние егб соотечественники питаются и вообще живут лучше, чем его современники. В среднем, конечно. В расчете на душу населения Англия 1950 года оказалась не беднее, а богаче, чем 150 лет назад. Но, быть может, она просто исключение, не опровергающее правила?

«С 1850 по 1950 год развитие общества прямо противоречило пессимистическому прогнозу Мальтуса, — пишет известный западногерманский экономист профессор Ф. Бааде в книге „Соревнование к 2000 году“. — Народонаселение за этот период удвоилось, а производство продуктов питания возросло в 2,5 раза… Теория Мальтуса оказалась ошибочной».

Как Же в действительности росло население Земли? Начнем с того, что оно никогда не удваивалось каждые 25 лет. Заглянем в таблицу, составленную на основе современных демографических расчетов (среди их авторов и соотечественники Мальтуса):

Как видно, период удвоения постепенно сокращался. Однако 25 лет не достиг еще и поныне. Сейчас, в последнюю треть XX века, он лишь приближается к 35 годам. По прогнозам экспертов ООН, в 2000 году на Земле будет не свыше 7 миллиардов жителей (вдвое больше, чем в конце 60-х годов). Но это вариант-максимум. А минимум? Менее 5 миллиардов.

— Расхождение в целых 2 миллиарда! И это при попытке заглянуть вперед всего на несколько десятилетий. Где же она, хваленая точность перспективных демографических исчислений? Чего ж тогда громить Мальтусово пророчество на все времена за то, что оно не оправдалось? Можно ли отказывать ему в праве на еще большие погрешности?

— Разумеется, нельзя! Но почему-то отказано. Не кем иным, как самим автором. Именно он, Мальтус, публикуя вышеозначенные калькуляции, положил их ё основу «непреложного закона», справедливого якобы на все времена и для всех народов.

Если размножение населения не встречает никаких препон, говорил Мальтус, то «оно удваивается каждые 25 лет и возрастает в геометрической прогрессии». А средства существования «ни в коем случае не могут возрастать быстрее, чем в арифметической прогрессии». Если же количество «едоков», увеличиваясь, переступает за некий ограничительный уровень, то тем хуже для них. И коли уж на Земле всегда есть «лишние люди», которым нет места на «великом жизненном пиру», то пусть на себя и пеняют, сами, мол, виноваты, что плодятся, как кролики. Такова уж «планида» человечества…

Завидная самонадеянность! А что за нею? Если не подтасовка, то элементарнейшая ошибка, непростительная с демографической точки зрения даже по тем временам.

Свои «глобальные» выводы Мальтус подпирал данными Америки. Но правомерно ли? Там население росло действительно быстро. Только вот почему? Во-первых, его увеличивал приток иммигрантов. Во-вторых, оно имело благоприятную половозрастную структуру. Тем более что переселялись туда из Старого Света прежде всего «искатели счастья», люди помоложе, поэнергичней. Думается, даже при тогдашнем уровне статистической культуры одно лишь трезвое здравомыслие должно было насторожить: а можно ли переносить эту ситуацию без поправок на другие страны? И разве не очевидно, сколь опрометчиво обобщать ее на все времена для всех народов?

Вроде бы не к чему распространяться на сей предмет: разве не ясно без лишних слов, чего стоит «завидная» простота таких вот подсчетов? Беда в том, что подобного рода арифметика с ее погоней за иллюзорной точностью доныне находит поклонников. Даже в среде специалистов, близких к точным наукам (далеких, правда, от демографии).

Не так давно «Литературная газета» опубликовала примечательную полемику с одним из своих читателей — москвичом С. доцентом, кандидатом технических наук. Тот заявлял, что «решительно не согласен» с приблизительными ответами на вопрос: сколько же нас будет в 2000 году? Около 300 миллионов — таков последний прогноз для СССР. Как всегда «около», а не «ровно». Раньше называли иные значения, но тоже примерно и даже еще менее определенно — в диапазоне от 300 до 350 миллионов.

В сердитом письме утверждалось: в 2000 году у нас будет ровно 366 миллионов, в 2070-м — 920,8 миллиона. Откуда же взялась столь завидная определенность? Автор пояснял: если до сих пор «цифры брались с потолка», то теперь «у меня — впервые в экономической науке — они получены путем математических расчетов по сравнительно простой формуле».

Речь шла об известной формуле сложных процентов, которая применена действительно впервые — после долгого перерыва (она использовалась в прошлом веке, но от нее давно уже отказались). По ней издавна и до сих пор вычисляется прирост банковских вкладов. Вычисляется и впрямь просто. Условимся, что он составляет 10 процентов ежегодно. Значит, каждая сотня через 12 месяцев даст ровно 110 рублей. А еще через год? 120? Нет, 121. Ибо на сей раз исходная сумма, принимаемая за 100 процентов, больше первоначальной — уже не 100, а 110 рублей. И 10 процентов от нее — 11 рублей. Следующая прибавка еще больше — 12 рублей 10 копеек (10 процентов от 121 рубля). То есть по истечении трех лет из 100 рублей получится не 130, а 133 рубля 10 копеек. И так далее.

Ну а если говорить о населении? Приложима ли к нему эта формула? В принципе да, но лишь в случае, если оно столь же аккуратно выдерживает темпы своего роста, как капитал в банке. Из года в год, из века в век. Если бы! Трудно вообразить, но все же представим такую картину. Пусть оно увеличивается ежегодно ровно настолько, чтобы, например, за 25 лет прибавка всякий раз получалась 100-процентной. Ни больше ни меньше. Это означало бы не что иное, как регулярное удвоение за тот же срок — точь-в-точь как у Мальтуса. Узнаете его геометрическую прогрессию? Да, она тоже сводится к формуле сложных процентов. И давно уже, казалось, скомпрометировала ее в глазах всех, кому нужна подлинная — не иллюзорная — точность демографических расчетов. А вот поди ж ты…

Как ни странно, многие почему-то считают, будто «механика» социальных процессов, даже самая тонкая, не настолько уж сложна, чтобы ее понимание требовало какой-то особой профессиональной подготовки, прививающей определенную культуру мышления. Дескать, раз речь идет о людях (о нас с вами!), чего тут мудрствовать лукаво? Уж мы ли себя не знаем, дабы уверенно судить о таких же, как мы сами? А там, глядишь, и обо всем человечестве.

Не отсюда ли столь нередкая разочарованность в демографических прогнозах из-за их «расплывчатости» да еще необходимости вносить со временем подоправки? Между тем их приближенность — не что иное, как дань математической строгости в подходе к отнюдь не простым социальным явлениям, которые трудно, а порой и невозможно предвосхитить во всех деталях. Тем более что статистические «потемки», которые во времена Мальтуса окутывали едва ли не весь свет, и по сей день не рассеялись над многими странами (в частности, столь многолюдными, как Китай).

Так что ничуть не удивительно, если иные демографические прогнозы, особенно глобальные, оказываются «расплывчатыми», неоднозначными. Удивительно скорее другое — сколь точны они вопреки неполноте статистики, многосложности общественного бытия и человеческого поведения, при всей многовариантности предвидимого будущего, которое тем туманней, чем дальше за горизонт пытаются заглянуть ученые. Точны даже в определении своих погрешностей, которые заранее оцениваются со всей математической четкостью.

Так, по расчетам демографов, к концу века на Земле будет скорее всего 4 миллиарда 627 миллионов человек— с отклонением на 410 миллионов в ту или иную сторону от этого значения.

Как же достигается такая точность — действительная, не мнимая? Многие, вероятно, ответят: обычной экстраполяцией. Продлением в будущее тенденций, выявленных в прошлом. Ведь минувшее — зеркало грядущего!

Мы знаем, как росло население с древнейших времен до наших дней. Если нанести это увеличение на график, показывающий, сколько когда было людей во всем мире, получится плавная кривая. Она неуклонно тянется вверх. И тем выше, чем ближе ее точки к нынешнему году. Наконец, она обрывается на сегодняшней отметке. Нас же интересует именно завтрашний день. Продолжить линию в неизвестное? Но как? Разумеется, непроизвольно. Нужно знать ее геометрические свойства, которые однозначно определяют место, каждой точки на любом участке.

Анализ, даже поверхностный, показывает: вопреки распространенному мнению перед нами не экспонента. Та предполагает удвоение исходной величины через равные промежутки времени. А периоды удвоения неодинаковы — они, как мы видели, сокращаются.

Но, быть может, здесь применим какой-то иной математический закон?

Член-корреспондент АН СССР И. Шкловский показал, что рост народонаселения за последнее тысячелетие лучше всего отображается гиперболой. Вернее, ее отрезком, но по уже имеющейся части легко достроить, недостающую. Ведь ее ход предопределен хорошо известными геометрическими законами, справедливыми именно для этой кривой, а не для экспоненты или, скажем, параболы. Предопределен жестко и однозначно. Остается продлить ее в будущее. Каков же итог?

Получится нелепый результат! Очень скоро — где-то около 2030 года — мы упираемся в «роковую черту»; приближаясь к ней, гипербола круто взмывает ввысь и почти вертикально устремляется в бесконечность. Абсурд явный: численность человечества не может быть беспредельно большой — ни здесь, ни далее. Ясно, что кривая роста пойдет более полого, то есть должна претерпеть радикальные изменения, резюмирует профессор Шкловский.

Все это лишний раз демонстрирует со всей наглядностью, куда может завести такая вот механическая экстраполяция, безупречная с чисто математической точки зрения. Судите сами, чего стоит тот мистический ужас перед грядущим «половодьем человеческой биомассы», который внушают нам любители «магических формул», манипулирующие ими по всем правилам арифметики, геометрии и т. п. там, где не обойтись без высшей, социально-экономической, алгебры.

