Ant82
Вечером они поссорились. Легли в постель злые друг на друга.
Такое бывало с ними и раньше, но в последнее время ссоры вспыхивали особенно часто.
В деревне все — а уж о соседке, Марии Лауреане, и говорить не приходится — знали, что в семье у них неладно, и от этого было еще горше — не любила она сор из избы выносить.
Она лежала без сна, глядя в стену. Нарочно отвернулась от него — не хотела на него даже смотреть. Его тело тоже потихоньку отодвинулось, и сейчас он лежал на самом краю кровати. “Того гляди, на пол свалится”, — встревожилась было она, но потом услышала, как он захрапел, и ненависть вспыхнула с новой силой. “Вот он всегда такой. Дикарь неотесанный. Бездушный грубиян”. Он спал, а она все никак не могла уснуть. Лежала, не сводя глаз с беленой стены, отделявшей ее от всего мира — словно она сама себя заключила в тюрьму.
Несчастная она. Да, несчастная! Хотя бы сейчас, самой себе, признайся, наконец. И сама виновата — зачем вышла замуж без любви? Ее мать, простая женщина, крестьянка, не раз говорила, что выходить замуж без любви — грех. Но она была гордячкой. “Гордость всему виной. Хотела отомстить Маркосу, только и всего”. Сколько себя помнила, она всегда была влюблена в Маркоса. Луиса почувствовала, как глаза наполняются горячими слезами. Она закусила губу. Ей вспомнилось время, когда она была юной и счастливой, несмотря на бедность. Лето... Сбор урожая... “Маркос”. Вот они стоят возле окружающей сад стены — она и Маркос. Солнце сияет, слышно, как в канавах за стеной журчит вода. “Маркос...” Почему же все так вышло? Почему? Маркос женился на старшей дочери судьи — неуклюжей, туповатой девице, да еще и не первой молодости. А Маркос на ней женился. “Никогда не думала, что Маркос так поступит. Никогда”. Но почему же, почему ей до сих пор так больно? Ведь столько лет миновало! Она уже, кажется, все забыла — все равно прошлого не вернуть. Да и не мудрено забыть — время, бедность, заботы и не такое из головы выбивают. “Из головы-то они выбивают... но старая боль еще таится где-то в душе, в самом потаенном уголке. И выплескивается наружу в такие минуты, как эта...” Потом она и сама вышла замуж. За Амадео. Он был нездешний. Нанялся работать на шахту. Бедняк из бедняков. На таких даже последние поденщики смотрели свысока. Плохое это было время. Она раскаялась уже в день свадьбы. Не любила она его и знала, что никогда не полюбит. Никогда. Ничего с этим не поделать. И вот что из всего этого вышло. “Неладно мы живем. Ох, неладно! У этого человека нет сердца. Бездушный, черствый, неотзывчивый. Можно быть бедным, но... Я сама из крестьянской семьи, но мы, крестьяне, люди воспитанные, чуткие друг к другу. Сердечные и участливые”.
Да, сердечные и участливые. “И только этот!” В последнее время она часто ловила себя на том, что называет мужа “этот”, вместо “Амадео”. “Если бы у нас хоть ребенок был...” Но детей не было, хотя жили они уже долгих пять лет.
На рассвете она услышала, как он встает с постели. Услышала шаги на кухне, звяканье посуды. Подумала злорадно: “Завтрак себе готовит. Вот и пусть готовит сам. Не буду вставать”. Ужаснулась: “Неужели я его ненавижу?” Думать об этом не хотелось. И она закрыла глаза. Мать всегда говорила: “Ненавидеть — грех, Луиса”. С тех пор как мать умерла, ее слова, которые она прежде пропускала мимо ушей, стали казаться исполненными особого смысла, новыми и пугающими.
Амадео ушел на работу. Как всегда. Она слышала, как хлопнула входная дверь. Потом поудобнее устроилась под одеялом и уснула.
Проснулась поздно и в плохом настроении. Кое-как прибрала в доме. Когда вышла во двор покормить кур, в дверь курятника просунулось лицо — “Вылитый хорек!” - Марии Лауреаны.
— Слышишь, соседка, у вас вчера опять крик стоял...
Луиса кинула на нее гневный взгляд: “А твое какое дело?”
Мария Лауреана довольно улыбалась: “Да ладно, брось.
Мы тут все тебя понимаем. Все, поверь. Он тебя не стоит...”
