Я спать люблю — ты снишься мне во сне, как вишенка в вине, как раритет в огне, как свет в окне и как в руках синица… Во сне твои соленые ресницы доверчиво щекочут губы мне.

Еще был сон: я будто бросил пить, и деньги стал копить, чтоб пистолет купить и пристрелить ту наглую собаку, которую ты гладила. Я плакал, но все-таки решил ее убить.

Еще был сон: пришел один поэт, нарушил тет-а-тет. Такой противный дед под сорок лет… Ты им на самом деле восхищена? За ним я две недели следил. И выследил. И выбросил кастет.

Еще был сон, как пряник на меду: ты с миром не в ладу, и я к тебе иду, твою беду я развожу руками, с твоей души снимаю тяжкий камень — и в огород врага его кладу.

А наяву живу я, как во сне. По переулку — снег, в твоем окошке — свет… Надежды нет, ты не со мною рядом, и снова не меня встречаешь взглядом, и снова улыбаешься не мне.

А наяву живу я, как в бреду, нетерпеливо жду какую-то беду, как ерш на льду или как крыша дома, который предназначили для слома давным-давно, забыл, в каком году.

— У вас в купе еще одна женщина, — предупредила проводница виноватым голосом. — Вам ведь недолго ехать, может, потерпите три часа? Что-то народу сегодня…

— Что, ни одного свободного купе? — удивилась Марина. — Ни разу такого не было, чтобы в эсвэ — и все места заняты. А все ноют, что бедно живут.

— Да вот, все занято… — сказала проводница с неопределенной улыбкой. — Это потому, что перед праздником, наверное… Но там очень приличная женщина, вы не волнуйтесь. Сразу видно, что состоятельная. Ухоженная такая, модная, хоть и в возрасте. И шуба у нее тоже… Хорошая такая шуба, солидная…

Марина заметила, как проводница украдкой бросила оценивающий взгляд на ее шубу, и усмехнулась. Вряд ли эта матрешка в униформе даже догадывается, сколько может стоить ее, Маринина, шубка. Надо же, что ляпнула: «шуба у нее тоже»! Проводница уловила перемену ее настроения, торопливо заговорила:

— Вы проходите, мы через две минуты отходим… Нет, не надо паспорт, не беспокойтесь, я же вас знаю, вы всегда в моем вагоне… Проходите, проходите… Я вам сумку подам… Вот так. И чайку сразу принесу. Вы ведь всегда сразу чаю просите, правильно?

Марина кивнула и вошла в вагон. Перед дверью своего купе несколько секунд помедлила, сделала холодновато-вежливое лицо, пару раз стукнула кольцом о гладкую поверхность и открыла дверь. Под полом вагона что-то зашипело, поезд дрогнул и плавно тронулся с места. Тут же ярко засветились лампы под потолком, и Марина увидела свою соседку. Ну, да, вполне приличная женщина. И состоятельная, это сразу видно по многим мелочам — костюм, прическа, обувь, та самая ухоженность, которая требует очень немалых денег. Но, несмотря на ухоженность, видно, что женщина в годах. Лет пятьдесят, наверное, не меньше. Еще лет пять — и потребуется пластика. А рукам и никакая пластика не поможет. Руки у этой приличной женщины были старше ее возраста лет на десять. Не руки, а куриные лапы какие-то. Марина даже слегка посочувствовала этой тетке. Не без презрения в глубине души, но все же…

— Здравствуйте, — сказала она с привычной покровительственной интонацией. — Я ваша соседка.

— Здравствуйте, — откликнулась женщина, пристально вглядываясь в лицо Марины. — А я думала, что одна буду… Ну, ладно.

— Я тоже думала, что одна буду, — не удержалась Марина. — Но я не надолго. А что вы на меня так смотрите? Мы знакомы?

— Нет… Нет, конечно, и не виделись никогда, я бы наверняка запомнила… — Женщина вдруг заметно смутилась и совершенно искренне сказала: — Вы очень красивая. Прямо глаз не отвести. И шубка эта вам очень идет.

Марина сунула дорожную сумку под столик, сбросила шубу, небрежно уронила ее на полку, села напротив попутчицы и торжественно объявила:

— Мы сейчас будем чай пить. Нам сразу принесут, я уже предупредила. Вы любите бельгийский шоколад?

— Я… Нет, я вообще сладкого не люблю… — Попутчица почему-то опять смутилась. — Да вы не беспокойтесь, спасибо, я ничего не хочу. Я недавно ужинала.

— Я тоже сладкое как-то не очень, — неожиданно для себя призналась Марина. — В детстве объелась шоколадом, так после этого и не люблю.

Пришла проводница, недолго повозилась с билетами, отрывая какие-то нужные ей талоны, сказала, что чай уже готов. Марина попросила к чаю какого-нибудь печенья или сухариков. Проводница ушла, через минуту вернулась с подносом, расставила на столике чашки, положила пачку печенья.

— Меня Вера Михайловна зовут, — сказала попутчица. — Я в пединституте работаю. А вы, наверное, фотомодель?

Марина польщенно засмеялась, представилась — и совершенно неожиданно для себя стала рассказывать о своей жизни. О том, как трудно сначала было в Москве, как чудом удалось зацепиться за хорошую должность, как познакомилась с влиятельным человеком — к сожалению, женатым, — как он помог ей с квартирой, с новой работой, познакомил с теми, от кого кое-что зависит… Теперь-то она самостоятельная, теперь многие сами добиваются знакомства с ней, а она еще сто раз подумает, знакомиться с кем попало или нет. Они что, думают, что за коробку бельгийского шоколада она будет знакомить всех подряд с нужными людьми? Тем более, что шоколад она не любит, объелась в детстве. Так что…

— Ничего, если я лягу уже? — тихонько спросила Вера Михайловна в нечаянной паузе. — Устала сегодня очень. И вообще рано привыкла ложиться.

— Конечно, — сказала Марина, вдруг сообразив, что недопустимо разболталась. — Пойду покурю. Выключайте свет, я потихоньку приду, не помешаю. Да мне часа полтора осталось вообще.

В тамбуре Марина без особого удовольствия выкурила половину сигареты, возвращаясь, заглянула к проводнице и взяла еще чашку чая, осторожно вошла в темное купе, села, бездумно глядя на мельканье огней за окном. Взялась за пачку печенья, та хрустнула, Марина отдернула руку.

— Я не сплю, — тихонько сказала Вера Михайловна. — Вы чай-то пейте, вы мне не мешаете. И печенье тоже берите, что уж вы так осторожно…

— Да не хочу я ничего, — почему-то тоже очень тихо ответила Марина. — И сладкого не люблю… И вообще надоело все до смерти.

Они помолчали в темноте. Вера Михайловна вздыхала и слегка возилась, устраиваясь поудобнее. Наконец заговорила:

