— Равняйсь! Смирно! По порядку номеров рассчитайсь! — Голос у техника-интенданта второго ранга Анохина зычный, хорошо поставленный, как у драматического актера.

Выстроенные в две шеренги, одетые в разнокалиберную гражданскую одежду, кандидаты в курсанты начали старательно выкрикивать:

— Первый! Второй! Третий!

Где-то на шестидесятом номере очередной кандидат сбился со счета, и Анохин с видимым удовольствием закричал:

— Отставить! До ста не научились считать, салаги. Еще десять классов кончили. По порядку номеров рассчитайсь!

Наконец, с левого фланга донеслось едва слышно:

— Двести семьдесят второй неполный!

— Так, — сказал Анохин, медленно прохаживаясь вдоль строя замерших по стойке «смирно» кандидатов. — Все гаврики на месте. А ты чего опустил очи долу? — спросил он, останавливаясь около губастого с оттопыренными ушами паренька в аккуратном сером костюмчике. — Копейку потерял? На военной службе начальство полагается глазами есть. Понял?

— Мы еще не военные, — выкрикнул из шеренги чей-то голос. — Еще думаем.

Анохин сделал шаг ближе, пытаясь рассмотреть того, кто кричал. Парень был симпатичный. Черные брови будто нарисованы, глаза синие, волосы каштановые, волнистые.

— Отставить разговорчики! — сказал он, отходя назад и обращаясь ко всему строю: — Слушайте объявление. Тридцать четвертая и тридцать пятая группы завтра в девять утра на медицинскую комиссию. Восемнадцатая и девятнадцатая пишут сочинение. Вопросы есть?

— А темы какие? — крикнули из строя, и Анохину показалось, что спрашивал синеглазый.

— Темы? — техник-интендант усмехнулся. — Ишь чего захотел, хитрюга. Темы завтра скажут. Только пиши без помарок. — Он не спеша сложил бумаги на стоявшую на плацу тумбочку, откашлялся: — И запомните навсегда. На флоте не фланируют, как барышни на бульваре, а бегают. Чтобы я больше не видел, как вы по трапу еле ноги волочите.

Техник-интендант второго ранга был сочный мужчина. Именно таким представляли себе настоящего моряка стоявшие в строю кандидаты — статный, веселый, красивый. Ребятам правилось, как грубовато, но необидно он острил, как густо пересыпал свою речь морскими словечками.

— Слово «пол» на флоте не существует, — говорил он. — Есть палуба. И лестницу забудьте — только трап. — Анохин умолк и громко скомандовал: — В кубрики по трапу бегом марш!

Мгновение — и плац опустел.

Уже неделю шли приемные испытания на первый курс Военно-морской медицинской академии. В огромных мрачных казармах бывшего Гренадерского полка на набережной реки Карповки жили вызванные на экзамены выпускники средних школ. Кандидатов было так много, что даже отличники, имевшие право поступать вне конкурса, должны были наравне со всеми сдавать одиннадцать предметов.

Ежедневно Анохин зачитывал длинные списки отчисленных. Пока он читал, над строем висела гнетущая, напряженная тишина. Только одни парень, белобрысый, в домотканой рубахе, вышитой затейливыми узорами, вел себя странно: улыбался, временами негромко и безмятежно что-то мурлыкал себе под нос.

— Ты чего это распелся? — шепотом спросил его сосед.

— Чо? — громко переспросил белобрысый и, поняв, заулыбался. — Я, паря, экзаменов сдавать не буду. Меня и так примут.

— Это почему? — спросили сзади. — На каком основании?

Неожиданно Анохин замолчал, быстро приблизился к строю:

— Не держали язык за зубами? Вот вы, вы и вы, — он ткнул пальцем, — Ко мне! За разговорчики в строю объявляю каждому по одному наряду вне очереди. Немедленно отправляйтесь драить гальюн!

Ребята неумело, но послушно сделали шаг вперед.

В строю раздался смех, но под взглядом Анохина сразу же смолк.

В просторном гальюне Солдатского корпуса было чисто. Сделанный навечно из гранитных плит, отполированный тысячами солдатских ног пол блестел. Прочно вбетонированные унитазы, над которыми сто лет назад нависали упитанные гвардейские зады, были недавно покрашены. В нос шибал неистребимый запах хлорной извести. Убирать было нечего.

— Тут и делов-то, ребята, ничего, — засмеялся белобрысый в домотканой рубахе. — Бабка Параскева и полтуеска грибов не насобирает.

— Какая Параскева? — не понял синеглазый. Когда он заговорил, во рту у него блеснула золотая фикса.

— Присказка у нас такая, — весело засмеялся белобрысый.

— Па-ра-ске-ва, — медленно, по слогам повторил синеглазый и внимательно посмотрел на белобрысого. — Ты откуда, родимый?

— Издалека мы. Из самого Жиганска, — охотно сообщил белобрысый.

Синеглазый присвистнул.

— Где же такая столица расположена? В каком таком чудо царстве-государстве?

— На Лене стоит. Река такая. Не слыхивал про нее?

Неожиданно на пороге гальюна выросла новая фигура — черноволосый губастый юноша в сером костюмчике.

— А тебя за что? — спросил синеглазый.

— За то же, что и вас.

— Ладно, парни, водой побрызгаем, покурим спокойно и по койкам, — предложил синеглазый. — Посидели и будя.

— Отхожие места уборщице положено убирать, — ворчал губастый. — И потом, что это за команда: «Кандидат Зайцев, ко мне!» Так только собак подзывают, а не людей.

Лицо юноши нахмурилось, толстые губы обиженно поджались.

— Про уборщиц, друг, забудь, — заговорил молчавший до этого стройный широкоплечий парень. Он был обут в хромовые сапоги, и они приятно поскрипывали, когда он ходил по гальюну. — Служба военная. Привыкать нужно. А сейчас, ребята, давайте познакомимся. — И, по очереди протянув всем крепкую руку, представился: — Алексей Сикорский, из Житомира. У меня отец военный, командир батальона.

— Петров Василий Прокофьевич, — сказал белобрысый, расчесывая пятерней непослушные, падающие на лоб, волосы. — Охотник я, и батя — охотник.

Синеглазый, с золотой фиксой — Павел Щекин. Он единственный ленинградец. Толстогубого юношу звали Миша Зайцев. Его отец профессор-терапевт, мать — детский врач. Он тоже коренной питерец, родился здесь и вырос, но вот уже третий год, как отца избрали заведующим кафедрой в Киеве, и они живут там.

— Предлагаю, ребята, держаться вместе, помогать друг другу, — сказал Алексей.

— Давайте, — охотно согласились остальные. Они уселись рядком на широкий подоконник. Павел и Алексей закурили.

Отсюда, с третьего этажа Солдатского корпуса, была хорошо видна Выборгская сторона. Солнце еще полностью не зашло. Оно низко висело над горизонтом, лучи его шли параллельно земле, и легкие облака на небе словно присыпала золотая пыль.

— Красиво, — задумчиво сказал Алексей, глядя в окно. — Одно слово — Ленинград.

— Старый дом. Видать не одну сотню лет стоит, — проговорил Васятка, с удивлением рассматривая толстые, как в крепости, стены. — Интересно, что здесь раньше было?

— Могу рассказать, — охотно отозвался Миша Зайцев. — Будете слушать?

— Бреши, все равно делать нечего, — великодушно разрешил Пашка Щекин.

— У моего отца был пациент — знаменитый шахматист Ильин-Женевский. Он был комиссаром этого Гренадерского полка, в семнадцатом году перешедшего на сторону революции. Кажется, он даже собирался написать его историю… — Миша умолк, посмотрел на ребят. Он был самолюбив и, если бы заметил, что ребятам неинтересно, немедленно перестал бы рассказывать. Но они внимательно слушали. — Полк этот был сформирован почти двести лет назад. Отличился в войне 1812 года с Наполеоном, потом участвовал в восстании декабристов. А сочинение позавчера мы писали в той комнате, где проходила седьмая апрельская конференция РСДРП, на которой выступал Ленин.

— Силен, малый, — восхищенно сказал Паша и внимательно посмотрел на Мишу. — Признайся, специально прочитал, чтобы нас удивить?

— Зачем? — обиженно произнес Миша. — История Петербурга наше с папой увлечение. Я, например, знаю, что раньше Гренадерские казармы назывались Петровскими, что строил их Луиджи Руска. Именно по его проекту были созданы эти портики, карнизы с модульонами, пилястры. Здесь долго жил Блок со своей матерью и отчимом — офицером Гренадерского полка Кублицким-Пиоттухом.

— Не голова, а Дом советов. Верно, пацаны? — Пашка посмотрел на сидящих рядом ребят, одобрительно похлопал Мишу по спине, потом не спеша вытащил из кармана старинные часы-луковицу, щелкнул крышкой. В последних лучах заходящего солнца ослепительно блеснуло золото. — Пошли, босяки, спать.

— Приятное местечко выбрали для нашего лагерного сбора, — сообщил Миша Зайцев, прочитав название станции, едва двести вновь принятых курсантов Военно-морской медицинской академии выгрузились на узкий перрон и сейчас, слегка сутулясь от вещевых мешков на спинах, с любопытством озирались вокруг. — Запомните это название — Лисий Нос. Именно здесь казнили политических заключенных. Из Петропавловской крепости пароход «Пожарный» ночью вез приговоренных к смерти сюда, к дамбе.

Алексей Сикорский и Паша Щекин переглянулись. За две недели жизни в Гренадерских казармах они уже привыкли не удивляться Мишиной эрудиции, и все же каждый раз она повергала их в смятение.

Послышался зычный голос Анохина, ставшие привычными слова команды: «Равняйсь! Смирно!», и колонна двинулась по булыжной мостовой в сторону маячившего вдали леса. Полтора часа пути под нудным моросящим дождичком по бегущему сквозь лес шоссе, наконец деревья расступились и курсанты оказались на берегу Финского залива. Со стороны моря дул холодный, пронизывающий ветер. Он пробирал насквозь, заставлял зябко ежиться. Берег был загроможден большими валунами. Местами они выступали из воды — серые, круглые, отполированные прибоем. Под ногами скрипели сухие водоросли, темный, как крупная соль, песок. Вдали виднелся силуэт Кронштадта.

Лагерь располагался чуть правее. На обширной, окруженной лиственным лесом поляне стояло несколько рядов небольших пятиместных палаток. Пологи палаток были подняты и, не заходя внутрь, можно было рассмотреть их спартанскую меблировку: голые деревянные нары, коричневые тумбочки и такие же табуретки. Одной стороной лагерь примыкал к пустынному берегу моря. Почти у самого уреза воды стояла одинокая, продуваемая ветром палатка. Около нее, кутаясь в шинель, ходил часовой. Это была лагерная гауптвахта. Второй стороной лагерь был обращен к лесу. Там был сооружен шлагбаум. Возле него под грибком дежурил дневальный со штыком. Над головой дневального висела надраенная до ослепительного блеска медная корабельная рында. По ее сигналам и звукам горна отныне должна была протекать вся курсантская жизнь. На этом неуютном берегу, почти два месяца, до конца сентября, курсантам предстояло постигать азы военной службы, то, что на официальном языке называлось «курсом одиночной подготовки бойца». И лишь после этого вернуться в Ленинград и начать занятия.

События последних двух недель развивались так стремительно, что некогда было даже написать письмо домой. Едва первые группы сдали одиннадцать экзаменов, как Анохин на вечерней поверке зачитал приказ начальника Академии. Двадцать человек, сдавших все экзамены на «отлично», были зачислены досрочно, вне конкурса. Среди них оказались Миша Зайцев, Алексей Сикорский и принятый без экзаменов Васятка Петров. Паша Щекин тоже сдавал экзамены успешно, по алгебре, геометрии и тригонометрии получил «отлично». На экзамене по сочинению Пашка сел рядом с Мишей Зайцевым. В свои семнадцать лет он научился безошибочно оценивать людей. Пашка понял сразу, что губастик настоящий отличник. Только очень уверенный в своих знаниях человек мог первым сдавать все экзамены и получать при этом исключительно пятерки. Закончив писать сочинение, Пашка подсунул листки черновика Мише, но эрудит и профессорский сын отказался их проверять. Тогда Пашка двинул его кулаком в бок, да так энергично, что со стола упала на пол чернильница-невыливайка. «Проверяй, гад, — шепнул он Мише на ухо, снова пододвигая свои листки. — Иначе плохо будет. Всю жизнь жалеть будешь». Миша тяжело вздохнул, губы его надулись, на лбу собрались морщины. Он уткнулся в Пашины листки и нашел в них четыре грамматические и синтаксические ошибки. Пашка за сочинение получил «хорошо». На экзамене по географии Пашке повезло. Перед ним отвечал одессит, напуганный военной дисциплиной и решивший вернуться домой. Он откровенно морочил преподавателю голову.

— Покажите Китай.

Одессит тыкал указкой в Среднюю Азию.

— Назовите столицу США?

— Чикаго.

— Вон! — закричал преподаватель. Несколько минут он не мог унять возмущения, пил воду и зубы его стучали о стекло.

Именно в этот момент к столу подошел Щекин — этакий херувимчик с нежным лицом и чистыми, как утренняя роса, глазами.

— А где вы мне покажете Японию? — спросил преподаватель. — В Австралии или в Антарктиде?

— Пожалуйста, — вежливо сказал Пашка. — Главный город Токио. Население три с половиной миллиона человек.

Затем он пробормотал что-то насчет пассатов и муссонов, и размягченный его видом и голосом преподаватель поставил Пашке «хорошо». Щекина зачислили в Академию самым последним приказом накануне отправки в лагерь.

Всех принятых курсантов Анохин повел в склад ОВС переодеваться. Этот высокий и знаменательный акт посвящения в моряки, по мнению техника-интенданта второго ранга, соответствовал по значению появлению в деревне первого трактора «фордзон» или распределению помещичьей земли среди безземельных крестьян. Анохин вел курсантов по широким коридорам Гренадерских казарм медленно, словно давая прочувствовать торжественность момента. Что означало таинственное слово ОВС, не знал даже Миша Зайцев. Строили разные предположения. Но действительность, как это часто бывает, оказалась прозаичнее и будничнее догадок. Выяснилось, что склад ОВС — это всего лишь склад обозно-вещевого снабжения. Слово «обозно» неприятно резало настроенный на романтическую волну курсантский слух. Но что было до того властвующим здесь интендантам, начисто лишенным всякого воображения! По очереди все подходили к старшине-сверхсрочнику и получали из его рук предметы морского обмундирования. Парусиновая роба имела неопределенный грязновато-белый цвет, была тверда, как брезент на одежде пожарника. Какой-то шутник поставил брюки на каменный пол, и они прочно стояли, будто внутри штанин проходила металлическая арматура. На впалых мальчишеских животах брюки держались плохо, и приходилось их то и дело подтягивать. Когда, наконец, все надели тельняшки, робы, обули жесткие, словно из кожи носорога, рабочие ботинки, напялили на остриженные под машинку головы бескозырки без ленточек, ребят стало трудно узнать. Роба скрипела и шуршала, как лед во время весеннего ледохода, воротничок то и дело сползал в сторону, ботинки натирали ступни. Но никто не замечал этих мелких неудобств. Ведь это была морская форма! Все были счастливы. У поломанного зеркала терпеливо ждала длинная очередь. Каждый хотел посмотреть, как он выглядит. Слышался смех, шутки. Даже Анохин потерял свой обычный грозный вид, ходил среди ребят, поправлял на них бескозырки, воротнички, говорил:

— Иди, поменяй шинель на размер меньше.

Оглядев себя в зеркале, Васятка Петров улыбнулся и произнес непонятное, слово:

— Потатуй.

— Жора с одесского кичмана, — сказал Пашка и подмигнул Алексею.

Мишей Зайцевым Анохин остался недоволен. Тот буквально утонул в широченных штанах, голландке, бескозырке.

— Смерть бабам, — сказал Анохин, осмотрев Мишу. — Пойдем. Пусть подберут по росту.

А вечером по курсу ходило первое стихотворение еще никому не известного поэта:

Уже на вторую ночь Пашка проснулся от какого-то странного шума. Сонный, он достал из-под подушки золотые часы, чиркнул спичкой. Было только без двадцати четыре.

— Вот, гады, не дадут поспать, — выругался он.

Рядом торопливо одевался Алексей. Сидел на койке, ничего не понимая, с закрытыми глазами Зайцев. Васятка спал. Его крепчайший сон таежного охотника ничто не могло нарушить. С улицы доносились громкие сигналы горна, частые удары в рынду: «Та-та-та-та», крики дневальных по лагерю: «Боевая тревога! Боевая тревога!» В палатке было темно. Только сквозь откинутый полог сочился слабый свет уличного фонаря.

Окончательно проснувшись, Пашка на ощупь достал с табуретки парусиновые брюки. Они были влажны и холодны. Чертыхаясь, Пашка натянул их на голые ноги, надел голландку, ботинки. Перед самым уходом успел увидеть, как Васятка, с трудом разбуженный Алексеем, словно подкошенный, снова повалился на жесткий, только вчера набитый соломой матрац и мгновенно захрапел.

— Ткни его посильнее, — сказал Пашка Мише Зайцеву, раскачивавшемуся на нарах, как правоверный мусульманин во время вечернего намаза. — Не то влетит. И помчались быстрей!

По проходам между палатками бежали курсанты. Светила полная луна. С Финского залива дул сильный сырой ветер. Зубы у Пашки стучали. Он разыскал свой взвод на плацу, встал в строй. И почти тотчас же появился сам начальник лагерного сбора полковник Дмитриев. Вчера днем он ходил по лагерю и ребята могли его рассмотреть. Говорят, ему сорок пять, но выглядит он намного моложе. Дмитриев строен, подтянут, совершенно лыс. У него густые рыжие брови и рыжие ресницы, а на левой щеке синеватый шрам. Даже сейчас, глубокой ночью, он одет в белоснежный китель с четырьмя золотыми нашивками на рукаве.

— «Гарун бежал быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла…» — продекламировал он. — А вы должны бегать по тревоге быстрее, чем Гарун. Сегодня вы собирались, как красавицы на великосветский бал. Превысили время сбора в пять раз. Я буду объявлять тревоги — боевые, воздушные, химические и водяные — каждую ночь, пока вы не научитесь укладываться в нормативы.

Дмитриев поравнялся со взводом, где стоял Пашка, и тот вспомнил, как вчера вечером старшина-сверхсрочник из кадровой команды рассказывал о Дмитриеве, что он из старых офицеров, закончил Виленский кадетский корпус и фанатично обожает военную муштру.

«Он вам еще покажет варфоломеевские ночи, — сказал старшина. — Ни разу поспать не даст».

Полковник умолк и вдруг скомандовал громко и резко, словно выстрелил:

— Р-разойдись!

Золотые Пашкины часы «Лонжин» показывали без пятнадцати пять. До зарядки оставалось чуть больше часа. Васятка спал. Он видел какой-то хороший сон, потому что по его круглому лицу бродила улыбка.

— Спит бабка Параскева, — не то с завистью, не то с одобрением сказал Пашка. Не раздеваясь, даже не сняв ботинок, он повалился поверх одеяла на нары. Уснул мгновенно и почти тотчас же, как ему показалось, услышал над головой резкий, повелительный голос:

— Это что за новости? Встать! Немедленно раздеться!

Пашка послушно вскочил, снял один ботинок, на втором шнурок не развязывался. Со злостью Пашка дернул, шнурок порвался, и одновременно прозвучал сигнал горна и раздались крики дневальных:

— Подъем! Строиться на физзарядку! Форма одежды — в трусах!

Вчера днем произошло их первое знакомство с командиром роты. Перед строем появился подтянутый, аккуратный, одетый даже с некоторым щегольством старший лейтенант. Из-под воротничка франтоватого кителя выглядывал целлулоидный воротничок, черные жесткие волосы убраны под фуражку, пуговицы надраены до ослепительного блеска. Роста старший лейтенант был небольшого, и, как многие невысокие люди, высоко задирал подбородок, стараясь казаться выше.

— Моя фамилия Акопян, — сказал он с заметным армянским акцентом. — Зовут Фэдя. По отчеству — Аршавирович. До вас я командовал ротой в караульный батальон. Люблю организованность, исполнительность и порядок. — Он помолчал, посмотрел на стоявших перед ним в строю курсантов, спросил неожиданно: — Кто хочэт быть младший командир?

Прошла целая минута, но никто не выразил желания стать командиром. Потом Миша сделал шаг вперед. Акопян посмотрел на него, спросил:

— Фамилия?

— Курсант Зайцев.

— С вас младший командир не выйдет, товарищ Зайцев. Нэт скромности. Встаньте в строй.

Все засмеялись. Миша был готов провалиться сквозь землю. Было стыдно, что он так опростоволосился перед товарищами. Совсем не такой представлялась ему учеба в Академии. Нельзя даже чихнуть в строю. Сразу получишь наряд вне очереди и будешь весь день на камбузе чистить картошку или носить помои. И все время одолевает сон. Многое он бы сейчас отдал, чтобы лечь в мягкую, как дома, кровать и проспать весь день, вставая лишь для обеда и ужина. Вероятно, эта папина идея с учебой в Академии не для него. Опротивело маршировать целыми днями, как оловянный солдатик, а ночами бегать по тревогам. Из раздумий Мишу вывел голос Акопяна:

— Рота, крэпче ногу! Ковтун, запэвайте!

Ковтун — тот самый курсант, которого хотел забраковать хирург за «птичью грудь», — запел высоким голосом:

И Миша, у которого все последние дни было дурное настроение и не было ни малейшего желания петь, неожиданно вместе со всей ротой подхватил:

Они жили в Лисьем Носу только две недели, но Мише Зайцеву казалось, что прошла целая вечность. Фанатик-строевик полковник Дмитриев сдержал свое обещание. Тревоги были каждую ночь. Чаще он любил их объявлять на рассвете, когда молодой сон особенно крепок. Они следовали одна за другой. За воздушной — химическая, потом — водяная, и заканчивалось все боевой тревогой. Курсанты бегали с одного места сбора на другое, то прячась в леске от воображаемых бомб, то спасаясь от наводнения на возвышенном месте, то строились на плацу по боевой тревоге. За опоздания незамедлительно накладывались взыскания. Гауптвахта никогда не пустовала. Курсанты спали беспокойно, вздрагивая и прислушиваясь во сне. Ребята были убеждены, что начальник лагерного сбора страдает старческой бессонницей и тревоги для него своего рода развлечение, спасение от тоски нескончаемо длинных ночей.

Миша теперь укладывал обмундирование так, чтобы надеть его можно было возможно скорей: брюки свертывал на табуретке в рулончик, одно движение — и они надеты, ботинки раскрыты так, чтобы в них сразу можно сунуть ноги. Под голландкой ремень и бескозырка. По сигналу тревоги он надевал только брюки и ботинки, все остальное хватал в руки и сломя голову несся к месту сбора. Пока командиры проверяли, все ли на месте, он успевал одеться. Из их четверки первым по тревоге прибегал Алексей. Он оказался самым организованным и собранным, и Акопян по праву назначил его командиром отделения. Затем почти одновременно появлялись Миша и Паша. И всегда последним — Васятка Петров. Разбуженный среди ночи, он некоторое время находился в состоянии прострации, не понимая, где он и что следует делать. В эти моменты он мог совершить самые неожиданные поступки.

Сейчас Васятка сидел на лагерной гауптвахте. Три дня назад, поднятый ночью по тревоге, Васятка надел голландку вместо брюк, с трудом просунув свои крепкие ноги в узкие рукава, и помчался на плац.

— Что это у тебя? — спросил Алексей, подергав свисающий на Васин зад синий форменный воротничок.

Васятка не мог объяснить, как гюйс оказался в неположенном месте.

— Раздевайся быстрее, — приказал Сикорский. — И надевай брюки.

Но брюк не было. Их Вася забыл в палатке. Поскольку у Петрова это было третье нарушение подряд, Акопян влепил ему пять суток ареста.

— Курсант спит, а все равно один глаз дэржит открыт, — говорил он Васе. — Боевая тревога, а курсант в строю, пардон, бэз штанов.

К этому обычному для военных людей взысканию Вася отнесся очень серьезно, почти трагично. Он ушел в лес и долго сидел на пне один и плакал. Не пришел даже на ужин. А когда командир отделения Сикорский вместе с Пашей Щекиным разыскали его, то увидели, что Васятка вырезает массивную ореховую палку, чтобы идти бить Акопяна.

— Шибкуще подлый человек, — говорил он о нем. — Бандиту арест, разбойнику арест, а мне за что? Как вскочу — голова совсем не соображает, где я, что делаю…

Васятка всхлипнул, сделал попытку вырваться из рук Алексея.

— Дурак, под трибунал захотел? — спросил Сикорский. — Ты ж теперь военный человек. Понимать надо.

— Отсидишь, родимый. Выспишься, отдохнешь от тревог. Могу поменяться, если согласен, — добавил Пашка.

Два-три раза в неделю Дмитриев объявлял на плацу:

— В деревне Дубки высажен десант противника, рассчитывающий на помощь кулацких и деклассированных элементов. Нам приказано к пяти ноль-ноль сбросить его в море. За мной, бегом марш!

И топот двух сотен курсантских ног нарушал тишину. Ночью бежать особенно трудно. Дорога песчаная, ноги увязают в земле. Флотские винтовки образца 1893 года с цевьем черного цвета и просверленным казенником тяжелы и длинны. Ремней у них нет. Приходится их либо поочередно держать в руках, либо нести на плече. Дмитриев впереди. Высокий, бритоголовый, он бежал легко, держа в руке белую фуражку. Миша едва поспевал за ним. Сильно саднили натертые ноги. Бескозырка сползала на глаза и скрывала дорогу. Несколько раз Миша спотыкался о корни деревьев, ронял винтовку, один раз даже упал и ушиб колено. Наконец, раздалась долгожданная команда: «Батальон, стой! Вольно! Можно курить!»

Это была деревня Дубки. Несколько домиков на берегу Финского залива. Такой же, как у лагеря, берег, валуны в мелкой воде, перевернутый вверх днищем баркас. Была б Мишина воля, он стер бы эту деревню с лица земли, так надоели бесконечные десанты сюда. Но и здесь нельзя было отдохнуть. Под страхом взыскания запрещалось садиться и, конечно, ложиться на землю, пить воду. Минут через двадцать на дороге появлялся духовой оркестр, и курс шагал обратно под бодрые звуки популярной песни:

Миша с завистью смотрел на легко шагающего рядом Алексея Сикорского. Сам он едва волочил ноги. «Еще сотня метров — и я сяду на дорогу, и не сделаю дальше ни шагу. Будь что будет», — думал он. Но тотчас самолюбие, которым щедро была одарена мужская часть рода Зайцевых, протестующе заявляло: «Жалкий интеллигентик. Все идут, ты один не можешь. А ну, возьми себя в руки. Осталось немного». И взбодренный этими мыслями, Миша плелся дальше. Оркестр заиграл «Испанский крейсер», и Миша с облегчением увидел вдали выкрашенный зеленой краской грибок с блестящей рындой, верхушки лагерных палаток, полосатый шлагбаум. Сейчас он любил его, этот суровый лагерь, ставший на время его домом.

Вечером, поужинав, после целого дня строевых занятий, недолго отдохнув на лужайке возле камбуза, Миша отправился навестить Васятку. Часовым у лагерной гауптвахты стоял их сосед по нарам Степан Ковтун.

— Не положено посещать, — сказал он. — А зачем тебе?

— Зачем? — Миша не знал что ответить. — А если бы ты там сидел?

— Ладно, проходи, — вполголоса разрешил Степан, боязливо озираясь. — Как свистну, так тикай.

Миша поднял полог и вошел внутрь. Прикрывшись шинелью, Васятка лежал на койке. Больше арестованных в палатке не было. Голубые глаза Васятки были устремлены куда-то вдаль. По стриженным под машинку белым волосам ползла пчела. Васятка стряхнул ее и увидел Мишу.

— Здравствуй, арестант, — с напускной жизнерадостностью сказал Миша, садясь напротив на свободную койку и оглядываясь. — А у тебя тут ничего. Даже графин с кружкой. Как в лучших домах. Только, бр-р, холодно. Опять ветер поднялся.

Васятка молчал, немигающим взглядом смотрел на колышущийся под ветром брезент палатки, потом сказал неожиданно:

— Шибко домой хочу, Миша. Хорошо дома. За зверем идешь по следу — тишина кругом. Никто не кричит, никто не командует. Акопяна нет, Дмитриева нет. Ночью лег — спи сколько хочешь.

— Мне еще трудней, — признался Миша. — Надо мной родители тряслись, пылинки сдували. Вас в семье девять было, а я один-единственный. Делать ничего не умею, выносливости никакой. Сегодня чуть не лег на землю и не заревел.

— Слышь, Миша, — шепотом проговорил Васятка. — Давай сбежим отсюда? К нам поедем. У нас дом большой, места хватит. Стрелять тебя научу. Вместе на охоту ходить будем.

— Поймают — и сразу под трибунал. Начнем учиться — легче будет, — Миша сказал это с удивившей его самого убежденностью.

— Думаешь? — Васятка оживился. — Каждую ночь будить не станут?

— Не должны. Мне завтра на пост в конце дамбы заступать. Что-то жутко. К ней пароходы со смертниками приставали.

— А чего боишься? — удивился Васятка. — Стой себе и песни пой.

Чтобы развлечь Васятку, Миша рассказал ему, как вчера ночью часовой на дамбе решил отрабатывать командные слова. В ночной тишине дежурный по лагерю услышал: «Стой! Кто идет? Ложись!» и послал на дамбу отделение курсантов.

Снаружи коротко свистнули. Миша выбежал из палатки и скрылся в примыкавшей к берегу дубовой роще.

Васятка сидел в первом ряду и слушал, открыв рот. Больше половины того, что говорил профессор анатомии Черкасов-Дольский, было непонятно. Васятка ловил знакомые слова и настойчиво пытался понять значение длинных фраз профессора, но смысл их ускользал. Кроме того, профессор немного заикался, от этого слова приобретали странное звучание и понять их было еще труднее. Но все же до самого конца лекции Васятка ни на секунду не позволил себе отвлечься или подумать о чем-либо другом. Большинство ребят старательно вели конспекты. Он тоже пробовал, но получалась какая-то чепуха, какой-то бессмысленный набор слов, и Вася бросил писать, а только внимательно слушал. Многие профессора успели приметить на своих лекциях белобрысого курсанта из первого ряда, слушавшего их с открытым ртом и словно всегда удивленными голубыми глазами.

— Узнайте, Юленька, кто это с-сидит перед самой кафедрой и смотрит на меня, будто на пророка Магомета? — говорил Черкасов-Дольский своей лаборантке. — Белобрысенький т-такой, голубоглазый. За двадцать лет преподавания я не припоминаю с-случая, чтобы скучные лекции по остеосиндесмологии кто-нибудь еще слушал с таким вниманием.

— Это курсант Петров, — уже в следующем перерыве докладывала хорошенькая рыженькая лаборантка. — Он приехал из далекой тайги и принят по личному распоряжению Ворошилова.