Соседка еще долго что-то говорила тоном притворного сочувствия. Луиса стояла нахмурившись. Она не вслушивалась в слова Марии Лауреаны, но слышала ее голос, который вливался в уши, словно яд. Она знала все, что ей скажут. Она уже привыкла.
— Брось ты его, брось... Уходи к своим сестрам, и пусть живет, как хочет.
Эта мысль раньше не приходила Луисе в голову, но сейчас она ухватилась за нее: “Вернуться домой!” Снова взяться за крестьянский труд? А что? Разве она к нему с детства не привыкла? “Освободиться от ‘этого’. Уйти от него”. Ее захлестнуло странное чувство: она торжествовала победу, но радость была горькой. “Надо подумать”, — сказала она сама себе.
Однако все вышло совсем по-другому: домой не вернулся он.
Сначала Луиса не придала этому значения: “Вернется, куда денется”. Но прошло уже два часа с того времени, когда он обычно входил в дом. Два часа — а его нет как нет. Она уже давно приготовила ужин и теперь сидела у двери и лущила фасоль. На бледно-голубом небе сияла прекрасная бездушная луна. Гнев Луисы превратился в тоску, и тоска эта проникала все глубже в сердце. “Несчастная я, несчастная!” В конце концов, она поужинала одна. Подождала еще немного и легла спать.
Проснулась Луиса на рассвете от вдруг охватившего ее страха. В постели рядом с ней никого не было. Она поднялась и босиком прошла на кухню. Ужин Амадео стоял нетронутый. В домишке царила тишина. В груди у Луисы похолодело, но она лишь пожала печами и сказала сама себе: “Ну и черт с ним! Пусть убирается со своими причудами!” Потом снова легла в постель и подумала: “Он всегда ночевать приходил”. В деревне редко кто из мужчин всякую ночь проводил дома: все пили в таверне, иногда напивались до бесчувствия. Но “этот” — что правда, то правда — так не поступал никогда. Да что там говорить: странный он, и весь сказ.
Она попыталась уснуть, но это ей не удалось. Слушала, как бьют часы на церкви и думала о небе, залитом лунным светом, о реке, о себе. “Несчастная. Несчастная, и все!”
Наступило утро. Амадео не возвращался. Не вернулся он и на следующий день. И через день. Острая мордочка Марии
Лауреаны возникла в дверном проеме: “Эй, соседка, что происходит? Люди говорят, будто Амадео на шахте не появляется. Ох, дождется — уволят его!”
Луиса побледнела. Почувствовала, как слабеют ноги. “Это от ненависти, — подумала она. — Только от ненависти”. И, глядя в глаза Марии Лауреане, пожала плечами: “Я про то не знаю. И знать не хочу”. Повернулась спиной к соседке и снова принялась за работу.
— Может, оно и к лучшему, — не унималась соседка. — Сколько ты с ним горя хлебнула!
Мария Лауреана ушла, и Луиса снова осталась одна. Совсем одна. Силы покинули ее, и она опустилась па стул. Нож выпал у нее из рук и глухо стукнулся о пол. Ей было холодно. Очень холодно.
За оконцем кричали стрижи, журчала по камням река. “Это ты виноват, Маркос, ты! Потому что Амадео...” И вдруг ей стало страшно. Так страшно, что у нее задрожали руки. “Амадео меня любил. Да, любил”. Разве могли быть в этом сомнения? Амадео был грубым, молчаливым, мрачноватым... Нежностей от него ждать не приходилось. Он не любил рассказывать о прошлом, но из тех немногих фраз, что он обронил, она поняла, что у него было тяжелое детство и безрадостная юность. Амадео был беден и зарабатывал на жизнь — себе, ей и детям, которых они могли бы иметь — непосильным трудом, подрывавшим его здоровье. А она? Была она ласкова с ним? Пожалела его хоть раз? Понимала его?
Она посмотрела на его стул, на его нестираную одежду, на стоявшие в углу ботинки с налипшей на них грязью и почувствовала, как к горлу подкатывает комок: “Если он меня любил... А вдруг он себя жизни лишил?” Кровь прилила к вискам. “А что, если и вправду?” И она больше никогда о нем не услышит? Никогда не увидит его? Никогда не будет он сидеть, задумавшись о чем-то, рядом с ней у огня — огромные руки сцеплены в замок, черные волосы упали на лоб. Усталый, печальный... Печальный! Как же она раньше об этом не задумывалась? По ее щекам покатились слезы. Она думала о сыне, которого у них не было, о склоненной голове Амадео. “Он всегда был печальный. Печальный и неразговорчивый. И в детстве был такой же — грустный, забитый мальчик. А я? Кем я была для него?”