— Всякое в жизни бывает. И все проходит. Вот нас у матери десять было. Пятеро старше меня, четверо — моложе. Отец ушел от нас, когда Славке года не было. Но алименты платил, десять рублей в месяц присылал. Мы тогда в Оренбургской области жили, в селе, а он в соседней деревне, недалеко. Но ни разу не пришел, деньги почтальонша приносила. Трудно было, конечно. Ну, огород был, как же без него, не выжили бы. А из магазина — соль, хлеб да спички. Иногда сахар. Старшие матери помогали, и по дому, и по хозяйству, и за младшими смотрели. А я средняя, еще не работница, ну так и не маленькая уже. Так, мелочи всякие доверяли. В магазин за хлебом сходить, например. Мать всегда деньги давала по счету, чтобы без сдачи было. Мне тогда лет шесть было, я тогда считать не умела еще, вот и давала, чтобы не ошиблась. А тут раз алименты от отца одной бумажкой пришли, десять рублей. В доме перед этим уже несколько дней ни копейки не было. Мать дает мне эти десять рублей и говорит: хлеба купи, а сдачу всю до копейки принеси. Десять рублей — это очень много было, я не понимала, сколько много, но знала, что очень, очень много. В магазине мне продавщица дает хлеб и сдачу: пять рублей, три рубля, рубль и еще много мелочью, целую горсть. Я как такое дело увидела — голова закружилась. Это же сколько денег! Это же сколько всего можно купить! Вкусного, для всех братьев и сестренок, и для мамы, и все будут рады, похвалят меня, наверное… Говорю продавщице: мне вон тех конфет, у которых фантики блестят. Одиннадцать штук. Она говорит: это дорогие конфеты, ты лучше вон тех возьми, они тоже вкусные. А я говорю: хочу этих, у них фантики, я на свой фантик у соседской Надьки другой фантик выменяю, у нее много красивых. Ну, взвесила она мне одиннадцать конфеток, завернула в кулечек, и еще сдачу дала. Пришла я домой, выложила хлеб, деньги, а потом из кулечка конфеты на стол высыпала: смотри, мама! Я для всех купила! Она побледнела, смотрит на меня страшными глазами, а потом схватила полотенце — и ну меня лупить. И так кричала… Я от нее таких слов ни до этого, ни после ни разу не слышала. Кричала, что я дура, овца, сволочь безмозглая… А я не понимала ничего, не убегала, не пряталась, только глаза руками защищала. И все объяснить пыталась, что я же для всех конфеты купила. И Васе, и Коле, хоть он уже большой, и Наташке, и Славику, хоть он еще маленький, он даже и не будет… И маме тоже! Ни о ком не забыла, вот же, вот, одиннадцать штук, всем хватит… Мать полотенце бросила, села на табуретку и заплакала. Ой, как она горько плакала, забыть не могу. Так плакала… Потом притянула меня, взяла на колени, сама качает, а сама плачет и бормочет: ну вот ведь дурочка, ой, что делать, ой, не проживем… Оказывается, мы на эти деньги неделю могли бы жить, я уж это позже поняла, когда подросла и сама деньги считать научилась. А что тогда с этими конфетами стало — не помню совсем. Но с тех пор сладкого не люблю. А мать очень любит, ей восемьдесят скоро, а до сих пор как маленькая: дай конфетку, дай конфетку… Вот, я ей от братьев всяких гостинцев везу, и шоколадных конфет, конечно. У нее радости-то никакой уже не осталось. Да и была ли раньше-то? Так мы ее сейчас все балуем. Наши все в люди выбились. Не олигархи какие, но все хорошо живут. Так что можем мать побаловать, дай ей бог здоровья…

Опять повисло молчание. Марина осторожно подышала открытым ртом, встала, с трудом сказала: «Пойду опять покурю», — и вышла из купе, тихонько прикрыв за собой дверь. В тамбуре она попыталась закурить, сломала одну сигарету, другая расползлась у нее в мокрых от слез пальцах… А потом она просто стояла, уткнувшись лбом в ледяное окно в двери, а стекло вздрагивало, отталкивало ее на каждом стыке рельсов, согревалось от ее лба и опять замерзало от зимней ночи, и уже не было сил плакать, а она все плакала, размазывая по лицу косметику, вытирая слезы и сопли эксклюзивным шелковым шарфом, триста баксов, между прочим, стирке не подлежит, шарф погиб, его было жалко, и от этого она плакала тоже, и еще от того плакала, что ехала не к матери, а в командировку, кому она нужна, эта командировка, никто ее не ждет, и ее возвращения из этой никому не нужной командировки тоже никто не ждет, и мать ее не ждет, никогда мать ее не ждала, она всегда мешала матери, единственная дочь, а все равно мешала… В доме всегда были конфеты, целыми коробками, коробки приносили какие-то дядьки, и мать совала конфеты Марине и говорила: «Пойди погуляй. Или к подружкам сходи, что ли». У Марины не было подружек, родители девочек не разрешали своим дочкам дружить с ней. И Марина сидела на лестничной площадке этажом выше, ждала, когда уйдет дядька, и ела конфеты из коробки. С тех пор она возненавидела сладкое.

Ни с того ни с сего вдруг позвонил Поляков. Наталья даже не сразу его узнала. Поляков за все эти годы звонил ей раза три, последний раз — лет пять назад, и исключительно по делу: ему нужна была помощь в его каком-то очередном безумном проекте. Но она тогда отказалась принимать участие в этой затее, попыталась в доступной форме донести до Полякова свое мнение о его безбашенности вообще и о данном проекте в частности, Поляков сказал, что обиделся, и с тех пор не звонил. А тут вдруг позвонил, причем — никаких упоминаний о новых проектах. Странно.

— Тебе чего надо-то, Володь? — нетерпеливо спросила Наталья, прерывая бормотанье Полякова на тему «как здоровье, как жизнь, как работа». — Предупреждаю сразу: в твоих авантюрах я участвовать не буду.

— Да нет, ты что! — неубедительно возмутился Поляков. — Я же просто так, по дружбе… Просто фотографии разбирал, много чего нашел из юности. Ты помнишь, как я тебя фотографировал?

— Ну, фотографировал, — осторожно сказала Наталья. — Но у меня ни одной фотографии не осталось. При переездах все делись куда-то.

— Вот! — почему-то обрадовался Поляков. — А у меня много. Хочешь, принесу?

— Зачем? — удивилась Наталья. — Я фотографии не собираю. Странный ты какой-то. Лучше сразу скажи, чего ты хочешь, и я тебе скажу, почему я этого не хочу.

— Все-таки какая ты язва, — грустно сказал Поляков. — Я повидаться хотел. Ведь сто лет не виделись. Фотографии вот тоже… Типа подарок… А жизнь идет, мы не становимся моложе, да и здоровье уже не то…

— Эй, ты чего? — Наталья даже затревожилась. — Болеешь, что ли? Что случилось-то?

— Да много чего случилось, — уклончиво ответил Поляков. — Но это при встрече лучше бы. Так я к тебе забегу, да? Буквально на минуточку.

У Натальи не было столько свободных минуточек, чтобы случайных гостей принимать, но ее насторожили слова про жизнь и про здоровье, так что после минутного раздумья она сказала, что ждет Полякова в субботу вечером. На торжественный прием пусть не рассчитывает, но пирожков она нажарит. Поляков обрадовался и пообещал принести чего-нибудь вкусненького.

В субботу он пришел, обвешанный своими страхолюдными камерами, кажется, даже теми же, пятнадцатилетней давности, с потертым кофром в одной руке и с пакетом, набитым всякой едой, — в другой. Там были какие-то нарезки, банка маслин, кусок копченой колбасы, кусок дорогого сыра, коробка шоколадных конфет и тортик в прозрачном саркофаге. Зря она пирожки жарила. Хотя нет, не зря: вон как он на пирожки набросился. Как будто только за ними сюда и пришел.

— Ну, — не выдержала Наталья. — Что молчишь-то? Что у тебя случилось? Да оторвись ты! Успеешь доесть. А не успеешь — я тебе с собой заверну.

— Вкусно, — невнятно сказал Поляков, проглотил кусок и с невинными глазами объяснил: — Соскучился просто. Фотографии нашел, я ж говорил. Юность вспомнил. Золотое время было, да?

— Сейчас выгоню, — пообещала Наталья.

— Да я серьезно! — оскорблено вскинулся Поляков. — Просто зашел, думал, ты рада будешь. Пару снимков сделаю, а?

— Ну, делай, — равнодушно согласилась Наталья. — Чокнулся ты на этих фотографиях. Кому оно надо?

— Мне! — Поляков обрадовался, вскочил и побежал в прихожую за своим кофром.

Наталья у плиты, Наталья у компьютера, Наталья с книгой, Наталья с чашкой, с вязаньем, с пустыми руками… Поляков радостно бегал вокруг нее, включал свет, выключал свет, отдергивал шторы, задергивал шторы, садился на пол, вставал на табурет. Это было утомительно, но недолго. Решив, что нащелкал достаточно, Поляков быстренько собрался и ушел. Наталья пожала плечами и убрала все, что он принес, в холодильник.

И забыла о нем.