Былая закономерность, пусть даже многовековая, не есть нечто фатально предопределенное на веки вечные. Экспоненты, прогрессии, легко продлеваемые на бумаге, не всегда находят продолжение в жизни. Как же тогда демографам удается высчитывать численность населения со всей возможной точностью? «Авось кривая вывезет» — это не для них. Их метод сочетает максимальную строгость с максимальной надежностью. Суть его такова.

Прогнозируются повозрастные «нормы» рождаемости и смертности. Разность между обоими показателями как раз и дает прирост населения. Как видно, результат получается из двух величин, которые не отличаются постоянством. Предвидеть их изменения помогает, конечно, весь арсенал современных знаний. Используются и математические модели населения. Но это не мертвые схемы. За числами и формулами — живые люди, общественное бытие. Принимается во внимание весь комплекс факторов — социальных, экономических, прочих. Без этого самые безошибочные расчеты могут обернуться самыми грубыми просчетами.

— Допустим, оправдается прогноз в варианте-минимум, и население вырастет на самый малый процент из всех возможных. Но не станет ли больше людей на Земле, лишенных куска хлеба?

— По недавним оценкам, половина человечества страдает от хронического недоедания и медленно умирает от голода. Ныне — миллиард людей в развивающихся странах. И именно там, в «третьем мире», население растет наиболее высокими темпами. Но это вовсе не означает, что нехватка продовольствия должна непременно увеличиться. Поднять его производство вполне возможно. Это еще раз доказано «зеленой революцией», например.

— Неужели проблема решена?

— Научно-технический переворот сам по себе открывает лишь потенциальные возможности, сколь бы реальными они ни казались. Осуществить их немыслимо без социально-экономического прогресса.

«В 70–80-х годах в мире возникнут обширные очаги голода и сотни миллионов людей умрут голодной смертью, если только термоядерные бомбы или какие-либо иные средства истребления не погубят их раньше». Так в 60-х годах писал Пауль Эрлих, профессор биологии Стэнфордского университета (США). Столь авторитетное пророчество могло потрясти и читателей не из слабонервных.

Пока этот очередной «гороскоп» для человечества производил впечатление, в «третьем мире» уже развертывалась «зеленая революция».

Так назвали сельскохозяйственный переворот в тропической и субтропической зоне, начавшийся в середине 60-х годов. Его вызвала не случайная удача, не милость природы. Напротив, целенаправленная деятельность человека. Генетиков-селекционеров, которые работали в международных агрономических центрах, специально основанных для этого в Мексике и на Филиппинах.

Там были выведены новые сорта злаковых. Это лилипуты, превзошедшие любого Гулливера. Будучи низкорослыми, они более живучи, не так полегают в непогоду. Конечно, высокие хлеба прекрасны, они испокон веков радовали душу земледельца. Но гиганты прожорливей: чем длиннее стебель, чем крупнее лист, тем больше они требуют пищи. Крестьянину же в первую голову нужен тучный колос, початок. У карликов как раз все наоборот — не «в солому» корм, а «в зерно». И созревают они быстрее.

Правда, для приверженца традиций, за которыми многотысячелетний опыт земледелия, это все «слова, слова, слова». Каковы же дела?

Урожайность оказалась небывалой. До 70 центнеров мексиканской пшеницы с гектара вместо прежних 12 (в среднем) получают теперь в Индии и Пакистане. Филиппинский рис дает по 60–80 и даже более 100 центнеров. Кроме того, новые сорта — и этих, и других культур — отличаются такой скороспелостью, что позволяют снимать по 2–3 урожая в год с одной площади.

За несколько лет (1966–1971) производство пшеницы в Индии и Пакистане удвоилось, а риса в той же Индии и на Филиппинах поднялось более чем на треть, в Республике Шри Ланка (Цейлон) — чуть ли не на две трети. Сбор кукурузы в Марокко увеличилсй 6 два с лишним раза. Такие темпы беспрецедентны — их не знали даже развитые капиталистические государства в пору агротехнической реконструкции.

Результаты? В Шри Ланка, Малайзии и других странах значительно уменьшилась нехватка продовольствия, которая, казалось, может только обостряться без помощи извне. Индия, вторая по населенности держава (ныне там живет почти 600 миллионов человек), вплотную приблизилась к возможности обеспечивать себя зерном самостоятельно. Пакистан и Филиппины перестали закупать его за границей, а Мексика и Кения начали даже экспортировать, хотя раньше только ввозили.

Между тем еще совсем недавно сельское хозяйство в тропиках и субтропиках слыло непреодолимо отсталым, а стремление ученых поднять его считалось заранее обреченным на провал. Именно там и предвещали близкий неминуемый голод. И в Африке, и в Латинской Америке, и прежде всего в Южной Азии. Да, как раз в тех районах планеты, где начался так называемый демографический взрыв. Рождаемость там исстари была весьма высокой. Но и смертность тоже. Особенно младенческая и вообще детская. Ее сравнительно недавнее снижение довольно-таки быстро подняло прирост населения. Теперь он достигает 3 процентов ежегодно, что заметно выше не только среднеевропейского уровня (примерно 1 процент), но и среднемирового (2 процента в год округленно).

Производство сельхозпродукции тоже увеличивалось, но не везде поспевало за такими темпами, Отнюдь не потому, конечно, что вдруг оказалась верной арифметическая «закономерность» Мальтуса. Нет, причины тут другие. Порой они досадно парадоксальны.

В Индии почти 240 миллионов коров и буйволов. Исполинское поголовье! Масса говядины? О нет, не моги даже заикаться о том, чтобы отправить их на бойню, — кощунство! Это священные животные. Неприкосновенные, они, не в пример откормленному скоту европейских ферм или американских ранчо, бродяжничают по градам и весям неухоженные, тощие, вечно голодные, вытаптывая посевы, опустошая нивы, объедая людей, и без того-то не всегда имеющих скудный кусок хлеба.

К этим потерям добавляются другие, столь же нелепые. Огромное количество зерна — десятки миллионов тонн ежегодно! — пожирают грызуны. Но уничтожать их нельзя: религия запрещает причинять зло «божьим тварям», даже если они разносчики страшной заразы. Одних только крыс в Индии миллиарды. Беспрепятственно плодятся и другие хвостатые «иждивенцы», например обезьяны, устраивающие разбойничьи набеги на поля и огороды.

Как бы там ни было, сама жизнь — не теория, но практика — снова опровергает «гороскопы» неомальтузианства. Очередная серия ударов оказалась настолько чувствительной, что завершилась для него психологическим нокдауном. Безнадежно мрачный тон, свойственный прорицаниям в начале 60-х годов, сменился этакой «технократической эйфорией». В начале 70-х годов на Западе заговорили о «новой уверенности», что в «третьем мире» продовольственные кризисы «уходят в прошлое».

Спору нет, поднять производство сельскохозяйственной продукции в развивающихся странах в принципе возможно, что убедительно доказывает «зеленая революция». Но это лишь «семена перемен». Чтобы посев научный взошел для жатвы народной, нужен благоприятный социальный климат. Вклад ученых сам по себе погоды не делает.

Новые сорта требуют намного больше влаги. Воды кругом в достатке, до нее рукой подать. Но нужны ирригационные сооружения. А их нет, либо они примитивны. Мало инвентаря, удобрений, их промышленное изготовление не налажено как следует. Применению ядохимикатов против вредителей кое-где мешают религиозные предрассудки. Внедрению прогрессивной технологии препятствует и просто ее непонимание, вековая безграмотность, сила привычки. Но даже высокая образованность не могла бы компенсировать отсутствие денег на нововведения. Между тем арендная плата высока: азиатский или, скажем, латиноамериканский издольщик отдает землевладельцу более половины урожая.

Понятно, почему выигрывает прежде всего латифундист, помещик. Правда, он поставляет продукты на рынок: бери — не хочу! Увы, они не по карману многомиллионным массам, извечно прозябавшим в нищете. И вот затевается продажа более состоятельным зарубежным покупателям, хотя внутри страны потребление отнюдь не на высоте…

Словом, «зеленая революция» не только не отменила грядущую социальную, но еще раз продемонстрировала ее необходимость. Иначе — без аграрных реформ, без кооперации мелких частных хозяйств, без коренной ломки общественного уклада — даже в благодатных солнечных краях «семена перемен» заглушит «сорная трава» колониального прошлого, полуфеодального настоящего.

«Научно-техническая революция, способствуя невиданному росту продуктов производства, еще резче подчеркнула трагедию земного шара: наряду с несметными богатствами, накопленными в разных странах, больше миллиарда людей недоедают и умирают с голоду, причем не только в отсталых государствах, но и в самых богатых. Капитализм препятствует не созданию материальных благ, а их справедливому распределению». Это слова академика П. Лукьяненко, удостоенного Ленинской премии за выведение всемирно признанных высокоурожайных пшениц, получивших распространение не только у нас, но и за рубежом. Так заявил он в диалоге с лауреатом Нобелевской премии доктором Н. Борлаугом, одним из «отцов зеленой революции», возглавившим международный селекционно-генетический центр в Мехико.

Только в сочетании с социально-экономическим прогрессом научно-технический переворот решит проблему массового голода на Земле.

— Кто бы мог подумать, что в кратчайший срок — миг в масштабах истории! — генетика в состоянии открыть перед человечеством столь грандиозную перспективу — накормить миллиарды голодающих. Вот уж подлинно: наука становится непосредственной производительной силой. А вот демография… В какой мере заслуживает она такого названия?