Она вскочила со стула и бросилась к двери. Со всех ног побежала к шахте. Добежала, задыхающаяся, потная. Нет, никто его не видел. Никто ничего не мог сказать. Мужчины смотрели на нее сурово, в их глазах она читала упрек. Ей было стыдно.
Луиса вернулась домой, бросилась на кровать и расплакалась: она потеряла своего спутника жизни. “Он — единственное, что у меня было в этом мире”. Так что же: выходит, его присутствие было для нее важно? Очень важно?
В отчаянии прижимала она к груди грязную одежду и испачканные ботинки мужа. “Его присутствие. Его молчание. Его склоненная голова, полная воспоминаний. Его взгляд”. Его тело рядом с ней в постели ночью. Большое темное тело, полное жажды, которой она не понимала. Это она была бессердечной и грубой. Это она думала только о себе. Его присутствие рядом... Ладно, пусть. А любовь? Разве она не важна? “Маркос...” Снова нахлынули воспоминания. Но сейчас они стали бледными, расплывчатыми, холодными... Так что ж любовь? Важна она или нет? В конце концов, она сказала себе: “Да кто его знает, что такое любовь! Выдумки это все!”
В доме было пусто. Она была одна.
Амадео вернулся. Было уже совсем поздно, когда она увидела его, устало шагавшего к дому. Луиса бросилась к двери. Лицом к лицу застыли они на пороге, глядя в глаза друг другу, не в силах вымолвить слова. Он был грязный и усталый. Наверняка голодный. Она думала лишь об одном: “Он хотел уйти, бросить меня, и не смог. Не смог. И вернулся”.
— Входи, Амадео, — сказала она со всей нежностью, какую способна была вложить в свой грубый крестьянский голос. — Входи, а то я тут уже вся извелась.
Амадео сглотнул, обнял Луису за плечи, и они вошли в дом.
Марсьяль арендовал землю у Лукаса Медиодиа. Участок был далеко, за рекой, на границе с землями Пинаресов. Было Марсьялю лет сорок. Он жил холостяком, с матерью, пока та не умерла, в старом полуразрушенном домишке у дороги.
Он слыл весельчаком и любителем выпить, хотя, по общему мнению, “не злоупотреблял”. Без него не обходилось ни одно торжество, а в мае, в День Святого Креста, его не раз выбирали качибиррио — предводителем праздника, и мы до сих пор помним, как он танцевал: красный шелковый платок на поясе, в руках украшенный разноцветными лентами посох.
Марсьяль был трудягой, но зарабатывал мало.
К нам, детям, он относился с трогательной нежностью. У него всегда находилось для нас угощение — терн, сливы, соты диких пчел: он знал, что это были запретные и оттого еще более желанные лакомства. Он помнил бесчисленное множество историй про лиса и кролика. Он умел плести силки и делать дудочки из конопли. Мы его очень любили и частенько прибегали в домишко у дороги, когда Марсьяль приходил с работы.
Он встречал нас приветливо — жители гор всегда по-особенному вежливы друг с другом, и мы хорошо понимали эту вежливость, хотя она и отличалась от той, которой учили нас. Пока Марсьяль, голый по пояс, мылся у колодца, растираясь куском холстины, он здоровался с нами, обращаясь к каждому по имени, ни разу не забыв и не перепутав ни одного и строго соблюдая порядок: начинал всегда с самого старшего и заканчивал самым маленьким.
Иногда он расспрашивал нас о городе и, выслушав наши невнятные ответы, некоторое время сидел задумчиво, покачивая головой.
— Ты хотел бы жить в городе? — спросил его однажды мой старший брат.
— Не знаю, — отвечал Марсьяль, почесывая бровь. — Там, поди-ка, все не как тут.
И вдруг Марсьяль переменился. Мы узнали об этом в начале лета, когда вернулись в деревню после долгой зимы, проведенной в городе. Первые сведения поступили, как водится, из кухни. Стоило переступить ее порог, и ты оказывался во владениях Марты и служанок, а выйдя за калитку и спустившись к конюшне и коровнику, понимал, что ты в другом мире — в мире гор. Тому, кто преодолел эти два рубежа, открывались все тайны и разгадки всех загадок.