Через неделю он опять позвонил. Сказал, что сейчас заедет, на минуточку, просто фотографии отдать. Даже разрешения не спрашивал, просто поставил в известность. Наталья рассердилась, хотела сказать, что ей некогда, но он уже бросил трубку. Ладно, если зависнет больше, чем на минуту, она его просто выгонит. И никаких пирожков. И даже чаем не будет поить. Но переодеться все-таки надо, в таком халате показываться никому нельзя, даже Полякову.

Через пять минут требовательно заверещал домофон, она раздраженно ткнула в кнопку, открывая дверь подъезда, потом отрыла дверь квартиры и встала на пороге: но пасаран. Может, Поляков поймет хотя бы такой прозрачный намек.

Двери лифта раздвинулись. Наталья приготовилась увидеть Полякова и уже открыла рот, чтобы с порога сказать все, что она думает о его неожиданных визитах. Но Полякова не увидела, а увидела розы. Огромная охапка темно-красных роз с трудом протискивалась из лифта — двери были слишком узкие для такой невероятной охапки. Наконец розы протиснулись и, обрадовавшись свободе, растопырились в разные стороны, заняв вообще чуть ли не половину лестничной площадки. Вот интересно, какой торжественный случай требует такого количества роз? Наверное, у кого-нибудь юбилей. Сто лет, не меньше. На каждый год — по розочке.

— Володь, где ты там? — нетерпеливо крикнула она. — Мне некогда, я же предупреждала!

— Сейчас, сейчас, — откликнулся Поляков со стороны лифта. — Мы уже пришли, мы уже вот они…

Он вынырнул из-за розовой охапки, обогнул ее, заспешил к Наталье, льстиво улыбаясь и отводя глаза. В этот раз на нем не висели камеры, и кофра в руках не было. Был один пакет. Из пакета выглядывала бутылка шампанского. Подошел, стал совать пакет Наталье, она машинально взяла и растерянно спросила:

— Что происходит?

— Да мы случайно встретились, ей-богу! — горячо сказал Поляков. — Ты не подумай чего, для меня это тоже сюрприз! Я правда на минутку! Николаич, иди сюда! Сейчас меня крайним назначат. Оно мне надо? Разбирайтесь сами, я побежал, мне некогда…

Он действительно повернулся и шустро поскакал вниз по лестнице. Охапка роз двинулась прямо на Наталью. Она невольно отступила. Розы отодвинулись в сторону, открывая сияющую физиономию.

— Привет! А вот и я!

— Привет, — сухо сказала Наталья. — Я вижу, что это ты. Не очень-то изменился.

— А ты совсем не изменилась, Натали. Ну, пустишь в дом?

— Зачем?..

Но он не слушал, шагнул вперед, выставил свои розы, как таран, пошел на нее. Она отступила. Стояла в прихожей, с неприязнью наблюдая, как этот розовый сноп с трудом протискивается в дверь, цепляясь за косяки. Пролез, опять растопырился, заняв всю прихожую.

— Это тебе! — торжественно сказал Анатолий. — Твои любимые розы! Миллион, миллион, миллион алых роз! Твоя любимая песня. Видишь, я ничего не забыл!

Он и правда почти не изменился. По крайней мере, манеры — все те же, театральные. Герой-любовник. И память все та же. Ишь ты: «ничего не забыл»!

— Я всю жизнь терпеть не могу розы, — сказала Наталья. — И песню эту дурацкую терпеть не могу.

— Как это? — растерялся Анатолий. Но тут же картинно засмеялся: — Глупости. Я прекрасно помню, что любишь. Куда их? Давай все свои вазы, ставить будем.

— У меня нет ваз, — с некоторым злорадством сказала Наталья. — Вообще ни одной. И банок никаких нет. И ведер нет, и кастрюль.

Она повернулась и пошла на кухню. Анатолий пошел за ней, как будто его кто-нибудь приглашал. Нет, не изменился. На кухню вела широкая арка, так что розы пролезли без труда. Анатолий огляделся, свалил свой сноп на диван и по-хозяйски распорядился:

— Пусть пока полежат. Потом разберемся. Ну, давай встречу праздновать, что ли. Где шампанское? Володька шампанское отдал? А, вот же, у тебя! Между прочим, я самое дорогое купил, французское, настоящее.

— Терпеть не могу шампанское, — хмуро сказала Наталья.

Но он вынул пакет у нее из рук, стал деловито обдирать фольгу, откручивать проволочку, между делом давая руководящие указания:

— Бокалы давай. И закусить чем-нибудь. Я не голодный, можно так, для порядка. Посидим, поговорим, молодость вспомним.

— Иди отсюда, — устало сказала Наталья. — Мне не до воспоминаний. Работы много.

— Ты никогда не была грубой, — с упреком сказал Анатолий. — Гордячкой — да, всегда была. Я ведь к тебе с миром… Повидаться, поговорить. Соскучился.

Нет, не уйдет. Наталья отошла к окну, села на подоконник, уставилась на пыльный дворовый пейзаж и равнодушно сказала:

— Ну, говори.

И он заговорил. Наверное, заранее репетировал. Такой длинный, такой подробный рассказ о его героической жизни. Как учился, как работал, чего достиг, какие страны повидал, с какими людьми знаком был… Да, женат был. Три раза. Но вот не сложилось как-то. Наверное, потому, что не мог ее забыть. Но сейчас совершенно свободен, у него квартира в Москве, две машины, хорошая работа, возможности, связи, деньги… И он очень соскучился.

Наталья молчала, глядя в окно. И он наконец замолчал. Встал, полез в подвесной шкафчик, как у себя дома. Никаких бокалов у Натальи действительно не было, он нашел две чайные чашки, вернулся к столу, стал разливать шампанское по чашкам. Бодро провозгласил тост:

— Ну, за встречу! За все хорошее! За любовь! Натали, ты что, даже за любовь не выпьешь?

— Нет, — хмуро ответила Наталья. — Я же сказала: терпеть не могу шампанское.

— Надо было коньяк покупать, — с сожалением пробормотал Анатолий. — Ну, в следующий раз буду знать. А за здоровье родителей? Тоже не будешь? Это же святое, нельзя же… Кстати, как твоя мама?

— Мама умерла почти пятнадцать лет назад, — помолчав, сказала Наталья.

— Я не знал, — растерянно сказал Анатолий. — Я же ничего о тебе не знал. Пытался искать, но ты же сразу переехала… А я пытался! Володьку несколько раз просил, чтобы нашел. Он только найдет — а ты опять переезжаешь. Как будто специально прячешься. Да, насчет мамы я тебе сочувствую, ты не думай! Как-то рано она умерла. Болела?

— Инсульт, — коротко ответила Наталья.

Тогда, почти пятнадцать лет назад, она сказала маме, что никакой свадьбы не будет, и не надо больше об этом говорить. Свадьба должна была состояться через две недели. Мама заняла на нее много денег — свадьба единственной дочери! Хотелось, чтобы все, как у людей. Сняли уютный зальчик в хорошей кафешке, купили платье, туфли, пригласили гостей. Немного, только самых близких, но деньги все равно потратили все. А через две недели маму сократили. Свадьбы не было, а долги были. Вот мама и заработала инсульт от страха и от горя. Три месяца лежала парализованная, три месяца Наталья не отходила от нее почти ни на минуту. Об институте просто забыла. Думала только о том, где взять денег. Повезло — знакомая подкинула работу, печатать какую-то ерунду, то листовки, то рукописи какие-то. Денег платили мало, да и те все уходили на врачей. Но мама все равно умерла. На похороны опять пришлось занимать. Потом, через полгода, Наталья поменяла их большую трехкомнатную квартиру на малогабаритную двушку. Доплаты хватило, чтобы отдать долги и продержаться первое время, пока Дашка была еще слишком маленькая для детского сада. Хотя и тогда Наталья ухитрялась что-то зарабатывать печатаньем всякой ерунды…

— Да, жизнь, — сказал Анатолий значительно. — Что ж, все там будем. То есть, царство ей небесное. Ну а ты-то как сама? Кем стала, где работаешь? Я же ничего о тебе не знаю!

— Никем не стала, наборщицей работаю. В типографии. И так, частные заказы.