— Ей в известной степени обязаны и зачинатели «зеленой революции». Не случайно же они сразу взяли курс на сорта для тропиков и субтропиков (в странах умеренного пояса с недостаточным увлажнением «карлики» не стали «гигантами»). Выявляя подлинные проблемы народонаселения, демография позволяет точно и трезво оценить, какие из них, в каком государстве и в каких масштабах стоят наиболее остро. Вскрывая трудности, она помогает преодолевать их.

…Если всюду поднять урожаи до их нынешнего уровня в передовых странах, то даже без расширения обрабатываемых земель продовольствия вполне хватит, чтобы прокормить 10 миллиардов человек. И впятеро больше того, если сельскохозяйственными культурами занять 50 процентов суши (сейчас распахано лишь 10 процентов ее поверхности). Если же добавить сюда съестные припасы Мирового океана, то и более 100 миллиардов человек.

…Когда будет окончательно раскрыт механизм фотосинтеза и люди научатся управлять им, продуктивность растений удастся увеличить в несколько раз. Достаточно довести этот к. п. д. с теперешних 0,5–1,5 процента до ТО процентов, как при вегетационном периоде в полгода вся потенциальная посевная площадь (100 из 150 миллионов квадратных километров суши) обеспечила бы продовольствием триллион человек.

…Не стоит забывать и о синтетической пище, которую можно изготовлять из минерального, а не только органического сырья. О микробиологической промышленности, которая уже сегодня позволяет превращать в полноценный белок углеводороды нефти и тому подобные соединения…

Да, наука — воистину непосредственная производительная сила! — распахнула перед человечеством грандиозные перспективы. Вскрыть еще не использованные резервы помогает не только генетика, но, как видно, и физиология растений, и микробиология, и химия, и океанология… А демография? Уж она-то тут вроде бы явно ни при чем. Действительно, ну что может быть ею «произведено», дано, так сказать, «натурой»? Ни рыба, ни мясо, ни даже синтетическое блюдо.

Но не хлебом единым жив человек. Счастье ведь не только и не столько в сытости. Мы уже убедились, сколь важные социально-психологические моменты настоящего и будущего связаны с количественной диспропорцией между мужчинами и женщинами, с постарением населения… Вспомнить хотя бы «пенсионерское банкротство» и другие примеры. Вскрыть трудности (разумеется, для того, чтобы преодолеть их) как раз и помогает демография.

Даже чисто экономические проблемы правильно формулировать и эффективно решать без нее практически невозможно. «Все чаще мы сталкиваемся с тем, что осуществление важнейших экономических и социально-политических задач требует не пяти лет, а гораздо большего срока, — говорилось в Отчетном докладе ДК КПСС XXIV съезду партии. — В этой связи встает вопрос о перспективном долгосрочном планировании развития народного хозяйства, опирающемся на прогнозы роста населения страны, потребностей народного хозяйства, научно-технического прогресса».

Помогая наметить наиболее рациональную хозяйственную тактику в настоящем и стратегию с прицелом на будущее, демография так или иначе способствует экономии средств. А разве их высвобождение не равнозначно приумножению народного богатства?

Население Земли ежегодно увеличивается примерно на 2 процента. В некоторых странах, преимущественно развитых, — на 1 процент. Даже такое сравнительно скромное прибавление требует солидных дополнительных затрат (приблизительно в размере 4 процентов национального дохода) — только на то, чтобы обеспечивать все новых граждан продовольствием, одеждой, жильем, медицинским обслуживанием, всем необходимым. С тем чтобы поддерживать уже достигнутый жизненный уровень, не допуская, чтобы он мог упасть хоть ненамного.

Эти инвестиции (капиталовложения) называют демографическими, специально выделяя их и даже отличая от экономических, которые нацелены на то, чтобы поднимать благосостояние, а не просто сохранять его неизменным.

Допустим теперь, что какое-то государство добилось таких успехов, что национальный доход ежегодно увеличивается на 8 процентов. Так вот, столь значительную прибавку может поглотить не столь уж и значительный прирост населения в 2 процента. Во многих развивающихся странах он достигает 3 процентов. И общество может оказаться перед дилеммой: что желательней — рост населения при неизменном благосостоянии или наоборот? Как заметил автор одного выступления на эту тему, самые доказательные выкладки, которыми иллюстрируются необычайные завтрашние благоприобретения человечества, увы, не используешь в качестве сегодняшних капиталовложений; если же не изыскивать уже сейчас необходимые резервы, то не исключено, что в действительность претворится фантастическая возможность иного рода — бежать со всех ног, чтобы не стронуться с места ни на шаг, как в сказке Л. Кэрролла «Сквозь зеркало и что там увидела Алиса».

В развивающихся государствах уже сегодня приходится ломать голову: как лучше употребить ограниченные средства, чтобы не упал жизненный уровень? Финансировать сельское хозяйство? Но интенсивное его развитие требует механизации, химизации, то есть прежде всего индустриализации; а экстенсивное, то есть вширь, не вглубь, подразумевает, что есть неосвоенные земли, а они не беспредельны. Срочно развивать промышленность? Но чем кормить рабочих? И где взять квалифицированные кадры?

Экономико-демографические проблемы стоят и перед развитыми странами. Допустим, национальный доход растет быстрее, чем численность жителей. Но мыслимо ли, чтобы его «проедали» целиком? Нет, он идет не только на потребление, но и на накопление. Можно, конечно, увеличить первое за счет второго настолько, чтобы жизненный уровень быстро пошел в гору. Но при чрезмерно больших вложениях он очень скоро перестанет подниматься, а то и упадет. И наоборот, если чрезмерно сократить потребление ради больших накоплений, благосостояние будет повышаться чересчур медленно, а то и вообще останется неизменным на долгие годы, чтобы когда-то начать расти ускоренно.

Как найти такое сочетание демографических и экономических инвестиций, чтобы ни те, ни другие не оказались чрезмерными? Чтобы настоящее обеспечивалось не в ущерб будущему, а будущее — не в ущерб настоящему? Найти такое распределение средств, чтобы оно всегда было оптимальным, наилучшим в данных условиях, при таких-то ограничениях, — задача не из легких: слишком уж много тут всевозможных факторов.

Справиться с нею как раз и помогают демографы. Они вычисляют, например, какой рост населения является оптимальным для той или иной страны в конкретных исторических условиях. Он характеризуется особым показателем. Речь идет о чистом коэффициенте воспроизводства. Ныне для СССР он, по некоторым расчетам, таков: 1,20. Иначе говоря, численность наших сограждан должна увеличиваться на 20 процентов за 28 лет (за период, в течение которого поколение, взрослея, приходит на смену своим родителям и теперь само возобновляет себя в своих собственных детях).

Это ориентировочный теоретически найденный коэффициент. А реальный? Несколько меньше. В 1969–1970 годах он составлял у нас 1,13, тогда как в 1958–1959 годах — 1,26. Но советские специалисты, естественно, не ограничиваются констатацией действительности. Они подсказывают, как ликвидировать это явно нежелательное отклонение, чтобы как можно ближе подойти к наилучшему варианту. Смысл их предложений таков: активизировать демографическую политику. Главным образом с тем, чтобы рождаемость повысилась до вполне определенной величины, найденной расчетами.

Подобные исчисления для всякой страны, для каждого периода дают другие результаты. Окончательные выводы оказываются порой совершенно иными, когда, например, рождаемость желательно сократить. Но как, насколько, чтобы она достигла оптимального уровня?

Установить это со всей математической строгостью позволяет именно демография.

— А что это такое — «демографическая политика»? Неужто «народоописатели» высчитывают какие-то «нормативы деторождения», чтобы навязывать их каждой семье?

— Увы, именно так — совершенно превратно — представляют cede многие демографическую политику. В памяти сразу всплывает пугающий их «контроль над рождаемостью». Термин не совсем удачный. Правильнее было бы сказать «управление рождаемостью». Или (чтобы сразу стало ясно, кто играет первую скрипку в этом регулировании) «внутрисемейное планирование».

— Но люди ведь не вычислительные машины, чтобы точно высчитывать: столько-то деток за столько-то пятилеток!

— Это карикатурное изображение термина. Впрочем, предвзятое отношение к подобным понятиям, порой даже нежелание вникнуть в их смысл неудивительно: их «скомпрометировали» западные социологи.

«Смысл XX века» — так названо сочинение профессора К. Боулдинга (США). Оно содержит рекомендацию организовать куплю-продажу права на деторождение. Выпустить, скажем, особые сертификаты с номиналом в 0,1 ребенка. Сумеешь приобрести десяток — пожалуйста, получай разрешение иметь сына или дочь. Общее количество таких «купюр» строго ограничено. Например, оно может соответствовать потребности общества иметь «нулевой прирост», когда население не увеличивается, но и не уменьшается. Начнется спекуляция? Прекрасно! Кто у кого будет перекупать сертификаты? Платежеспособные у неимущих. А коли дети пойдут у состоятельной четы, то уж у нее-то им обеспечено процветание, воспитание-люкс, образование-прима. «Качество человеческого материала» будет только лучше…

После таких «научно обоснованных рекомендаций» читателю ничего не остается, как с укоризной или гневом отреагировать: изуверство! Вот он, пресловутый «контроль над рождаемостью»…

Но вот что думал по этому поводу Рабиндранат Тагор: «Движение за контроль над рождаемостью является великим движением».

Еще высказывание: «Контроль над рождаемостью является великим достижением человеческого разума, равноценным открытию добывания огня и изобретению книгопечатания. Контроль над рождаемостью означает освобождение женщины и всего человечества от слепой и безрассудной плодовитости природы».