— Вы успокоили меня, Юленька. Я так и предполагал, — Черкасов-Дольский засмеялся. — Нормальный курсант не станет слушать т-такой материал с разинутым ртом.

Всего месяц прошел, как первый курс вернулся из Лисьего Носа в Ленинград, но курсантская жизнь изменилась неузнаваемо. Ночные тревоги теперь объявлялись редко, как правило, минут за пятнадцать до подъема, не было марш-бросков в деревню Дубки, и если курсант не стоял в наряде, он мог спокойно спать всю ночь, пока дудка дневального не будила его. За это время курсанты приняли присягу, получили из библиотеки учебники, обосновались в казарме и начали заниматься. Только немногие по-прежнему мучительно трудно поднимались по утрам, неохотно выходили в темный парк на физзарядку и всячески норовили получить у врачей освобождение от физкультуры и наружных нарядов. Ранним утром они записывали свои фамилии в книгу больных, а потом долго и терпеливо стояли в очереди у дверей санитарной части. Лица у них были скорбные, голоса тихие, и, глядя на них, далекий от медицины человек мог подумать, что здесь собрались тяжело больные страдальцы и мученики.

Четвертый взвод первой роты занимал просторный кубрик в полуподвальном помещении большого шестиэтажного здания с нарядными венецианскими окнами. В кубрике был сводчатый, как в монастыре, невысокий потолок, недавно покрытый свежими досками, и покрашенный пол, а два окна, выходившие на неширокий канал, забраны старинными решетками. Сквозь них были видны лишь ноги прохожих да краешек темной воды канала. Дверь кубрика выходила в широкий коридор с шершавым гранитным полом. Окон в коридоре не было, и его скудно освещали две электрические лампочки, мерцавшие где-то под самым потолком. Вдоль стен стояли пирамиды с оружием и вешалки для верхней одежды. С одной стороны коридор заканчивался курилкой, гальюном, рундучной, где каждому курсанту была отведена ячейка для хранения обмундирования. Акопян требовал, чтобы в рундучной порядок был строже, чем в лаборатории, изучающей холеру. Всякие материнские нежности типа шерстяной безрукавки, любимых тапочек или вязаных цветных носочков полагалось отправить обратно или выбросить на помойку. Если же кому-нибудь приходила посылка из дому, ее содержимое следовало съесть немедленно. В противоположном конце коридора находились умывальник и ротная канцелярия, где восседали старший лейтенант Акопян и ротный писарь курсант Затоцкий по кличке Ухо государя.

Спать ночью полагалось только голым. Засыпать следовало на правом боку. За соблюдением этих гигиенических требований ревностно следили командиры взводов и особенно Акопян. Засыпавших на животе, на левом боку или в нижнем белье он безжалостно будил. Странно, но Васятка, человек по духу свободный, вольный, таежный охотник и бродяга, до удивления легко освоился со строгим распорядком, едва стало ненужным вскакивать посреди ночи по тревоге. Он заправлял койку так, что вывернутый наружу край простыни точно соответствовал размеру ученической тетради, ничего не хранил лишнего в тумбочке и под матрацем, никогда не опаздывал в строй и не получал от командиров замечаний.

— Молодэц, Пэтров, — говорил Акопян. — С таким курсантом у командира роты всегда полный спокойствие на душе.

Васятка жадно впитывал в себя впечатления, которые щедро и каждодневно дарил ему этот новый, впервые открывшийся только в девятнадцать лет мир. Учился он яростно. Пять преподавателей дважды в неделю занимались с ним русским и английским языком, физикой, химией и биологией. Они безжалостно задавали целые разделы. Их можно было понять. До конца первого курса следовало хотя бы приблизительно залатать огромные прорехи в его знаниях. Васятка спал в сутки не более двух-трех часов. Сразу после ужина он брал у дневального ключ от бойлерной и шел туда заниматься. Вечером и ночью там было хорошо. От подвешенных к стенам бойлеров шло приятное тепло, ярко светили большие лампы. Никто не мешал. Иногда среди ночи он не выдерживал и засыпал. Минут через двадцать вскакивал, подставлял голову под кран с холодной водой и долго держал ее там, пока по спине не начинали бегать мурашки. Тогда он снова садился за книги. Только сейчас ему более или менее стали понятны истинные масштабы отставания от товарищей. Они были устрашающи. Чтобы догнать ребят, требовались неимоверные, фантастические усилия. «Как бы, однако, трудно ни было, а за год должон догнать, — думал он. — Верно, что ребята над глупостью моей изголяются. Не догоню — обратно поеду. Чего уж сделаешь».

Почти четыре месяца никто из первокурсников не был в городе. Ленинградцам, как и в лагере, было чуть легче — их навещали родители, знакомые. Но и им хотелось побывать дома, встретиться с приятелями, пошататься по улицам, сфотографироваться в парадной форме. Об иногородних, а их на курсе было большинство, и говорить нечего — так они мечтали попасть в город. Но увольнение пока было запрещено.

По воскресеньям к Мише приходила тетя Женя. Через проходную ее не пускали, и она разговаривала с племянником сквозь решетку ограды. Последний раз она принесла его любимые заварные пирожные. Миша съел сколько мог и остатки хотел вернуть тетке, но в последний момент передумал и спрятал коробку в тумбочку. Ночью он проснулся, почувствовал голод, достал в темноте пирожное. Вкус крема показался ему странным — он был не сладкий, пах скипидаром. Заподозрив недоброе, Миша вытащил коробку в коридор и увидел, что вместо заварного крема пирожные начинены черным гуталином. Его вырвало. Он долго беззвучно плакал, сотрясаясь всем телом от обиды и унижения. До рассвета он не спал, размышляя, как отомстить Щекину. Но так и уснул, ничего не сумев придумать. Когда тетя Женя пришла в очередной раз, Миша встретил ее словами:

— Не смей больше ничего приносить! Слышишь? Если принесешь, немедленно выброшу все на помойку!

— Что случилось, Мишенька? Тебя опять обидели?

— Ненавижу этого подлеца!

— Умоляю тебя, Мишель, успокойся. Старайся не обращать внимания. Будь выше этого. Ты же у нас умница.

До боли в сердце ей было жаль племянника. Она просунула сквозь решетку ограды руку, провела ею по насупленному Мишиному лицу.

— Ладно, — сказал Миша, отстраняясь. — Иди домой. Мне нужно заниматься.

Прошла неделя, и ребята придумали новую шутку. Миша не сомневался, что и это сделал Пашка. Они попросили у знакомой девчонки бюстгальтер и трусики и незаметно вложили в пакет с грязным бельем, который Миша приготовил для тети Жени. В воскресенье тетя пришла молчаливая, достала из сумки бюстгальтер, спросила, всхлипнув от обиды:

— Неужели и это я должна стирать?

Милая, незамужняя, наивная тетя Женя! Она была так далека от грубых мужских шуток. Ей даже в голову не могло прийти, что это всего лишь курсантская забава. Миша молча выдернул из ее рук трусики и бюстгальтер и бросил их в стоявшую неподалеку урну.

После занятий к окнам кубрика подходили девушки. Они расспрашивали о знакомых, передавали им записки. Ребята оживлялись, охотно болтали с ними. Снизу, из полуподвального кубрика девушки казались высокими, стройными. Позднее, когда они останавливались у ограды парка, многие недавние красотки оказывались низенькими бесформенными толстушками.

— Живем, как монахи в монастыре или заключенные, — ворчал Пашка. — Скоро дорогу домой забуду. Акопяна бы на наше место.

На ноябрьские праздники первокурсников впервые повели в культпоход. В оперном театре имени Кирова давали балет «Спящая красавица». Вместе со всеми Васятка разделся в гардеробе, задержался у большого во всю стену зеркала. Оттуда смотрел на него голубоглазый, чуть курносый парень с круглой лобастой головой, на которой уже начали отрастать мягкие, соломенного цвета волосы.

— Прекрасен, как Любовь Орлова, — засмеялся Сикорский, подталкивая Васятку к двери в зал. — Малый вперед.

На пороге зрительного зала Васятка остановился, не в силах сделать даже шага. Вокруг было немыслимое великолепие: загадочно темнели ложи партера и бенуара, светилась позолота на лепных амурах вдоль круглых галерей, тускло мерцал голубой бархат кресел. А сверху, с высокого, расписанного картинами потолка, свешивалась огромная люстра. Она сверкала, переливаясь игрой световых зайчиков от многочисленных хрустальных подвесок и позолоты.

— Нравится? — спросил Алексей, заметив волнение Васи. — Еще не то увидишь. Это же Ленинград. Один Эрмитаж чего стоит.

Они шли рядом — Васятка, Пашка, Алексей и Миша Зайцев.

Миша развернул программу, сообщил:

— Партию Авроры сегодня танцует Суворова.

Прозвучал третий звонок. Погас свет, оркестр заиграл увертюру.

— Пушкин в альбоме пианистки Шимановской, — прошептал на ухо Васятке Миша, — написал: «Из наслаждений жизни одной любви музыка уступает, но и любовь мелодия». Правда, здорово?

Медленно и торжественно распахнулся занавес. На сцене праздновался день рождения Авроры. Васятка смотрел на сцену не отрываясь. В особое восхищение его привела Аврора. Тоненькая, в туго обтягивающем стройное тело трико, она легко и грациозно кружилась на кончиках пальцев. Из десятого ряда было хорошо видно, как она красива. Какие точеные у нее ноги, лебединая шея, густые черные волосы.

— Хороша? — спросил Алексей.

Вася кивнул. В глубине души он давно считал себя опытным сердцеедом. По крайней мере две серьезные победы числились за ним в школе-интернате. Над дочерью начальника фактории из Джорджана и над Надькой, племянницей фельдшера из Кисюра. Надька даже объяснилась ему в любви, назвала белеюшком. Да и другим девчонкам в интернате Васька нравился. «Что-то, знать, есть во мне, раз они млеют», — самодовольно, думал Васятка. Но после внимательного изучения своей физиономии в зеркале тяжко вздохнул, так и не установив, что именно привлекает в нем девушек.

— Лешак да и только, — разочарованно сказал он.

В антракте ребята прохаживались по фойе, рассматривали развешенные вдоль стен портреты артистов театра.

— Вот Суворова, — сказал Миша, останавливаясь. — Заслуженная артистка республики.

— За такую дролю и помереть не боязно, — вдруг произнес Васятка, и Алексей с Мишей переглянулись. Уже который раз их товарищ представал перед ними в новом, неожиданном свете.

Весь второй акт Васятка сидел задумчивый, отчаянно и самоотверженно аплодировал, едва на сцене появлялась Суворова, а в антракте снова пошел к ее портрету. Когда спектакль кончился и они стояли в очереди в гардероб, Васятка сказал:

— Однако схожу к ней.

— К кому? — в первый момент не понял Миша. — К Суворовой?

— К ней, — подтвердил Вася.

— Правильно. А что? — поддержал его Пашка и весело подмигнул Алексею. — Гениальная мысль. Почему бы не сходить? Прямо сейчас можно пройти за кулисы, а мы подождем на улице.

— Что это, кулисы? — поинтересовался Васятка.

— Место за сценой, где готовятся артисты к выступлению, — пояснил Алексей, не поддерживая Пашкиного розыгрыша, но и не делая ничего, чтобы отговорить Васю.

— Или, еще лучше, домой к ней сходи, — предложил Пашка. — Адрес у администратора можно узнать. Верно, пацаны?

Васятка не замечал, как Пашка подмигивает товарищам, как странно улыбается Миша. К разговорам о визите к Суворовой Вася отнесся вполне серьезно.

Едва Миша с Васяткой оказались на улице, Миша сказал:

— Ты Пашку не слушай. Он же, подлец, разыгрывает тебя. Суворова и на порог тебя не пустит. Только окажешься в глупом положении и дашь повод для насмешек.

Васятка ничего не ответил. Видимо, он продолжал раздумывать над словами товарища. В кубрике, уже лежа под одеялом, он вдруг сказал:

— Однако схожу, Миша. Как увольнение будет — так и схожу.

— Ненормальный, — кратко прокомментировал его сообщение Миша и отвернулся к стене.

С того дня прошло недели три. В начале декабря, наконец, разрешили первое увольнение. В курсантской жизни это было событие, равное по значению беспосадочному перелету Чкалова из Москвы на остров Удд или спасению экипажа ледокольного парохода «Челюскин». Оно потрясло однообразный аскетический уклад курсантского существования и запомнилось большинству первокурсников надолго.

Сначала командирам отделений было приказано составить списки желающих уволиться. Естественно, что после пятимесячного заточения пойти в город желали все. Командиры взводов вычеркнули тех, кого они считали недостойными высокой чести выйти на улицы Ленинграда. После этого за изучение списков взялся старший лейтенант Акопян. Он изучал их так внимательно и тщательно, как изучает профессор-искусствовед древнюю армянскую миниатюру. В результате списки сократились еще почти наполовину. Жидкие ряды счастливчиков построили в коридоре в две шеренги, и Акопян лично осмотрел каждого. Ребята стояли в новенькой парадной форме. Стрелки недавно наутюженных брюк напоминали острые форштевни эсминцев. От ботинок исходило такое свечение, что хотелось зажмурить глаза. Многие побрились впервые в жизни. Парикмахер Макс — тот самый Макс, у которого курсанты всегда одалживали деньги, и который, если они забывали вернуть, говорил: «Молодая голова как решето. Столько всего надо запомнить. Арбуз задержится, зерно проскочит. Не смешите меня — сорок копеек!» — едва касаясь бритвой, снимал с нежных подбородков юношеский пух. И все-таки Акопян был еще чем-то недоволен.

— Курсант в увольнении, как нэвэста на выданье, — говорил он. — В городе все смотрят на него. Встречный командир может даже нэ сделать замечаний, но про себя отметит: «Ишь, какой акадэмик идет — неряха!»

Потом увольняемых осмотрел дежурный по курсу, а вслед за ним и сам начальник курса техник-интендант второго ранга Анохин. После их осмотров шеренги курсантов еще больше поредели.

— Смирно! Направо! Шагом марш! — наконец раздалась долгожданная команда, и Миша Зайцев сказал с облегчением:

— Слава всевышнему. Кажется, все.

Но процедура увольнения на этом не кончилась. Увольняемых повели к дежурному по Академии. Уже смеркалось. С недавно чистого неба заморосил нудный осенний дождичек. В очередной раз дежурный по Академии повторил, как следует вести себя в городе, как приветствовать на улицах всех старших и равных по званию. Это значило, что приветствовать надо абсолютно всех военных, потому что младше курсанта первого курса среди военных не существовало. Затем дежурный напомнил, что в Академию следует вернуться без опозданий и перечислил, какими карами согласно Указу Президиума Верховного Совета опоздание грозит. Указ этот висел в ленинской каюте, и все знали, что за опоздание свыше двух часов виновные предаются суду военного трибунала. Дежурный умолк, видимо, припоминая, что бы еще сказать хорошего перед первым увольнением, но, ничего не придумав, разрешил выходить.

Скрипнули железные ворота, и курсанты высыпали на Загородный проспект. У Витебского вокзала попрощались. Миша Зайцев собирался идти к тетке на Петроградскую сторону. У Васятки были другие планы. Он намеревался навестить актрису Ольгу Суворову.

— Суворова сегодня не занята в спектакле, — ответил администратор театра, подозрительно рассматривая беловолосого морячка. От ботинок курсанта так пахло сапожной мазью, что страдающий простудой администратор сморщился и чихнул, подумав: «Не пожалел, наверное, целой банки, босяк».

— Зачем вам ее адрес? — спросил он.

— Да не забижать же иду, — засмеялся Васятка. — Есть интерес.

Минут сорок спустя он стоял у двери квартиры в старинном доме на улице Ракова. Проверил, как учил Акопян, ладонью, точно ли над переносицей звездочка на бескозырке, посредине ли бляха ремня и решительно нажал кнопку звонка. Дверь открыл высокий седеющий мужчина в бархатном пиджаке с кистями, в мягких, расшитых бисером домашних туфлях.

— Я до артистки Суворовой, — сказал Вася.

— Оля, к тебе! — крикнул мужчина, а Васе приветливо сказал: — Проходите, молодой человек. Она сейчас выйдет.

В большой комнате, куда Вася вошел, он сразу почувствовал себя инородным телом. После бедноты их дома на Муне, после казенных интернатских кроватей и нынешней казарменной аскетической суровости роскошь комнаты подавляла. Белый рояль в углу, белая мягкая мебель, старинные массивные бронзовые часы, на стенах картины в тяжелых золоченых рамах. На мгновенье он пожалел, что пришел сюда, и подумал, не сбежать ли, пока не поздно. Но отворилась дверь и вошла она. В длинном домашнем халате, с небрежно рассыпанными по плечам густыми черными волосами, она показалась ему еще красивее, чем на портрете. «Куда там интернатской Надьке до нее. Вот это дроля! Поцеловать бы такую», — подумал он, восхищенно рассматривая актрису.

— Я слушаю вас, — в голосе Суворовой звучало нетерпение и сдержанное раздражение. По всей видимости, неожиданный визит оторвал ее от важных дел.

— Баско танцуете. Шибко нравитесь мне. Желаю вас поцеловать, — он выпалил это на одном дыхании, хриплым от волнения голосом и замер.

— Что?! Поцеловать? — ужаснулась актриса. — Вы с ума сошли! — Она даже задохнулась от возмущения и сделала несколько решительных шагов к двери, но на пороге обернулась.

Курсантик стоял на прежнем месте, устремив глаза в пол. Лицо его пылало, крупные кисти рук были сжаты так, что побелели пальцы. Он поднял на нее глаза — и Суворова только сейчас увидела, что глаза у него голубые, удивительной чистоты. Мальчишка показался ей забавным.

— Как вы сказали? «Баско танцуете» и «шибко понравились»? — она неожиданно весело расхохоталась, приказала: — Подойдите ко мне! Смелее, не бойтесь! Целуйте сюда! — и показала на щеку. Васятка наклонился и едва прикоснулся губами к ее холодной щеке. — А теперь убирайтесь!

— Чо? — не понял Вася, теребя в руках бескозырку. — Идти мне?

— Прекрати, Оля, — резко проговорил мужчина. Только сейчас Вася догадался, что это муж Суворовой. Минутой раньше он вошел в комнату, видел поцелуй, слышал последние слова жены. — С гостями так не поступают. Оставайтесь, молодой человек, пить чай.

— Ты прав, — засмеялась Суворова. — Как вас зовут, юноша? Идемте, Вася, почаевничаем.

Они сидели в столовой за небольшим круглым столиком, пили чай, и Вася рассказывал о своей жизни на Муне, об охоте и рыбалке, о братьях и сестрах.

— Я еще раз убедилась в своей правоте, — сказала актриса мужу. — Житель большого города не имеет родного гнезда. Здесь все безлико — люди, дома, язык. А вот у него все неповторимо, все свое.

— А разве Ленинград не твое гнездо? Разве он похож хоть на один город мира?

Они заспорили. Вася посмотрел на большие часы в темном деревянном футляре. Стрелка приближалась к десяти. В двадцать три заканчивалось увольнение. Он встал.

— Однако пойду я.

— Подождите, Вася, — сказала Суворова. Она подошла к письменному столу, порылась в ящике, достала свою большую фотографию в гриме Авроры из «Спящей красавицы». На минуту задумалась, надписала размашисто, разбрызгивая чернила: «Это верно — смелость города берет. Будущему профессору и адмиралу Василию Петрову» и подписалась: «Балерина Ольга Суворова».

Когда Вася вернулся в общежитие, Миша уже спал. Вася растолкал его, сунул под нос фотографию. Сонный Миша несколько мгновений обалдело смотрел на нее, потом замигал веками, спросил недоверчиво:

— Неужели действительно был в гостях?

— А чо, — довольно улыбнулся Вася. — Чаем угощала, приглашала приходить. Может, и пойду, ежели время будет.

— Уму непостижимо, — удивлялся Миша, продолжая держать в руках фотографию балерины.

— Поцеловать себя разрешила, — как бы мимоходом сообщил Вася, сонно зевая и расшнуровывая ботинки.

— Врешь! — встрепенулся, словно ужаленный, Миша, садясь на койку. — Не может быть!

— А чего мне врать? Сходи у мужа спроси.

Через минуту он уже спал.

Из писем Миши Зайцева к себе.

Опять, в четвертый раз за ночь, завыла сирена и из висящих на стенах кубриков никогда не выключаемых тарелок-репродукторов раздался голос диктора: «Граждане, воздушная тревога! Воздушная тревога!» Часть курсантов, которые состояли сегодня в пожарных расчетах и должны были на крышах тушить зажигалки, быстро оделась и разбежалась по своим объектам. Два взвода сломя голову помчались сносить с верхних этажей в подвал-бомбоубежище носилки с ранеными. Остальные, а их оставалось почти половина курса, продолжали лежать. Бегать в щели надоело, отчаянно хотелось спать. Да и математически было доказано, что вероятность попадания бомбы именно в этот дом не слишком велика. Лучше выспаться. Но начальство, как всегда, имело другое мнение. По кубрикам носился Акопян, срывал со спящих одеяла, кричал хриплым от раздражения голосом:

— Младший командиры! Почему курсанты в койках? Нэмэдленно встать! Бэгом в укрытие!

Из кубриков второй роты доносился гнусавый голос ее командира младшего лейтенанта Судовикова. Он пришел на курс вскоре после начала войны. В мирное время доцент горного института, петрограф с именем в своей области, он был слабохарактерен, добр и мало подходил к должности командира роты курсантов. Ухо государя слышал, как капитан Анохин сказал о нем в сердцах:

— Прислали добро на мою голову. Ни опыта, ни требовательности, ни вида.

Вида Судовиков, действительно, не имел: был мал ростом, тощ, узкогруд, форма висела на нем, как на палке, а на птичьем лице выдавался вперед большой, как корабельный бушприт, нос, за что ребята и окрестили его — Нос.

Подгоняемые криками командиров, курсанты неохотно поднимались и бежали во двор к закрепленным за каждым взводом щелям. Протяжно выли сирены, тревожно гудели заводы. Это был словно вопль, словно тоскливый крик, разом охвативший огромный город. В небе слышался высокий звук моторов немецких самолетов, он приближался, становился отчетливее, потом где-то в стороне раздался первый глухой взрыв бомбы. Вслед за ним второй, третий. Они рвались все ближе. Звук мотора, свист летящей бомбы несли разрушение и смерть, и ребята ускоряли бег. Темное небо было исполосовано десятками прожекторных лучей, пунктирами зенитных снарядов. Слышались хлопающие залпы зениток, мелкое токотание пулеметов. Стреляли где-то недалеко, похоже, у Витебского вокзала.

Курсанты сидели в щелях, тесно прижавшись друг к другу, злые, сонные, мучимые голодом. Только Васятке Петрову ничто не могло испортить настроение. Когда у него начиналось голодное брожение в животе, он говорил, смеясь:

— Кишкам кишки рассказывают стишки.

По сигналу тревоги он хватал в ленинской каюте патефон, в траншее ставил его себе на колени и с наслаждением слушал в сотый раз:

Потом кто-то ворчливо говорил:

— Да выключи ты эту шарманку! Представляете, ребята, что бы мы делали сегодня в субботний вечер, не будь этой проклятой войны?

Сейчас, спустя всего три месяца после нападения врага, довоенная жизнь, которая своей суровостью временами приводила их в отчаяние, казалась непостижимо далекой и прекрасной. Все неожиданно горячо заговорили, вспоминая всякие досадные мелочи довоенного быта, удивлялись, как они могли огорчать их, повергать в уныние.

— Хорошие жлобы были, — сказал Пашка, который сначала молчал, а потом решил принять участие в развернувшемся обсуждении. — Я, например, в театр не любил ходить, а теперь и захочешь — не пойдешь. Все в эвакуации. Кто тогда мог думать, что придется по ночам сидеть в этой вонючей щели?

Прозвучал долгожданный сигнал отбоя. Поеживаясь от ночной прохлады, выбрались наружу. После духоты щели воздух показался удивительно вкусным, бодрящим.

— Баско, — сказал Васятка, делая несколько приседаний, чтобы размяться. В руках он по-прежнему держал патефон. — У нас нонче снег, наверное, выпал и вода в лужах замерзла.

— Да забудь ты про свою тмутаракань, — бросил Пашка, — В Ленинграде живешь, в колыбели революции.

— Глупый ты, Паша, — мечтательно проговорил Васятка. — То ж родина моя. Как я ее забуду?

Последние недели он особенно часто вспоминал дом, видел во сне праздничный стол, за которым собиралась вся большая семья. Чего только не готовили в такие дни! Пироги с осетриной, сомятиной, с солеными груздями и толченой черемухой, вилковая капуста с сочным луком-слезуном в конопляном масле, шаньги, жареная до коричневой хрустящей корочки рыба. Рыбы у них в Муне было всегда много — налимы, сомы, метровые шересперы. Васятка видел их словно вчера — с серебряной чешуей, с желтыми глазами.

— Да, — сказал он вслух. — На Лене не оголодаешь. Река и тайга завсегда прокормят…

В тот год осень в Ленинграде выдалась ранняя, холодная. По утрам в парках и скверах на еще не пожухлую траву ложились первые заморозки. Деревья в Летнем саду оголились. Красноватые, багряные, желтые листья, несколько дней назад шуршавшие под ногами, от частых дождей размокли, поблекли и не украшали больше аллей парков. Только на высоких кленах кое-где сохранилась желтая листва. Они стояли, как спешенные гусары на параде — нарядные, в ярких мундирах, расшитых золотом. От Невы, от тихой воды каналов поднимался пар. По данным синоптиков после холодной осени надо было ждать холодную зиму. Сократились нормы продовольствия, уменьшились порции в академической столовой. После ужина всегда хотелось есть. По вечерам нередко гас свет. В один из сентябрьских дней на вечерней поверке начальник курса капитан Анохин объявил:

— С завтрашнего дня занятия прекращаются, Командование выделило три дня на подготовку к эвакуации. Отъезд назначен на семнадцатое сентября. Вопросы есть?

Вопросы в роте любил задавать Васятка. Если он молчал, то ребята все равно кричали:

— У Петрова есть вопрос!

Сейчас он спросил:

— На чем мы будем пересекать Ладогу?

— На подводной лодке, — громким шепотом ответил Пашка, и все засмеялись.

Только двадцать второго ноября окреп лед на Ладожском озере, а уже на двадцать восьмое была назначена вторая эвакуация Академии.

Последние недели стало невозможно заниматься. Мысли о еде преследовали неотступно. Они вытесняли из головы все. Казалось, там ничего не осталось, кроме воспоминаний о сытом довоенном прошлом, о переполненных продуктами магазинах, о горах колбас, жирных, со слезой сыров, конфетах и пирожных. Было обидно и унизительно все время думать о еде, но эти мысли были словно наваждение и становились сильнее всех желаний. В пятый раз ленинградцам урезали нормы выдачи продовольствия. Курсанты и рабочие получали по двести пятьдесят граммов, а остальные — по сто двадцать пять граммов блокадного хлеба. Сестра одного курсанта, работавшая на хлебозаводе, принесла рецепт этого хлеба. Из чего только он не состоял! Солод, отруби, обойная пыль и даже целлюлоза. Рассказывали, что профессора Лесотехнической академии разработали способ превращения целлюлозы в пищевой продукт, и она составляла двадцать пять процентов веса хлеба. На улицах подбирали умерших от голода. Черняев сказал Мише, что от истощения в городе погибло уже более двадцати тысяч человек.

По ночам Алексею снился почти один и тот же сон: он сидит в пещере у костра. Над огнем висит котел. В нем аппетитно булькает гречневая каша. От нее разносится изумительный аромат. А у входа в пещеру стоит пулемет. Алексей то и дело отбивается от наседающих врагов. Несколько длинных очередей — и он снова слушает, как булькает гречневая каша. Это божественные звуки. Они лучше его любимой арии Каварадосси. А потом он ест — не спеша, маленькими порциями, как в детстве мама учила есть мороженое. Ест, ест, ест…

Пашке казалось, что от голода страдает больше всех именно он. Васятка никогда не говорит о еде. Привык, бродяга, наверное, у себя в тайге без пищи сидеть. Алексея не поймешь. Волевой парень, ничего не скажешь. Даже если и мучается, все равно не узнаешь. К Мише Зайцеву по-прежнему тетка бегает, наверняка еду таскает, подкармливает. Хуже всех ему. Он человек городской, избалованный. К голоду не привык. И в животе сосет постоянно. Это ощущение мешает уснуть, не дает подумать ни о чем другом. Ребята иногда говорят о занятиях, некоторые даже умудряются писать конспекты, а он давно на все махнул рукой. Одна мысль в голове — где бы раздобыть хоть немного съестного. Недели две назад ему удалось на камбузе стащить порцию гороха. Смешно, порция называется — полторы ложки, и лижи дно. Между прочим, если бы поймали, сразу бы отчислили. Рисковое дело…

Размышления Пашки прервало появление Миши Зайцева. Сквозь полуоткрытую дверь курилки Паша увидел, как он вошел в коридор с небольшим свертком и, беспокойно оглянувшись, исчез за дверью кубрика. «Опять тетя принесла передачу!» — подумал Паша и весь напрягся при мысли, что это мог быть сверток со съестным. Он подошел к двери курилки и стал наблюдать за дальнейшими событиями.

Перед тем как отправиться в эвакуацию, тетя Женя взяла слово с соседки, что та отнесет племяннику небольшую продуктовую передачу. Сама тетя Женя сделать этого не успела, так как эвакуировалась срочно, но о племяннике помнила всегда. Она аккуратно завернула в небольшой сверток четыре сухаря, кусочек сала, несколько конфет. За это богатство она отдала висевшие в бывшем кабинете брата две картины Бенуа. Соседка вскоре заболела и почти месяц пролежала в постели. Чувствовала она себя еще плохо, к Мише нужно было идти пешком через весь город, но она положила сверток в сумку, прикрыла сверху тряпьем и отправилась в путь.

Вряд ли Миша мог испытать большее счастье, чем сейчас, получив эту посылку. Половину сухаря он сгрыз мгновенно тут же на улице, а все остальное решил спрятать, чтобы подольше поддерживать силы. В пустом кубрике он завернул продукты в газету, затем в вафельное полотенце, сунул в старую тельняшку и положил в тумбочку, замаскировав книгами. Но не прошло и получаса, как продукты исчезли.

Миша вышел во двор и долго стоял, прислонившись лбом к старому дереву, с трудом сдерживая слезы. Он не сомневался, что продукты украл Пашка. Но как он узнал о них? Было невыразимо обидно. «Подлец, проклятый ворюга», — с ненавистью думал он о Щекине. Он желал ему сейчас самого мучительного наказания. Пашка делал вид, что ничего не произошло. Задал Мише какой-то пустяковый вопрос, улыбнулся. В ответ Миша смерил его презрительным взглядом и отошел в сторону.