— Да ладно! — не поверил Анатолий. — Как это — наборщицей? Ты же такая умница была, такая талантливая! Лучшая на курсе!

— Я тогда сразу бросила институт… — Наталья помолчала и с силой сказала: — Уходи. Мне правда некогда.

Анатолий поднялся, постоял и вдруг опустился на колени, протянул к ней руки, заговорил с надрывом и со слезой:

— Натали, прости меня! Я ведь тебе объяснил тогда, почему мне надо уехать! Я деньги заработать хотел! Ведь даже на свадьбу твоя мама занимала! Кто я был? Какую жизнь я тебе мог обеспечить? Я думал: вот заработаю — и вернусь победителем! Я же тогда все тебе объяснил!

Театр, — думала Наталья. Нисколько не изменился. На колени падает, а брюки не забыл поддернуть. Почему он когда-то казался ей самым искренним, самым открытым, самым верным из всех, кого она видела? Почему, почему… По глупости. В восемнадцать лет глупость — нормальное состояние организма. Ей тогда было восемнадцать, ему — двадцать шесть. Как она могла сомневаться в таком взрослом, таком умном человеке? Никак.

Анатолий замолчал, поднялся, сказал трагическим голосом:

— Я надеялся, что можно все начать сначала!

Наталья захохотала. Он смотрел непонимающе, потом — обиженно, потом — просто с яростью. Потом повернулся и вышел. Хлопнула входная дверь. Наталья слезла с подоконника, взяла бутылку с шампанским и пошла к раковине. Настоящее французское шампанское лилось в кухонную раковину золотой струей, пенилось и противно воняло. Наталья сунула пустую бутылку в мусорное ведро и несколько минут отмывала раковину содой от французского шампанского. Потом заметила чашки на столе, выплеснула шампанское и из них, и их тоже вымыла с содой.

Опять хлопнула входная дверь.

— Ма, ты дома? — заорала Дашка из прихожей. Повозилась там, разуваясь, и влетела на кухню, на ходу рассказывая последние новости: — Ма, представляешь? У нас в подъезде дядька какой-то ревет! На первом этаже! Сидит на лестнице и ревет! Вроде бы не бомж, одет так ничего себе, парфюмом пахнет. А так ревет! Аж прямо воет… Я даже боялась мимо него идти. Хорошо, что он меня увидел и отодвинулся.

— Поревет и перестанет, — рассеянно сказала Наталья. — Ты есть будешь? Я куриную лапшу сварила.

— Я у Ольки была, ее мама нас обеих накормила, — немножко виновато ответила Дашка. — Да ты не смотри так, я отказывалась, правда. Но Олькина мама сказала, что ничего слушать не хочет. Да они нормально живут, им накормить кого — не проблема… Ой, а чего это такое?

Это Дашка увидела миллион алых роз, заваливших кухонный диванчик.

— Взятку цветочками дали, — объяснила Наталья. — Романтичные такие заказчики пошли… Лучше бы кусок мяса принесли. А эту траву я не знаю, куда девать. Из окна, что ли, выбросить?

— Зачем выбрасывать? — оживилась Дашка. — Знаешь, почем они? Каждая розочка — двести рублей! Я точно знаю, я такие в киоске у тети Люды видела! Сейчас я ей позвоню. Если по сотне возьмет — так мы же разбогатеем!

Дашка кинулась в прихожую к телефону. Наталья хотела ее остановить, но передумала. Если Людмила возьмет по сотне — так это получится больше, чем кусок мяса. Это получится много кусков мяса, и еще новые сапоги Дашке на зиму. Ребенку четырнадцать лет, а нога уже больше Натальиной. Да все уже больше Натальиного, второй год Дашке не приходится ничего донашивать за матерью — переросла.

В кухню вернулась торжествующая Дашка, важно объявила:

— Вопрос решен. Тетя Люда берет по сотне. Так что живем…

Посмотрела на себя в зеркальную дверцу подвесного шкафчика, задумалась и вдруг сказала:

— Ты знаешь, а я его где-то видела. Ну, того дядьку, который в подъезде рыдал. Точно видела… Только где? Глаза такие синие, и кудрявый… Точно видела!

— Вряд ли, — осторожно ответила Наталья. — Мало ли на свете кудрявых с синими глазами? Кого-нибудь другого видела, наверное.

— Ну, не знаю… — Дашка опять заглянула в зеркальную дверцу шкафчика. — Я думала, что такие синие только у меня есть, и больше ни у кого.

— Только у тебя, — подтвердила Наталья. — По крайней мере, я никогда не видела другого человека с такими синими глазами, как у тебя. Давай-ка лучше розочки упаковывать. Надо же, как ты хорошо придумала с тетей Людой! А я выбросить хотела. Терпеть не могу розы.

И они стали складывать миллион алых роз в букеты по пять штук, перевязывать их зеленой толстой ниткой, считать, сколько они сегодня нечаянно заработают, и смеяться над взяточниками, которые тратят такие страшные деньги на что попало. Потом прибежала Людмила с двумя сыновьями, пересчитала букеты, тоже посмеялась над теми, кто тратит такие страшные деньги на что попало, дай им бог здоровья, потом Наталья с Дашкой сидели и тщательно планировали, как потратить свалившееся на них богатство — четыре с половиной тысячи! — и смеялись над теми, кто тратит такие страшные деньги на что попало…

Наталья этой ночью даже не плакала.

Лидия Ефимовна вдруг отдала долг. Настя даже удивилась: три года не отдавала — и вдруг отдала. Конечно, пять тысяч сейчас уже совсем не та сумма, что три года назад, но ведь отдала же! И главное — как раз в тот момент, когда каждая копейка на счету. Это три года назад Настя могла шиковать, не особо задумываясь, когда кто долги отдаст. А сейчас сама в долгах как в шелках. Две тысячи она сразу раздаст — вот бабы обрадуются! Тоже ведь копейки считают, а ей все равно помогали… И еще останется на коммунальные платежи. А зарплату уже можно будет спокойно распланировать. И лекарство для бабушки купить то, о котором доктор говорил, а не эту ерунду по бесплатному рецепту.

В общем, сегодня настоящий праздник. Надо чего-нибудь вкусненького на работу принести, отметить всем дружным коллективом ее такую неожиданную удачу.

Настя забежала в «Лакомку», порылась в карманах — сто рублей и еще целая горсть мелочи. Хватает на шесть рулетиков с маком, можно не трогать эти пять тысяч. Купила рулетики, потом подумала: не каждый день у нее такой праздник. Надо тортик купить. Праздновать — так праздновать. Полезла в сумку за кошельком… Кошелька не было. Сначала она даже не поверила: как это может быть? Пятнадцать минут назад Лидия Ефимовна отдала ей деньги из рук в руки, она сразу положила их в кошелек, кошелек спрятала в сумку, сумку застегнула на молнию. Сумку больше не открывала, никуда не заходила.

— Ну, так берете торт или нет? — нетерпеливо спросила продавщица, наблюдая за тем, как Настя роется в сумке.

Настя перестала рыться и растерянно сказала:

— У меня кошелек вытащили.

Продавщица вздохнула, убрала торт назад в холодильник, с упреком сказала:

— Ну как так можно, а? За собственной сумкой не следить! Моя вот тоже недавно кошелек посеяла. Может, сама где обронила, может, вытащили. И хоть бы хны. Приходит: мам, я потеряла, дай еще… Цену-то деньгам не знаете. Эх, молодежь… Много там было-то?

— Пять тысяч, — сказала Настя и заплакала.

— Ой, ну из-за пяти тысяч реветь? — удивилась продавщица. — Тоже жалко, конечно, но не миллион же. Рулеты свои не забудь, вот пакет. Вот ведь рассеянная какая, прямо как моя девка. Как вы только голову свою не потеряете? Молодежь…

…Пешеходный мостик был почти безлюдным, вряд ли кто-нибудь увидит, как Настя плачет, но она все равно отворачивалась от случайных прохожих, опускала голову и закрывала глаза рукой, делая вид, что поправляет прическу. Последний раз она плакала, когда погибли родители. Не плакала, а ревела, орала, выла до черноты в глазах. В больнице ей сделали укол, и она отрубилась. Когда очнулась — еще укол сделали. Потом уже никогда не плакала. Думала, что на всю жизнь наревелась. А сейчас — из-за пяти тысяч! И ведь главное — она даже не ожидала, что Лидия Ефимовна их вернет! Не с чего ей было возвращать. И не вернула бы, если бы не тот сумасшедший библиофил, который оптом купил всю ее библиотеку…

— Помогите! Пожалуйста!