Это слова американского писателя, которого Ленин называл «социалистом чувства», — Элтона Синклера.

Конечно, у контроля над рождаемостью есть и влиятельные противники. Один из самых «авторитетных» (полагающий, что имеет власть над сотнями миллионов душ) — папа римский. К нему в 1965 году обратились 83 лауреата Нобелевской премии, советуя отменить наконец запрет на использование контрацептивов, противозачаточных средств. Павел VI отверг греховные наущения.

В энциклике, специально посвященной этой деликатной теме, пастырь терпеливо разъяснял заблудшим всю опасность их еретических поползновений. Дескать, вмешательство в естественный ход вещей «противоречит божественному предначертанию». Ибо сказано: плодитесь и размножайтесь! Резюме: «Супруги не свободны следовать собственному решению».

Это вызвало протест во всем мире. Позицию советской общественности выразил Герой Социалистического Труда Г. Сперанский, действительный член АМН СССР: «Я, старый детский врач, — писал профессор Г. Сперанский, — уверен, что люди вправе и обязаны разумно планировать свою семью».

Когда бесконечные войны, эпидемии уносили миллионы жизней, единственным средством выжить была для рода людского максимально высокая рождаемость, поясняет советский ученый. Вопрос о ее регулировании, когда она едва-едва перекрывала смертность, был бы просто праздным. Ныне ситуация изменилась, и проблема такого контроля со всей остротой стала перед развивающимися странами.

«Сколько бог пошлет». Таков обычный ответ молодой мексиканки на вопрос о том, сколько детей она хотела бы иметь. Не только в Мексике, но, пожалуй, чуть ли не везде в «третьем мире» большие семьи освящены традицией.

«Будь матерью восьми сыновей!» — так исстари наставляют невесту в Индии. Здесь, как видно, заключено некое плановое начало, даже цифра приводится конкретная. Но что за этим скрывается? Сыновья нужны, дабы предать умершего отца кремации, помочь ему получше устроиться в потустороннем мире. Ясно, что чем их больше, тем меньше риск, что никого из них не останется к тому времени в живых.

Отжившие обычаи, религиозные предрассудки мешают ограничению стихийный, неоправданной многодетности, хотя правительства многих развивающихся стран тратят на эти цели немалые средства.

Разумеется, контроль над рождаемостью не имеет ничего общего с прямым вмешательством в самые интимные сферы человеческих отношений, с надзором за супружескими намерениями, за родительскими планами, оставляя их целиком на усмотрение семейного совета. Вместе с тем вполне уместно косвенное воздействие. Скажем, распространение демографических и медицинских знаний. А законодательство?

Сами индийские ученые подсчитали: если в Индии повысить брачный возраст до 19–20 лет, одно это дало бы ощутимый эффект: рождаемость сократилась бы чуть ли не на треть. «Холодный расчет»? Но ведь там — да и во многих других странах Азии, Африки, Латинской Америки — не редкость малолетние матери, которые к тому же вскоре становятся многодетными, хотя их организм еще не вполне созрел для этого. И вот повышенная смертность — и младенческая, и женская…

Бесспорно, для того чтобы добиться успеха в искусственном ограничении рождаемости, нужны благоприятные предпосылки. Особое значение придается культурному уровню народов. Энгельс писал, что лишь благодаря просвещению масс станет возможным «моральное ограничение инстинкта размножения». Понятно, почему так трудно осуществлять контроль над рождаемостью в «третьем мире».

На Земле свыше миллиарда неграмотных. Полтора миллиарда никогда не были в кино и живут без электричества. 800 миллионов не знают, что такое зубная щетка, 700 миллионов ни разу не смогли побывать на приеме у врача, 600 миллионов не имеют прививок от инфекций. Почти два миллиарда лишены возможности пользоваться водопроводом…

С ликвидацией безграмотности, повышением образовательного уровня, ростом общей культуры внутрисемейное планирование распространяется все шире, приводя к постепенному сокращению рождаемости по собственной инициативе супругов. Так произошло, например, в Европе — даже там, где очень сильно влияние католической церкви. И хотя Ватикан до сих пор противится использованию контрацептивов, их тайком применяют миллионы и миллионы католичек.

Огромна роль социальных и экономических факторов. Казалось бы, какое отношение имеет электрификация к рождаемости? Между тем Джавахарлал Неру как-то заметил, что появление электрической лампочки в деревне «значительно увеличивает время, в которое крестьяне могут работать, развлекаться или заниматься какими-нибудь другими делами, и это обстоятельство, возможно, косвенно, но оказывает влияние даже на семейное планирование»

Будучи убеждены в первостепенной значимости экономического, социального, культурного прогресса, советские специалисты не отвергают и дополнительные рычаги воздействия, которые объединяются понятием «демографическая политика». Это, например, увеличение или уменьшение налогов на бездетность или многодетность, введение пособий для тех или иных семей и так далее. Свою роль играет и агитация, пропаганда, борьба с негодными, отжившими обычаями, с религиозными предрассудками, многое другое.

В свое время всеобщий интерес демографов привлекло «японское чудо». Менее чем за 15 лет (с 1947 по 1961 год) в Стране восходящего солнца рождаемость снизилась более чем вдвое. Темпы для Азии удивительные, беспрецедентные. Как же их объяснить? Только ли ростом культуры, развитием индустрии, вовлечением женщин в производство? Конечно, и то, и другое, и третье не могло не оказать своего влияния. Но все это не настолько быстро сказывается, чтобы ответ был исчерпывающим.

Очевидно, огромное значение имела демографическая политика. В чем же она заключалась? В 1947 году было дозволено изготовлять контрацептивы, и предприниматели тут же наводнили ими рынок, а средства информации — рекламой. Год спустя в Японии сняли вето на аборты, мало того, сделали их бесплатными. Развернулась агитация за семейное планирование, пропаганда медицинских и демографических знаний. Вот, собственно, и все «вмешательство извне».

Еще пример. 50-е годы в США ознаменовались «беби бумом». Пошла мода на многодетность, а уж трое-четверо ребятишек у супружеской четы считались обычным делом, без них было как-то «неприлично», «неловко перед людьми». Рождаемость оказалась необычайной для развитой страны. Но вскоре, в 60-е годы, снова убавилась, притом весьма заметно. Почему? Действовал, вероятно, целый комплекс факторов. Но неспроста среди них называют прежде всего демографическую политику. На сей раз она обошлась без специального законодательства. Зато тратились десятки миллионов долларов ежегодно на кампании против неоправданной «моды», на распространение демографических и медицинских знаний, на разработку более эффективных предупредительных средств. И «беби бум» схлынул.

— Итак, всюду говорят и заботятся об искусственном сокращении рождаемости, а у нас почему-то наоборот — о ее повышении. Мы что, исключение из общего правила?

— Нисколько. В ее росте заинтересованы очень многие страны, прежде всего развитые. А в сокращении — преимущественно развивающиеся.

— Каковы же возможности демографической политики в наших условиях?

— Одно из верных ее средств — распространение знаний, демографических и медицинских. Этот посев не может не дать всходов, ведь почва для него особенно благодатна: грамотность, образованность, сознательность нашего общества. Особенно важно демографическое просвещение, которое несколько поотстало от медицинского. Вот, например, рождаемость. Разве не мешает ее росту недостаточно четкое представление о причинах ее падения?

У английской королевы Анны (1665–1714) было 17 детей. Но лишь один из них выжил. Увы, первые годы. Достигнув 12-летнего возраста, царственный наследник умер.

А вот другая Анна, тоже мать 17 детей. Анна Алексеевна Петриний из Джезказгана. В 1973 году она подарила своему мужу, Дмитрию Иосифовичу, семнадцатого ребенка. Сына Петра. Их первенцу, дочери Галине, уже за 20. Разумеется, все будут жить и здравствовать, а как же еще?

Прогресс медицины, здравоохранения, социального обеспечения в СССР создал самые благоприятные условия для того, чтобы рождаемость у нас росла, а не падала ниже нормы. Как же было на самом деле?

Вот сколько детей появлялось у нас в разные годы: в 1913-м, накануне первой мировой войны, — 7 235 000; в 1960-м, через 15 лет после второй мировой войны, — 5 341 000; в 1971-м — 4 372 000. Население за тот же период увеличилось на 80 с лишним миллионов человек.

Рождаемость за последние 60 лет сократилась у нас в 2,5 раза. Сказались беспрецедентные темпы экономического, социального, культурного прогресса. Но мы знаем и другое: она теперь находится на уровне ниже оптимального, хотя у нас ее рост желателен и поощряется.

Полюбопытствуйте у знакомых: от чего зависит ее повышение? Можно пари держать, что в ответе будут фигурировать прежде всего жилищные условия и размеры зарплаты, факторы сугубо материальные. Но вот ведь что интересно: улучшению первых и увеличению вторых сопутствовало… падение рождаемости. Так, за 1959–1969 годы она сократилась приблизительно в полтора раза. А жилплощадь в расчете на одного горожанина за тот же период стала больше (в среднем на 2 квадратных метра). Особенно заметно вырос метраж в Москве — до 10,3 квадратных метра на одного жителя в 1969 году. И именно там рождаемость упала тогда особенно заметно.

Быть может, в возраст, когда обзаводятся детьми, вступили не столь многочисленные поколения военных лет? Отчасти так. Но, как выяснили специальные исследования, на этот счет можно отнести лишь четверть ее убыли.