И о переменах, происшедших с Марсьялем, мы узнали там же.
— Он теперь не тот, что был, — говорил старшина арендаторов Марино. — От прежнего Марсьяля и следа не осталось. Ходит мрачный, невеселый. Точно сглазили его.
— Ничего и не сглазили, — возразила Марта. — Это его жадность сгубила.
Мы навострили уши. И вскоре уже знали: у Марсьяля появилось сокровище, и он боится, что это сокровище у него украдут.
— Сокровище?! — мы рты раскрыли от изумления. — Какое сокровище, Марино? Расскажи!
— Большое сокровище, — назидательным тоном произнес Марино, сворачивая папироску. — А нашел он его, когда землю копал.
— А тебе откуда об этом известно? — недоверчиво спросил мой брат.
— Да уж известно, — медленно, глядя прямо ему в глаза, ответил Марино. — О таком люди всегда узнают, паренек. Говорят, Марсьяль откопал горшок, полный золотых монет, и вот с тех пор он и лишился покоя. Наверное, спрятал горшок где-нибудь у себя дома, и теперь у него вся радость пропала: живет в страхе, что его ограбят. Всем повторяет, что у него ничего нет, и приходит в бешенство, стоит кому хоть слово сказать. Как примет пару рюмок, так и начинает твердить: “Ничего я не нашел, отвяжитесь от меня! Ничего я не нашел!” И вот это-то хуже всего: никто его не спрашивает, а он все о своем талдычит. И с каждым днем все хуже. Это уже не тот Марсьяль, какого вы знали, детишки. И лучше вам к нему не ходить — добром он вас не встретит.
Мы были поражены рассказом Марино, но все же не последовали его совету и на следующий же день, едва дождавшись часа, когда Марсьяль обычно возвращался с работы, отправились в домишко у дороги.
Поднимаясь по склону, мы, как обычно, громко звали старого друга. Марсьяль сидел у двери своей лачуги. И первое, что нам бросилось в глаза, было хмурое и серьезное выражение его лица. Оробев, мы остановились, а он сказал нам: “Шли-ка бы вы домой, мелюзга. Некогда мне с вами возиться”.
Да уж, Марсьяль изменился сильно. Огорченные, мы зашагали обратно.
Еще пару раз мы пытались возродить былую дружбу с Марсьялем и каждый раз возвращались домой ни с чем. Мои братья вскоре забыли обо всем этом и занялись другими делами, а я не могла забыть, меня эта история тревожила. Я все время думала о Марсьяле и донимала Марино расспросами:
— Почему он говорит, что никакого клада он не нашел? Почему, Марино?
— Потому как нашел он его на земле Лукаса Медиодиа и теперь, видно, боится, что хозяин у него это сокровище потребует.
— А он требовал?
— Лукас-то? Да нет, Лукас в клады не верит, — в голосе Марино прозвучало некоторое пренебрежение.
Несколько раз я видела Марсьяля в таверне и не могла не заметить, что пил он куда больше, чем прежде. И что, как говорила Марта, “вино обратилось против него”. Из таверны он выходил злым и раздраженным. Цеплялся к встречному и поперечному, и дело не раз кончалось потасовкой.
А раньше, бывало, выпив вина, он пел песни. Очень красивые, хотя и немного грустные.
И вот однажды случилось то, чего опасалась Марта: ночью в дом к Марсьялю забрались какие-то люди, оглушили его ударом по голове и перерыли весь дом. Весть об этом разнеслась по округе мгновенно. И вскоре перепуганная Марта рассказывала: “Помнишь беднягу Марсьяля? Ну, того, что клад нашел? Вот беда-то с ним приключилась! Забрались к нему воры, стукнули палкой по голове, чуть не убили! Все перерыли, все перевернули. Даже кирпичи из пола вывернули!
— А сокровище нашли?
— Не знаю. Никто не знает. А он только плачет и все клянется, что никакого сокровища у него нет. А уж правда то или неправда — кто знает!
Из-за разбитой головы Марсьяль пролежал несколько дней, и дедушка, зная, что тот живет один, поручил Марте наведываться к нему и снабжать всем необходимым. Я упросила Марту брать меня с собой, хотя и знала, что дедушка рассердится, если узнает.