До войны Кобона была небольшим селом, привольно раскинувшимся на восточном берегу Ладожского озера. Его жители занимались рыболовством, огородничеством, плели замысловатые корзины из ивовых прутьев. Изб в селе было немного. Посреди, на площади, стояла двухэтажная деревянная школа, а рядом с нею божий храм. По воскресеньям благовестил единственный колокол, приглашая в церковь.

Сейчас тихая Кобона неузнаваемо переменилась. Именно она стала последним перевалочным пунктом, где грузилось на автомашины и отправлялось по ледовой «дороге жизни» продовольствие для блокадного Ленинграда. Именно в Кобоне изможденные, голодные ленинградцы впервые ступали на Большую землю. Именно здесь на питательных пунктах их кормили первым настоящим «не блокадным» борщом. Везде, наспех замаскированные сосновыми ветками, высились штабеля мешков с мукой и крупами, дымились кухни пунктов питания. По недавно тихим улочкам деловито сновали военные, медленно брели эвакуированные, носились грузовики. Избы были переполнены. Люди располагались в школе, в церкви. Хотя заканчивался лишь ноябрь, морозы стояли градусов пятнадцать, да еще с ветром.

Неподалеку от Кобоны, в нескольких деревянных строениях бывшего рыбокомбината помещался эвакогоспиталь. Сюда доставляли наиболее тяжелых раненых и больных, эвакуируемых из Ленинграда, тех, кого везти дальше в тыл, к железной дороге было невозможно: они просто не доехали бы туда и умерли по пути. Здесь их держали недолго. Если медикам за несколько дней удавалось раненых немного подправить, вывести из крайне тяжелого состояния, их грузили в неуклюжие шестиколесные автобусы ЗИС-16 и отправляли дальше. Или они умирали. В штате госпиталя было специально предусмотрено похоронное отделение.

В этом госпитале третий день находился без сознания младший лейтенант Якимов, молодой летчик, таранивший вражеский бомбардировщик над Новой Ладогой. О подвиге младшего лейтенанта писала газета Ленинградского фронта «На страже Родины». В сводке Совинформбюро упоминалась его фамилия. Командующий ВВС лично звонил начальнику госпиталя, просил:

— Слушай, медицина, пусть твои орлы сделают все возможное и невозможное. Лично прошу. Да. Да. Правильно понял. Генерал тебе в ножки кланяется и бьет челом.

Начальник госпиталя, узнав об эвакуации Академии, вторые сутки держал в Кобоне заслон, чтобы перехватить и привезти к себе эвакуирующихся профессоров Военно-морской медицинской академии. Заслон сработал безотказно. Едва первая группа профессорско-преподавательского состава на грузовиках и подводах добралась до села, Черняева и Мызникова вызвал начальник Академии.

— Поезжайте с майором, — сказал бригврач. У него было до крайности утомленное лицо, мешки под глазами. Чувствовалось, что переход Академии через Ладожское озеро достался ему нелегко. До сих пор в Кобону не прибыло более полусотни курсантов, и он послал им навстречу группы поиска. Три машины с имуществом, без которого трудно будет возобновить нормальный учебный процесс, провалились под лед. Его заместитель, полковник Дмитриев, хоть и на ногах, но болеет воспалением легких. Свою главную задачу бригврач сейчас видел в том, чтобы собрать на ближайшей железнодорожной станции основную массу преподавателей и курсантов и двинуться дальше одним эшелоном. Поэтому очень неохотно отпускал кого-либо даже по служебным делам. — Прошу долго не задерживаться, — предупредил он Черняева и Мызникова. — В Ефимовской мы будем ждать вас.

— Хорошо, Алексей Иванович, — коротко сказал Александр Серафимович. — Мы постараемся.

Выкрашенная для маскировки в белый цвет машина «скорой помощи» прыгала на неровной дороге, словно хищник, прыжками догоняющий свою жертву.

— Вот варвар, — жаловался Мызников, то падая на молчаливо сидевшего Черняева, то отлетая в противоположную сторону. — Постучите ему, чтобы ехал медленнее.

Начальник кафедры факультетской хирургии Александр Васильевич Мызников среди профессоров Академии и ленинградских хирургов был личностью известной. Тончайший ювелир в своем деле и выдающийся мастер сложнейших операций, он был неуживчив, обладал огромным самомнением, вздорным характером. За выпуклые глаза ученики называли его «лягушечкой» и сбегали от него при первой возможности.

— У Пирогова тоже не было учеников, — часто повторял он. — Но история простила ему это.

Самым неприятным его качеством была хвастливость. Любимую фразу Мызникова знали все: «Я закрываю глаза и ставлю безошибочный диагноз». Слушателям старших курсов он говорил: «Эту операцию в Советском Союзе модифицировал я, и, кроме меня, никто таких вмешательств не делает»; «Обычно даже у опытных операторов резекция занимает полтора часа, я же ее делаю за тридцать две минуты. Можете в операционной засечь по часам время». И, действительно, он делал эти операции за тридцать две минуты и больные выздоравливали. Первые минуты операции проходили спокойно. Профессор мирно, перевирая мелодию, напевал: «Тореадор, смелее в бой», операционная сестра невозмутимо подавала инструменты, занимался своим делом наркотизатор. Потом вдруг Мызников спрашивал:

— Сколько прошло времени?

И, узнав, сколько минуло минут, резко взвинчивал темп. Теперь это была уже не операция, а гонка-спектакль со многими театральными атрибутами. Мызников кричал на ассистентов, операционную сестру, с которой проработал без малого пятнадцать лет, называл ее «дармоедкой», топал ногами и бросал инструменты на пол, как разбушевавшийся купчик. Его круглое, с крупными чертами лицо и шея наливались кровью. Сам он становился мокрым от напряжения, словно кто-то плеснул на него водой. Наконец, он говорил: «Все!», бросал инструменты в таз, делал знак помощникам, что можно накладывать повязку, и обращался к наркотизатору, в чью обязанность входило следить за временем:

— Как долго сегодня возились, Боря? — И услышав, что время достигнуто рекордное, сиял, удовлетворенно улыбался, вытирал марлевой салфеткой пот с лица и шеи, говорил размягченно, обнимая операционную сестру за худые плечи: — Налей, подруга, шкалик. Скажи, ай не молодцы мы?

Выпив крошечную, чуть больше наперстка, серебряную стопку спирта, шел в коридор покурить, передохнуть перед следующей операцией. Именно ему, Мызникову, принадлежали запомнившиеся курсантам слова: «Не идите в хирурги, друзья. Прошу вас об этом. Хорошим хирургом стать трудно. Плохим быть — преступление». Черняев относился к Мызникову со сложным чувством. Отдавая дань его незаурядному хирургическому и лекторскому таланту, иногда с тайной завистью слушал его темпераментные, любимые слушателями лекции, однако лечиться предпочел бы у кого-нибудь другого, кто делает операции спокойно, без спешки, без показухи, без аффектации…

Младший лейтенант Якимов умирал. Он лежал на спине в большой, жарко натопленной комнате среди двух десятков таких же тяжело раненных и громко, со свистом дышал. Лицо его было так укутано в бинты, что видны были лишь черные брови, да окруженные глубокой синевой закрытые глаза. Трое суток он не приходил в сознание. В истории болезни значилось, что у него перелом основания черепа, открытый перелом костей левой голени и плеча, перелом семи ребер, тяжелое сотрясение мозга, двусторонняя посттравматическая пневмония. Мызников осмотрел его, покачал головой.

— По-моему, дело швах, — сказал он, уступая место у постели летчика профессору Черняеву. — Сейчас я ему, во всяком случае, не нужен. Никакие операции пока не показаны.

Александр Серафимович любил осматривать больных обстоятельно, не спеша. Он садился на край кровати, долго, неторопливо расспрашивал, потом внезапно умолкал и некоторое время сидел, закрыв глаза. У тех, кто его плохо знал, было полное ощущение, что он дремлет. Но он напряженно думал, прерывая свои размышления то повторным ощупыванием, то наблюдениями. Такая манера осмотра позволяла ему замечать то, что нередко ускользало от внимания других специалистов. Среди терапевтов был широко известен случай, когда Черняев консультировал в клинике Мызникова больного, которому назавтра предстояла операция. В истории болезни, очерченный красным карандашом, стоял окончательный диагноз: «Желчнокаменная болезнь. Закупорка желчного протока».

— Передайте Александру Васильевичу, чтобы он не брал больного на операцию, — как всегда, негромко и как будто вяло сказал Александр Серафимович лечащему врачу. — Тут нет желчнокаменной болезни.

Утром на конференции слова Черняева передали Мызникову.

— Чудит Саша. Будем оперировать, — сказал тот.

Больного взяли на стол. Мызников был поражен. Никакой желчнокаменной болезни не оказалось. Вместо нее была гуммозная печень.

Сейчас, посидев у постели больного и понаблюдав за ним, Александр Серафимович извлек из кармана еще отцовский ореховый стетоскоп, стал внимательно прослушивать Якимова. Сердце стучало глухо, но ровно, спокойно. «Это выдержит, — подумал он про сердце. — Сильная интоксикация, но молодой, крепкий организм». Затем, каждый раз осторожно раздвигая бинты и освобождая место для трубки, он начал выслушивать легкие. В нижних отделах с обеих сторон были отчетливо слышны характерные клокочущие звуки, будто в кипящем чайнике булькала вода. «Плохо, — подумал он, глядя на юношу. Длинные черные ресницы больного подрагивали в такт дыханию, крылья носа раздувались, словно старались пропустить побольше воздуха. Юноша дышал часто и тяжело. Временами он начинал кашлять, и тогда Александр Серафимович видел пенистую розовую мокроту. — Начинается отек легких. С этим ему сейчас ни за что не справиться».

Еще до войны в его клинике испытали новый способ борьбы с отеком легкого, страшным осложнением сердечных катастроф, — вдыхание чистого кислорода, предварительно пропущенного через девяностошестиградусный спирт. Нескольким больным лечение помогло. Остальных все равно потеряли. Но ведь то были по преимуществу пожилые люди, старики, страдавшие тяжелыми сердечными заболеваниями.

— Прикажите, пожалуйста, принести полдюжины кислородных подушек, систему и бутылку чистого спирта, — попросил Черняев.

Он сам наладил систему, вставил Якимову тонкие катетеры в нос, ввел в вену полкубика строфантина, усадил рядом с койкой сестру. Прошло несколько часов. За это время начальник терапевтического отделения показала ему пятерых тяжело больных, покормила настоящим борщом со свежим хлебом. После вкусного сытного борща Черняев почувствовал себя нехорошо — закружилась голова, появилась дурнота, слабость. Он лег в ординаторской на кушетку и долго лежал неподвижно. Поздно вечером Черняев снова тихонько вошел в палату. Теперь Якимов дышал ровнее, лицо его чуть порозовело, мокрота при кашле стала желтой, вязкой. Он снова прослушал летчика. Хрипы в нижних отделах стали влажными, как при пневмонии. Отек легких больше пока не угрожал.

— Что мне ответить командующему? — спросил, прощаясь, начальник госпиталя.

— Сейчас ему чуть лучше. Надо ждать. И не спешить отправлять дальше. Я записал все рекомендации в историю болезни.

Та же санитарная машина повезла их вдогонку первому эшелону Академии. Опять ее подбрасывало вверх, швыряло в ямы, и Александр Васильевич ворчал, ругал шофера:

— Варвар. Вурдалак. С тобой не то, что раненого, здорового не довезешь.

По дороге они настигли кучку бредущих по морозу курсантов. Спасаясь от колючего встречного ветра, ребята подняли воротники шинелей, опустили уши на шапках. У одного голова была повязана полотенцем на манер чалмы. На спинах белели вещевые мешки.

— Остановите! — Черняев сильно застучал шоферу. Едва «санитарка» остановилась, обогнав группу метров на сто, Александр Серафимович отворил дверцу, закричал: — Быстрей в машину, молодые люди!

— Нельзя всех, товарищ профессор, — взмолился шофер. — Рессоры лопнут, что я делать буду? Да и мотор не потянет.

— Прекратите разговоры, товарищ водитель, — с неожиданной строгостью оборвал шофера Черняев. И Мызников подивился, увидев мямлистого, как он считал, Александра Серафимовича в новом качестве. — Я старший машины и приказываю взять всех. Рассаживайтесь потеснее.

Среди мгновенно забравшихся в машину курсантов, еще не успевших опомниться от внезапно привалившей удачи, Александр Серафимович узнал Мишу Зайцева и Пашу Щекина. Последние месяцы эти два первокурсника были частыми гостями в его квартире. Девчонки перед их приходом буквально балдели от волнения. То, что они ждут мальчиков, было видно невооруженным глазом. В квартире торопливо наводился порядок, убирались в шкаф вещи, разбросанные по всем комнатам, предметы туалета. Стараясь оттеснить друг друга, они вертелись возле большого старинного зеркала в прихожей, а отца под любым предлогом пытались выпроводить из дома. «Кто знает, может, зятьями станут», — подумал он, бросая взгляды то на Мишу, то на Пашу. Против Миши он ничего но имеет — способный мальчик, сын его друга, а вот Паша чем-то внушает смутное беспокойство.

— А вы, молодой человек, почему в такой мороз оказались без шапки? — спросил Черняев у Васятки.

— Он едва не утонул в полынье, товарищ военврач первого ранга, — объяснил Миша. Дома он называл Черняева по старой привычке «дядя Саша», но сейчас не хотел подчеркивать близкое знакомство с профессором. — Провалился в воду. Но мешок с книгами не бросил.

— И как? Обошлось? — заботливо поинтересовался Черняев, подумав, что на долю этих желторотых мальчишек уже выпало немало испытаний. — Жара не чувствуете?

— Ничо не чувствую, — улыбнулся Васятка и посмотрел на профессора. — Скоко на охоте всяких случаев с батей бывало, а хвоста не откинули, не хворали даже.

«Хвоста не откинули», — повторил про себя Черняев и засмеялся, прикрыв рот рукой. Вероятно, это тот самый приехавший с далекого Севера юноша, о котором неоднократно рассказывал в его доме Миша. Незаметно, стараясь не привлекать внимания, Александр Серафимович взглянул на парня: типичный северянин. А подбородок массивный, тяжелый несомненно свидетельствует о силе характера.

— Рессоры лопнут, с меня начальник госпиталя голову снимет, — продолжал ворчать шофер, — Где я новые достану?

— А ты не несись как на пожар, — прервал его стенания Мызников. Он ехал в кабине и чувствовал себя командором. — Езжай медленней. И не обсуждай полученное приказание.

Шофер вздохнул, едва слышно матюкнулся и умолк.

Город Киров был переполнен. Его распирало от приезжих. До войны он насчитывал чуть больше ста тысяч жителей. Сейчас никто точно не знал, сколько в нем людей. Сюда, в глубокий тыл, где не было даже затемнения, эвакуировалось много заводов, фабрик, учебных заведений, На улицах можно было встретить жителей Минска, Харькова, Киева, Прибалтийских республик. Их было легко отличить от местных жителей. Не испытавшие вплотную всех ужасов немецкого нашествия, кировчане были спокойны, сосредоточены, деловиты, тепло одеты. Эвакуированные по преимуществу были одеты легко. Шумные, возбужденные, суетливые, они толпились у висящих на столбах репродукторов, заполняли толкучки и базары, выменивая вещи на продукты. Среди них было немало ленинградцев. Сюда эвакуировались Лесотехническая академия, Большой драматический театр имени Горького, завод «Красный инструментальщик» и другие предприятия. Прибывающих вместе с заводами и учреждениями тысячи людей расселять было негде. На окраине города днем и ночью при свете прожекторов строились бараки. Помещения большинства школ, клубов, техникумов были заняты эвакогоспиталями. Их в городе насчитывалось более полутора десятков. В малоприспособленных тесных цехах бывших мастерских и полукустарных заводиков эвакуированные гиганты торопливо налаживали выпуск продукции для фронта. В здании обкома партии на углу улиц Ленина и Коммуны до утра не гас свет.

В кабинете секретаря обкома сидел крупный мужчина в синем полувоенном костюме и белых чесанках, директор коломенского паровозостроительного завода, и в сильном возбуждении говорил:

— Поймите нас, без этого дома заводу не обойтись. Мы задыхаемся тесноте. Под угрозой задание по выпуску танков.

— Я уже ответил вам — вопрос о передаче здания будет решаться на бюро обкома. На него претендует и авиационный завод, — устало отвечал секретарь, с трудом сдерживая раздражение. — Самолеты фронту тоже нужны. Жалуйтесь в Москву. Это ваше право.

Вошла секретарша, наклонилась, сказала:

— Он здесь.

Секретарь обкома достал из папки листок бумаги. Сверху большими красными буквами было напечатано; «Государственный комитет обороны». Ниже в бумаге говорилось: «Секретарю Кировского обкома партии. Председателю облисполкома».

«Лаборатория, руководимая профессором Якимовым, разрабатывает тему, имеющую первоочередное оборонное значение. Под Вашу личную ответственность создайте нормальные условия для указанной лаборатории, жизни и быта сотрудников. Окажите ей всемерную помощь».

Под бумагой стояла хорошо знакомая секретарю обкома партии подпись: «И. Сталин».

Он снял телефонную трубку, сказал секретарше:

— Просите.

Пока Якимов шел по дорожке, устилавшей большой кабинет секретаря, хозяин встал на стул и отворил форточку. Комната сразу наполнилась шумом. Мимо двигалась воинская часть. Слышался топот сотен ног, шуршание полозьев по снегу, ржание лошадей, отрывистые слова команд.

В течение ночи у секретаря обкома перебывали десятки людей. И почти все курили крепчайший местный самосад. Когда от дыма начинало захватывать дыхание и все тонуло в синеватом едком облаке, он устраивал перерыв и проветривал комнату. Запретить курить он не решался. Утомленные, измученные люди могли попросту уснуть тут же в кабинете.

— Здравствуйте, Сергей Сергеевич, — сказал секретарь, протягивая руку. — Прошу. Я ждал вас. — Он указал на стул рядом со своим, уставленным телефонами столом.

Худое лицо с большим насмешливым ртом, крепкое рукопожатие, защитная гимнастерка, подпоясанная офицерским ремнем, — вся внешность секретаря выдавала в нем человека волевого, уравновешенного, полностью погруженного в важнейшие государственные обязанности. Представить, что вот уже второй день он с нетерпением ждет телеграмму из Москвы от единственной дочери было трудно, почти невозможно. Она закончила там курсы радисток. Перед заброской в тыл врага должна была получить краткосрочный отпуск и приехать в Киров. Но телеграммы от нее все не было и не было, и беспокойные мысли, что ее могли послать на боевое задание, не дав отпуска, весь день отвлекали его и мешали работать.

Секретарь понимал, что раз в такое тяжелое время сидящему перед ним человеку и его лаборатории уделяется столько внимания, она занимается очень важными оборонными вопросами. Но, не желая ставить Якимова в сложное положение, не расспрашивал о его работе.

— Помещение для вашей лаборатории готово, профессор, — сказал он. — Можно хоть сейчас проехать и посмотреть. Сложнее с жильем для сотрудников. Пока можем выделить только две комнаты для вас и комнату вашему заместителю.

— Мне с дочерью достаточно и комнаты. Во вторую можно временно поселить две семьи.

— Спасибо, — сказал секретарь, рассматривая сидящего перед ним ученого. Лицо профессора показалось ему трагическим. Мелькнула мысль: «У него, видимо, большое горе», — но лишь сказал: — Это немного облегчает нашу задачу. Чем еще на первых порах я могу вам помочь?

Якимову понравилось, что секретарь говорил кратко, по-деловому, будто от собственного имени. Это создавало ощущение доверия, теплоты.

— Благодарствую, — сказал Якимов, вставая. Лицо его по-прежнему оставалось хмурым, огорченным. Он помолчал, словно раздумывая. — Если позволите, есть одна просьба.

— Я вас слушаю, профессор.

— Мой сын, лейтенант Якимов, тяжело ранен и находится в госпитале вблизи Ленинграда. Не смогли бы вы помочь мне быстрей добраться до него?

Секретарь набрал номер телефона, о чем-то спросил. Якимов стоял, погруженный в свои мысли. Возможно, Геннадия уже нет в живых. В телеграмме было сказано: «Состояние крайне тяжелое».

— Завтра в Ленинград летит делегация нашей области с подарками, — сказал секретарь, положив трубку. — Они возьмут вас с собой.

В четверг вечером в кубрике, который с легкой руки остряков из второй роты назывался «залом юмора и сатиры», было относительно тихо. Примостившись поближе к электрической лампочке, Васятка Петров ремонтировал часы. У него не было ни инструментов, ни запасных частей, а только отвертка, пинцет, чашка Петри и пузырек с бензином. Но часы начинали ходить. Хозяйственный Степан Ковтун спал. Самым ненавистным для него делом было тащиться посреди ночи через весь город в Южную баню. Самым любимым — поспать. Все остальные симпатии и антипатии находились между этими полярными желаниями. Алексей сосредоточенно штопал синие форменные носки. Их выдавали на год три пары. Купить новые было негде, и приходилось с большим терпением и искусством их штопать. Из головы не выходил прочитанный перед строем приказ Верховного Главнокомандующего о введении в тылу передовых частей заградительных отрядов. Слушать жесткие, предельно откровенные слова приказа было страшно. Он и сам давно думал об этом. Но сейчас их не побоялся сказать главнокомандующий: «Отступать больше некуда. Ни шагу назад!». Миша пробовал читать «Париж — веселый город» Гаузнер. Потом вытащил из-под подушки «Взбаламученное море» Писемского. Но ни та, ни другая книги не читались. Перед лицом происходящих на фронте событий все, о чем писалось в них, выглядело мелочью, чепухой. На душе было неспокойно.

Только койка Паши Щекина была пуста. «Выклянчил увольнение у Акопяна и сейчас обхаживает Лину», — с неприязнью подумал о нем Миша. Недели две назад за самовольную отлучку Акопян решил разжаловать младшего сержанта Щекина в рядовые. Такой пассаж не входил в Пашины планы. Две скромные лычки на рукаве суконки давали немало преимуществ, льстили самолюбию. Паша забросал Акопяна характеристиками и грамотами, которыми был награжден за участие в художественной самодеятельности, принес даже отзыв народного артиста Грузинской ССР певца Бакрадзе. Известный исполнитель неаполитанских песен Бакрадзе дал в Кирове несколько концертов. Паша терпеливо прождал артиста в гостинице все утро. Только к полудню певец вышел в коридор в халате и пригласил Пашу к себе в номер. Он попросил гостя взять несколько нот, сказал: «Достаточно» — и написал на форменном бланке государственной филармонии: «Народный артист Грузинской ССР Бакрадзе прослушал курсанта Щекина П. И. и считает, что ему следует обязательно учиться пению».

— Вас это устроит? — спросил он, протягивая бумагу.

— Вполне, — сказал Паша, аккуратно складывая ее и пряча в карман. Он был дальновиднее своих товарищей и хотя пока не знал, когда именно, но предполагал, что такая бумага может пригодиться. Теперь она оказалась кстати. При виде бумаги от самого Бакрадзе, знаменитого певца, которого Акопян высоко чтил, гнев командира роты ослаб, и Паша Щекин остался в младших сержантах…

В половине десятого, за час до вечерней поверки, раздалась странная дудка дневального: «Курсу построится в две шеренги!» Курсанты строились, привычно равняясь, недоумевая, чем вызвано это неурочное построение. Никто ничего не знал, не было даже обычных в таких случаях предположений. В кубрик вошли заместитель начальника Академии по строевой части полковник Дмитриев, начальник курса капитан Анохин, батальонный комиссар Маркушев. В руках у Дмитриева все увидели свернутый трубочкой листок. Дмитриев встал поближе к лампочке, не спеша и, как показалось первой шеренге, торжественно развернул бумагу. «Приказ Народного Комиссара Военно-Морского Флота, — без всякого вступления начал читать он. — В связи с усложнившейся обстановкой на фронтах и большой потребностью частей в медицинских кадрах курсантов третьего курса Военно-морской медицинской академии направить в действующую армию для выполнения боевых заданий командования».

Полковник Дмитриев еще не закончил чтения приказа, как все двести глоток стоявших перед ним парней оглушительно закричали, словно одновременно выдохнули: «Уррра!» Кричали так громко, что жившие напротив в общежитии лесопилки девчонки высунулись из окон и встревоженно смотрели в сторону рабфака.

Для курса этот приказ был похож на революцию — он ворвался в жизнь стремительно, как вихрь, и сразу все смешал. На сдачу имущества и подготовку к отъезду дали три дня. Куда поедет курс, на какой фронт — не знал никто. Но все были уверены, что на Сталинградский. Именно там сейчас происходили наиболее тяжелые кровопролитные бои. Только Миша Зайцев полагал, что курс обязательно забросят в немецкий тыл.

— Вспомните, куда англичане высадили своих коммандос? В Дьепп! И нас, наверняка, используют для диверсионных целей.

— Бластопор-диверсант, — засмеялся Пашка Щекин, успевший вернуться из увольнения. — Держите меня крепче!

Они не знали, да и не могли знать, что 3 сентября Ставкой Верховного Главнокомандования была издана директива: «Положение со Сталинградом ухудшилось. Противник находится в трех верстах от Сталинграда. Сталинград могут взять сегодня или завтра, если Северная группа войск не окажет немедленную помощь… Недопустимо никакое промедление. Промедление теперь равносильно преступлению». Эта директива и предопределила их дальнейшую судьбу.

В тот вечер спать не ложились до глубокой ночи. Сидели всем отделением вокруг полки Алексея и вполголоса разговаривали. Кубрик с его трехэтажными нарами, тусклыми лампочками под потолком и узкими проходами казался сейчас таким обжитым и уютным. Перед лицом близких испытаний все инстинктивно старались держаться вместе, поближе друг к другу.

— Если мы станем санинструкторами, то нас немедленно распишут по маршевым ротам, — сказал Алексей, закуривая в нарушение строгих правил махорочную цигарку. — А это значит, что навсегда кончилось наше курсантское братство. Никогда уже, ребята, нам не спать под одной крышей, не бегать на занятия, не сачковать…

— А вдруг убьют? — неожиданно произнес среди полной тишины Васятка, поправляя упавшие на лоб волосы. — Ведь запросто могут, верно? Там такая мясорубка. Тысячи каждый день перемалывает. — Он виновато улыбнулся, добавил: — Неохота умирать. Хочу врачом стать, людей лечить.

— А мне наплевать, — сказал Юрка Гурович. — Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Убьют так убьют.

Юрке Гуровичу Миша верил. Он действительно ничего не боялся. Такие, как Юрка, на фронте становятся героями, если не гибнут. А как поведет себя он? Сумеет ли подавить, преодолеть страх перед возможной смертью? Это беспокоило Мишу больше всего.

— На прощанье мы должны выдать вечерок, чтобы запомнилось надолго, — предложил Пашка. — Всем отделением. Как, ребята?

Возражений не было. Но сразу возник первый и наиглавнейший вопрос — где? Выручил всех Степан Ковтун. Оказалось, что отделенческий интендант встречается с девушкой по имени Зойка. Она местная, кировчанка. Живет с матерью и братом. У них две комнаты.

— Итак, решено. Завтра у Зойки, — сказал Степан. — Скидываемся по сотне. Винегрет и картошку обеспечивают девчата.

Утром почти весь курс сел писать письма. Когда две сотни людей живут вместе одной судьбой, у них часто бывают такие эпидемии. Совсем недавно прошла по курсу эпидемия гоголя-моголя. Полтора месяца курсантам не выдавали сахара. Его не было на складах. Потом наступил период, известный в истории Академии под названием «великая сахарная компенсация». Каждый курсант получил сразу полный кулек сахарного песку. Молодой организм жаждал сладкого. Вот тут-то и пришла в чью-то голову дерзкая идея — выменять на рынке пачку махорки на яйцо и сделать «блюдо богов» — гоголь-моголь. Гоголь-моголь крутили все. Крутили в металлических кружках, стаканчиках для бритья, в похищенной с кафедры микробиологии посуде. В кубрике стоял непрерывный шорох, будто гигантская морская волна терлась о галечный берег пляжа.

Сейчас весь курс писал письма. Последнее письмо из тылового Кирова. Что ждет их впереди? Когда еще будет возможность сесть за письмо?

Миша писал родителям. Его отец теперь главный терапевт Сталинградского фронта, военврач первого ранга. Мама тоже служит в армии и находится где-то поблизости от отца, потому что многие письма они пишут вдвоем. «Свой адрес я сообщу сразу же, как только узнаю. В крайнем случае, держите связь с тетей Женей. Чем черт не шутит, может быть, нам повезет и мы увидимся», — бодро закончил он. Миша дождался пока высохнут чернила, сложил письмо треугольником, задумался. Даже сегодня, в один из последних кировских вечеров, ему предстоит быть в одиночестве. Все ребята придут со своими девушками, а он будет без конца заводить патефон. Правда, Васятка обещал, что его Анька приведет свою бригадиршу. При мысли о бригадирше Миша немного пугался. Наверное, крупная, толстая, громогласная. Да и придет ли она?

Васятка писал письмо старшему брату. Он не любил писать письма, делал это крайне редко, зато всегда бурно радовался, получив весточку из дома. Месяца два назад Мотя сообщил, что ему окончательно и бесповоротно выдали белый билет из-за болезни почек, что сидит он на работе среди одних баб и, вероятно, поэтому его повысили в должности и сделали заведующим райфинотделом.

Алексей держал в руке толстую общую тетрадь и с улыбкой листал ее, читая афоризмы, которые ему нравились в девятом классе: «Неприятно, если в суп попадает волос, даже когда он с головы любимой» — Буш. «Даже дубина, если ее разукрасить, не кажется дубиной» — Сервантес. «Шум ничего не доказывает. Курица, снесши яйцо, часто квохчет так, будто она снесла небольшую планету» — Марк Твен. Привычку выписывать афоризмы он унаследовал от матери. Она и сестра разыскали его только недавно, месяца четыре назад. Они долго странствовали и бедствовали, жили в разных местах и, наконец, осели в поселке Уил в Казахстане, в ста двадцати километрах от железной дороги. Мама работает учительницей. Зоя ходит в школу. На отца пришла похоронка. Он погиб в боях под Киевом. «Как только попаду на фронт, переведу им свой аттестат», — подумал Алексей и, обмакнув перо в чернильницу, вывел первую фразу: «Дорогие мамочка и Зойка!»

Небольшая станция в Предуралье, где отцепили теплушки с курсантами, называлась Верещагино. Стояло раннее тихое утро. Ночи уже были по-осеннему прохладны, и по земле стелился густой туман. Он скрадывал очертания станции, делал ее словно парящей в воздухе. На пустой привокзальной площади построились в колонну по четыре. Акопян произвел перекличку. Ребята заметили, что и он, и вновь назначенный командир второй роты последние дни ходят встревоженные, о чем-то часто шепчутся друг с другом.

— Опыта боевого не имеют, потому и паникуют, — объяснил Юрка Гурович. — А командовать ротой курсантов в тылу и ротой бойцов на фронте, как говорят в Одессе, две большие разницы.