Голосок был тонкий, детский, слабый, но такой пронзительный… Настя вздрогнула, остановилась и оглянулась. У перил моста стояла крошечная старушка в цветастой вылинявшей юбке и в растянутой серой кофте явно с чужого плеча. Старые домашние тапки были подвязаны веревочками, голова поверх белого платочка была обмотана какой-то клетчатой тряпкой. Настя повертела головой — никаких детей поблизости не было, вообще на всем мосту никого больше не было, — и опять уставилась на старушку. И та смотрела на нее. Посмотрела, посмотрела, и, не отводя взгляда, требовательно закричала тонким детским голоском:

— Помогите! Пожалуйста!

Слезы у Насти мгновенно высохли. Она кинулась к старушке и тоже закричала еще издалека:

— Что случилось? Вам плохо? Что с вами? Чем помочь?

Подбежала, наклонилась — правда какая крошечная, — заглянула в тоскливые глаза на восковом лице, в панике прикидывая, что лучше: добежать до медпункта на работе, или прямо сразу хватать старушку в охапку и нести ее туда.

— Нет, нынче ничего, — не сразу ответила старушка. — Нынче тепло, так что и ничего. Мне хорошо, девонька.

— Но вы же только что кричали «помогите», — даже растерялась Настя.

— Это я так милостыню прошу, — виноватым голосом объяснила старушка. — Кушать хочу. А пенсию у меня на прошлой неделе украли.

— У вас что, совсем родных нет? — помолчав, спросила Настя.

— У меня друзья, — сказала старушка. — Они получше родных будут… Я у них живу, как дом сгорел — так они меня к себе и позвали. Только больные оба, она-то еще ничего, шевелится, а он сильно болеет, лежит пластом, все деньги на лекарства идут. Вот я и помогаю, как могу. Ничего, мы справляемся. Вот только пенсию украли…

Насте опять захотелось плакать. Она сунула в руки старушки пакет с рулетами, повернулась и пошла на работу.

Два часа она читала и правила, с трудом вникая в смысл текстов и непрерывно думая, у кого можно попросить хотя бы пару сотен до получки. Потом пришли Галина Михайловна с Любашей, принесли заварку, сахар и сушки, сказали, что у них чайник уже закипает, сейчас Этери принесет, и еще печенья принесет, сама пекла, хорошее получилось. Все корректоры типографии всегда пили чай в комнате у Насти.

— А у меня сегодня ничего нет, — сказала Настя. — Я рулетиков купила, но там такая старушка на мосту стояла… Маленькая такая… Она сказала, что кушать хочет…

Настя опять заплакала, чем перепугала Галину Михайловну и Любашу до такой степени, что они даже собрались врача звать. Просто никто никогда не видел, чтобы Настя плакала. Или хотя бы расстраивалась. Она всегда была примером выдержки, спокойного оптимизма и даже веселья души. Так Галина Михайловна когда-то сказала, и все поверили. А сейчас она плакала, а они боялись. Пришла Этери и тоже испугалась. Но Этери была бесцеремонной, она сразу вцепилась в Настю мертвой хваткой и потребовала рассказать все. Все-все, с самого начала и с подробностями. И Настя рассказала, как ей вернули долг, как украли кошелек, как купила рулеты, как крошечная старушка на мосту закричала: «Помогите». Она не сразу заметила, что в комнате уже много народу, и не все — свои. Чужой была Тамара Георгиевна, главный бухгалтер местного частного издательства, которое давало типографии выгодные заказы. Поэтому Тамара Георгиевна себя не считала чужой и ходила по типографии, как у себя дома, часто появляясь на чаепитиях без приглашения. Вот и сейчас она так появилась. Стояла у окна, смотрела на улицу, молчала. И Настя замолчала, глядя на ее подчеркнуто прямую спину.

— Вы, Анастасия, все-таки очень наивны и доверчивы, — не оборачиваясь, сказала Тамара Георгиевна. — В наше время это уже граничит с… хм… Впрочем, смотрите сами: там же банкет. Попрошайничество — это бизнес. Неужели вы не знали? Это настоящая мафия, об этом даже по телевизору неоднократно говорили.

Она картинно повела рукой, указывая на что-то там, за окном, повернулась, насмешливо обвела всех взглядом и вышла.

Первой к окну подошла Галина Михайловна, прижалась лбом к стеклу, что-то неразборчиво пробормотала. Потом к ней присоединилась Этери, глядела несколько секунд, матюгнулась и выскочила из комнаты, хлопнув дверью. Потом все по очереди посмотрели в окно, но никто ничего не говорил, просто смотрели — и уходили. Потом и Настя подошла, встала рядом с Галиной Михайловной, которая, кажется, уходить не собиралась.

— Ну, бывает, — сказала Галина Михайловна, слегка тронув Настю за плечо. — Мало ли, что там, откуда мы знаем? А на Тамарку внимания не обращай, она ядовитая, ну ее. Я тебе сотни три могу дать. Больше нету, правда, а три сотни могу… Ты куда?

Настя выскочила из корректорской и помчалась по длинному коридору, ссыпалась с лестницы, перепрыгивая через две ступеньки, выскочила на крыльцо — и остановилась, напряженно всматриваясь туда, где на берегу речки прямо рядом с тем пешеходным мостиком в тени старого каштана происходил банкет. Отсюда было видно лучше, чем из окна. На траве под каштаном был расстелен упаковочный картон, на нем лежала какая-то еда, стояли две бутылки, пакет с соком. Вокруг сидели три мужика и та крошечная старушка. Настя как во сне сошла со ступенек крыльца, пошла к берегу, не сводя глаз с этой группы. Подошла, молча остановилась рядом, уставилась на бутылки. Нет, не алкоголь. Просто вода. Но — из магазина. Она никогда не покупала воду в бутылках, дорого. Кипятила водопроводную, потом долго отстаивала, потом уже готовила на этой воде… Угощение тоже не очень-то банкетное: буханка хлеба, кусок ливерной колбасы, два огурца, несколько перышков зеленого лука. Один рулетик с маком, тонко порезанный на кусочки. В пакете из-под апельсинового сока — никакой не сок, а горстка мелких сухарей.

Ее заметили, выжидательно уставились. Крошечная старушка сказала своим детским голосом:

— Что ты, девонька? Кушать хочешь? Садись с нами. Сегодня у нас много еды, вон сколько надавали. Сеня хорошую воду принес, чистенькую. Ему на рынке добрый человек дал. Хлеб тоже хороший, нигде не валялся, Геннадий Валентинович сам купил, ему нынче даже деньги давали. И колбасу тоже сам купил, она свежая. И даже булочка сладенькая есть, мы тоненько порезали, всем хватит. Это мне сегодня дали, много, я и домой своим отнесу. Ну, что ты? Стесняешься? Не надо, девонька, это гордыня, грех… В жизни всякое бывает, сегодня мы тебя покормим, завтра — ты нас.

Настя слушала тонкий детский голосок крошечной старушки, молча рассматривала пожилого мужика без ног, не очень пожилого — без одной руки, совсем молодого — без глаз, с лицом, располосованным грубыми давними шрамами, и ей было невыносимо стыдно за свои недавние мысли, за ту ярость, которая погнала ее сюда, даже за те слезы из-за украденного кошелька.

— Тебе с нами, наверное, неловко? — послушав ее молчание, предположила старушка. — Мы понимаем, это ничего, тогда с собой что-нибудь возьми. Я вот тебе целую булочку дам, моим хватит, много ли нам надо…

Она полезла в тот самый пакет, в котором Настя и отдала ей рулеты с маком, вынула один, протянула на ладони.