Каковы же другие причины? Одна из основных в том, что в последнее время особенно активно вовлекались в общественное производство женщины, которые прежде были заняты в домашнем и личном подсобном хозяйстве. А трудовой день у них продолжается, как правило, и после работы, в семье. Хлопот стало больше, так что не мудрено, если молодая мать, мечтавшая некогда о втором или третьем ребенке, теперь и слышать не хотела о нем. Ведь он сулил ей не только новые радости, но и новые заботы, на которые времени не оставалось.

А вот фактор, который действовал как в 60-е годы, так и гораздо раньше. У родителей росла уверенность в том, что даже при одном-единственном ребенке им не грозит одинокая старость, что его убережет наше здравоохранение, что рано или поздно он одарит их собственным потомством и переживет отца с матерью.

В дореволюционное время детская смертность была чудовищной. Не имея никаких гарантий от нее, даже хорошо обеспеченные и высококультурные семьи противостояли ей завидной плодовитостью. Л. Толстой был отцом 13 детей. Как и тот малоизвестный московский чиновник, фамилию которого навеки прославил выдающийся хирург Н. Пирогов. А Д. Менделеева поздравить с его великим открытием могли бы 16 братьев и сестер, если бы некоторые из них не умерли преждевременно. Он оказался последним ребенком у сравнительно молодой — 39-летней — матери, пережившей 17 родов за 20 лет.

Из остальных причин специалисты отмечают такую. Зная, что нас ждет обеспеченная старость, о которой позаботится государство, мы не нуждаемся в «толпе могучих сыновей», о которой мечтали наши предки, видевшие в них будущих кормильцев. И еще: нам стало «не до пеленок» потому, что с высот образованности, культуры, науки открылись горизонты новых интересов.

Короче говоря, дети, по выражению одного демографа, как бы «обесценились» в глазах молодежи.

Ясно, что такая «девальвация» отнюдь не фатальна. Да и не повсеместна. Супруги Петриний из Казахстана с их 17 детьми, конечно, не типичны, однако рождаемость довольно высока в целом ряде районов — в Азербайджане, в Среднеазиатских республиках. Каков же ее уровень для страны в целом, наиболее благоприятный для всего советского народа?

Есть люди, которые полагают, вот бы каждая супружеская чета имела по двое детей — лучшего и не надо! Двое придут на смену двоим, и все образуется. Это заблуждение.

Если говорить о воспроизводстве простом, при котором численность населения остается неизменной, то даже в этом случае ныне нам необходимо, по подсчетам профессора Урланиса, соотношение 265/200, то есть 265 рождений на 200 родителей, на 100 супружеских пар, которые можно считать «эффективными» (не вышедшими из детородного возраста). Спрашивается, отчего же не 200/200?

Предположим, что такое равенство будет соблюдаться родителями. Увы, оно нарушится детьми. Ибо Н€ все они доживут до той поры зрелости, когда люди обычно начинают обзаводиться потомством. Это первое. Второе: некоторые из них не смогут подыскать себе подходящую пару, сыграть свадьбу, покончить с холостяцким житьем-бытьем. Третье: не всякая «эффективная» (в смысле возраста) семья способна иметь ребенка (бесплодием поражено до 10 процентов супружеских пар).

Кроме того, девочек рождается меньше, чем мальчиков. Так что среди каждых 200 малышей дочери будут изначально уступать в численности мамам, которых ровно 100. А должны бы их лревосходить количественно. Не все ведь они доживут до поры зрелости.

Лишь тогда, когда на 100 «эффективных» семей приходится 265 детей, получится соотношение 100/100 между сегодняшними и завтрашними зрелыми женщинами. Только при таком «паритете» нынешние матери обеспечены 100-процентной заменой в будущем, когда их поколение полностью возобновится, возродится в повзрослевших дочерях.

В других случаях соотношение может оказаться иным. Но, каким бы оно ни было, это очень важный показатель Перед нами не что иное, как чистый коэффициент воспроизводства населения. Тут он равен единице. В действительности он может быть я больше, и меньше чем 1,00. Так, в 1926–1927 годах он составлял у нас 1,68, в 1958–1959 годах — 1,26, в 1968–1969 — 1,11. Если он больше единицы, это означает, что воспроизводство населения не простое, а расширенное. Именно такое оно у нас в среднем по стране. Правда, в некоторых республиках оно суженное: на Украине — 0,95, в РСФСР — 0,92, в Латвии — 0,90. Зато резко расширенное во всей Средней Азии (2,5) и в Азербайджане (2,1). А вообще по СССР — суженное в городах и расширенное в сельской местности.

Вспомним ориентировочный коэффициент воспроизводства, теоретически вычисленный для страны в целом: 1,20. Разумеется, для нынешних условий; в другие периоды он может оказаться другим. Но никогда не назовут его «лучшим», если он меньше 1,00.

1,00 — тот критический уровень, за которым начинается депопуляция (вымирание). Это явление наблюдалось, например, в довоенной Франции. Хотя там аборты находились под запретом еще с наполеоновского времени, их продолжали делать подпольно. В 1920 году было наложено вето на пропаганду и продажу контрацептивов. «Забастовка животов» продолжалась В 30-е годы рождений оказалось меньше, чем смертей Коэффициент воспроизводства упал до 0,87. Численность населения начинала убывать. Опасались, что к 1985 году она станет меньше 30 миллионов, из которых 8–9 миллионам будет за 60 лет…

Еще не закончилась вторая мировая война, когда прозвучал лозунг генерала де Голля: за 10 лет — 12 миллионов крепышей! После войны правительство с помощью специально учрежденных органов развернуло активную деятельность с целью повысить рождаемость. По инициативе входившей в него компартии, а также профсоюзов были введены различные семейные пособия. Поощрительные меры сделали свое дело. Чистый коэффициент воспроизводства меньше чем за 30 лет увеличился в полтора раза — до 1,31 в 60-х годах (против 0,87 в 30-х). Население Франции, которое в 1945 году исчислялось 40 миллионами, к 1965 году — за 20 лет — стало чуть ли не 50-миллионным.

При социализме для эффективной демографической политики условия несравненно благоприятней. Если активизировать традиционное для СССР поощрение рождаемости, можно добиться, чтобы она не просто поднялась, но достигла наилучшего значения, наиболее разумного для нынешнего этапа. Известный перелом, вероятно, наступает. Во всяком случае, чистый коэффициент воспроизводства уже не падает. Напротив, повышается. В 1968–1969 годах он равнялся 1,11, а год спустя — 1,13.

Сколько же детей лучше всего иметь в среднем каждой супружеской чете, чтобы фактический показатель, о котором мы говорили, сравнялся с желаемым?

Мы помним: 265 рождений на 200 родителей (на 100 семей) восстанавливают численность населения ровно на 100 процентов, не более.

Нас же интересует такое воспроизводство, которое является не простым, а расширенным с коэффициентом 1,20. Оно требует иного соотношения: приблизительно 320 рождений на 100 «эффективных» семей. То есть на каждую примерно по трое детей.

А как происходит в действительности? Обычно так: отец, мать, ребенок — один-единственный. Эта «айн-киндерсистем» получила широчайшее распространение в больших городах, все чаще встречается и в малых, даже в деревнях. Демографы озабочены и, естественно поднимают тревогу: однодетность — реальная и серьезная социальная опасность.

— Но разве нет многодетных семей?

— Они всегда были, есть и будут. Но их доля незначительна. Ориентироваться на них не имеет смысла.

— А нельзя ли как-то противостоять бесплодию, чтобы «эффективных семей» стало больше? Ведь оно лишает возможности иметь детей чуть ли не 10 процентов супружеских пар!

— Попытки преодолеть его предпринимаются, но удаются, к сожалению, далеко не всегда.

— Невольно вспоминаются опыты профессора Петруччи, который растил человеческий зародыш вне материнского организма. Если когда-нибудь так будут рождаться дети, то все проблемы отпадут.

— Это фантастика, хотя, вероятно, и вполне научная.

Царь Федор, сын Ивана Грозного, был последним звеном в династии Рюриковичей, если не считать малолетнего Димитрия, погибшего в детстве. И, естественно, не хотел, чтобы оборвался столь древний род. Но, прожив 40 с лишним лет, так и не обзавелся потомством.

А вот другой Федор, простолюдин Федор Васильев, живший во второй половине XVIII века близ города Шуи, понятия не имел о генеалогическом древе; ожидая очередного прибавления семейства, он рассуждал по-крестьянски: авось бог даст будущего кормильца. И вошел в историю как отец 87 сыновей и дочерей. Первая жена одаривала его четырежды четверней, семикратно тройней и 16 раз двойней. Вторая — дважды тройней и шестикратно двойней.

Если здесь нет преувеличений, то перед нами своего рода рекорд, едва ли кем превзойденный. Правда, один султан, говорят, стал папашей чуть ли не 300 отпрысков (их матерями были его многочисленные наложницы). Но такое возможно разве только в условиях полигамии. Впрочем, это исключение даже для мусульманского Востока, некогда славившегося своими гаремами. В условиях же моногамии (единобрачия) подобные достижения просто немыслимы.

Это понятно. Период внутриутробного развития таков, что роды едва ли могут следовать чаще, чем раз в год Обычно же они происходят куда реже. А биологическая возможность стать матерью дается каждой женщине природой лишь на определенный срок, который в недалеком прошлом заканчивался в 45–48-летнем возрасте. Ныне он продолжается до 50 лет и даже больше (правда, ненамного). Не так давно (в довоенное время) на Украине зарегистрирована 63-летняя роженица. И все же подобные случаи — исключение из правила. Ясно, почему «эффективными» считаются обычно семьи, где жена не старше 50 лет

Если же нас интересует нижняя граница этого периода, то прежде всего, очевидно, не биологически, а социально обусловленная — допустимая юридически, а не физиологически возможная. Та, которая устанавливается обществом на основе научных соображений. У нас, например, начало брачного возраста совпадает с совершеннолетием, хотя и может быть передвинуто законодательством союзных республик на более ранние сроки, но максимум на 2 года.