До деревни Денисовки, где стоял запасной стрелковый полк, нужно было пройти километров тридцать. Накануне их состав днем почти три часа простоял на маленькой станции, пропуская поезда с войсками и техникой. Перебрасывали, вероятно, целую армию. Рядом с их эшелоном на запасных путях находился санитарный поезд. Раненых в нем не было. Вдоль вагонов прогуливался персонал. Он состоял из одних женщин. С платформ и из открытых дверей теплушек проносящихся поездов красноармейцы что-то кричали женщинам, махали им руками, но слов разобрать было нельзя.

Миша обратил внимание на одну из девушек. Она была высокая, худая. Пилотка не хотела держаться на ее пышных светлых волосах, и девушка то и дело поправляла ее. Улыбчивая, зеленоглазая, она чем-то напоминала Шурку Булавку. На ногах ее были до блеска начищенные хромовые сапожки.

— Вы давно здесь загораете? — спросил Миша, подойдя к ней.

— Как и вы, — охотно откликнулась она. — Разгрузились в Иркутске, прошли санобработку и обратно им фронт. Нас нигде не задерживают.

Слово за слово — и они разговорились.

— Стоять, наверное, придется еще долго. Пойдемте прогуляемся по полю, — предложил Миша, удивляясь собственной смелости. — Смотрите, сколько народу разбрелось вокруг. Без нас не уедут.

— Пошли, — согласилась она. — Чего, действительно, здесь стоять и дымом дышать?

Скошенное поле начиналось сразу за станцией. Земля нагрелась за день, и от нее сладко пахло начавшим просыхать сеном, горьковатой полынью, полевыми цветами. Они направились к одинокой яблоне на краю поля.

— Как вас зовут? — спросил Миша.

— Тося. А вас?

— Миша.

Они шли по полю и молчали. Оставшись наедине с девушкой после многолюдья станции, он почувствовал себя вдруг смущенно, неловко.

— Хотите, я расскажу вам смешную историю из курсантской жизни?

И он рассказал о своей встрече с генералом Татаринцевым на Большом проспекте, а потом, освоившись — как ассистент Смирнов давал курсантам на зачете по анатомии завернутую в халат кость, чтобы они на ощупь ее опознали.

Тося смеялась. Толстогубый некрасивый матросик оказался остроумным. Они стояли под яблоней. Миша подпрыгнул, сорвал маленькое твердое яблоко, протянул Тосе, спросил неожиданно серьезно:

— А вам не страшно ездить на передовую?

— Нет, — сказала Тося. — Привыкла уже. А вот когда умирают, видеть не могу. И понимаю, что война, что нельзя без этого. А не могу. Даже на экране — не могу. Девчонки смеются, говорят: «Ты какая-то, Тоська, чокнутая».

— Дуры они, ваши девчонки, — перебил ее Миша. — Разве можно спокойно смотреть на человеческую смерть? Я, например, тоже видел немало в блокадном Ленинграде, но привыкнуть не смог…

Девушка внимательно, не перебивая, слушала его, и Мише подумалось, что она, наверное, могла бы хорошо понять его. Никому из ребят он не решался рассказывать о своих сомнениях, страхах. Они могли поднять его на смех. А вот ей решился.

— Я часто думаю о передовой. И, знаете, Тося, как-то не уверен в себе. Не знаю, как поведу себя перед лицом близкой смерти. Это очень мучает меня…

Вдали протяжно загудел паровоз. Взявшись за руки, они побежали на станцию, остановились, запыхавшись, около санитарного поезда. Паровоз загудел снова. Отправлялся Мишин эшелон. Ребята на ходу вскакивали в вагоны. Пора было прощаться.

— Адрес? — торопливо спросил Миша, роясь в карманах в поисках карандаша и не находя его. — Сто сорок восьмой поезд? Фамилия Дивакова? Запомнил навечно! — крикнул он уже стоя в дверях теплушки.

К первому ноября стрелковая дивизия генерал-майора Курилова сосредоточилась северо-западнее Сталинграда в районе станицы Клетской. Впереди, сколько хватал глаз, местами чуть всхолмленная, местами изрезанная оврагами, расстилалась степь. Снега еще не было, но земля по ночам уже подмерзала, а вода покрывалась тонкой корочкой льда.

Батальон глубоко врылся в землю. Передний край протянулся по склону оврага, заросшего редкими кустами вербы. Чуть справа и спереди виднелись занятые противником высоты. Днем при солнечном свете были хорошо заметны их крутые меловые скаты. А вдали, на самой линии горизонта, высоко в небо вздымалось громадное облако дыма. Ночью небосвод полыхал, словно перед грозой. Там, не давая передышки, наступали немецкие войска. Здесь же, северо-западнее города, боев не было. На этом участке немцы хорошо укрепились. Они владели господствующими над местностью высотами, густо заминировали подходы к своим позициям, прикрыли их несколькими рядами колючей проволоки.

Уже второй день в батальон не привозили горячей пищи. Не было хлеба, курева. Солдаты жгли небольшие костры в ямах, грелись возле них, пекли картошку, жарили конину. Миша ел конину, давясь. Жесткая, подгоревшая, без соли, она была отвратительна. Но Степан Ковтун сунул ему в руку кусок, прикрикнул:

— Сдохнуть хочешь, дурак? А если завтра в бой идти?

Командир взвода Пашка Щекин сидел на лавке в блиндаже у Акопяна и курил. Бойцы соорудили командиру роты небольшой блиндажик, покрыли его бревнами, обшили изнутри досками, поставили буржуйку.

— Красивый ты, Паша, парень, талантливый, — говорил разомлевший от тепла Акопян, наливая в свою и Пашину кружку немного спирта. — Можэт известным певцом после войны станешь. Новым Лемешевым. И не признаешь своего старого командира роты. — Акопян вздохнул, сделал глоток, поморщился. — Или возьми Мишку Зайцева. Хоть и слюнтяй, а умница, все знает. После войны профессором станет, лауреатом Сталинской премии. Бэрэчь вас, ребята, нужно… — Старший лейтенант умолк, не спеша затянулся папиросой. — А Орловскому нэ нравится, что я с курсантами по-дружески, по именам называю. «Прэкратите это панибратство», — удачно скопировал он слова комбата. — Обэщал даже наказать. Как это говорится: «Дальше фронта нэ пошлют, мэньше взвода нэ дадут». Сходи, Павлик, Степана и Мишу позови. Пусть погреются.

Миша вошел — и сразу к печке. Спроси у него сейчас, что самое страшное на передовой, и он, не задумываясь, ответит: холод. Ни обстрелы, ни отсутствие горячей пищи, а именно холод. Пронизывающий, почти постоянный степной ветер. Он обжигает лицо, забирается в рукава шинели, за ворот. Стоишь закутанный на посту, открыты только щелочки глаз, но, кажется, что и через них входит внутрь жгучий холод. А ведь пока и настоящей зимы нет. Что ж тогда будет? Подумать страшно. Правда, обещают на днях полушубки привезти, валенки.

— Выпей глоток, Миша, — предложил Акопян, плеснув в кружку из фляги.

Миша, стуча зубами от холода, выпил, поблагодарил. По телу сразу разлилось тепло. Захотелось расстегнуть воротник шинели, развалиться на лавке, и Акопян угадал его желание.

— Приляг, — предложил он, отодвигаясь к краю и освобождая место на лавке. — Отдохни, согрейся.

«Прямо как отец родной, — подумал Миша, устраиваясь удобнее. — А ведь еще недавно за малейшее упущение кричал: «На хлэб, на воду, на голий нары!» Почему он так откровенно заискивает перед нами — старыми курсантами? Что-то в этом неестественное, тревожное. Может, из-за готовящегося наступления?» То, что вскоре начнется наступление, теперь ни у кого не вызывало сомнений. Позади наших войск каждую ночь слышался приглушенный рокот танковых моторов, тягачей, пахло соляровой гарью, бензином. Посланный в штаб полка по каким-то делам Ковтун рассказывал, что видел на дороге множество трехосных грузовиков, тянувших тяжелые пушки, машины со счетверенными зенитными пулеметами, белыми снарядными ящиками, бензовозы.

Фома Гаврилыч, для краткости, просто Гаврилыч, бывалый, пожилой солдат лет сорока, присланный в роту после лечения в госпитале, поучал молодых красноармейцев:

— Тут и дураку ясно, что вскорости вперед двинемся. Начальство, вишь, как забегало. Будто ему одно место скипидаром смазали. Кажный день в окопах, с рядовыми беседует, в стереотрубы глядит. Это, скажу вам, наивернейший признак.

Несколько дней назад Миша с Гаврилычем первый раз ходил в разведку. Когда они ночью ползли по узкому сделанному саперами проходу к немецким позициям, Миша задохнулся, отстал.

— Слабоват ты, паря, как я погляжу, — шепотом проговорил Гаврилыч, дожидаясь напарника. — Не бывал, видать, в солдатской шкуре.

— Какой есть, — обиделся Миша. — Человек рожден, чтобы летать, а не ползать, как червяк.

— Гляди, какой орел нашелся, — засмеялся Гаврилыч и сделал знак следовать за собой.

Они подползли к самой линии немецких окопов, скатились в большую глубокую воронку от снаряда и залегли в ней. Воронка, видимо, была свежей. От земли еще кисловато тянуло порохом. А воды на дне, несмотря на долгий вчерашний дождь, не было. Это Орловский придумал послать сюда Мишу как хорошо владеющего немецким.

— Солдаты любят обсуждать вслух предстоящие операции, — объяснил он свое решение Акопяну. — Что наши, что немцы. Пусть послушает, о чем они брешут. Может, выведает кое-что полезное.

Но двое немецких часовых, как назло, не хотели обсуждать планы своего командования, а болтали о самых никчемных вещах. Они ругали придиру фельдфебеля Райнера, спорили, где было в Кельне лучшее пиво — в пивной «Бычий хвост» или «У старой мельницы». Видимо, часовые оказались земляками. Один из них стал сокрушаться по Магде. Он был уверен, что эта рыжая тварь спуталась с какой-нибудь тыловой крысой и весело проводит время. Его напарник хохотал и радовался, что холост.

Было жутковато лежать почти рядом с противником, затаив дыхание, боясь пошевелиться и кашлянуть, и слушать то, о чем они говорят. Мишу поразило, что немецкие солдаты с виду обыкновенные люди, такие же, как и он, и его товарищи. Один из них явно был не лишен чувства юмора. «Почему же они так жестоки?» — думал он, пытаясь уловить в их разговоре между собой что-то отличное от него, особенное, важное, дающее ключ к пониманию их душ. Но ничего такого уловить не мог.

— Понимаешь? — шепнул на ухо Мише Гаврилыч.

Миша понимал каждое слово.

Поговорив минут двадцать, часовые разошлись в разные стороны. Разведчики уже собрались ползти обратно, когда Миша наткнулся в воронке на что-то твердое и круглое. Чисто машинально, неосознанно он посмотрел на этот предмет и отшатнулся. Это была человеческая голова без туловища. При неярком свете луны на Мишу глянули открытые остекленевшие глаза. Мише показалось, что в них застыло выражение ужаса. Рот был полуоткрыт, словно хотел что-то крикнуть. В анатомичке он насмотрелся на трупы. Но здесь было другое. Несколько минут он лежал не двигаясь. Сердце колотилось бешено. Внезапно застрочил немецкий пулемет. Почти над Мишей с жужжанием пронеслось несколько очередей. Немигающим глазом нависла осветительная ракета. Ее чрезмерно резкий мертвенно-зеленый свет выхватил из темноты все неровности почвы — бугорки, кочки плоского унылого поля. И только воронки от бомб и снарядов чернели, как пустые глазницы.

Перед тем как выбраться наверх, Миша еще раз взглянул на голову. Что пронеслось в ней перед смертью? Что он хотел крикнуть, но не успел?

До своих окопов разведчики добрались благополучно. Акопян не спал, дожидался их. Сидел в своем жарко натопленном блиндаже, курил.

— Ложись, Гаврилыч, отдыхать, — сказал он, выслушав доклад. — А ты, Миша, шагай в штаб батальона. Тебя дожидается там военврач первого ранга Ипатьев.

— Какой еще Ипатьев? — удивился Миша.

— Откуда знаю! Звонил в роту, сказал, что специально прибыл в батальон, чтобы тебя повидать.

«Что ему нужно? — досадливо подумал Миша. После сегодняшней ночи он чувствовал страшную усталость и сейчас с завистью глядел на уже расположившегося в блиндаже Гаврилыча. Знакомых у него быть не могло, а среди военврачей первого ранга тем более. — Наверняка, по папиной просьбе, — решил он. — В конце концов, после разведки я имею право отдохнуть».

— Разрешите, товарищ старший лейтенант, утром сходить в батальон. Устал, спать хочу.

— Потом поспишь, Миша, — возразил Акопян, разводя руками и давая понять, что это выше его власти. — Ты ж комбата знаешь. И тэбе, и мне попадет от него.

Ярко светила луна. Черные облака низко неслись над землей, и куски темного неба между ними казались холодными и неприветливыми, как зимняя вода. Сначала неохотно побледнел горизонт, яснее пропечатались очертания деревьев, потом стали различимы силуэты замаскированных артиллерийских орудий, фигура часового у входа в блиндаж комбата.

— Приказано явиться к военврачу, — сказал Миша.

— Входи, — разрешил часовой.

Облокотившись грудью о стол, на котором в гильзе пэтээровского патрона слабо горел фитилек, спал молодой военврач. На широкой скамье, укрывшись шинелью, храпел Орловский. Возле него на полу, разметавшись во сне, отдыхали трое сержантов. Миша в нерешительности остановился, не зная как быть. Так неподвижно он простоял минут пять, уже подумывая, не стоит ли сесть на пол, прислониться к стене и подремать, когда военврач зашевелился, открыл глаза, увидел стоящего посреди блиндажа Мишу.

— Зайцев? — спросил он и, получив утвердительный ответ, встал, улыбнулся, крепко пожал Мишину руку. — Рад познакомиться. Ипатьев. Главный терапевт армии. Бывший ученик вашего отца, а теперь подчиненный. Есть хотите? — И, не дожидаясь ответа, достал из вещевого мешка банку мясных консервов, кусок сала, хлеб, флягу с водкой. — Ешьте, не стесняйтесь. Наверное, и кипяток чайнике не остыл.

Пока Миша с аппетитом ел, Ипатьев молчал, рассматривая его. Сын не был похож на отца — губастый, с мясистыми ушами. В Антона Григорьевича, пожалуй, только глаза — умные, немного грустные. Когда младший Зайцев начал прихлебывать полуостывший чай, военврач заговорил:

— Как ваши дела, Миша?

Миша пожал плечами. Даже самому себе он не смог бы ответить на этот вопрос.

— Страшно бывает?

— Наверное, бывает, — сказал Миша, помолчав. — Как и всем. Или почти как всем, — поправился он, вспомнив совершенно бесстрашных ребят из разведвзвода. — Делю судьбу своих товарищей.

Ипатьев вздохнул, пододвинул ближе гильзу с фитилем. Так ему было лучше видно лицо Миши.

— Но ведь многих ваших товарищей уже нет с вами. Их забрали в другие подразделения. А кое-кто даже убит или ранен. Верно?

— Верно, — согласился Миша, подумав, что военврач первого ранга уже осведомился о положении дел у них в роте, раз знает, что вчера случайным снарядом убило двух курсантов.

Неожиданно послышался глухой тяжелый удар. Блиндаж вздрогнул, задрожал, мгновенно заполнился серой пылью. Лежавший на скамье комбат даже не пошевелился. Ипатьев беспокойно прислушался, сказал, будто про себя:

— Утром мне обязательно нужно вернуться. — Затем заговорил по существу: — Я приехал, Миша, по просьбе вашего отца. Антон Григорьевич просил передать, что он договорился о вашем переводе в полк охраны штаба фронта. В дальнейшем он предполагает использовать вас на медицинской работе.

Военврач сделал паузу, внимательно посмотрел на Мишу. За годы войны ему вторично приходится выступать в роли посредника в такого рода щекотливых делах. Однажды он должен был уговорить семнадцатилетнюю девушку санинструктора роты, перейти на службу в эвакогоспиталь, где ее мама заведовала отделением. Сама мать никак не могла убедить дочь. Он так настойчиво тогда уговаривал девушку, что, в конце концов, она назвала его негодяем. Тогда он дал себе слово никогда больше не быть посредником в таких делах. Но вчера снова не устоял перед слезами и уговорами жены главного терапевта фронта и его учителя профессора Зайцева.

— Мне думается, Миша, вам нет смысла возвращаться в роту, — продолжал военврач. — Мы вас направим сейчас в госпиталь, а уже туда придет приказ о вашем переводе в полк охраны.

— Это что, папа придумал такую хитрость? — неожиданно спросил Зайцев-младший.

— С Антоном Григорьевичем об этом разговора не было. Вариант предложила ваша матушка Лидия Аристарховна.

— Передайте, пожалуйста, отцу и матери — пусть не хлопочут, я уже давно не маленький. И из роты не уйду. Все воюют. И я буду воевать. Как все.

Миша встал, застегнул крючок шинели, нахлобучил шапку.

— Подождите, друг мой, — мягко сказал Ипатьев. — Мне понятна ваша горячность. Но выслушайте и меня. Вас никто не собирается отправлять в тыл. В штабе фронта вы будете таким же солдатом, фронтовиком, активным участником войны. Только вся ваша семья будет вместе. Это лишь поможет вам воевать. Поверьте, если б моя жена была рядом, а не в другой армии, и я беспрерывно не думал о ней и не волновался, я воевал бы лучше, чем сейчас, а не хуже.

— Возможно, — холодно сказал Миша. — Но у меня другое мнение на этот счет.

Когда Миша шел к выходу, ему показалось, что у спящего Орловского открылся один глаз и одобрительно подмигнул ему.

Миша был доволен собой. Что ни говори, а он тоже способен на настоящий поступок. Пусть родители знают, что их сын не трус. И хорошо, что Орловский слышал его разговор с Ипатьевым. Правда, в глубине души какой-то гнусный голосок пытался шептать ему: «Может быть, ты все-таки зря отказался? Ведь в роте каждый день гибнут бойцы. В любой момент можешь погибнуть и ты». Но Миша решительно отгонял эти мысли. И, чтобы окончательно избавиться от них, замурлыкал себе под нос:

— Чего вызывали? — поинтересовался Акопян, когда Миша доложил о своем возвращении.

— По поручению отца, — односложно ответил Миша. Больше всего он хотел сейчас спать.

— Ложись, отдыхай, — предложил Акопян. — Я ухожу, а ты занимай мою лавку.

Главный терапевт фронта бригврач Зайцев появился в расположении батальона уже на следующий вечер. Двое провожатых, дождавшись темноты, провели его на позиции, которые занимала рота Акопяна. Свидание с сыном в акопяновском блиндаже затянулось надолго.

— Вспомни, папа, ты ведь сам всегда говорил: береги честь смолоду. Говорил?

— Говорил, — соглашался отец.

— А что ты сейчас предлагаешь? Удрать с передовой? Бросить товарищей, у которых нет папы бригврача, и разом потерять их уважение и свое собственное? Неужели этого ты хочешь для своего сына?

— Нет, не хочу. Но ты ведь сам только что рассказал, что от твоего отделения осталось всего четыре человека. Может случиться, что ты через несколько дней вообще останешься один.

— Может. И все равно я не вправе никуда уходить, — перебил его сын. — Немцы дошли до Сталинграда, до Волги. Неужели и сейчас нужно думать о сохранении собственной шкуры?

— Ладно, Мишель, — вздохнул Зайцев-старший.

Сын сидел перед ним, слегка склонив голову, и смотрел в пол. У него всегда была привычка, когда разговор волновал его, смотреть не на собеседника, а в пол. «Это от застенчивости», — подумал Антон Григорьевич. Он видел легкий пушок на щеках и подбородке Миши (сын недавно написал, что начал бриться), сохранившийся с детства вихор на макушке, наспех заклеенный фурункул на длинной тонкой шее, торчащие в стороны уши. Что-то в груди у него сжалось, защемило, и он несколько минут сидел молча, не в силах совладать с внезапно нахлынувшей, разлившейся по всему телу жалостью к сыну. Впоследствии, вспоминая этот разговор, он подивился, как просто смог тогда сказать:

— Ты сам знаешь, что прав. И спорить с тобой бессмысленно. Но ты у нас единственный сын. Подумай об этом. Мать не переживет, если, не дай бог, с тобой что-нибудь случится. Я предлагаю тебе вполне достойный вариант — краткосрочные курсы фельдшеров и продолжение войны фельдшером.

Сегодня днем взрывом мины оторвало ногу бойцу их роты. Миша помогал накладывать жгут. Он видел, как страдал боец, как его бледное лицо искажала гримаса боли. Ему стало страшно. Нет, лучше погибнуть, чем на всю жизнь остаться калекой. Он понимал, что предложение отца есть не что иное, как замаскированный вариант бегства с передовой. И презирая себя, хватаясь как утопающий за обещание отца вернуть его на передовую, спросил:

— А ты даёшь слово, что я вернусь в свою роту?

— Даю.

— Тогда согласен.

Зайцев оставил сыну меховую безрукавку, шерстяные носки и весь запас продуктов. Консервированная говядина и галеты были всем отделением быстро съедены, а пачку папирос «Казбек» курили долго, наслаждаясь ароматом, глубоко затягиваясь и медленно выпуская дым колечками.

Миша вспомнил, как на первом курсе он едва не плакал от жалости и обиды, когда ребята во главе с Пашкой Щекиным уничтожали принесенные ему тетей Женей пирожные. Странно, но от того давнего чувства не осталось и следа. Ему было приятно смотреть сейчас, как радуются товарищи неожиданно свалившемуся на них угощению.

— Жрите, — говорил он, хотя никто в его уговорах не нуждался. — Когда еще отец соберется приехать.

— А ты скажи бате, что чаще хочешь его видеть, — обучал его Пашка. — Скучаю, мол, по родительской ласке. У них паек, знаешь, какой богатый. Целое отделение прокормить можно.

Но на курсы фельдшеров Миша попасть не успел.

Накануне наступления Акопян вернулся от Орловского мрачнее тучи. Когда комбат сказал ему: «Завтра в семь тридцать», в груди у него стало горячо, рот разом заполнила густая клейкая слюна. Подумал: «Конец, гибель». В соседнем батальоне во время разведки боем за один день выбило всех средних командиров. Умирать так рано, когда еще ничего не видел в жизни, когда даже детей не оставил после себя. И никогда больше не увидеть Вартуи, не доказать ей, как она ошиблась, отдав предпочтение Армену. «Нет, нет, я должен жить», — думал он по пути в роту. Он завидовал командиру батальона Орловскому. Тот сильный, умелый, может по разрыву определить любой калибр, знает, куда бьют минометы, узнает по голосу любой самолет, всегда в курсе, на какой участок жмет противник. И, хотя он строг и требователен, бойцы его уважают и любят.

В роте Акопян вызвал Пашку, Степана Ковтуна, ротного писаря Ухо государя, Мишу, угощал спиртом, сообщил по секрету о предстоящем наступлении.

— Силы собраны большие. Нэ сомнэваюсь, что дадим фрицам прикурить. Выгоним их из блиндажей и зэмлянок на мороз и погоним. Вэрно, ребята?

— Факт, погоним, — согласился Пашка.

— Послушай, Миша, — сказал Акопян, меняя тему разговора. — Хочу спросить тебя. Ты профессор, должен знать. Встрэтил недавно одного земляка. Здоровый был, кров с молоком. Хоть в арбу запрягай. Сегодня узнаю — умер. Ай-вай, нэ повэрил даже. Как такое может быть?

— Я уже о медицине забыл, — засмеялся Миша. — Ничего, кажется, не помню. Молодой?

— Конэчно, молодой. Моего возраста. Тридцать два года.

— Вероятнее всего, сердце, — высказал предположение Миша. — А вообще мы этого не проходили.

— У меня тоже здэсь болит, — пожаловался Акопян и страдальчески поморщился. — Другой раз так схватит — дышать нэчем.

Санитарный поезд шел на север. Проехали Сталинградскую область — изрезанную оврагами заснеженную степь, разбитые бомбежками вокзалы, частоколы труб на пепелищах, сизые дымы над землянками. Природа за окном была словно охвачена напряжением и тревогой, которые внесла война в спокойствие полей, застывших озер, голых деревьев, неба.

По перронам станций бегали люди. Они суетились, спешили, кричали, ругались. Глядя на них, можно было подумать, что в небе появились немецкие самолеты и рядом вот-вот разорвется тяжелый снаряд.

Солнце спряталось за горизонт быстро, словно спешило. Вскоре за окном образовалась густая тьма. Пошла Саратовская область. Станции Тарханы, Сенная, Возрождение…

Спать не хотелось. За дни пребывания в ХППГ Миша отоспался, кажется, на полгода вперед. Пашка Щекин и знакомый пулеметчик ехали в другом вагоне. Соседи по купе давно и дружно храпели. Поговорить было не с кем. Во всех трех отсеках вагона была полумгла. Свечные огарки, горевшие под потолком в жестяных фонарях, давали больше тени, чем света. В черной степи, по которой, шатаясь из стороны в сторону, шел поезд, не было видно ни огонька. Только вдоль стекла золотистыми искристыми точками проносились угольки от паровоза.

Миша вспомнил, как их грузили вчера в санитарный поезд. Маленькая станция вблизи Сталинграда, исковерканный снарядами, плохо освещенный перрон. Спешат с носилками санитары, медленно бредут на костылях, опираясь на плечо товарища, ходячие раненые. Везде хмурые незнакомые лица, стоны, ругань, хриплые команды…

Немцы под Сталинградом будут разбиты уже без его участия. Он едет в Киров живой, с не очень тяжелой раной, и можно считать, что ему повезло.

Как было бы здорово опять заняться медициной! Верно говорят, чтобы по-настоящему что-либо оценить, его нужно потерять. Теперь он твердо знает — нет науки увлекательней медицины. Неважно, что она многого пока не знает, что в ней еще немало белых пятен. Тем больше точек приложения для исследователя. Последние месяцы перед отъездом на фронт он получал особое наслаждение от познания механизма болезни, того или иного процесса жизни. Он не предполагал раньше, что это может быть так интересно.

«Вообще, что такое жизнь? — думал Миша, вытягивая больную ногу на тощем матрасике, не замечая свисающей почти к самому носу здоровенной ручищи спящего на багажной полке раненого. — Неужели все исчерпывается коротким резюме биологов: «Жизнь есть особая форма существования белковых тел»? Разве в него можно вложить все многообразие человеческой жизни? Обмен веществ — это общее, что свойственно и человеку, и ничтожной травинке. Неужели я отличаюсь от морской свинки только тем, что создаю орудия труда и мыслю?»

Размышления Миши прервала санитарка. Миша приметил ее еще днем. Невысокая, коренастая девушка с узкими глазами уроженки Крайнего Севера — не то ненка, не то эвенка. Заметив, что Миша не спит, она подошла к нему, погладила по волосам. Рука у нее оказалась маленькая с короткими пальцами.

— Посто не спис? — шепотом спросила она чуть нараспев. — Рана, небос, сыбко болит?

— Да нет, — обрадовался Миша, что появился человек, с которым можно поговорить. — Отоспался я. Ни в одном глазу сна нет.

— А я всегда спать хоцу, — улыбнулась она.

Девушку звали Маруся. Она действительно была ненкой. До войны жила в Шойке Архангельской области, училась на трактористку.

— На фронт усла добровольно, — рассказывала она, стоя около Мишиной полки, задрав вверх круглое, с ямочками на щеках, лицо. — Пристала к санитарному поезду и осталася. Теперь Маруся всем нузна. Маруся туда, Маруся сюда… — она засмеялась. В полумраке вагона блеснули ее зубы.

Медленно подрагивали на стыках вагоны, увозя раненых все дальше от фронта. Миша вспомнил другой санитарный поезд вблизи станции Верещагино, вынужденную длинную стоянку, медсестру Тосю. Ее пышные светлые волосы, на которых не хотела держаться пилотка, зеленые глаза, напомнившие ему глаза Шурки Булавки. Вспомнил одинокую яблоню на краю скошенного поля, пряный запах подсыхающего сена и горьковатой полыни, свое неожиданное признание в самом сокровенном — страхе перед первым сражением, перед смертью.

— Ты санитарного поезда номер сто сорок восемь случайно не встречала? — спросил он просто так, чтобы поддержать разговор и подольше задержать девушку возле себя.

Маруся тихо рассмеялась.

— Так это нас поезд и есть. Полевая поста восемьдесят двенадцать.

— Интересно, — сказал Миша, садясь на полке, испытывая странное волнение при этом известии. — Я знал одну медсестру из вашего поезда.

— Как зовут?

— Тося Дивакова.

Маруся снова тихо прыснула.

— Это наса операционная сестра. Я ей сказу про тебя. Кто ты есть?

— Скажи — Миша, знакомый курсант-медик, с которым она бродила по полю недалеко от станции Верещагино.

— Сказу, сказу, — пообещала Маруся. — Утрецком, за завтраком, обязательно сказу.

Тося долго вспоминала, прежде чем вспомнила застенчивого смешного матросика, который целый час веселил ее, рассказывая истории из академической жизни.

— Толстогубый такой, чернявый? — спросила она у Маруси.

— Верно, верно, — обрадовалась Маруся.

— Что ему нужно?

— А ницево не нузно, — обиделась за Мишу Маруся. — Раненый он, нога в гипсе. Говорил, хоросо знаком с тобой.

— У меня таких хороших знакомых дюжина на каждой станции, — отрезала Тося, сурово сдвинув брови. — Я их и не запоминаю.

Действительно, за ней ухаживали многие офицеры и бойцы в местах, где они принимали и сдавали раненых, задерживаясь иногда на несколько суток, сами раненые, даже поездной аптекарь. Поэтому с мужчинами она разговаривала строго, насмешливо, высокомерно.

— Скажи ему, что в поезде много раненых. Тося, мол, все время в операционной и прийти не сможет.

— Как зе так? — не унималась Маруся. — Ведь по полю с ним гуляла? Верно, гуляла? А сейцас, когда ранило его, и знать не хоцес? Обязательно прийти нузно.

— Ну и зануда же ты, Маруська, — засмеялась Тося, глядя на санитарку. — Ладно, приду.

Почти полдня Миша посматривал на дверь, ожидая, что Тося вот-вот появится. Но ее не было. Она пришла только перед самым ужином. Увидела бледного небритого юношу, радостно улыбнувшегося ей большими черными глазами. Как и в первый раз, они поразили ее своей чистотой, какой-то открытостью. Сейчас она хорошо вспомнила его. Он показался ей в тот день очень некрасивым. И все же в его лице было что-то располагающее. Наверное, глаза. И, пожалуй, улыбка. Слушая его, Тося перестала замечать Мишины губы и уши и поняла, что он умен и душа у него тонкая, поэтическая. Она смеялась над его рассказами, недоверчиво говорила: «Не может такого быть». «Клянусь вам, — убеждал ее Миша. — Чистейшая, как горный хрусталь, правда без капли вымысла».

Давая ему тогда при расставании свой адрес, еще подумала: «Такие мальчишки гибнут в первом бою». Но, к счастью, ошиблась.