— Нет, я есть не хочу, спасибо большое, — с трудом сказала Настя. — Мне бы водички немножко… И можно я с вами просто так посижу?

Безногий мужик, упираясь кулаками в картон, качнул себя в сторону, освобождая ей место. Однорукий взял бутылку воды и сунул ее в руки слепому. Слепой стал откручивать пробку. Настя села на край картонного настила, взяла протянутый ей пластиковый стаканчик с водой и стала слушать, как крошечная старушка утешающее говорит тонким детским голосом, что все проходит, и не надо горевать, им-то еще ничего, они друг другу помогают, у других-то и не такое бывает, а ничего, живут, а если будет совсем туго — так ты, девонька, не стесняйся просить, люди хорошие, добрые, только если не попросишь — так сами могут и не заметить, но и это ничего, душа-то у всех есть… Так что все будет хорошо, главное — верить надо, чтобы душа не выгорела, в пустой душе злоба поселяется…

Через десять минут Настя поблагодарила всех за воду, поднялась с картонного настила, попрощалась и пошла работать, чувствуя острую жалость почему-то к Тамаре Георгиевне.

Нина Алексеевна побродила по вокзалу, нашла платный туалет, чистенький, даже нарядный, с зеркалами. И горячая вода была. Умылась там, причесалась, подкрасила губы и брови, одобрительно оглядела себя в зеркале. Хорошо выглядит. В брючном костюме немножко непривычно, она раньше не носила брюки. Оказывается, ей очень идет брючный костюм. И стрижка очень идет, напрасно она столько лет с косой мучилась. И маникюр ей идет, от природы ногти-то красивые, просто не следила никогда, все не до того было. С такой жизнью не до маникюров…

Нет, о такой жизни не надо было вспоминать. И так у нее внутри все трясется, как от озноба. Уже вторую неделю, с тех пор, как решила ехать, — так и трясется. Она думала, что за столько-то лет успела привыкнуть и смириться. А вот трясется все внутри и холодеет. И дышать трудно.

Надо выйти на свежий воздух, погулять, подышать, придти в себя. Все равно слишком рано еще, нельзя же заявляться в гости в такое время. Или ничего? Она все-таки не с пустыми руками, она с таким хорошим гостинцем, что любой обрадуется. И гостинцу обрадуется, и ей обрадуется. Она никого не будет стеснять, поживет денька три, погреет душу — и домой, жить дальше своей такой… вот такой своей жизнью. Ей трех деньков хватит до конца жизни.

Нина Алексеевна вышла из здания вокзала, поежилась от утренней прохлады, вынула из пакета вязаный палантин и завернулась в него так, как научила ее соседская Оксанка. Оксанка приезжала к родителям часто, почти каждый год. Хорошая девочка. Хотя она ведь в областном центре живет, а не в столице за тридевять земель. А час на автобусе — что ж не приехать-то? Можно было бы даже и два раза в год.

Ее опять начало трясти. Надо просто походить туда-сюда, успокоиться. Подумать, какие первые слова при встрече сказать.

— Мадам! — раздался голос прямо за ее спиной. Она сначала даже не поняла, что это к ней обращаются. Народу рядом было много, и мадамы в толпе попадались. Но голос приблизился и повторил почти над ухом: — Мадам! Вам жилье нужно?

Нина Алексеевна испуганно обернулась, прижала сумку к груди обеими руками и молча уставилась на толстого небритого мужика в мятых штанах и не очень чистой ветровке омерзительного желтого цвета. От мужика разило перегаром.

— Жилье вам нужно? — повторил мужик вполголоса, наклоняясь ближе к Нине Алексеевне. — У нас хорошая квартира, все удобства, не так далеко, на Алексеевской. Комната на сутки — полторы тысячи. Если на неделю или больше — можно и скостить. Вы ведь приезжая?

— Приезжая, — с трудом сказала Нина Алексеевна. — Я к сыну приехала.

— А, — разочарованно сказал мужик, сразу теряя интерес. Постоял, рассеянно оглядываясь по сторонам, и равнодушно спросил: — Вы откуда приехали-то?

— Из Курска… — Нина Алексеевна изо всех сил старалась говорить так, чтобы не заметно было, как внутри у нее все трясется.

Мужик оживился:

— А у меня там мать живет. То есть, не в Курске, а в деревне под Курском… как ее… забыл название. Она с этой стороны, то есть ближе к Москве. Вы эти деревни знаете, которые ближе к Москве? Какие-то названия у них странные всегда. Никак запомнить не могу.

— И даже название деревни, где мать живет? — не выдержала Нина Алексеевна.

— Да забыл! — раздраженно сказал мужик. — Сколько лет уже прошло… К тому же, я в той деревне и не жил. Мать квартиру продала, переехала в деревню, к дальней родне какой-то. А я сразу в Москву уехал, учиться, работать, личную жизнь устраивать. Такие дела.

— Ну и как, получилось? — спросила Нина Алексеевна. — Одному-то трудно было, наверное?

— Это да, — охотно согласился мужик. — Одному всегда трудно. Человек не должен быть один. И денег не было почти. Эти деньги, что от материной квартиры, здесь не деньги были. Так, на первое время хватило. И с работами тоже… Конкуренция жесткая, столица, свои законы, свои правила. Разве от хорошей жизни комнату сдаем? Еле-еле на житье хватает. Жена еще подрабатывает, а так бы никак.

— А вы давно женаты? — помолчав, спросила Нина Алексеевна.

— Да вот уже лет десять вроде бы, — не очень уверенно сказал мужик. — Или девять. В тещиной квартире живем. Хорошая квартира, три комнаты. Одну и сдаем, куда деваться.

— Может, лучше домой вернуться? — осторожно подсказала Нина Алексеевна.

Мужик зло рассмеялся.

— А где он, этот дом? Я ж говорю: мать квартиру еще двадцать лет назад продала. В деревне живет. Что мне в деревне делать? В Москве возможности, перспективы… И моя не согласится. Теща сразу из хаты выпишет, к бабке не ходи.

— Да, плохо, — пробормотала Нина Алексеевна. — Очень плохо. И помочь некому.

— А кто поможет? — мужик опять коротко хохотнул. — Кто в этом мире кому помогает, а?

— И мать не помогает? — спросила Нина Алексеевна.

— А она-то с каких шишов помогать будет? Сельская учительница, всю жизнь на хлебе и воде… Первое время со знакомыми проводниками картошку передавала, фасоль какую-то, варенье. Куда мне оно было? Я ж один жил, не готовил себе, так, по забегаловкам… Сказал, чтобы не передавала, а то каждый раз бегать к поезду. Больше не передавала. На дни рождения тысячу рублей присылает. Это деньги? Так, на такси в крайнем случае. Сейчас уже старая, конечно. Наверное, давно на пенсии.

— Я вам сочувствую, — сказала Нина Алексеевна. — Ладно, удачи в бизнесе и в личной жизни. Мне уже идти надо.

— Да, спасибо, и вам тоже, — рассеянно сказал мужик и принялся вертеть головой, высматривая кого-то. Высмотрел, обрадовался: — Вон моя жильцов нашла, кажется… Ага, точно, нашла! Ну, счастливо, пошел я.

Нина Алексеевна постояла, глядя ему вслед, увидела, как он подошел к трем молодым паренькам и одной не очень молодой женщине, и женщина сразу оживленно заговорила, размахивая руками и так громко крича, что даже Нине Алексеевне было слышно, хоть она и далеко стояла. Нина Алексеевна хотела подойти поближе, чтобы разглядеть эту немолодую громкую женщину, но передумала и пошла в здание вокзала. Нашла кассу, где была не очень большая очередь, и через пятнадцать минут купила билет до дома. Поезд отходил в семь часов вечера, впереди был совершенно пустой день. Она побродила по вокзалу, разыскивая аптеку, нашла, по совету продавца купила какие-то таблетки, тут же проглотила сразу две, посидела на стульчике в углу, дожидаясь обещанного действия и ловя подозрительные взгляды продавца. Наверное, долго сидела, потому что продавец не выдержал, вышел из-за прилавка, подошел к ней, спросил, заглядывая в лицо:

— Может, врача? Тут медпункт есть. Или скорую, что ли?