Мы каждый день приходили в домишко у дороги и помогали Марсьялю чем могли, а он лежал с перевязанной головой и, пока Марта прибирала в доме и готовила ему еду, все жаловался, словно ребенок. В те дни он и впрямь походил на ребенка. Или на птицу.
Воров вскоре нашли: ими оказались сыновья Марии Антонии Луке — двое мальчишек четырнадцати и шестнадцати лет. Они во всем признались. Сказали, что хотели украсть сокровище Марсьяля, но не нашли его. Жандармы забрали их и увезли, а Марта все рассказала Марсьялю. Он к тому времени чувствовал себя уже намного лучше и, когда Марта умолкла, сел на кровати и заговорил:
— Марта, закрой хорошенько дверь. Я хочу кое-что сказать тебе и девчушке. Вы ко мне обе были добры.
Марта, сгоравшая от любопытства, сделала, как он просил, и мы обе уселись и приготовились не пропустить ни слова из того, что услышим.
— Сокровище существует. Я и вправду нашел клад, — начал Марсьяль, — Чертов клад! От него мне одни несчастья! Так вот, Марта, это свое сокровище я отдаю тебе. Чтоб ты им распорядилась, как посчитаешь нужным.
— Да ты что! Что ты такое говоришь? — Марта в испуге закрыла лицо фартуком. — Как я могу его взять? Да и боюсь я твоего сокровища.
— Не будь дурой. Сделай, как я прошу. Ты ведь наверняка знаешь, кому оно могло бы пригодиться...
— Тогда расскажи все хозяину. И пусть он распорядится. А мы в денежных делах ничего не смыслим.
— Хозяин! — произнес Марсьяль таким тоном, словно говорил о солнце, дожде или о бескрайних чужих землях. — Для хозяина никакое сокровище не сокровище.
Он поднялся. Подошел к комоду и выдвинул один из ящиков. Засунул в него руку, пошарил там и вынул дощечку — у ящика было двойное дно, под ним-то Марсьяль и хранил свое сокровище.
Он еще раз пошарил в ящике, потом погрозил нам кулаком:
— И поклянитесь, что никому не расскажете!
Марта перекрестилась, и я сделала то же самое.
— Клянемся, — дрожащим голосом произнесла Марта. — Клянемся и обещаем раздать все тем, кто нуждается.
Марсьяль медленно разжал кулак — и на его широкой загрубелой ладони блеснула золотая монета.
Она была дочерью одной из служанок алькальда и какого-то угольщика, из тех, что незаконно жгут в лесу уголь и портят деревья. Угольщик сбежал после того, как подрался на ножах со своими дружками, а бедная женщина, с малюткой на руках, снова пришла в дом алькальда.
— Возьмите меня, возьмите ради Бога, — молила она. — Возьмите хотя бы только за харчи.
Алькальд не сразу, но — недаром он слыл в округе человеком мягкосердечным — все же согласился принять бывшую служанку обратно на предложенных ею условиях. Его жене очень понравилась девочка — крепенькая улыбчивая кроха, которой было в ту пору всего-то месяцев восемь. Своих детей у хозяев еще не было, и появление в доме малышки было им в радость.
Девочке дали красивое имя — Элоиса — в честь святой, в день которой она родилась. Жена алькальда приходила навещать ее на гумно во время обмолота: мать работала, а девочка лежала под раскрытым зонтиком рядом с корзинкой, в которой дожидались обеденного часа еда и вино.
— Элоиса, Элоиса, — повторяла жена алькальда — ей нравилось произносить красивые слова. Она смотрела на босые ступни девочки, на ее слюнявый рот и гладила ее по головке.
Когда Элоиса уже бегала на своих коротких крепких ножках, жена алькальда забеременела. Зимой, сразу же после Рождества, у нее родился сын — крупный мальчик с красноватой кожей. По всему было видно, что он станет таким же славным парнем, как и его отец. Крестины устроили самые пышные. Крестными стали барон и баронесса — специально приехали для этого из своего поместья в красной двуколке. Угощение было на славу, а всех детей из школы напоили горячим шоколадом с булочками. Мальчика назвали Элеутерио Рамиро Грасиан, и он затмил для алькальда и его жены весь мир.