— Здравствуйте, Миша, — сказала Тося, подходя к его полке. — Помните, вы спрашивали меня, сможем ли мы когда-нибудь встретиться?

— И вы оптимистически заверили, что вряд ли, — перебил ее Миша и засмеялся. — Но вмешался его превосходительство Случай, и чудо свершилось.

— Огнестрельный перелом голени? — спросила она, постукивая костяшками пальцев по гипсу. — Со смещением?

— Говорят, без…

— Месяца через два срастется. Только занимайтесь лечебной физкультурой.

Она снова умолкла, и Миша испугался, что сейчас она уйдет и тогда они уже никогда не увидятся.

— Знаете, Тося, я часто вспоминал вас на фронте, даже написал письмо, но по врожденной нерешительности не отправил.

— И правильно сделали.

— Почему?

— Я бы все равно не ответила. Терпеть не могу писать письма. Да и не умею. Папа с мамой, и те обижаются.

— А получать любите?

— Получать люблю, — призналась Тося. — Получать, наверное, все любят.

— Значит, разрешаете писать вам из Кирова?

Тося пожала плечами, сказала равнодушно:

— Пишите. Только больше о смешном и веселом. У вас это хорошо получается. А ответа не ждите.

— Совсем не будете отвечать?

— Не знаю. Обещать не могу.

В вагон вошла санитарка Маруся, позвала:

— В операционную иди, Антонина. Тебя Софья Ильинисна зовет.

Днем профессору Якимову позвонили на работу из горкома партии и сказали, что на его имя пришла из Москвы телеграмма.

— Прочтите, пожалуйста, — попросил Сергей Сергеевич.

«Десятого декабря назначен ваш доклад президиуме Академии присутствии заинтересованных лиц. Авилов».

Вечером в тот же день сотрудница хозяйственного отдела горкома, худенькая остроносая дама, похожая на мышку, вручила ему пропуск и билет до Москвы в мягком вагоне.

«Как раз кстати», — удовлетворенно подумал Якимов. Завтра и послезавтра у него в лаборатории были запланированы итоговые серии опытов по новой схеме, они и представляли наибольший интерес для так называемых «заинтересованных лиц», а Якимов знал, что Авилов имел в виду представителей Государственного Комитета Обороны. Он решил в эти два дня совсем не отлучаться из лаборатории, ночевать здесь, чтобы быть рядом и иметь возможность в любой момент вмешаться в ход опыта.

Из-за чрезвычайной секретности разрабатываемой темы здание лаборатории, обнесенное высоким забором, месяца два назад огородили изнутри рядом колючей проволоки, а охрану поручили нести сотрудникам НКВД.

Сергей Сергеевич Якимов по виду больше напоминал председателя передового колхоза где-нибудь на Вологодчине или Саратовщине, чем члена-корреспондента Академии наук. Белокурый, лобастый, широкоплечий, в валенках и толстом свитере, он выглядел старше своих сорока четырех лет. Незадолго до войны он защитил докторскую диссертацию, получил звание профессора. Его первые работы по твердому топливу были опубликованы в «Физическом журнале» и вызвали большой интерес среди ученых. Скоро ими заинтересовались и за рубежом. Их перевели в Соединенных Штатах, Англии и Германии с портретом автора и его краткой биографией. В биографии было сказано, что русский ученый происходит из простых крестьян, владеет плотничьим и кузнечным мастерством и собственными руками поставил себе дом на Карельском перешейке. Это было правдой лишь наполовину.

Отец Якимова был фельдшером горного департамента. Жили они в уральском поселке на казенной квартире. В 1906 году отец умер, а восьмилетнего фельдшерского сына вскоре приняли в Гатчинский сиротский институт.

В первую мировую войну восемнадцатилетний солдат Якимов стал георгиевским кавалером. Солдату помогла хорошая зрительная память. Полк попал в окружение, а он запомнил, какой дорогой оттуда можно выйти. Крест ему на грудь повесил сам царь Николай Второй.

Он действительно поставил дом своими руками. Чем ездить на юг и жариться целыми днями на жгучем черноморском солнце в компании разморенных зноем дам и мужчин, ведя скучные разговоры об общих знакомых, политике и ленинградских футбольных кумирах Бутусове и Дементьеве, он предпочитал приехать на свой участок и весь месяц отпуска жить там во времянке, сквозь щели которой были видны звезды.

Он вставал на рассвете, когда легкий туман еще клубился над землей, бежал по мокрой траве к пруду и закидывал удочку. В пруду водилось много рыбы — карасей, линей, щук. За час он успевал наловить достаточно. Он варил из рыбы уху, жарил на сковороде или пек в листьях лопуха. Позавтракав, Сергей Сергеевич надевал просторные холщовые брюки, повязывал поверх старый фартук и приступал к работе. Помощников у него не было. Сын Геннадий увлекался авиамоделизмом и парусным спортом. Был вечно занят то соревнованиями, то слетами, то выставками. Дочь Лина, школьница, жила своим миром. Она была начитана, прекрасно рисовала, знала много стихов, сочетая острый иронический ум с беспечностью, бесхозяйственностью, безалаберностью. Как многие красивые девушки, уверенные в своем всегдашнем успехе, она мало следила за собой, могла ходить при гостях в стоптанных тапочках, в стареньком халате, небрежно причесанная. Себя она считала рассудочной и холодной, но Якимов знал, что это не так. Характером она пошла в мать — импульсивная, мечтательная, увлекающаяся. Много раз Сергей Сергеевич делал попытки увезти жену и детей в лес, соблазняя их тишиной, шелестом высоких сосен, красотой глубоких озер, но жена всегда пресекала эти попытки:

— Возись, Сережа, сам. Ты это любишь, а меня с детьми, пожалуйста, не трогай. У каждого из нас и без твоей дачи хватает дел.

Поэтому Якимов на даче работал один, изредка приглашая на помощь рабочего. Он посадил вокруг дома сад — яблоки «полосатый анис» и «бельфлер-китайку», сливы «ренклод». Когда в мае они покрывались бело-розовыми цветами и в воздухе пахло пряно и нежно, он садился в плетеное кресло на веранде и долго смотрел на цветущие деревья, на роящихся вокруг цветков пчел, на летевшую под легким ветерком пыльцу. И от этого зрелища на душе у него возникало удивительное чувство покоя, умиротворенности, какой-то тихой радости.

Жена к земле не испытывала тяги. Потомственная горожанка, она не выносила больше трех дней жизни в деревне. Уже на второй день крики петухов, мычание коров, тишина надоедали ей и начинали раздражать.

— Я родилась на асфальте и другой земли не хочу, — смеялась она.

Больше всего на свете она любила возвышенные разговоры. Могла подолгу пересказывать за обедом только что прочитанную книгу о французских художниках-импрессионистах Манэ, Сезанне или Тулуз-Лотреке. Сергей Сергеевич слушал снисходительно. Увлеченная художниками, она забывала есть, и тогда он осторожно брал с блюда и подкладывал ей на тарелку кусочки мяса.

В 1938 году по настоянию сына Геннадия купили небольшую яхту. Вскоре она стала семейным увлечением. Признанным рулевым был Геннадий. По воскресеньям совершали прогулки по Финскому заливу, устраивали привалы на берегу. Якимов на время даже забросил дачные дела…

Когда вечером он рассказал дочери о полученной телеграмме и о предстоящей поездке в Москву, она попросила:

— Отец, будь человеком, возьми меня с собой. Так хочется побывать в Москве.

— Не выдумывай, — строго сказал он. — Сейчас не время для увеселительных прогулок.

— Ну, папочка, — просила она. — Тебе не жаль оставлять меня здесь одну? Гена поправляется. Он вполне обойдется неделю без нас.

Якимов вздохнул. Он любил дочь. Она была чертовски похожа на свою беспутную мать.

— У тебя же занятия.

— Ну и что? Пропущу, потом догоню. Ты же меня знаешь. Я тебя никогда не подводила.

— Посмотрим, — сказал он, и Лина знала, что отец выбросил белый флаг.

Она тоже любила отца, хотя порой он бывал с нею строг, равнодушен к ее делам. Он никогда не интересовался, с кем она встречается, почему так поздно приходит домой. Мать же вечно надоедала ей советами, как одеться, причесаться, как вести себя с мальчиками. Уже в девятом классе Лина была убеждена, что знает все. Когда она слышала разговоры взрослых о любви, то снисходительно улыбалась. «Смешные, они думают, что понимают больше своих детей. Девушка должна выходить замуж за человека солидного, умного, старше ее, по крайней мере, лет на десять. Только тогда она будет жить интересно». Но все эти рассуждения были чисто теоретическими, потому что встречалась Лина со своими сверстниками, а тридцатилетних мужчин в глубине души считала стариками.

До сих пор, хоть и прошло четыре месяца с момента отъезда ребят на фронт, Лина не смогла разобраться в своих чувствах. Треугольнички от Паши и Алексея приходили довольно часто. Она ждала их с нетерпением, жадно читала, смеялась над шутками мальчишек. В одном из писем она спросила, не бывает ли им на фронте страшно, жутко, так, что мороз продирает по коже и волосы дыбом.

Паша ответил, как принято отвечать в таких случаях девушкам, что «больше смерти не бывать». Алексей же прислал большое, обстоятельное письмо. «Бывает очень страшно, — писал он. — Но, наверное, это естественно. Главное — уметь перебороть свой страх». Его письма были глубже, серьезнее, словно писал не двадцатилетний юноша, а взрослый мужчина. Письма Паши были веселые, легкомысленные. И все же, когда однажды пришли письма от обоих, Лина первым начала читать письмо Паши. Потом спохватилась, задумалась. «Вот он, ответ на вопрос, — решила она. — Сердце знает, чего хочет».

В конце ноября, когда под Сталинградом продолжались особо жестокие бои, Алексей и Павел, будто сговорившись, одновременно объяснились ей в любви. Лина запомнила эти места в письмах наизусть.

«Я заметил, что мне очень везет здесь, — писал Алексей своим крупным четким почерком. — Солдаты в моем взводе самые хорошие, командир роты великолепный парень. Теперь я понял, откуда это везение — потому что я люблю тебя!»

Паша писал иначе: «Недавно в палате мы показывали друг другу фотографии своих любимых. (В госпитале от скуки и не такую забаву придумаешь.) И знаешь — все единодушно решили, что ты самая красивая. Мне было очень приятно слышать это, хотя и без них я давно знал, что лучше тебя нет никого в целом мире».

На эти признания Лина не ответила.

— Папка, — спросила она, — что делать, если нравятся сразу два мальчика?

— Значит, не нравится ни один, — ответил Якимов.

— В том то и дело, что нравятся…

Вечером, когда она вернулась после занятий и ужинала, раздался телефонный звонок. Это был отец. Он звонил из лаборатории.

— Добрый вечер, малышка.

Ей сразу не понравился его голос — необычно громкий, жизнерадостно-бодрый, такой голос был у отца, когда он сообщил ей, что мать оставила их и уехала со своим режиссером в Сибирь и когда тяжело ранили Геннадия. Поэтому она сразу спросила:

— Что случилось, папа?

На другом конце провода отец немного замялся.

— Произошло маленькое осложнение. В общем, в Москву мы пока не едем.

— Почему?

— Ты спрашиваешь — почему? — отец явно выгадывал время. Врать для него всегда было делом мучительным ненавистным. — Обстоятельства складываются так, что мне придется полежать в госпитале.

— Ты заболел? — обеспокоенно спросила она.

— В некотором роде — да. — И, спохватившись, понимая, что дочь начнет волноваться, заговорил быстро, не давая ей вставить слово: — Ты же знаешь врачей. Они обожают делать из мухи слона. Ничего, мол, страшного, но нужно проверить и выяснить. — Сергей Сергеевич умолк, передохнул, сказал уже спокойнее: — В общем, хотят положить и обследовать.

Она почти все поняла. Такая история уже случалась с ним по войны в Ленинграде. Авария установки и отравление. Мама говорила, что в тот раз, к счастью, все обошлось благополучно. Папа пролежал в клинике два месяца и еще два месяца пробыл в санатории. Но обойдется ли сейчас?

Спросила как можно хладнокровнее:

— Куда тебя кладут?

— В клинику профессора Черняева в Академии. Можешь меня навестить, малышка. Если придешь, принеси, пожалуйста…

Перечисление предметов, которые следовало принести в госпиталь, Лина уже слушала вполуха, думая об одном — не сильно ли он отравился.

— Я буду у тебя через час, — сказала она и громко всхлипнула в трубку.

— Не реви, — строго сказал отец. — И приезжай. Только Геннадию пока ничего не говори.

— Ладно, — сказала она, уже взяв себя в руки. — Не маленькая.

Геннадий поправлялся медленно. Был худ, желтая кожа на лице легко собиралась в морщины, как у старика. Он быстро уставал. Любое известие, печальное или радостное, расстраивало его, и тогда по впалым щекам текли слезы. Но он уже гулял по госпитальному двору, обедал не в палате, а в столовой, занимался лечебной физкультурой. Врачи собирались перед Новым годом представить его на военно-врачебную комиссию и дать два месяца отпуска по болезни. Только после отпуска они обещали решить вопрос, что с ним делать дальше.

Весна 1943 года была радостной. За январь и февраль наши войска разгромили и уничтожили мощную фашистскую группировку под Сталинградом, освободили Северный Кавказ, продвинулись на запад на шестьсот километров. Войска Ленинградского и Волховского фронтов соединились и прорвали блокаду Ленинграда. Кончилась, наконец, мучительная и длительная полоса неудач и отступлений. Теперь инициатива на всех фронтах принадлежала нам. От этих новостей кружилась голова, хотелось громко кричать «ура», петь, танцевать.

Газеты печатали телеграмму Рузвельта Сталину, в которой президент США выражал восхищение успехами Красной Армии.

Радиоточки в палатах не выключались. Все ждали новых победных сообщений. Едва в репродукторе раздавались знакомые позывные и звучал голос Левитана, немедленно бросались любые дела и все устремлялись туда, откуда было лучше слышно. Прекращались ужин, процедуры, даже врачебный обход.

Профессор Мызников сначала внимательно слушал очередное сообщение «В последний час», потом извлекал из кармана плоскую флягу, наливал в крышку не более наперстка водки, выпивал, удовлетворенно крякнув и приговаривая: «За наших солдатиков». Заметив чей-либо удивленный взгляд, объяснял:

— Сие и монаси приемлют.

Третий месяц в шестиместной комнате бывшей городской гостиницы, а теперь палате военно-морского госпиталя, на базе которого располагались многие клиники Академии, лежали старший сержант Щекин и рядовой Михаил Зайцев. О чем только они не переговорили за это время! Вспоминали детство, недавний фронт, Акопяна, годы учебы, строили планы на будущее.

— Я на фронте часто жалел, что не знал немецкого, — откровенничал Пашка. — Ругал себя, дурака. Чего я его так ненавидел в школе, этот язык? До сих пор не могу понять. Моим соседом по парте был Аркашка Фонгарт. Он немного заикался. Едва немка входила в класс, как спрашивала: «Фонгарт, ты забиль сделать уроки?» — «Да, забиль», — говорил он. — «И ты, Щекин, конечно забиль?» — «И я забиль», — отвечал я. Тогда она немедленно выставляла нас за дверь. Ни одного немецкого слова в школе я не запомнил.

— А я наоборот — очень любил немецкий, — говорил Миша. — Ведь это язык Шиллера, Гете, Гейне.

Лечила их маленькая, похожая на колобок, ординаторша. Она вплывала в палату медленно, как старинный парусный фрегат, шедший под всеми парусами в почти безветренную погоду. На приветствия больных обычно не отвечала. Если она пальпировала живот, всегда было больно. Заметив, что больной морщится, она цитировала неизвестного мудреца:

— Чтобы добыть влагу в пустыне, нужно глубоко бурить скважину. Иначе влаги не хватит тебе, спутнику и верблюду.

При появлении докторши Пашка шептал Мише:

— Опять пришла бурить, кикимора.

Однажды она появилась в палате вместе с военврачом третьего ранга Пучковой. Миша не поверил собственным глазам. Пучкова подошла к его койке, поздоровалась, передала от отца письмо и маленькую посылочку.

— Я приехала на курсы усовершенствования, — сообщила она Мише. — И буду работать по соседству с вами.

Пучкова назвала адрес. Это был госпиталь, где лечился брат Лины Якимовой Геннадий. Месяц назад в газетах был опубликован указ о присвоении лейтенанту Якимову звания Героя Советского Союза.

От успехов на фронтах и радостного настроения, от того, что его окружали приятные лица и близилась весна, раны у Миши заживали быстро. В середине февраля ему уже сняли гипс, и он ходил теперь с палочкой, стараясь не очень наступать на больную ногу.

Пашка тоже поправлялся. Его сложный внутрисуставной перелом заживал на редкость удачно. Профессор Мызников обследовал Пашку на обходе, просмотрел рентгенограммы, хлопнув по животу, сказал сопровождающим его помощникам.

— Яко на собаси.

Едва приехав в Киров, Паша послал Лине открытку: «Я ранен. Лежу в клинике Мызникова. Очень хочу видеть. Павел».

Лина прибежала сразу. Она остановилась в дверях палаты, в наброшенном на плечи коротком халате, ища глазами Пашу, и лежавший у окна Миша заметил, какое у нее взволнованное, радостное лицо, и подумал, каким было бы это лицо, будь на месте Паши Алексей.

Не стесняясь раненых, Лина наклонилась и поцеловала Пашу, а потом долго и молча смотрела на него. Бледное лицо Пашки, окаймленное длинными баками, с пробивающимися над верхней губой темными усиками, было очень красиво. Иногда, неловко повернувшись и задев раненую руку, он морщился от боли и страдальчески кривил губы. Тогда Лина наклонялась к нему и, жалея, гладила Пашу по мягким волнистым волосам.

В первый день она просидела возле Пашкиной кровати, пока сестра не попросила ее уйти. Пашка проводил Лину до выхода, долго не появлялся, курил в одиночестве. В палату он вернулся задумчивым, лег на кровать, закинул здоровую руку за голову, устремив взгляд на желтоватый, давно не беленный потолок. Потом сказал, не поворачиваясь:

— Папу ее академиком избрали. Неплохой был бы тесть. Ты как считаешь?

И, не дождавшись ответа, сладко зевнул, повернулся к стене.

Бывая в клинике, Лина всегда подходила к Мише, интересовалась здоровьем, угощала чем-нибудь вкусненьким. Но, странное дело, ни разу не спросила об Алексее. И Миша считал, что либо Сикорский часто пишет ей и она все о нем знает, либо Пашка единолично занял место в ее сердце.

Так прошло два месяца.

Теперь Лина в госпитале не бывала, зато Паша возвращался поздно, к самому отбою, всегда веселый, сытый, и Миша не сомневался, что он проводит время с ней. Рядом с Пашей лежал разведчик с обмороженными в тылу у немцев ступнями. Веселый и смешливый парень, чей громкий хохот чаще всех нарушал тишину палаты, он однажды спросил Пашку:

— Слышь, корешок, ты чего это у своей девахи ночевать не остаешься? Я вместо тебя такой муляж сделаю, ни одна медсестра не догадается. Действуй по фронтовому, решительно.

Пашка ответил:

— Не учи ученого. Тут дело значительно серьезнее. О жизни, друг, думать надо. Захотел бы — давно б остался.

«Значит, все у них решено и остановка только за ним самим, — подумал Миша. Он испытывал сейчас к Пашке чисто физическую брезгливость. — Мой долг товарища сообщить Алексею обо всем, чтобы он не питал никаких иллюзий».

Миша уже сел за письмо, но, подумав, отложил в сторону. Оно может сильно огорчить приятеля. По собственному опыту он знал, как плохо получать на фронте такие письма. Почти неделю он колебался — писать или не писать, но когда Пашка однажды не пришел ночевать, решился. «Как твой друг считаю долгом известить, — без обиняков написал он, — Лина вовсю встречается с Пашкой и между ними в разгаре самый настоящий роман».

После этого он не получил от Алексея ни одного письма.

Начало отпуска было удачным. В расписании Миша нашел пассажирский поезд номер 587 Киров-Воронеж. Он шел через Горький. Оставалось получить по литеру билет и тронуться в путь.

Когда Миша вошел в воинский билетный зал, он увидел длинную очередь, которая, извиваясь, тянулась к крохотному окошечку с надписью: «Для рядового и сержантского состава». Вокруг очереди, как в цыганском таборе, на скамейках, подоконниках и просто на полу сидели пассажиры. Некоторые спали, растянувшись во весь рост, другие сидя дремали. Несколько солдат полдничали — грызли сухари и запивали их кипятком из алюминиевых кружек. Судя по скучным невыспавшимся лицам, пассажиры толклись в этом зале давно, скорее всего не одни сутки, привыкли и смирились с тягучим ожиданием. Большинство составляли раненые, выписавшиеся из многочисленных кировских госпиталей. Некоторые спешили в запасные полки, другие, их можно было узнать по нездоровой бледности и повязкам, ехали домой в отпуск для долечивания.

Окошечко кассы отворялось за час до отправления очередного поезда. Кассирша продавала и компостировала билеты на свободные места и плотно захлопывала его снова. На каждый поезд велись длинные списки очередников. То и дело в разных концах зала проводились переклички. Отсутствующих безжалостно вычеркивали.

Миша недолго потолкался в зале. Было очевидно, что пока он будет ждать билет, пройдет отпуск. Оставался единственный выход — садиться без билета. К моменту посадки на поезд на перроне появлялись патрули. Они бдительно следили за порядком. Стоило кому-нибудь затеять маленькую потасовку, оттолкнуть проводницу и втиснуться в вагон, открыть своим ключом заднюю дверь и пустить внутрь приятелей, как патрули немедленно хватали виновных и отправляли в комендатуру. Рисковать Миша не мог. План посадки следовало разработать с особой тщательностью, учтя все возможные осложнения, позаботившись о запасных вариантах. Первым делом Миша договорился с одним матросом, что перед самым отправлением поезда тот откроет ему окно шестого вагона, куда у матроса был билет. Затем попросил другого моряка помочь ему. Моряк явно скучал, слоняясь без дела по вокзалу. Выслушав Мишину просьбу, он повеселел, оживился, его скучные глаза заблестели.

— Не сумлевайся, корешок, — заверил он Мишу, выходя с ним на перрон и прикидывая на глаз, с какого места будет удобнее подбежать к вагону. — Сделаем, как учил боцман Сидор Нечипоренко.

До отхода поезда Миша с морячком лениво фланировали по перрону, пили газированную воду, неторопливо курили, пуская вверх замысловатые колечки дыма. Наконец, раздался сигнал отправления, длинный состав заскрежетал, собираясь тронуться с места. Пора было действовать. Вместе с морячком они подскочили к открытому окну шестого вагона, моряк услужливо согнулся, давая Мише забраться себе на плечи, потом выпрямился, и Миша ловко, как кошка, нырнул в темноту и духоту вагона. Пронзительно засвистел и бросился к нарушителю патруль. Одному из патрульных, здоровенному детине, в последний момент, удалось ухватить Мишу за штанину и несколько метров он бежал за вагоном, не отпуская брюк и крича:

— А ну, вылезай, такую мать! Ишь чего задумал, полундра!

Неизвестно, чем бы закончился этот поединок с остервеневшим сержантом, если бы рядом инвалид костылем не разбил стекла вагона. В последний раз патрульный со злостью рванул штанину. Миша услышал, как затрещало и порвалось сукно, и с размаху свалился на пол, больно ударившись плечом и коленом о деревянный столик. Едва поднявшись с пола, на время позабыв про боль, он стал рассматривать левую штанину. Она являла собой жалкое зрелище. Как этому подлецу-патрульному удалось порвать крепчайшее флотское сукно, для Миши осталось тайной. Штанина была порвана почти до колена и два ее конца с неровными контурами, словно их выгрыз выводок голодных крыс, болтались, как паруса. Миша, как мог, стянул края черными нитками, отчего брюки приобрели весьма странную форму. Было ясно, что прежде, чем идти к Тосе, в Горьком предстоит побывать в ремонтной мастерской и потерять там часть и без того скудного времени. Тяжко вздохнув, Миша взобрался на вторую полку, занятую для него матросом, и стал смотреть в окно.

Назвать их поезд тихоходным — было сильным преувеличением. Это была улитка, поставленная на колеса и движущаяся по рельсам. Не встречалось деревянной будки в поле или навеса, где бы поезд не останавливался, неизвестно кого дожидаясь и кого пропуская. Такие поезда пассажиры окрестили «пятьсот-веселыми». В вагоне было накурено, тесно, внизу надрывно кричал ребенок. От его крика шумело в голове. За окном непрерывно лил сентябрьский дождь. Холодный пар заволакивал деревья. На полях кое-где копошились темные фигурки людей. Иногда мимо, обгоняя поезд, по дорожным ухабам проносился детище военного времени — газогенераторный грузовик, и стоявшие в нем женщины в ватниках и платках приветливо махали поезду. Сквозь неплотно прикрытое окно доносился сладковатый запах соломы, перемешанный с паровозной гарью. Быстро стемнело. Новый приятель-матрос уснул. Он лежал на полке рядом с Мишей, широко разбросав ноги, так что пассажиры должны были сгибаться, чтобы пройти по вагону. Грудь матроса была доверчиво распахнута всем ветрам, воздух сотрясался от храпа. Мише он напоминал матросов первых революционных лет. Всех пассажиров в купе он угостил салом, ребенку дал сахара и тот успокоился, а когда к кому-нибудь обращался, брал собеседника за грудки и называл «голуба душа».

Проехали Котельнич, Пижму. Пассажиры угомонились, уснули. Только Миша не спал. Он думал о предстоящей встрече с Тосей.

В Горький поезд прибыл на рассвете. Здесь, как и в Кирове, вокзал был переполнен. В когда-то просторных залах ожидания от самого порога внакат лежали транзитные пассажиры. Они заполняли все свободные помещения, выплескивались в привокзальный сквер, на площадь, мостились на узлах, чемоданах, мешках, прямо на земле. Они жевали, играли на трофейных губных гармониках, спали, покряхтывая во сне от холода. Когда рядом с ними шуршали сухие листья, они настороженно озирались, потом снова укладывались на угретые места. «Откуда их столько? — недоумевал Миша. — Не иначе это скопище людей — женщин, детей, стариков — возвращалось после эвакуации в свои освобожденные города и деревни».

Ремонтная мастерская еще не работала. Миша разыскал окошечко военного коменданта в надежде узнать, где можно найти сто сорок восьмой санитарный поезд. Лейтенант недолго полистал журнал.

— Сто сорок восьмой ночью ушел.

— Не может быть, — сказал Миша упавшим голосом. — Он должен стоять в Горьком еще пять дней. Проверьте, пожалуйста.

Лейтенант снова заглянул в журнал.

— А я говорю, ушел ночью в Арзамас.

— Это далеко?

— Сто двадцать километров.

От окошечка коменданта Миша отошел с тяжелыми предчувствиями. «А если и в Арзамасе я ее не застану?» Казавшаяся совсем недавно столь оригинальной и смелой идея догнать санитарный поезд и увидеть Тосю вдруг померкла, стала утопической, маловероятной.

Как значилось в расписании, пассажирский поезд на Арзамас уходил в пять часов дня. Терять восемь часом драгоценного времени Миша не мог. Со свертком под мышкой, где хранился сухой паек, он побрел по железнодорожным путям в поисках случайного попутного состава. Но, как назло, все поезда шли в других направлениях. Наконец, один кочегар посоветовал:

— Дуй, моряк, на сортировочную. Там быстрей найдешь.

Час спустя Миша сидел в кабине паровоза и ехал в Арзамас. Мимо на запад проносились военные эшелоны. Когда поезд стоял долго, машинист, пожилой, толстый, доставал из деревянного чемоданчика еду и, разложив ее перед собой, аппетитно причмокивая, звал Мишу:

— Угощайся, флотский.

Есть Мише не хотелось. Вид жующего машиниста раздражал его.

— Почему стоим? — нетерпеливо спрашивал он.

— А ты куда торопишься?

— У меня отпуск кончается.

Наконец, замелькали одноэтажные деревянные домишки, машинист затормозил:

— Прыгай. Прямо через путя жми. Там они, санитарные стоят.

Но на путях ни одного санитарного поезда не было. Миша снова отправился к коменданту. Комендант был морщинист и сед, по возрасту ему давно следовало быть генералом, по крайней мере, полковником, но на мятых погонах сиротливо блестели по две маленькие звездочки.

— Плохи твои дела, курсант, — сказал он, выслушав Мишу, попыхивая небольшой, прокуренной до черноты трубочкой. — Сто сорок восьмой санитарный четыре часа назад убыл на запад в направлении Ковров, Владимир, Москва. — Комендант говорил, сильно, по-волжски, окая. — Кто у тебя в этом поезде? Жена? Мать?

— Девушка, — помедлив, ответил Миша.

— Небось, всего раз и видел? — И, заметив замешательство на лице Миши, спросил весело: — Угадал? Один?

— Два, — неохотно ответил Миша. — Не понимаю только, какая разница?

Комендант рассмеялся, выбил трубку о каблук сапога:

— Ты прав, курсант, никакой. Хочешь, я тебя здесь с такой кралей познакомлю, что насовсем в Арзамас переедешь?

— Благодарю, — сухо ответил Миша. Ему было не до шуток. Заканчивались третьи сутки отпуска. В его распоряжении оставался только один день. Завтра надо собираться в обратную дорогу. Комендант сделался ему неприятен. Миша был уверен, что он ничем не захочет помочь.

— Разрешите идти?

— Подожди. — Некоторое время комендант молчал, внимательно изучая бумагу, которую достал из сейфа, потом сказал: — Через час мимо транзитом на Москву проследует эшелон. Пойдем, попросим начальника станции. Может, подсадит тебя.

Этот поезд, в отличие от двух предыдущих, мчался, почти не останавливаясь. Казалось, все услужливо уступали ему дорогу. Уже в одиннадцатом часу вечера, проведя в паровозе семь часов, Миша спрыгнул на малом ходу, помахал бескозыркой на прощанье машинисту и его помощнику и зашагал к вокзалу. Это была станция Владимир. Машинист не сомневался, что они давно обогнали санитарный поезд и именно здесь Мише следует его дожидаться. Однако предположения машиниста не оправдались. Вероятно, он скверно решал популярные в школе задачки с двумя поездами, движущимися в одном направлении. Сто сорок восьмой санитарный сорок минут назад проследовал мимо Владимира на станцию Петушки. Единственный поезд, следующий в попутном направлении, должен был прибыть сюда только глубокой ночью.

На скамьях в зале ожидания не нашлось ни одного свободного места. Миша вышел на привокзальную площадь. Было темно. Фонари не горели. В тусклом свете луны было видно, как, нахохлившись от ночной прохлады, спят на деревьях птицы. Миша свернул в сторону и без цели медленно пошел по пустынной в этот поздний вечерний час улице. Дверь одного из домиков распахнулась, изнутри на мокрую землю упал пучок света и на пороге с ведром в руках появилась старуха.