— Спасибо, милый, — сказала Нина Алексеевна. — Ничего не надо, мне уже лучше.

Она вышла из стеклянного куба аптеки, пошла по вокзалу без цели, стараясь держаться поближе к предметам, за которые можно было бы уцепиться в случае чего. Через несколько минут поняла, что уже не боится упасть. И внутри у нее уже не тряслось, а так, только изредка вздрагивало. Она поднялась на самый верхний этаж, к открытому ресторанчику рядом с комнатой отдыха. Присела за свободный столик, раздумывая, хочет она есть или нет. Подошла девочка в фартуке, вытерла стол, негромко сказала:

— Вы бы сумку так не бросали, сбоку. Даже и не смотрите на нее, а тут разные люди бывают, глазом моргнуть не успеете — и ни копейки.

— Разные люди бывают, — равнодушно согласилась Нина Алексеевна. — Да там нет денег, мелочь, ерунда всякая.

В сумке действительно почти не было денег. Так, только на метро или на маршрутку, чтобы доехать до Алексеевской, в гости к сыну. Кредитку она зашила за подкладку пиджака нового брючного костюма. Она даже улыбалась, представляя, как будет смеяться над ее осторожностью сын. Но потом она скажет, что на этой карточке почти восемьсот тысяч рублей, и он перестанет смеяться. А потом, может быть, он спросит, как она узнала его адрес. Но она не скажет, что это Генка, его бывший одноклассник, ей сказал, Генка-то давно знал его адрес, они встречались, когда ее сын приезжал зачем-то в Курск, но к ней не заехал. Тогда она сильно заболела, чуть не месяц пролежала пластом, и все думала, почему ж он не заехал… Она ничего ему об этом не скажет, она скажет, что он сам сообщил ей адрес. Вот звонил как-то, и адрес сказал. Когда он звонил последний раз? Лет десять, наверное. Может, и был уже женат, может, и адрес у него уже был… Пусть он подумает, что сам сказал. Телефон-то свой сказал, мог и адрес сказать. Пусть он не чувствует себя виноватым, вина разрушает душу. Про деньги она скажет правду: дядька завещал квартиру своим племянницам, ей и сестре Вале, на двоих. Они продали квартиру, а деньги поделили. Валя эти деньги прижала, у нее внучка растет, скоро школу закончит, поступать в институт будет, без денег сейчас туда никак. А Нина Алексеевна решила сына навестить вот с таким гостинчиком. Не могла она больше жить, ничего о нем не зная. По телефону что поймешь? Все нормально, как ты, извини, мне некогда… И боялась она звонить, ей казалось, что мешают ему ее звонки. Сам-то он не звонил. Последний раз — лет десять назад… Почему она решила, что ее приезд ему не помешает?

— Вы кушать будете?

Та же девочка в фартуке. Смотрит внимательно, даже с подозрением. Наверное, здесь нельзя просто так за столиком сидеть, надо что-нибудь взять.

— Мне бы попить чего-нибудь, — нерешительно сказала Нина Алексеевна. — Чайку сладенького. Я есть не хочу, устала очень.

— Я сейчас принесу. — Девочка исчезла, почти сразу появилась с чашкой чая, поставила чашку на стол и вдруг спросила: — Все плохо, да?

— Просто устала, — повторила Нина Алексеевна. — Очень устала. А до поезда еще целый день жить.

— Ну, посидите, отдохните, телевизор посмотрите. Вон в той стороне экран, видите? Его уже включили, может, что интересное покажут.

Нина Алексеевна оглянулась, пошарила взглядом по залу внизу, даже через перила перегнулась, пытаясь понять, где телевизор. Телевизора не увидела, но увидела куртку омерзительного желтого цвета. Обладатель куртки стоял возле табачного киоска, роясь в бумажнике. Почти под потолком вдруг осветился большой плоский экран, пошел рябью, прояснился, на нем побежали слова, и те же слова громко прозвучали на все здание вокзала: «Позвони родителям!» Нина Алексеевна вздрогнула, и многие в зале вздрогнули, оглянулись на экран, остановились на мгновенье. Мужик в желтой куртке тоже оглянулся, замер на месте, потом сунул бумажник в один карман, а из другого достал мобильник, стал торопливо нажимать кнопки, все время поглядывая на этот огромный экран с огромной яркой надписью. В сумке у Нины Алексеевны ожил телефон, стал наигрывать «Оренбургский пуховый платок». Этот звонок поставила соседская Оксанка, чтобы Нина Алексеевна сразу слышала, что это сын звонит. Нина Алексеевна вынула телефон, подумала немного, и все же ответила.

— Мать! — закричал ей в ухо фальшиво бодрый голос. — Я тебе уже который день звоню! Ты чего не отвечала? У тебя все в порядке?

— Здравствуй, Антон, — сказала Нина Алексеевна, глядя на желтую куртку возле табачного киоска. — Я тебя плохо слышу, шум какой-то. Как у тебя дела?

— Все нормально, — сказал Антон. — Я тут с вокзала звоню, правда шумно очень. Я в командировку собрался, по делам, работы много, вот и… Но пара минут у меня еще есть. Ты там как живешь?

— Хорошо, — спокойно сказала Нина Алексеевна. — Все хорошо, не волнуйся. Ты ведь спешишь? Не трать деньги на пустые разговоры.

— А? А, да, конечно… Я как-нибудь приеду, ты не думай. Вот с делами разберусь — и приеду. Может, даже еще до осени. А то совсем замотался…

— Счастливого пути, — сказала Нина Алексеевна и отключила мобильник.

В проеме выхода из здания вокзала появилась та немолодая громкая женщина, заорала, перекрывая вокзальные шумы:

— Антон! Сколько тебя ждать можно?

Нина Алексеевна следила, как исчезают в дверях эти двое, и тупо повторяла про себя: «Ждать нисколько нельзя. Нельзя ждать. Нельзя знать, чего дождешься. Поэтому ждать нельзя».

Теперь еще надо было дождаться поезда. Потом целую ночь ждать, когда поезд довезет ее до Курска. Потом ждать автобуса, который довезет ее до деревни. Потом войти в дом и больше никогда ничего не ждать.

Я наткнулась на этот блог случайно. Искала, что бы такое новенькое почитать, на одном сайте увидела рецензии — дурацкие, конечно, но это ладно, почти все рецензии дурацкие, каким местом эти рецензенты читают… Там была ссылка на какой-то блог, вот я туда и зашла. Тоже ничего такого, чтобы время терять, я уже хотела закрыть, а потом вдруг зацепилась за один коммент, прочитала, потом уже весь блог прочитала, все комменты, потом сидела и ржала: ну, правда, каким местом люди читают, а? А потом этим же местом пишут. Потом посмотрела, кто автор того коммента, который мне понравился. Авка у него была прикольная: Дед Мороз на пляже, в шубе, в валенках, в шапке, все, как положено. И ник подходящий — Старик. Я сразу зарегилась, авку годную нашла — Маша в корзинке на спине медведя. Написала ответ на его коммент, а потом увидела, что в нике ошибка: хотела написать Машка, а написала Мавка! Потом подумала: ладно, какая разница, все равно я здесь тусоваться не буду. Здесь все такие серьезные собрались, чума. И все старые уже, про детей друг другу рассказывают, некоторые даже про внуков. А если про фильмы или про музыку — так вообще из прошлого века, я про эти древности не слышала вообще. А про книжки неинтересно говорят, слова какие-то заумные, а видно, что в упор не понимают, что читали. Потому что альтернативным местом читали, да.