Элоиса теряла одну привилегию за другой. Через месяц после рождения Элеутерио ей запретили подниматься в покои хозяйки — теперь все свое время она должна была проводить на кухне или в чулане, где хранился инвентарь. Если погода была хорошая, она бегала по огороду — тогда хозяйка не могла ни видеть ее, ни слышать ее криков. Мать смотрела на девочку с порога долгим задумчивым взглядом, опустив усталые руки и прислушиваясь к звукам, доносившимся с верхнего этажа.
— Потише, Элоиса, хозяева услышат!
Мариано, старшина арендаторов, хмурился и укоризненно качал головой: “Это у собак хозяин, а ты не собака!”
Но она только виновато улыбалась.
Элоиса росла быстро. В десять лет ей давали четырнадцать. У нее было крупное тело и толстые ноги, большая голова на массивной шее и ярко-синие, как цветы гелиотропа, глаза. Ее толстые губы всегда были растянуты в улыбке.
— Бедная девочка, — жалели ее кухарки, арендаторы, сезонные рабочие и даже старьевщики, что заходили с черного хода передохнуть и выпить стаканчик вина.
Элоиса говорила мало и очень медленно. Смотрела пристально и доброжелательно и не умела ни читать, ни писать.
Мариано, старшина арендаторов, не раз говорил ее матери: “Отвезла бы ты ее к врачу. Люди говорят, в Миланийо есть один, хороший...”
Женщина молчала, уставясь в пол. Потом пожимала плечами и отвечала: “Нельзя ее вылечить, потому что она не больная. Она просто глупенькая, вот и все”.
Мать Элоисы простыла и тяжело захворала. У нее был сильный жар, ей нужно было лежать в постели — но кто же будет за нее работать? И она работала из последних сил — коса кое-как заплетена, глаза лихорадочно блестят... С каждым днем ей становилось хуже, и через два месяца, в самом начале весны, она умерла.
После похорон Мариано обратился к алькальду: “Надо бы подумать о девочке”. — “О какой девочке?” — “Я об Элоисе говорю, дочке умершей служанки”. — “А, да! — припомнил алькальд. — Поговорите об этом с моей женой. Она что-нибудь придумает”.
Жена алькальда долго размышлять не стала: “Не знаю я, что с ней делать! У меня своих детей полно, и с ними забот хватает. До чужих ли мне?” — и, рассудив, что неуклюжая, бестолковая и грубоватая Элоиса не сможет быть ни кухаркой, ни швеей, но что, с другой стороны, она сильнее и выносливее любой из ровесниц (в свои двенадцать лет Элоиса выглядела как взрослая женщина, и поднимала тяжести наравне с мужчинами), приняла решение: “Определим ее в пастушки. Пусть пасет овец”.
Ее отправили со стадом в горы. И Элоиса была счастлива. Она часами лежала на траве, глядя в небо. Новое занятие она освоила быстро. Вот только разговаривать ей было совсем не с кем. Впрочем, она и когда в доме жила, почти всегда молчала.
Каждую неделю парнишка посыльный приносил ей провизию, а один раз в три месяца она сама спускалась в деревню.
Прошло время. Элоисе исполнилось пятнадцать. Было начало мая, и в деревне готовились к празднику, который проводился в это время каждый год. Элоиса в очередной раз спустилась в деревню. Она сидела на кухне и ела похлебку, когда вошел хозяин. Заметив Элоису, он улыбнулся и некоторое время с видимым удовольствием разглядывал ее.
— Это Элоиса, — сказала Мануэла, одна из работниц.
— Да-да, Элоиса, — подтвердил хозяин. — Когда-то я держал тебя на руках, и ты была совсем крошкой. А теперь вон какая вымахала. Боже мой! Совсем большая! — он погладил Элоису по голове, и та заулыбалась, покраснев от смущения.
— Ты уже взрослая теперь. Пора и о женихе подумать. Мануэла, какое у нас сегодня число?
— Пятнадцатое. Через четыре дня праздник.
Элоиса быстро подняла голову и уставилась на хозяина, раскрыв рот.
— Послушай, девочка, что я тебе скажу: в этом году ты тоже пойдешь на праздник. Спустишься в деревню накануне вечером. Ты любишь праздники?
Элоиса сидела красная, как мак. Она только кивнула в ответ. А Мануэла засмеялась: “Да что она знает о праздниках, если ни на одном не была? Разве что когда была совсем маленькой. Так с тех пор она все позабыла”.