— Бабушка, не пустите немного отогреться и отдохнуть? — окликнул ее Миша.

Она вышла на крыльцо, затворила дверь, поставила ведро. Старуха была маленького роста, худая. Просторный ватник висел на ее плечах, едва не доставая колен.

— А чого ж? — сказала она и голос у нее оказался странно звонкий, молодой. — Заходь, хлопче. Мы сами с Украини эвакуировани. — Она ввела Мишу в тесную комнату, поставила перед ним миску холодной картошки в мундире, соль, достала из печи и налила в железную кружку вчерашнего остывшего чая. — Поишь, та лягай соби туточки на лавци. — И, снова накинув платок, уже взявшись за ручку двери, не удержалась, спросила, с удивлением рассматривая якоря на погонах, нашивки на рукаве: — Це ж воно ще? Нашивок богато. Ты адмирал, чи хто?

В углу на кровати лежал старик. Услышав разговор, он долго кашлял, потом, кряхтя, слез на пол, подошел к Мише, как был, в исподнем, седой, костлявый.

— Для адмиралу дуже молодый, — уверенно сказал он. — Яке твое звание?

— Адмирал, — ответил Миша.

— Я адмиралив бачив, — недоверчиво качая головой и продолжая рассматривать Мишу, проговорил старик. Сегодня днем кочегар неловко задел Мишу по лицу черенком лопаты и сейчас под глазом у него красовался изрядный синяк. Отремонтировать брюки он так и не успел. — Не походишь ты на них.

— Да я, дедусь, курсант, — рассмеялся Миша, довольный, что его и в таком виде хозяева приняли за адмирала. — Рядовой Швейк.

Когда немного подремав на лавке, он снова оказался на перроне, скорый поезд Горький-Москва уже подходил к станции. Посадки не было, и поэтому проводники даже не открывали дверей вагонов. Едва поезд тронулся и стал набирать скорость, Миша вскочил на подножку предпоследнего вагона. Несколько минут он стоял на ступеньке, стараясь отдышаться и прийти в себя. Встречные потоки холодного ночного воздуха пробирали насквозь, срывали с головы бескозырку. Миша натянул ее на самые брови, зажал в зубах ленточки и начал стучать в закрытую дверь вагона сначала локтем, а потом и ногой. Под мышкой у него был сверток с сухим пайком. Но, странное дело, никто не отпирал. То ли пассажиры спали и не слышали стука, то ли проводница не хотела пускать в вагон безбилетного пассажира. Удерживаться на подножке на быстром ходу становилось все труднее. Ветер так и норовил оторвать вцепившиеся в поручни Мишины руки и сбросить его вниз, где с головокружительной частотой мелькали шпалы и жутко темнел уходящий под насыпь обрыв. Миша вновь и вновь, собрав последние силы, стучал в дверь головой и ногами, кричал:

— Откройте! Сволочи, откройте!

Сверток с пайком выскользнул из-под руки и исчез в темноте. Полил дождь. Сначала редкий, небольшой, он превратился в грозу с оглушительным громом и молниями. Потоки воды обрушились на Мишу. Тельняшка и брюки прилипли к телу. Стучать и кричать он перестал. Все равно в этом адском грохоте и шуме падающей воды ничего не было слышно. Ему казалось, что он теряет последние силы и сейчас свалится на полном ходу под откос в эту страшную, не имеющую дна темноту. Его начал бить озноб. Но что это? Бег поезда стал понемногу замедляться, замелькали станционные постройки и поезд, наконец, остановился. Миша с трудом разжал судорожно вцепившиеся в поручни пальцы, буквально сполз на перрон и несколько минут сидел у самого вагона на мокром асфальте, не замечая продолжающегося дождя, не видя пробегавших мимо пассажиров. Состав дрогнул и покатился. Освещенные окна сначала били в Мишу короткими выстрелами вспышек, потом прострочили пулеметной очередью. Перрон опустел. Только тогда Миша с трудом встал и медленно пошел к зданию вокзала. Станция называлась Петушки.

Стоял тот ранний утренний час, когда вокруг было еще темно, но небо на востоке уже начало светлеть, становиться бледно-серым. Это еще не был свет солнца, а лишь легкое отражение его от облаков. Поэтому он казался неживым, мертвым. Именно в этот момент Миша увидел санитарный поезд. Он стоял чуть в стороне на запасных путях без паровоза. На промытых недавним дождем стенах вагонов были заметны красные кресты. Может это был вовсе не сто сорок восьмой поезд, а какой-нибудь другой? С его везением могло статься и такое. Три ночи Миша не спал. Голова гудела, ноги и руки были точно не свои, тяжелые, налитые кровью. Он опустился на рельсы, закрыл глаза и незаметно задремал.

— Эй, — раздался над головой женский голос. — Чего спис на путях, моряк? Или здёс кого?

Миша очнулся, с трудом разлепил глаза. Перед ним стояла коренастая узкоглазая санитарка — ненка, которая ухаживала за ним, раненым, в санитарном поезде. Он сразу узнал ее.

— Привет, Маруся, — сказал он. — Не помнишь меня? Это я — Миша. Мне нужна Тося Дивакова.

— Ой, Миса, — всплеснула руками Маруся. — Сецас позову.

Он не успел даже вытереть лицо носовым платком и причесаться, как из вагона спрыгнула на пути Тося и, на ходу завязывая белый халат, стуча каблуками сапог, побежала к нему навстречу.

— Не подходи ко мне! — крикнул ей Миша. — Я грязный, а может быть, и заразный.

Она остановилась в полушаге от него, сияя глазами, не замечая ни его небритого, в подтеках угольной пыли, лица, ни одежды, с которой каплями стекала вода, ни рваных брюк.

— Как хорошо, что ты приехал, Мишенька. Я и не надеялась, что тебе удастся получить отпуск. Да и как ты нашел нас? — Только сейчас она обратила внимание на его вид, расхохоталась: — Ты что, купался в одежде и ехал в тендере?

Из окон вагонов на них с любопытством смотрели девичьи лица. Миша подумал, что выглядит, наверное, ужасно нелепо и смешно, особенно рядом с такой красивой девушкой, как Тося.

— Потом все расскажу. Отведи меня сначала, если можно, немного помыться и просушиться.

Час спустя, вымытый, побритый и причесанным, он сидел в купе поезда, пил чай, откусывая маленькими кусочками сахар, и блаженно смотрел на Тосю. На нем была чистая бязевая рубаха, предназначенная для раненых, а вместо брюк повязан на манер юбки белый халат. Все обмундирование Миши сохло на протянутой между столбами вдоль вагона веревке.

Послушать историю, как Миша догонял поезд, собралось человек десять. Пожаловала и сама начальница поезда, капитан медицинской службы Софья Ильинична Михельсон. Оказывается, о Мише в поезде знали многие. Одно его письмо с разрешения Тоси даже было напечатано в стенной газете «Медик на рельсах».

Когда Миша умолк, Софья Ильинична подумала, что ей уже скоро сорок, но никто никогда не догонял ее, как этот некрасивый милый юноша, и, наверное, никогда не будет. А жаль. Очень жаль. Она закурила, долго смотрела в окно, сказала:

— Передайте, Антонина, дежурному, что я разрешила товарищу курсанту ехать в нашем поезде и стать на довольствие.

— Большое спасибо, — поблагодарил Миша. — Я недолго. У меня уже кончается отпуск.

Он решил, что сойдет с поезда в Москве и оттуда будет добираться в Киров.

Наконец, все ушли, и они остались с Тосей в купе вдвоем. Тося сидела на нижней полке напротив, чуть повернувшись к окну, обхватив колени. Вся она, с загорелыми голыми руками и шеей, с распущенными по плечам пышными светлыми волосами, освещенная солнцем, казалась ему прекрасной. Миша точно впервые видел, какое милое у Тоси лицо. Серые глаза смотрели открыто, доверчиво, над верхней губой темнела маленькая родинка.

— Я уже не надеялся догнать ваш неуловимый поезд, — сказал Миша. — Еще полдня и нужно было бы ехать обратно, так и не увидев тебя.

Тося продолжала сидеть молча, не двигаясь. Она чувствовала, что он неотрывно, восхищенно смотрит на нее, и ей было приятно. Ободренный ее молчанием, Миша тихо проговорил:

— Как ты смотришь на то, чтобы стать моей женой? — в горле у него захрипело, и ему пришлось прокашляться. — Сразу, как приедем в Москву.

Только после этих слов Тося повернулась и внимательно посмотрела на Мишу.

— Так сразу — и женой? — рассмеялась она. — Это я тебя хорошо знаю по твоим письмам. А ты меня совсем не знаешь.

— А что изменится, если я тебя буду знать еще год или пять лет?

— Многое изменится, — рассудительно, как старшая с младшим, проговорила Тося. Она села рядом с Мишей, положила голову ему на плечо. — Сейчас не время. Ты курсант. Тебе нужно учиться, заканчивать Академию. Да и я, как цыганка, колешу на своем поезде по всей стране. Какая это семья?

— Так когда же? — смешно насупившись, спросил Миша.

— Когда? В шесть часов вечера после войны. — И прижавшись щекой к его щеке, пояснила: — Война скоро кончится. Ты станешь врачом, я демобилизуюсь и приеду к тебе.

— Долго ждать. — Несколько минут Миша молчал, почти беспрерывно затягиваясь папиросой, потом сказал: — Понимаешь, я все время боюсь, что, как только уеду, тебе понравится другой. У тебя, наверное, было много мальчиков?

— Какое это имеет значение? — уклончиво ответила Тося.

— Ты права, не имеет, — сказал Миша. — Обещай только писать часто. Каждый день. Обещаешь?

Тося снова рассмеялась.

— Каждый день? О чем?

— Мало ли о чем можно писать! Какой сон тебе приснился или о чем подумала… — И, не спеша погасив в пепельнице окурок, глядя в пол, как всегда при сильном волнении, сказал, неожиданно переходя на шепот: — Если ты разлюбишь меня, мне будет очень плохо. Потому что я теперь точно знаю, что не могу без тебя.

Миша замолчал, посмотрел на Тосю. Она снова сидела, повернувшись к окну, и он видел ее профиль. Его удивило, что по ее щеке пробежала слеза. «Плачет», — подумал он, испытывая необъяснимую радость от ее слез.

Тося поднялась, сказала убежденно, как о давно продуманном и решенном:

— Чем дольше ждать, тем крепче любовь. — И предложила: — Пойдем погуляем.

Уже час Миша сидел в длинном коридоре на выкрашенной белой масляной краской скамье. По сторонам коридора располагались палаты, процедурная, учебные комнаты. Одним концом коридор упирался в операционный блок. Мимо деловито проходили врачи, сестры, лениво прохаживались ходячие больные, веселой стайкой прошла группа студентов после занятий.

С большим трудом Миша удерживался, чтобы не вскочить со скамьи и не побежать к двери, ведущей в операционную. Там, за дверью, перед начертанной на полу широкой красной полосой, за которую можно переступить лишь в специальной одежде, он чувствовал бы себя ближе к Тосе. Но Вася строго-настрого запретил ему даже приближаться к операционной.

— Ни к чему, — кратко объяснил он. — В дни операций родственников в институт вообще не пускаю. Только мешают работать, мечутся, создают атмосферу нервозности.

Поэтому Миша послушно сидел на скамье, ощущая, как все внутри дрожит, и он ничем не в силах унять эту дрожь, ни усилиями воли, ни таблетками. Миша знал, что он человек слабый, чрезмерно эмоциональный и ранимый, но все же не предполагал, что перед лицом болезни Тоси совершенно потеряет власть над собой. Когда это случилось с ней вчера вечером, он, вместо того чтобы как врачу разумно и четко действовать, растерялся, начал бестолково метаться по квартире, искать шприц там, где его не могло быть, и кажется «скорую помощь» первым догадался вызвать сын.

Вот и сейчас он неотступно видел одну картину — как Тосе вскрывают грудную клетку, и от мысли об этом из глаз его катились слезы. Даже когда он вез Васю с аэродрома и рассказывал о случившемся, голос его срывался, и Вася хлопал его по плечу и говорил:

— Не паникуй.

Если Тося погибнет, его жизнь тоже можно считать оконченной. Без нее он ничто, абсолютный нуль. Несмотря на вместе прожитые двадцать три года, он еще больше, чем прежде, любит ее и не перестает благодарить судьбу, что та дала ему возможность встретиться с Тосей. Надо же такому случиться, чтобы в одном человеке удивительным образом соединилось столько разных, порой противоречивых качеств! Она и мягкая, и с твердым характером, и рассеянная, но, когда надо, на редкость собранная. И наблюдая в больнице, как она разговаривает с сестрами своего терапевтического отделения, как те слушают свою старшую медсестру и беспрекословно подчиняются ей, как беседует с больными, толково выступает на собраниях, ведет профсоюзные дела, он почти всегда не может избавиться от мысли, что именно из таких женщин, имей они высшее образование и сложись иначе их жизнь, получаются прекрасные директора фабрик, секретари горкомов и заместители министров. К тому же она до тонкости изучила и поняла его хлипкую, мятущуюся натуру. Только она умеет поддерживать его в минуту слабости, дурного настроения, успокоить, внушить, что он самый умный, самый добрый, и вся больница — и персонал, и родители детей, и сами дети — очень любят его. Конечно, он великолепно понимает, что он неудачник, что, несмотря на большие авансы, которые выдавал в молодости, не сумел распорядиться своей жизнью, наделал одну за другой массу ошибок, некстати заболел и в итоге ничего не добился. А ведь такие были наполеоновские планы! Девять выпускников его курса стали уже докторами наук, сорок — кандидатами. Многие занимают руководящие посты на флоте. И лишь он единственный среди однокашников, сорокапятилетний дядечка, работает рядовым ординатором нервного отделения маленькой, плохо оборудованной детской больнички!

На выпускном вечере профессор Пайль назвал его «гордостью выпуска». Великий фантазер. Что бы он сказал сейчас, увидев «гордость выпуска» совсем не занимающегося наукой, не сумевшего до сих пор защитить диссертацию, в подчинении у женщины, которая моложе его на пятнадцать лет! Старик бы, наверное, очень удивился и, стараясь скрыть замешательство, глядя на его дешевый потертый костюм, шутливо процитировал Остапа Бендера, что самая глубокая пропасть — пропасть денежная, потому что в нее можно падать всю жизнь.

Конечно, он мог стать заведующим давно, ему много раз предлагали эту должность, но администрация явно не его призвание. Он понял это еще на военной службе. Вечные заботы из-за нехватки санитарок, сестер, ссоры с родителями, требующими, чтобы их поместили с детьми… Нет, это не для него.

Хлопнула дверь операционной. Миша вскочил и бросился навстречу. Оттуда вышла пожилая женщина, по всем признакам санитарка, и на обращенный к ней вопрос Миши, не знает ли она, как там идут дела, пожала плечами, равнодушно ответила:

— Оперирують.

Тогда Миша медленно вернулся на свое место и снова погрузился в воспоминания. Они отвлекали его, снимали внутреннее напряжение.

У них с Тосей после вычетов остается сто семьдесят пять рублей. Совсем негусто. Ведь и одеться нужно, и съездить куда-нибудь в отпуск, и в театр пойти. Сколько он работает в этой больнице, столько состоит должником кассы взаимопомощи. Некоторые его коллеги, особенно опытные, со стажем, не испытывают финансовых затруднений. У них есть частная практика, подарки от больных. По утрам за воротами больницы выстраиваются рядком их машины. Они же с Тосей решили раз и навсегда — не деньги главное. С голоду не умирают, раздетыми не ходят. Сын Антон вот-вот закончит институт, станет самостоятельным, тоже начнет получать зарплату. Тося сказала:

— Незачем тебе, Миша, мотаться по городу и, стесняясь и краснея (я тебя, слава богу, знаю), брать мятые пятерки и десятки «за визит». Самое важное — не потерять уважение к себе. Без этого и жизнь не в радость.

И он был благодарен ей, что она верно поняла его и думала так же, как и он.

Многие знакомые считают его чудаком, этаким ископаемым в наш сугубо рациональный, прагматический век, человеком не от мира сего. Некоторые осмеливаются даже давать советы. Несколько дней назад его догнал в больничном дворе заведующий терапевтическим отделением.

— Иду сзади, смотрю на костюм и думаю: неужели человек не знает, что у него в отделении лежит дочь директора магазина «Одежда»? — коллега дружески поддержал его за локоть. — Только намекните, Михаил Антоныч, отцу, и он мигом достанет вам великолепный финский костюмчик.

Но особенно укрепила за ним славу чудака уже давнишняя, ставшая широко известной, история. У них в отделении лежала худенькая десятилетняя девочка Люся. Она жила без отца, с бабушкой и матерью-официанткой. Когда ей было пять лет, в дом ворвались грабители. Они привязали маму и бабушку к стульям, заткнули им рты и начали выносить вещи. Спасли их случайно вернувшиеся соседи. С того дня девочка замолчала. Люся была робка, напряжена. Во время первой беседы с ним она сидела, подперев голову руками, и на вопросы отвечала лишь в письменной форме. Когда он спросил, почему она не говорит, Люся написала: «Я всех стесняюсь». Он спросил ее, были, ли у нее неприятности. «Были», — ответила она. Обычные методы лечения на Люсю не действовали. Тогда он стал брать ее домой. Тося кормила их обедом, втроем они ходили в цирк, зоосад, шили куклы. Люся привязалась к ним, а его появление в больнице всегда встречала радостной улыбкой. Постепенно, сначала шепотом, а потом все громче девочка заговорила, начала читать сказки соседям по палате.

В один из дней, незадолго до Люсиной выписки, к нему домой пришла женщина и передала Антону пакет «для доктора». Придя с работы, он увидел на столе вазу чешского хрусталя. По описанию Антона он понял, что вазу принесла Люсина мать. Вазу он отнес в комиссионный магазин. Оценщик сказал, что она стоит семьдесят пять рублей. Но на руки он получит на семь процентов меньше. Вазу продали мгновенно.

Когда Люся поправилась и мать с нею зашла к нему попрощаться, он вручил ей конверт.

— Что в нем? — недоуменно спросила она.

— Рецепты и рекомендации.

В коридоре женщина открыла конверт и обнаружила семьдесят пять рублей, ровно столько, сколько она заплатила за вазу. Как вихрь она ворвалась в ординаторскую, закричала с порога высоким плачущим голосом:

— Вы жестокий человек, доктор! Я много видела до вас врачей. Но никто так не возился с Люськой. Вы что, обязаны были ее домой брать, билеты в цирк покупать? Скажите, обязаны? Или вы богатый такой, что вам денег девать некуда? Я ведь не слепая, вижу в каких вы туфлях ходите. Может, она вам родня, племянница, или сестра двоюродная? Нет, вы ответьте мне. Я хочу знать. — Временами голос женщины срывался, тогда она смолкала и начинала громко всхлипывать. — Для меня эта ваза — тьфу! Хотите знать, я за два вечера могу больше заработать. Так что ж, я не имею права и поблагодарить человека? Уважение ему высказать, что он мне единственную дочку вернул? — Она приблизилась к столу, за которым он сидел, попросила тихо, едва слышно: — Не обижайте, Михаил Антонович. Христом богом прошу — примите подарок. Не для вас дарю, для себя. Последней гадиной буду себя считать, если не отблагодарю такого человека, как вы.

Подарок он все-таки не принял…

В голову настойчиво лезло все, связанное с Тосей. На третьем курсе над ним подшутили ребята — передали записку от девушки. Он сразу заподозрил подвох, но почерк, манера письма были явно женскими. Там было написано: «Я вас давно-давно знаю. Если хотите познакомиться, приходите в воскресенье к театру. Я буду стоять справа у входа, в руках у меня будет книга». Идти он не хотел, но в последний момент быстро собрался и побежал. Справа у входа в театр стояли пять человек из его взвода, в том числе Васятка Петров. Все держали в руках по книге, Было стыдно. В тот же вечер он написал об этом Тосе. «Вот тебе пример мужской верности. Я нисколько не лучше других. Не верь мне больше». Тося ответила: «Дурачок. Знакомься на здоровье. Может быть, найдешь лучше меня».

Операция длилась уже два часа. Сидеть неподвижно и предаваться для отвлечения воспоминаниям он больше не мог. Если все идет нормально, то такой специалист, как Вася, должен заканчивать операцию. С другой стороны, если бы что-то было не так, началась бы суета, беготня, а за все время, кроме санитарки, из операционной не вышел и не вошел в нее ни один человек.

Миша спустился в вестибюль, позвонил сыну. И снова медленно поднялся наверх.

Благодаря усилиям доцента Малышева сложный внутрисуставной огнестрельный перелом у старшего сержанта Щекина зажил быстро и гладко. Функция плеча и левой руки восстановилась полностью. Правда, когда Пашке было нужно, он надевал на руку белоснежную марлевую косынку и так разгуливал по Академии и по городу. Это было эффектное зрелище — стройный моряк с рукой на перевязи, на груди которого скромно поблескивала медаль — «За отвагу», задумчивые, устремленные вдаль синие глаза, неспешная, чуть расслабленная походка.

Само собой разумеется, Пашка был освобожден от всех спортивных соревнований, занятий физподготовкой, любимых начальством, и утомительных кроссов. Иногда, чтобы размяться, он заходил в тесный спортзал, где стояли гимнастические снаряды, и делал на турнике «склепку». Болей в руке при этом не было.

— Когда не по приказу, а в свое удовольствие, — смеялся он, — совсем, Мишка, другой коленкор.

Шел 1943 год. Каждый день радио приносило радостные новости. Наши войска освобождали все новые и новые города. Двадцать пятого июля газеты напечатали сообщение, что в Италии смещен и арестован союзник Гитлера Муссолини. Эти сообщения «В последний час» заставляли забывать о трудностях военного быта, многочасовом изнурительном рабочем дне, скудной кормежке.

Занятия на третьем курсе тоже шли успешно. Слово «Сталинград» все еще не сходило с газетных и журнальных страниц и было свежо в памяти, большинство академических преподавателей на фронте не были, и командир взвода старший сержант Щекин в девяноста пяти случаях из ста мог рассчитывать на их снисхождение.

В начале августа ему неожиданно пришло письмо от матери. Паша писал ей трижды, но ответа не получил и решил, что мать погибла в блокадном Ленинграде. Оказывается, на ее долю выпала целая одиссея. Больную дистрофией, истощенную до предела, ее эвакуировали через Ладогу в Среднюю Азию. Почти полгода мать валялась по больницам, потом стала работать в колхозе. На ее запрос о сыне из Академии ответили, что курсант Павел Щекин сражается на фронте. Месяц назад мать вернулась в Ленинград на свою фабрику. Дом их остался неповрежденным, живет она в старой квартире. Пашка обрадовался письму, дал прочесть его Мише. Решил, что если будет практика, то обязательно поедет в Ленинград.

Его роман с Линой был в полном разгаре. Встречались они часто, едва выдавалось свободное время, ходили в кино, театр, на вечера отдыха, в Халтуринский сад. Красивее Лины девушки в Кирове не было. Это признавали все. Даже Анохин. Он ненадолго появился на последнем вечере в новеньких майорских погонах, станцевал вальс, зорко оглядывая своих танцующих курсантов, и, выбрав момент, незаметно шепнул Пашке:

— Выбор, Щекин, одобряю.

В отличие от многих товарищей, серьезно не задумывающихся о своем будущем, Пашка любил строить планы, Человек живет один раз и потому должен правильно распорядиться собой, иметь твердые ориентиры в жизни. У Пашки они были — закончить Академию, остаться служить в Ленинграде. Неважно в качестве кого, лишь бы остаться. К этому времени война закончится, жизнь наладится. Не сделай так — попадешь в какую-нибудь тмутаракань, в какой-нибудь отдаленный, богом забытый гарнизон. В десять вечера там будут выключать движок, хочешь не хочешь — ложись спать, по утрам станешь просыпаться от голоса жены, кормящей на крылечке кур: «Цып, цып, цып», помогать ей стирать пеленки и растить на огороде чахлый лук и картошку. Так и пройдет молодость, лучшие годы… Нет, совсем не о такой жизни он мечтал. Он был избалован женским вниманием. Певца Щекина знал едва ли не весь город. Постепенно он привык думать о себе как о человеке особенном, достойном большего, чем его товарищи. Пусть другие едут служить в отдаленные гарнизоны, но не он. О работе, о больных, которых ему предстояло лечить, он старался не думать. Так было спокойнее. Без этих мыслей уверенность в правильности намеченного пути казалась бесспорной, единственно верной.

Сегодня Паша спешил к Лине. Он взглянул на часы. По его расчетам, Лины могло еще не быть дома. А встречаться и беседовать с ее братом ему не хотелось. Паша чувствовал, что брат Лины недолюбливает его и обменивается лишь минимумом фраз, чтоб не казаться невежливым.

Он решил покурить в скверике и подождать ее. В сквере было пусто. Ветер лениво гнал по дорожкам сухие желтые листья. Они шуршали, и эти звуки напоминали шорох морской волны, набегающей на галечный берег пляжа. Павел уселся на единственную колченогую скамью, с трудом сохраняя равновесие, закурил. Здесь, в одиночестве, под ласковым осенним солнышком, среди вороха листвы, было приятно сидеть, хорошо думалось.

Лина на днях обмолвилась, что отца представили на премию. На какую премию — она не сказала. Неужели на Сталинскую? Такой тесть, лауреат Сталинской премии, мог бы многим помочь в осуществлении его планов. Сразу бы исчезли десятки проблем. А что? Вполне серьезно следует подумать о женитьбе. Редкое сочетание — папа академик и красивая дочь. Не будь такого папы, он бы не торопился жениться, ему и так живется неплохо. Но Алексей серьезный конкурент. Промедли — и он уведет Лину из-под носа. Паша снова посмотрел на часы. Пора. Занятия у нее закончились час назад.

Прежде чем войти, он вытащил из кармана кругленькое зеркальце, которое всегда носил с собой, бросил на себя внимательный взгляд и постучал.

Дверь открыл Геннадий.

— Привет, — весело сказал Пашка, фамильярно, на правах будущего родственника, хлопая парня по плечу. — Систер дома?

— Дома, — односложно ответил Гена, пропуская Пашку в прихожую. Недавно он сказал сестре, что этот красавчик ему не по душе.

— Почему? — спросила Лина.

— А черт его знает почему. Не нравится и баста.

— Не знаешь, так и не болтай, — рассердилась Лина и, резко повернувшись, вышла.

Второй раз врачи дали Геннадию двухмесячный отпуск по болезни. После того, как ему присвоили звание Героя Советского Союза, Геннадия стали часто приглашать выступать на заводах, в воинских частях, школах. Он заметно окреп, волосы над его лбом стояли плотной волной, словно какая-то внутренняя могучая сила мешала им лечь, но лицо еще было болезненно одутловатым, и ходил он медленными шагами, опираясь на палочку. В свободное время Геннадий сидел во дворе под кроной старого дуба и читал. Только когда слышался звук самолета, он оживлялся, откладывал книгу и долго смотрел на небо, пока окончательно не исчезал звук.

Однажды Пашка увидел его в театре вместе с доктором Пучковой. Они прогуливались по фойе и оживленно беседовали. Пашка рассказал об этом Мише.

— А что, — не удивился тот. — Генка славный парень.

В свой предыдущий визит в дом Якимовых Пашка был свидетелем короткой, но важной сцены. Едва пришел с работы Сергей Сергеевич, Лина пригласила мужчин к чаю. Она вытащила из комода большую, расшитую блеклыми ромашками льняную скатерть и расстелила ее. Видимо, это была особая скатерть, которой накрывали стол только в торжественные дни, потому что Якимов удивленно посмотрел на дочь. Она вспыхнула, но ничего не сказала, и Пашка подумал, что эта скатерть как объяснение в любви.

Поэтому он решительно постучал в дверь Лининой комнаты и, не дождавшись ответа, улыбаясь, вошел.

Обычно Лина шла ему навстречу. Он целовал ее, садился на диван, закуривал и рассказывал академические новости. Сейчас она стояла лицом к окну, и даже не ответила на приветствие. Едва Паша сделал несколько шагов, как Лина резко повернулась и он увидел ее бледное лицо и злые чужие глаза.

— Не смей подходить ко мне, подлец! — крикнула она. — Я не желаю тебя больше видеть! Ноги твоей чтобы не было в нашем доме!

— Может быть, ты прежде все же объяснишь, что произошло? — спокойно спросил он, лихорадочно пытаясь понять, чем вызван этот приступ ярости.

— Не хочу ничего объяснять. Ты мне противен.

— Ладно, — сказал Пашка, ошарашенный таким приемом, не зная, как вести себя дальше. — Противен так противен. Я уйду. Но даже преступнику объясняют, в чем его вина.

— А ты, бедный, не знаешь?

— Нет, и даже смутно не догадываюсь.

— Подумай немного и поймешь. А сейчас уходи.

Такой злой и обиженной Пашка Лину еще не видел.

— Ну что ж, — сказал он на прощанье. — Смотри не пожалей. — И вышел, тихонько притворив дверь.

На следующий день, он, наконец, понял, в чем дело. Всему виной его длинный язык. Валентин любил в «малине» цитировать неизвестного автора: «Человеку нужно два года, чтобы научиться говорить и тридцать — чтобы научиться молчать». Конечно же, не следовало болтать. Недавно на вечеринке Васяткина приятельница Анька спросила его:

— Ты что, всерьез влюблен в Лину?

— А тебе что за забота? — засмеялся он. — Все стараются в душу залезть. Кого люблю, кого ненавижу.

— Интересно просто, — безразлично сказала Анька и подняла свои прозрачные, как у кошки, глаза. — В нее все ваши мальчишки влюблены. Точно эпидемия. Выходит, и ты не устоял?

Черт его дернул ляпнуть:

— Я больше папу ее люблю. Как-никак академик. Приятный во всех отношениях родственничек.

Теперь ясно, что именно этот разговор и передали Лине.

Две недели Пашка не напоминал о себе, давая улечься обиде, забыть так больно ранившие слова, а затем подкараулил ее на улице. Он вышел из подворотни и тихо сказал:

— Прости меня.

Но Лина сделала вид, что не замечает его и прошла мимо. Тогда он догнал ее, пошел рядом:

— Ну виноват, ну сболтнул глупость, — он вспомнил афоризм, услышанный от Мишки Зайцева, и сейчас пользовался им: — Еще Корнель писал: «Кто много говорит, тот говорит много глупостей». Да и брага была чересчур крепкая. С кем не бывает?

Она даже не отозвалась, не посмотрела в его сторону, свернула в парадное.

И все же такую девушку, такой великолепный шанс устроить свою жизнь упускать нельзя. «Ничего, успокоится, передумает, — решил он. — Не такой я парень, чтобы мной бросаться».

Из писем Миши Зайцева к себе.

В четверг шестнадцатого октября военный трибунал Кировского гарнизона начал судебное разбирательство по делу младшего лейтенанта Сикорского.

Обстоятельства дела были столь очевидны, что следователь Чепраков, близорукий молодой человек с толстыми стеклами роговых очков, закончил следствие за одну неделю.