Потом я только через неделю на сайт зашла, опять случайно. Смотрю — а у меня в личке сообщение. Открываю — а там письмо от Старика. Думала, что опять что-нибудь такое, насчет познакомиться, ну, как они обычно, я уже сто раз такие письма получала везде, где регилась. Но Старик нормально написал, по теме. Ему мой коммент понравился, он на него в блоге ответил, ждал, что я тоже что-нибудь отвечу, но я же не заглядывала, вот он в личку и написал. Ему мое мнение было интересно. Я ответила, выразила свое единственно верное мнение. Подумала: ну, может, и глупость, но чего они тут все выделываются друг перед другом? А сами тоже столько глупостей говорят, и не стыдно. Я думала, Старик не ответит, а он в этот же день ответил. Сказал, что мое мнение интересное и неожиданное, и еще что-то написал. Я опять ответила, и он опять сразу написал. Так несколько раз писали друг другу, а потом он спросил, сколько мне лет, потому что думает, что очень мало. И сразу извинился: он так думает не потому, что я глупости пишу, а потому, что у меня манера такая, юная. А глупости я не пишу, наоборот, все очень интересно и даже иногда мудро. Я ответила, что мне уже двадцать шесть, так что про юность не надо. Я немножко прибавила, всего три года. И спросила, сколько лет ему. Он опять сразу ответил, в тот же день. Написал, что ему семьдесят пять, у него третий брак, от всех браков девять детей, четыре внука, младший сын скоро заканчивает школу, а старшая внучка скоро родит ему правнука. Я написала: «Круто!» — и не знала, что еще написать, потому что моя бабушка младше Старика на два года, а о чем с ней говорить? В общем, как-то задумалась и опять неделю на сайт не заходила. А потом зашла, а там опять от Старика письма. Много, пять штук. Он уже не про литературу писал, а просто так, про жизнь, про тех, с кем работал, про то, что старого друга вчера похоронил. И меня спрашивал обо всем — кто родители, чем занимаюсь, где училась, что делаю в свободное время, есть ли жених… Он как-то не нагло спрашивал, просто ему правда интересно было. Я все подробно написала: родители работают с утра до вечера, бабушка живет отдельно, я рисую картинки на заказ, с мужем мы развелись в прошлом году из-за несходства характеров. На самом деле мы развелись после того, как я в аварию попала и три месяца провалялась в больнице, ногу мне по кусочкам собирали, вот он и подумал, что я инвалидом буду. Да еще этот шрам на морде. Оно ему надо? Но Старику я про это не писала, как-то стыдно было признаваться, что вот такой муж у меня был. И вообще все уже прошло, так что никому не интересно. Старик заинтересовался картинками, стал спрашивать, какие картинки, кто заказывает, сколько платят. Я все рассказала и спросила, чем он занимается. Оказывается, он переводит всякие научные книжки, еще для иностранных фильмов русские тексты пишет, еще ему заказали сценарий сериала, а он не может придумать такой поворот сюжета, чтобы потом были всякие события, которые он уже задумал. Я придумала хороший поворот сюжета, и еще много всяких событий, которые можно в сериал воткнуть. Он написал, что я гений, и что если у него примут этот сценарий, то двадцать процентов — мои. Я ответила что-то дурацкое, и стала спрашивать просто про жизнь, про знакомых, про детей и внуков — просто так, чтобы он эти двадцать процентов больше не вспоминал. А то это как-то стыдно было, неправильно и глупо. Старик мне много рассказывал, писал каждый день по три-четыре раза, и все время рассказывал, что мои письма ему помогают жить. А то после третьего инфаркта жить ему стало скучно, он даже с женой стал ссориться, а теперь сидит, читает мои глупости, и у него на душе радость, и жена тоже читает мои глупости, и тоже радуется. Я сначала обиделась, а потом подумала: ну, ладно. Бабушка тоже говорит, что я глупости болтаю, а сама радуется, когда я к ней прихожу, тоже все время расспрашивает обо всем. Наверное, старым нужно, чтобы был кто-нибудь, кого им учить интересно. На самом деле мне эти письма Старика тоже нужны были. Я почти все время сидела дома, нога еще болела, не очень-то походишь. Даже в магазин. Да еще этот шрам на роже. Родители иногда пытались меня куда-нибудь вытащить, то в кино, то в гости, но я не хотела. А письма Старика были даже лучше, чем кино, или гости, или еще что-нибудь такое. Старик мне радовался, писал, что я солнышко и умница, что во мне столько радости, что на весь мир хватит. Один раз попросил фотографию прислать. Я нашла прошлогоднюю, которая до аварии, без шрама на морде. Он написал, что теперь понимает, почему у меня такой ник — Мавка. Потому что я не просто красивая, а волшебная, таких не бывает, мавка заманная, колдунья. И еще написал, что я ему во сне снилась еще до того, как он фотографию увидел. И глаза были точно такие же, он ясно помнит. Я ничего не ответила, но пошла к зеркалу и смотрелась в него полчаса, наверно. И подумала, что наплевать на шрам, он уже почти не виден, и нога почти не болит, и все будет хорошо.

Мы потом еще месяца три переписывались, он просил меня какие-нибудь дурацкие стихи сочинять, я сочиняла, а он писал песни на эти стихи, сам пел, записывал, присылал мне и требовал, чтобы я восхищалась. Я восхищалась, а он не верил. Говорил, что я мавка заманная-обманная. А я правда восхищалась, у него был очень красивый голос — заметно, что не молодой, но такой сильный и глубокий, и на гитаре он хорошо играл.

А потом письма перестали приходить. Целую неделю не было писем от Старика. Я писала каждый день, спрашивала, что случилось, а если я надоела, так и надо прямо сказать, а не в прятки играть. Через неделю пришло письмо, Старик написал, что немножко приболел и его забирали на опыты в больничку, но сейчас уже ничего, признан условно годным для продолжения жизни. Я ужасно обрадовалась, даже не ожидала, что так обрадуюсь. Но если вдуматься, так ведь он у меня единственный друг был. И единственный человек, который мной восхищался и говорил, что я ему приношу радость. Не так много в жизни радости, чтобы ею разбрасываться.

И мы снова стали переписываться, я каждое утро лезла на сайт и смотрела личку, и каждое утро от Старика было письмо: «Здравствуй, солнышко! Ты уже встало? Тогда жизнь продолжается». Я читала и смеялась. В это время у меня получались очень хорошие картинки. Они все были какие-то веселые, даже если просто пейзаж или букет цветов, или еще какая-нибудь ерунда. Эти картинки охотно покупали, и платить стали больше, я даже подумала, что не вернуть в институт после выздоровления, а буду всегда рисунками зарабатывать.

А потом Старик опять замолчал. Я ему каждый день писала, а он не отвечал. Каждый день дурацкие стихи сочиняла, а он не отвечал. Я ждала, когда он напишет, что опять приболел, но теперь все хорошо, а он ничего не писал. Конечно, это идиотизм, я же понимаю — вот так привыкнуть к какому-то виртуальному персонажу. Всем известно, что в интернете нет девушек, юношей, стариков или старух, есть только те, кого мы сами придумали. Мне об этом Старик как-то написал. Ну ладно, пусть. Но ведь он радовался мне, это было видно. И я радовалась. Значит, мы оба правильно придумали друг друга.

Я пришла к бабушке, она спросила, что со мной такое, не случилось ли чего. Я ей все рассказала про Старика, про то, что очень скучаю и боюсь. Ему семьдесят пять лет! И три инфаркта. Бабушка сказала, что ничего не случилось, скорее всего. Просто это был никакой не старик, а кто-нибудь так прикидывался. В интернете все прикидываются, она об этом книжку читала. Так что ничего ни с кем не случилось, просто надоело Старику не свою роль играть, а может, он в реале занят, например, в командировку уехал, в заграничную, надолго, а оттуда никак на сайт не попадет, вот и все. Я даже удивилась, что бабушка такие тонкости про интернет понимает. И подумала: ладно, пусть командировка, или еще что-нибудь такое же. Пусть живет где-нибудь, как хочет. Только пусть живет. Я и без его писем потерплю. Тем более, что я уже и сама справляюсь со всеми своими заскоками.

С одним еще никак не справлюсь. Каждое утро, включая комп, сижу и говорю вслух: «Старик, не молчи! Старик, не молчи!» Третий месяц вот так, каждое утро. Может, он когда-нибудь услышит.