И вдруг Элоиса заговорила. Отчетливо и медленно, словно сама себе удивлялась: “Не позабыла. Я помню. Приезжали старьевщики и тележки с персиками. И были сладости. И еще — музыка”.
Алькальд кивнул, подтверждая: “Все так. Значит, договорились: будут тебе музыка и танцы, Элоиса. Глядишь, и жениха себе хорошего найдешь. А коли так — то скоро свадьбу сыграем. Обещаю устроить тебе хорошую свадьбу, Элоиса. Твоя мать была добрая женщина”.
Глаза Элоисы наполнились слезами. Алькальд вышел, а Мануэла повернулась к девушке и, всплескивая руками, принялась повторять: “Ай, детка! Ай, детка!” — и она хлопнула Элоису по спине ладонью, не зная, как еще выразить свою радость.
С этого момента Элоиса жила как в счастливом сне. Она собрала все, что должна была взять с собой — уложила в котомку смену белья, хлеб, вяленое мясо, чеснок, — тщательно расчесала жесткие и непослушные черные, как уголь, волосы, надела белые шерстяные носки и новые башмаки, и все это словно во сне, словно овеваемая легким ветерком, одновременно ласковым и враждебным. В груди ее разгоралось чувство, которое лишало ее покоя. Оставшиеся до праздника три дня она пролежала на траве, глядя в небо, бросая ввысь один за другим мелкие камушки, которых у нее были полные горсти, и широко, счастливо улыбаясь. “Праздники, праздники, свадьба, праздники...” — думала она. Ее словно жгло изнутри огромное колючее солнце. Оно причиняло боль, наполняло сердце тревогой, но открывало новый мир — незнакомый и странный. “Как девушки из деревни. Как все девушки из деревни. Будет большой праздник на мою свадьбу. Как я люблю праздники”. Ни о чем другом она думать не могла. Прежде с ней такого никогда не случалось.
Вечером девятнадцатого она спустилась в деревню. На небе уже зажигались звезды, когда она подходила к дому. Разрумянившаяся, сияющая, вошла она на кухню, где ее радостно встретили Мариано и служанки.
— Вот и наша красавица, о которой завтра будет говорить вся площадь! — воскликнул Мариано и осушил за здоровье Элоисы стаканчик душистого красного вина.
— Да уж, на нынешнем празднике в танцах тебе равных не будет! — подтвердила Маргарита, кухарка. — Только вот просьба у меня к тебе, детка. Завтра в доме яблоку негде будет упасть: все родственники алькальда соберутся и еще тысяча всяких дармоедов, что притаскиваются сюда каждый праздник. Выручишь меня? Весь день и весь вечер — твои, а утром, будь добра, помоги мне на кухне.
Элоиса кивнула:
— Танцы — это я хочу. Я хочу танцы.
И все рассмеялись.
Утро следующего дня выдалось солнечным и жарким. Колокольный звон разбудил Элоису часов в шесть. Она босиком прибежала на кухню, где уже вовсю трудились женщины.
— Прикройся, бесстыдница: не ровен час мужчины зайдут!
Элоиса весело протопала к умывальнику и долго терла себя мочалкой. Переоделась в чистое. Подошла к зеркалу, которым пользовались служанки. Стояла перед ним, раскрасневшаяся, нескладная. Глядела в собственные синие глаза.
Утро, как и обещала Маргарита, было суматошное. Элоисе пришлось переделать кучу дел: она носила воду и дрова, чистила картошку, следила, чтобы не подгорели хлеб, лепешки и пирожки, мыла посуду, убирала, приносила и уносила... Потом помогла накрыть в саду большой стол на двадцать семь человек гостей. Конечно, ей помогали Мануэла и ее четырнадцатилетняя дочь Филомена, и все же, когда, наконец, прислуга села обедать — было уже часа четыре пополудни, — Элоиса выглядела усталой, а от ее румянца не осталось и следа.
Мариано, взглянув на нее, покачал головой: “Ой, дочка, боюсь, на танцы тебе силенок не достанет”.
— Да будет тебе, — махнула на него рукой кухарка. — А то ей привыкать туда-сюда бегать! Небось, когда стадо пасет, целый день по горам носится. Она женщина, и ей нужно учиться делать домашнюю работу. Хотя бы и раз в год.
— Хорошая сиеста — и к вечеру будет свежее розы, — посоветовала Мануэла и положила в рот большой кусок.