— На этих трибунальских делах можно совершенно потерять квалификацию, — жаловался он за обедом офицеру из отдела военных сообщений. — Редкое однообразие. Либо нарушители дисциплины, либо дезертиры. Элемент расследования сводится лишь к бюрократическому оформлению бумаг.

Когда Чепракову позвонил прокурор и сообщил, что поручает ему дело о попытке убийства, следователь обрадовался. Преступник — интеллигент, будущий врач. Ему уже рисовались подробности: ловкие запирательства, попытки увести следствие в сторону, тот психологический поединок двух сторон, который больше всего привлекал Чепракова в его профессии. Но после первого же допроса все оказалось предельно ясным. Состояние сильного душевного потрясения. Выстрел отчаяния. Неудачная попытка покончить с собой. Явка с повинной в милицию. Единственное, чего не мог понять следователь, это упорного нежелания подсудимого рассказывать подробности отношений с пострадавшей. «Я увидел ее с другим и выстрелил». Вот и весь сказ.

— Поймите, Сикорский, эти подробности необходимы в ваших собственных интересах, — убеждал подсудимого Чепраков. — Повторяю — необходимы. Неужели я выражаюсь непонятно?

— Абсолютно понятно, товарищ капитан, — сказал Алексей, и Чепракову показалось, что он поймал на себе его насмешливый взгляд. — Я уже обо всем написал и добавить мне нечего.

«Упрямый, черт, — с раздражением подумал следователь. Он почувствовал, что начинает злиться и потому поднялся и стал ходить по кабинету. — Играет, дурачок, в благородство. Эта особа поступила с ним гнуснейшим, чтоб не сказать больше, образом. А он о ней ни одного дурного слова».

— Вот что, Сикорский, — сердился следователь, останавливаясь возле сидящего на табурете Алексея. — Будем говорить начистоту. Я на вашей стороне. Или вы сообщите следствию, как все было и суд учтет ваши показания как смягчающие вину обстоятельства, или этих обстоятельств не будет, и вы получите полный срок.

— Я сказал все, — твердо повторил Алексей.

Свидетель Геннадий Якимов, брат потерпевшей, бывший военный летчик, находящийся в отпуске по болезни, подробно поведал, что произошло после выстрела. Как он выскочил в коридор, как мимо него один за другим пробежали Алексей Сикорский и Павел Щекин, как он увидел сестру, лежавшую на полу без чувств. Как наложил ей повязку и дал понюхать нашатырного спирта.

— Все у вас? — спросил Чепраков, собираясь протянуть свидетелю для подписи протокол.

И тогда Якимов неожиданно сказал:

— Во всем происшедшем считаю виновной свою сестру.

Дважды Чепраков ездил к потерпевшей Якимовой в больницу. Она встречала его в тугой косыночке и зеленой выцветшей пижаме, похудевшая, бледная, по-монашески строгая. И холостяк Чепраков при первом же свидании подумал, что она очень красива, женственна, и что можно еще понять того, кто стрелялся из-за такой девушки, но стрелять в нее — все равно, что покушаться на произведение искусства.

Потерпевшая чувствовала себя хорошо, лечащий врач сообщил, что надеется выписать пациентку на следующей неделе.

— Конечно, она сможет присутствовать на суде, — заверил он следователя.

Ни Паша Щекин, ни Миша Зайцев не были допрошены в качестве свидетелей, так как находились далеко на боевых флотах, и трибунал не счел нужным из-за этого откладывать судебное заседание. Обстоятельства и без того были ясны. Трофейный немецкий пистолет, из которого стрелял Алексей, Геннадий принес следователю и трибунал приобщил его к делу.

Зал был почти пуст. Сидели лишь блистающий золотом погон бритоголовый полковник Дмитриев, начальник курса майор Анохин, брат Лины Геннадий и еще две посторонние женщины. За время заседания Алексей ни разу не поднял головы, не посмотрел в зал. Так и сидел, опустив голову.

Тихим голосом, но четко и внятно, Лина поведала суду обстоятельства дела.

— Я должна была в тот день идти с Алексеем в загс. Так мы договорились накануне. Он ждал меня дома… — Она внезапно умолкла и председатель трибунала произнес:

— Продолжайте.

— Случилось так, что в этот день я встретила другого человека, с которым давно была знакома, и передумала.

— Что передумали? — не понял судья. — Вступать в брак с обвиняемым?

— Да, — сказала Лина. — Мне следовало, конечно, его предупредить. Но я этого не сделала.

— И из-за этого Сикорский стрелял в вас и в себя? Он увидел вас с тем, другим человеком?

— Да, — сказала Лина. — Он пришел и застал его у меня.

Трибунал приговорил Алексея Сикорского в двум годам лишения свободы. Но, принимая во внимание многие смягчающие обстоятельства, заменил наказание условным.

На следующий день Алексей узнал, что начальник Академии после доклада Дмитриева принял решение не отчислять его, а оставить слушателем для продолжения учебы. Он лег на койку в офицерском кубрике и проспал до вечера. После событий последних недель — счастливого ожидания свадьбы с Линой, выстрела в нее, безмерного отчаяния в милицейской камере, ожидания приговора, — наконец, наступила разрядка. Никто не мешал ему спать. В помещениях курса было непривычно тихо, пустынно.

В семь часов он проснулся и долго лежал, закинув руки за голову. Вставать не хотелось. Навязчиво лезли воспоминания: Лисий Нос, дежурство на дамбе, первая встреча с Линой и ее отцом, смутные очертания девичьей фигуры в толстом свитере на носу яхты, низкий голос, смех… О черт, опять Лина! Как отделаться от нее? Было же в Лисьем Носу еще что-то кроме нее? Тревоги каждую ночь, бесконечная муштра, марш-броски в деревню Дубки во главе с полковником Дмитриевым, а по вечерам его рассказы о парадах на Красной площади, в которых он участвовал. Когда Дмитриев вел речь о парадах, он воодушевлялся, рыжие брови его топорщились, глаза весело блестели. И весь парад выглядел так красочно и смачно, словно речь шла о вкусном обеде с выпивкой. Больше ни разу Алексею не удалось встретить человека, который бы так обожал строй и его атрибуты, как полковник Дмитриев…

Наконец Алексей встал, ополоснул в умывальнике заспанное лицо, мельком глянул в зеркало. И не узнал себя. Чужой человек смотрел на него — впалые щеки, окаймленные синевой глаза. Он даже свистнул от удивления, внимательно, с интересом рассматривая себя, потом оделся и вышел на улицу.

Было безветренно, тепло. У невысоких домов, на лавочках сидели старухи и лузгали семечки, провожая глазами редких прохожих. Лениво лаяли во дворах собаки.

По тихому переулку Алексей дошел до обрыва, нашел узкую, заросшую лопухами и репейником, тропинку и сбежал к реке. Вятка текла неторопливо, степенно. Посреди реки плыл плот. Несколько женщин-плотовщиц ужинали. Запахи жареной рыбы, печеной картошки растекались по берегу, щекотали ноздри. Алексей выбрал покрытую травой площадку у самой воды, сел на трухлявое, высушенное солнцем бревно, закурил.

Он подумал о том, что по существу должен радоваться — все закончилось на редкость благополучно: он на свободе, не разжалован, начальник Академии даже разрешил ему продолжать учебу. Но никакой радости на душе не было. Была лишь постоянная боль внутри, словно чья-то горячая рука все время сжимала сердце. И полное равнодушие к своей судьбе. Не разреши ему генерал Иванов заниматься, и он бы нисколечко не огорчился, поехал бы на фронт. Наверное, там бы скорее все притупилось, забылось…

Быстро стемнело. С реки потянуло влажным туманом, прохладой.

«Почему я стрелял в нее? — спрашивал себя Алексей. — Потому, что она любила не меня, а Пашку? Я ведь чувствовал это. Но так хотелось верить ей. — Туман забирался в рукава кителя, оседал на лице. Пора было уходить. — Через месяц с практики вернутся ребята. Смогу ли я нормально учиться с ними? Для этого прежде всего следует обрести душевный покой. А где его взять?»

Неделю спустя из маленького казахского городка Уил, впитавшего в свои узкие пыльные улочки сотни эвакуированных, неожиданно приехала мама.

Когда Алексей увидел ее возле проходной в длинном черном жакете и нелепой, еще довоенной шляпке с полями, он не поверил собственным глазам. Его мама, солдатская жена, скитавшаяся с мужем по всем окраинам страны, так и не приобрела житейской практичности. В детстве Алексею не верилось, что мама, прожив в городе несколько месяцев, совершенно не ориентировалась в его главных улицах и легко могла заблудиться. Это было так невероятно, что он считал — она притворяется. По выражению папы, мать постоянно «витала в облаках». Она обожала стихи и, уходя на базар, часто забывала взять с собой кошелек с деньгами, зато всегда носила в сумке томик стихов Блока или Брюсова.

И эта непрактичная, плохо ориентирующаяся женщина пустилась в длинное и тяжелое путешествие через всю страну! Поистине, для нее это был подвиг! Директор ни за что не хотел отпускать ее в начале учебного года. Страшно было оставлять на чужих людей дочь. Не было денег, а для такого путешествия их требовалось немало. Но мама преодолела все и приехала. До Актюбинска она добиралась по ковыльной степи на арбе, запряженной верблюдом!

Почтальон принес ей то ужасное письмо в первых числах октября. Она запомнила его наизусть. «Не удивляйтесь, получив письмо от незнакомого человека. С вашим сыном произошло большое несчастье. Он стрелял из пистолета в девушку и ранил ее. Его будут судить. Если можете — приезжайте».

Ее уже давно беспокоило отсутствие вестей от Алеши. Это письмо разъяснило все. Она отвела Зою к учительнице географии, продала последнюю драгоценность, подарок мужа, золотую брошь и отправилась в путь.

Алексей относился к матери с нежностью, как к большому ребенку. Она не была похожа на других женщин в гарнизонах, где они жили, — тоненькая, бледная, одетая во все черное, с вуалеткой на полях экстравагантной шляпки, мать вызывала множество всяких пересудов и сплетен. Но ее уважали ученики, коллеги признавали ее педагогический талант, а папа любил ее, всегда советовался с нею и называл странным прозвищем «гусык».

За дорогу ее черный жакет так запылился, что, когда Алексей обнял ее, его обдало облаком пыли. Мать засмеялась.

— Вдыхай, вдыхай, — сказала она Алексею. — Это наша едучая, всюду проникающая азиатская пыль.

Алексей поместил мать в комнатке, которую снял для себя с Линой. По требованию хозяйки было уплачено за три месяца вперед. Каждое утро мама жарила сыну на хлопковом масле его любимые деруны из картошки. Если не было дождя, они отправлялись гулять — сидели в пустом Халтуринском саду, спускались к реке и без конца разговаривали. За те несколько дней, что мать провела в Кирове, Алексей заметно отошел, стал спокойнее. Таково было всегда свойство общения с нею.

— Тебе бы, Маруся, в церкви грехи отпускать, — любил шутить отец. — Вид у тебя соответствующий, голос тоже. Покаешься и легче становится.

Накануне ее отъезда Алексей дежурил. Мать легла пораньше. Выключила свет. Вдруг услышала: кто-то тихонько стучал в окно. Набросила жакет, отворила калитку, вышла на улицу. Около дома стояла девушка. В темноте лица не разобрать, но видно, тоненькая, стройная. Почему-то сразу решила: «Она это, та самая».

— Здравствуйте, — тихо сказала девушка. — Вы Алешина мама?

— Да, — подтвердила она, чувствуя внезапно озноб во всем теле и плотнее кутаясь в жакет. — А вы кто?

Девушка стояла неподвижно, как изваяние, и молчала.

— Вы Лина?

— Да.

Теперь молчали обе женщины.

— Зачем вы пришли? — первой нарушила молчание мать.

— Не знаю. — И вдруг, торопясь, словно стремясь быстрее выговориться, начала: — Во всем виновата я. Только я одна. Знаю, что Алеша меня никогда не простит. И правильно сделает. Но все же не хочу, чтоб он думал обо мне слишком плохо.

Она умолкла, и мать поняла, что девушка плачет. Что-то похожее на жалость метнулось в душе матери, она сделала шаг вперед, чтобы обнять ее, успокоить, но тотчас, вспомнив Алешу и все то, что выпало на его долю, отшатнулась.

— Очень жаль, что вы слишком поздно поняли это, — помолчав, тихо сказала она. — Выслушайте меня, Лиина. Алеша очень много пережил. С большим трудом он обретает сейчас душевное равновесие. Пожалуйста, не мешайте ему. Я прошу вас об этом, как мать.

— Хорошо, — едва слышно проговорила Лина. — Я обещаю.

Некоторое время мать смотрела, как тает в темноте ее фигура. Затем, осененная внезапной догадкой, крикнула:

— А письмо в Уил вы мне написали?

Уже издалека, приглушенное расстоянием, донеслось едва слышно:

— Да.

Мать недолго постояла одна, отворила калитку и вошла в дом.

Якимов любил дождь. Ему нравилось, как капли бьют по лицу, по голове, как прохладная вода струйкой стекает за ворот. Он был здоров, о таких болезнях, как радикулит, ангина, слышал только от знакомых и не боялся возвращаться домой мокрым, в прилипшей к телу рубашке. Торопливо пробегавшие мимо прохожие удивленно оборачивались — по виду серьезный, немолодой человек, хорошо одет, а идет под дождем, держа шляпу в руке, и улыбается, как мальчишка.

Сергей Сергеевич думал, как все переменчиво в жизни. Еще недавно, во время блокады, люди боялись ярких ночей, радовались, когда лил дождь и небо было затянуто тучами, скрывавшими луну, а теперь ворчат по поводу пасмурной дождливой весны. Еще недавно наибольшую ценность имели квартиры в подвалах, окнами во двор. Из-за них ссорились, в них охотно перебирались жильцы верхних этажей. А теперь подвалы сразу опустели, никто не хочет в них жить.

Якимов поднялся на третий этаж (до сих пор он взбегал к себе без остановки, перепрыгивая через две ступеньки и радуясь, какой он еще молодец), вошел в прихожую и сквозь открытую дверь гостиной увидел дочь. В длинном кашемировом материнском платье, в большой шляпе с полями, подвязанной под подбородком ленточками, она то делала перед зеркалом странные телодвижения, то церемонно кланялась. Завидев отца, Лина смутилась, подошла к нему, поцеловала. Он подумал, как удивительно она стала похожа на мать в молодости — такая же тонкая, изящная, будто выточенная из редкого камня.

— Ты почему задержался сегодня? — спросила дочь.

— Забежал по дороге на кафедру к Черняеву. Он давно приглашал посмотреть свою клинику. Вхожу в кабинет и, представляешь, застаю картину: профессор с аппетитом наворачивает манную кашу. — Сергей Сергеевич засмеялся. — Меня угощал, еле отбился. Говорю ему, что с детства эту гадость терпеть не могу. А он вполне серьезно: «Напрасно. Я, например, полюбил ее. Очень полезно». Хотел сказать: «Взял, дружок, молодую жену, стряпать не умеет, теперь и не к такой дряни привыкнешь и полюбишь».

— Долго там пробыл?

— Минут пятнадцать. У него как раз лекция начиналась. Кстати, в субботу вечером он зайдет к нам. Приготовь, пожалуйста, закусить.

Уже давно, еще в Кирове, Сергей Сергеевич собирался пригласить Александра Серафимовича к себе. За время лечения в его клинике они сблизились, подружились. Часто, когда у Черняева выдавалось свободное время, он заходил в палату к Якимову, уводил к себе в кабинет и беседовал с ним о всякой всячине — о войне, о международной обстановке, о студенческих годах, о мирной довоенной жизни. Сергею Сергеевичу нравилась неторопливость Черняева, обстоятельность, отсутствие всякой аффектации, желания выпятить себя на первый план. Он чувствовал, что перед ним ум глубокий, самобытный, со своеобразным мышлением, а именно оригинальность, непохожесть всегда привлекали Якимова в людях, с которыми ему приходилось работать.

Александр Серафимович Черняев казался Якимову именно тем типом ученого-медика, на которого можно было бы возложить медицинские аспекты новой работы, и быть спокойным, что она в надежных руках. А работа, которой предстояло теперь заниматься, была огромной. Ее контуры вырисовывались пока лишь приблизительно, расплывчато, но пригласивший его к себе для беседы ответственный работник Совнаркома дал понять, что правительство будет уделять этой работе первостепенное и все возрастающее внимание.

— Привыкайте, Сергей Сергеевич, к масштабам большим, ассигнованиям крупным, — сказал он, не вдаваясь в подробности. — Пока не кончится война, мы не сможем развернуться так, как бы хотелось. Но со временем вы ни в чем не будете нуждаться. Это я могу вам твердо обещать.

Сергей Сергеевич вышел из Совнаркома слегка ошеломленный свалившимся на него предложением.

«Без талантливых помощников такое дело не поднять, — размышлял он и, как бы в ответ на эти размышления, как это бывало у него всегда, мысль, получив внешний импульс, заработала четко и конкретно. А почему бы не пригласить Черняева возглавить весь медицинский раздел? Пройдет время и отдел обязательно преобразуется в институт. Нетронутая целина и полная самостоятельность. Это должно соблазнить его».

Приглашение зайти в субботу на чашку чая Черняев принял с удовольствием. Якимов тоже ему нравился. Вечерами Александр Серафимович был свободен. Юля отсутствовала — она уехала в Саратов к внезапно заболевшей матери. Дочери готовились к зачетам.

Якимов встретил Черняева по-домашнему — в клетчатой ковбойке, еще довоенных лосевых тапочках.

— Входите, — радушно говорил он. — Давно хотел видеть вас у себя дома.

Не успели они сказать друг другу и нескольких слов, как Лина позвала их к столу.

Если бы Геннадий не вошел случайно в кухню, расплавился бы на керосинке чайник. Вода в нем давно выкипела, пахло раскаленным железом. Лина стояла у окна, ничего не видела и не слышала. С нею это бывает часто — словно кто-то щёлкнет выключателем и отсоединит ее от окружающего мира. Удивительное свойство души, непонятное ни отцу, ни брату.

— Отведаем, что нам дочечка приготовила, — сказал Якимов, поднимаясь с кресла и плотоядно потирая руки. — Прошу, Александр Серафимович.

Якимов получал академический паек и потому на столе стояли тарелки с копченой рыбкой, колбасой и бутылка настоящей пшеничной водки.

— Наша докторская жизнь такова, что пациенты иногда становятся друзьями, а друзья со временем пациентами. И самыми трудными для нас, — сказал Черняев, отодвигая стул и садясь за стол. — Где бы мы, например, познакомились с вами?

— Пожалуй, нигде, — согласился Якимов. — Моя нынешняя работа не предполагает появления новых широких знакомств.

— Вот видите, — засмеялся Черняев. — Не сидеть бы мне здесь и не пить водку. — И, считая затронутую тему исчерпанной, заговорил о другом: — Война явно движется к концу. Но, если к концу первой мировой войны, как вы помните, поднялась волна мистицизма, суеверия, какой-то фанатичной религиозности, то сейчас и в помине нет ничего подобного. Очень изменился народ. Стали материалистами, атеистами. Двадцать семь лет Советской власти сделали свое дело.

— А мне думается, дело в другом, — негромко возразил Якимов. — Разве то была война по сравнению с этой? Разве сравнимо число жертв, мера людских страданий? Сейчас просто не до мистики, не до суеверий… Предлагаю тост за наших дочерей, — неожиданно сказал он, поднимая бокал.

— Трудное, скажу вам, это дело — дочери, — вздохнул Черняев, всем своим видом показывая, что хозяин коснулся нелегкой для него темы. — Особенно в моем нынешнем положении. Иногда не хотят слушать никаких разумных доводов. Словно перед тобой не родные дочери, а чужие, враждебные люди… Поверьте, жалею, что не учился в дипломатической академии.

— Не помогло бы, уверяю вас, — засмеялся Якимов. — Нам, мужчинам, часто трудно понять женщин. У них голова по-другому повернута. Поистине — их можно разгадывать, нельзя разгадать. Иногда мне кажется, что нынешняя молодежь слишком легкомысленна, несерьезна. Судите сами. Идет тяжелейшая война не на жизнь, а на смерть, ежедневно гибнут десятки тысяч людей, а моя дочь едва ли не каждое воскресенье бегает на так называемые вечера отдыха. И ваши будущие Пироговы, вместо того чтобы сидеть за книгами, исправно пляшут и стирают казенные подошвы.

— Вероятно, таков закон молодости, — вздохнул Черняев. — Мы с вами, наверное, плохо помним себя в их годы. Война войной, а молодость остается молодостью.

Разговор опять вернулся к войне. Наши войска наступали на всех фронтах. Совсем недавно была освобождена Одесса, а уже шли бои в Крыму, в Румынии, первые соединения подошли к чехословацкой границе.

— Как вы думаете, Александр Серафимович, в этом году кончим войну? — спросил Якимов.

— Да кто его знает, — пожал плечами Черняев. — Думаю, что вряд ли. Слишком много горя они принесли миру и потому не решатся капитулировать. Похоже, что будут сражаться до последнего.

— И мне так кажется, — согласился Якимов.

Они перешли в кабинет, уселись в кожаные кресла, закурили.

— Мой отец был фельдшером горного департамента, — негромко сказал Якимов, наблюдая, как гость с интересом рассматривает стоявшие на полках куски различных минералов. — Камни были его увлечением, и он собрал неплохую коллекцию. Последние годы он часто болел и удивлялся, почему врачи до сих пор не написали книгу «Пациенты». Отец был убежден, что это было бы интереснейшее исследование. Ведь каждый врач помнит много случаев из своей практики.

— Вы считаете, что это было бы интересно?

— Безусловно. Болезнь применительно к определенному человеку — его характеру, взглядам на жизнь. Наверное, вы тоже помните своего первого больного?

Черняев помолчал, поставил на место кусок черного кварцита-мориона, повернулся.

— Конечно, — сказал он. — Я установил ему правильный диагноз — трещину свода черепа и ликворрею и отправил в больницу. А там диагноз отвергли и отпустили домой. У него развился менингит и он умер… Такое не забывается.

Они сидели друг против друга и молчали. Сквозь открытую форточку были слышны доносящиеся с улицы голоса. На стене громко тикали старинные часы в черном футляре. Хозяин встал, плотно закрыл дверь кабинета, сказал неожиданно:

— Наука стоит накануне большого переворота.

И Черняев по его голосу понял, что пригласил его сегодня к себе Якимов не просто так и именно сейчас произойдет тот важный и серьезный разговор, ради которого был затеян и его визит в клинику, и этот ужин.

— Авиация, и не только авиация, должна получить реактивные двигатели. Вы, возможно, уже догадались, что моя лаборатория занимается топливом для этих двигателей, — продолжал Якимов. — Точнее говоря, ракетным топливом. Той его частью, которая предназначена для жидкостных реактивных двигателей. — Якимов докурил папиросу до конца, снова уселся напротив. — Я рассказываю вам, Александр Серафимович, неспроста. В своем большинстве эти топлива представляют сильно ядовитые соединения. По некоторым данным их токсичность выше токсичности синильной кислоты или фосгена, применяемых как боевые отравляющие вещества. Лечение отравлений и их профилактика представляют первую труднейшую и важнейшую задачу.

Якимов снова умолк, внимательно посмотрел на Черняева. Александр Серафимович слушал хозяина со странным чувством. О каком перевороте в науке, о каких широких исследованиях может идти речь сейчас, когда еще не закончилась война, когда все усилия страны направлены на то, чтобы выпускать как можно быстрее и больше орудий, самолетов, танков? И вообще, все, о чем говорит Якимов, не может иметь к нему никакого отношения. Он врач, ученый, клиницист. Но в самом тоне Якимова было нечто такое, что заставляло внимательно вслушиваться, не пропускать ни одного слова.

— Повторяю, только первую, неотложную, но, может быть, не самую главную и интересную задачу, — упрямо повторил Якимов. — Так вот, милейший Александр Серафимович, я хочу предложить вам изменить профиль работы и заняться этими проблемами.

— Мне? — несколько растерянно переспросил Черняев, пораженный этим неожиданным предложением. — Я же военный. И принадлежу к другому ведомству.

— Это неважно. У нас работает много военных и в высоких чинах.

— А кто же будет лечить больных и читать лекции? — еще не относясь к разговору всерьез, стараясь все перевести на шутливый тон, рассмеялся Черняев.

— Есть дела поважнее, Александр Серафимович, — не принимая его легкомысленного тона, произнес Якимов. — Скажу вам прямо — то, чем мы будем заниматься, — будущее науки. Если хотите, межпланетные полеты.

При слове «межпланетные полеты» Черняев почувствовал, как его не очень здоровое сердце забилось быстрее. Он и думать не отваживался, что такие полеты могут стать возможными в ближайшие десятилетия. Одно дело, смелые мечты Циолковского, фантазия Жюля Верна, другое — конкретные дела. Ему хотелось подробнее расспросить Якимова об этих исследованиях, насколько они реальны и вышли за пределы чисто теоретических разработок, но он понимал, что Якимов сказал ему все, что мог, и спрашивать его больше нельзя.

— Это следует понимать как официальное предложение? — спросил Александр Серафимович, немного помедлив.

— Да, именно так.

— Когда я должен дать ответ?

— Спешить не нужно. Обдумайте все спокойно. Полгода вам хватит?

— Полагаю, что вполне.

— Естественно, никто не должен знать о нашем разговоре.

Было уже поздно — одиннадцатый час вечера. Якимов проводил гостя до двери. Из своей комнаты вышел Геннадий.

— Я думал, вы с Линой ушли, — сказал Сергей Сергеевич и представил: — Знакомьтесь, пожалуйста. Мой сын.

— Вы помните меня, профессор? — спросил Геннадий, отвечая на рукопожатие Черняева и отмечая про себя, какая у того мягкая, словно без костей, ладонь. За многомесячное пребывание в госпиталях он успел заметить, что такие руки бывают у опытных врачей-терапевтов. — В сорок первом году, когда я умирал в полевом госпитале возле Новой Ладоги, вы спасли меня, а потом осматривали в Кирове. Вам и профессору Мызникову я обязан жизнью.

— Не преувеличивайте, молодой человек. К сожалению, медицина редко когда спасает. Чаще она помогает организму самому справиться с болезнью… — Черняев надел фуражку. — А вас я великолепно помню. Вы таранили вражеский самолет. Еще Мишенька Зайцев усиленно хлопотал за вас. Как, кстати, ваши сегодняшние дела?

— В конце месяца снова иду служить. Но летать запрещено окончательно.

— Там будет видно, — сказал Якимов, намекая на какой-то давний разговор между собой и сыном. — Скажи спасибо и за это.

— Я вас понимаю, Геннадий. Человеку всегда мало того, что он имеет. Не будь этого, мир перестал бы двигаться вперед…

Из писем Миши Зайцева к себе.

Последнее время в курсантской жизни, сменяя друг друга, пошли чередой исторические дни.

Главный исторический день — день девятого мая, окончания войны, счастливый и долгожданный день Победы.

Его ждали долгие четыре года, страдая от ран в госпиталях, голодая, теряя родных и близких, временами уже не веря, что когда-нибудь он наступит. И наконец этот день пришел. И пришел весной. И не было еще никогда более долгожданной и счастливой весны и никогда не будет.

Перед этим днем была последняя ночь, когда курсанты вместе ночевали под одной крышей. Почти пять лет они спали бок о бок в тесных кубриках, когда стоило протянуть руку и ты касался спящего товарища, когда все знакомо до мельчайших подробностей — кто и как храпит, кто вскрикивает во сне, кто спит на животе, уткнувшись носом в подушку или закутывает голову простыней. Где все засыпали одновременно и одновременно просыпались от звуков заливистой дудки и истошного крика дневального: «Подъем!». И оттого, что каждый знал: он ложится в кубрике последний раз, рождалось странное ощущение утраты чего-то очень важного, ставшего привычным, необходимым.

Потом наступил день, когда всех повзводно повели на площадь Труда во флотскую мастерскую для пошива форменного офицерского обмундирования.

— Что, Петров, жаль будет снимать матросскую форму? — спросил майор Анохин у Васятки.

— Жалко, — признался Вася.

Действительно, с курсантской формой расставаться было жаль. Уж очень она была привычна и удобна. Широкие брюки с клапаном, обтягивающая фигуру шерстяная суконка, вытравленный известью до нежно-голубого цвета, как у заправских мореходов, воротничок, плоская, как пустыня Гоби, искусно перешитая бескозырка. Сколько усилий потратило начальство, чтобы курсанты носили форму такой, какой ее выдают со склада, а не растягивали брюки на клиньях, не переделывали в обтяжку суконки и не перекраивали бескозырки, не носили летом вместо тельняшек майки с прикрепленными к ним клочками полосатой ткани! Эта борьба с переменным успехом продолжалась все пять лет, как и борьба с длинными баками, усами и бородками.

На четвертом курсе, чтобы доказать, сколь смешно и уродливо выглядит форма, выдаваемая со склада, ее надел курсант, назначенный в наряд у входа в главный вестибюль. Он стоял там в огромной нелепой бескозырке, в похожей на мешок суконке, в узких, как голенище сапога, брюках и каждый, проходивший мимо, едва сдерживал при виде его улыбку. Но придраться было не к чему — все соответствовало форме.

Прошло лишь две недели и наступил новый исторический день — последний день занятий в Академии, последняя лекция. Ее читал профессор госпитальной хирургии Шестов. Она была посвящена клинике и лечению острых панкреатитов. Но никто лектора не слушал, по рядам ходил только что сочиненный экспромт:

Все ближе становились государственные экзамены, а с ними и момент окончания. Все отчетливее курсанты чувствовали, как сроднились за эти годы с Академией, как жаль будет расставаться друг с другом.

Когда ребята слушали это стихотворение, в груди возникал странный холодок и сдавливало горло.

…Большой овальный зал Мельбурнского медицинского центра, где проходили заседания конгресса, был заполнен до предела. Интерес к конгрессу был столь велик, что множество врачей других специальностей, корреспонденты газет, радио и телевидения, страдающие сердечными болезнями больные, съехавшиеся в город из разных стран, мира, толпой стояли у входа, и целый кордон из членов оргкомитета и полицейских следил за тем, чтобы в зал попадали только делегаты.

На конгресс собрались все знаменитости мировой кардиохирургии. Маленький, щупленький, похожий на мальчика-подростка в толстых роговых очках Том Харди, впервые пересадивший тяжело больному сердце обезьяны. Один из ведущих кардиохирургов мира, возглавляющий отделение в Техасском медицинском центре Дентон Кулли, пересадивший человеку сердце барана. Правда, оба пациента умерли в первые дни после операции. Еще молодой, с гривой рыжих волос Колфи, сделавший больше всех трансплантаций сердца, единственный, кто одному и тому же пациенту пересадил сердце дважды, высокий, чернявый, похожий на боксера-профессионала Адриан Кантровиц, всемирно известный Кристиан Барнард, француз Шарль Дюбост.