Конечно, и здесь бывают отклонения: в 1924–1931 годах, например, пятеро американок умудрились стать мамашами в 11 лет. И не где-нибудь, а в США, хотя там преждевременное материнство всегда осуждалось и государством, и церковью, и общественностью (и тем не менее пришлось организовать «специализированные» школы для беременных учениц). Что уж говорить о развивающихся странах! О целых народах, где раннее замужество освящено традицией…

Стоя на почве реальности, демографы вынуждены принять возрастные рамки фактической фертильности (плодовитости) такими: в среднем от 15 до 50 лет. Правда, в развитых странах (например, в СССР) этот возраст предлагают отсчитывать с 17 лет. Как бы там ни было, округленно он равен 35 годам, да и то с известной натяжкой. И лишь теоретически способен вместить десятки рождений. Между тем даже дюжина их означает для женщины скованность по рукам и по ногам семейными заботами, ограниченную возможность заниматься какими-то иными делами, кроме домашних.

Бесспорно, воспитание потомства — дело архиважное. Но посвятить себя только ему едва ли захотят в большинстве своем представительницы прекрасного пола. Кроме того, для них не столь уж и безобидны чересчур, частые и многочисленные роды, особенно поздние, которые небезопасны и для матери, и для ребенка. Что ж, советские демографы и не предлагают ориентироваться на многодетность. Она, по-видимому, так и останется уделом незначительного меньшинства.

А вот трое детей… Это лучше, чем двое и тем паче одно дитя, не только для общества, но и для семьи. Начнем с того, что вероятность умереть преждевременно, сколь ни мала она при нашем здравоохранении, все же, как мы видели, не равна нулю, и с ней нельзя не считаться в наш беспокойный век. Тревога за судьбу одного-единственного дитяти сопровождает родителей всю жизнь, нарастая с возрастом. Да и первенец нередко слабее второго и третьего ребенка, менее жизнестоек. Но это еще не все.

Когда малыш один у отца с матерью, он волей-неволей концентрирует на себе все их родительское внимание, заставляя нарушать заповедь «не сотвори себе кумира». И нередко вырастает эгоистом, который переоценивает собственную персону, отличается повышенной требовательностью к окружающим, но не к себе самому. Таким людям труднее найти общий язык с кем бы то ни было, им нелегко приходится в жизни. Зато те, кто привык сызмала делиться во всем с братьями-сестрами, чувствовать их локоть, гораздо проще налаживает взаимоотношения с другими, правильнее представляет свое место, роль одиночки в коллективе.

Наконец, для самой женщины более естественно рожать неоднократно — это лучше, чем единожды и тем более ни разу, для ее же организма. Кроме тех случаев, разумеется, когда это противопоказано по медицинским соображениям.

Конечно, всякие роды болезненны и внушают вполне понятный страх — перед страданиями да и риском для здоровья, сколь бы мал он ни был. Иногда приходится слышать: хорошо бы, мол, по желанию программировать численность потомства так, чтобы разрешаться от бремени, скажем, тремя одновременно. Дабы «отмучиться раз и навсегда». К тому же «параллельное» воспитание, вероятно, более приемлемо для иных пап и мам, нежели «последовательное», когда все надо начинать с самого начала.

Что ж, если рассуждать теоретически, то такое регулирование, по-видимому, вполне по силам завтрашней науке. Только вот целесообразно ли оно практически? Многоплодие у человека — отклонение от нормы, вредное порой для близнецов: они нередко мешают друг другу развиваться в материнской утробе. Неспроста ведь, чем они многочисленней, тем реже встречается это исключение.

Историк лангобардов П. Диаконус приводит пример, когда на свет появилась «великолепная семерка» близнецов. Это всегда было редчайшим явлением — недаром оно привлекло к себе внимание бытописателя. Впрочем, и шестеро новорожденных — отнюдь не ординарное событие. Зарегистрировано несколько таких случаев (достоверных), но малыши обычно вскоре умирали. «Пятерки» ребятишек появлялись многие десятки раз, но выживали вроде бы лишь в пятнадцати случаях, как, например, в 1934 году в Канаде, в 1943-м — в Аргентине, в 1971-м — в Польше.

Подсчитано, что двойни рождаются приблизительно в 80–85 раз реже, чем один ребенок, тройни — во столько же раз реже, чем двойни. Подмечено такое соотношение для новорожденных:

Эта закономерность, подтвержденная многочисленными наблюдениями на протяжении столетий, вероятно, останется в силе и завтра. Но не внесет ли будущее некоторые коррективы в естественный порядок вещей?

Представьте: из одной-единственной клетки, отторгнутой от вашего тела и помещенной в «биологическую колыбель», вырастает двойник, полностью повторяющий вас. Вы оба окажетесь абсолютными близнецами. С одной только разницей — в возрасте. Она может составлять годы, десятилетия, сколько угодно. Сколько нужно, например, для того, чтобы пополнить ряды нового поколения, численность которого почему-либо недостаточно высока (допустим, из-за пониженной рождаемости, которая предвидится в таком-то году — текущем, следующем, близком).

Поговаривают о том, что таким вот копированием любую редкостную одаренность удалось бы сделать бессмертной. Сам ее носитель, разумеется, рано или поздно умирал бы, но его гений каждый раз возрождался бы в более молодом своем альтер эго, «другом я». Это, мол, помогло бы решить проблему кадров для науки, для любой профессиональной сферы.

А если при таком дополнительном воспроизводстве населения отдавать предпочтение близнецам-братьям перед сестрами, то вполне-де реально компенсировать нехватку мужчин, вызванную их «сверхсмертностью». Если же былой их «дефицит» сменится некоторым «перевесом» внутри каждого поколения, тот тут вроде бы нет ничего дурного. Известно ведь, что женихи обычно старше своих невест. А оптимальные возрастные соотношения для вступающих в брак, по мнению немецкого ученого Зельгейма, таковы (в среднем):

Следует учитывать и то, что верхняя граница так называемого детородного возраста для мужчин замет но выше, чем для женщин. Так что численное превосходство мужчин над женщинами внутри каждого поколения желательней, чем даже полное их равенство (арифметическое, конечно). Между тем в действительности, как мы знаем, все наоборот: с годами все заметней доминирует именно прекрасный пол.

Новую надежду покончить с этой несправедливостью природы пробудили достижения биологии, открывшие возможность программировать пол будущих детей. Установить его загодя, даже на ранней стадии внутриутробной жизни, удается уже сейчас. Выходит, уже сейчас «нетрудно» выбирать его, искусственно прерывая беременность «неугодного типа»? Увы, ее прекращение, не вызванное суровой необходимостью, всегда опасно для здоровья женщины и, кроме того, грозит бесплодием.

Энтузиасты идеи, однако, не унимаются. Дескать, наука в состоянии предоставить супругам решение вопроса «сын или дочь?» еще до того, как произойдет слияние материнской и отцовской зародышевых клеток. Но что получится, если, планируя потомство, большинство предпочтет мальчиков девочкам или наоборот? Произвол здесь может обернуться более печальными последствиями, нежели упрямый в своем биологизме «мудрый порядок Натуры».

Впрочем, пока все это скорее фантастика, даром что научная.

Вспоминаются, правда, опыты профессора Д. Пет-руччи, итальянского ученого, который помещал оплодотворенную яйцеклетку в искусственную «биологическую колыбель» и растил там человеческий зародыш, наблюдая за его развитием многие месяцы. Жизнь эмбриона рано или поздно приходилось прерывать. Отчасти потому, что в нем намечались признаки уродств, отчасти потому, что подобным экспериментам воспротивился Ватикан.

Конечно, никому не возбраняется вообразить, что когда-нибудь появится такой «инкубатор». Что вышедшие из него люди будут пополнять численность поколений, появившихся на свет естественным путем, и помогут человечеству корректировать структуру и прирост населения. Даже воспрепятствовать постарению обществ…

Но так можно зайти слишком далеко. А если опуститься на почву реальности?

Статистика свидетельствует: примерно 10 процентов супружеских пар бездетны не по своей воле, а по несчастью. Таким плачевным исходом чреваты, например, аборты. Между тем самоочевидно: нежелательную беременность лучше предупреждать заранее, не допускать вообще, чем прерывать потом искусственно. Нынешние контрацептивы — достаточна надежные предохранительные средства, совершенно безвредные, к тому же простые и недорогие.

Конечно, бесплодие может быть обусловлено и другими причинами. Как бы там ни было, медицина борется с ним все успешнее. Оно во многих случаях излечимо — и у женщин, и у мужчин. Ну а если врачи оказались бессильны что-либо сделать? Все ли потеряно для супругов? Если жеиа способна иметь ребенка, а муж, который лишен возможности быть отцом, хочет, чтобы она стала матерью, тогда наука в состоянии помочь семье.

В Грузии есть Институт физиологии и патологий женщины имени И. Жордания, где занимаются и проблемой бесплодия. Профессор Жордания, выне покойный, продемонстрировал новые возможности, которые открывает в борьбе с бездетностью так называемое гетерономное зачатие (ГЗ). Оно дало радость материнства всем пациенткам профессора Жордания, изъявившим желание прибегнуть к этому методу, в основе которого лежит искусственнее оплодотворение. Малыши растут совершенно здоровыми. Их подлинные отцы остаются для всех анонимами, да и сами, кстати, не знают своих сыновей или дочерей, появившихся на свет благодаря методу ГЗ. Не подозревают даже, что стали родителями.