Элоиса улыбнулась. Ей не хотелось есть, хотя соблазнительные ароматы праздничных кушаний щекотали ей ноздри все утро. В висках у нее беспокойно стучало: “...Сегодня праздник. ...Сегодня праздник...” Утром она не смогла пойти в церковь — слишком много было работы, — но колокольный звон слышала. Ей казалось, что он до сих пор отдается у нее в ушах.
Обедали на кухне шумно и весело. Вино текло рекой, и Элоиса тоже его попробовала. Вино ей понравилось: от него внутри делалось так же приятно, как от слов хозяина, когда он говорил о празднике. “Уже скоро. Уже совсем скоро”.
После обеда женщины принялись мыть посуду — возле моек высились уже целые горы. Мужчины устроились в патио — курили, потягивали анисовую настойку. Хозяева уже давно поднялись к себе поспать часок-другой.
Элоисе тоже хотелось спать. От усталости у нее слипались глаза, и кухарка, посмотрев на нее, сказала: “Поди приляг, девочка. Ты за сегодня уже наработалась. Поспи немного, а то как вечером танцевать будешь?”
— Нет, нет! — мотала головой Элоиса, но кухарка уже легонько подталкивала ее к двери.
— Давай, ложись на мою кровать. Раньше шести музыка все равно не начнется.
Уже в полусне добрела Элоиса до комнаты служанок. Воздух здесь был спертый, не такой, как в пастушьей хижине в горах. Не раздеваясь, упала она на железную кровать и заснула. Сон ее был глубокий и тяжелый — сон дикого зверя или ребенка, чье детство затянулось на долгие годы.
В шесть часов служанки пришли к себе принарядиться перед праздником. Элоиса спала. Она дышала ровно, грудь ее медленно поднималась и плавно опускалась.
— Не трогайте ее, — сказала кухарка. — Пускай себе спит.
— Интересно, сколько она проспит? — засмеялась дочка Мануэлы Филомена.
— Посмотрим!
Когда служанки вышли из дома — волосы еще влажные после мытья, каблуки начищенных туфель вразнобой весело стучат по камням мостовой — и повернули на улицу, что вела к площади, до их слуха донеслись первые звуки музыки. Будто свежий ветерок охладил лица, разгоряченные вином и работой.
Вечер пролетел незаметно. Когда служанки вернулись домой, чтобы приготовить ужин, было уже часов десять. И только тут Мануэла вспомнила об Элоисе.
— Пресвятая Дева! А девчушка-то!..
Женщины переглянулись — всем стало неловко. Только Филомена прикрывала рот рукой, чтобы не засмеяться. Она на цыпочках вошла в комнату, где спала Элоиса, и вскоре вышла: “Спит! Еще не проснулась”.
Некоторое время все молчали. Потом кухарка пожала плечами: “Оставьте ее в покое. Чего уж там. Пусть хоть выспится”.
После ужина все снова вернулись на площадь. Праздник закончился далеко за полночь.
Элоиса проснулась часов в пять утра. За окном было уже почти совсем светло. Она села на кровати и испуганно огляделась по сторонам. Набухшие красные веки нависали над синими гелиотропами ее глаз.
— Маргарита... — позвала Элоиса кухарку, которая похрапывала рядом с ней.
Та лишь что-то пробормотала во сне, и Элоиса принялась трясти ее за плечо.
— Маргарита! Уже пора идти на праздник! — голос у нее дрожал.
Кухарка открыла один глаз и сонным голосом проговорила: “Какой еще праздник! Праздник давно кончился. Ты проспала весь вечер и всю ночь... Кончился праздник!”
Элоиса застыла неподвижно, уставясь в стену. Маргарита приподняла голову с подушки и посмотрела на нее ласково:
— Ну, дочка, не расстраивайся! Через год праздник вернется. Поспи. У тебя еще час есть.
Но Элоиса уже медленно поднималась с постели. Она обулась, накинула на голову платок и ушла к себе в горы.
Два дня спустя мальчик, который принес Элоисе провизию, нашел ее мертвой. Она лежала на траве, и глаза ее были устремлены в небо.
Доктор сказал, у нее что-то случилось с сердцем. Наверное, слабое было. Но Мануэла всем, кто ее об этом спрашивал, отвечала: “Бедная девочка! Ее сгубила тоска-кручина”.