Докладывал Норман Шамуэй. Все, что он говорил, было интересно, и Василий Прокофьевич старался не пропустить ни слова. Но сидевшие рядом делегаты курили, обменивались вслух комментариями и это мешало, раздражало, Василий Прокофьевич мысленно чертыхался и старался плотнее прижать наушники, по которым шел синхронный перевод.

«В клинике после операции больные лежат в отдельных палатах, куда подается стерильный воздух. Белье меняется дважды в день. Пища стерильная. В таких условиях они содержатся до трех месяцев. А больной Дюбо находился даже целый год. Однако, несмотря на то, что технические аспекты операции отработаны достаточно хорошо, а вся операция занимает один час двадцать минут, из-за тканевой несовместимости и денервационного синдрома летальность очень высока и превышает восемьдесят процентов».

Свое сообщение Шамуэй закончил так:

«Великий француз Амбруаз Паре четыреста пятьдесят лет назад говорил: «Я могу лишь перевязать рану. Все остальное сделает бог». Перефразируя его слова, можно сказать: «Я могу лишь пересадить новое сердце, но сколько больной проживет с ним — знает только бог».

На вечернем заседании доклад сделал Василий Прокофьевич. Это было сообщение о разработанном в их институте эффективном способе реконструкции грудной и брюшной аорты при коарктации и аневризме, Делегаты конгресса встретили его сообщение с интересом. Он получил более десятка записок и устных вопросов.

В перерыве, когда они стояли группкой у широкого окна и любовались открывающейся из него панорамой строящегося Центра Искусств, к Василию Прокофьевичу подошел Ди-Бейки.

— Мистер Петров, — сказал он, беря Василия Прокофьевича под руку. Узкие глаза его блестели. Когда он говорил, от него едва слышно пахло виски. Чувствовалось, что он слегка навеселе, — Мне очень, как это сказать, вери гуд ваш доклад. Пли-из бар. Как у вас говорят — скатертью дорога. — Он засмеялся.

Их знакомство в Хьюстоне два года назад закрепилось недавней встречей в Москве, где Ди-Бейки провел показательную операцию по замене клапанов сердца.

Они спустились в полумрак бара. Там было людно, накурено, дымно. Из репродуктора доносился приглушенный голос вездесущего Элвиса Пресли. Три бармена в белоснежных крахмальных рубашках и черных бабочках едва успевали обслуживать желающих. Ди-Бейки, Василий Прокофьевич, Чистихин, Баранов не спеша выпили по бокалу холодного джина с тоником, только Гальченко с завистью поглядывал на них и потягивал апельсиновый сок. Рядом за стойкой оказались Барнард и Колфи, и Ди-Бейки познакомил их с членами советской делегации.

Спать легли поздно. Долго бродили вчетвером по заполненным толпами людей центральным улицам, любовались грандиозным фейерверком. Неутомимо гремели джаз-оркестры. На площади возле отеля толпа людей — молодежи и солидных дам и джентльменов — лихо отплясывала рок-н-ролл. Было относительно тепло. Ветер с океана стих, и залив Порт-Филлип в устье реки Ярра лежал у набережной спокойный, умиротворенный. Перед тем как разойтись спать, сидели в номере у Гальченко, делились впечатлениями сегодняшнего дня. Из четырех членов делегации в США удалось побывать лишь Василию Прокофьевичу и потому сегодняшние доклады американских хирургов произвели сильное впечатление.

— Обидно, товарищи, — говорил Гальченко. — Разве у нас хирурги хуже? Все упирается только в материально-техническое обеспечение. У них на хирургию работает целая промышленность. А у нас ерунда, форменная чепуха часто становится проблемой…

Василий Прокофьевич молчал. В его голове зрел план, Но о нем он предпочитал пока никому не говорить.

На следующий день ровно в восемь утра они вчетвером сидели перед экраном цветного телевизора и наблюдали за показательной операцией, которую делал для делегатов конгресса по новой методике Кристиан Барнард. Вот он появился в операционной — невысокий, худощавый, в синеватом халате и подошел к столу. Двадцатисемилетний донор с несовместимой для жизни травмой мозга третьи сутки жил только на управляемом дыхании. Отключи его, сердце сразу же перестало бы биться. Стопроцентную безнадежность его состояния зафиксировала специальная комиссия врачей, родственники дали согласие на пересадку.

Продольная стернотомия, широкое вскрытие перикарда, введение гепарина. Затем вмонтированная в бестеневую лампу телевизионная камера бесстрастно показала, как Барнард отсек сердце донора на уровне предсердий. Вот оно лежит на его руке. Еще горячее, не успевшее остыть, способное возродить к жизни другого, обреченного на гибель человека. Хирург осторожно опустил сердце донора в проточную струю физиологического раствора и перешел в другую операционную, где помощники уже обнажили больное сердце реципиента.

Вся техника операции до мельчайших подробностей была знакома Василию Прокофьевичу. Он тщательно изучил ее, еще будучи в командировке в Хьюстоне, отработал на собаках, не пропустил ни одного специального журнала с описанием этих операций.

— Пересадка на уровне предсердий позволяет управлять ритмом сердца через неповрежденный синусовый узел, — сказал он.

Барнард отсек больное сердце реципиента и наложил анастомозы между корнем аорты и легочной артерией донорского сердца и сосудистыми стволами реципиента. Стало заметно, как пересаженное сердце едва заметно затрепетало, затем его сокращения сделались чаще и глубже, на бегущей по экрану телевизора электрокардиограмме появилась фибриляция предсердий, прошли еще какие-то мгновения и вот уже видно, как восстановился синусовый ритм. Чужое сердце заработало в груди смертельно больного человека, новый насос погнал по сосудам кровь.

Василий Прокофьевич посмотрел на часы — как говорилось вчера, операция заняла полтора часа…

— Впечатляет, — сказал сидевший рядом Гальченко. — Ни одного лишнего движения. Ни одной лишней минуты. Техника отработана в совершенстве. Чтобы добиться этого, нужно время. Немало времени.

Василий Прокофьевич подумал о том же. Он был готов хоть сейчас сделать эту операцию, но ведь дело не в нем одном. Медицина фантастически шагнула вперед. Современная операционная похожа на сложную техническую лабораторию. Для такой операции необходимы десятки приборов, датчиков, аппаратов, инструментов. Нужно обучить своих помощников, средний персонал… Какие бы доводы ни приводили сейчас противники пересадки, иммунология шагнет вперед и пересадками неизбежно придется заниматься. Только чем позже мы начнем их, тем больше драгоценного времени будет потеряно, тем значительнее будет отставание. Об этом говорили вчетвером на обратном пути, об этом думал он поздней ночью, лежа в постели…

Шесть дней с утра до четырех дня продолжались заседания конгресса. В свободное время организаторы стремились развлечь участников, создать больше условий для неофициальных контактов, дружеских встреч. Желающих возили в столицу страны — тихую Канберру, в шумный многоэтажный Сидней с его знаменитым оперным театром и не менее известным Кингс-Кроссом, показывали соборы Сент-Джеймс и Сент-Пол.

Василий Прокофьевич, Гальченко, Чистихин, маленький молчун Баранов с удовольствием бродили по пустынным в эту пору года садам и паркам Мельбурна, наблюдая за игрой в гольф, выбирали сувениры в многочисленных лавочках, посетили гордость Мельбурна — утопающий в зелени двухэтажный кирпичный домик. Когда-то он стоял в Англии. В нем родился и вырос знаменитый английский мореплаватель Джеймс Кук. Благодарные австралийцы разобрали домик по кирпичу и перевезли на свой далекий континент.

Даже сейчас, зимой, было много цветов, росли по соседству японская сакура, русская черемуха и белоствольная береза. Но самое популярное дерево в Австралии — эвкалипт. Профессор Чистихин утверждал, что здесь более трехсот пятидесяти видов различных эвкалиптов.

— Сомневаюсь, — говорил во всем сомневающийся Гальченко, но спорить с Чистихиным не решался, так как уже дважды был публично посрамлен.

Василию Прокофьевичу многое нравилось здесь: уютные, окруженные цветами коттеджи на тихих улочках, прекрасные пляжи — бесконечно длинные ленты белого песка вдоль линии прибоя, приветливые жители, готовые подолгу рассказывать о своей стране, масса автомашин на великолепных дорогах, пабы, где после работы мужчины собирались пропустить кружку-другую пива, даже русские трактиры, где можно услышать родную речь, выпить рюмку водки, закусив краковской колбасой и пельменями.

Но по-настоящему судить о стране по тем коротким отрывочным сведениям, что им удалось получить в интервалах между заседаниями конгресса, было по крайней мере несерьезно. И все же при самом поверхностном знакомстве с жизнью проступали черты откровенно неприятные, отталкивающие. Чего стоил один квартал развлечений наподобие лондонского Сохо с его бесчисленными «сексшопами», «международными сексцентрами», где группками бродили длинноволосые юнцы, проститутки, у которых на голое тело были надеты лишь плащи и которые они распахивали при виде встречных мужчин, забитые порнографической литературой киоски. Молчун Баранов купил в одном из них журнал «Секси», прочел вслух напечатанное там объявление: «Мужчина сорока лет ищет толстую женщину. Возраст не имеет значения». Потом, уже молча, перелистал журнал до конца, сказал свое любимое «ну и дела» и, расхохотавшись, швырнул в урну.

Накануне отъезда домой Василий Прокофьевич плохо спал, несколько раз вставал ночью, подходил к окну и смотрел на город. Сверкал освещенный прожекторами высокий шпиль Центра Искусств. Проходящие неподалеку широкие Эллиот-стрит и Мейн-стрит сияли неоновыми огнями реклам. Василий Прокофьевич вспомнил, как несколько дней назад профессор Чистихин цитировал некоего Адамса, написавшего в 1885 году: «Мельбурн — город кастрюль и биржевых маклеров. Они знают, как делать деньги, но не умеют их тратить». Судя по всему, за последние годы люди здесь научились это делать.

Всю обратную дорогу он думал о доме — об Анюте, о своем институте, о внучке Мирейке.

Два месяца из упрямства он не шел к дочери знакомиться с внучкой. Анюта уговаривала его, просила, даже плакала, но он был непреклонен, А однажды после ужина сказал неожиданно:

— Поехали!

Внучка ему понравилась. Она улыбалась деду, агукала и глаза у нее были голубые, словно подсвеченная солнцем прозрачная родниковая вода.

— Наша порода, петровская, — сказал он Анюте, когда они вернулись домой, и жена обрадованно обняла его и поцеловала.

Сейчас из Мельбурна он вез маленькой Мирейке костюмчик из серой пушистой шерсти и думал, что в нем она будет похожа на медвежонка коалу.

Вчера, после торжественного закрытия конгресса, он долго беседовал с группой больных с пересаженными сердцами. Они держались хорошо, смеялись, шутили, даже курили сигары и по всем признакам не собирались умирать.

После этого разговора он еще более утвердился в решении не откладывать своей встречи с главным хирургом Минздрава в Москве. Он заранее знал, что разговор предстоит трудный, что главный хирург, крупный специалист в отечественной кардиохирургии, решительный противник пересадки сердца. Он считает эти операции преждевременными, не подготовленными развитием ряда смежных наук, в том числе иммунологии. К широко проводимым за рубежом операциям относится отрицательно, полагая, что они имеют там, главным образом, сенсационную, коммерческую сторону и неприемлемы для нашей хирургии. Об этом он множество раз говорил в докладах, выступал в печати. Даже непреложные факты, что многие больные живут с пересаженным сердцем по два года и более, вызывали на его узком морщинистом лице с длинным носом лишь саркастическую улыбку.

— Исключения лишь подтверждают правила, — говорил он. — Есть немало областей хирургии, куда гораздо рациональнее направить наши усилия, наши ресурсы, где отдача реальна, а результат очевиден, чем в погоне за Западом тратить огромные средства на области сомнительные.

Два года назад, вернувшись из Хьюстона, он уже пытался убедить главного хирурга в необходимости делать и у нас такие операции. Но услышал в ответ:

— Не понимаю вас, Василий Прокофьевич. Решительно не понимаю. Что вы уперлись в эти пересадки? Не в моем же разрешении дело. Вы бы давно занялись ими без всякого разрешения. Но вам нужны новые штаты, деньги, аппаратура. Поэтому вы и пришли ко мне. Ведь так?

— Конечно, — подтвердил он. — Без этого новым делом серьезно не займешься.

— Денег и штатов я вам не дам! — решительно заявил главный хирург. — Моя задача экономно расходовать государственные ассигнования и я не могу тратить их на сугубо сенсационные идеи.

— А я вас никак не пойму! — вспылил он, чувствуя, что разговор с главным хирургом начинает бесить его. — Откуда у вас такая уверенность, что правы всегда только вы, а другие ошибаются? Ваш пост руководителя обязывает видеть новое и поддерживать его. Вы же своим консерватизмом уже принесли хирургии немало вреда.

Возможно, ему не следовало так говорить. Но когда он чувствует свою правоту, то забывает о необходимости парламентарных выражений.

— Ах, даже так! — взвился главный хирург. — Не намерены ли вы сменить меня на моей должности?

— Сдалась мне ваша должность, — с досадой сказал он. — Я о деле пекусь, поймите, только о деле. И если оно потребует, дойду до министра, до ЦК партии. Этого требуют интересы больных, интересы будущего кардиохирургии.

Он вышел тогда из кабинета главного хирурга, даже не попрощавшись.

Ни он, ни Василий Прокофьевич не знала тогда, да и не могли знать, что пройдет всего несколько лет и врачи из Станфорда разработают стандартную технику пересадки сердца, что ими будет произведено сто восемьдесят пересадок, после которых семьдесят два человека останутся живы к 1980 году, что одногодичную выживаемость удастся увеличить до шестидесяти девяти процентов, а пятьдесят процентов оперированных проживут с пересаженным, сердцем пять и более лет. И все это будет достигнуто без значительных открытий в иммунологии, только благодаря чувствительному методу, позволяющему определить момент самого начала отторжения трансплантированного сердца…

Но в отношении средств главный хирург был, конечно, прав. Такие операции потребуют в масштабе страны создания целой службы. Разумеется, понадобятся новые штаты, ассигнования. По американским данным одна пересадка стоит от пятнадцати до двадцати тысяч долларов. И все же Василий Прокофьевич возвращался домой в еще большей уверенности, что дальше медлить нельзя, что главный хирург ошибается и наступил момент, когда следует решительно попытаться убедить его.

В его институте должна быть безотлагательно создана специальная группа, которая будет заниматься подготовкой к проведению таких операций. Иммунология в любой момент может совершить решающий шаг, а служба пересадок сердца, организационные, материальные и технические аспекты операции не будут отработаны. Он вспомнил слова Филиппа Блайберга, прожившего с пересаженным сердцем больше года: «Я уже получил несколько месяцев сверх положенного мне срока и если даже умру на следующей неделе от реакции отторжения, буду считать, что меня оперировали удачно».

Мысленно он стал перебирать своих помощников, кого из них он включил бы в такую группу. Котяну и Бурундукова были включены в нее одними из первых. Восстановил в памяти все операционные и остановился на двух, самых удобных.

За стеклом иллюминатора было темно. Где-то там, внизу, намного севернее, омываемый водами Тихого океана, над которым они сейчас летели, лежит остров Рюкатан. Он прослужил на нем три с половиной года. Пожалуй, не самые плохие годы своей жизни. В 1952 году на берега Курильской гряды налетел опустошительный цунами, разрушивший многие прибрежные поселки, унесший немало человеческих жизней. Уцелел ли его домик? У Анюты сохранилась фотография этого домика — они стоят, взявшись за руки, на крохотном крылечке и океанский ветер развевает их волосы. Она хранит это фото в особой коробочке среди немногочисленных, но самых дорогих семейных реликвий. В минуты размолвок и ссор жена извлекает фотографию, и Василию Прокофьевичу кажется, что вид домика действует на нее лучше самого сильного успокоительного лекарства.

Незаметно он задремал. Он открыл глаза, когда самолет летел над Гималаями, В иллюминатор были видны вздыбленные высоко в синее небо остроконечные белые шапки гор. Какая-то нарочитая исковерканность, разломанность была в этих острых пиках, притиснутых друг к другу. Неприкрытая облаками, неясно просматривалась земля.

Спать больше не хотелось. Он щелкнул замком дипломата, достал отпечатанные листки — наброски своей актовой речи. В этом году он удостоен большой чести — прочесть в первый день учебного года актовую речь для вновь поступивших студентов медицинского института. Что он должен сказать им, будущей смене, только начинающим свой путь в медицине? Рассказать, как он сам пришел в науку, поведать о сложности избранной профессии или призвать всегда любить больных, свято соблюдать клятву Гиппократа? Хотя до первого сентября оставалось еще много времени, мысли о предстоящей речи преследовали его почти неотступно. Он пробежал глазами наброски.

«Все более в медицину вторгаются достижения других наук, в том числе недавно далеких от нее — математики, техники. Ежегодно появляются новые методы, о которых люди моего поколения не могли даже мечтать. Эхокардиорование…»

Василий Прокофьевич недовольно нахмурился, перечеркнул это место карандашом. «Об этом они узнают позже. В первой лекции не стоит говорить об успехах».

«Да и болезни стали не такими, как раньше, — продолжал читать он. — Атипичными, часто не поддаются старым методам лечения. Должна быть при данном заболевании высокая температура, а ее нет. Должно у пациента болеть сердце, а у него болит зуб. Симптомы раньше появлялись к пятидесяти годам, а нашему больному только двадцать пять. Врачу стало работать труднее. Да и сам пациент сильно переменился. Раньше верил врачу, как богу. Ловил каждое слово и послушно выполнял все рекомендации. Теперь больной пошел сомневающийся. От одного врача идет к другому, к третьему. Подавай ему доцента, профессора. Но и этого часто мало. Как грибы появляются всякого рода травники-самоучки, обладающие «сверхъестественной силой» экстрасенсы, «специалисты» тибетской медицины, у которых от пациентов нет отбоя.

Медицина — наука не из числа очень точных. Мнения врачей относительно диагноза, лечения могут разойтись. Вот вам и причина для недовольства, для недоверия. «Один говорит — надо оперировать, другой — не надо. А как поступить мне?»

Пожалуй, об этом сказать нужно. Но как бы у молодых не развился опасный скепсис к своей профессии».

Василий Прокофьевич спрятал листки в дипломат, взглянул на часы. Лететь еще предстояло долго — почти двенадцать часов. Он откинулся на спинку кресла, снова попытался задремать. Неожиданно он вспомнил свой последний разговор с Мишей, его вопрос, почему он не выступил в защиту Савкина. Мишка спросил его об этом, конечно, неспроста. Наверняка в душе он осуждал его.

А ведь все было именно так, все было чистой правдой. О некоторых подробностях он просто не успел рассказать. Не рассказал, как провожал Савкина, когда тот уезжал в Караганду. Как окруженный немногочисленной группой родственников и знакомых, профессор вдруг увидел его. «Вы что, тоже едете этим поездом?» — спросил он. «Я вас пришел проводить, Всеволод Семенович». Савкин пожал ему руку. «Спасибо, снайпер, — сказал он. В тот день он выглядел лучше, был оживлен, шутил с родственниками. — В науке, молодой человек, истина всегда добывается в борьбе, — проговорил он. — Не сомневаюсь, что она восторжествует и на этот раз».

Он не сказал Мише, что до сих пор не подает руки бывшему ассистенту Всеволода Семеновича, выступившему на том заседании с «разоблачениями» своего шефа. И хотя ему будто бы не в чем обвинять себя, нет да нет, как, например, сегодня, из закоулков памяти выплывает тог жаркий августовский день сорок восьмого, тревожное ожидание конца заседания, известие, что Савкин лишен кафедры, а он так и не выступил в его защиту, и тогда возникает чувство беспокойства, неловкости, словно начал операцию, не вымыв предварительно рук…

Пожалуй, именно он, Всеволод Семенович, сделал больше других для его становления как хирурга. Когда, несколько лет назад, он бродил по территории бывшей Академии и предавался воспоминаниям, ноги сами занесли его на кафедру нейрохирургии. На первый взгляд там мало что изменилось. Как и много лет назад, в коридоре выстроились массивные стулья с высокими спинками, тускло блестел паркет, на прежнем месте стояли столик дежурной сестры, каталки для перевозки больных, в аккуратной рамке висел нарисованный еще до войны пациентом-художником портрет Пирогова, только в простенке окон вместо пальмы теперь красовался новенький телевизор. Все было, как и прежде. Не было лишь души кафедры и ее основателя профессора Савкина. Он умер в начале шестидесятых годов, умер так же, как и жил — весь в делах и планах, окруженный учениками, на лекции, запнувшись на полуслове. Всеволод Семенович часто любил повторять слова Хемингуэя, что настоящий мужчина не должен умирать на больничной койке. Он должен умирать на войне, в странствиях и путешествиях, в объятьях любимой женщины. Сейчас на кафедре о нем напоминала лишь скромная мемориальная доска: «Здесь с 1940 по 1962 год работал выдающийся нейрохирург профессор Всеволод Семенович Савкин».

Именно Савкин на этой кафедре преподал ему урок, который он запомнил на всю жизнь. Это произошло весной 1947 года, когда после нашумевшей операции на сердце, его зачислили на курсы усовершенствования и он приехал с острова Рюкатан в Ленинград.

— А, снайпер, здравствуй, здравствуй, — сказал Всеволод Семенович при первой встрече в ответ на приветствие, сразу узнав его. — Слышал о твоих успехах. Ну что ж, изучай топическую диагностику, ассистируй, набирайся ума.

Прошло больше полутора месяцев, пока после очередного обхода профессор неожиданно не предложил:

— Подбери себе подходящего больного, с которым справишься. Только не зарывайся, я тебя знаю. Общая хирургия и нейрохирургия совсем не одно и то же. Операция должна быть на периферической нервной системе.

— Есть! — обрадовался он и уже через два дня показал Савкину выбранного пациента. Это был бывший сержант, немолодой, усатый, раненный в бедро в самом конце войны, прошедший через десяток госпиталей и больниц и, в конце концов, попавший для лечения в Академию. По характеру нарушений, данным электродиагностики у больного вокруг седалищного нерва образовались плотные рубцы. Вся клиника — свисающая, так называемая «конская» стопа, отсутствие рефлексов, подтверждала диагноз. Предстоящая операция не казалась ему особенно сложной. Следовало лишь освободить нерв от рубцов, сделать для него новое ложе и зашить рану. Операция называлась невролиз.

Она была назначена на понедельник, день, в который оперировал сам шеф. Этому факту поначалу он не придал значения. К десяти утра операционная заполнилась гостями. Пришли нейрохирурги многих больниц города понаблюдать за ювелирной техникой знаменитого Савкина, но, узнав, что оперировать будет молодой врач, разочарованно поворчали и разошлись. Несколько человек все же остались. Он не любил оперировать, когда за ним наблюдают десятки посторонних глаз. Это волновало, мешало спокойному течению операции. Будь его воля, обязательно сказал бы оставшимся:

— Что у вас, товарищи, других дел нет? Ей богу смотреть будет не на что.

Вначале все шло нормально. Он сделал большой разрез, раздвинул края мощных мышц и увидел в глубине раны толстый белесоватый шнур. Но стоило его немного освободить от спаек, как стало ясно, что нерв перебит полностью и одним невролизом здесь не обойтись. Операция сильно осложнялась. Теперь следовало иссечь рубцы, освободить поврежденные концы нерва и соединить их швами.

Он посмотрел на Савкина. Судя по всему, тот не обращал на него ни малейшего внимания и целиком был поглощен разговором с молодой хорошенькой ординаторшей. Только на днях она жаловалась на грубость шефа. Савкин спросил ее: «Сколько у вас, Ирочка, зубов?» — «У меня? — удивилась она и стала считать вполголоса: — Два зуба мудрости вырвали, два коренных тоже… Двадцать пять наверняка остались, Всеволод Семенович». — «То-то у вас, голубушка, язык вываливается. Болтаете слишком много на занятиях». Она была оскорблена. А сейчас, игриво улыбаясь, слушала шефа.

Он приказал ассистенту, молодому врачу с курсов усовершенствования, крепко держать концы нерва, а сам решительно рассек рубец. И вдруг, о ужас, дистальный конец нерва резко сократился, вырвался из рук ассистента со свистом исчез в толще мышц. Рану залило кровью. Он попробовал нащупать конец нерва, чтобы вывести его в рану, но нерва не было.

Он снова посмотрел на Савкина, ожидая если не помощи, то хотя бы совета, но в этот драматический момент профессор, ни слова не говоря, повернулся и вышел из операционной. «Куда он?» — тревожно мелькнуло в голове. Некоторое время он еще пытался найти конец нерва, расширил разрез, но тот исчез бесследно.

— Зоя, — обратился он к санитарке. — Попросите профессора в операционную.

Санитарка вышла и вскоре вернулась.

— Всеволода Семеновича в клинике нет, — сообщила она.

«Ах так! — с внезапной злостью подумал он. — Ушел. Ну и ладно».

Как сквозь туман услышал чей-то сочувственный голос:

— Ничего страшного, коллега. Расширьте разрез еще больше.

— Не мешайте, — огрызнулся он. — Разберемся сами.

Странно, но он успокоился. Запустил руку в глубину мышц и начал снова, но уже сосредоточенно, не торопясь, в определенном порядке искать нерв и вскоре нащупал его гладкий край.

— Держи крепко и не упускай больше, — сказал он ассистенту, сразу повеселев.

Уверенно стянул края перебитого нерва, оставив между ними небольшое расстояние, чтобы могли прорастать фибриллы, наложил два шва и зашил рану.

Уже потом он узнал, что шеф не уходил из клиники, сидел в кабинете, а санитарке сказал: «Что, испугался, запросил помощи? Скажи, что я вышел», О ходе операции его информировала ординаторша.

Бывший сержант стал понемногу поправляться, а он по совету Савкина сдал вступительные экзамены в адъюнктуру и вернулся на Курилы. Занятия в адъюнктуре должны были начаться лишь осенью будущего года.

«Ах, Всеволод Семенович, Всеволод Семенович», — с грустью подумал он и вздохнул…

Через десять дней у него день рождения. Исполнится сорок семь. Обычно этот день он отмечал на даче. Гости сидели в саду за большим грубо сколоченным столом, пили коньяк, хвалили все подряд — и именинника, и его жену, и стоявшую на столе еду, а потом через лесок шли на озеро купаться.

Как-то незаметно получилось, что с годами звать на дни рождения стало некого. Слишком мало времени оставалось для внеслужебного общения. Даже на проводимые раз в пять лет юбилеи выпуска он не ходил, хотя и слышал, что там бывало весело и интересно. Ему прислали доклад, сделанный на последней встрече. В разделе «Курсантский путь длиною в пять лет» были приведены забавные цифры. Он даже переписал их и листок положил в записную книжку. Сейчас он вытащил его и стал читать: «С августа 1940 года по 30 июня 1945 года прожито 1824 дня. Из них в стенах Алма матер — 1573, светлых дней отпуска — 40, на практике — 211. За время обучения покорено женских сердец — 1027. За пять лет: пройдено 100000 миль, помылись в бане — 250 раз, пробежали на зарядке — 8472 километра, отсидели на гауптвахте — 4756 дней…»

«Молодцы ребята, — засмеялся он, пряча листок. — На калькуляторе считали».

Из-за вечной спешки Анюта называла его «масса дел». Но не только отсутствие времени было причиной. Одна за другой отпадали его давние связи с бывшими однокурсниками. Одних он отвадил потому, что они хотели от него протекции как от главного хирурга флота, полагая, что давнее знакомство будет принято во внимание. Другие отсеялись сами, потому что знали, как он постоянно занят. Третьи опасались, что, стремясь к дружбе с ним, внушат мысль будто за нею кроются иные цели и расчеты. А новых настоящих друзей так и не приобрел.

Конечно, при желании всегда можно было найти кого пригласить. Анюта сразу перечислит десятка два возможных кандидатов. Но гости эти какие-то необязательные, с которыми его не связывает ни большая дружба, ни особая приязнь, а так себе — хорошие знакомые или сослуживцы. Два его заместителя по институту, в том числе всезнающий Шумаков, директор завода, с которым подружился в санатории, еще парочка Анютиных приятельниц с мужьями-учеными.

«А что если на этот раз собрать своих однокашников, живущих в Ленинграде? — внезапно подумал он и рассмеялся собственной мысли. — С Анютой обморок будет. Ведь в городе живет человек пятьдесят. Ну, сколько-то не придет — в отъезде, лето же сейчас, сезон отпусков. Но все равно соберется много. Без жен, конечно. Устроить мальчишник. Перед началом выстроить всех в две шеренги, учинить перекличку, как когда-то учинял Акопян, пусть каждый расскажет о себе. А потом обратится к ним с речью. Конечно, не на правах генерала и флагманского хирурга, а просто именинника и хозяина дома. «Дорогие ребята! — сказал бы он им. — Помните, как назвал нас начальник Академии на выпускном вечере? Он назвал нас «докторами флота». Где бы мы ни служили, в Ленинграде или Североморске, в океанских эскадрах или на атомных подводных лодках, в морских госпиталях или гражданских больницах — мы всегда остаемся докторами флота. За наш славный флот я и предлагаю первый тост!» Представляю какой поднимется после этого тоста шум. И обязательно попеть старые курсантские песни под гитару — «Софочку», «Джеймса Кеннеди» или «Турка»… Он повертелся в кресле, выбрав положение поудобнее, снова прикрыл глаза.

Нет, эта идея собрать всех однокашников-ленинградцев на день рождения у себя на даче явно не лишена смысла. Давно ни с кем он не разговаривал так откровенно, не чувствовал себя так легко и непринужденно, как недавно в Симферополе с Мишей. И с Алешей Сикорским он говорил откровенно, даже с Юркой Гуровичем, которого не видел бог знает сколько лет.

«Интересно, почему это так? — подумал он и сам попытался ответить на этот вопрос. — Эта дружба возникла тогда, когда мы были юны, чисты душой, одинаково бедны и равны. К ней не примешивалось ничто, что могло ее испортить — ни подхалимство, ни зависть, ни соображения карьеры. Уже потом, в процессе жизни, он часто из-за этого разочаровывался в новых друзьях. А юношеская дружба такой и осталась в памяти — чистой, ничем незамутненной…»

— Эх, Васька, Васька, обалдуй же ты, — пробормотал он, испытывая странное беспокойство от этих внезапно нахлынувших мыслей, от ощущения утраты того, что казалось вечным, неистребимым, само собой разумеющимся.

— Вы что-то сказали, Василий Прокофьевич? — спросил дремавший рядом Чистихин, открывая глаза.

— Да нет. Вспомнил кое-что. Когда летишь, о чем только не передумаешь.

В Москве прямо из Шереметьева он позвонил в Симферополь. Миши дома не было. К телефону подошел Антон, Он сообщил, что мама поправляется и уже понемногу гуляет по клинике.

— Привет родителям передай, — сказал Василий Прокофьевич, — Скажи, Васятка звонил. Вернулся из Австралии.

Он хотел сказать что-то еще, но подумал, что Антон неверно поймет его, и повесил трубку.