«В последние годы только в США благодаря методу ГЗ родилось около 150 тысяч детей, — писал недавно еженедельник „Вохенпост“ (ГДР). — Открытие способа консервирования мужских зародышей — несомненный прогресс биологии и медицины. Но, как и многие другие открытия нашего времени, оно вторгается в человеческую жизнь, ставя перед нами социальные, моральные, мировоззренческие проблемы».

И тем не менее стоит ли отвергать с порога подобное медицинское вмешательство, если в нем для многих теплится последняя искра надежды? Именно с нее для тысяч и тысяч супружеских пар могло бы начаться семейное планирование. Такое, разумеется, которое предполагает поистине сознательное отцовство, а не только материнство.

Не исключено, что этим шансом не пренебрегли бы и те жентины, которые почему-либо вынуждены мыкать одиночество. Не все ведь могут выйти замуж. Понятно, что воспитание ребенка без отца порождает, свои проблемы. Но разве они неразрешимы? И разве они сложнее тех, которые стоят перед нынешней матерью-одиночкой? Справиться с ними помогает система детских учреждений. А со временем, как полагал академик С. Струмилин, именно ей целесообразно препоручить все заботы о подрастающих поколениях.

По проекту советского ученого, любой ребенок сможет воспитываться вне семьи. Сразу же по выходе из родильного дома малыш окажется в яслях, оттуда попадет в детский сад с круглосуточным содержанием, потом — в школу-интернат… Понятно, что видеться со своим чадом и взять его домой родители вправе в любое время, когда только пожелают.

— Да, это, пожалуй, потенциальные резервы, к тому же не столь уж значительные. А реальные? И соответствующие масштабам проблем, стоящих перед обществом? Может ли здесь демография хоть чем-то помочь людям?

— Ее цель как раз в тем и заключается! Чтобы выявлять не только проблемы, но и возможности разрешить их. Чтобы наметить дальновидную политику народонаселения, конкретные меры для конкретных условий.

— Мы заинтересованы в повышении рождаемости, и, конечно, она у нас поднимется. Но многие страны заинтересованы в ее сокращении, а упадет ли она там? Планета одна; не приведет ли «демографический взрыв» в «третьем мире» к глобальной перенаселенности?

— Такой угрозы нет.

Что же все-таки ожидает землян? Скорее «недонаселенность», чем «перенаселенность», — вот что в действительности может стать для людей проблемой номер один. Странно звучит, не правда ли? Когда об этом лет 10 назад заговорили советские авторы — социолог И. Бестужев-Лада, доктор исторических наук, и писатель О. Писаржевский, известный популяризатор науки, — их слова были встречены не без иронии. Такая точка зрения казалась «весьма оригинальной» (читай: мало кем разделяемой, как бы «недонаселенной» знатоками). Диаметрально противоположная «перенаселенному» полюсу пессимизма, она воспринималась как «другая крайность».

Как раз тогда только что вышла книга «Перенаселенность» (Париж, 1964). Написавший ее не просто автор, но авторитет: французский демограф Г. Бутуль, вице-президент Международного института социологии. Подобно многим своим западным коллегам, он уверял, будто обсуждаемый им вопрос, вынесенный в заглавие, — серьезнейшая из проблем, вставших перед человечеством.

«На деле человечеству вряд ли придется столкнуться с угрозой „перенаселения“ Земли, — читаем в книге И. Бестужева-Лады и О. Писаржевского „Контуры грядущего“ (Москва, 1965). — Есть веские основания полагать, что ему придется встретиться с проблемой „недонаселения“ — нехватки миллиардов и миллиардов людей, необходимых для осуществления грандиозных проектов полного освоения земного шара и солнечной системы».

Вроде бы и впрямь «полюс оптимизма», но какого?

Отнюдь не бодряческого, благодушно-беззаботного, который расхолаживал бы людей. Вводя непривычный (доныне!) неологизм «недонаселение», советские публицисты нашли для него точное выражение в недвусмысленном сочетании с понятием «проблема». Правда, имеется в виду будущее. Но не начинается ли оно уже в настоящем?

Вспомните, сколь быстро старится население. И все в целом, и, в частности, занятое. Доля иждивенцев все больше, работников соответственно меньше; нагрузка на них возрастает, обостряется проблема трудовых ресурсов. А если так будет продолжаться и далее? Правда, эта тенденция свойственна преимущественно развитым странам. Но разве они не станут многочисленней благодаря социально-экономическому прогрессу в развивающихся государствах?

«Омолодить» общества помогает, как мы знаем, повышение рождаемости. Неудивительно, что ныне ее стремятся поднять во многих странах. Как вы думаете, сколько на свете государств, где она поощряется? Десятки! Чуть ли не каждое третье — из полутора сотен.

Конечно, кое-где население растет настолько быстро, что это выходит за рамки экономической целесообразности, говорит профессор Д. Валентей. В 1971 году, например, в странах Азии, Африки, Латинской Америки оно увеличилось на 65 миллионов человек, тогда как во всем остальном мире — на 11 миллионов. Но правомерно ли упирать на «избыточность потребительских масс»? Не лучше ли акцентировать внимание на недостаточности производительных сил?

Грозит ли планете «демографический взрыв», начавшийся в «третьем мире»? Нет. Суммируя мнения большинства своих коллег, ученый разъясняет: рождаемость в развивающихся государствах неизбежно упадет — под влиянием социально-экономических факторов. К 2100–2150 годам численность населения стабилизируется в интервале от 8 до 12,5 миллиарда человек.

Подчеркивая, что радикальное решение проблемы лежит на пути социально-экономических преобразований, советский ученый не отвергает и вспомогательные меры, считая вполне оправданной активную демографическую политику.

Делб идет о попытках повлиять на рождаемость. Каким же образом? Все зависит от того, какова она. Напомним, что ее характеризуют обычно числом родившихся за год в расчете на 1000 душ населения. А измеряют в промилле (‰). Не путать с %! Процент — единица, которая вдесятеро крупнее: 1 % = 10‰ (pro cent в переводе с латыни означает «на сто», a pro mille — «на тысячу»).

Так вот, если эта величина переходит за 50 промилле, те она считается максимально высокой, ибо приближается к пределам физиологических возможностей женщин. Такой она испокон веков была в царской России да и почти повсюду в Евразии и на других континентах. Такова она доныне в некоторых слаборазвитых странах. Сопоставьте сравнительно недавние показатели для разных государств (по классификации профессора Урланиса):

Как видно, массовые показатели рождаемости отличаются гораздо меньше, чем ее индивидуальные проявления: колебания на семейном уровне действительно огромны — от бездетности до необычайной многодетности. И все же коэффициенты разнятся настолько заметно, что, казалось бы, демографическая политика не может быть единообразной. Действительно, для каждого государства она вроде бы своя особая, неповторимая. Где-то желательно понизить рождаемость, где-то поднять, а где-то оставить той же самой. Но к чему сводятся все эти устремления, пусть даже на первый взгляд противоположные? По существу, к тому, чтобы сделать ее оптимальной. То есть наиболее разумной, наилучшей в данных условиях, при тех или иных ограничениях. А какой именно — позволяет найти всесторонний анализ, включающий и экономико-демографические расчеты.

Зададимся, например, вопросом: какой прирост населения лучше — в 1 процент или… тоже в 1 процент? Все едино? Нет, конечно. Вспомним, как определяется этот показатель: рождаемость минус смертность. Допустим, первая равна 20 промилле, вторая — 10 промилле. Вычтем одну из другой. Получим 1 процент (10 промилле). Но тот же результат дадут и совершенно иные коэффициенты! Положим, 50 промилле и 40 промилле.

Возьмем теперь не разность, а сумму обеих величин. Это так называемый «оборот человеческих масс». В первом случае он составит 30 промилле. Во втором — 90 промилле. Втрое выше! А что это значит? Поколения сменяют друг друга намного быстрее. Гораздо больше людей уходит из жизни преждевременно, в цветущем возрасте, не успевая внести должный вклад в национальный доход. Вместе с ними теряются и «вложения в человека», которые делает общество, затрачивая усилия на воспитание, образоваяие, на удовлетворение всех нужд своих членов.

Зато чем меньше такой «оборот», тем «экономичней» воспроизводство населения. До революции он составлял у нас 80 промилле. И куда меньше {30 промилле) — в 1961 году, когда численность жителей в СССР увеличивалась теми же темпами, что и в царской России (1,7 процента, или 17 промилле). В 1971 году он опустился еще ниже — до 26 промилле.

За те же 10 лет годовой прирост населения сократился раза в полтора с лишним. В последнее время он колебался между 9 и 10 промилле, что составляет без малого 1 процент. Помните, каковы в этом случае демографические инвестиции? Что-то около 4 процентов национального дохода, а он от пятилетки к пятилетке увеличивается у нас ежегодно более высокими темпами. Такое опережение благоприятствует повышению и жизненного уровня, и рождаемости.

Разумеется, вовсе не обязательно стремиться к тому, чтобы прирост населения стал максимально высоким. Идеальная цель здесь иная — добиться, чтобы он всегда был оптимальным. Этот наиболее разумный уровень для конкретных исторических условий помогают найти экономико-демографические расчеты, строго оценивающие «рентабельность» каждого поколения в отдельности. Чем она выше, тем «рентабельней» и рост населения.

Важно не упускать из виду и другое. С постарением населения увеличивается общая (неповозрастная) смертность. Ничего удивительного: чем значительней становится доля тех, кому за 60, за 70, за 80, тем больше смертей — не самих по себе (их ровно столько, сколько и жизней), а в расчете на каждую тысячу человек, то есть при раскладке на всех людей, от новорожденных до долгожителей.

Этот коэффициент в дореволюционной России с ее низкой средней продолжительностью жизни был намного выше, чем сейчас, — 30 промилле. К 1950 году он уменьшился у нас втрое. К I960 году упал еще ниже — до 7,1 промилле. Но потом потихоньку пополз вверх: 7,3 промилле (1965 год), 8,2 промилле (1970)… Казалось бы, что тут попишешь? Население-то старится… Но ведь оно может «помолодеть»! Если поднимется рождаемость.

Спору нет, ее падение вызвано у нас прежде всего культурным, социальным, экономическим прогрессом. Она давно уже ушла от тех физиологических пределов, к которым приближалась в дореволюционное время (примерно 50 промилле). Вот как изменялась она у нас по годам: 31,2 промилле (1940), 26,7 промилле (1950), 24,9 промилле (1960), 17,4 промилле (1970). И, как уже говорилось, оказалась ниже оптимальной.

В последнее время, правда, наметился перелом. Под уклон она катилась лишь до 1969 года: 18,4 промилле (1965), 18,2 промилле (1966), 17,3 промилле (1967), 17,2 промилле (1968), 17,0 промилле (1969). Потом пошла в гору: 17,4 промилле (1970), 17,8 промилле (1971), 17,9 промилле (1972)… Однако, как показывают прогнозы, трудно надеяться, что она достигнет оптимального уровня сама собой, естественным путем, без сознательных усилий всех нас — всех вместе и каждого в отдельности.

Советские демографы не ограничиваются призывами активней стимулировать рождаемость. Они предлагают конкретные меры, как этого добиться.

По мнению кандидата экономических наук В. Переведенцева, одно из главных препятствий, мешающих очень многим обзавестись вторым-третьим-четвертым ребенком, — нехватка свободного времени. Если бы домашние дела отнимали у женщины не 5–6 часов в сутки, а хотя бы вдвое меньше, детей тогда наверняка стало бы гораздо больше. Как же разгрузить ее после работы? Конечно, можно уповать на помощь мужа. Но очень и очень многое зависит от сферы обслуживания, которая оставляет желать лучшего и требует дальнейших усовершенствований.

А сколько людей остается одинокими! Как помочь им обрести семейное счастье?

Вполне серьезно дискутируется вопрос об информационных центрах, оборудованных ЭВМ, которые помогали бы занятым людям покончить со своим одиночеством, вдовством. «Облегчить встречу с подругой жизни, очевидно, все же нужно, — делится своим убеждением профессор Б. Урланис. — Может быть, и в самом деле „электронная сваха“ не такая уж плохая помощница. Почему знакомство в доме отдыха или в гостях — „добро“, а всякие другие пути — „зло“?»

А воспитание, просвещение? В борьбе с легкомысленным отношением к браку, семье, отцовству и материнству особые надежды возлагаются на школу, среднюю и высшую. Регулярные занятия по домоводству, специальные курсы сексологического ликбеза, пожалуй, куда эффективней спорадических вечеров на тему «Любовь и дружба». Меньше стало бы скороспелых свадеб и столь же молниеносных разводов, абортов, безотцовщины.

Конечно, сделать предстоит еще много. Но и сделано уже немало. У нас выплачиваются пособия многодетным женщинам и одиноким матерям. Постоянно. А по случаю беременности и родов — единовременно. Расширяется сеть детских учреждений. Девятая пятилетка ознаменовалась новыми мерами демографичен ской политики, намеченными XXIV съездом КПСС. Вспомнить хотя бы пособия по беременности и родам в размере полной зарплаты для всех женщин независимо от стажа. Увеличение числа оплачиваемых нерабочих дней в связи с болезнью ребенка. Пособия на детей для каждой семьи, где доход на одного ее члена меньше 50 рублей.

У нас есть все условия, чтобы воспроизводство населения достигло оптимального уровня. Огромны возможности, таящиеся в недрах социалистической системы. Но наивно прозвучал бы призыв уповать только на общество. Можно ли умалять роль каждой семьи, каждой личности? Вопрос о будущих детях решается нами самими, внутрисемейным, а не каким-то общегосударственным планированием. И вполне естественно пожелать, чтобы оно продумывалось всесторонне, с позиций не только личных, но и общественных интересов.

И проблемы народонаселения, и их решения обусловлены демографическим поведением всех и каждого. Но прежде всего молодежи, которой и посвящена эта книга.

* * *

1974-й… Он объявлен ООН «Годом народонаселения». Разумеется, неспроста. Но только ли ради того, чтобы лишний раз напомнить всему миру, сколь актульны демографические проблемы? Думается, не только.

«Изгнанная из университетов, презираемая экономистами, неизвестная „порядочным людям“, эта капитальная наука в течение двух столетий должна была довольствоваться пребыванием в диком состоянии. Даже один из 100 взрослых людей не получил к 1950 году за свои 8, 10 или 12 лет школьного обучения самых элементарных зачатков знаний из этой фундаментальной области. Еще и сегодня в университетской среде она рассматривается как выскочка, а не как дочь благородных родителей. Если ей и пожаловали место в рамках современных институтов, то лишь для того, чтобы сделать из нее что-то вроде пансионерки, квартиросъемщицы и, таким образом, избежать того, чтобы дать ей свое собственное место, свою автономию, свои возможности развития».

Так писал о демографии один из крупнейших ее представителей — французский ученый А. Сови. Он подчеркивал, что взрыв народонаселения начался в мире, ничего не знающем о ней. Правда, перед нами слова 10-летней давности.

Но вот свидетельство 1973 года: «Воспроизводство населения — извечный процесс, в течении которого долго ничего не менялось и, казалось, не будет меняться, он не привлекал большого внимания науки, — пишет советский демограф А. Вишневский. — Изменения наступили с необыкновенной стремительностью и поставили огромное количество вопросов, к ответу на которые наука во всем мире оказалась не подготовленной. Общество не сразу осознало возникшую ситуацию…

Разумеется, воспроизводство населения не прекратится от того, что мы мало знаем о нем. Но ущерб от того, что в силу недостаточного знания демографическое развитие страны получит не совсем верную оценку, что какие-то меры не будут приняты, а какие-то будут приняты несвоевременно, или даже от того, что будут приняты не те меры, — такой ущерб может быть велик».

А вот книга 1974 года — «Проблемы динамики населения СССР». Ее автор, крупнейший наш демограф Б. Урланис, многочисленными примерами иллюстрирует жизненную важность перспективных расчетов, которые позволяют со всей возможной точностью предвидеть численность наших сограждан во всех поколениях. Действительно, как наметить масштабы производства и потребления, если не знать заранее, сколько окажется у нас работников и иждивенцев через 5, 10, 20 лет?

Трудно спланировать даже выпуск одежды или обуви, если неизвестно, сколько мужчин и женщин будет в тех или иных возрастах. У нас широко ведется жилищное строительство, а дома ставятся на многие десятилетия. Значит, его программа должна исходить из предполагаемых изменений, ожидающих и размеры, и количество семей. А сколько понадобится яслей, детских садов, школ? Это предопределяется рождаемостью — не только сегодняшней, но и завтрашней. От ее уровня зависит и будущая численность призывников, то есть не что иное, как обороноспособность страны.

При капитализме подобное предвидение имеет весьма ограниченную сферу применения, зато при социализме — самую широкую, ибо теснейшим образом связано с народнохозяйственными планами, подчеркивает профессор Урланис. «В условиях построения коммунистического общества демографические прогнозы приобретают особую роль, так как увеличиваются возможности рационального воздействия на ход демографических процессов, — пишет ученый. — Возможность управления будущим — наше основное преимущество, которым мы должны широко воспользоваться».

Наша страна продемонстрировала реальность управления всеми процессами, которые протекают в социалистическом обществе. Ясно, что такое регулирование не может не базироваться на строго научной основе. Но ни для кого не секрет, что в области демографических явлений еще очень многие опираются на добрую старую интуицию, которой подменяются точные знания, строгие оценки, верный расчет.

Год народонаселения будет способствовать росту демографической культуры среди широких масс. Ее воспитанию у подрастающих поколений, что особенно важно. Им, должно быть, и невдомек, что, вникая в демографический прогноз на 2000-й, скажем, год, они прикасаются к собственному будущему, до которого рукой подать. Уже родились все государственные деятели, которые будут проводить в 2000 году ту или иную демографическую политику. И все крупные специалисты того времени, которые будут ее разрабатывать. Одни еще сидят за школьной партой, другие — на студенческой скамье, но они уже среди нас.

Многие демографические проблемы будущего закладываются в настоящем. Смягчить их остроту позволит правильное демографическое поведение. Но оно немыслимо без демографической грамотности. A тa начинается с демографической азбуки.

Книга, которую вы держите в руках, вовсе не претендует на то, чтобы стать одним из таких букварей. Демографическое просвещение — дело специалистов. Именно от них все мы ждем научно-популярные произведения всех жанров, кроме одного — скучного.

Цель в данном случае была гораздо скромнее — просто привлечь по мере возможности внимание читателей к этой замечательной науке. Показать, что с ней переплетаются многие другие области знания, которые нам более известны. И что с ней связаны даже такие явления нашего повседневного бытия, которые, казалось бы, бесконечно далеки от нее.